Афанасьев Александр

Наступление

Часть 3

Афганистан, Кабул

Бульвар Дар-уль-Амман

30 декабря 1987 года

Аллах Акбар! — раздался крик

И взрыв тротила в тот же миг…

Восемь лет войны…

Эта война не принесла ровным счетом ничего ни афганцам, ни русским, ни пакистанцам, она была исключительно войной на уничтожение. Восемь лет назад группы спецназа КГБ взяли дворец Тадж-Бек и убили, возможно, единственного человека, который мог бы править Афганистаном пусть кроваво и жестоко — но мог править. Два года назад, окончательно убедившись в двурушничестве своего ставленника Кармаля, Советский союз добился назначения на пост генерального секретаря НДПА нового человека — более молодого, более энергичного Мухаммеда Наджибуллы. Это не решило ни одной из проблем, более того — создало новые. Война продолжалась…

Со своим приходом, шурави принесли на афганскую землю новые порядки, один из них — праздновать новый год не по мусульманскому, а по европейскому календарю. Сначала его праздновали только шурави — потом подключились и все афганцы, потому что знали — в этот день у шурави можно выпить спиртного, вдоволь поесть и пострелять из автоматов в воздух. Дукандоры тоже с нетерпением ожидали конца года, потирая ладони — шурави в эти дни покупают много продуктов, подарки, им выплачивают деньги в качестве премий и тринадцатой зарплаты. Ждали этого дня и моджахеды — но только по другой причине — для того, чтобы пролить кровь.

Утром этого дня в одной из небольших вилл в районе Кот-Санги все проснулись очень рано, когда на улице еще не рассвело. Эти люди прибыли в афганскую столицу только вчера, а те, кто снял им эту виллу на месяц, внеся задаток афганями, и сами не знали, для чего они это делают. По их представлению, вилла нужна была для хранения товара, вот почему она была маленькой, но рядом с нею был большой и достаточно хорошо по афганским меркам оснащенный гараж. В гараже стояло три автомобиля — Тойота — пикап и две престижные русские белые Волги, которые вчера прибывшие люди перекрасили в бело-желтый цвет, под цвет такси.

Первым проснулся Патман. Он был главным здесь, потому что его отец был баем в провинции Нангархар до тех пор, пока не пришла революция, а как только она пришла — семья Патмана была вынуждена бросить все и бежать в Пакистан. Благосостояние семьи Патмана зависело не столько от земли, которой они владели, земли нищей и не слишком то урожайной — а от вкладов, которые отец предусмотрительно делал в пакистанские банки, поэтому они не слишком то много и потеряли. Этих вкладов хватило не только на то, чтобы купить небольшую виллу в Равалпинди — но и войти в долю с известным командиром моджахедов Гульбеддином Хекматьяром. Сейчас отец держал фабрику по переработке опиума в героин, товар закупал на собственные деньги, героин продавал людям Хекматьяра, потому что если бы он попытался продать кому-то другому — ему бы отрезали голову. Но все равно — отец зарабатывал деньги, был доволен и уже забыл про Афганистан. А вот Патман… Патман ничего не забыл.

Смертельной ошибкой отца Патмана было то, что он отдал его учиться в медресе, да не в обычное — а в медресе Хаккания в Пешаваре. Там ему быстро объяснили, кто виноват и что делать, из медресе он не только выше законченным фанатиком, но и публично отрекся от отца и от всего рода, что было самым страшным для любого афганца.

Сейчас Патман, молодой командир террористической ячейки, знавший пушту, фарси, русский и немецкий языки (немецкий учил еще в юности, русский знала мать — этническая узбечка), проснувшись, посмотрел на часы, вспомнил, какой сегодня день и понял — пора. Сегодня — все свершится.

Но прежде — нужно было кое-что сделать.

Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Ашхаду ан ля иллаха илля-Ллах"!. Ашхаду ан ля иллаха илля-Ллах"!. Ашхаду анна Мухаммадан расулю-Ллах!

Крутились приводы японского кассетника, который Патману дали в Пешаваре, переливался в колонках азан — призыв правоверных к молитве, к намазу аль-Фаджр, первому, утреннему намазу. Патман закрыл глаза, как его учили, вслушался в неторопливый мелодичный напев — и его душа наполнилась неведомым спокойствием и благостью, которая посещала его всегда, как только он включал магнитофон и слушал записи лучших чтецов Корана и слова азана и намазов.

Магнитофонные кассеты эти, в числе прочих были записаны в лабораториях ЦРУ и переданы в Афганистан в рамках секретного проекта. Помимо слышимого — в них было и неслышимое, неслышимый приказ, призыв к повиновению и Джихаду.

Первым в комнату вошел Зигар, он дежурил во дворе с автоматом в самый последнюю, предутреннюю вахту, с двух до пяти часов утра — и услышал негромкий переливистый голос азанчи, поспешил на молитву. Все они спали в одном помещении, прямо на полу, потому что вилла сдавалась без мебели, а муджахеддину, идущему по пути святого джихада не пристало заботиться о личном удобстве. На стене комнаты вчера нарисовали киблу, метку, указывающую направление на Мекку. Подождав, пока остальные проснутся, Патман, Зигар, и все остальные расстелили на полу саджады, молитвенные коврики, потом Патман снова пустил магнитофон — и комнату заполнили переливы дуау-ль-истифтах, начальной, приветственной мольбы, за которой полагается читать сами ракаты.

Бисми Лляхи Ррахмани Ррахим Аль хамду ли-Лляхи раббиль `алямин Ар рахмани ррахим Малики явмиддин…

Льется из колонок магнитофона неземная, величественная музыка, совершают саджда[1] муджахеддины, и, кажется, что во всем мире нет ничего, кроме этого, ничего кроме совершенства таухида[2], когда каждый встречный твой брат и все вместе вы — рабы Аллаха. Как же просто будет жить в эти времена.

И как же тяжело жить сейчас…

Совершив намаз, муджахеддины начали заниматься делом — каждый своим. Они прибыли только вчера в город, и у каждого из них было очень много дел.

Патман отвел в сторону Усергана, маленького, крепкого как камень, узкоглазого, одного из немногих хазарейцев, принявших ислам и присоединившихся к движению. Его никто не хотел брать к себе в отряд, потому что он не пуштун, не таджик, не узбек — а всего лишь хазареец, и только в отрядах Осамы Бен Ладена ему нашлось место, потому что еще Пророк (с.а.с.) сказал — не наш человек тот, кто воюет, ради асабийи и для асабийи. Перед Аллахом все равны, и суд для тебя — только по свершенному тобой.

— Аллах Акбар, брат!

— Аллах Акбар, амер!

— Сегодня твоей рукой свершится кара неверным, безбожникам, да покарает их Аллах!

— Да покарает их Аллах, брат!

— Я завидую тебе, амер, ибо ты сегодня сделаешь больше, чем сделали мы все. Аллах с тобой.

— Аллах с нами, со всеми моими братьями, амер. Я ничто без вас. О, брат, пусть Аллах пошлет мне сегодня шахаду, я так хочу увидеть его…

Патман нахмурился

— Не говори так. Разве свободна земля Афганистана, разве мир познал совершенство таухида? Мы муджахеддины и не должны бояться шахадата, но и не должны приближать его. Наша жизнь — это смерть врагам, безбожникам и многобожникам, попирающим и уничтожающим ислам во всем мире. Поистине, Аллах одарит тебя шахадой, когда пожелает, и ты предстанешь перед ним, и тебе будет чего сказать ему.

Усерган шмыгнул носом

— Ты прав, брат.

— Ты помнишь, что ты должен делать?

— Да, брат. Я все помню.

— Давай, я помогу тебе. И да поможет нам всем Аллах.

Примерно через полчаса из высоких ворот виллы вышел Усерган, маленький, крепкий, одетый, пожалуй, слишком легко для такого холода, а за ним катилась огромная хазарейская телега, набитая товаром. Товара было на удивление немного… обычно хазарейцы везут на своих телегах, поставленных на большие, узкие колеса столько, что товар едва не сваливается с боков. Но кто знает, что везет этот хазареец, и кто будет его проверять, и кому интересно, что он везет. Ведь хазареец с телегой — нет привычнее для Кабула картины.

Когда за Усерганом закрылась дверь, Патман снова посмотрел на часы — в старые времена часы были только у богатых людей, и часто смотря на часы, афганцы как бы говорили всем окружающим, что они принадлежат к высшему слою общества.

— Зарак! — не оглядываясь, позвал он

К нему подбежал один из муджахеддинов, он был родом из того же уезда, что и сам Патман — понимающий человек сказу скажет, что это значит для Афганистана, Зарак и Патман относились друг к другу почти как братья.

— Возьми машину. Проследи!

— Слушаюсь, амер…

Через несколько минут из тех же ворот выехала бело-желтая Волга — такси.

Усерган, хоть и не возил никогда в жизни товары в Кабуле — к телеге и к грузу приноровился быстро, благо телега эта, ее конструкция, отработана не годами — десятилетиями, и она так проста, что справиться с ней может даже бача. Да и груз на ней был не слишком то тяжелым.

Дорога его была довольно близкой, на улице почти не было машин — слишком рано, и шел он ходко. На нем были не самодельные сандалии, привычные для хазарейцев, а самые настоящие ботинки, пусть старенькие и латанные, но все же ботинки. От холода он кутался во что-то типа мексиканского пончо — шерстяное одеяло с дырой для головы, перепоясанное на поясе простой веревкой. Он торопливо шел по дороге, напевая песню на своем языке…

И не замечал крадущуюся вдалеке Волгу.

А в это же самое время, в городке военных советников, на четвертом этаже выстуженной ледяными ветрами (строили хреново, материалы тащили, продавали) пятиэтажки в городке советников, на несколько неудобной кроватке, сделанной руками ее отца, проснулась девочка Наташа одиннадцати лет от роду. Она была русской, родилась в Киеве, ее отец служил в штабе сороковой армии, а мать работала в центральном военном госпитале Чарсад Бистар, лечила афганцев и учила афганских врачей как лечить. Она не знала ничего про Аллаха и про таухид, она не хотела никому зла и, проснувшись, помнила только о том, что сегодня в школе четвертная контрольная по литературе, и надо быть готовой, тем более что Вера Сергеевна, учительница по русскому языку и литературе отличается изрядной строгостью. Еще надо было помочь Рохану — он был сыном генерала, командующего армейским корпусом, и ходил в школу при советском посольстве. Он был ровесником Наташи и ее, как пионерку попросили помочь Рохану, потому что он плохо говорил по-русски и из-за этого не усваивал материал. Рохан был странным — выше на голову любого мальчишки-афганца того же возраста, и при этом очень стеснительный, когда они оставались после уроков учить стихи, он очень стеснялся, все время извинялся, и как-то странно на нее смотрел. А один раз, когда Юрка, сын одного из советников, нехорошо обозвал ее и дернул за косу — оказавшийся рядом Рохан с жутким горловым рычанием бросился на него, сбил с ног и начал бить головой об пол — еле разняли. Еще Рохан подарил ей что-то вроде мониста, сделанного из старинных афганских монет, он сказал, что сделал его сам — Наташе понравилось, но после этого все стали дразнить их "жених и невеста". Сегодня они договорились встретиться пораньше, чтобы еще раз повторить домашнее задание, которое им дали и прочитать самое важное, что они прошли за четверть, чтобы Рохан вытянул контрольную хотя бы на четверку. Можно было бы конечно просто дать списать — но Наташа знала, что так не годится, надо чтобы Рохан учился, а не списывал, иначе грош ей цена как пионерке и наставнице, за которой закрепили отстающего ученика. Рохана привозил шофер министерства обороны на черной Волге, а вот Наташе сегодня нужно будет поехать не на автобусе, который собирает детей и возит их в школу — а с отцом, потому что отец тоже ездит в министерство обороны, оно как раз по пути. У ворот посольства она подождет Рохана, если он не приедет раньше и потом они пойдут повторять материал, до уроков у них будет минут двадцать.

С этими мыслями, Наташа нащупала тапки и побежала в ванную, где у зеркала неспешно намыливал щеки ее отец.

— Ты чего вскочила?

— Па… я с тобой поеду.

— Зачем? — отец даже перестал взбивать пену в чашке

— Надо. Мне в школу надо пораньше.

Отец пожал плечами

— Тогда быстро чисть зубы. Портфель собрала?

— Да.

Наскоро почистив зубы, проглотив завтрак и выслушав от мамы нотацию по поводу торопливости, Наташа схватила портфель, сама одела что-то вроде дубленки пакистанского пошива, теплой и очень легкой и выскочив на лестницу затарахтела по ступеням вниз, напевая новую песню, которую услышала только вчера.

Машина — обычно советские советники не ездили в одиночку, даже если у каждого была своя машина — стояла у первого подъезда, рядом с ней прохаживаясь, курил дядя Юра, тоже военный советник, но полковник, а не подполковник как папа.

— Ты чего? А где папа?

Наташа сморщила нос

— С мамой ругается. Сейчас придет.

— А ты что, с нами едешь?

— Да. Мне в школу надо, дядь Юр.

Дядя Юра открыл дверцу УАЗа

— Тогда садись. А то замерзнешь…

— А это еще кто такой?

Шигаль, главный и в партийной ячейке и в нелегальном профсоюзе хазарейцев, которые возили товары, обернулся на эти слова

— Где?

— Да вон… Идет. Видишь?

Там и в самом деле был какой-то хазареец с телегой, он поворачивал на улицу Дар уль-Амман, к советскому посольству.

Шигаль, который должен был всех хазарейцев — этого хазарейца не знал. Он не платил дань за право ездить с телегой по Кабулу и возить грузы — а значит, его здесь и быть не должно было. Ни его, ни этой телеги с товарами.

— Алан. Ты его знаешь? — обратился он еще к одному хазарейцу, стоящему рядом

— Нет, рафик Шигаль, ответил Алан, солдат из группы защиты революции, стоявший на углу с автоматом около старого БТР-60ПБ, прикрывавшего улицу — я его никогда не видел.

Подозрительный возчик тем временем обернулся, увидел, что на него от бронетранспортера смотрят двое солдат — защитников революции и одетый в пакистанскую дубленку человек-хазареец и начал ускорять ход. И это окончательно убедило Шигаля в том, что этот хазареец не заплатил положенного и работает.

Хазареец с телегой уходил в направлении главного входа на территорию советского посольского комплекса.

— Проверь его — бросил Шигаль — узнай, кто это такой.

— Да, рафик — Аллах, поправив ремень ППШ, соскочил с брони и побежал следом за хазарейцем с телегой

— Эй, ты! Стой!

— Пока, папка!

Мужики, набившиеся в УАЗ как сельди в бочку и согревшие его салон своим дыханием — а то брезентовый тент продувало насквозь морозным ветром с гор, ехать почти было невозможно — отчего то засмеялись.

— Учись хорошо.

Дядя Витя открыл дверь, Наташа выпрыгнула на тротуар, приняла тяжеленный портфель. УАЗ отъехал…

Нарушая все правила движения, и включив дальний свет фар, к тротуару подрулила черная Волга, остановилась рядом с Наташей. С заднего сидения вылез Рохан, у него в руках был не русский школьный портфель, а что-то вроде дипломата, блестящий такой.

— Можно… — он протянул руку

Наташа вручила ему портфель, Рохан сначала этого не знал, но как только узнал от кого-то, что у шурави так принято — с тех пор всегда забирал у Наташи портфель и с гордым видом нес его сам.

Водитель Волги выскочил из машины, обогнул ее, открыл дверь. На тротуар высадился высоченный, усатый мужчина в серой шинели, но сделанной не из грубой верблюжьей шерсти — а из самой лучшей, на заказ.

— Наташа… — Рохан как-то смущенно посмотрел на нее — это мой отец.

Наташа смутилась, генерал дружелюбно и как-то изучающе смотрел на нее.

— Здравствуйте — просто сказал он по-русски, обращаясь к ней как к взрослой. Афганский мужчина традиционалист никогда бы так не обратился к женщине, но генерал и в самом деле был коммунистом и предрассудки решительно отвергал.

На самом деле — это были смотрины. В Афганистане эти дела решаются рано и свадьбы тоже играются рано, потому что мало кто доживает до тридцати, а уж те, кто дожили до сорока и вовсе долгожители. Вчера к генерал-полковнику Сарвару Досту пришел его средний сын и сказал, что любит русскую девочку, которая учится с ним в посольской школе. Будь это несколько лет раньше — генерал бы просто выпорол отпрыска за такие слова — но сейчас командующий третьим корпусом задумался. Третий корпус имел зоной ответственности Кандагар и генерал знал, что там происходит и чего можно ждать в дальнейшем — он отлично понимал, что нынешняя власть очень неустойчива. Старшего сына он женил очень удачно — он женился на племяннице одного из крупнейших наркоторговцев региона, на содержании у которого находились две крупные банды. Это — можно сказать, хороший задел на будущее. Но разумно ли класть все яйца в одну корзину? Генерал знал, что русские осадили Хост, оседлали перевал Саты-Кандав и блокировали там целый фронт моджахедов. Пока не уничтожают — но и на переговоры не идут, что необычно. Знал он и то, что у русских в Москве поменялась власть, снова приехал в Афганистан рафик Виктор — решительный и чрезвычайно опасный человек, большой генерал, очень хитрый, требовательный, жесткий. Если приехал рафик Виктор — возможны самые неожиданные перемены. И может быть — если средний сын возьмет в жены дочь русского офицера — это будет правильно и разумно? Так ничего и не решив, генерал лично посмотреть на девочку, про которую рассказывал сын…

Усерган знал маршрут до последней кочки, потому что вчера они с Зараком проехали его весь, Зарак как водитель такси, Усерган — как пассажир. Вчера на перекрестке не дежурил бронетранспортер, потому что он дежурил дальше, на кольце, где пересекаются две основные магистрали афганской столицы Майванд и Дар уль-Амман. Кто же мог знать, что ехавшие от министерства обороны на пост хазарейцы увидели Шигаля и остановились, чтобы выказать уважение и побеседовать? Мир вообще полон случайностей.

А может — сам Аллах ужаснулся того, что они собрались совершить.

Но он же — простой хазареец. Он просто везет товар на рынок Шар Шатта, сейчас он проедет мимо посольства и поедет дальше, до Майванда. Он просто хазареец с товаром, ну же…

Мимо прокатился УАЗ с проклятыми шурави, он стиснул зубы и глянул, наконец, назад. Не смог удержаться.

Все трое, двое защитников революции и еще один, может быть человек из ХАД, смотрели на него. Он начал ускорять ход.

К тротуару напротив посольства подъехала черная Волга с номерами министерства обороны.

— Эй ты! Стой! — крикнули сзади по-хазарейски.

Он не ответил — вжал голову в плечи и начал ускорять ход…

Зарак переехал мост, он ехал медленно и крутил головой, как будто искал клиентов. Надо было ехать так, чтобы не увидел Усерган, чтобы не привлекать к себе внимание, и чтобы самому все видеть. Эта улица, названная в честь какого-то события революции в районе совпосольства делала резкий поворот градусов на семьдесят, не просматриваясь совершенно. Он затормозил, отпуская Усергана вперед, как будто увидел голосующего на тротуаре, потом поехал вперед сам. В районе советского посольства было много такси, потому что у шурави были деньги, и хотя им не рекомендовалось пользоваться афганскими машинами — эта рекомендация нарушалась, как и многие другие.

Потом Зардак аккуратно, не нарушая правил, повернул и…

О, Аллах!

Там стоял бронетранспортер. А у него — стояли солдаты.

Зардак хотел сбросить ход, но тут же сообразил, что именно это и вызовет подозрения у солдат. Начал притормаживать.

Нет, все-таки надо остановиться…

Притормозил, вышел — машина сломалась. Открыл капот….

Засада? Нет, солдаты просто стоят. Но откуда тогда бронетранспортер? Откуда?

ХАД? Предательство?

Так ничего и не решив — захлопнул крышку капота, вернулся в машину. Солдаты не обращали на него особого внимания, они смотрели на улицу… и рядом с солдатами был еще кто-то… прилично одетый.

ХАД!

Зардак, уже ничего не опасаясь — все в руках Аллаха! Протянул руку, открыл бардачок, достал оттуда передатчик размером с четверть кирпича, выдвинул антенну в два раза длиннее и, с замиранием сердца нажал на кнопку. И…

Ничего.

Ни рвущего душу гула, ни пыли, ни содрогания воздуха — ничего, чтобы свидетельствовало о том, что на улице за забором — произошел взрыв.

Оно и не могло быть. Муджахеддины кое в чем просчитались — взрыва не могло быть. Любое посольство — защищено не только стенами. Каждое посольство защищено стеной помех, они ставятся для того, чтобы местная разведка и ЦРУ не могло узнавать то, что знать им не положено. Около посольства — с помехами работают радиоприемники, телевизор… сплошная полоса помех на всех диапазонах частот блокировала и примитивный радиовзрыватель, который собрали моджахеды, луч просто не дошел до исполнительного механизма.

Зардак, мгновенно вспотевший, раз за разом нажимал на эту проклятую кнопку — и ничего не происходило.

В этот момент, один из солдат стоящих у БТР что-то крикнул и побежал по улице по направлению к посольству, мгновенно выпав из поля зрения Зардака

О, Аллах всемогущий!

Если Усергана схватят… он все расскажет, не может не рассказать, потому что ХАД спрашивает так, что ему рассказывают все и всегда. А в том, что это был ХАД, устроивший засаду Зардак уже не сомневался, не сомневался он и в том, что Усерган не выдержит пыток. Их мало кто выдерживал… сам Зардак тоже побывал в руках ХАДа, волей Аллаха ему и нескольким братьям удалось бежать и присоединиться к тем, кто встал на джихад против безбожников. Если Усерган расскажет про виллу и про амера… туда нагрянет ХАД и шурави. А его, Зардака братья посчитают предателем, потому что никто не поверит в то, что он нажимал на кнопку, и от этого ничего не было. Все подумают, что он сговорился и предал… тогда его найдут и снимут кожу заживо, вот что будет!

О, Аллах, помоги рабу твоему!

Лихорадочно бормоча подходящий такому случаю ду'а, Зардак переключил передачу, нажал на газ и поехал вперед. И Аллах услышал обращенную к нему мольбу, ибо она была искренней, Зардак и в самом деле хотел покарать шурави, какими бы они не были, пусть эти шурави всего лишь малолетние дети… они из числа их отцов и как сказал мулла Хабибулла, который его учил, дозволяется убивать детей, чтобы устрашить их отцов, ведущих войну против правоверных. Машина Зардака не успела поравняться с БТР — как на улице гулко, жутко — ударило…

В самом начале проспекта Дар уль-Амман появился старенький, желтый ПАЗ, до отказа набитый советскими детьми, ехавшими в посольскую школу.

— Мой папа генерал-полковник — похвастался Рохан, потому что он был пуштун, а среди пуштунов военачальники такого ранга были в почете, он подозревал, что и у шурави дела обстоят именно так. Он стеснялся Наташи и полагал, что он недостоин ее и не знал, что сказать и что сделать, чтобы завоевать сердце русской девочки с льняными волосами и глазами цвета неба в погожий день над горами.

Тем временем, Нанг, телохранитель и дальний родственник генерала, который уже однажды спас ему жизнь в узких улочках Старого города — почувствовал опасность. Он даже не видел ее, потому что не смотрел в ту сторону, полагая, что если там стоит БТР — это направление можно считать безопасным. Но опасность была, он повернулся и увидел хазарейца с телегой, он быстро шел, почти бежал, приближаясь к советскому посольству, а за ним бежал солдат с автоматом и что-то кричал.

Нанг толкнул генерала за Волгу, одновременно выхватывая из-за пояса Стечкин.

— Прот осса![3]

Усерган и в самом деле был хазарейцем, ему по идее не должно было быть никакого дела до войны, потому что небольшой народ хазарейцев почти не участвовал в ней, неохотно давая людей в правительственную армию и не желая участвовать в войне на стороне вооруженной оппозиции. Что там говорить — они даже не были мусульманами, и внешне от афганцев отличались очень сильно. Невысокие, узкоглазые, загорелые… в бандах было много китайцев, в том числе и китайских инструкторов, когда их убивали — то думали, что это хазарейцы, но хазарейцы вряд ли были родней китайцев. Скорее всего, хазарейцы происходили от татаро-монголов, которые в свое время победили в афганской войне очень просто — там, где они шли не оставалось ни одной живой души, убивали всех от мала до велика. Потом пуштуны появились на этой земле вновь и оттеснили потомков завоевателей на север… там они и остались.

Усерган — можете смеяться, хотя смеяться тут не над чем — родился в семье военного, более того — военного, всей душой стоявшего за Саурскую революцию, и немало сделавшему для закрепления ее завоеваний. Увы… получилось так, что он был не в той фракции, он был за Хальг, потому что в армии вообще были сильны позиции халькистов, и когда Амина убили — парчамисты устроили ответный террор. К отцу, который был подполковником и служил в провинции Нангархар позвонили и сказали, что за ним уже выехали. Тогда он взял с собой всех преданных лично ему солдат и офицеров — а таких набралось полполка — и ушел с ними в Пакистан. Он был не единственный такой… когда свергли принца Дауда, уходили в Пакистан монархисты, потом, когда в партии начались разногласия и лидера Парчам Бабрака Кармаля отправили послом в Чехословакию, а потом — ну конечно же! — раскрыли заговор — в Пакистан потянулись парчамисты. Потом, когда схватка пошла уже внутри Халька и Амин убил Тараки — в Пакистан пришлось бежать сторонникам Тараки, потому что Амин был скор на расправу и беспощаден. Потом. Когда шурави убили Амина, и к власти вернулся Кармаль — бежать пришлось аминистам, каковых было половина офицерского корпуса, потому что за партийную работу в армии отвечал именно Амин. Так, по стране волна за волной катился террор, перемалывая в мясо своими окровавленными лезвиями все больше и больше людей, жертвы становились палачами, а потом — опять жертвами, и конца-края этому не было видно, и то, что произошло потом — началось отнюдь не на пустом месте. Тот, кто не хотел посмотреть в дула винтовок расстрельного взвода всегда имел выход — собрать преданных лично тебе людей и мотануть в Пакистан, благо из Кабула — день пути, даже меньше. Пакистан принимает недовольных всегда, и там каждому найдется место… воевать против тех, кто только что хотел тебя расстрелять. Вот и отец Усергана попал в банду, подконтрольную Гульбеддитину Хекматьяру, а там амером был офицер, у которого он служил, и которого в свое время хотел расстрелять за измену делу Саурской революции. Посмотрели они друг другу в глаза: два года назад они были сослуживцами, год назад — смертельными врагами, сейчас амер имел право расстрелять любого подчиненного по своему усмотрению… только зачем, ради чего? Так и стали воевать вместе уже против народной власти, а потом отец погиб и его бывший командир тоже погиб, когда кто-то предал, и ракетный удар шурави накрыл точно то место, где банда остановилась на ночевку, перемолов в фарш и парчамистов, и халькистов, и бандитов — всех. Ну, а об оставшемся сиротой Усергане позаботились — отдали в медресе, где преподавал мулла Хабибулла, у которого было другое имя, и который приехал издалека, из Саудовской Аравии. Коран мулла знал плохо, потому что хороший мулла не поедет в такую глушь — зато хорошо знал, почему надо убивать неверных и умел хорошо объяснить это подросткам. Усерган, у которого от рук шурави погиб отец, и который выглядел как хазареец, которые не воюют и которых обычно не подозревают в дурном — оказался ценным приобретением для арабских экстремистов, спонсируемых ЦРУ и готовящихся перевести войну освободительную в войну террористическую.

Он был почти неграмотен, потому что в лагерях беженцев не учат грамоте, там учат совершенно другому, он был наивен. Ему сказали, что надо, как только он увидит автобус, на котором возят детей шурави — оставить на его пути свою телегу и бежать со всех ног, пока не увидит такси, на котором ездит Зардак, и Зардак увезет его от посольства. Он не знал, что на телегу погрузили десять килограммов взрывчатки, а сверху положили три мешка с болтами, гайками, гвоздями — и что от такого взрыва ему никак не убежать. Он делал то, что должен, он помнил как самое дорогое не слова отца, а слова муллы Хабибуллы, рассказывающего о том, как важно воевать с неверными и какая награда ждет тех, кто отдаст свои жизни на пути джихада. Наверное, если бы ему сказали, что он должен отдать сегодня свою жизнь за несколько десятков жизней неверных он бы согласился, но амер поосторожничал, и не только не сказал ему это — но и отправил следом контролером — Зардака.

Бодро топая обутыми ногами по выстуженной земле — в лагерях беженцев были те, кто всю зиму ходил босиком, он перешел мост, и пошел по направлению к советскому посольству, толкая за собой телегу. Про себя он повторял ду'а, которому научил его мулла Хабибулла, он говорил, что если постоянно повторять это — тебе не страшны никакие враги, лишь бы ты был чист помыслами перед Аллахом и твердо шел по его пути. И если даже тебе придется умереть на пути Аллаха — умирая с этими словами на устах, ты обязательно попадешь в рай, где тебя будут ждать семьдесят две девственницы.

Аллахумма, ба'ид байни ва байна хатайайа кя-ма ба'адта байна-ль-машрики ва-ль-магриби, Аллахумма, наккы-ни мин ха-тайайа кя-ма йунакка-с-саубу-ль-абйаду мин ад-данаси, Алла-хумма-гсиль- ни мин хатайайа би-с-сальджи, ва-ль-маи ва-ль-баради[4]

Усерган часто повторял эти слова, потому что боялся попасть в ад. Девственниц у него в жизни не было, ни одной, потому что он был беден — но он делал то, что делал не из-за семидесяти двух девственниц. Совсем нет.

Он повернул к посольству, на дорогу выходящую на бульвар Дар уль Амман — и в следующее мгновение у него внутри все сжалось.

БТР!

В медресе рассказывали про то, что делают сорбозы и защитники революции с теми из воинов Аллаха, кто попадает к ним в руки. Кое-то из этого было даже правдой… афганские моджахеды явно старались приписать афганским и советским солдатам собственные методы работы с пленными, их же описывали пацанам в медресе. Теоретически, это должно было вселить в юных муджахеддинов ненависть к врагам ислама и неукротимое желание сражаться до конца, каким бы он не был — но в душу Усергана подколодной змеей вползал страх

Солдаты не смотрели на него, они разговаривали с каким-то штатским — но от этого ему было еще страшнее. Надо идти… он подойдет ближе к машине, к русскому бронетранспортеру, который безбожники поставили предателям из числа афганского народа, чтобы те лили кровь и убивать тех, кто идет по пути Аллаха.

Надо вспомнить. Надо вспомнить, чему учил мулла Хабибулла, и идти дальше, говорить это и идти дальше… Аллах не оставит в своем заступничестве. Надо вспомнить, говорить это и идти дальше… а, вот!

Аллахумма, — кфини-хим би-ма ши'та[5]

Вот! Он никогда не делал зла, и когда не сходил с прямого пути и Аллах не оставит его своим заступничеством.

Он прошел мимо БТР так близко, что до бронемашины можно было дотянуться рукой, повернул на Дар уль Амман, там, несмотря на раннее утро уже было какое-то движение, одна из основных магистралей города… он просто затеряется в потоке машин и все. Он — один из всех, один из хазарейцев, которые везут утром товар на рынок Шар-Шатта.

Он украдкой оглянулся… солдаты смотрели на дорогу… или на него?! Надо идти… просто надо идти, он почти у цели. Скоро будет автобус.

— Стой! — раздалось сзади. Кричали по-хазарейски.

О Аллах!

Усерган прибавил ходу, он не побежал, но пошел по быстрее, деревянные подошвы дробно колотили по подмороженному асфальту.

— Стой, говорю!

Усерган оглянулся. Солдат догонял его, но автомат с плеча он не снял, просто бежал за ним, неуклюже и развалисто. Афганцы плохо умеют бегать, это не их, здесь почти негде бегать — только горы и долины. И реки… кое-где.

Он побежал. Он видел, как остановилась впереди черная Волга, потом как человек, стоящий возле нее выхватил пистолет — и окончательно убедился, что на него и впрямь устроил засаду ХАД. По нему еще не стреляли, он бежал… и все перед глазами почему-то превращалось в разноцветные пятна… черное, желтое…

А потом дурак солдат дал длинную очередь и две пули попали аккурат в баллон с самодельной взрывчаткой, и то, что одна пуля попала хазарейцу Усергану в спину не имело теперь ровно никакого значения.

Ничего уже не имело никакого значения.

Водитель, везущий детей в школу, успел надавить на тормоз автобуса до того момента, как осколки выбитого взрывом лобового стекла хлестнули его по лицу.

Если бы подполковнику Советской армии Владимиру Викторовичу Басецкому сказали, что он сможет голыми руками, один перевернуть Волгу — он бы не поверил. Счел бы говорящего идиотом.

А вот — пришлось.

Так получилось, что Наташа оказалась в Афганистане. Сын был почти взрослый и учился на первом курсе ТВАККОКЗУ[6], будущий горный артиллерист, офицер — разведчик и корректировщик огня, наверное, это лучшее профильное училище в Союзе, где учат этому. А Наташу просто не с кем было оставить, не было в живых ни одной бабушки. Пришлось взять с собой.

История была простая и жизненная. Обычный гарнизон, приличное продвижение по службе. Очередь на квартиру, которая подойдет в двенадцатой, если не в тринадцатой пятилетке — а жить то хочется нормально, правильно ведь? Командование эти проблемы знало, и способы для их решения были. Можно даже сказать — подполковнику очень сильно повезло. В Афганистан, где выслуга идет год за два и год за три, и денежное довольствие соответствующее, да еще платят чеками, которые в Союзе можно и по десять номиналов обналичить, если знать, как и немного оборотистым быть. За два года — можно накосить на кооперативную квартиру в Москве, если не залетать и ни на что не транжирить. А тут еще супруга… сильный хирург — полостник, кандидатскую пишет, на работе ее зажимают, потому что у начальника кандидатской нет, и никогда не будет, и значит, у подчиненных кандидатских тоже быть не должно. Мало того, что работа за те же чеки и на повышенном окладе — так еще и рай для написания кандидатской, может и докторской — такого, что в Афганистане есть, ни в одной советской больнице не увидишь. И вот между шансом на нормальную жизнь, наконец — тем более что после Афгана запросто могли взять в Москву, в Арбатский военный округ, варианты были — встала Наташа, которую просто не с кем было оставить. Знали, что в Афганистане очень неспокойно, то что говорили по телевизору, показывали как военные вместе с афганцами какую — то аллею дружбы сажают — смотришь на это на все, а у тебя на кухне друг сидит, оттуда вернувшийся, который теперь бухает по-черному и спит только с включенным светом… нормально? И все-таки — решились, взяли. Делать было просто нечего, взяли. В конце концов — не они первые не они последние.

Кто же знал, что так будет?!

Как ни странно, Наташе в Афганистане понравилось, причем сразу. Она безболезненно перенесла переход в другую школу, ее ничуть не напрягали своеобразный местный климат, она не боялась разрывов ракет, когда моджахеды пускали их по Кабулу. Как то неожиданно у нее открылись способности к рисованию и теперь она с листами ватмана, которые отец утянул из штаба, целыми вечерами просиживала на балконе и рисовала… рисовала горы, Кабул, самолеты, афганцев, русских. Всех рисовала. Ее приняли в школе, у нее появились друзья среди афганцев, и даже кажется — мальчик из местных.

В тот день подполковник спешил. Шла операция в Хосте, туда выехала большая группа офицеров, нагрузка на оставшихся возросла лавинообразно — потому что нагрузка нормальная только когда каждый делает свое дело и дела делаются — а тут несделанное скапливается в геометрической прогрессии. Домой он вырвался впервые за четыре дня — побриться, белье сменить, постираться, привести себя в порядок, в кой-то веки раз нормально поужинать и увидеть семью. Потом он будет корить себя за это — если бы он остался ночевать в министерстве, если бы он не поехал… да много тут всяких "если".

Очень много.

Оставив Наташу у посольства, они поехали в министерство — но востроглазый Переверзев как всегда крутящий головой во все стороны кое-что заметил.

— Викторыч! — весело сказал он, перекрикивая громкое тракторное бормотание мотора УАЗа — а ты что, с Достом породниться решил?

— Ты чего несешь? — недовольно сказал Басецкий

— А вон, глянь назад. Волжана, та самая. И доча твоя…

— Сань, ты бы замолк, а — сказал Юрий Копытников, полковник и старший по званию в машине — а то язык без костей, он, знаешь ли…

— А я чо? Я ничего…

— Мели Емеля, твоя неделя… — с усмешкой поддержал еще один офицер

А вот Басецкому кое-что не нравилось. Он смотрел назад в зеркало заднего вида — и видел и бегущего по проезжей части хазарейца с телегой, и, что самое главное — бегущего следом за ним солдата — машин на улице было еще мало, и транспортный поток обзор не загораживал. И все это ему сильно не нравилось…

— Петя, стой! — резко сказал он, перекрикивая простужено кашляющий мотор

— Викторыч, ты чего? — испугался Переверзев, подумав, вероятно, что Басецкий, психанув на сказанное, собирается остановить машину и набить ему морду

— Стой, сказал!

Подполковник дернул ручку двери — и в этот момент грохнуло…

Мало кто видел взрыв десяти килограммов тротила в относительной близости от себя любимого. Мало кто может описать, что происходит в этом случае — по причине того, что взрыв десяти килограммов тротила, да еще с болтами и гайками — это почти гарантированная смерть для всех, кто рядом. Тем не менее — счастливчики, которые видели и остались в живых — бывают…

Первое впечатление — это растерянность. Многие люди потом хоть убей не могут вспомнить момент взрыва, даже если в это время смотрели прямо на него. Ты стоишь… и вдруг ты лежишь, и не понимаешь, что произошло вообще, и что произошло конкретно с тобой. Момент взрыва стирается из памяти, ты не помнишь как ты оказался на земле, вот только что ты стоя, хоп — и ты лежишь. И хорошо — если живой.

Минно-взрывные травмы очень коварны, человек может умереть, даже если его не изрешетило болтами и гайками. Причины две: первая это контузия, вторая — это минно-взрывная травма легких и удушье. Опасное это дело — попасть под взрыв десяти килограммов тротила.

Подполковник Басецкий тоже не помнил момента взрыва, вот он открывает дверцу машины, потом как бы стоп-кадр, раз — и он вдруг шатаясь, бежит туда, где ничего не видно, где над дорогой повисло грязно-бурое облако

Рвануло здорово…

По секретному предписанию КГБ СССР, советское посольство в Афганистане уже вовсю готовили к функционированию в экстремальных условиях, то есть после вывода советских войск с территории ДРА, предусматривалась даже возможность функционирования посольства в условиях уличных боев в Кабуле в режиме "Укрытие" — то есть когда будет сорвана или по каким-то причинам невозможна экстренная эвакуация советского дипломатического персонала. Совпосольство в Кабуле и так было хорошо защищено толстым и высоким забором, там были две скважины, одна из них доставала воду с пятисотметровой глубины — сейчас туда завезли запас оружия, вкопали цистерну, наполнили ее солярой, укрепили ворота. Если раньше охрана на воротах стояла почти что открыто — то теперь охранник стоял в специальной будке с бронестеклом, а ворота выдержали бы таран автомобиля марки Урал. Усерган не добежал до ворот метров пятнадцать, но не больше — но и тут десять килограммов тротила есть десять килограммов тротила.

Усергана разорвало на клочки — от него не осталось ничего, даже чтобы в могилу положить. На миллисекунду дольше жил незадачливый сорбоз — его тоже разорвало. Руку его, верней не руку, а часть кисти — нашли потом на территории посольства. Взрывом размазало об бок БТР второго солдата и хазарейского авторитета, который некстати остановился поболтать с соплеменниками.

Забор устоял — на совесть был сделан, был рассчитан на возможный штурм посольского комплекса. Устояли и ворота.

Охранник, почувствовав опасность толкнул генерала Доста и накрыл его собой — у афганцев не принято в первую очередь спасать детей, детская жизнь почти ничего не стоит, и если ты к примеру сбил ребенка — то за это не предусмотрена даже уголовная ответственность, заплатил семье выкуп и все. Советские долго не могли понять этого… впрочем, советские так и не поняли Афганистан так и не увидели его до самого ухода. Тем не менее — Рохан поступил не так, как должен был поступить. Жизнь женщины в Афганистане тоже ничего не значит по сравнению с жизнью мужчины и воина — но рядом с Роханом было человеческое существо, которое он любил по-настоящему, это была первая девочка, которая к нему так хорошо относилась, которая помогала ему — и это была первая любовь, такая, какая может быть только у детей. Поэтому — Рохан, когда началось — понял, что дело плохо и успел толкнуть Наташу на тротуар и закрыл ее собой, подарив ей еще немного жизни.

Потом на них обрушилась перевернутая вверх колесами взрывом Волга…

Из своей будки шатаясь, вышел очумевший прапорщик КГБ, стоявший на воротах — бронестекло и бронированная будка сохранили все же ему жизнь, хотя он был тяжело контужен. Шатаясь, он пошел к месту взрыва — и тут увидел, что в пыли, там, где только что произошел взрыв — кто-то есть.

Прапор передернул затвор — он соображал плохо, в голове шумело, из ушей текла кровь, и выглядел он так, что хоть картину рисуй — выжившие после Апокалипсиса.

Видно не было ничего — почти ничего. Едкий запах взрывчатки лез в нос, в глаза, дышать было совсем нечем…

— Стой!

Человек не обратил на него внимания

— Стой, стрелять буду! Стой!

Человек начал что-то делать… не было ничего видно, все как в тумане. В отвратительном, душащем тумане….

Голова у прапорщика закружилась, и он потерял сознание.

Где? Где?!!!

— Наташа! Наташа!!!

Подполковник схватил гарь ртом, носом, дышать было нечем, его выворачивало наизнанку. Но он все же искал… искал в этом облаке, от гари слезились глаза — но он все равно искал, шаря руками как слепой.

— Викторыч!

Отстаньте!

Его рук на что-то наткнулись… какое-то большое, рваное, с режущими руки краями железо. Он схватил за него и потянул… оно не поддавалось, а он все тянул и тянул. Потому что — знал.

— Викторыч. Ты…

Потом ему сказали, что он перевернул вставшую на крышу Волгу.

Один.

Ехать было некуда. Дорога только одна — в сторону Министерства обороны, там — тупик. Обратный путь перекрыт бронетранспортером, солдатами и взрывом…

Но свое дело он сделал. Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, его именем он покарал проклятых муртадов, и мунафиков, и мухарибов[7], он покарал тех, кто поработил Афганистан и афганцев, кто разругает мечети и насаждает безбожие, кто сорвал с афганских женщин паранджу и отобрал у афганских мужчин золото.

Смерть им!

А ему — надо уходить.

Зардак вдавил газ, старый мотор Волги (машина была списана в одном из министерских гаражей и, конечно же, пущена налево) с дребезгом начал набирать ход.

От министерства обороны на Дар уль Амман выскочил новенький БТР-80, на броне сидели вооруженные до зубов бойцы в пятнистом камуфляже…

Коммандос! Четыреста сорок четвертый полк, постоянный пост охраны министерства.

Увидев мчащуюся по направлению к министерству машину, бронетранспортер резко развернулся, перекрывая дорогу, быстрые как волки, пятнистые коммандос на ходу прыгали с брони, передергивая затворы автоматов.

— Дреш! Дреш, фаери мекунам!

Зардак панически нажал на тормоз, оглянулся назад — там не было ничего кроме большого дымного облака. Вперед… не прорваться, изрешетят из автоматов. Коммандос будут стрелять на поражение, это не рядовые сорбозы.

Выхода не было. Зардак нащупал кольцо гранаты в кармане, он знал, что коммандос не дадут ему выйти из машины, как только он сунет руку в карман — они откроют огонь.

Коммандос бежали к нему, целились в него автоматами. Он спокойно ждал. Первый из подбежавших коммандос рванул на себя ручку двери такси…

— Аллах Акбар! — истерически крикнул Зардак и дернул кольцо

Грохнуло…

Подполковник Советской армии Владимир Викторович Басецкий сидел на втором этаже здании центрального военного госпиталя, обхватив голову руками, ничего не видя, не слыша — и даже не думая. Два года назад во время одной из операций он получил контузию… голова как чумная и шум в ушах, ничего кроме шума. Но сейчас было еще хуже… намного хуже.

Хуже некуда.

Ниже, на первом этаже санитарки откачивали жену. Он же не имел право проявить слабость. Никакую.

Застекленные двери операционной стукнули, выпуская врача, врач был русский, большой, под потолок и добрый, он вышел к офицерам, успев снять только перчатки, на халате были следы крови. Его лицо сказало больше, чем кто-то хотел бы услышать.

… Володя… ты… сделаем… сиди… никого… нельзя… сейчас…

Какие-то обрывочные, бессмысленные слова… Подполковник Басецкий вдруг обнаружил, что кто-то не дает ему пройти… почему… он же просто хочет выйти и подышать свежим воздухом. Отодвинув незнакомого человека в форме, который неизвестно зачем удерживал его в этом тесном, душном и мрачном коридоре, подполковник пошел туда, где над дверью горела лампочка и там что-то было написано. Он просто хотел выйти на улицу, сесть в машину и поехать за Наташей, потому что занятия закончились и ее надо забрать домой… надо забрать домой из школы, как вы не понимаете, ребенку опасно одному идти по улицам Кабула, в любую минуту может начаться обстрел… Наташе нельзя одной на улице, как же вы все этого не понимаете…

Подполковник Басецкий пришел в себя на первом этаже, у него посему то была порезана рука и текла кровь. Он стоял у какого-то окна и смотрел на улицу, а рядом стоял незнакомый человек, среднего роста и в штатском, но с военной выправкой.

Человек протянул белоснежный платок.

— Возьмите. У вас кровь.

Человек этот видимо здесь лечился, у него были желтые, словно кошачьи глаза, видимо желтуха… как косой косит, проклятая.

— Спасибо… — сказал подполковник, и удивился, как он сам слышит свой голос. Как будто он висит где-то под потолком в большой и очень гулкой комнате, где звук "гуляет" от стены к стене — но все равно возвращается к тебе.

— Не за что. Мои соболезнования.

Подполковник молчал

— Нам нужно поговорить, подполковник — сказал человек с желтыми, кошачьими глазами

Внезапно Басецкий повернулся и схватил человека, который стоял с ним рядом. Притиснул к стене. Они были одни в этом коридоре, у этого окна, и под стальными пальцами трещала и рвалась ткань пиджака.

— Где вы все были… — прохрипел Басецкий, выплескивая свой гнев, еще немного, и он разорвал бы его на части, а так он видел хоть кого-то, на которого можно излить, кто был виноват — где вы все были, когда…

— Никто не может знать все. Отпустите. Отпустите, ну!

Подполковник смотрел в глаза незнакомца — и не видел в них ничего, кроме собственного, искаженного гневом лица. Как в зеркало смотришь… в зеркало, с желтой амальгамой

— Отпустите, подполковник. Я не ашрар!

Слово ашрар означало враг, сеятель зла, от него подполковника Басецкого словно током ударило. Он разжал пальцы.

— Кто вы такой?

— Какая разница? — неизвестный одернул пиджак, поморщился, поняв, что пиджаку конец — отомстить хотите?

— Отомстить?

— Да, отомстить.

Подполковник пошел к двери, сделал несколько шагов, потом вернулся. Плюнул на пол.

— Да пошли вы…

— Это ты во всем виноват!

Подполковник смотрел на супругу, с которой они прожили без малого двадцать лет так, как будто впервые ее видел.

Увы… люди по-разному реагируют на беду. Когда такое происходит — некоторые сближаются, забывают про старые обиды, стараются как-то помочь друг другу, чтобы не было так больно, чтобы не выворачивало наизнанку. А есть те, которые наоборот — когда что-то происходит, стараются найти виноватого. И находят — в лице самого близкого человека, на которого можно излить. Выплеснуть.

Изливают. Выплескивают. Забывая про то, что перед ними — тоже человек. И ему — так же больно. А может — и еще больнее.

Ирина продолжала орать. Она никогда так не скандалила, даже когда в семье и в самом деле было плохо. Сейчас — она выплеснула все, что было в душе, она стояла в позе разгневанной базарной бабы — руки в боки, ноги широко расставлены, агрессивное выражение лица — и говорила о нем все, что она думает.

Он плохой муж. Еще мама отговаривала ее выходить за него замуж — но она, дура — не послушалась.

Он плохой семьянин. Для него работа была на первом месте, семья как всегда на втором. Или даже на третьем — после дружбы с собутыльниками.

Он плохой отец. Никогда он не уделял достаточного внимания детям.

Это все из-за него. Он придумал эту дурацкую поезду в Афганистан, он настоял, чтобы они ехали, несмотря на то, что Наташе пришлось поменять школу в середине учебного года.

Он просто идиот. Как же вообще можно было везти ребенка в Афганистан — здесь же стреляют и взрывают. Он скрыл от семьи то, что происходит в Афганистане.

Если бы не он — вообще ничего не произошло бы, и Наташа осталась бы жива.

На последних словах он встал из-за стола, посмотрел жене прямо в глаза. Потом отстранил ее и вышел из кухни. Одел что-то с вешалки, вышел в подъезд, не закрыв за собой дверь. За спиной — крики и плач, но он не хотел все это слушать.

Возможно потому, что Ирина была права. Он хотел заработать денег, купить квартиру и перевестись служить в Москву. Ради этого он подверг Наташу опасности — и теперь его дочь мертва. Окончательно и бесповоротно.

Мертва…

На лестнице ему встретился какой-то мужик. Русские всегда отзывчивы к чужому горю, но сейчас мужик понял, что для соболезнований не время — и просто молча посторонился.

На улице — подполковник Басецкий понял, что он забыл ключи от машины. Вот черт… машина стоит, а ключей нет. Нехорошо…

Подниматься наверх, чтобы выслушать очередную порцию исторических оскорблений ему не хотелось. Поэтому — он пошел до министерства обороны пешком.

Темнело…

Внизу, на проходной дежурный хоть и взглянул на него с удивлением — но ключ выдал, он привык, что русские ведут себя очень странно, то иногда с работы сорвутся часов в четырнадцать, то работают до глубокой ночи, то приходят на работу — в ночь. Он слышал про взрыв, и теперь видел, что у шурави — офицера, который стоял перед ним — что-то неладно. Но эти два события он не соотнес и просто выдал шурави ключ.

Подполковник Басецкий поднялся не в зал боевого управления — а в каморку, которую кто-то по недомыслию назвал кабинетом, и в которой он сидел вдвоем с еще одним офицером, который сейчас находился в Хосте. Здесь были два стула, два стола, два телефона, кипятильник с банкой и сейф — вопреки инструкции один на двоих.

Какое-то время подполковник просто сидел на столе, чего он в жизни себе не позволял и тупо смотрел на стену. Потом — открыл сейф, достал из него пистолет — пистолеты обычно тут и лежали, брали только на операции, мало ли, чем дальше от оружия, тем лучше. Положив пистолет на стол, он открыл ящик стола, зашарился там в поисках бумаги и ручки.

Зазвонил телефон. Коротко и резко. Подполковник выругался, глядя на проклятый, дребезжащий аппарат, надеясь, что он умолкнет.

Но он не умолкал.

Подполковник досчитал до тридцати, как это он обычно делал, когда надоедал звонок — но телефон не умолкал, и он все же снял трубку

— Да! — рявкнул он

— Не нужно этого делать — отозвалась трубка

— Что?!

— Не нужно этого делать. Не стоит.

Голос был ровный и размеренный… где-то он его слышал

— Накажите их, вместо того, чтобы наказывать себя.

— Какого черта вам надо!? — не сдержался подполковник

— Никакого. Я сейчас приду. Дождитесь меня.

По барабанным перепонкам ударили гудки.

Подполковник несколько секунд так и стоял, держа в руках гудящую трубку. Потом чертыхнулся, задвинул ящик стола, спрятал пистолет в карман, включил обе ламп и начал внимательно осматривать стены и потолки…

Стук в дверь раздался меньше чем через две минуты значит, человек, который ему звонил, сидел на одном и том же с ним этаже. Подполковник открыл дверь — на пороге стоял человек, которого он видел в больнице, человек с желтыми, больными глазами. На нем был мундир генерал-лейтенанта и не единой орденской планки.

— Разрешите?

— Что вам нужно? — не отступил в сторону подполковник

— Поговорить. Можем и в моем кабинете, подполковник, если вам там будет удобнее.

Басецкий отступил в сторону, незнакомый генерал-лейтенант прошел в кабинет. Быстро и цепко огляделся, присел за свободный стул.

— Присаживайтесь — показал он на соседний стол, как будто был хозяином этого кабинета — в ногах правды нет.

Басецкий остался стоять.

— Постою. Вы следите за мной?

— Да — генерал подтвердил это кивком головы.

— И здесь?

— Везде. Мы умеем работать, подполковник.

— А если я набью вам морду?

— Набейте.

Подполковник был не робкого десятка, не раз и сам выезжал на операции. Но сейчас — глядя в глаза неподвижно сидящего генерала он вдруг понял, что попытаться набить ему морду будет ошибкой. Нет, это была не трусость. Именно — понимание.

— Что вам от меня нужно? — спросил подполковник, садясь за стол. Столы были так близко друг от друга, что, перегнувшись, можно было достать собеседника рукой.

— Для начала, чтобы вы перестали делать глупости.

— Да…

Генерал молча сидел и смотрел на подполковника, матерящегося самыми страшными словами, какие он только знал.

— Я генерал-лейтенант Главного разведывательного управления Генерального штаба Куракин Владимир Дмитриевич, заместитель начальника специального отдела ГРУ, прикомандирован к оперативной группе министерства обороны. На данный момент передо мной и моей группой поставлена задача по ликвидации террористической угрозы советскому персоналу в Афганистане, а так же содействие в вопросах предупреждения возможных террористических актов на территории самого СССР.

— Поздно начали, не кажется? — сказал подполковник, выговорившийся, перегоревший и не поднимающий глаз от щербатой столешницы

— Начали два часа назад. Дело о взрыве у посольства СССР в Афганистане взято на контроль Политбюро ЦК КПСС и лично членом Политбюро ЦК КПСС, министром обороны СССР маршалом Соколовым. Поставлена задача найти и уничтожить террористов, где бы они не скрывались.

— Наташу этим не вернешь.

Глаза генерала зло сузились.

— Давно стали пацифистом, Владимир Викторович?

— Вчера.

— Вчера… А о тех пацанах и девчонках, кто спасся — подумали? Тех, кто был в автобусе? Тем, кому еще здесь жить — подумали о них?

— А о нас кто подумал? Вот о нас — кто подумал?! Когда, б… сюда посылают на квартиру зарабатывать… Когда, б…ь

Генерал поднял руку

— Стойте! — резко сказал он, и подполковник сам не зная, почему остановился как конь с рысей, тяжело дыша и глядя мутными от злости, от накопившейся боли глазами — дальше можно не продолжать. Я в вас ошибся. Можете продолжать в том же духе.

Подполковник выскочил за дверь тогда, когда она уже закрылась за спиной генерала. Тот шел к лестнице, пустой в это время суток.

— Стойте! Владимир… Товарищ генерал-лейтенант

Куракин обернулся

— Заприте кабинет. И идите за мной. В этом кабинете невозможно дышать, не то, что говорить. Поговорим у меня

Кабинет генерала Куракина находился как раз у лестницы, по размерам он бы лишь немного больше, но Куракин сидел в нем один. В кабинете было чистенько, но по всему было видно, что хозяин бывает здесь лишь изредка. Это было удивительно — рабочих мест не хватало, отдельный кабинет, любой, даже такая каморка был роскошью. Отдавать кабинет человеку, которого постоянно нет на месте — роскошь, доступная лишь немногим, очень влиятельным людям. Почему-то считалось, что у советского офицера, если он не командир высшего ранга, или не секретчик, не может быть отдельного кабинета.

Диссонансом выглядел лишь кипятильник, бодро булькающий в какой-то жиже. В понимании подполковника — генералу и чай принести могут.

Куракин достал кипятильник из банки, прихватив его какой-то тряпочкой. Потом той же тряпочкой прихватил и банку, разливая напиток в два обычных граненых стакана без подстаканника. В каждом действии генерала чувствовалась основательность и выверенная точность — кипятильник он положил не абы куда, а в предназначенное для него место, наливая, не пролил ни капли.

— Это чай. Из Индии друзья присылают, и… еще кое-какие травки в нем. Поостынет немного — и пить можно.

— Марихуана, товарищ генерал? — глупо и невпопад предположил подполковник

Генерал искренне рассмеялся

— Полно вам… Кто ж марихуану в чай то класть будет? Ее курить потребно. Нет, из моих запасов травка. Индейская…

Дальше генерал эту тему развивать не стал — да и подполковник поопасался расспрашивать, почему чай индийский, а травка — индейская. Советский Союз много в каких местах присутствовал, и там где индийцы, и там где индейцы.

— На квартиру накопили уже? — безжалостно ударил поддых генерал

— При чем тут это? — мрачно и подавленно спросил подполковник

— Да при том. Что-то сильно держава наша… оскотинилась… Не находите? Смотришь на людей, и видишь, зачем они сюда приехали. Бабы… передком зарабатывать, пора уже медаль вводить, за половые заслуги. Мужики… квартиру, да продвижение по службе отбивать. Как в Баграме борт приземляется, начинается разгрузка — звон на всю ивановскую. Недавно видел… мужик умница, в бензобаке еще один бензобак сделал, спиртягу там возит. Молодец!

Подполковник не знал что ответить. И правду говорил генерал, и слушать… в петлю проще, а то тошно как…

— Это кстати не только в армии такое. Везде… б…ство такое развелось. Очень хорошее слово — б…ство. Распущенность. Только не половая, а душевная. Вот я только думаю, вот если бы мы с этим со всем б…ством, и во вторую мировую — то как? Выиграли бы?

Генерал потрогал стакан, проверяя можно ли пить. Стаканы исходили ароматным, не чайным дымком.

— Наверное, победили бы. Потому что в войне — этому б…ству места нет. Тут берут — и е..т. Без разговоров. Пейте, остыло уже.

Подполковник не притронулся к своей кружке, а генерал с аппетитом отхлебнул. Даже причмокнул.

— Стакан этой дряни выпил — горькая, зараза — и целый день сна ни в одном глазу. Индейцы в сельве на этом держатся, когда на охоту идут.

— Вы, товарищ генерал, мне политинформацию не читайте — сказал Басецкий — мне ее… прочитали уже.

Нет… Еще не прочитали. А если и прочитали, — то не поняли еще. Как думаете — почему мы, великая держава, так ее мать, здесь девятый год барабаемся? А все — из-за б…дства. Только теперь — игра по другим ставкам пошла. Или нас от…ут — или мы их всех… раком и во все места.

Генерал внезапно шарахнул кулаком по столу, да так что кружка полная подскочила, и чуть не опрокинулась.

— Война идет! Народная, б…ь! Понял — нет!? Народная! Война!

Подполковник вздрогнул. В его понимании генерал был форменным психом. Законченным, форменным психом…

Когда человек находится в таком шоке, в каком сейчас находился подполковник Басецкий — есть два пути оживить человека, вернуть его из мира мертвых, куда он ушел, по сути, по своей воле — в мир живых. Первый — в рожу, да смертным боем, до юшки, до зубов выбитых, и до легкой контузии. Второй — наоборот, отсюда — первым же транспортником с Кабула в Ташкент, а из Ташкента — в Сочи. В ведомственный санаторий. Первый вариант, как ни странно эффективнее, да и легче применим.

Но тут получилось, что генерал нашел и применил третий способ, ничуть не менее эффективный. Гнев, ярость, накопленная злоба — это как взрывчатка, копящаяся в душе. И горе тому, кто подберет к этому ко всему детонатор.

Подполковник, нарушая все нормы и правила, что субординации, что просто общения — перекинулся через стол, сшиб остывающий стакан с неизвестной бурдой, схватил генерала за грудки. В глазах его плескалось мутное и черное как нефть безумие.

— Ты меня не лечи, понял! Вы, б…ь. Конструкторы человеческих душ. Если кто и просирает страну — так спрос с вас вдвое. Мне, б….ь дочь — важнее всей страны целиком, понял!?

Генерал смотрел прямо в глаза подполковнику

— А мне важнее те, кто еще жив. В тысячу раз важнее.

Подполковник хотел ударить. Но не ударил. Расплескал… выпустил в пар. Поздно было. Все, просрали, все и вся…

— Как я уже сказал — как ни в чем не бывало, сказал генерал, приводя в порядок одежду — поставлена задача не допустить совершения новых террористических актов и покарать исполнителей старых. И заказчиков — это обязательное условие. Тех, кто погиб уже не вернешь, ни за что и никак, важно то, что есть живые. Те, кого надо спасать. Если сейчас не ответим, не выцепим эту гниду, не заставим в крови плавать — завтра в Москве рванет. В Ленинграде. В Ташкенте. Я создаю еще одну группу. Требование одно — не на страх, а на совесть. Понятно? Мне нужны те, кто не б…и!

Подполковник вдруг захохотал, истерическим больным, захлебывающимся смехом, захохотал, чуть не падая со стула.

— Ой… не могу… Это что же…

— Что смешного?

— Да ничего… Б…ь ровным счетом ничего. В сорок втором было: "Коммунисты, вперед!"… А теперь… Все, кто не б…и, вперед!!! Сдохнуть можно.

Генерал дождался, пока подполковник не просмеется, той же тряпкой аккуратно протер стол, положил лист бумаги и ручку.

— Пишите.

— Что писать то?

— Обычное. Я, подполковник Советской армии Басецкий Владимир Викторович, одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года рождения, уроженец города Куйбышев, проходящий службу в Демократической республики Афганистан на должности военного советника, исходя из высших интересов советского государства… Пишете? Исходя из высших интересов советского государства, добровольно соглашаюсь сотрудничать…

Через несколько дней подполковник Басецкий Владимир Викторович, военный советник покончил с собой. Его автомобиль нашли на дне ущелья, солдаты показали, что водитель сознательно направил его в ущелье, это было на дороге Джебаль ас Сарадж — Кабул. Машина, у которой был почти полный бак, прокувыркавшись по каменному склону более двадцати метров, вспыхнула, когда подняли из ущелья — оказалось, что в машине был всего один человек, тело обгорело так, что опознать было невозможно. По номеру автомобиля установили, что машина записана за подполковником Басецким, тут же вспомнили, что в профилактических целях у него отобрали пистолет, потому что несколько дней назад при террористическом акте у него погибла дочь. Прибыл его сосед по кабинету, открыли сейф, нашли там записку — прошу никого в моей смерти не винить, решение принял сам, сослуживцам прошу помочь супруге. Чтобы замять эту неприятную историю — из фондов министерства обороны супруге немедленно выделили двухкомнатную квартиру в новом доме в Балашихе, рядом с Москвой — никто не мог припомнить такой щедрости со стороны государства, обычно с семьями погибших обходились куда хуже. Тело подполковника отправили на родину в цинковом гробу и захоронили под залп салюта, рядом с дочерью, которую он пережил всего на девять дней.

Каждый — выбирал свою судьбу сам…

Спецслужбы и военные

Народно демократическая республика Йемен

Провинция Хадрамут

Лагерь палестинских беженцев.

11 января 1988 года

Человек, известный в Азербайджане как "Кади", судья — пробыл в Тикрите на день меньше, чем остальная советская делегация — его отправили на автомашинах в Багдад, на аэродроме его и его сопровождающих ждал специально приземлившийся (внеплановая посадка) самолет Ил-76, следующий в Аден. Следующим пунктом поездки была Народно-демократическая республика Йемен, только — только оправляющаяся от последствий жуткого мятежа, закончившегося резней в столице и стоившего стране не меньше ста тысяч одними только убитыми, причем эти сто тысяч погибли, считай, за неделю.

Прибыв в Аден, Судья выжидал несколько часов в аэропорту, пока обеспечивающая группа (а в ней было больше тридцати человек), готовила ряд мероприятий, которые нужно было провернуть в один день и немедленно покинуть страну. В данное время — ситуация в НДРЙ зашла столь далеко, что столь высокопоставленному сотруднику советской разведки не стоило оставаться в ней ни одной лишней минуты.

Ситуация в НДРЙ была намного более сложной, чем это принято было представлять, а мятеж президента Али Насера Мохаммеда имел двойное, и даже тройное дно. Это не было локальной попыткой государственного переворота, устранения конкурентов с политической сцены или попытки страны "соскочить" с социалистического пути развития. Это был стратегический проигрыш советской разведки разведке американской и британской, и случился он вследствие крупного предательства и вредительских, злонамеренных действий, как в Адене, так и в Москве.

Начиная с семидесятых годов, политика Советского союза в этом регионе была нацелена на создание угрозы как основным источникам нефтедобычи, критически важным для западного мира, так и путям транспортировки нефти. Так, основной путь транспортировки через Красное море находится под двойной угрозой, с одной стороны просоветское Сомали, с другой — просоветская НДРЙ. Относительно просоветским так же считался Ирак, однозначно просоветской была Сирия. Политика эта давала отличные результаты до начала восьмидесятых — мало кто помнит, что в эти годы кувейтский министр иностранных дел летал в Москву жаловаться Брежневу на засилье американцев, а еще раньше, вначале семидесятых советский атомный лихтеровоз Юлиус Фучик доставил прямо на необорудованный берег Саудовского королевства заказанное в СССР оборудование и технику.

В семьдесят девятом ситуация резко пошатнулась — американцы потеряли в Заливе главного стратегического союзника — Иран, в котором пришел к власти агрессивный, клерикальный антиамериканский режим. Решение этой проблемы было только одно — вторжение, но американцы не могли на это решиться, так как понимали, что в этом случае СССР немедленно оккупирует северный, скорее всего и центральный Иран и может нанести удар по американским экспедиционным силам. Ошибка, которую совершил СССР — совершенно ненужное в такой ситуации вторжение в Афганистан — была как нельзя кстати, потому что теперь у США появилась возможность сколотить из арабских стран антисоветский фронт и выступить защитником свободного арабского мира. Если бы не это — американцы продержались бы в Заливе пять… от силы десять лет, а потом вынуждены были бы уйти.

Основным союзником США теперь стала Саудовская Аравия, где к власти удалось привести прозападного монарха. Американцы предоставили Саудовской Аравии исчерпывающие гарантии безопасности, взамен на помощь против СССР и щадящие цены на нефть. Но именно щадящие! Король Фахд был человеком неглупым и отнюдь не собирался продавать американцам нефть за бесценок. Но помогать — помогал. Верней, помогал не он сам, он просто разрешал некоторым членам королевской семьи, приставленным следить за спецслужбами, помогать американцам, создавая международное террористическое движение исламистского толка. Потом, в будущем это оружие должно было ударить по самими американцам, но… все то что с нами будет потом — ведь это будет потом, правда?

Советский союз не был глупым или беззубым государством, он не собирался сидеть и смотреть, как на территорию Пакистана перебрасывают отряды ваххабитов, выпущенных из тюрем уголовников, как идет оружие. Был разработан целый комплекс мер противодействия, в числе которых были и удары по команде Рейгана (исполнитель ПГУ КГБ СССР) и удары по основным спонсорам терроризма (исполнитель ГРУ ГШ). В восемьдесят первом году на параде был убит президент Египта Садат, его преемник Хосни Мубаррак уже не стремился так помогать американцам во всем, что они попросят, занимал взвешенную позицию. В самих ОАЭ начали готовить мятеж шииты, находившиеся под иранским влиянием и рассчитывающие на помощь извне, от иранских братьев — но путч был провален. А вот советские специалисты действовали намного более взвешенно и осторожно, они готовили не просто мятеж — они готовили удар в самое сердце Саудовской Аравии, который должен был закончиться свержением монархии.

В восемьдесят втором году из Ливана вынуждены были эвакуироваться палестинцы, занимающие твердую просоветскую ориентацию — так называемый ФАТХ Ясира Арафата. Часть из них эвакуировалась в НДРЙ, где встала лагерями, еще часть — рассыпалась по всему Востоку. И в Саудовской Аравии и в Кувейте — была значительная потребность в дешевой рабочей силе и во многом ее закрывали именно палестинцы. Ходила поговорка, что если, к примеру, кувейтца укусит комар — то он сам не почешется, позовет слугу. Примерно к восемьдесят пятому году — основная сеть была готова.

В этот момент — к власти пришел Михаил Сергеевич Горбачев. Хотя теперь, после вскрытия действительного уровня предательства в высших эшелонах власти — можно было предположить, что о существовании этого плана американцы и британцы узнали намного раньше, еще при Ю.В. Андропове.

Дальше — все было разыграно как по нотам. Во время поставки в НДРЙ значительной партии оружия для палестинцев — оно было перехвачено сторонниками президента НДРЙ Али Насера Мухаммеда и ушло его сторонникам в провинции Абьян, откуда родом был сам президент — это были так называемые "свободные племена". 13 января 1986 года[8] Али Насер и его сторонники предприняли в Адене попытку государственного переворота "сверху": лидеры оппозиции ЙСП Абдель Фаттах Исмаил, Али Ахмад Насер Антар, Али Шаи Хади и Салех Муслах Касем были расстреляны на специально подстроенном заседании Политбюро. После чего — подконтрольные президенту племена ворвались в Аден, и началась дичайшая резня, имеющая прецеденты только в Средневековье. Убивали, прежде всего, советских специалистов, били и по палестинцам. Армия за редким исключением переворот не поддержала, батареи береговой обороны открыли по заполненному племенными боевиками Адену артиллерийский огонь. Переворот провалился — но ни о каком ударе по Саудовской Аравии теперь не могло быть и речи.

Как нельзя кстати — началось снижение цен на нефть. И опять-таки — странное совпадение. Оно совпадает и с приходом к власти М.С. Горбачева и его группы, и с событиями в Йемене. Цена на нефть упала с $30,35 за баррель в октябре 1985 г. до $10,43 в марте 1986 г., основным застрельщиком в этом процессе выступала Саудовская Аравия. По видимому — король Фахд должен был рассчитаться за оказанную американцами помощь, да и просто — он решил обезопасить себя от очередного удара со стороны "советских друзей", решив, что для Саудовской Аравии будет лучше, если СССР больше не будет.

Эта игра Советским союзом была проиграна. Вчистую.

Материалы для Судьи подбирала специальная группа из Азербайджанского УКГБ, переведенная в Москву и верная Алиеву, при сборе информации было выявлено противодействие — возможно, кому-то было просто стыдно за столь провальный результат многолетней комбинации, возможно — в КГБ СССР оставались предатели. Как бы то ни было — информация, которая могла быть собрана на данный момент — была собрана.

План операции, разработанный "лучшей спецслужбой мира" поражал какой-то детской наивностью, совершенным незнанием местных реалий. Чем-то он напоминал печально известную книгу писателя Ник. Шпанова "Первый удар" — относительно того, как советские бомбардировщики наносят удары по немецким предприятиям, а рабочие стоят и поют Интернационал. В реальности же получилось несколько иначе — врага отбивали от Москвы и от Волги, а немецкие рабочие (и не только немецкие) трудились на Рейх, пока советские солдаты не врывались в цеха.

Согласно этому плану, "трудящиеся" должны были поднять вооруженный мятеж против власти саудовского монарха, предполагалось, что этот мятеж поддержит часть армии (с чего бы это армии поддерживать мятеж Судья так и не понял). Для поддержки — с территории НДРЙ переходят границу несколько десятков тысяч палестинцев с оружием, а возможно — и части регулярной армии НДРЙ. Заканчивается все — провозглашением "Народно-демократической республики Саудовская Аравия" — о как! При этом, авторы плана не учли несколько существенных моментов. Первый — мятеж не будет поддержан коренным населением — а с чего бы его поддерживать, если при рождении ребенка от короля дается субсидия, на которую можно машину купить и еще останется. С чего бы местному населению поддерживать вооруженный мятеж иностранных рабочих, которых они презирают — и которые хотят уравниловки (то есть отобрать у местных в свою пользу). Второй — если мятеж не поддержит местное население — то его не поддержит и армия, из него комплектуемая, и в которой есть американские военные советники. Да еще и пакистанцы, пакистанские офицеры, которых в саудовской армии тоже хватает. Третий — совершенно не учтено то, что мятеж не поддержит и местное духовенство, для которых это будет мятеж безбожников, поддерживаемых СССР против хранителя двух святых мест — Мекки и Медины. А воззвания местного духовенства хватит, чтобы за оружие схватились не только в Саудовской Аравии — но и в других странах — как же, угроза Святым Местам. Четвертый — совершенно идиотски выглядит затея с вторжением палестинцев — ведь тогда получится, что на королевство напали извне и многие пойдут защищать страну исходя из обычного чувства патриотизма. Пятый — почему то никто не учел уровня разногласий между Северным и Южным Йеменом. Да, йеменцы предъявляли территориальные претензии к саудитам, основные на очень простом и понятном чувстве обид — почему у вас есть нефть, а у нас ее нет. Делиться надо! Но вместе с тем — разногласия между двумя этими странами были таковы, что при большой заварухе они скорее схватятся друг с другом, чем совместно пойдут на врага. Или одна нападет на другую, пользуясь временной слабостью.

Не учли и американское присутствие в регионе — военно-морской флот с авианосцами и десантные корабли — тот самый обещанный королю экспедиционный корпус, парировать действия которого СССР было нечем.

Так что — возможно провал плана избавил СССР от куда больших неприятностей. Начиная от поголовного истребления пакистанцев во всех странах Залива и заканчивая ударом американцев и саудовцев по Йемену — причем не первым ударом, а ответным, который никто не осудит.

Но провал первоначального плана вовсе не означал принципиальную невозможность если и не свержения саудовского режима — то разговора с ним с позиции силы. Никуда не делся ни Йемен, остающийся просоветским, ни Саудовская Аравия, нагло выбрасывающая на рынок все большее и большее количество нефти, ни палестинцы. Откровенно говоря, именно палестинцев Кади считал основным активом этой операции, и не только этой — но и вообще всей предстоящей игры на территории Большого Востока. По его мнению — работа с палестинским сопротивлением была поставлена не просто плохо — преступно плохо!

Палестинцы… Изгнанники Востока, мученики, жертвы — одновременно и палачи. Просто удивительный народ, не имеющий своей родины, но так жаждущий ее получить, столько крови проливающий ради всего этого. И не только чужой — но и своей.

История Палестины неразрывно связана с историей Израиля, да и вообще с историей этого региона в целом. Кто такие были евреи после второй мировой войны? Не более чем террористы, ведущие войну против британцев. Террористическую войну — евреям стоило бы помнить, что точно так же, как сейчас поступают с ними — взрывают, убивают, обстреливают — точно так же они поступали с британской администрацией и с палестинцами в конце сороковых. Один взрыв в отеле Царь Давид чего стоит! Не мешало бы так же и помнить, что настоящим крестным отцом государства Израиль являлся Иосиф Виссарионович Сталин, и без его, без его твердо и последовательной позиции на Совете безопасности ООН государство Израиль никогда бы не появилось. В сорок девятом году Израиль прекратил бы свое существование, если бы товарищ Сталин не поставил израильтянам оружие — поскольку напрямую делать это было нельзя, оружие поставила Чехословакия. Это потом уроды в Политбюро в результате топорной провокации добились разрыва дипломатических отношений — а так по мыслям товарища Сталина Израиль должен был стать ценнейшим союзником СССР на Востоке, проводником советской антиколониальной и антиимпериалистической политики[9].

В то же самое время, согласно решению Совета безопасности ООН должно было быть создано и отдельное, независимое палестинское государство. Но оно не было создано — действиями израильтян палестинцы были изгнаны со своих земель, превратившись в беженцев. Так началась история палестинского сопротивления.

Палестинское сопротивление было совершенно особенным, его нельзя было назвать террористическим и нельзя было сравнивать ни с чем, даже с сопротивлением в Афганистане. У отрядов палестинского сопротивления были свои ВМФ — скоростные легкие катера, ВВС, насчитывающие около тридцати болевых и транспортных самолетов, базирующихся на севере Ливана, и даже собственная подводная лодка, подаренная СССР. На территории Ливана, да и вообще везде, где палестинцы жили — они создавали государство в государстве, с параллельной системой управления, со сбором налогов, с вооруженной милицией. Нередко, палестинцы вступали в кровавые конфликты с властями страны пребывания — как в Сирии. О силе палестинского сопротивления можно судить хотя бы по тому, то израильской армии так и не удалось взять Бейрут в восемьдесят втором, не удалось так же зачистить и долину Бека, хотя этот успех делят поровну сирийцы и палестинцы. О накале боев в Бейруте, который когда то называли восточным Парижем говорит хотя бы тот факт, что в начале восьмидесятых Бейрут получил новое название — Сталинград Востока.

Участие Советского союза в делах палестинцев заключалось в том, что СССР поставлял палестинцам оружие и обучал боевиков — в Крыму существовала особая разведшкола, не бездействовал и институт Дружбы народов. В шестьдесят седьмом Израиль не стал продолжать наступление на Египет, потому что премьер-министру показали спутниковые снимки, как готовится к походу Черноморский флот. При этом — сам СССР не получал от сотрудничества с палестинцами никакой выгоды кроме морального удовлетворения и каких-то туманных обещаний относительно того, что будет, когда Палестина будет все таки создана.

В то же время и палестинцы — ориентировались совершенно неправильно. Лобовые атаки по Израилю, террористические акты делали израильское общество только сплоченнее, Соединенным же штатам Америки от этого было ни холодно ни жарко. Они могли продолжать поддерживать Израиль и одновременно ваххабитов, и им за это ничего и никогда не было.

Несправедливо, не так ли?

Встречу с лидерами палестинцев в Йемене советские представители договорились провести там, где ее не ждали. Не в Адене, столице — а в провинции Хадрамут, граничащей с Йеменом, где продолжали оставаться лагеря подготовки палестинского сопротивления. Практика была богатой — с той стороны границы был Оман, единственное государство на Востоке, где британцам удалось выиграть войну с терроризмом и хотя бы частично, в виде военных советников, сохранить свое присутствие. Военные советники были в основном из САС и парашютистов, и когда им было скучно — они ходили через границу пострелять. Чем-то подобным грешили и палестинцы, тем более что граница не была обозначена.

Когда стало понятно, что встреча состоится — для советских подали два вертолета Ми-8 ВВС НДРЙ, оба были старыми и в плохом состоянии — поэтому еще два часа ушло на техническое облуживание и проверку машин, замену некоторых регламентных деталей — здесь про это часто забывали и летали, пока самолет или вертолет не упадет. Несмотря на настойчивость йеменской стороны — экипажи составили из числа русских, летчиков, которые здесь работали и дорогу знали. Оставив несколько человек на аэродроме Адена — остальные погрузились в вертолет и взлетели.

Зима в Йемене — лучшее время года, потому что зимой здесь устанавливается самая потребная для русского человека температура — примерно двадцать — двадцать пять градусов тепла. Но это днем — а ночью это примерно плюс пять на уровне моря, и минус пять в горах, причем, ни в одном йеменском здании нет центрального отопления. Сейчас — уже вечерело (лететь решили с ночевкой, несмотря на то, что знающие люди отговаривали) и салон шумящего и дребезжащего вертолета ощутимо продувало вечерней прохладой…

Палестинский лагерь — он не имел собственного названия, а имел только номер — был расположен у подножья большой горы — но расположен был достаточно грамотно. Вверху — был укрепленный лагерь, в котором была даже четырехствольная зенитка, и в котором постоянно дежурило не меньше усиленного отделения — дозор. Этот дозор с помощью трех установленным в каменных укреплениях пулеметов мог простреливать идущую к лагерю единственную дорогу как минимум на три киломе6тра, а просматривать — на все пять. Четырехствольная зенитка была хорошим средством для того, чтобы британцы по ту сторону границы, и думать забыли о вертолетном десанте. А внизу, у подножья горы — был лагерь, причем в нем был не только стрелковый полигон, не только самодельная десантно-штурмовая полоса — но и палаточный лагерь, где жили семьи тех бойцов, у которых не было другого дома кроме этого. Были и такие и таких было немало.

Несмотря на то, что произошло до этого — советских гостей здесь приняли радушно, даже выстроили что-то вроде почетного караула, что Кади не понравилось — он не любил шума, не любил бессмысленных церемоний. Несколько раздраженно махнув рукой, он сказал встречающей его делегации на арабском.

— Мы все простые люди и правоверные, к чему эти церемонии, братья? Просто проводите меня в палатку и угостите тем, что есть у вас на столе, мне не нужны яства.

В палатке накрыли стол. Водку — многие палестинцы учились в СССР, там научились пить так, что обычный араб умер бы от такого количества выпитого — убрать не успели.

Судья посмотрел неодобрительно. Харам. Палестинцы переглянулись непонимающе — но их предупредили, что советский гость странный, очень странный.

Водку, короче, убрали.

Ели плов — типичное угощение для этих мест, с бараниной, куркумой, черносливом, плов жирный, горячий, приготовленный на открытом огне по всем правилам. Сначала палестинцы достали ложки — но видя, как берет пищу руками советский гость, спрятали ложки, так-же стали брать плов руками. В присутствии советских гостей многие чувствовали неуверенность от того, что не знали правильных манер — а сейчас испытывали еще большую неуверенность, потому что встреть кто прилетевшего к ним человека на улицах Дамаска или Адена — и никто не сказал бы, что это — советский. Манерами гость был больше похож на пира[10].

Закончив со своей порцией плова, судья вытер пальцы небольшим полотенцем, обвел взглядом собравшихся за столом. Некоторые террористы, на счету которых был не один десяток жизней — опустили взгляд, не выдержали.

— Я рад приветствовать воинов за свободу Палестины на земле свободного Йемена, я рад, что у вас есть кров и положенная Книгой пища — сказал Судья на арабском.

— Хуррият лиль-Фаластын! — ляпнул кто-то, самый глупый и моментально осекся. Сказанное было и оскорблением и упреком, причем упреком справедливым.

— Мы рады приветствовать гостя из далекой страны в нашем шатре… — осторожно начал командир лагеря — рад, что у нас еще остались друзья.

— Воистину друзья, как песок, когда ты его набираешь — плотно сжимай пальцы, чтобы он оставался в твоей руке. Я рад видеть вас в добром здравии и довольстве.

Новый удар — советский гость не захотел предложенного ему миролюбивыми словами перемирия…

— Вы говорите рафик слова, которые столь же верны, сколь и обидны для нас — с неохотой признал командир — скажите, чем мы заслужили такие слова?

— Своим бездействием! — резко сказал Кади — тем, что недостойно мужчин!

— Но мы всегда помогали вашей стране! Палестинцы помнят добро, сделанное для палестинского народа советскими братьями!

— Инна-ма джазаґу-с-саляфи-ль-хамду ва-ль-адаи![11]

— Когда мы говорили с советскими братьями прежде — ни о каком долге не шло речи!

— Речь про долг перед вашим народом! Разве вы выполняете его, сидя здесь, в горах и вкушая посланное?

— Но наше оружие не попало к нам в руки!

Поистине, лучше бы палестинец этого не говорил.

— Что же вы за мужчины, если позволяете лишить себя по праву принадлежащего вам!? — сказал, как припечатал судья.

Палестинцы молчали. Некоторые — готовы были провалиться на месте, некоторые — выхватить пистолет и выстрелить в дерзкого. Но ни один — не остался бы здесь, если бы была возможность куда-то уйти.

— Рафик, мы принимаем твои слова… — неохотно заговорил командир — и будь здесь товарищ Председатель[12], я уверен, его слова ничем не отличались бы от твоих. Но скажи, что мы можем сделать, чтобы вернуть себе родину? Мы готовы выслушать вас как старшего товарища и брата!

— Чтобы вернуть родину надо сражаться!

— Но мы сражаемся!

— С кем? С Израилем? И чего вы добились, позвольте спросить? Каждый раз, когда вы убиваете еврея — остальные теснее смыкают ряды и все больше и больше ненавидят вас. Поистине, надо быть не менее тупым бараном, чем тот который пошел на сегодняшний плов, чтобы не замечать этого до сих пор! Разве вы не знаете, несчастные — кто стоит за Израилем? Кто поставляет Израилю танки, ракеты, самолеты? Кто дает Израилю деньги на то, чтобы он продолжал воевать? Кто каждый раз блокирует усилия Советского союза добиться мирного решения палестинского вопроса?

— Вы говорите про американцев, рафик? — осторожно спросил командир

— Слава Аллаху, ты это, наконец, понял! Про кого же еще мне говорить, если не про американцев. Когда хозяин натравливает на тебя свою собаку, кого ты должен убить, чтобы это не повторилось — собаку или хозяина?

Палестинцы неловко переглядывались. Все-таки американцев они побаивались, что есть, то есть.

— Вы хотите, чтобы мы напали на американскую военную базу?

Судья покачал головой

— Чего вы этим добьетесь? Всего лишь — убьете нескольких американцев. Каждый из них — простой солдат, у него только и есть что автомат и каска.

— Тогда… может, вы хотите, чтобы мы убили американского генерала?

Судья снова покачал головой, теперь уже с усмешкой на устах.

— Генерал это всего лишь солдат, хорошо и долго служивший в армии, не более. Но есть люди, на которых американцы делают большие ставки. Эти люди очень важны для них, если их не будет — американцы потерпят убыток и будут повергнуты. И эти люди — они не обязательно здесь, на полуострове, и тем более — не на палестинской земле. Но смерть каждого из них — удар по Америке, а значит и по Израилю тоже. Они охотились за вами как за бешеными собаками. Настало время свести счеты…

Оружейники и дипломаты

Ливийская пустыня, южнее г. Триполи

09 января 1988 года

Их самолет — большой Ил-62 компании "Аэрофлот", посадили не на гражданский Международный аэропорт Триполи, а на расположенную там же базу ливийских ВВС. Самолет этот, в отличие от недавно приземлившегося спецрейса, шел обычным аэрофлотовским маршрутом Москва — Триполи, это был именно тот самолет, на котором совершались подобного рода рейсы — только на сей раз пассажирский авиалайнер был пустым, в нем летели всего три человека.

Когда самолет взлетал — один из них читал документы, другой вознес молитву Аллаху и совершил вуду — символическое омовение, третий просто заснул, надев на глаза что-то вроде черных, непроницаемых очков, да так и спал во время всего полета. Не проснулся даже тогда, когда принесли обед — может быть потому, что был самым толстым из всех, и решил, что сбросить немного лишнего веса не помешает…

Когда они садились — официальную советскую делегацию уже увезли на нескольких Мерседесах, обласкав лицемерным вниманием — Ливия относилась к Советскому союзу не самым лучшим образом, потому что у Ливии была нефть. Ливия закупала советское оружие — много оружия, часть из закупленного далее складировалась в пустыне на будущие времена, закрывалась брезентом и засыпалась сухим пустынным песком. В Ливии был огромный советнический аппарат — изрядно раздутый, Ливия платила только за тех специалистов, что занимались непосредственно работой в войсках и академиях, остальные же полковники-генералы, выбившие себе загранкомандировочку по линии Десятого управления, шли как бы в нагрузку и "объедали" работяг. Увы, в те годы указ о вольности чиновной не только прижился на советской земле — но и пустил столь обильные побеги, что без садовой пилы и газовой горелки тут ничего было не сделать.

К Ил-62 подали закрытый трап, он был единственным в аэропорту и им пользовался сам Брат, для того, чтобы воспользоваться им для гостей потребовалось указание самого начальника охраны Брата, который одновременно был его родственником. Сойдя про этому трапу, гости немедленно сели в Урал с большим и комфортабельным кузовом, примерно таким же, как пользуются советские нефтяники, только комфортабельным и с обязательным кондиционером, потому что если советские нефтяники ездили на промыслы при температуре минус сорок — то здесь была другая напасть: плюс сорок в тени и песчаные бури. Ливия находилась под жестким режимом санкций, она поставляла оружие действующим в западных странах террористическим группировкам, а сотрудники ливийских спецслужб и сами совершали террористические акты, что по современным меркам было абсолютно недопустимо — это тебе не советское ОГПУ двадцатых. Горбачев, предатель и трус по согласованию с западными лидерами фактически присоединил СССР к режиму санкций, тем самым, потеряв сильного и верного союзника в политическом смысле и значительный рынок товаров для советской промышленности, причем рынок с платежеспособными покупателями — в экономическом плане.

И то и другое, по мнению приехавших на ливийскую землю людей было совершенно недопустимо и требовало изменения.

Гостей было трое. Первый — Александр Григорьевич Михайлов, заместитель главного инженера Ижмаша, личный друг лидера ливийской революции Муаммара Каддафи, человек, которого Каддафи в шутку звал Михо, потому что ему трудно было выговаривать русские имена и фамилии. Второй — человек по фамилии Хасанов, Ахмад Хасанов, депутат Верховного совета СССР трех созывов, спешно проведенный в кандидаты в члены Политбюро ЦК КПСС, руководитель советской разведывательной службы. Придя в нее, он привел нескольких своих, абсолютно верных ему людей, остальных же пока оставил на местах, но поговорил с каждым лично, назвав прегрешения и преступления каждого. Ни одному из них он ничего не сделал, не назначил никакого наказания за содеянное — и все поняли это правильно. Нет большего праведника, чем раскаявшийся грешник. Служи — и искупишь.

Третьим был один из заведующих секторами ЦК, человек по имени Александр Владимирович. Он старался держаться в тени, потому что не место красит человека, а человек место. После переворота он не получил никакого нового назначения. Сюда он приехал для того, чтобы пообщаться с некоторыми представителями ливийской разведки.

Автомобиль с советскими посланниками выехал из аэропорта совершенно без конвоя, поплутал по городу, потом вырвался на богато освещенный проспект Истикляль[13], покатил по нему в сторону выезда из города. Проспект, несмотря на ночное время, был богато освещен, на нем были люди и были машины. Много машин, потому что нефти было много, и бензин даже по советским меркам стоил очень дешево. Люди здесь не ходили, а ездили на машине как в Америке.

На самом выезде из города — Урал сошел с трассы, попирая огромными колесами бедную, бурого цвета пустынную землю пошел прочь от города, в бесплодные земли, в пустыню. Туда, где его давно ждали…

Приехав примерно километр, Урал остановился, условным образом мигнул фарами — два-один-два. В мрачной пустынной темноте сверкнули ответные вспышки, потом послышался натужный гул моторов…

Несколько Лэндроверов, открытых и закрытых вынырнули из темноты, на открытых машинах были пулеметы и вооруженные до зубов люди, в том числе женщины. У Брата был специальный женский батальон, его враги распространяли слухи, что это женский батальон ему нужен, чтобы спать с ними со всеми — но тот, кто это говорил, явно не знал обычаев и традиций Востока. Очень трудно решиться выстрелить в женщину, женщина никто — но это значит и то, что мужчина не должен разбираться с чужой женщиной, воевать с женщиной, женщина не может быть врагом. Поэтому присутствие женщин — невысоких, молчаливых, с блестящими недобрыми глазами — себя оправдывало на все сто процентов.

Посланцев из страны советов молча встретили, посадили в закрытые машины, несколько минут — и караван растворился в безбрежной пустыне. Ищи — не найдешь.

Двадцать пятого апреля восемьдесят шестого года американцы предприняли открыто разбойную попытку убить лидера зеленой революции Муаммара Каддафи. Группа самолетов с авианосца Коралл Си, ошивающегося в заливе Сидра получила особый приказ, и если остальные бомбили военные объекты и охотились за закупленными у русских подвижными зенитными установками Оса (так и не смогли уничтожить) — эта группа появилась прямо над Триполи. В спальню диктатора попала управляемая ракета Маверик со штурмовика с позывными "Айсмен-4", самого Муаммара там не было, но при атаке дворца погибла его приемная дочь, одно из немногих живых существо на этой планете, которое он искренне любил. С тех пор Муаммар Каддафи старался не появляться в Триполи за исключением случаев, когда его присутствие было объективно необходимо. По происхождению он был не столько арабом, сколько бедуином, и это был едва ли не первый случай, когда бедуин становится во главе крупного государства. Несмотря на то, что армия "обтесала" его — Брат оставался бедуином и намного лучше чувствовал себя в бедуинском шатре, нежели в роскошном кабинете. У него было несколько роскошных домов и дворцов — но он почти не жил в них, он так и жил в лагере, который менял свое местоположение едва ли не ежедневно.

Никто особо не задавался вопросом — а почему именно Каддафи так ненавидели Штаты, почему именно его они так хотели уничтожить — в конце концов, на Востоке у власти стояли в основном опасные люди, неудобные противники и ненадежные союзники, многие из них воссели на трон, обагренный кровью их предшественников. Каддафи спонсировал терроризм — да, спонсировал, но как тогда быть, например, с Сирией, ведь в Дамаске отлично чувствовали себя и арафатовцы и только зарождающаяся Хезбалла, а в долине Бекаа черт знает что творилось, там было настоящее осиное гнездо, много бойцов сирийского спецназа. Так почему же Каддафи, исправно поставляющий нефть, заслужил такую лютую ненависть, что американцы решились на неслыханное — на открытое покушение на главу другого государства.

Ответ был в Зеленой книге. Третий путь — путь жизни для Востока, который указал Брат. Джамахирия — государство, где правит сам народ. Основой жизни, ячейкой общества является джума, община, община выбирает совет, который и участвует в решении политических вопросов от имени джумы. Джамахирия — слово, происходящее от "джума", страна советов. Каддафи был смертельно опасен тем, что попытался на теоретическом и практическом уровне ислам и коммунизм, это было что-то вроде нового Корана, как бы не кощунственно это звучало, который Лидер ливийской революции попытался дать народам Востока как руководство в борьбе с угнетателями. Те, кто пытался сделать подобное, соединить какую-то религию и коммунизм — долго на этом свете не заживались. Так, Папа Римский Иоанн Павел Первый не понял недвусмысленных угроз и по интронизации продолжал попытки совместить католицизм и коммунизм, создав новую ветвь религии, привлекательную прежде всего для стран Латинской Америки, где одинаково сильны как католическая вера, оставшаяся от испанцев, так и коммунистические взгляды, борьба против угнетения. Иоанн Павел Первый не прожил и двух месяцев: его нашли мертвым в папском дворце в разорванной ночной рубашке. Не понял поначалу ситуации и Иоанн Павел Второй — но произошло покушение на него, почти сразу после интронизации, покушение турецкого фашиста Али Агджи, который западными СМИ был почему то причислен к агентам болгарской разведки, хотя это был турок-неофашист из Серых волков, организации турецких националистов, еще с семидесятых находящейся в тесном контакте с ЦРУ США и ставящей себе цель отторжение у СССР Кавказа и Средней Азии с целью создания неофашистского государства Туран. После покушения Иоанн Павел Первый все понял — а вот Каддафи — нет, он ушел в глухую оборону, понимая что сейчас он один, и выступать — не время. Но от своих опасных взглядов и воззрений — не отказался.

В темноте — а они шли по пескам, ориентируясь разве что по свету висящего над головами полумесяца — показался блокпост, костер, вооруженные до зубов бедуины, Тойота — пикап с ЗГУ-2 в кузове. Короткая остановка — и они снова пошли по пустыне, правда теперь она была не безлюдна и темна, как до этого. Если хорошо присмотреться — везде, на гребнях барханов, рядом с дорогой, просто на песке — можно было заметить затаившихся вооруженных людей. Это была их земля, их пустыня, и Брату здесь — ничего не угрожало.

Аль-ах аль-каид ассаура Муаммар бен Мухаммед Абу Меньяр Абдель Салям бен Хамид аль-Каддафи[14] лично вышел встречать советских гостей из раскинутого посреди пустыни большого бедуинского шатра, стоявшего у подножья большого бархана в окружении таких же. Неверный свет костров, вооруженные до зубов люди, вой пустынного шакала где-то вдали — все это производило впечатление начала двадцатого века — но никак не его конца. И тем не менее — это был конец двадцатого века, и это была Ливия, одно из богатейших государств африканского континента.

Рядом с братом стоял молодой переводчик, учившийся в СССР студент и дальний родственник Каддафи — он не доверял никому, и даже родственникам то своим не доверял, но делать было нечего, и он старался расставить их на нужные посты, выучить, вселить в их сердца преданность. Чуть в стороне было несколько охранников — женщин, ни у одной из них на вид не было оружия, но это не значит, что его у них не было вообще. Близко к Брату они не подходили, опасаясь вызвать его гнев. Все пространство между шатрами было застелено дорогими коврами, на которые вездесущий пустынный ветер уже накидал пыль и песок.

Когда советские гости приблизились к Брату на расстояние нескольких метров — Брат заговорил через переводчика.

— Я рад приветствовать своих друзей и гостей на древней ливийской земле, да пошлет вам Аллах удачу в делах.

— Мы рады видеть тебя, Брат Лидер ливийской революции — ответил за всех Михайлов по-русски — рады видеть тебя в добром здравии.

Переводчик перевел.

Каддафи выжидал чего-то долго, почти минуту — потом протянул руку, давая понять, что можно подойти и пожать ее. В его стране люди не жали друг другу руки, они приветствовали друг друга по другому — но русские почему-то пожимали друг другу руки при встрече, и он знал этот русский обычай.

Первым поздоровался с Братом Михайлов, лидер ливийской революции улыбнулся ему, потому что знал и уважал этого человека, несмотря на то, что он был из другой страны, а страну эту Брат не очень то уважал, потому что считал слабой. Но этот человек был сильным и умным, а Брат умел видеть людей и воздавать им должное, и немало часов они провели в поставленном посреди пустыни бедуинском шатре за разговорами.

Вторым приблизился сухощавый старик с благообразным лицом и седыми волосами, чем-то похожий на музыканта, пианиста или дирижера. Брат, смотря ему в глаза, заподозрил неладное, он видел там то, что никогда не видел у русских, и что он никогда не хотел бы видеть, он, сын нищих бедуинов, рожденный в нищей халупе в сорок втором, в самый разгар войны в пустыне. Когда же человек протянул ему навстречу руку — он увидел то, что было на ней, на указательном пальце. И он испугался, испугался так, как не пугался уже очень давно, как не пугался, может быть с семилетнего возраста, когда он увидел на руке у одного из путников подобный перстень, а потом узнал то, что он означает. Рука его закаменела, как пораженная параличом, Брат поднял глаза и наткнулся на светлые глаза старика. И понял — что гость тоже все понял.

Машинально поздоровавшись с мерзнущим в своем костюме — в пустыне ночью было очень холодно — толстяком, Брат заговорил, скрывая свой страх.

— Я рад гостям, посетившим меня в столь поздний час, и я надеюсь, что гости не обидятся на скромную еду и жилище, которые я хочу им предложить. Увы, я слишком устал, чтобы разговаривать о делах, мои люди проводят вас до шатра и накормят вас тем, что едим мы сами, надеюсь, вам придется по вкусу наша простая еда. Я бы хотел сказать пару слов моему другу, которого я принимаю здесь не первый раз, и надеюсь, что мои гости не обидятся на меня за то, что не услышат мои приветственные слова. Завтра я встречусь с вами со всеми и выслушаю вас.

Когда несколько бедуинов увели советских гостей в гостевой шатер, Брат посмотрел на Михо.

— Пойдем…

В шатре брата было все так, как и в других шатрах — оружие на стенах, ковры на стенах и на полу, жаровня с жарко тлеющими углями, дававшая тепло. Арабы и бедуины привыкли к такой обстановке, они привыкли спать под звездами, когда нет шатров, они привыкли к тому, что их окружают не каменные стены, а зыбкое полотно шатра, которое можно в один мах разрезать острым как бритва кинжалом.

— Кого ты привел, Михо? — спросил Лидер ливийской революции, сев на ковры по бедуински, поджав ноги и пристально вглядываясь в лицо гостя — ты знаешь, кого ты привел?

— Это люди, посланные с миром, Брат. И я — послан с миром. Мы пришли для того, чтобы предложить вам мир.

— Ты ничего не понял. Кто эти люди среди вас?

— Один из них из Центрального комитета Партии, второй — из разведки, я так понял.

— Из партии — тот самый толстяк, который никогда не сможет взобраться даже на самого смирного верблюда?

— Он самый, брат.

— А второй, получается из разведки?

— Да.

— Ты хорошо его знаешь?

— Не очень, но…

— Кто он среди вас, в Москве, ты знаешь? Он высок положением?

— Вероятно да, простого исполнителя сюда не пошлют, но в чем дело, Брат? Что тебя так обеспокоило?

Муаммар Каддафи оглянулся в обе стороны перед тем, как говорить.

— Человек, которого ты привел, имеет титул "Шейх уль-ислам", это следует из перстня, который он носит на правой руке. Он мог украсть этот перстень и надеть его на свою руку, не имея на то никакого права — но это не так, я видел в его глазах. Он пир или кади одного из суфийских орденов, очень опасных орденов, Михо. Опасайся его как никого в этой жизни.

— Он на нашей стороне, Брат. Обоснованны ли твои предположения?

— Более чем, Михо. Он не может быть на чьей-то стороне, он сам сторона. Если ты хотел испугать меня — то ты хорошо придумал.

Михайлов по-арабски прижал руки к сердцу

— И в мыслях не было, Брат.

Каддафи внимательно смотрел на своего советского друга какое-то время, потом улыбнулся

— Я верю тебе, Михо, ты не обманываешь меня своими словами, в них незнание и недоумение. Опасайся более всего незнания, эта самая короткая дорожка в пропасть, возврата оттуда нет. Я сказал, что знал и предупредил тебя, теперь все в твоей власти. Знай и опасайся этого человека, Михо, знай и опасайся. Он опаснее тех, кто прилетел, чтобы убить меня, но убил мою дочь, потому что их меч скор, но слаб, они нападают как трусливые шакалы, укусят и берут прочь — а меч того, кого ты привел — неотвратим. Если этот человек приговорит кого-то к смерти — то рано или поздно приговор будет исполнен, даже здесь, в пустыне, в окружении верных людей. Теперь скажи, Михо, какие слова вы скажете мне утром?

— Мы скажем тебе слова дружбы, Брат. Слова искренней дружбы.

— Я слышал, что ваш… эмир разбился на самолете, и теперь в вашей стране правят другие люди?

— Да, это так — Михайлову было неприятно говорить об этом

— Праведно ли они правят?

— Я не могу говорить об этом брат, ибо не знаю.

— Не знаешь, но ты можешь судить, потому что ты живешь там, на севере, а я здесь, в пустыне, и я спрашиваю тебя, видящего своими глазами, чтобы узнать.

Михайлов подумал. Он был технократом, советским гражданином, закончившим институт, он всегда работал на государство и не представлял по-другому. Он видел, что в стране неладно, и думал что Горбачев — тот, кто сможет сделать лучше. Но уже тогда, в восемьдесят седьмом он понял, что лучше не становится. Он, как довольно высокопоставленный руководитель на одном из крупнейших заводов страны видел все больше и больше бардака, он больше не видел помощи от Москвы[15], а видел только какие то судорожные, хаотичные действия. Сейчас вроде как многое изменилось — но в то же время, будучи в Москве перед вылетом в Ливию он был принят Юрием Дмитриевичем Маслюковым, долгое время курировавшим Ижевск и теперь занявшим очень высокое положение в Москве. Речь шла про Ижмаш. Он считался оборонным, потому что производил все виды стрелкового оружия, самолетные пушки и управляемые ракетные снаряды — но и гражданские виды продукции у него были. Когда начали "глаголом жечь" про конверсию — все это была ерунда и показуха, направленная на срыв рабочего процесса, еще Брежнев в семидесятые приказал, чтобы за исключением заводов, проходящих по особому списку, больше никаких чисто оборонных заводов не было, и чтобы все заводы Министерства оборонной промышленности производили как минимум на один рубль гражданской продукции против рубля военной, то есть пятьдесят процентов. На Ижмаше это соотношение было даже большим, производили до четырехсот тысяч мотоциклов в год, до четверти миллиона автомобилей, учитывая, что и того и другого не хватало — расходилось на ура, много шло на экспорт. Китай тогда разве что сковородки производил и неприхотливые, крепкие, простые в ремонте, дешевые советские машины и мотоциклы можно было встретить везде, кроме Северной Америки и Европы. Маслюков сказал, что только прорабатывающиеся планы на тринадцатую пятилетку — освоить выпуск мотоциклов "Ямаха", автомобилей "Рено", снегоходов Ски-Ду и легких катеров той же марки, чтобы мотоциклетное производство было равномерно загружено в течение всего года — все это хорошо, но с валютой придется поприжаться, валюта выделяться не будет. Зато Маслюков сказал о том, что заводам дадут некую самостоятельность — можно будет продавать продукцию за границу не по взаимозачетным схемам и в государственный карман — а за прямые валютные поступления, причем валютные поступления эти будут зачисляться на счета заводов и расходоваться на приобретение современного технологического оборудования. Как вариант — разрешат организовывать совместные предприятия с иностранцами, с целью организации современных производств в Советском союзе и насыщения потребительского рынка современными, пользующимися спросом товарами. Это было хорошо, потому что любой трудолюбивый человек просит всегда не денег, а самостоятельности[16].

— Да, Брат. Они правят праведно.

Каддафи кивнул

— Последний раз, когда я видел вашего прежнего руководителя… того, у кого на голове пятно — я смотрел в его глаза, Михо, точно так же как сейчас смотрю в твои. В глазах того человека я увидел ложь, глупость и страх. И алчность. Это были глаза не воина, это были глаза купца. Причем плохого купца. Такие не должны управлять государством, тем более таким большим, как ваше. Идет война и купцам не место у трона, не говоря уж о месте на нем самом. Такой человек может легко предать всех, кто рядом с ним.

— Брат, я не могу выслушивать такие вещи про наших руководителей, даже из твоих уст.

— Вот поэтому ты и сидишь в этом шатре со мной, один из немногих — другого я не пустил бы даже на порог. А вот он бы выслушал. И поблагодарил. Если ты хочешь продать мне оружие — скажу сразу, мне нужно будет хорошее оружие. Не то, которое вы поставляете тем, у кого нет денег[17], а то, которое вы делаете для себя.

— Мы хотим делать здесь завод[18]. То, что остановил Горбачев.

— Это хорошо. Пусть будет завод. Завод — это хорошо, он дает людям труд и позволяет ходить, высоко подняв голову. Но есть и что-то другое?

— Об этом тебе, Брат скажут те, кто приехал со мной.

— Хорошо… — Каддафи еще сильнее откинулся на подушки — тогда иди спать, Михо. Я рад, что ты приехал…

Переговоры с Ливией продолжались еще два дня. Ливия была одним из тех партнеров СССР, которых можно было назвать богатыми — Ливия имела нефть и чрезвычайно аккуратно расплачивалась за поставленное оружие. А оружия покупалось много — так много, что часть его складировалась в секретных местах в пустыне — просто засыпалось песком. Но Каддафи, бедуин и воин — считал, что оружия никогда не бывает много.

По итогам переговоров, стороны пришли к следующему.

СССР и Ливия разграничивают зоны влияния в Африке — Ливия берет на себя проникновение, прежде всего в те страны, которые в данный момент находятся под китайским влиянием. Каддафи не любил Китай… хотя и СССР не очень то любил. Он вообще мало кого любил.

СССР поставляет Ливии в течение 88–91 финансового годов шесть полных дивизионов ракетных комплексов С300ПМУ, а так же дивизионный и полковые комплексы средств ПВО, включающие в себя ЗРАК Тунгуска и ЗРК Тор. СССР так же берет на себя переподготовку ливийских офицеров ПВО — следующий раз американцев ждет теплый прием на ливийском берегу. Помимо этого, СССР берет на себя разработку более простого и дешевого комплекса ПВО на шасси КамАЗ для ливийской и других армий и поставляет его Ливии не раньше 1991 года.

СССР содействует в индустриализации Ливии, в частности строит заводы по производству автомобилей ВАЗ и ЗИЛ не менее, чем с пятидесятипроцентной локализацией и с правом экспорта в страны Африки. СССР так же строит в Ливии ряд других объектов: ТЭЦ, опреснительные установки, предприятия тяжелой промышленности.

СССР завершает строительство в Ливии завода по производству стрелкового оружия

И эта поездка — была совсем даже не зря.

Конструкторы

Бронницы, Подмосковье

1988 год

Двадцать первый научно-исследовательский институт министерства обороны располагается в городе Бронницы, в Подмосковье, а его полигон — на окраине города, в район деревни Верхнее Велино, жители которой постоянно слышат рев мотором, а иногда и видят диковинные никогда ранее не виданные автомобили. Все к этому уже привыкли и лишь мальчишки, которых охрана то и дело гоняет с облюбованных мест для наблюдения, жарко спорят, для чего нужна та или иная машина. Чаще всего угадывают — живущий здесь двенадцатилетний мальчишка понимает в военной технике порой почище какого шпиона. Но то, что выгнали на трассу сейчас, когда еще не сошел толком снег — вызывало у пацанов понятную оторопь — уж больно уродливы были новые детища советской военной мысли.

История двадцать первого НИИ Минобороны начинается с приказа заместителя министра обороны СССР маршала Советского союза Василевского от 12 декабря 1954 года. В этом документе предписывалось сформировать специализированный научно-исследовательский институт для проведения научно-исследовательских работ по новейшим конструкциям колесных и гусеничных тягачей и транспортеров для нужд Вооруженных сил СССР. Первоначально институт находился в Москве, но уже в пятьдесят девятом его передислоцировали и объединили с находящимся там Научно-исследовательским и испытательным автотракторным полигоном. В шестидесятые годы для проведения ускоренных испытаний построили комплексную трассу, равные которой в мире можно было сосчитать о пальцам, она позволяла моделировать испытания почти в любых условиях на любом рельефе местности — и все не отъезжая далеко от Москвы.

После смены власти в Москве в институте побывала комиссия с комплексной проверкой, по результатам которой сняли почти все руководство института — как было отмечено в приказе "за безынициативность и халатное отношение к работе". На собрании всем объявили, что когда советские солдаты гибнут в Афганистане девятый год от мин и РПГ, а советская промышленность ничего не может предложить… то это говорит не в пользу советской промышленности. Техзадание дается не только НИИ — но и всем отраслевым КБ, причем как приоритетное. И если в течение года НИИ не положит на лопатки всех победителей по конкурсу — а теперь будет именно конкурс, а не разработка с передачей на внедрение в производство — то будут приняты дальнейшие кадровые решения. Для кого-то это прозвучало как оскорбление — но для кого-то — и как личный вызов. Тем более — что та же проверяющая группа рекомендовала для ускорения разработки и создания конкурентной среды создать несколько временных творческих коллективов и положить хорошую премию в конце работ наиболее успешному. Кстати, кто думает, что это не по коммунистически — успокойтесь, еще как по коммунистически. В Ижевске при создании АК-74 премию за каждый экономленный грамм веса на опытном образце давали и сократили на четыреста грамм перед запуском в производство без ущерба для ТТХ. А при Сталине так еще чаще премировали, это потом премии пошли как неотъемлемая часть зарплаты. Так что — по коммунистически это когда есть реальный результат, а не потраченные без толку государственные деньги вот так вот.

Техническим заданием предусматривалось создание с максимальным использованием серийных узлов и агрегатов семейства машин, устойчивых к подрыву как минимум двух противопехотных мин под любым из колес, а для тяжелого семейства — и стандартной противотанковой мины. Предусматривалась и устойчивость при подрыве под днищем двенадцати килограммов (в тротиловом эквиваленте) взрывчатки. Наконец — легкий автомобиль должен был сохранять жизни экипажа при обстреле из пулемета калибра 7,62 — по кругу, а тяжелая машина должны была выдерживать пулемет калибра 14,5 и гранатомет РПГ-7. Достаточно сложная задача, если учесть, что РПГ-7 и КПВТ "по кругу" не держит даже БМП-2.

В этом заключалась принципиально новая концепция применения бронированных машин — ее предложит немного позже все тот же НИИ-21, сейчас она формировалась вместе с самими машинами, что противоречило всем мыслимым и немыслимым правилам — просто времени обдумать не было. Если раньше машины — транспортеры пехоты — бронетранспортер БТР и боевая машина пехоты БМП были предназначены для того, чтобы подвезти пехоту к рубежу атаки, в том числе пройти через зону ядерного заражения, СПЕШИТЬ ее и поддерживать в наступлении, уничтожая разные типы и классы целей — то теперь новая техника была предназначена для принципиально другого. Солдатам предстояло воевать В НЕЙ, а не спешиваясь, и новая техника нужна была для того, чтобы прикрыть солдат от поражающих факторов войны нового времени — мин, фугасов, гранат, снайперских пуль, огня крупнокалиберных пулеметов. Оружие поддержки, которое предусматривалось на машине, должно было быть таким, чтобы можно было подавлять одиночных солдат и расчеты группового оружия, в том числе за укрытиями, роль играла не столько мощность, сколько массирование огня. В этом смысле три пулемета на новой машине были гораздо ценнее, чем автоматическая пушка.

Чтобы понять, отчего следует защищать солдата в первую очередь — проанализировали характер потерь. Как и ожидали — непропорционально велико по сравнению с нормальной войной количество минно-взрывных травм. При маневренной войне противник либо не успевал выставить минные поля на пути выдвижения, либо выставлял, по ним проходили с теми или иными потерями, ил разминировали и проходили — но все это было только один раз, после чего территория считалась безопасной. Здесь — стоит блокпост на дороге, изо дня в день из года в год, и каждый день его могут обстрелять и зеленки, каждый день на дороге может появиться фугас.

Первым делом — следовало придумать неотложное решение. ОКСВ пользовался Уралами и КамАЗами, при этом в боевых операциях было больше Уралов, в транспортных — КамАЗов, потому что у первого мина взрывалась под мотором, у последнего — под пятой точкой водителя. Огромной проблемой был проводка колонн — гибли водители транспортных машин, в кабинах они не были защищены совершенно ничем, не могли отвечать — оружия не было. Если от РПГ транспортную машину пока защитить было невозможно — ее следовало защитить хотя бы от ПК. У душманов не бесконечное количество гранатометов и гранатометчиков, имеющиеся выстрелы они будут тратить на машины боевого охранения.

Первым делом — сварили что-то типа КУНГа[19], но из брони и с бойницами, броню недолго думая, взяли от БТР. Подвеска просела, пришлось в рессоры добавить еще один лист. Для каких то случаев — перевозка личного состава в зонах повышенного риска это было достаточно, для каких-то — охранение конвоев — нет. Стали думать дальше.

Решение подсказали израильтяне — они до восьмидесятых активно применяли аналог нашего БТР — 152, немало таких машин, кстати, до сих пор находилось на консервации. Применяли они и тяжелые БТР на базе танков, причем такие, какие советские конструкторы и не подумали бы делать. Основную роль в защите машины играли солдаты, они были посажены в машине так, что могли наблюдать во все стороны и вести огонь — у каждого был пулемет. В итоге — машина была защищена не от гранатометов — а от гранатометчиков и в войне семьдесят третьего года это работало на все сто! Увидев пуск ПТУР, израильтяне просто начинали обстреливать место пуска из спаренных пулеметов, какие были у них на танках, на машинах, на всем — и оператор бросал управление ПТУР, чтобы спасти свою жизнь. У нас БТР до модели 152 тоже шли с открытой крышей, потом требования по защищенности от воздействия поражающих факторов ядерного взрыва заставили упрятать экипаж под крышу, в стальную коробку. В Афганистане — все ездили на броне, а не под нею.

Сварили еще несколько КУНГов, у некоторых срезали верх, чтобы стенки защищали примерно по грудь. Теперь и наблюдение, и огонь следовало вести не через бойницы, а через верх. Потом все-таки крышу поставили — но как бы на четыре стойки по краям кузова, чтобы оставалось достаточно места дл ведения наблюдения и огня. Затем начали устанавливать вооружение — сначала экспериментировали с установкой турели по центру кузова, потом поняли, что это будет мешать вести огонь остальным. По бортам поставили сначала четыре турели, потом шесть, получив универсальный модуль для бойцов сопровождения колонн. Три пулемета с борта… или два пулемета и АГС — уже солидно, подавит любую зеленку.

Теперь нужно было что-то делать с кабиной.

Совестно со специалистами Камаза и УРАЛаза начали варить кабины — изначально решили брать броню, аналогичную броне БТР, держащую как минимум пулю 7,62. Проблема была со стеклами — нужно было бронестекло. Размера достаточного, чтобы видеть дорогу… хотя бы половина от стандартного КамАЗовского. Попытались взять стекло, которое использовали для триплексов БТР — но получалось так, что если его площадь увеличить примерно втрое — то резко ухудшалась его устойчивость к огневому воздействию. В итоге — решили просто сделать триплексы по размеру бронетранспортера, это было не лучшим решением — но бронетранспортер как то ездили — значит, сможет ехать и эта машина.

Позже, по совету военных решили сделать еще одну кабину — со стеклами из триплекса размерами в две трети от нормальных. По словам военных "лоб" кабины, особенно кабины КамАЗа, меньше всего страдает при обстреле, потому что при движении в колонн его прикрывает двигающаяся впереди другая машина. А вот бок и крыша машины куда более уязвимы, потому что боевики предпочитают при нападении находиться на горном склоне над трассой и расстреливать колонну сверху. Поэтому, по совету военных, на крышу наварили такую бронеплиту, что от нее возможно и пуля ДШК срикошетирует.

Потом начали делать машину для защиты колонн, которая может следовать в колонне под видом обычной машины, "показывая зубы" только при нападении. Тут выдумывать особо было нечего — нужно было мощное огневое средство, способное выпустить максимум пуль за минимум времени и способное обстреливать горные склоны, то есть работать под большим углом возвышения.

В шестидесятые годы из частей сдали на склад большое количество зенитных пулеметных и пушечных комплексов — это было сделано после того, как функцию защиты колонн на марше переложили на зенитчиков с ПЗРК, а самими ПЗРК насытили войска настолько, что они лежали в укладке в каждом бронетранспортере. ЗПУ-1, зенитная пушечная установка одноствольная, пулемет Владимирова за зенитном станке и с ракурсным прицелом. ЗПУ-2 — то же самое, только два ствола и на специальном шасси для буксирования за машиной — но точно так же ее можно поставить в кузов машины, а не буксировать за ней. ЗПУ-4, чудовищная четырехстволка, мини-Шилка, при стрельбе она уже раскачивала КамАЗ, но огневая мощь у четырех стволов самого мощного пулемета в мире была убийственной. Наконец ЗУ-23-2, королева возимых зенитных установок, сделанная под патрон к пушке Волкова — Ярцева разработанной еще до начала войны, самое мощное возимое огневое средство пехоты. Ее использовали всегда, когда была возможность использовать — в системе обороны баз, для проводки колонн, для штурма укрепленных позиций душманов, когда ее удавалось подтащить и вывести на прямую наводку. Работу зенитной установки душманы засекали, и сразу начинали отходить. Самое главное — этих старых, но надежных огневых систем было полно на складах, следовало их только достать и установить. Еще к этим установкам добавили бронезащиту расчета — щит, бронеспинки и боковые щитки в виде дверок. На марше машина прикрытия может следовать с кузовом, накрытым брезентом, как и все — а при нападении…

Разработанные комплекты моги применяться как ремонтные — то есть бронированную кабину можно было установить на стандартной машине за час силами обычного рембата. Вообще, все комплекты бронезащиты на стандартные машины делались так, чтобы они вставали на стандартные узлы крепления и доставляли минимум проблем при установке.

Затем, при изучении зарубежной литературы специалисты института нашли две страны каждая из которых относилась к капиталистическому лагерю, каждая числилась противником СССР, хотя располагалась очень далеко от него. Эти страны в свое время так же столкнулись с проблемами минно-засадной войны, с использованием точно такого же вооружения, какое применялось душманами. И для противодействия этому там разрабатывались точно такие же конструкции, включая автомобили с ЗУ-23-2, которые армия ЮАР позаимствовала у соседей при наступлении на них, в частности в Анголе. Но было там и кое-что новое.

Например, специалисты ЮАР для того, чтобы уменьшить ущерб от взрыва мины, придумали накачивать колеса автомобилей не воздухом, а… водой! Вода по своим свойствам словно природой предназначена для того, чтобы глушить взрывную волну, при испытаниях получалось, что вода поглощает половину энергии взрыва! Правда, машина, с колесами, в которых залита вода, теряет управляемость и грузоподъемность — но в некоторых случаях это не главное.

Нашли и оптимальную форму кузова — в ЮАР делали машины для перевозки пехоты длиной длиннее длиннобазного КамАЗа с кузовом, который напоминает латинскую букву V — только для того, чтобы отвести в сторону энергию взрыва фугаса или мины. В отличие от нас, воюющих в Афганистане уже седьмой год, в ЮАР была целая гамма таких "противовзрывных" машин самого разного назначения…

Исходя их этого же — стали конструировать советские Баффало — так назывались транспортеры для личного состава используемые в условиях повышенной минной опасности. С точки зрения советской военной науки они выглядели никудышно — высота четыре метра, колеса как от трактора Беларусь, двигатель и часть шасси от Унимога, кузов латинской буквой V, открыто установленные пулеметы. Ни про какую авитранспортабельность и речи быть не могло, на местности ее не замаскируешь толком, защиты от ядерного заражения никакой, потому что машина сверху открытая. Но с теми задачами, для которых она разрабатывалась — машина справлялась идеально. Дальние патрулирования в саванне, бойцы расположены высоко и хорошо видят опасность, открыто расположенные пулеметы позволяют максимально быстро реагировать на опасность. Наконец — вода в шинах и запас воды на полу десантного отсека не только смягчают удар взрывной волны — эту воду в дальнем патрулировании можно и пить.

Движок взяли от трактора Беларусь, органы управления тоже, колеса — тоже, раму свалили сами. Пара ПК по бокам и АГС-17 на фронтальной турели — вот и готов отечественный Буффало. Вооружение на таком вот Буффало могло быть самым разным, он мог быть и транспортным — обычный кузов, цистерна, открытая платформа, закрытый кузов с бойницами для личного состава — все как в южноафриканских аналогах, у которых существует более двадцати модификаций для разных условий применения.

Харьков, КБ имени А.А. Морозова

То же время

В это же время — задание на проектирование новой техники получило, наверное, лучшее конструкторское бюро в мире, занимающееся бронетехникой[20] — Харьковское КБ имени А.А. Морозова.

Вопрос был не только в производстве новой бронетехники — сколько в приспособлении старой к новым реалиям войны.

До самого последнего времени, танковая доктрина Советской армии была простой — вперед, к Ла-Маншу. Глубокие прорывы танковых клиньев не оставляли противнику возможности организовать оборону, выставить минные поля, создать какие-то оборонительные линии. Рассматривался бой танка против танка, в крайнем случае — танка против вертолета. Не рассматривалось, не принималось мер для обеспечения живучести танка в зоне, насыщенной минами, стрелками — гранатометчиками, при подрыве мощных фугасов. В качестве оружия самообороны танка предполагался открыто установленный пулемет калибра 12,7 — даже иногда без щита! Это при том, что израильтяне по результатам своих войн вооружили танкистов тремя пулеметами, в том числе одной спаркой калибра 12,7, а американцы во Вьетнаме поместили пулеметчика в "командирскую башенку", закрытую со всех сторон. У нас — проект переоснащения всех танков пулеметом калибра 14,5 был благополучно запорот[21], прикрытие пулеметчика бронещитами — тоже, под предлогом того, что это увеличивает… заметность танка! В итоге — в Афганистане при проводке колонн пулеметом на танке пользовался лишь смертник — самая лакомая цель для снайпера, шансов выжить почти нет.

Проблем с тяжелой техникой хватало и без этого. Бронетранспортеры ГАЗа протыкались крупнокалиберным пулеметом, ни от чего не защищая личный состав. Боевые машины пехоты про устойчивости от подрыва ничем не лучше БМП, броня — почти такая же, разница лишь с тридцатимиллиметровой пушке. В то же время — на базах хранения было просто дикое количество танков старого поколения — Т34-85, Т-55, Т-62. Все они были в плохом состоянии и вряд ли смогли бы выстоять… скажем, против британского Челленджера или новейшего американского Абрамс. Но для чего-то они там были…

Решение, которое было предложено Харьковским КБ — было простым, и в то же время позволяло существенно сократить потери в личном составе. Берется шасси старого танка, к примеру, Т55, которые уже никуда не были годны. Усиливается днище — оно доводится до стандарта саперной машины. Бронированный корпус наращивается в высоту, ставится усиленная, специально разработанная башня со скорострельной двуствольной вертолетной пушкой. Активная броня и решетки против гранатометов, сама броня не пробивается ничем из арсенала моджахедов. И — десантный отсек с кормовым выходом на шесть, а если делать машину на шестикатковом шасси — то и на восемь человек. Вот и готова тяжелая боевая машина пехоты.

И самое главное — все это обходится, по государственным меркам, в копейки. Просто — грамотное приложение рук и ничего более.

За рекой, где мой дом, соловьи заливаются звонко,

Зеленеют луга, и деревья на той стороне.

Двадцать первой весны жаркий день мне встречать на бетонке,

И колонна опять поползет через горы по ней.

На кабинах машин нарисованы звездочки краской.

Каждый час, каждый миг этой трассы обычной весом,

Измеряем ее нашей кровью солдатскою красной

Да количеством мин, разорвавшихся под колесом.

Бензина под завязку,

Проверена запаска и техталон.

Теперь одна дорога

У нас с тобой, Серега, держи фасон.

Дать, ротный, поспеши нам

Команду "по машинам!".

Трамблер не заискрится,

Черт ладана боится,

А хочешь жить — бояться не резон.

Вот "афганец" задул. Пыль с песком вперемешку глотаем,

До "зеленки" чуть-чуть, ну а там — то ли да, то ли нет.

А на той стороне мама в школу сестру провожает,

И бабуля моя поливает цветы на окне.

Под рукой теплый руль, а педали и ствол под ногами.

И под боком страна, мне плюющая пулей в лицо.

Затопить бы ее, эту землю сухую слезами

Тех, кто здесь потерял своих братьев, мужей и отцов.

Александр Розенбаум

Дорога длиною в жизнь

Испытания

Перевал Саланг

1989 год

Саланг…

Сложно даже представить, что скрывается за этими словами для тех, кто там был. Там творилось такое, что те, кто десять раз прошел Саланг — рисовал звездочку на кабине как летчики Великой Отечественной. Сложно вспомнить всех тех, кто сгорел на Саланге, сколько жизней забрали снайперы, сколько забили колонн. Саланг, это история героизма простых советских парней, многим из которых не было и двадцати. Они садились за руль и везли грузы в чужую страну, их защищала от пуль и гранат лишь тонкая сталь кабины. Они видели, как горят машины тех, кому не повезло, а иногда и собирали руками то, что осталось от тех, кому не повезло. И — все равно шли на это проклятый перевал.

Так получилось, что у СССР просто не было другого пути снабжения. Север Афганистана — это сплошные горные хребты и единственная дорога. В Афганистане не было ни единой железнодорожной ветки, ее кстати планировали — но построить не успели. Ближайшая станция железной дороги — в Термезе, там же организовался огромный склад всего того, что отправлялось в Афганистан. Потом всем это — на машины и по одной единственной дороге. Дорога виляет по горному серпантину, вертолетам работать сложно, высоты. Духов — полно. Там дальше по дороге к Джебаль-Уссарадж (как говорили — будет тебе усераж!) — выходит Пандшерское ущелье, которое так и не удалось поставить под контроль, сплошная зона контроля духов, из долбаного Пакистана — сразу считай в центр страны и на главную дорогу. Стратегические высоты по дороге кое-как контролируются выносными постами и заставами, на некоторые — смену как смертников провожают, сто грамм в дорогу. По всей трассе — ржавые машины с дороги спихнуты, да обелиски стоят. Заминированные — не то надругаются.

Пятьдесят восьмая отдельная автомобильная бригада, одно из основных соединений, обеспечивающее ОКСВ всем необходимым, получило новые машины одной из первых. Тысяча пятьдесят первая автомобильная колонна — дернули в Термез одной из первых, там — матчасть сдал, матчасть принял. Новые машины, похожие на фантазии с последних тетрадных листов вызывали оторопь. Ефрейтор Чернов, известный балагур и залетчик выразил общее мнение непечатно

— Это че это, а, б…

Офицер, который передавал машины — молча повернулся, вскинул автомат, прицелился. Завизжали рикошеты, кто-то шарахнулся в сторону без команды.

Идите, смотрите.

Подходили. С опаской трогали броневую сталь, щупали пальцами рикошеты.

— На крыше — бронеплита. ДШК держит. С боков — СВД.

— Сколько на освоение?

— Двое суток!

— Как в войну… — вырвалось у кого-то.

Здесь, воюя девятый год, кое-кто еще не понимал, что идет настоящая, без всяких скидок война…

Потом были долгие тренировки — полигона не было, приходилось кататься по окрестным дорогам, вызывая у встречных водителей настоящую оторопь видом своих машин. Машины были довольно тяжелы в управлении, они просто не были рассчитаны на возросший вес кабины. Дополнительные проблемы вызывал ограниченный обзор из кабины — броня хоть и защищала, но умереть от гранаты или от того, что ты улетел в пропасть — разницы мало. Поэтому — уже на месте внесли кое-какие дополнения — теперь на каждой машине сзади были поставлены по две лампочки, специально чтобы на них ориентировался водитель сзади идущей машины. Пока ты видишь две лампочки — все нормально, как только одну — дело плохо, значит впереди либо поворот, либо что еще. Но в целом — приноровиться при вождении можно было, уж на что плох обзор из советской бронетехники — так и ее водили по перевалам.

Двое суток на вождение — как в войну, потом погрузка. Железнодорожная станция, склады… как там воровали, если кто с головой был, тот миллионером увольнялся — потом мост дружбы, новенький, построенный специально под возросший грузопоток. Как там… ты тоже Саланг солдат? Вот именно. Солдат.

Саланг…

Тоннель, без которого не было бы войны. Тоннель, прорытый советскими специалистами, единственный путь из Советского союза в Афганистан. Тоннель, сам по себе забравший под полтинник жизней — проводка в одну сторону, освещение ни к черту, машины ломаются, вентиляции никакой нет — как то раз двадцать восемь двухсотых безо всякой войны получилось — отравление выхлопными газами, насмерть. Как целая операция. Да и прикрытие на Саланге — тоже не дремлет, хоть и самая граница с СССР — а бандам как медом намазано. Понятное дело — здесь машины как в тире расстреливай.

Танки, зенитные установки. УАЗ военной комендатуры — это что-то вроде начальства над тоннелем, охреневший от злобных бронированных морд вроде бы привычных машин пожилой капитан.

Только отошли от Саланга — духи куснули, проверили на прочность. Снайперы… горный серпантин и снайперы, проклятый БУР, бьющий на тысячу метров, тяжелая пулеметная пуля. Раньше такой за глаза достаточно было… шедший третьим в колонне ефрейтор Сидорук отлично помнил свой первый рейс. Рядом лейтенантик молодой сел, земеля почти что, один из Гомеля, второй из Бреста. Когда шли — лейтенантик этот трепался, шутил — мол кому суждено быть повешенным, тот… Вот — рассудила судьба, жестоко и без права аппеляции. Как Саланг прошли — сразу почти… в висок. Потом — долго есть не мог тушенку, наизнанку выворачивало. А тут — долбануло по крыше как молотком… сжался судорожно, а руль крутить надо. Потом, как притормозили на одной из площадок — пощупал эту вмятину, как раз в крышу и пришлось… наваренная плита спасла таки от дурного…

А в двадцати километрах от Джебаль-Уссараджа, в зоне охоты, колонну поджидала крупная банда. Нет не конкретно эту — просто колонну. Бандгруппа Нурутдин-хана вышла на охоту…

Нурутдин-хан был бывшим баем, то есть землевладельцем. Не по своей воле ушел в бандиты, с властью он почти что уговорился. Так получалось, что в некоторых уездах уговаривались… да и жили себе, как раньше жили. Были феодалы, которые ухитрялись собственные земли как земли госхозов[22] провести, самих их председателями госхозов выбирали, технику бесплатно давали — так и жили. Так и он… почти договорился с руководителем местной уездной пятерки о правилах совместного сосуществования — как вдруг верные люди донесли его, что руководитель уездного Царандоя узнал, кто убил Джавада, активиста и всю его семью, что это не душманы сделали, а местные, его люди, нукеры, по его приказу. Отдал приказание убить царандоевца — да поздно было, едва самому удалось уйти. У царандоевцев тоже советники из шурави появились, договариваться с ними сложно стало. Очень сложно…

В Пакистане его никто особо не ждал — но и отказываться не приходилось. К Гульбеддину не пошел, отмороженный на всю голову, своих людей не жалеет, лезет везде. Да и по взглядам не сходились сильно — Нурутдтин-хану до Аллаха дело было лишь тогда, когда вера эта помогала держать в покорности феллахов, отдающих ему больше половины собранного урожая. А этот фанатик… и люди все его — тоже фанатики. Уговорились с Моджаддиди — сам он человек уважаемый, отец его тоже уважаемый человек был и люди вокруг него — не последние. Выгодно дружить с Моджаддиди — через него можно и деньги отмыть, и подряд взять на дестабилизацию обстановки в какой-то провинции, благо он с англичанами и пакистанцами в близких, да и просто единомышленники они.

Костяк банды Нурутдина составляли его бывшие нукеры, люди, которые предпочли горбатому и неблагодарному крестьянскому труду труд нукера, бандита, телохранителя и верного пса хозяина, ночного гостя, который может отнять все, в том числе и жизнь. Еще до революции с ним были эти люди — собирали дань, карали непокорных, потом убивали тех, кто осмелился взять себе земельный надел. Правда, к восьмому году войны только трое из них, из тех, кто начинал — остались с ним до конца. Одноногий Насрала, который и на деревяшке своей кого хочешь обгонит. Бабур, снайпер, чей талант дан самим Аллахом. И Санобар — это он тогда убил местного активиста и всю его семью, вообще то Нурутдин поручал ему убить только активиста, но Санобара заставь намаз совершать — лоб до кости сотрет. Сделанного — все равно не воротишь.

Остальные — все молодые. Эмаль, пулеметчик, которого завербовали после того, как он отслужил в афганской армии, унтер-офицерский состав — пакистанец, алжирец и йеменец, остальные — или дети беженцев, которые бежали в Афганистан и от бескормицы подались в душманы или воины Аллаха — те, кто приехал на джихад из дальних стран. Кто прямиком из медресе, кто — прямиком из тюрьмы.

Нурутдин-хан лежал на теплом одеяле, рассматривая дорогу в бинокль, рядом лежал Санобар — его пехлеван, телохранитель. Колонну, которую они ждали — на нее никто не наводил, просто они лежали и ждали любую подходящую колонну. Восемьдесят человек в отряде — им по силам и довольно крупная колонна, с танками в охранении — благо было достаточно гранатометов и даже пара ПЗРК, правда, не американских, а китайских. За разгром колонны Нурутдин — Самун-хаджи, глава местного исламского комитета пообещал четыреста тысяч афганей. Это, кстати было вполне распространенной практикой последнего времени — исламские комитеты собирали деньги на джихад, банды кочевали с места на место, нигде долго не задерживаясь, если удавалось сговориться с руководителем местного исламского комитета — шли на дело и с бандой расплачивались из собранных на джихад средств. Такая вот… шабашка на крови.

— Холодно… — вдруг сказал Санобар, поеживштсь…

Нурутдин удивился — телохранитель никогда ни на что не жаловался

— Разве твоя одежда не греет тебя?

— Мне холодно внутри… — Санобар почесал бороду — сам не знаю почему…

Нурутдин пожал плечами, но решил не отвлекаться. Снова принялся наблюдать за дорогой…

Место, которое он выбрал, было не слишком удачным для засады — длинный, прямой участок, не самый удобный отход — но на то имелись причины. Шурави тоже учились… теперь самые удобные места для засад, где прикрывались заставами и выносными постами, где периодически обстреливались артиллерией, где засевались проклятыми минами с вертолетов — в камнях не видно, но ступню оторвет, случись наступить. А тут у его людей были отличные сектора обстрела колонны, длинная прямая, в самый раз…

— Идут, хозяин.

Нурутдин посмотрел на бинокль туда, куда указывал пехлеван — заметил. И в самом деле, заметил. Дым над горами, не дым даже — а дымок, когда работают десятки дизелей, да на дурной солярке — это заметно даже с такого расстояния. Вот и хорошо…

— Передай по цепи! Всем приготовиться! Замаскироваться!

Санобар взял камешек, ловко кинул его в сторону ближайшего к нему бойца. О том, что шурави теперь научились слушать частоты, на которых обычно работают рации муджахеддинов и таким образом узнавать о готовящейся засаде — духи уже знали…

Нурутдин осторожно поднял голову, когда первые машины уже показались из-за поворота, они шли с довольно большой для этих скоростью и, что самое странное — в колонне не было ни танков для сопровождения, ни боевых машин пехоты, ни бронетранспортеров — обычные машины. Хотя… обычными их назвать было сложно. Угловатые, со спрямленными листами кабины, с малой площадью остекления, с какими то решетками на кабине — они шли ходко и даже одним своим видом выражали угрозу.

— Пропускаем… — решил Нурутдин-хан — не стрелять!

Поздно. На этот случай существовал свой способ предупреждения, но — поздно! Со склона к одной из машин потянулась стальная стрела, лопнула яркой вспышкой на обрешетке кабины. Следом стартовали еще несколько — били грамотно, голова, середина, хвост колонны, главное остановить, потом уже добивать. Со склона хлестнули автоматы…

Головная машина, которая должна была остановиться от гранатометного выстрела[23] — гранатомет мог сжечь танк, не то, что кабину грузовика шурави — продолжала идти…

С нескольких машин слетел тент — и в сторону бандитов глянули стволы скорострельных пушек и крупнокалиберных пулеметов. Мгновение — никто не успел и опомниться, как скорострельные установки с ходу открыли шквальный огонь по склонам, буквально заливая их огнем. При этом — колонна шла, ее так и не удалось остановить.

Ни про управление боем, ни про дальнейшие попытки остановить колонну речи уже не было — Нурутдин-хан даже не пытался рассмотреть колону, как он это обычно делал — стоящие машины шурави, такие грозные в поле и такие беспомощные здесь, в афганских горах, дым, желто-черные клубы огня от разрывов гранат, мечущиеся, горящие, пытающиеся вести бой фигурки людей — шурави. Ничего этого не было — а была лишь свинцовая метель, пожирающая склон.

Когда колонна прошла — Нурутдин — хан так и лежал, закрыв голову руками.

— Вставайте, амер — подтолкнул его пехлеван.

Бандитский главарь медленно поднялся. Склон был буквально перепахан.

— Кара Аллаха…

— Надо уходить, амер. Шурави вышлют вертолеты…

— Кара Аллаха… — Нурутдин-хан остановившимися глазами смотрел на дорогу, на склон, где то тут, то там — рваными кучами тряпья лежали те, кто еще час назад составляли его отряд. Кое-где поднимались — но это был уже не отряд. Это было сломленные и испуганные люди — чтобы их снова не послали в бой, они будут готовы на все, убить его, предать Джихад, переметнуться на сторону коммунистов. Все что угодно — только не под ливень свинца, пожирающего склон…

— Кара Аллаха…

Пехлеван, не обращая внимания, потащил своего амера за собой. Где-то — то ли далеко, то ли совсем рядом, горы обманчивы, любят играть со звуком — рокотали лопастями вертолеты.

Колонна прошла — с одним убитым и одним раненым. Банда Нурутдин-хана, потеряв в засаде тридцать шесть человек, уже не сможет восстановиться никогда. Все произошло так, как и боялся опытный бандглаварь — его убили во время следующего ночного привала, Санобара тоже убили. Остатки бандитов, деморализованные, разбежались…

Москва, Кремль

Вечер 30 декабря 1987 года

Экстренное заседание Политбюро ЦК КПСС

Если послушать лиц "сильно демократической" национальности, тех самых, у которых мама русская, а папа — юрист, то получается, что человеческая жизнь в СССР ничего не стоила. Это утверждение, кстати, было одним из основных мессаджей, которые вбивали в голову советским людям предатели и враги народа. Ваша жизнь ничего не стоит, вы для государства — ничто! Как назло (а может и не как назло) рвануло в Чернобыле, потонул теплоход Адмирал Нахимов… все эти катастрофы создавали у людей ощущение беспомощности, хрупкости разрушающегося на глазах мира, вызывали неврозы и фобии. Каждый из этих случаев обрастал слухами — причем ни Второе ни Пятое управление КГБ СССР не сделали ничего для того, чтобы эти слухи пресечь. Наоборот, засекречивая, замалчивая случившееся, не делая из этого простых и понятных выводов — делали только хуже. Один погибший слухами превращался в десяток, в сотню, в тысячу, распространялись самые дикие слухи — что нас травят, что в овощах нитраты и их нельзя есть, что от экологии вымирают чуть ли не целыми городами. Истерия после Чернобыля привела к остановке строительства атомных станций и деградации всей атомной отрасли — а ведь фирм, способных полным циклом производить гражданские атомные реакторы в мире было — на пальцах одной руки пересчитать! Да что там говорить… Мальчик в овраге нашел пулемет — больше в деревне никто не живет — никогда такого не слышали? А ведь этих частушек — в свое время было море, все они были сделаны по единому шаблону и явно не детьми, били, прежде всего, по детям, которые с хохотом рассказывали их друг другу на школьных переменах. А ведь самые мудрые педагоги уже били тревогу — в частушках этих закладывалась поведенческая модель — наплевательское отношение к чужой жизни, смерть как предмет шутки, мимолетная жестокость, недоверие к власти. Вот и думай — то ли детей неразумных, ремнем по мягкому месту, то ли серьезно выявлять авторов этой идеологической диверсии…

О том, что произошло у посольства СССР в Кабуле в Москве стало известно через десять минут, более-менее полная информация (пусть предварительная) появилась через полчаса. Еще через полчаса — из Кабула в Москву вылетел маршал Соколов, член Политбюро ЦК КПСС. Еще через час — генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Соломенцев приказал собирать экстренное заседание Политбюро ЦК КПСС. Ему ответили, что многие члены Политбюро уже отдыхают, а кто и уехал — и получили в ответ такой поток мата, что весь остаток дня по чинным коридорам ЦК взмыленные чиновники бегали вприпрыжку.

Вот как советские чиновники, жестокие, бесчувственные и бессердечные — отреагировали на случившееся в Кабуле!

Генерал-майор госбезопасности Гейдар Алиев опоздал на заседание Политбюро ЦК КПСС на полчаса. Но каждую минуты этой половины часа он потратил с максимальной пользой, и теперь был готов не только защищаться, но и атаковать. Он прекрасно понимал, что первый вопрос, который возникнет на Политбюро — кто виноват, и виноватым, прежде всего, будет он. Но лучшая защита — это нападение и ПГУ, а точнее следовавшие с ним генерал госбезопасности Бояров и полковник госбезопасности Караваев дали ему оружие для того, чтобы нападать.

— Партбилеты с собой взяли? — осведомился Алиев

Контрразведчики синхронно похлопали по карманам — в здание ЦК пропуском был только партбилет, никакой другой документ там не признавался.

Больше Алиев не произнес ни слова, и не попытался даже дать каких-то рекомендаций, как вести себя. Караваев должен был присутствовать на заседании Политбюро первый раз, нервничал — но виду не показывал. Впрочем — может и не пригласят.

Машина — черный бронированный ЗИЛ с Волгой сопровождения — проехала в Боровицкие ворота, покатила по чисто выметенным асфальтовым дорожкам. Внутри Кремля все было освещено, на антрацитно-черный асфальт из темной выси небес падали редкие, задумчивые снежинки.

Пропуск им выписали сразу, было сразу видно, что Председатель Президиума Верховного Совета пользуется в здании авторитетом. На третий этаж поднялись не на лифте, а пешком — как обычно, здание казалось вымершим — пустые, застеленные красными ковровыми дорожками коридоры, торжественная тишина. Можно было бы сказать — слышно, как муха пролетит — да кто ее сюда пустит, муху то…

Перед кабинетом Генерального секретаря Алиев притормозил, дал указания

— Сидите спокойно, пока не позовут. Говорите правду, как есть. Не приукрашивайте.

— Есть! — ответил Караваев, хотя его ответа никто не ждал.

Алиев завел ГБшников в приемную, сам исчез за дверью, где проходило заседание Политбюро.

Собрались не только узким составом — но даже без кворума. Соломенцев, Громыко, Алиев, Соколов. Соломенцев и Громыко — старая гвардия, давно спелись против Алиева, он это знал. Соколов держался нейтрально, грызни не любил, много времени проводил в Кабуле — значит, вызывали, прилетел спецрейсом. Примерный аналог Совета национальной безопасности при Рейгане, только еще более узкий состав. Можно сказать — силовой комитет Политбюро.

Вел Громыко. Соломенцев до поры не высовывался

— Садись Гейдар… — в голосе Громыко, сухом, безжизненном звучала каменная, ртутная тяжесть — знаешь?

— Знаю. Много погибших?

— Наших — один человек. Девочка, маленькая. Лет семи. Афганцев несколько человек, сейчас уточняем.

Можно было бы сказать — слава Богу, что только один человек. Или — не страшно. Алиев этого не сказал. Он знал, что это страшно.

— Как это произошло? — задал сакраментальный вопрос Громыко

— Чего-то подобного можно было ожидать — пожал плечами Алиев

— То есть?

— Это значит, что мы побеждаем.

— Не понял, Гейдар?

Соломенцев пошевелился в кресле, включая в игру

— Терроризм — это всего лишь форма войны. Продолжение войны. Если противник настолько силен, что воевать с ним на поле брани бессмысленно — то война перекидывается на мирных жителей страны, с которой воюешь. Это террор.

— Завтра так в Москве взорвут! — повысил голос Громыко

— Да, взорвут — подтвердил Алиев — мы знаем об этом и готовы к этому. У нас есть информация, что группа террористов перебрасывает в Москву большие партии взрывчатки, речь идет о сотнях килограммов, чтобы произвести террористические акты в местах массового скопления людей. И за этим стоят — афганская вооруженная оппозиция, пакистанская и американская разведслужбы.

В кабинете стало тихо как в склепе

Нервно играющий ручкой Громыко

Тяжело отдыхивающийся Соколов — как будто до кабинета бегом поднимался

Какой-то нездоровый, кожа сероватого оттенка — Соломенцев. Что — опять врачи-убийцы? Не всех вычистили?

— Объяснись, Гейдар — первым пришел в себя Соломенцев, старая школа

— Объяснять тут нечего. Второе главное управление КГБ, а точнее — только что организованный отдел по борьбе с терроризмом из нескольких разных источников получил информацию о том, что на секретном совещании, в котором участвовали представители афганской вооруженной оппозиции, представители китайских, американских и пакистанских разведслужб принято решение о начале террористической войны против Союза советских социалистических республик. Конечная цель это войны — запугать советский народ, заставить нас уйти сначала из Афганистана, потом вообще из Средней Азии и с Кавказа. С этой целью уже сейчас в Москве организуется сеть террористов, в основном афганцев, налаживаются каналы доставки большого количества оружия и взрывчатки в Среднюю Азию, а потом и в крупные города СССР. Мы считаем, что первые террористические акты могут произойти в течение месяца.

Громыко выглядел так, как будто его сейчас хватит удар

— Да мы… Да они… мы…

Соломенцев не потерял хладнокровия и самообладания — возможно, успокоительное принял. Может, потому и выглядит сейчас — краше в гроб кладут. Да… нехорошее это кресло — Генерального секретаря ЦК КПСС. Расстрельное, можно сказать.

— КГБ СССР ведет работу по пресечению терактов?

— КГБ СССР не только ведет такую работу — нам удалось найти подходы к только формирующейся террористической сети и произвести первые вербовки. Реализации, то есть ареста — мы не производим, потому что нужно до конца выявить состав террористических групп, кто и как их курирует, снабжает деньгами, отследить складывающиеся каналы доставки оружия и взрывчатки — и только потом накрывать сеть целиком. Уже сейчас можно сказать — в Узбекистане не все благополучно, и выделенных в отдельное производство дел будет — море.

— Не только воры, но и террористы…

— Скорее пособники. Вместе со мной приехали ответственные товарищи из КГБ СССР, ведущие разработку дела. Это генерал Бояров, которого мы хорошо знаем и отозванный из резерва полковник Караваев — он лично работает с агентурой. Полковник Караваев во время войны работал в составе военной контрразведки СМЕРШ, имеет опыт противостояния Абверу. Пригласить?

Громыко хватанул ртом воздух, он уже приходил в себя

— Да, да… Конечно. Давайте, пригласим товарищей. Они здесь?

Алиев опередил — пока Соломенцев брался за телефон, он уже подошел к двери, пригласил кивком головы.

— Проходите, товарищи… — Громыко пытался перехватить инициативу — садитесь вон там. Разговор будет долгим. Садитесь, садитесь… Вам известно, что произошло сегодня в Кабуле, товарищи.

— Известно… — по-граждански ответил Бояров, и это было правильно, потому что говорит всегда старший по званию, если вышестоящее лицо не обращается конкретно к младшему по званию — информация прошла циркуляром по всем управлениям. Данные кабульской резидентуры.

— Товарищ Алиев только что сообщил нам, что подобные акты планируются и в Москве.

Несмотря на весь свой опыт Бояров такого не ожидал. По меркам бюрократическим это было наглостью — в ответ на обвинения переть в атаку и выводить ситуацию на качественно новый уровень. Кабул взорвали? Да вы что, товарищи, какой тут Кабул, когда вот-вот Москву с Ленинградом взорвут! Никто и никогда так давно не докладывал, тем более на Политбюро.

— Это так, товарищ Громыко.

— Насколько серьезна угроза, товарищ… Бояров?

— Отдел по борьбе с терроризмом считает угрозу террористических актов в советских городах серьезной и имеющей под собой определенные основания, а поэтому — ведет активную работу по этой теме.

— Быть может, товарищу Караваеву стоит доложить? — спросил Алиев — товарищ Караваев непосредственно занимается оперативной разработкой данной темы и сможет доложить по ней лучше, чем кто-либо другой…

Бояров в душе вздохнул с облегчением — да минут нас что барский гнев, что барская любовь. Голову на таком уровне свернуть — запросто.

— Да… товарищ Караваев…

— Товарищи…

— Товарищ Караваев, вы кажется, служили в СМЕРШе? — внезапно спросил Соломенцев

— Так точно товарищ генеральный секретарь. СМЕРШ пятой ударной армии.

— А потом служили в КГБ?

— Так точно.

— И вас отозвали из отставки.

— Так точно.

Генеральный секретарь внезапно потерял к этой теме интерес, махнул рукой, разрешая продолжать. Полковник Караваев тоже вздохнул с облегчением — после войны он не только работал в КГБ — он еще и сидел. После разгрома СМЕРШа посадили тогда многих, его в том числе. Сажали чохом, не разбираясь — виноват, не виноват, потом при Хрущеве так же чохом реабилитировали — Караваев из тех, кто сидел с ним и был реабилитирован, мог назвать, по крайней мере, одного человека, который заслужил ВМСЗ[24] и мог назвать нескольких других, которые однозначно были не виновны, как не виновен был и он. Сидели же — все чохом…

— Продолжайте, продолжайте.

— Так точно. Пять дней назад скрытым патрулем, униформированным в форму московской милиции был замечен подозрительный человек, проявляющий странный интерес к дому — два, то есть к зданию центрального аппарата КГБ на Лубянской площади. Учитывая повышенный уровень готовности, данное лицо патрулем было задержано и доставлено для беседы. В ходе беседы выяснилось, что данное лицо является инициативником, то есть лицом, ищущим контакта с сотрудниками КГБ СССР для сообщения информации государственной важности. Лицо это, афганский студент по имени Самсор Азади, учащийся МГУ не знал, куда обратиться — поэтому не пришел в приемную КГБ СССР, а слонялся вокруг здания, пока не был задержан. Указанное лицо сообщило, что оно является осведомителем афганской разведки ХАД и состоит на связи у человека по имени Султан, работника авиакомпании Ариана, который на данный момент работает в московском представительстве. Принятыми мерами удалось установить, что под именем Султан источник знает Султана Бируни, взятого на учет вторым управлением КГБ СССР как иностранного разведчика, действующего под коммерческим прикрытием и проявляющего активность. За Султаном Бируни ведется наружное наблюдение, проводится так же агентурная разработка по данному лицу. Указанный Бируни сообщил Азади, что у него есть задание для него и передал ему крупную сумму в рублях, а так же доллары США. За эти деньги Азади снял восемь квартир в различных районах города, все они находятся на первом или на втором этажах, и все они — в многоэтажных домах. В разговоре Султан Бируни сообщил, что квартиры снимаются с целью хранения там мешком с сахаром, но Азади думает, что в квартирах будут расположены взрывные устройства, чтобы в нужный момент привести их в действие.

Сам Азади выразил добровольное согласие сотрудничать с органами советской государственной безопасности и в настоящее время с ним поддерживается связь. По Султану Бируни ведется активная разработка.

Одновременно, товарищ Камалов[25] из УКГБ по Узбекской ССР сообщил, что в ходе оперативной разработки организованных преступных групп имеющих на вооружении автоматическое оружие и совершивших, или умышляющих совершить тяжкие и особо тяжкие преступления агентурным путем было установлено, что крупный уголовный авторитет из Киргизии, некий Черный Курбаши, подозреваемый в торговле наркотическими препаратами ищет пути доставки из пограничной зоны в города Советского союза, в частности в Москву, Ленинград, Свердловск неких грузов. Под контролем сотрудников КГБ он вышел на Магомедова Ибрагима Юсуповича, председателя колхоза имени Ленина. Указанный Ибрагимов занимается незаконным частным предпринимательством, в частности скрывает часть выращенной продукции, и не только в своих, но и в других хозяйствах, переправляет выращенные овощи в крупные города СССР, в частности в Москву, Ленинград, города севера и Сибири и продает там местным спекулянтам. Сын Ибрагимова, военнослужащий Советской армии — в настоящее время числится пропавшим без вести при выполнении интернационального долга в Демократической республике Афганистан.

— Твою мать… — не сдержался Соколов

— Черный Курбаши вышел под нашим контролем на Магомедова, и предложил ему освободить сына из лагеря пленных взамен на переправку в Советский союз — причем переправка должна была начинаться не на афганской, а на советской территории, переправку груза через советско-афганскую границу брал на себя Черный Курбаши, от Магомедова требовалось только переправить груз дальше и передать его лицам, указанным Черным Курбаши.

В настоящее время — к Магомедову подведен наш агент, работа канала ведется под нашим контролем. Первая партия груза — мешки общим весом около трехсот килограммов — уже прибыла, их вскрытие не производилось, но соскоб все же удалось взять. По нашим данным в мешках взрывчатки нет…

— Так что же тогда в этих мешках?

— Скорее всего, сахар, Андрей Андреевич — сказал Алиев — товарищ Бояров лично запретил вскрывать, какие бы то ни было мешки, и был совершенно прав. Тем более что мешки двойные — верхняя оболочка это плотная ткань, под ней — толстый, запаянный полиэтилен. В мешках сахар или что-то в этом роде, первые партии они переправляют вхолостую, чтобы отработать канал. Даже сейчас мы не можем им предъявить никакого обвинения, кроме незаконного пересечения государственной границы с мешком сахара за плечами. Потом пойдет взрывчатка. Продолжайте…

— На данный момент в Узбекистан вылетела специальная группа сотрудников КГБ СССР, она будет работать автономно, подстраховывая местных товарищей. Местные сотрудники УКГБ о присутствии специальной группы не будут осведомлены. У меня пока все, товарищи, работа ведется.

— Добавлю, товарищи… — подхватил Алиев — сейчас с нами нет никого из первого главного управления, чтобы доложить, поэтому доложу я, как человек, хорошо знакомый с сутью дела. В городе Пешаваре в конце прошлого года состоялось совещание с участием наиболее непримиримых лидеров афганской вооруженной оппозиции, представителей американских и пакистанских спецслужб. Было принято решение о "мести" Советскому союзу за отказ от полного вывода войск из Афганистана и за уничтожение группировки боевиков, окруженной в Хосте. В рамках этой программы американцы уже поставили в Пакистан несколько партий оружия специального назначения, в том числе винтовок с дальностью поражения до двух километров и ракетных комплексов Стингер, а так же бесшумного оружия. Проводится так же усиленная подготовка наиболее непримиримых и фанатично настроенных банд моджахедов, готовится своего рода "душманский спецназ". Спецназ этот будет вооружен самым современным оружием производства США и других стран капиталистического блока, готовят его инструкторы НАТО, при обучении особое внимание уделяется отработке диверсионно-террористических действий и боям в городских условиях. Большая часть рядовых членов таких банд и весь командирский состав — не афганцы, и не пакистанцы — а закоренелые бандиты родом из стран Персидского залива. Товарищ Соколов, вероятно добавит, при действиях в Хосте с душманским спецназом уже пришлось столкнуться.

— В наши руки попали листовки так называемой "исламской Шуры Афганистана" — добавил Соколов — в них все дивизионные командиры, весь высший командный состав сороковой армии и оперативной группы Министерства обороны, а так же и товарищ Востротин, которого мы все знаем — приговариваются к смерти. Сулят рай любому, кто убьет кого-либо из нас. Информация у них кстати мощная…

Какое-то время помолчали, переваривая сказанное

— Товарищ Караваев… — начал Соломенцев своим скрипучим голосом — как офицер, фронтовик и коммунист можете ли вы пообещать нам, тоже коммунистам, что в советских городах не произойдет ни одного взрыва?

В свое время — так поднялся Абакумов. Товарищ Сталин спросил молодого генерала — сколько времени потребуется на поимку особо опасной разведгруппы немцев, это было в сорок четвертом. Абакумов браво сказал — сутки, товарищ Сталин, хотя до этого искали не одну неделю и безрезультатно. По странному стечению обстоятельств, немецкую разведгруппу действительно взяли в срок, указанный Абакумовым — совершенно случайно, но задание Сталина так или иначе было выполнено, и Абакумов стал одним из доверенных лиц этого жестокого и никому не доверявшего человека. Это конечно было не героизмом — это было глупостью, так дела, на "ап!" — не делаются. И поэтому — полковник Караваев ответил.

— Никак нет, товарищ генеральный секретарь! Не могу!

Это было правдой.

Прежде чем кто-то успел опомниться — в разговор опять вклинился Алиев.

— Спасибо за честный ответ, полковник, подождите в приемной. Вы, Виталий Константинович — тоже.

Оба — и Караваев, и Бояров — покинули кабинет с видимым облегчением. Обстановка была недоброй, напряженной. Правильно говорят, у холопов чубы трясутся.

— Дожили, твою мать! — позволил себе вспылить Соломенцев — дожились…

— Дальше будет хуже — бесстрастно сказал Алиев

Громыко злобно посмотрел на него.

— Гейдар… можно сказать, что нас проняло. Если ты этого хотел. Все новогодние праздники испортил. Если есть что предлагать — предлагай. Если нет… и без этого тошно. Не усугубляй. Как при Усатом… критикуешь — предлагай, предлагаешь — делай, делаешь — отвечай.

— Я и предлагаю. Вы знаете что.

— Опять ты за это… — Громыко от досады стукнул кулаком по столу.

— Без этого не обойтись. Вы не понимаете Восток.

— Куда нам… — с ядом в голосе протянул Громыко

— Не понимаете… — продолжил Алиев настаивать на своем — там бесполезны угрозы, там бесполезны посулы, даже лесть. Только действия, предельно жесткие и конкретные.

— Ты хоть понимаешь, что предлагаешь?

— Я предлагаю спасти страну.

— Наша страна будет изгоем — сказал Соломенцев — парией. Американцы не пошли на это во Вьетнаме при более худших условиях.

— Они проиграли. Предлагаете проиграть и нам?

— О чем вы говорите? — подозрительно спросил Соколов, переводя взгляд с Громыко на Алиева и обратно.

— Товарищ Алиев — ответил Громыко — предлагает нанести по Пакистану ядерный удар.

— Я этого не предлагал! — вспылил Алиев

— По сути, вы предложили именно это.

— Не такая уж плохая идея… — задумчиво сказал Соколов, что-то просчитывая в голове

— И вы туда же!

Громыко можно было понять, он, кадровый дипломат, хоть и был прозван мистером "Нет" за свою неуступчивость — все же предпочитал решать конфликты переговорами, а не использованием ядерного оружия.

— Нет, идея не такая уж и плохая, если грамотно подобрать средства — продолжил Соколов — не обязательно использовать бомбы и ракеты. Существует так называемый "ядерный ранец" — РЯ-6 мощностью до одной килотонны, вес — всего двадцать пять килограмм. Он относится к устройствам фугасного типа, может устанавливаться одним квалифицированным специалистом. Доктрина их использования предполагает их использование как особо мощных саперных зарядов, при этом выброс радиации очень небольшой. Нужно только грамотно выбрать цель.

— Нас исключат из ООН — монотонно стал перечислять Громыко — исключат из всех международных организаций, из всей мировой системы безопасности, никто не то, что не даст нам ни одного кредита, никто просто не будет больше работать с нами. Никто не будет работать со страной, способной применить ядерное оружие, тем более в мирное время и без объявления войны. Это ядерный разбой!

— А то, что происходит в Афганистане как назвать? — спросил Соколов — это война или разбой? Или то и другое разом? И без хлеба?

Громыко скосил взгляд на Соломенцева, но тот почему-то не вмешался, хотя слушал с интересом. Как и Михаил Сергеевич Первый он очень любил роль третейского судьи.

— Государство Пакистан — продолжил Алиев — является государством, ведущим необъявленную войну против Союза Советских Социалистических Республик. Причем это государств выбрано остальным мировым сообществом, в частности США — в качестве подставной фигуры. А сам Пакистан — подставляет под пули беженцев из Афганистана, но не только. Он привечает бандитов со всего мира, в стране создается прообраз террористического фронта против СССР, если эту заразу не остановить — она раскинется по всем нашим южным границам. Никто не говорит о том, чтобы взорвать ядерный заряд в центре… скажем Пешавара, нам это не нужно. Но существует большое количество лагерей подготовки террористов, располагающихся в безлюдной, гористой местности — горы предотвратят распространение радиоактивного заражения на большую территорию. Есть у Пакистана и собственная ядерная программа, связанная с разработками ЮАР. И тайно поддерживаемая странами НАТО. Если не объявлять на весь мир о том, что случилось — никому не выгодно будет объявлять во всеуслышание о том, что случилось. Но те, кому нужно — те поймут. На нас смотрят и наши друзья, и наши враги на Востоке. Если мы сделаем то, что должны сделать — друзья будут уважать нас за решительность, враги — боятся за жесткость.

— За жестокость… — поправил Соломенцев

— Пусть так.

— Лагеря подготовки моджахедов — сказал Соколов — расположены в труднодоступных гористых районах. Можно будет установить заряд так, чтобы в результате взрыва произошел мощный обвал горной породы, сель, оползень. Тогда установить истинную причину произошедшего — будет еще сложнее.

— А если ваш специалист попадет в руки пакистанцев? Или американцев? Сергей Леонидович… вы как то безответственно рассуждаете.

— Есть устройства с повышенной степенью защиты. Их невозможно активировать, не зная многоступенчатого кода. При неправильных действиях происходит дезинтеграция устройства. Кроме того — мои специалисты не из тех, кого можно легко вычислить и задержать. Тем более — задержать живыми.

— Что такое дезинтеграция? — заинтересованно спросил Алиев, этого он не знал.

— Подрыв, но не такой, какой нужен. Для обеспечения цепной реакции нужен синхронный подрыв долей инициирующего заряда с точностью до миллионных долей секунды. Если будет просто взрыв — устройство полностью разрушится и высокорадиоактивные элементы, распылятся на площади несколько сот метров. Но взрыва, я имею в виду ядерного взрыва, цепной реакции — не будет.

— Тем более… — пожал плечами Алиев

— Я категорически против! — подчеркнул слово "категорически" Громыко

Настало время говорить Генеральному секретарю, тот пожевал губами, обдумывая этот вопрос, подбирая слова

— Я… не вижу сейчас оснований, товарищи… для столь радикальных мер по отношению к Пакистану. Вы, товарищ Алиев, получили достаточно полномочий для решения вопросов, связанных Пакистаном и Афганистаном. Органы, как видно — работают. Если этих полномочий недостаточно — вы вполне можете подать записку на Политбюро, соберемся, обсудим. Но…

Соломенцев снова взял паузу

— Опасность я вижу в другом. Ядерная программа Пакистана, как мы видим, вошла в завершающую стадию. Не сегодня — завтра у государства, где господствует кровавый, исламо-фашистский режим — будет ядерное оружие. Которого на данный момент нет даже у нашего друга… Индии. Я не наблюдаю в действиях пакистанских властей в достаточной мере сдержанности, ответственности и взвешенности поступков, чтобы допустить появления в их руках ядерного меча… Который еще неизвестно на чью голову опустится… И вот для того, чтобы не дать Пакистану заполучить ядерное оружие допустимы… допустимы любые средства и методы, товарищи… Тем более — ядерные объекты располагаются в малонаселенных местах, и если… если скажем по неосторожности или неопытности… пакистанских ученых произойдет что-то страшное… то винить им в этом придется только себя, товарищи…

На выходе маршал Соколов пристально посмотрел на Алиева, прошел вперед. Ни о каких встречах договариваться было нельзя — слушали, слушали всех и вся, и даже здесь. Но сигнал был понят и принят — надо встретиться.

Встретились вечером, в Подмосковье, в Балашихе, в том самом институте. В ДорНИИ, sapienti sat. Институт этот — с одной стороны комплектовался кадрами министерства обороны, у КГБ была своя структура, подразделение Альфа, которое сейчас спешно формировало формирование, проходящее по документам как Кабульская учебная рота. С другой стороны — институт курировался КГБ СССР, в основном Первым главным управлением, поскольку по задачам они серьезно пересекались, Вымпел должен был выполнять и часто выполнял поручения ПГУ КГБ СССР — вытаскивал провалившихся агентов, обеспечивал силовую поддержку операций, вел силовую разведку там, где агентурная уже не срабатывала. Маршал Соколов прибыл в ДорНИИ совершенно официально, хотя и неожиданно — часть подчинялась непосредственно ему. А вот Алиев прибыл на встречу неофициально, у него была машина, Волга, которая была закреплена не за Управлением Делами ЦК КПСС, а за Моссоветом, и водитель был с Армении, этнический армянин — но верный Алиеву, потому что генерал в свое время немало помог его родственнику, да и в ему самому в Москву перебраться — помог тоже он. Отлично зная, что все личные прикрепленные, водители, прочая обслуга стучат — кому как не Алиеву это знать — первым делом он отработал пути ухода из квартиры, с дачи, распорядился снять и привести в порядок две квартиры в разных частях Москвы для конспиративных встреч. Сейчас он приехал на квартиру к сыну, Ильхаму, отпустил водителя и прикрепленных, сказал, что ночевать будет тут и беспокоиться не стоит — потом сын спустился на первый этаж, попросил позвонить, набрал сказанный отцом номер, вызвал водителя. Ильхам хоть и был в чем — то похож на русского — к отцу он относился с типично азербайджанским почтением, и никогда ни о чем не спрашивал. Если отец сказал что-то сделать — значит, так надо. Вот и все. Через двадцать минут подъехал Або, машину по вечерам он в гараж не ставил, как и многие водилы — десять рублей диспетчеру и бомби хоть до утра. Так и жили…

Пока Волга Председателя Президиума Верховного Совета СССР преодолевала московскую хлябь — зимы пошли совсем никудышными, того и гляди дождь пойдет, и это под Новый год — министр обороны СССР инспектировал подчиненную ему часть. Несмотря на новогодние праздники — здесь мало кому было до Нового года, разве что елку поставили в холле. Пластиковую, с красной звездой, с какой-то гирляндой. Какой-то умник сыпанул под елку патронов — подарки, типа. Не успели убрать — министр приехал слишком неожиданно…

Войска специального назначения в Советской армии всегда были на положении пасынков. Более того — покровительствовать им и даже просто иметь с ними дела — было просто опасно. В конце сороковых разгромили СМЕРШ и посадили Абакумова — Сталину не нужны был с стране советские ганфайтеры, выжившие в десятках тысяч жестоких схваток с абверовцами, эсэсовцами, бендеровцами и прочими. Они были просто опасны для власти — люди, умеющие решать проблемы в жизни путем применения оружия, привыкшие сами решать кто враг, а кто нет и применять против него оружие по своему усмотрению. Потом, уже Хрущев за попытки развить войска специального назначения, сместил Жукова — возникло подозрение, что Жуков готовит государственный переворот — вот для чего ему люди, владеющие навыками боев в городах, штурма зданий, совершения диверсий и ведения партизанской войны. Бесценный опыт Великой Отечественной, когда в партизаны уходили целыми республиками — постепенно забывался, военные советники, познакомившиеся с современной войной в Египте и во Вьетнаме и по прибытии на Родину предлагающие в корне поменять систему подготовки — выживались из армии. В училищах учили раскрашивать карты десятками ядерных ударов и водить дивизии через зоны заражения.

У американцев было не лучше. Знаменитый полк "Мародеров Меррила" по окончании войны расформировали, возрождение спецназа началось по инициативе Джона Фитцджеральда Кеннеди, назначившего на это дело честного и компетентного генерала Ярборо, фактически воссоздавшего американский спецназ. У нас — создавались роты глубинной разведки, готовящиеся по одной, очень узкой специализации — поиске и уничтожении мобильных ракетных установок противника в Западной Европе.

Для американцев — откровением стал Вьетнам, одна из первых войн нового поколения, война, сочетающая в себе черты классической и партизанской[26] войны, война с неуловимым, не желающим сражаться на невыгодных для себя условиях противником, не держащимся за местность, не носящим военную форму, применяющим методы саботажа и диверсий. Классические подразделения — полк, дивизия, бригада — не могли справиться с таким противником, инициативные командиры на местах создавали нештатные штурмовые отряды, отряды глубинной разведки, отряды конвоирования. Начали создаваться спецподразделения — Альфа, Сигма, Блекджек. За этим за всем наблюдали советские военные советники в Ханое, но их доклады были — как в стенку горох.

В Советском союзе прозрение не наступало до того, как началась афганская война. До этого — помимо рот глубинной разведки, которых называли "охотники за Першингами" — существовали еще КУОС. Курсы усовершенствования офицерского состава. На них проходили кратковременную подготовку по специальности… ну. скажем, командир партизанского отряда — и возвращались на свое место службы. Это было что-то вроде запаса на будущее — каждый подготовленный по этой программе человек должен был в особый период стать командиром диверсионной группы, если территорию СССР вдруг частично оккупируют — то эти люди должны были стать центрами формирования вокруг них партизанских ячеек и отрядов. Но вся из подготовка ограничивалась лишь вот этими курсами и периодической переподготовкой — в то же время профессионалы должны готовиться постоянно и не заниматься ничем другим, кроме как той профессией, той работой в которой они хотят быть профессионалами.

Потом появились две группы — Альфа в КГБ, Вымпел — в ГРУ в дополнение к существующему ОМСДОН — в составе внутренних войск МВД СССР МВД СССР. История Альфы гласит, что приказ о создании отряда особого назначения председатель КГБ Андропов подписал под влиянием кровавой трагедии в Мюнхене — но вполне могло быть и так, что группу эту Андропов мнил в качестве инструмента в борьбе за власть — если по-доброму не получится. О кадровом голоде и неготовности к созданию войск специального назначения на тот момент говорит хотя бы тот факт, что первым командиром Альфы был назначен майор В.Д, Бубенин, получивший звание Героя Советского союза за бои на Даманском и не имевший никакой подготовки кроме общевойсковой. Герой — вот и вперед. Группа формировалась в составе седьмого управления КГБ СССР — поэтому в первом составе было много тех, кто занимался… наружным наблюдением.

Наплевательское отношение к спецназу проявилось тогда, когда надо было брать дворец Амина в Кабуле — печально знаменитый Тадж-Бек. На это дело бросили всех, кого только смогли найти — Альфу, которая, в общем-то, занималась не терроризмом, а борьбой с ним, специально подготовленный мотострелковый батальон, который до этого предполагалось использовать для охраны афганского лидера, а не для свержения его преемника. Они взяли Тадж Бек. Героизм? Без сомнения. Но как говорит один юморист чей-то героизм — это и чье-то преступление. Если бы с той стороны были не афганцы, а американские "зеленые береты" — Тадж-Бек взять бы не удалось.

Поражает то, как тренировалась Альфа, какая у нее была материальная база. Учиться было не у кого — все приходилось постигать самим, даже если Чарли Беквит при необходимости просто прошел курс подготовки в британской SAS — то Альфе приходилось до всего доходить самой. Что-то закупалось за рубежом из снаряжения, что-то делали сами. Никак не могли дать нормальные автобусы — те, что были службы просто не выдерживали. Не было собственного стрельбища (!!!?) — ездили по стрельбищам Внутренних войск и армии, договаривались, чтобы пустили пострелять.

Самим до многого пришлось доходить и спецназу в Афганистане — ракетных комплексов Лансер там не было, а были неуловимые ватаги боевиков, были кишлаки и дувалы, были засады на дорогах и караваны, идущие из Пакистана и несущие смерть. До всего доходили сами — но солдат смекалист, особенно если захочешь жить. Теперь же настало время от временных, чрезвычайных решений — переходить к постоянным.

Приказом министра обороны Соколова, под Особый учебный центр был выделен большой участок земли и там военные строители заканчивали то, что они считали очередными складами спецрезерва. На самом деле — это был большой, полностью находящийся под землей комплекс, тренировочный комплекс, включавший в себя оснащенный современными тренировочными средствами, включая лазерные имитаторы ответного огня, и комплексы для отработки упражнений "человек против человека". Особую гордость представлял двадцатиметровой глубины огромный котлован, представляющий собой тир для работы на триста шестьдесят градусов. Котлован был так же накрыт железобетонным куполом, летом планировалось соорудить вторую очередь комплекса — уже наземную.

Министру показали кое-какие упражнения — проход коридора двумя стрелками с ведением огня боевыми патронами, зачистка трехэтажного "Киллхаус" — дома убийств. Комплекс не был готов до конца, ввели в эксплуатацию только тир, где метровый уловитель позволял стрелять из крупнокалиберного пулемета — но то, что было введено в эксплуатацию активно использовалось — комплексов такого уровня в Союзе не хватало. Соколов слышал, что КГБ собирается строить подобный на Иссык-Куле, в нем планируется и водолазная башня, и жилой городок и горное снайперское стрельбище, и полигон для отработки упражнений с десантированием с вертолетов и поддержкой вертолетным огнем. Но это они только собираются… пока соберутся, у него уже все будет готово.

Министр недовольно взглянул на часы? Где этот… Соколов одернул себя, не следовало так даже думать, тем более — похоже, это его единственный союзник на данный момент. Или он не понял… азербайджанцы они непонятливые, в армии с ними… намучались.

Время шло…

Прошли в тир — там спешно разложили новые образцы стрелкового оружия, которым советская армия должна была заканчивать войну в Афганистане. Большая часть — проходила здесь испытания перед тем, как идти уже на более широкие испытания, в кадровые воинские части.

Автомат Калашникова — модель 74, модернизированная. Черный пластик вместо дерева или рыжего пластика, складной приклад, по виду напоминающий постоянный, деревянный, планка для крепления оптического прицела на каждом автомате — один автомат заменяет собой сразу четыре модификации, оптический прицел, как показал Афганистан — нужен каждому солдату. Подствольный гранатомет Костер, несколько оптических и коллиматорных прицелов — Белоруссия, Ленинград, Новосибирск.

Автомат Калашникова с модернизационным комплектом Барышева, выпускаемый мелкими партиями на Ижмаше для спецвойск КГБ СССР. На семьдесят процентов идентичен стандартному автомату Калашникова — но кучность намного выше. Тоже — подствольный гранатомет и оптический прицел — в комплекте.

Автоматы серии Абакан — конкурс, проводимый армией на автомат двадцать первого века. Они тоже все здесь, на опытной эксплуатации в особых условиях — здесь из них отстреливают до трех тысяч в день. Александров-Калашников, Коробов, Стечкин, Афанасьев, Никонов. Пять автоматов, оставшиеся после отсева, сейчас перед конструкторами поставлена новая задача — сделать автомат с максимальным использованием уже освоенных в производстве деталей к АК-74. Стечкин в этом случае однозначно выбывает — а вот между остальными — будет борьба, вероятно главная — между давними соперниками — Коробовым и дуэтом из ижевского инженера Александрова и сына Михаила Тимофеевича Калашникова — Виктора Михайловича. Тула и Ижевск… Ковров может, конечно, вмешаться — но это вряд ли.

Пистолеты-пулеметы — полностью запоротая тема, в свое время ее закрыли в связи с принятием на вооружение АКС-74У, решили, что этого будет достаточно. Сейчас — проходят испытания три образца, чешский Скорпион, ижевский ПП-71 Кедр и тульский Кипарис, побеждает пока Скорпион. Речь идет о государственном заказе не менее чем десяти тысяч изделий в комплектации с глушителем, для дополнения и частичной замены АКС-74У и полной замене пистолетов АПБ. Скорпион — конечно, впереди… недаром его любят террористы всего мира.

Легкие пулеметы — тема, снова поднятая Афганистаном. ПК — хорош, но нужен пулемет калибра 5,45 для замены малопригодного РПК, со сменным стволом и лентовым питанием — по сути, продолжение конкурса конца семидесятых. Здесь только один образец из трех — образец ЦНИИТОЧМАШ, не успели забрать на доработку. Калашников — сын и Калашников — отец — свои уже забрали, работают. Задача жесткая — отработать полторы тысячи выстрелов, примерно столько по прикидкам должен иметь при себе пулеметный расчет — без единой задержки, при этом стрельба должна вестись непрерывно, очередями по пять — восемь выстрелов с перерывом только на перезарядку. При этом — надежность не должна уступать стандартному АК-74. Пока ни один образец — такого жесткого испытания не выдержал, начались доработки, связанные с тем, что разрешили убрать двойное питание — лентой и магазином.

Снайперские винтовки — модернизированная СВД с сошками, тяжелым стволом и оптическим прицелом 3х9 белорусского завода и рядом — СВДС, укороченная, со складным прикладом и магазином на двадцать патронов от В-70, старой разработки оружейника Драгунова. Рядом — климовская МЦ-116, спешная разработка советской снайперской винтовки для стрельбы на расстояние до одной тысячи четырехсот метров — спортивная винтовка, питающаяся от магазина для СВД и с тем же прицелом 3х9. Белорусы пообещали за год представить варианты "переменников" 4х12 и 4х16. Венчает все это — ТСК, тяжелый снайперский комплекс, только что разработанный Ижмашем и выпускающийся мелкими сериями. Что-то вроде ПТР — но в современном исполнении, со смешенным импульсом отдачи. Здесь представлен только вариант под патрон от ДШК, который местные умельцы оснастили чем-то вроде ПБС — глушить не глушит, но вспышку убирает полностью. Такие винтовки — в горном Афганистане на вес золота, Ижмашу заказано по сто штук под калибр 12,7 и 14,5 от КПВТ, ведется проработка винтовки под снаряд от пушки 2А42, автоматического орудия боевой машины пехоты[27].

Бесшумное оружие — совершенно секретный комплекс АС/ВСС, разработка Климовского ЦНИИТОЧМАШ и Ижевского НИТИ Прогресс. Совершенно новое оружие под совершенно новый патрон — девять миллиметров, тяжелая пуля в автоматной гильзе. Выстрел почти не слышен, при интенсивной стрельбе можно стоять рядом и негромко разговаривать. Этот стрелковый комплекс должен был дать возможность спецназу действовать с таким уровнем скрытности, какого раньше невозможно было и представить, заменить собой все временные решения, Тишина, Канарейка, Изделие Д, казавшееся творением некоего самоделкина. Тяжелый, втрое тяжелее автоматного патрон при дозвуковой скорости обладает большой, почти сопоставимой с автоматной мощностью. Американцы не смогут создать комплекс подобного уровня еще лет десять.

Наконец пулемет… модернизация ПК, конкурс тоже развернут по результатам войны в Афганистане. ПКМ при всех его достоинствах — требованиям современной войны отвечал не всегда. В итоге — Ижевск и Ковров представили на испытания модернизированные варианты ПКМ. И в том и в другом случае — стволы из стали применяемой для изготовления стволов авиационных пушек, тридцать тысяч выстрелов ресурс и отпадение необходимости в сменном стволе. Цевье — у Коврова классическое, у Ижевска в виде рукоятки, примерно такого вида как на электродрелях — но довольно удобной. У Коврова — вариант с коротким ПБС-пламегасителем, у Ижевска — есть вариант со сменным коротким стволом для штурмовых действий и городских боев, и со складным прикладом для удобства передвижения в бронетехнике и в вертолете. И в том и в другом случае — облегченная коробка по типу израильского МАГ, немалое количество которых удалось взять в Ливане в восемьдесят втором, стальной каркас и плотная ткань, получается легче, чем классическая коробка. Вдобавок, уже здесь — был разработан вариант пулемета с питанием непрерывной лентой из рюкзака десантника с лентой на пятьсот патронов — аналог американского China Lake Mk23, применявшегося во Вьетнаме.

Гранатометы… С ними пока было не все хорошо, нужно было легкое средство поддержки войск, по мощности примерно соответствующее АГС-17 — но по весу в два а то и в три раза легче, чтобы такой гранатомет мог переносить и применять один боец. Над этим работала конструкторская группа Валерия Николаевича Телеша, головного конструктора по подствольным и автоматическим гранатометам в Советском союзе, создателя знаменитого Костра[28]. По сообщения КБ один образец весил восемнадцать килограммов, второй, еще только в чертежах — и вовсе обещали сделать в весе единого пулемета без станка — но все это только-только рождалось и ни о каком опытном использовании и речи быть не могло…

Министру предложили пострелять, но он отказался. Нервничал, смотрел на часы. Глядя на нервничающего министра обороны, нервничали и подчиненные — того и гляди огребешь по полной программе, и за себя и за того сукина сына. Непонятно было, почему разозлился министр… начальник центра клянул себя за того идиота, который сыпанул патронов под елку, а он и не досмотрел. Вроде бы шутка, не слишком умная — а раскрутить то можно… Первое — рассекречивание особо важного объекта, зайдет в холл ДорНИИ шпион и скажет — ага! А что это за дорожники такие, которые непонятно зачем под елку патроны сыплют. Наверное, это совсем и не дорожники. Второе — посмотрят и скажут — ага! А откуда это вообще здесь патроны взялись? Они боевые? Списаны? За кем числятся? А давайте-ка проверим отчетность по расходованию боеприпасов. А кто тут ответственный? А когда при интенсивной подготовке на стрелка выделяется до двухсот патронов в сутки[29] — в документах какие-никакие ошибки — да найдутся. А за них — голову снимут, ни за что так не карают, как за пропажу оружия или боеприпасов.

Затем министр коротко переговорил с бойцами дежурной смены — какие пожелания, как идет служба, что еще надо сделать для улучшения бытовых и служебных условий, какую технику еще закупить или заказать, снова посмотрел на часы и терпение у него лопнуло окончательно. Громким и раздраженным голосом он приказал подать машину. В конце концов — новогодние праздники на носу, люди все к Новому году готовятся — только у него все не как у людей. Если бы не эти подонки, которые чуть не взорвали посольство…

На выезде — водитель понял состояние маршала — ехал аккуратно — черная Волга, стоявшая на обочине примерно в пятистах метрах от здания института — хитро стоявшая, из здания не увидеть — мигнула фарами.

Вот оно что… КГБ в своем репертуаре.

— Останови.

Водитель аккуратно припарковался носом к носу черной Волги. Водитель Волги стоял грамотно, продуманно — обычно, если имитируют поломку, открывают капот (перекрывая видимость из салона и делая невозможным быстрый отъезд) и склоняются над двигателем (избушка-избушка, повернись ко мне передом, а к лесу… сами знаете чем…). Здесь водитель сымитировал спущенное колесо, сам стоял так, что можно распрямиться в мгновение, уже с пистолетом в руке. Газануть, сорвавшись с домкрата — тоже дело нехитрое, машина то заднеприводная.

Алиев сидел на переднем пассажирском месте, Соколову ничего не оставалось, как сесть за руль. В машине было темно.

— Про одну погибшую девочку — правда? — спросил Алиев

— Правда, б… — выругался в сердцах министр — еще бы минут пять, и автобус с детьми всмятку был бы. Погиб командующий третьим корпусом генерал Рахимутдин.

— Опознали?

— Да.

— Что он там делал?

— Пока непонятно… — маршал покачал седой головой — ни хрена пока непонятно. Афганцы, которые видели — кто погиб, кто в тяжелом состоянии.

— Так может — на него?

— Навряд ли. Теракт выглядит хорошо подготовленным. Рахимутдин не должен был там останавливаться, это случайность.

— Случайность — в основном это толком не выявленная закономерность.

Алиев зачем то вынул прикуриватель из приборной доски Волги, стал смотреть на рдяно багренеющий в темноте глазок

— Гейдар… — маршал Соколов откашлялся — давай, без этого. Я — старый человек. То, что ты говорил насчет Пакистана — серьезно?

— Мне не до шуток.

— А остальное?

— Что — остальное?

— Я имею в виду план — Камнепад. И более ранние планы.

Алиев молчал

— Какие ранние планы? — наконец спросил он

— Те, ради которых в твоей республике построен запасной командный пункт генштабовского уровня.

Алиев хмыкнул

— А ты что думаешь?

— Думаю, чем черт не шутит.

— Пока Бог спит. Вопрос не в запасном командном центре.

— А в чем?

— Самая лучшая победа — та, которая одержана без единого выстрела. Американцам — в каком то смысле хуже, чем сейчас нам. Что они могут предложить на Востоке? Деньги? Много ли это?

Гейдар Алиев помолчал, может, выстраивая тактику разговора, может — подбирая слова.

— Глупо подставляться второй раз. Кое-что мы сделаем сами. Твоя задача, Сергей Леонидович — максимально за очень короткий рок подтянуть армию на Юге. Максимально… все то, что мы делаем на западе — это херня полная, не будет там войны никогда, некому там воевать и не за что. Армию нужно готовить — как для операции Багратион, как для Курска и Сталинграда.

Соколов непроизвольно вздрогнул. В отличие от своего собеседника он — бывал. На самом деле бывал. И помнил — как это страшно.

— Дойдет до этого? — спросил он

— Будем надеяться, что не дойдет. Должны сделать все, что бы не дошло. Но должны быть готовы — если дойдет. Это не они нас загнали в угол, они и сами загнаны в угол. Остаться должен кто-то один. Начнут они — останемся мы. А ты — готовься.

Кабул, дворец Арк

Секретное совещание части Политбюро ЦК НДПА

Начало января 1988 года

Совещание, которое собирали сегодня было первым совещанием заговорщиков, которое хоть как то было оформлено — провели как совещание по вопросам подготовки к весенне-полевым работам (ха-ха-ха…). Совещание было… скорее его можно было назвать объединительным. Так получилось, что после резкого изменения политики СССР в отношении Афганистана родилось два заговора с целью вытеснения СССР из Афганистана. Первый — заговор ХАД во главе с родственником президента генералом Шапуром Ахмадзаем и генерал-полковником Якуби, он имел целью создать в Афганистане военную диктатуру, расправиться с неугодными, выгнать из страны советских и пригласить американцев. Второй — заговор, лидером которого был член Политбюро ЦК НДПА Сулейман Лаек — он предполагал исламскую революцию "мягкого типа", расправу с самыми одиозными партийцами и создание некоего коалиционного правительства, с участием части группировок моджахедов — монархистов во главе с небезызвестным Моджаддиди, любимой женой которого была сестра Лаека. Связующим звеном между обоими заговорами был, как ни странно генеральный секретарь ЦК НДПА Наджибулла, он участвовал и в том и в другом заговоре. Первый он организовал сам, еще когда в СССР не случился государственный переворот и надо было думать как спасти свою шкуру, поставил во главе его родственника, вышел на контакты с американцами, изложил свое желание резко поменять внешнеполитическую ориентацию страны, как в свое время сделал Анвар Садат (дальнейшая судьба Садата его почему то не обеспокоила), подготовил "засадный полк" — президентскую гвардию. Потом, когда в СССР резко поменялась ситуация — его втянули и в другой заговор, пообещав в случае чего сохранить у власти. Будущее виделось как коалиционное правительство, в которое войдут часть членов ЦК и моджахеды-монархисты, а у власти — король Захир-Шах, который своим авторитетом гарантирует прочность конструкции и послужит для ее составных частей этаким третейским судьей, удержит каждую из сторон от желания уничтожить друг друга. Вопрос был лишь в распределении должностей, Лаек явно метил на первое кресло — но Наджибулла уже подготовился парировать, партия не захочет Лаека потому что тот слишком тесно связан с моджахедами, родственными и прочими узами, такого на первое кресло нельзя, он может сговориться с моджахедами и уничтожить остатки партии… нужен человек, который гарантирует интересы остающихся партийцев. Он, Наджибулла. А Лаек может либо занять аналогичный пост как представитель моджахедов (а почему бы нет, на нем нет крови, и его признает международное сообщество, пост министра иностранных дел ему в самый раз), либо и вовсе отойти от дел и писать стихи. Хотя… то по доброй воле отойдет от дел, тот дурак, если не хуже.

Собственно говоря — вполне нормальная комбинация для разведки, а доктор Наджиб был разведчиком и знал, как играются такие игры. Кто смел тот и съел, а он — остается в раскладе почти при любой ситуации. Но тут — произошло то, чего никто не ожидал.

Вчера вечером генералы Ахмадзай, Якуби и еще двое товарищей из ХАД приехали в Арк, где в последнее время ночевал доктор Наджиб — без приглашения и без предупреждения. В коротком разговоре, состоявшемся на очень высоком тоне, родной брат Президента, генерал Ахмадзай открыто обвинил его в предательстве и двурушничестве — это и в самом деле было так, но родной брат не должен был говорить такие слова, тем более в присутствии посторонних. Сообразив, что его могут элементарно, прямо здесь и сейчас убить на месте — тем более что от брата попахивало спиртным, и все были на взводе — Наджибулла согласился на крайнюю меру: собрать в Арке представителей обоих конфликтующих групп, обоих заговоров и объясниться. По наскоро согласованным условиям от каждой стороны должно было быть по два человека — и сам пре6зидент, итого пять человек. От представителей верхушки ХАДа были генералы Ахмадзай и Якуби, от представителей "умеренных исламистов" — министр по делам племен, член ЦК НДПА Лаек и представитель бандформирований Моджаддиди в Кабуле, некий Абу. Всю эту теплую компанию, недобро поглядывающую друг на друга, никто не охранял — по предложению Лаека солдат ХАДа вывели из здания, чтобы ни у кого не было соблазна. Если бы кто-то узнал о совещании и решил напасть, хотя бы люди Хекматьяра или боевики-салафисты Бен Ладена — произошла бы катастрофа. У всех пятерых, включая президента, на совещании было оружие, а у Абу — еще и небольшое взрывное устройство, которое он пронес сюда, потому что по договоренности никого не обыскивали. Про себя он твердо решил, что если договориться не удастся — то он станет шахидом (иншалла).

— Мы собрались здесь… — начал президент, но генерал Якуби, находившийся на взводе перебил его

— Какого черта происходит?

— Выражайтесь яснее, рафик — сказал Лаек

— Какого черта в столице начался террор?!

— Вы имеете в виду взрыв у посольства СССР?

— И его тоже! Для чего вы пошли на это!? Что это вам дало?!

— Это не мы… — сказал Лаек

— Клянусь Аллахом, мы непричастны к этому хараму — сказал Абу

— Тогда кто?!

— Скорее всего, Хекматьяр. Даже Раббани — задумчиво сказал Лаек — они совершенно не слышат слов, что им говорят.

— Раббани считает себя главным — добавил Абу — но на деле он никто, обычный бачабоз. За ним нет людей. Мы непричастны к их делам, клянусь.

Ярость Якуби имела основания — основной удар пришелся по нему, КГБ теперь совало нос во все щели, работали специальные группы шурави, которые никому не отчитывались, и которые невозможно было контролировать, работали по антитеррору. Все большее и большее влияние шурави приобретали в Царандое, где недолюбливали ХАД всегда.

— Тогда рафик президент — не снижая тона, обратился Якуби к президенту — я не понимаю, с кем мы сидим за этим столом?! Для чего мы говорим с людьми? Они непричастны к этим делам — может, стоит посадить за этот стол тех, кто причастен?

— Я решаю, кого сажать за этот стол — властно сказал президент

Якуби посмотрел на Ахмадзая, понял, что поддержки не будет — и сбавил тон.

— Но рафик президент, я просто думаю о будущем уже нормальным тоном сказал он — если мы не сможем обеспечить гражданского мира в новом Афганистане, зачем затевать все это? Чтобы дальше продолжать воевать? Нужно понять, с кем мы договариваемся. Каждый третий моджахед подчиняется Хекматьяру, а Масуд признает руководителем Раббани.

— Не кажется ли вам, рафик Якуби, что нужно договариваться с теми, с кем можно договориться, а с теми с кем нельзя — с теми не нужно договариваться. Тех нужно уничтожать — спросил член Политбюро Лаек

— Но как?

— Как?! — внезапно взорвался президент — это я у тебя хочу спросить, рафик — как?! Если бы хоть кто-то знал, как — мы бы здесь не сидели!

Якуби окончательно сдулся — вопрос "как" и в самом деле был обращен к нему, это был его вопрос, вопрос руководителя разведслужбы. В каждой банде, большой и маленькой, были агенты и осведомители — но точно так же агенты душманов сидели в ХАДе и в Царандое. Якуби просто не мог отдать приказ провести острую акцию[30], поскольку не был уверен в агентурной сети — то ли в банде сидит его агент, то ли это банда внедрила своего человека в качестве подставного лица, чтобы гнать дезинформацию. То же самое было и при его предшественнике, Наджибулле — но генеральному секретарю такое не скажешь — ты, мол, развалил работу.

— Стоит ли жалеть о том, что не убил брата своего по крови? — опять пофилософствовал Лаек

— Кто нам брат, а кто и…

— Верно — неожиданно поддержал брата резидента Абу. Кое-кого давно пора отправить к Аллаху.

— Так отправьте — предложил президент

Абу прищелкнул языком

— Нельзя. Если между нами будет распря, это плохо скажется на всех нас. Мы должны сохранять единство.

Для вида — подумали все. Но никто ничего не сказал.

— Продолжаем — властно сказал президент — два дня назад я выслушал из уст близких и дорогих мне людей обвинения в двурушничестве и предательстве. С болью в сердце я принимаю эти обвинения, потому что, любя родной Афганистан и желая ему добра, я вынужден был делать все, чтобы прекратить междоусобицу и сделать жизнь трудового народа мирной. Ради этого я вас всех собрал здесь, потому что и все вы устали от войны, желаете мира и процветания — но шурави заставляют ваши руки взяться не за кетмень, а за автомат. Скажите, едины ли мы в том, что шурави принесли в Афганистан только зло, и их здесь быть не должно?

Первым молча кивнул брат президента, затем — высказался генерал Якуби.

— Едины

— Это правильные слова — высказался и Абу

Это было единственным — на чем сходились все.

От автора — как же быстро люди забывают добро… Автор читал книгу о том, как воины-интернационалисты, отслужившие в Афганистане вернулись в составе строительной бригады, вернулись добровольно, чтобы строить. И некоторые из них погибли. Как же не ценится добро… воистину, Талибан и американское вторжение стало достойным наказанием для этого народа… Аллах все видит, лживость и подлость — в первую очередь.

— Хорошо. На этом — наша позиция едина. Вопрос второй — способна ли любая из ваших групп в одиночку добиться того, чтобы шурави ушли, а потом — удержать власть?

— У нас — больше пятидесяти тысяч человек — сказал Абу

— И что? Вы воевали с шурави восемь лет — чего добились? — моментально нанес удар генерал Якуби

— Они добились хотя бы того, что сейчас сидят с нами за одним столом — принял нейтральную позицию Лаек — мне кажется, рафик президент очень правильно ставит вопрос. Силы, противостоящие нам и не дающие Афганистану жить мирно — очень сильны, очень. В нашей борьбе нам потребуется любая помощь, мы не должны отвергать протянутую нам руку, если это рука брата, брата по крови.

Аргумент был сильный — в монархистской группе, к которой принадлежал Абу идеи агрессивного ислама были слабы, они прежде всего ощущали себя пуштунами, только потом — правоверными.

— Как это нам поможет против шурави? — спросил генерал Якуби, чувствуя, что его аргумент слаб.

— Я бы думал вот о чем — сказал Шапур Ахмадзай — сколько партий готовы будут войти в Альянс, рафик Абу?

— Четыре — точно.

— Это какие?

— Кроме Раббани и Хекматьяра. Возможно — Саяфа.

— Саяфа? — спросил Якуби — Саяф ненавидит Хекматьяра.

— Когда-то давно у них была одна партия. Ради того, чтобы встать против нас — они могут забить старые обиды. Тем более — таких обид как у других — у Саяфа к Хекматьяру нет.

Президент знал что говорил. Разногласия Саяфа и Хекматьяра касались в основном распила денег и распродажи гуманитарки — долям, который получит каждый при этом, их политические взгляды были очень схожи. А вот Моджаддиди по доброй воле никогда не протянет руку Хекматьяру, потому что между ними кровь — кровь старшего сына Моджаддиди, которого боевики Исламской партии Афганистана убили. Такое не прощается, кровь смывается только кровью.

— Я бы обсудил другое — сказал Ахмадзай — вместе у Хекматьяра, Раббани и Саяфа — половина наличных сил душманов. Что будет с этим делать?

— Среди них мало афганцев — оскалился Абу — у Хекматьяра много сил только потому, что он привел на землю Афганистана всех подонков, каких только можно было собрать. Арабы, негры, китайцы! У него в отрядах пуштуны подчиняются арабам, клянусь Аллахом, трудно выдумать большего позора для пуштунского народа!

Президент мысленно поблагодарил брата — его слова вывели на откровенность представителя вооруженной оппозиции и тот впервые, на высшем уровне признал наличие глубокого раскола в ее рядах и публично (он говорил от имени руководства) отмежевался от почти половины оппозиционеров, ведущих вооруженную борьбу с ними. Это означало, что у их предприятия есть серьезные шансы на успех и вероятность того, что монархическая оппозиция после того, как они добьются успеха, сольет их резко понижаются — потому что тогда они останутся один на один с фанатичными исламистами. Умеренным монархистам незачем ломать кое-как налаженную государственную машину, если можно взять ее под контроль.

— Я не услышал ответа. — надавил брат президента

А вот это зря…

Я уже сказал, что мы не можем допустить раскола, по крайней мере, сейчас — моментально ощетинился Абу

— Боюсь, разбираться придется нам, брат… — сказал президент — естественно, с помощью наших новых друзей. Кроме того — если американцы будут на нашей стороне, Хекматьяр и его люди лишатся финансирования.

— Американцы не столь сильны, как кажется — недовольно сказал Абу — у этих собак слишком много друзей. Хекматьяр торгует наркотиками, а Раббани их употребляет, от этого у них есть деньги. Кроме того — люди Хекматьяра большую часть денег получают с Ближнего Востока напрямую, а часть — через пакистанскую разведку. Пакистанцы имеют свой интерес…

— Понятно какой — кивнул президент — они не хотят отдавать то, что по праву принадлежит нам!

Все кивнули — в кабинете не было ни одного не-пуштуна и все сказанное было понятно им без разъяснений. Тысяча девятьсот девяносто четвертый год — в этом году истекает срок кабального арендного договора, подписанного еще с англичанами, и Пакистан лишается законных прав на часть своей территории, известной как зона племен — а там пуштунов вдвое больше, чем в самом Афганистане! Понятно, почему они так нервничают. И понятно, что добром не отдадут. Придется воевать…

— Придется воевать — озвучил общую мысль Ахмадзай. Он был простоватым, в отличие от своего брата и частенько говорил то, чего не следовало бы

— Может и обойдется — осадил брата президент. Но если что — мы должны быть готовы. Когда мы придем к власти — мы обратимся к народу, сделаем нашими друзьями американцев. У меня такая мысль — что сделает Пакистан, когда произойдет то, что произойдет? Рафик Абу, я хочу услышать вас.

Абу долго размышлял.

— Скорее всего, он станет на сторону Хекматьяра против нас. Мы им чужие.

В свое время Абу был в лагере беженцев и хорошо знал — насколько чужие. Очень унизительно — когда у тебя есть деньги, но любой немытый полицейский может тебя ударить и отнять их и ему за это ничего не будет. Потому что ты никто.

— Допустим — кивнул президент — а если мы скажем пуштунам, что Хекматьяр сговорился с Пакистаном, чтобы не отдавать Афганистану землю, которую он должен отдать по праву? Что тогда будет?

Это был экспромт. Но очень сильный, поразительно сильный экспромт. Те, кто сидел в этой комнате — отчетливо понимали, что будет.

Первым заговорил Абу — остальные по тем или иным причинам молчали. Лаек, например — кусал губы, что он первый это не придумал. Но он не был разведчиком, он был всего лишь поэтом…

— Это мудрая мысль, эфенди… — сказал Абу — если мы так скажем, если Пакистан так сделает — то все пуштуны будут на нашей стороне, а Хекматьяр и Раббани и все те, кто посмеет воспротивиться воле пуштунского народа — станут его вечными врагами и будут, в конце концов, убиты.

— Мы пуштуны — сказал президент — помните это всегда. Кем бы мы ни были — все равно мы пуштуны.

— Тогда может быть, отложим вопрос о распределении портфелей до Лои Джирги? — предложил прозорливый Лаек. Он помнил реальные результаты голосования за Наджибуллу — тридцать три процента, и это когда "народ и партия едины". В условиях отсутствия господства НДПА и допуска к голосованию представителей враждебных племен и партий — Лаек не без основания рассчитывал на то, что он и будет той компромиссной фигурой, которая устроит всех.

А потом… А потом — будет потом.

— Решить надо сейчас — воспротивился один из моджахедов — надо договариваться сейчас…

— Не делим ли мы мясо неубитого горного барана? — поинтересовался президент.

— Не делим. Лучше разделить сейчас — нежели потом к бараньей крови присовокупить еще и человеческую.

— Давайте делить… — согласился Президент.

В коридоре Арка — генерал Шапур Ахмадзай технично, пока никто не заметил — отстал. Пройдя по коридору, он толкнул неприметную дверь без таблички, вошел. Генеральный секретарь ЦК НДПА с усмешкой смотрел во двор за отъезжающими машинами через стекло с односторонней видимостью. К брату он не повернулся.

— Прости… — покаянно сказал Шапур

Генсек не ответил. Машины одна за другой выезжали со двора…

— Прости, брат… Не знаю, что на меня нашло.

Генсек повернулся — и наотмашь влепил брату пощечину. Наджибулла занимался борьбой, и удар у него был что надо — брат пошатнулся, едва не полетел на пол. Отшатнулся, схватившись рукой за горящую щеку.

— Я и мой брат — против моего двоюродного брата. Я и мой двоюродный брат против всего остального мира.[31] Забыл?

Во время торговли за должности — генералу Ахмадзаю ничего не досталось. Президентская гвардия и не больше. Пять тысяч человек — в серьезной, по настоящему серьезной заварухе — это ничто…

При разговоре по душам ему обещали пост министра обороны. Вот так.

— Прости, брат…

— Кто из этих наиболее опасен? — спросил президент

— Абу?

Президент покачал головой. Брат никогда не отличался ни остроумием, ни политическим чутьем. Увы… Аллах в роду дал светлую голову одному ему, Мухаммеду.

— С каких пор раб стал опаснее хозяина.

— Якуби? Но мы же засняли его встречи с американцами…

Президент снова покачал головой.

— Воистину, Шапур, тебе не стоит лезть в политику, оставь это мне. И тебе не стоит спрашивать у меня, что я делаю и зачем — все равно не поймешь. Самый опасный из всех — Лаек. Он как змея. Он и член Политбюро — и родственник одного из самых крупных главарей моджахедов. Подумай — если он предает революцию уже сейчас — что будет, когда мы останемся без поддержки русских? Как ты думаешь — почему он сегодня сидел тихо и согласился на пост министра иностранных дел. На чей пост он в действительности метит?

Генерал Шапур Ахмадзай сложил два и два. Уж это-то он мог сделать.

— Я понял, брат.

— Ты все понял? — генсек внимательно смотрел на него.

— Я понял. Сделаю — ответил брат, показывая, что он и в самом деле все понял…

— По видимому, хорошая встряска мозгов тебе помогает — констатировал генеральный секретарь ЦК НДПА — иди…

Биографическая справка.

Себгатулла Моджаддиди — лидер партии Национальный фронт спасения Афганистана (НФСА). Родился в 1925 г. в Кабуле. Является выходцем из самого влиятельного семейно-родового клана Афганистана — потомственных хазратов (наследников пророка). Получил образование в известном каирском университете "Аль-Азхар", затем преподавал в лицеях "Хабибия", "Гази", "Истекляль" и был профессором исламского права в Кабульском университете.

В 1960 г. за антиправительственную деятельность и попытку организовать покушение на советскую делегацию, находившуюся в то время в Кабуле, был осужден на 4 года тюремного заключения, однако уже через несколько недель после этого был освобожден из-под стражи. В последующем стал известен в Афганистане как ученый-теолог и умелый оратор. В своих выступлениях и печатных изданиях доказывал необходимость "возрождения ислама в истинном виде и придания ему агрессивного характера.

Являлся ярым противником реформ, проводимых королевским правительством. Выступал против короля. При его непосредственном участии в Афганистане в 1966 г. создавалась исламская экстремистская радикальная организация "Братья мусульмане" и позже ее филиал "Мусульманская молодежь", в руководство которой (по рекомендации С. Моджаддиди) в свое время был введен Гульбеддин Хекматияр.

В 1976–1977 гг., находясь в Пакистане, из членов умеренного крыла "Братьев мусульман" создал "Общество мусульманских богословов". В период с 1977 по февраль 1979 г. проживал в Нидерландах, где был настоятелем мечети.

В марте 1979 г. С. Моджаддиди обратился с воззванием ко всем мусульманам Афганистана, призывая их к "джихаду" против режима НДПА.

С. Моджаддиди считается сторонником "западного варианта" решения афганской проблемы. Конечной целью возглавляемой им организации является создание буржуазно-клерикального государства, основанного на учении ислама и собственных демократических принципах.

С. Моджаддиди — лидер ордена "Накшбанди Суфи". Владеет пятью иностранными языками. После Саурской революции 75 членов семейства С. Моджаддиди были репрессированы, из них более тридцати казнены режимом Тараки-Амина. С помощью родственников С. Моджаддиди установил тесные связи с исламскими кругами Саудовской Аравии, Ирана, Египта, Пакистана, Индии. В Саудовской Аравии проживает его двоюродный брат Хашем и сестра, вышедшая замуж за одного из принцев правящей династии. Его многочисленное семейство живет в роскоши за счет прибылей, получаемых от транспортной компании "Моджаддиди гуде транспорт компани". Эта фирма была приобретена в свое время за деньги (750 тыс. дол.) из фонда помощи беженцам, откуда до сих пор она получает "дотации".

Моджаддиди имеет четырех сыновей от Мерхнегор (старшая сестра Сулеймана Лаека — министра по делам народностей и племен). Один из его сыновей (Азизулла) убит террористами ИПА, что является одной из причин личной крайней неприязни отца к лидеру ИПА Г. Хекматияру. В национальном архиве Индии хранятся материалы английской "Интеллидженс сервис" на лиц из клана Моджаддиди сотрудничавших с английскими спецслужбами.

Моджаддиди уже давно ценит только богатство. Судьба страдающих на чужбине афганцев не трогает его сердце, черствое и холодное к людскому горю, о чем свидетельствуют многие факты. Например, такой случай. Когда жители двух лагерей в районе Араволи и Ализай, измученные голодом и болезнями, подняли голос протеста, их возмущение было беспощадно подавлено с помощью боевиков, непосредственно подчиняющихся С. Моджаддиди. Недовольных просто обвинили в измене и расстреляли на месте.

В целом благодаря имеющимся политическим, деловым, финансовым связям своего клана, а также религиозному авторитету Себгатулла Моджаддиди является одной из ведущих фигур афганской контрреволюции, пользующейся особым влиянием в зоне расселения пуштунских племен в восточных и юго-восточных провинциях Афганистана, а также в ряде районов провинций Саманган и Баглап. Отклонил предложение афганского руководства о формировании коалиционного правительства. Является сторонником возложения функций главы государства на Захир Шаха.

Афганистан, Кабул

Начало января 1988 года

Вилла в пригороде

Лукав, коварен и жесток —

Восток.

Автор

У читателя, который был столь любезен, что прочитал предыдущую книгу, и дочитал почти до середины эту, может возникнуть некоторое превратное впечатление в войне в Афганистане. Что эту войну можно было выиграть, только еще немного постараться, но нас предали верха и т. д., и т. п.

Увы, проблема афганской войны и нашего проигрыша в ней не исчерпывается какими-то не вовремя принятыми техническими, военными и политическими мерами.

Афганистан всегда был лукав по отношению к нам, и власть тоже была лукава. В стране, по сути шла гражданская война, та же самая, какая шла у нас в двадцатые годы — вот только не совсем та. В нашей стране воевали "взаправду" — и в атаки по кронштадтскому льду ходили, и антоновщину подавляли. Никто не додумывался стрелять над головами белогвардейцев…и белогвардейцы тоже стреляли точно в цель. У русских никогда не было с этим проблемы — осудить, убить другого русского, если он придерживается, к примеру "неправильных" политических взглядов. Наверное, кстати — это очень плохо, но мы есть такие, какие мы есть. Мы не умеем воевать понарошку. А вот в Афганистане пуштун для другого пуштуна — прежде всего пуштун, потом пуштун такого то рода и клана, и только потом — сторонник такой то партии. Конечно, пуштун пуштуна может и убить… например за оскорбление, нанесенное его роду — но не за то, что он исламист. Были, конечно исключения… в афганской армии были коммандос, советские офицеры на операции, услышав что фланги прикрывают афганцы начинали материться — это значит, что с флангов можно ждать всего чего угодно. Но, услышав, что фланги прикрывают коммандос — издавали облегченный вздох, этим — можно доверять.

Но исключения лишь подтверждают правило. Призванные в армию на не слишком то высокое денежное довольствие — по современным меркам, еще лет пять назад оно, казалось бы, вполне достаточным — солдаты никогда не стремились особо воевать и при малейшей опасности начинали отходить, многие специально стреляли над головами душманов. Вопрос тут не только в том, что на той стороне те же самые пуштуны — а и в том, что в любой части афганской армии были лазутчики моджахедов. Узнают, что ты честно воюешь — и вырежут семью, это тебе надо? А так… отслужил, семья все это время усиленный паек получает, и тебя хорошо кормят, и какое то жалование платят… а потом пришел к моджахедам и завербовался к ним, порой на десять жалований, каких ты получал в армии. Моджахеды ценили солдат, прошедших подготовку у шурави, наиболее ценным специалистам давали охрану. Платили хорошо, война вообще на деньгах держалась.

А вот душманы воевали всерьез. Тут было несколько факторов. Первый — армия Афганистана всегда держалась на представителях национальных меньшинств, чего в афганской истории никогда не было — а вот армия моджахедов держалась на пуштунах, которые издревле и составляли элиту афганского общества и афганской армии. Хафизулла Амин, сам пуштун, но пуштун из городских, учитель в лицее — отлично ждал, чего можно ждать от своих собратьев и никогда не церемонился с ними. После разгрома Амина и фракции Хальк, в которой большинство тоже составляли пуштуны — советское и афганское правительство оказалось перед лицом войне не столько с исламистами, сколько с пуштунами.[32] Пуштуны были недовольны многим, и перекрытием границы, и нападениями на караваны, да и изгнанная из страны феодальная знать Афганистана в основном была из пуштунов, потому что пуштуны племени Дуррани двести лет правили Афганистаном. Пуштун никогда не встанет на стороне шурави, кяффира (то есть неверного) против другого пуштуна, даже если соплеменник неправ — потому что иначе он прослывет подлецом. Одно из слов, обозначающих понятие "подлец" на пушту — бинанга, то есть не имеющий чувства соплеменности, не поддерживающий и не помогающий своему племени. Если солдаты афганской армии воевали за какую то мифическую "саурскую революцию", которая им особо не была нужна — то пуштуны воевали за землю и за то, чтобы не прослыть бинганга. Подлецами.

Вторая причина, почему моджахеды воевали всерьез — была их усиленная идеологическая обработка в Пакистане. Афганистан вообще никогда не был государством шариатским, где сильны нормы ислама — хотя значительная прослойка верующих, искренне верующих — была. Тем не менее — Кабул в шестидесятые был вообще местом паломничества хиппи, привлеченных бесплатно растущей в горах марихуаной, в стране работали колледжи и университеты, афганки носили короткие юбки, не носили паранджу и легко шли на сближение с мужчиной. Недаром Бурхунутдин Раббани еще при Дауде гневно проклинал свой "распутный народ" в проповедях[33], организовывал филиалы "братьев мусульман" в стране и пытался свергнуть Дауда — но его тогда никто не поддержал, а сам он чудом остался жив. Народ тогда не поддерживал радикальных исламистов — но тогда он жил на своей земле и в своей стране. А теперь огромное количество людей снялись с мест, бросили все нажитое, у кого-то погибли родные. Они оказались в чужой стране, на птичьих правах в голой, каменистой пустыне — и перед ними стоял только один вопрос как выжить. Как? Прими дават[34] — и выживешь. Умма заботится о правоверных, все правоверные друг другу братья, гуманитарная помощь, поступающая в Пакистан из США, в основном разворовывается им, распродается на базарах — а вот та, распределением которой занимаются "братья мусульмане" доходит до получателей, но только тех, кто принял ислам, кто брат по вере им. Не возникает даже вопроса — какой смысл кормить безбожников, когда Коран предписывает их убивать?! Детям надо учиться? Не вопрос — вот бесплатная медресе, а там преподают муллы из Саудовской Аравии и преподают они ваххабизм, да только откуда понять это родителям, которые несведущи в исламе? Можно и самому поучиться, в медресе для взрослых кормят хорошо. Вот медресе Хаккани — известная на весь восток пешаварская кузница ваххабизма, туда и взрослых принимают. И везде, в этих заведениях вдалбливают одно — убей неверного и попадешь в рай. Детей воспитывают так, что асабийя[35], на чем раньше и держался Афганистан — это грех, потому что любой правоверный тебе брат, какой бы национальности он не был. А вот любой неверный, безбожник или многобожник — тебе враг, и его следует убить, пусть он и одного с тобой племени.

Отдельная тема — это предательство верхов.

Совершенно объяснимым фактом выглядит то, что после декабрьского переворота в стране и прихода к власти парчамистов во главе с Кармалем — движение по пути преобразований остановилось, а сами афганцы, правящая верхушка все меньше и меньше занималась собственной страной. Рафик Бабрак Кармаль был сыном генерала, приближенным Дауда, рожденным "с золотой ложкой во рту" и этим он сильно отличался от "сделавшего себя" Амина. Амин никому не доверял, в том числе и советским и во все вникал сам, работал до часу, до двух ночи, одновременно вел несколько министерств — в этом он, наверное, был похож на Лаврентия Павловича Берию и так же плохо кончил. Как бы то ни было — Амин работал и брал ответственность на себя, пусть даже за жестокие, кровавые вещи. Кармаль же, воцарившись в Афганистане, принял совершенно другую позицию: Советы затеяли эту войну, вот пусть они и воюют. Точно так же вело себя и его окружение — спихнув дела на советских советников, которые в местной специфике разбирались не больше чем дикарь во французской кухне, они начали политическую грызню друг с другом, они были выходцами из привилегированных слоев общества и каждый считал себя достойным взять власть в свои руки. Кармаль еще и начал пить горькую, благо с приходом русских ее в Кабуле было столько, что в ней можно было утонуть.

И партийные руководители среднего и низового звена, видя все это безобразие, задавались вопросом — а что будет со мной и моей семьей, когда все рухнет? Афганистан это Восток, здесь никогда и никого не прощают, и если даже убьют в бою тебя — твои враги отомстят твоим детям. А после убийства Амина власть не казалась сильной, надежной и долговременной — пусть и жестокой, на Востоке многое держится на жестокости. Поэтому они начинали работать на две стороны.

Со временем все ухудшалось. Взять Сулеймана Лаека. Министр по делам национальностей в правительстве Афганистана при Наджибулле член Политбюро ЦК НДПА. А сестра — любимая жена Себгатуллы Моджаддиди, одного из членов "Пешаварской семерки", мать его четверых детей. Как — нормально?

Да и другие… когда Наджибулла пересел из кресла директора национальной разведки ХАД в кресло генерального секретаря партии, он привел с собой немало людей из разведки. Все они на легальной основе контактировали с моджахедами, с агентурой — и одному Аллаху известно, кто в таких ситуациях был агентом, а кто — курирующим офицером.

Вот сейчас, по зимнему, занесенному сдутым с гор снежным крошевом ехала Волга Газ-24 с номерами не гаража ЦК Партии, с совершенно гражданскими номерами. Эту Волгу списали, потом член Политбюро ЦК НДПА Сулейман Лаек приобрел ее по цене металлолома и продал ее одному из родственников, одному из многих, которых он сумел перетащить в Кабул. Так делали все: перетаскивали в Кабул родственников и соплеменников, устраивали их на работу, добивались их избрания в Лойя Джирга — в общем и целом создавали клан, потому что один человек, без поддержки родственников и соплеменников — никто и ничто. А вот когда человек в клане…

Сейчас в машине, за рулем которой сидел один из родственников, молодой, всего двадцать три года, которого Лаек устроил в Царандой — сидел сам член Политбюро ЦК НДПА Сулейман Лаек. Он курил сигарету, поглаживал короткую, ухоженную бороду и был мрачен. Тот, кто знал его — мог сказать, что за последнее время он постарел как минимум на десять лет. В бороде и на висках заметно прибавилось седины.

Сулейман Лаек среди всех членов ЦК НДПА имел наиболее сильные позиции — сильнее даже чем у президента страны, и вел сложную и хитрую игру, нацелившись на афганский престол. Он был интеллектуалом, поэтом, его хорошо знали и уважали русские — и в то же время он имел уникальные связи на той стороне. Его сестра была женой Моджаддиди, одного из главарей бандформирований — и это давало ему уникальный канал связи на ту сторону. Как член Политбюро и министр по делам национальностей — он отвечал за политику примирения в стране, и сделал все для того, чтобы максимально усилить в ключевых уездах и провинциях исламские комитеты, относящиеся к Национальному Фронту спасения Афганистана, партии Моджаддиди. Сам Моджаддиди в это время вел переговоры еще с одним лидером непримиримой оппозиции, имеющим счеты с Хекматьяром — Юнусом Халесом, который в свое время был с Хекматьяром в одной партии, а потом вышел из нее и создал свою. Халес был сложным контрагентом в переговорах, потому что был крайним экстремистом на самом деле, в то время как Моджадидди использовал экстремизм лишь как орудие достижения власти. С Халесом вел переговоры сам Себгатулла, а его люди в это время обрабатывали Саеда Ахмада Гилани, руководителя Национального исламского фронта Афганистана, бывшего крупного землевладельца, наполовину немца[36] и британского агента, женатого на внучке свергнутого Захир Шаха, и Мохаммеда Наби (Мохамадди), руководителя Движения исламской революции Афганистана, бывшего депутата парламента и полицейского агента. Все они, равно как и сам Моджаддиди при известной доле допущения могли быть причислены к умеренным, все они придерживались схожих, в общем-то взглядов и в отличие от исламского экстремиста Хекматьяра видели Афганистан как светское, а не как исламское государство. Если им удастся договорится — они создадут "пятерку". Пятеро — это Моджаддиди, Халес, Гилани, Наби и член Политбюро Лаек. Лаек, второй по влиянию человек в Политбюро после Наджибуллы обеспечивает отсутствие эксцессов и переход власти в Афганистане к группе пяти, он же дает гарантии жизни и безопасности тем из членов партии, которые пожелают перейти на их сторону. Столица Афганистана временно переносится либо в Хост, либо в Джелалабад. Объединенные силы "четверки" уже больше, чем силы самой сильной партии в Пешаварской семерке — Исламской партии Афганистана Халеса. Остальные… Наджибуллу придется ликвидировать, слишком одиозная фигура, нужно объяснить и показать народу, что безбожникам воздано по заслугам. Хекматьяра — казнить, несомненно, это американский агент и злейший враг, на его казни особенно настаивал Моджаддиди, чтобы отомстить за убитого сына. Раббани… с Раббани сложнее, потому что с одной стороны он враг Хекматьяра и таджик, что важно для непуштунского населения страны — с другой стороны он американский агент и сторонник шариатского Афганистана. Тут многое будет зависеть от позиции Масуда, к которому тоже посланы гонцы с предложениями. Если Масуд согласится войти в пятерку — это будет уже шестерка — то Раббани тоже стоит ликвидировать, его минусы перевесят плюсы. Если Масуд откажется — то Раббани будет нужен в пятерке как гарант лояльности непуштунского населения Афганистана. Последний из Пешаварской семерки, Абдул Расуф Саяф — больше занимается наркоторговлей, чем войной, к тому же он экстремист и вполне может собрать в своей партии сторонников уничтоженного Хекматьяра и объявить джихад. Поэтому — его тоже лучше уничтожить.

Вот такой был план замирения Афганистана. При этом Лаек достоверно знал о переговорах людей президента Наджибуллы с американцами — но его это не устраивало, потому что Наджибулла требовал от американцев гарантий для себя лично, в том числе и гарантий того, что он останется на посту главы Афганистана после того, как уйдут русские и придут американцы. Если это произойдет — то влияние потеряет как сам Лаек, на сегодняшний день второе лицо в партии, так и Моджаддиди, потому что американцы после этого будут не помогать моджахедам, а мешать им.

Началом реализации нового плана должен был стать штурм Хоста и образование там нового правительства, правительства исламского Афганистана. Если бы это произошло — то Моджаддиди попытался бы ликвидировать Хекматьяра немедленно, а без Хекматьяра у него и примкнувших к нему людей было бы большинство в правительстве. В этом случае на переговоры в Женеву, где были и советские представители, скорее всего, полетел бы сам Себгатулла. Можно было бы предложить третий, альтернативный план — план замирения через пятерку, тем более что их бы поддержала Великобритания. Еще бы, ведь в пятерке у нее было бы два своих агента! Против были бы американцы — но при таком раскладе можно было бы поднять шум и выставить американцев в неприглядном свете. Было достаточно доказательств того, как разворовывается гуманитарка, как торгуют наркотиками… пара сюжетов по BBC, британскому новостному каналу, сюжеты которого перекупает половина телекомпаний мира — и у американских переговорщиков земля загорится под ногами. Начнется скандал, Конгресс, где большинство у оппозиции сразу захочет выяснить, почему американские деньги идут на помощь наркоторговцам… и американцы просто сдадут позицию. Русские… шурави давно говорили, что Афганистан им надоел, и они хотят убраться… так пусть и убираются. Наджибулла — он останется в меньшинстве, его можно будет либо убить, либо проявить милосердие, отправить в СССР к семье. Нет, нельзя проявлять милосердие, потом это тебе ударит в спину — лучше убить. А правительственная система… она останется, сменятся, конечно, некоторые люди, но власть останется, и армия останется… а оставшихся в стороне от "пятерки" и нового режима можно будет быстро добить. В основном те же банды Хекматьяра — что они значат без поддержки? И в Афганистане наступит тот мир, какой нужен и угоден им. Можно короля пригласить… при короле кто что хотел тот то и делал, и за власть не грызлись, никому не обидно.

Но штурм Хоста — уже сейчас это было понятно — ни к чему хорошему не привел, русские взялись за Хост всерьез. Позиции, считавшиеся неприступными, были взяты за пару дней, после чего крупная группировка оказалась в окружении, причем позиции на парачинарском выступе, которые отрезали моджахедам путь в Пакистан как раз и оборудовались ими же, моджахедами, после чего были взяты русскими и использовались ими. Лаек знал, что к уль-Хаку обращались с просьбой нанести по позициям русских авиационный удар, благо это самая граница — но президент Пакистана, то ли испугавшись, то ли имея какие-то другие, отличные от них планы категорически отказался помочь в деблокировании группировки, и моджахеды теперь сражались почти что в одиночку. Помогала резидентура ЦРУ в Пакистане — но этого было мало.

Русские… У русских что-то произошло… сам Лаек знал больше остальных, но пока не смог понять происходящего? Государственный переворот? Совершенно обычное для Афганистана дело — но после переворота страна обычно ослабляется, а тут похоже что получилось наоборот. Он знал, что русским передан приказ — уничтожать живую силу моджахедов везде, где это только возможно, никогда ранее, даже до мирного процесса такой приказ никогда не использовался. Шурави исполняли свой интернациональный долг. Замиряли, вели переговоры, но… не убивали. Защищались — да обезвреживали банды — да. Но не убивали.

Происходящее было столь ново и необычно — что Сулейман Лаек поопасался принимать решение сам, хотя в Кабуле он был полномочным представителем пятерки. Он вышел на связь с Пакистаном, с сестрой и попросил, чтобы ее супруг прислал верных людей в Афганистан, чтобы обговорить дальнейшие планы действий. Вчера верный человек из министерства, придя к министру под видом ходока из одного из племен, сообщил, где и когда его будет ждать.

Место встречи находилось в Картайи-Нау, это считалось старым городом, там была гора и были виллы — не самый богатый и не самый престижный район Кабула. Чтобы объяснить там свое присутствие — а Лаек знал, что президент приказал ХАДу следить за всеми членами Политбюро и особенно за Лаеком — он придумал историю с какими-то представителями племени и вызвал машину с охраной. В одном из переулков Кабула они на несколько минут оторвались от машины ХАД — и Лаек пересел в Волгу, которой управлял его родственник, царандоевец. На обратном пути он снова поменяет машины…

Кабул в этом месте был пыльным и грязным — не центр, даже асфальта нет, рытвины на дороге, хорошо, что советская Волга выдерживает и худшее. Виллы с глухими дувалами, хазареец с телегой, какие-то старики… В конце улицы бачонок, одетый в теплую безрукавку, тащил куда то козу, надев ей веревку на рога и нещадно колотя по тощим бокам.

— Здесь… — сказал Лаек, сверив номер — сигналь "два-один".

Номер он сказал родственнику только после того, как они приехали на улицу. Агентом ХАД мог быть любой, и доверять нельзя было никому.

Громкий сигнал клаксона разорвал обманчиво-сонную тишину улицы

Ворота не открылись.

— Сигнал еще раз.

Новый сигнал…

Кто-то постучал в дверь машины, со стороны пассажира, водитель обернулся, лапнул лежащий на переднем сидении русский короткоствольный автомат.

Бачонок, уже без козы, барабанил в стекло.

— Спокойно…

Сулейман Лаек опустил стекло машины

— Что тебе нужно, маленький негодник?

— Просили передать, что вам надо в сорок второй номер, это на другой улице. Вон туда поедете, и слева, а не справа! — бачонок махнул рукой

— Кто просил?

Вместо ответа бачонок сорвался с места, побежал в ту сторону, откуда они приехали…

— Там может быть засада — задумчиво сказал царандоевец, положивший автомат на колени — скверное дело.

— Опусти… — сказал Лаек — авторитет защищает куда лучше автомата.

В сорок втором им открыли сразу, забор этой виллы был высотой за два метра, а поверху — доски с длинными гвоздями. Во дворике — мангал, на котором жарится мясо, две машины — Волга-21 Такси, привычной для Кабула желто-белой окраски и новенький иранский внедорожник Симург — символ достатка и богатства.

Лаек вышел из машины, водитель остался там, не убирая рук с автомата. Он не знал про своего высокопоставленного родственника, и думал что это — какие то опасные переговоры с представителем крупной, готовой сдаться банды. Лаек не разубеждал своего родственника в этом, пусть думает, что сочтет нужным думать.

Его, не обыскивая, провели в комнату, где была европейская мебель, и сидели несколько человек, с оружием и без.

— Аллах Акбар! — сказал один

— Мухаммед Расуль Аллах — подтвердил Лаек

— Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, Господа всех миров…

— Да дарует он Афганистану мир и правление его именем, а не именем безбожников — закончил фразу Лаек.

— Брат наших братьев, ты наш брат — закончил приветствие один из посланников Моджаддиди, человек, разыскиваемый ХАДом за убийства.

Лаека это мало волновало.

— Когда ты увидишь моего родственника — передай ему, что в Кабуле помнят о нем — чуть церемонно сказал Лаек

— Непременно передам. Ваш родственник выражает озабоченность.

— Чем же?

— Он выражает озабоченность гибелью двух братьев.

Лаек, чтобы немного потянуть время — достал нефритовые, старинные четки, начал не спеша перебирать их. Нужно было подобрать слова.

— Признаться, мне странно слышать эти слова. Мой родственник никогда не называл этих людей братьями, когда они были в живых, когда Аллах не забрал их к себе.

Теперь паузу пришлось брать представителям душманов

— Все те, кто идет по пути Аллаха — все они братья, и большой грех думать по-другому.

— Но те, кто хочет добра Афганистану — братья родные, их породнила наша земля — умело вывернулся и ударил в ответ Лаек

И снова — туше. Теперь представитель Моджаддиди либо мог ответить фразой из шариата, осуждающей проявления асабийи, либо — признать правоту собеседника. Но дело то и было как раз в том, что все собравшиеся в этой комнате были не исламскими экстремистами, а пуштунскими националистами…

— Ваш родственник и в самом деле был не согласен с поступками этих людей, когда они были живы — пошел напрямую моджахед — но в сердце нашего амира с их гибелью поселилась грусть. Он хочет узнать — почему этим людям следовало умереть такой ужасной смертью.

Гибель Раббани вызвала в сердцах моджахедов не грусть — она вызвала страх, самый настоящий, неизбывный страх, притушить который хоть немного помогло только новое вливание долларов — миллионными суммами, для того, чтобы притушить такой страх требовались крупные суммы. Один из лидеров Пешаварской семерки улетел в ФРГ, другой — отчего то спешно отправился в Саудовскую Аравию. Пешаварская станция ЦРУ сбивалась с ног, пытаясь удержать расползающиеся под рукой связи.

В это же время состоялось секретное заседание правительства Пакистана — одно из последних в его старом составе. На нем присутствовали все силовые министры, начальник генерального штаба и командиры нескольких дивизий. На этом расширенном совещании было принято окончательное решение делать ставку не на трусливую и многократно оскотинившуюся Пешаварскую семерку — а на Аль-Каиду Осамы Бен Ладена, проект пакистанских и саудовских спецслужб. И на новые силы — отряды из детей беженцев, обученных основам ваххабизма. Тогда еще не было в ходу слово Талибан.

— Об этом следовало бы спросить кого-то другого — глубокомысленно заявил Лаек — я и сам теряюсь в догадках.

Мужчины замолчали. Представитель Моджаддиди оглаживал бороду

— Значит ли это, что афганская власть не причастна к последним событиям, и кровь профессора Раббани, да смилуется над ним Аллах — не на ее руках?

— Совершенно верно, уважаемый. Мы и сами теряемся в догадках.

— Значит, это дело рук шурави — сказал третий моджахед, до сих пор сидевший молча

От такого глубокомысленного замечания все трое снова решили сделать перерыв в беседе. Выпить еще по одной порции чая.

— Произошедшее в Пешаваре убийство — средь бела дня, на людной улице, и то, что произошло в горах — заставляет нас глубоко задуматься. Все это не похоже на дело рук шурави, они не воюют так, как воюем мы. Государство не может воевать так, как воюем мы.

— Тогда чьих же рук это дело? — не понял Лаек

— Знать это нам очень хочется, уважаемый Сулейман-эфенди… — сказал представитель бандитов — увы, у русских большие возможности на Востоке. Вы знаете о том, что такое движение Фатх?

— Оно организовано сторонниками покойного Раббани?

— Увы, нет. Это палестинское движение сопротивления. Они все — воюют за безбожников, а безбожники, коммунисты — им за это помогают. То, что произошло с Раббани — сильно походит на то, что случается на Востоке. Если это так, если шурави вздумают натравить на нас псов, натасканных на человеческую кровь в Бейруте — горе, горе всем правоверным…

Сидевший в это время комнате, примыкающей к своему кабинету в Ясенево, человек улыбнулся. У него был перерыв между совещаниями — и он вышел в устроенную для него комнату отдыха, чтобы сыграть кое-что на пианино. Такое уж хобби было у этого старого, умного и очень — очень жестокого человека.

— Не кажется ли уважаемым господам, что рано кричать волк, если ты не увидел самого зверя? — спросил Лаек

— Осторожный человек живет дольше беспечного. Мы были бы очень благодарны, если во время нашей следующей встречи вы смогли бы рассказать нам что-нибудь о том, кто выносит эти приговоры, и за что.

— Что конкретно вам хотелось бы узнать? — уточник Лаек

— Видите ли, уважаемый… Приговоры были вынесены только тем людям, которые ставят джихад выше Афганистана и публично говорят об этом. Тех же, кто воюет за Афганистан — кара обошла стороной. Нам бы хотелось знать, не разделяет ли тот, кто выносит такие приговоры наше мировоззрение и наше видение будущего страны.

Несмотря на то, что смешного было мало — Лаек чуть не рассмеялся в голос. Так вот ради чего все это лавирование!

В Пешаваре испугались настолько, что умеренные готовы пойти на заключение соглашения с СССР и прощупывают почву для этого! Они просто хотят знать — с кем именно нужно выходить на контакт по этому поводу!

Ну и ну… Никогда не подумаешь, что одно убийство и одно покушение на убийство могут сделать больше, чем восемь лет кровавой войны.

— Я не знаю тех, кто выносит столь жестокие приговоры правоверным, да покарает его Аллах, но непременно постараюсь выяснить это.

— Мы будем благодарны.

И снова — молчание. Стороны расходились, как боксеры после раунда, готовились к следующему раунду, если не бою.

— Человек из Пешавара просил передать, что ваши мысли, высказанные на прошлой встрече, не устроят некоторых из тех людей, кто живет в Пешаваре и имеет некоторое касательство к афганской жизни.

— Давно ли эти люди были в Афганистане, чтобы судить о местной жизни? — хлестко ударил Лаек

— Правота этих людей подкрепляется чаяниями их сторонников, в них они черпают свою силу и правоту.

— Не меньше сторонников есть и у нас, они спрашивают — доколе будет литься кровь?

— Наши люди отвечают на этот вопрос — они будет литься до тех пор, пока в Афганистане не будет справедливости.

— Вы уверены, что они отвечают именно это?

Собеседник Лаека помолчал, чтобы сдержать гнев. Лаек и люди из Пешавара уже давно обхаживали друг друга, но всегда спотыкались на одном вопросе — на вопросе раздела собственности, как следствия раздела власти, конечно.

Ведь дело было в чем? Люди, которые бежали в Пешавар и которые принадлежали к так называемому "умеренному крылу" — все это были люди богатые, в основном бывшие землевладельцы, приближенные короля и муллы. На войне они в первую очередь наживались, торгуя наркотиками и разворовывая гуманитарную помощь. Сулейман Лаек как человек хитрый, понимающий, что без уступок не обойтись — предлагал бывшим феодалам либо получение обратно конфискованных у них земель и поместий, либо получение какой-либо компенсации за них. Но у феодалов — были совсем другие планы. За восемь лет советского присутствия Афганистан изменился до неузнаваемости, в каждом уезде, в каждой провинции было построено что-то новое. Вот на это, на то, что построено народом и для народа — и хотели наложить руку с триумфом возвратившиеся в страну феодалы. А Лаек, представлявший интересы новой номенклатуры, справедливо рассчитывал сам сделаться капиталистом и присвоить народное добро, отставив народу участь работников. Вот поэтому — до сих пор и не произошла смычка части партийной номенклатуры и умеренной части вооруженной оппозиции. Просто — так и не удавалось поделить шкуру еще не убитого медведя.

Пока в доме шли переговоры — на улице появился русский УАЗ, который раньше был военной машиной, а теперь был переделан в машину скорой помощи и передан афганским друзьям — только такая машина скорой помощи и мгла служить в Афганистане.

— Остановись — сказал пассажир скорой, сидящий на переднем сидении

Водитель послушно нажал на тормоз. Это был молодой, поразительно бледный парень с глазами, зрачки которых походили на булавочные головки. Он был наркоманом, причем очень едкого для Афганистана типа — героиновым наркоманом. В Афганистане, несмотря на наличие посевов опиумного мака — почти не встретишь опийных наркоманов и тому есть две причины. Первая — опий стоит дорого, он не по карману девяноста процентам афганцев — даже те крестьяне, которые вынуждены культивировать тайные плантации не могут позволить себе употреблять опиум, тем более его производные, такие как героин — урожай скупался на корню и сдать его нужно было весь до последнего. Вторая причина — кто же будет платить за наркотик, если можно найти бесплатный. Лучшая в мире афганская конопля, нарвал за околицей, высушил — и кури на здоровье. Если человек все же был героиновым наркоманом — с вероятностью в девяносто девять процентов он пришел с той стороны границы и, скорее всего — от покойного профессора Раббани. Это он в своих отрядах расплачивается с боевиками дозами героина — от жадности.

А вот второй человек, среднего роста, коренастый, подтянутый, с аккуратными офицерскими усиками, несмотря на внешнее спокойствие — сильно нервничал, подавляя в себе желание начать оглядываться по сторонам. Он уже засветился — инспектор ГАИ, обратив внимание на дергано едущую по дороге машину, остановил их — и пришлось показать удостоверение, чтобы инспектор отстал от них. Инспектора он запомнил, и этот парнишка не доживет до завтрашнего утра — но если он успеет кому-то доложить или рассказать о странном УАЗе — скорой, который вовсе и не скорая — то Аллах заберет уже этого человека. Его уберут его же коллеги, а потом скажут русским (делом как пить дать заинтересуются русские, еще один теракт), что он продался моджахедам, моджахеды использовали его и убрали, чтобы обрубить концы, чтобы ниточка не потянулась дальше. Он сам как-то раз провернул подобное — а теперь тоже самое могло случиться с ним.

— Аслан! — он потряс моментально соснувшего водителя — Аслан, ты слышишь меня! Аслан, ответь, Аслан!

Водитель пробурчал что-то невнятное, он засыпал буквально на ходу.

Этого — контролировали с самого погранперехода, взяли уже в Джелалабаде, взяли тихо и аккуратно, доставили в Кабул. Когда его привезли в Кабул — парня еще не ломало, но нормально поработать с ним было некогда — люди из окружения поэта — так в сводках проходил член Политбюро ЦК НДПА Лаек — дали информацию, которую необходимо было реализовывать немедленно, времени на разработку не было. Аслана уже ломало, они вынуждены были ширнуть его, даже не зная возможной реакции. У героинового наркомана реакция на укол обычно одна из трех — спячка, ржачка или жрачка. У этого — оказалась спячка, он буквально засыпал за рулем, один раз они чуть не въехали в автобус. И сейчас…

Коренастый взял Аслана за голову и начал методично хлестать его по щекам, пока Аслан не пришел в себя, и его взгляд не стал хоть немного осмысленным.

— Аслан! Тебя зовут Аслан! Ты слышишь меня Аслан!

— Слышишь…

— Аслан! Аслан!

— Аслан… — заплетающимся языком повтори водитель

— Черт…

Водитель достал шприц, ампулу, быстро набрал лекарство и ширнул его Аслану прямо сквозь одежду. Либо сейчас будет сердечный приступ, либо он придет в себя. В конце концов — не ему же самому вести эту проклятую машину!

Аслана затрясло, ремень, которым он был пристегнут к сидению натянулся. В уголках рта появилась пена. Сначала белая, потом алая — кровь! Пассажир нетерпеливо ждал, барабаня пальцами по металлу приборной панели.

Наконец Аслан закашлялся, сплевывая на штаны кровавую пену. Это значит, что через пару минут с ним можно будет иметь дело.

Аслан заводился в кресле, попытался отстегнуться — но пассажир отбросил его вялую руку от замка ремня безопасности

— Аслан! Ты Аслан!

Аслан… — более уверенно сказал водитель — а ты…

— Дост! Муаллим! Я муаллим![37]

— Муаллим…

— Да. Я — муаллим. Аллаху Акбар!

— Аллаху Акбар! — еще более уверенно повторил Аслан

В яблочко!

— Ты Аслан — я муаллим. Аслан должен подчиняться муаллиму во имя Аллаха! Во имя Аллаха, ты понял?

— Во имя Аллаха…

— Аллах Акбар!

— Аллах Акбар….

— Во имя Аллаха ты должен кое что сделать! Аллах будет доволен тем, что ты сделаешь!

— Аллах…

— Аллах будет доволен.

Сердце Аслана, и так уже сильно попорченное употреблением наркотиков — работало на износ. Пассажир торопился — если он сдохнет сейчас — то ему хоть самому ставь машину…

— Аллах…

— Во имя Аллаха, Аслан. Ты должен кое-что сделать для Аллаха.

— Я сделаю… Для Аллаха…

Хоть что-то.

— Видишь виллу!? Дом! Там стоит машина!

— Машина…

— Там неверные! Неверные!

— Неверные — твердо повторил Аслан, очевидно в лагере, где его готовили — это слово употреблялось часто.

— Неверные! Там — неверные!

— Неверные — повторил Аслан уже со злостью, он явно вспоминал, чему его учили…

— Неверные. Аслан должен победить неверных!

— Победить… неверных.

— Победить неверных! Аслан должен победить неверных во имя Аллаха!

— Аллах… Неверные.

— Ты должен подъехать к машине и нажать сюда.

Аслан немедленно сделал попытку нажать, пассажир отдернул его руку.

— Нажать сюда. Нажать много раз — он показывал на эбонитовую большую клавишу на рулевой колонке, которая отвечала за клаксон в машине.

— Нажать сюда и неверные испугаются. Они убегут! Аслан победит неверных! Во имя Аллаха, Аслан победит неверных…

— Неверные…

— А потом придет муаллим, и даст Аслану вот это — пассажир показал чек, дозу героина на бумажке — Аслан победит неверных и получит вот это. Во имя Аллаха.

— Неверные!

— Правильно. Неверные. Напугай неверных. Подъедь, нажми сюда и напугай неверных. Во имя Аллаха!

Пока муаллим давал последние указания отправляемому им на смерть человеку — водитель Волги по имени Aляуддин, который возил члена Политбюро ЦК НДПА Сулеймана Лаека дремал в своей машине.

Взяли его на мелочи. Обычный паренек-пуштун из племени, к тому же родственного племени, из которого происходит Сулейман-эфенди, он попал в город и стал водителем члена Политбюро ЦК НДПА потому, что в свое время отец Аляуддина сделал добро Лаеку, тогда еще не члену Политбюро, а опальному поэту, скрывающемуся от королевской полиции — а в Афганистане такое не забывается. К тому же — любой, кто подобрался к самому верху властной пирамиды в Афганистане, и кому хотелось пожить подольше — допускал к обслуживанию собственной персоны только лично преданных людей. Но город есть город. Aляуддин познакомился с девушкой, такой красивой, каких в их горном селении никогда не было. Кроме того — девушка была… свободного нрава… коммунистка, в их селе таких девушек не было. Для свиданий он стал использовать машину в своих личных целях, а один раз его задержали сотрудники ГАИ и препроводили в местное отделение Царандоя. Там ему сказали, что за использование машины в таких целях он сможет и в тюрьму угодить, запросто — но если он согласится сообщать компетентным органам, где бывает товарищ Лаек и с кем он встречается — то ничего такого не будет.

Он и сообщал. И сегодня тоже — улучил момент и сообщил.

Самое интересное — если бы кто-то назвал его предателем — Аляуддин бы обиделся. Разве коммунист не должен быть бдительным? Разве ХАД не должен охранять закон и порядок? Разве он не должен сообщать обо всем, что внушает подозрения.

По-хорошему, Aляуддину вообще не стоило бы выезжать из кишлака. Так бы и жил там, вошел бы в пятерку, стал бы партийным организатором и нес бы справедливость так, как он ее понимал. Увы… жизнь не кинопленка, не отмотаешь назад.

Он знал, что Сулейман-эфенди будет тут долго, поэтому он позволил себе немного заснуть. Проснулся — словно кто-то толкнул его в бок и увидел, как в его сторону катится микроавтобус. А как-то странно едет… этот ишак что, пьяный?

Микроавтобус внезапно свернул в ту сторону, где стояла его Волга и припарковался, да так припарковался, что Аляуддин услышал металлический стук бампера о бампер. Машина чуть дернулась вперед.

— Да что же это такое?!

В этот момент, неприятно и резко загудел клаксон микроавтобуса.

Донельзя раздраженный, Аляуддин выскочил из машины, краем глаза заметив, что в на вилле тоже услышали и в калитку высунулся усатый нафар[38] с автоматом, посмотреть, что происходит, что за шум. Но ему до этого не было никакого дела — подскочив к микроавтобусу, он застучал кулаком в стекло, запыленное…

— Ты что делаешь, сын осла, кто тебя ездить учил!?

Ответа не было. Он схватился за ручку двери, рванул на себя… он сам не знал, что будет делать, потому что коммунист не должен устраивать драки и Сулейман-муаллим будет недоволен, когда выйдет и увидит, что его водитель устроил драку на улице. Но выяснить отношения с этим ишаком было нужно… может быть, он пьяный и ему нельзя за руль.

Но человек за рулем микроавтобуса не был пьяным, Аляуддин сразу это понял. Его глаза были абсолютно безумными, со зрачками размером с булавочную головку. Он смотрел на разъяренного Аляуддина и улыбался.

— Аллаху Акбар! — отчетливо сказал он.

Грохнуло…

В одна тысяча девятьсот восемьдесят втором году резидентура КГБ СССР в Афганистане и спецподразделения ХАД (пятое управление ХАД) задумали ряд специальных операций за пределами Афганистана, в целях дестабилизации обстановки в соседних регионах и наказания стран, поддерживающих вооруженную оппозицию в Афганистане. Так, в Захедане (Иран) террористы должны были подъехать на мотоцикле к крупному нефтеналивному терминалу и открыть по нему огонь зажигательными патронами, что вызвало бы сильный взрыв, пожар и уничтожение терминала. В Пешаваре планировалось ликвидировать крупнейшие лагеря подготовки моджахедов, а так же ряд объектов в Пешаваре. Один из них — штаб-квартиру партии ИПА Гульбеддина Хекматьяра. Это было здание, расположенное в глубине сада, окруженное каменным дувалом. Ликвидировать штаб-квартиру ИПА (а возможно и самого Хекматьяра) планировалось с помощью фугаса большой мощности с ударным ядром. Триста килограммов пластида в микроавтобусе и большой чугунный казан, развернутый "жерлом" как раз в сторону здания — направленный взрыв должен был смести дувал и ударить по зданию. Операции отменили, когда они были в высокой степени готовности по личному распоряжению Ю.В. Андропова.

Однако, специалисты, обученные советскими военными советниками, умеющие проводить подобного рода операции — в ХАД остались. Сам рисунок покушения на Лаека был подозрительно похож на план пешаварской операции — большой казан, две сотни килограммов взрывчатки и микроавтобус. Выжить в зоне действия ударной волны — было невозможно.

Афганистан, Кабул

Базар Шат-Шатта

07 января 1987 года

Уже несколько дней Мирза, продавец мяса с базара Шар-Шатта заметил, что за его дуканом следят.

Это не были люди ХАД, государственной службы безопасности, их знали все, и они и не подумали бы сунуться на базар, их моментально расшифровали бы и возможно убили. Это не были люди царандоя — они были более профессиональны в этих делах, потому что умели выслеживать уголовных преступников — но не продержались бы долго и они. Наконец, это не были люди шурави — они здесь были бы заметны как скопец среди бородачей, вздумай они следить. Покупать — это одно, а вот следить… Это были быстрее, востроглазые бачи, Мирза замечал из то рядом, то на крыше соседнего дома, то еще где, они шли за ним когда он шел по базару, они следили за тем, кто приходит к Мирзе в лавку и покупает мясо и зелень, потому что мясо без зелени теряет половину своего вкуса. Они были пронырливыми, хитрыми — и от их глаз не могло укрыться ничего.

Это значило только одно — ему не доверяют.

У дукандоров в любом городе, на любом рынке — свое сообщество, свой мир, нельзя просто так прийти, встать со своим товаром и начать торговать. Нет, ты, конечно, придешь, встанешь, а если заплатишь за торговлю — то, наверное, и продашь все, но что дальше? Торговля — это постоянный процесс, деньги должны быть в обороте, а не в кармане — а вот тут то начинающего торговца и поджидало много проблем. Главная проблема — это товар. Просто так его ввезти нельзя — грабительские таможенные пошлины, грабители на дорогах, в том числе и в форме, наконец, обмануть могут в том же Пешаваре, Карачи или Кветте. Если ты один — тебя просто сожрут, не там так в другом месте, волки режут всегда отбившуюся от стада скотину. А вот если за тобой общество, община, умма — тебя кинуть уже не посмеют. Оптовый торговец в Пешаваре не посмеет продать дурно товар втридорога, и не потому что убьют, а потому что в таком случае у него больше никто не будет покупать и он разорится. Караван… о, караваны, это отдельная тема. Нет большей ошибки шурави в Афганистане — чем ошибка с караванами. Товар идет караванами через пустыню, через горы, идет исключительно потому, что легальных путей доставки нет. Вместе с кассетниками, тканями, платками, презервативами — моджахеды везут оружие, патроны и ракеты. Они знают, что караван, возможно, разгромят шурави — они потеряют свой груз, но зато приобретут себе сторонников, тайных или явных, людей, которые потеряли товар в караване. Кому понравится, если твой товар вот так вот пропал, и ты вместо заработка получил шиш. Хуже того — охота на караваны, шмон караванов стали разлагать саму Советскую армию, советский солдат стал мародером, чего никогда не было, и не было товарища Сталина, чтобы расстрелять за мародерство десяток, чтобы остальным было неповадно. И как мародерили! Один ладно, вшивник[39] себе взял, который ему родина не выдала в горах воевать, да кроссовки. Второй — ограбил людей до нитки, да еще возможно и расстрелял, чтобы свидетелей не было. Такой мразью были, конечно, не все, даже не большинство — но судили то о советском солдате зачастую именно по действиям отдельной мрази! И каждое лыко ставилось в сроку, каждое такое деяние завтра становилось известным базару, послезавтра — всему городу, а через неделю — всему Афганистану. Потом удивляемся, почему душманы пользуются такой неослабевающей народной любовью.

Конечно, и против этого дукандоры придумали. Своего рода "общая касса" — ты закупаешь товар, но отправляешь его на десяти караванах, а не на одном, вразбивку. Своего рода страховка — точно так же в свое время поступали испанские купцы, оплачивая вскладчину рейсы в Новый Свет за золотом. Допустим, из десяти караванов дойдут шесть — значит, ты получишь шесть десятых товара, убытки же компенсируешь ценой на оставшийся товар. Вот и все.

А надо то! В пограничной зоне большой караван встречает бронегруппа Советской армии и проводит его. Дукандоры — заплатят за это, не вопрос, зачем им связываться с бандитами, когда можно заплатить честной и куда более сильной армии. Машины можно обыскать, чтобы с караваном в страну не прошло оружие. Те деньги, которые передадут армии — не перепадут душманам, которые любят подрабатывать проводкой караванов так, что часто забывают о джихаде. А если душманы нападут — так пусть нападают. Первое — есть чем встретить. Второе — дукандоры, лишившись товара, обвинят в этом уже не советских охотников на караваны, а муджахеддинов и не будут больше сдавать деньги на джихад. В третьих — если идет левый караван — уже понятно, что там есть, и проверять не надо — надо сразу мочить. В четвертых — у солдат появится возможность легального дополнительного заработка, который они смогут тратить в дуканах — это если и не снимет — то существенно снизит остроту проблемы шмона дуканов и караванов, различных грабежей, введет проблему в цивилизованное русло. Нам — одни плюсы, им — одни минусы.

Это будет. Но — позже.

А пока — Мирзе, представителю исламского подполья, не из последних — надо было что-то решать. Его лавка использовалась не только для продажи мяса, но и как явочная точка террористического подполья. Из шурави ее знал только один русский генерал, разбившийся на вертолете в Пакистане — темная история была тогда. Но это — прошлое, а в настоящем точка не могла функционировать.

Когда Мирза уже извелся — в лавку пожаловал Алиджон-хаджи. Толстый, обманчиво улыбчивый, не выпускающий из рук четки, он был одним из негласных королей базара, ему принадлежали сразу три дукана, в основном там торговали для шурави. Шурави толкали налево топливо, одежду, водку — а вместо этого покупали платки, кассетники, кожаные куртки и дубленки, самым шиком был видеомагнитофон, на котором можно было крутить индийские фильмы. Алиджон и скупал и продавал, он мог запросто обслужить достархан на пятьдесят человек, причем продукты будут самыми свежими, а повара — высшего класса. Он давал деньги в долг, что запрещено Кораном — но, тем не менее, дважды совершил хадж в Мекку. Вот такой противоречивый человек остановился на пороге лавки Мирзы, тяжело отдуваясь.

Мирза сам не торговал, он сидел в задней части лавки и пил чай, за него торговал бача. Увидев гостя, он забыл про торговлю, бросился за тюки с товаров, где за достарханом в одиночестве сидел Мирза, раздумывая, что же ему теперь делать.

— Мирза-эфенди, в лавку пожаловал Алиджон-хаджи!

Вот и пришли…

— Брысь из лавки! Через полчаса возвращайся.

Бача убежал.

Мирза, выдержав ровно такое время, чтобы гость лавки понял, что хозяин им недоволен — вышел навстречу гостю.

— Ас-салям алейкум — поздоровался он с гостем с долей холодности, не произнося положенное приветствие полностью — я рад приветствовать вас в моем доме именем Аллаха.

— Ва алейкум ас-салам. Да пошлет Аллах удачу тебе и твоему дому — поблагодарил Алиджон-хаджи — не пригласишь ли ты меня на чашку чая, чтобы согреться. Признаться, на улице ужасный ветер.

— Погода и в самом деле не из лучших, и тот, кто нальет путнику горячего чая воистину совершит угодное дело. Прошу вас.

Чай пили так, как пьют его кочевники — не с сахаром, вареньем или рахат-лукумом — а с солью и жиром, так что поверхность чашки с обжигающей жидкостью переливалась разноцветными разводами. Такой чай, больше похожий на бульон, утолял не только жажду, но и голод, а в холодную погоду согревал все нутро.

Алиджон-хаджи пил чай степенно, молча, посматривая на хозяина дукана черными, блестящими, молодыми глазами.

— Как идут твои дела, Мирза-эфенди? — спросил гость, когда чай был допит

— Не так хорошо как могли бы. Аллах карает нас за грехи наши… — дипломатично сказал Мирза

И попался в ловушку

— Аллах и в самом деле карает нас. Он карает нас за твои грехи, Мирза. Твои грехи и грехи тех, кто ходит в твой дукан по ночам. Велики эти грехи, и тяжела кара Аллаха, мы еще не почувствовали на себе весь гнев его…

— О чем вы говорите, Алиджон-хаджи?

— Я говорю о том, что мои дела не в порядке. И дела Салакзая не в порядке. И дела Саидмухаммеда тоже не в порядке. И дела Низаметдин-хаджи — тоже не в порядке. Все это — дело твоих рук, Мирза-эфенди. Я говорю с тобой от имени всех этих людей.

Чтобы немного выиграть времени, Мирза налил из закопченного чайника чая сначала себе, потом потянулся к пиале Алиджон-хаджи, но он не пододвинул свою пиалу. Это было проявлением недоброжелательности и враждебного отношения.

— Я по-прежнему вас не понимаю, Хаджи

— Ты и такие люди как ты хотели убить детей шурави. Те люди, которые ходят к тебе по ночам — убили ребенка шурави. Скажи — где, в каком Коране вы прочитали, что на пути джихада можно убивать детей?

— Это была случайность!

— Не лги. Эти люди хотели взорвать автобус шурави, который возит в школу их детей — и афганских детей тоже. Что же вы за шакалы, которые, не смея схватиться с волками — пытаетесь перегрызть глотки волчатам?

Мирза покачал головой. Все таки за ним стояла организация — а за спиной Алиджона-хаджи стояла только кучка презренных купцов-дукандоров. Мирза был воином, люди, которые ведут джихад, дали ему деньги и приказали открыть торговлю, чтобы осесть в Кабуле, при необходимости помогать правоверным. Он хотел сражаться с оружием в руках — но ему сказали, что то, что ему приказывают делать — это тоже джихад, этот джихад намного опаснее для шурави и прочих безбожников, чем джихад открытый. Он торговал ту не сам по себе, он торговал тут по велению амера — и то, что на нем сейчас овечья шкура не лишает его волчьих зубов!

Вот только… а не волк ли сидит напротив него, точно такой же волк, только из другой стаи…

Мирза улыбнулся, верхняя губа поползла вверх, открывая клыки — как у волков

— Осторожнее, Алиджон-хаджи, ты говоришь не подумав…

— Когда вы сделали то, что вы сделали — это стало вашим последним шагом на пути в ад. Воистину, когда в день Страшного суда вы пойдете над пропастью, полной огня по мосту, толщиной с лезвие меча, именно этот грех не даст вам пройти и сбросит вас вниз, в геену! Когда вы сделали то, что вы сделали — шурави стали совсем другими. Они больше не хотят ни говорить, ни договариваться с нами, ни покупать у нас. Они начали воевать всерьез, и рано или поздно — это оберется бедой для всего Афганистана! Вот что вы наделали, когда попытались убить детей!

— Как ты смеешь ставить рядом святое дело джихада и свою презренную торговлю!? Как ты смеешь, ишак, указывать мне что делать! Как ты смеешь судить о воинах, идущих по пути джихада, ты, который ест нечистую пищу, который дает деньги в рост, и который принимает у себя безбожников, беря их друзьями! Про тебя, про тебя Алиджон, сказано в Книге — "О вы, которые уверовали! Не берите иудеев и христиан друзьями: они — друзья один другому. А если кто из вас берет их себе в друзья, тот и сам из них. Поистине, Аллах не ведет людей неправедных![40]". Ты муртад и мунафик Алиджон, вот кто ты! Ты совершил хадж и стал хаджи — но отныне я не выкажу тебе уважения за это, потому что знаю твои гнилые помыслы.

Алиджон-хаджи мелко рассмеялся, держа в руке полупустую пиалу

— Вот ты и показал свое истинное лицо, Мирза! Ты лжец и негодяй! Когда ты говоришь про Афганистан, когда ты говоришь про афганский народ — ты лжешь! Ты думаешь только о себе, о той крови, которую ты пролил, и которую ты еще собираешься пролить! Ты никогда не думал про Афганистан! Ты и такие как ты привели на нашу землю бандитов со всего света! Ты и такие как ты делают все, чтобы лилась кровь — не кровь шурави, а кровь афганцев. Когда ты собираешь деньги — ты говоришь, что эти деньги войдут на помощь тем, кто воюет за Афганистан, и на помощь тем, кто был вынужден покинуть Афганистан — но ты лжешь! А часть денег — ты и такие как ты и вовсе прикарманиваете себе!

— Ты прав, Алиджон. Ты даже не представляешь, как ты прав. Афганистан — ничто, он — песчинка на ладони Аллаха! Но джихад — нечто гораздо большее, что, что ты не сможешь понять своим умом, принять своим сердцем — потому что в нем у тебя лишь вино, доступные женщины да собачья преданность безбожникам. Мы ведем джихад не для того, чтобы освободить Афганистан — мы ведем джихад для того, чтобы во всем мире воцарилось совершенство таухида! Мы убиваем, и нас убивают, но те, кто пал на пути джихада мученики, а им — рай! Что же касается того, что мы убиваем детей — позволь тебе заметить, что сам пророк сказал, что допустимо убивать детей для устрашения[41]! Если ты не уберешь своих соглядатаев от меня — клянусь, я лично перережу тебе твою глотку — и тогда ты лично сможешь убедиться, что думает Аллах о таких как ты! Лживых, распутных, припадающих к земле всякий раз, как приходит время Джихада! Сказано — что даже тот, кто делает зикр двадцать четыре часа в сутки не может сравниться в глазах Аллаха с тем, кто идет по пути Джихада! Прочь из моего дома, Алиджон, пока я своей рукой не убил тебя!

— Я не уйду до тех пор, пока не передам тебе мнение уммы. Мы говорим, что то, что вы сделали — харам и отказываемся от вас. Больше никто не подаст вам руки. Больше никто не даст вам денег. Больше никто не войдут в твою лавку. Если же ты хочешь убить меня — убей. Но что ты этим решишь? Убьешь меня — остальные будут думать так же, эти слова не только мои. А мои родственники отомстят за меня, Мирза. Вот так!

Толстый Алиджон с трудом поднялся и вышел, провожаемый недобрым взглядом хозяина.

Что же касается Мирзы — он был встревожен, хотя в разговоре он этого и не показал. Про Аллаха и про Джихад можно говорить очень долго — но в мечети, а не здесь, на базаре. Как и любой афганец Мирза понимал, что один, без поддержки других людей он — ничто. Здесь не выжить и не прожить в одиночку. И если умма, община, отказалась от него — это очень плохо. Если люди не будут давать нусру[42] тем, кто ведет джихад — никакого джихада не будет. Их война закончится ровно в том момент, когда люди Афганистана встанут против них.

К тому же — если умма приняла такое решение — торговать здесь он больше не сможет.

К тому же — Мирза и в самом деле не знал, кто был причастен к взрыву у советского посольства и не сказать, чтобы он одобрял такое. Просто — он не мог потерять перед Алиджоном лицо.

— Мирза-эфенди…

Мирза повернулся. Бачонок, сирота, которого он подобрал, и который за еду торговал у него в дукане, прибирался, готовил ему еду и много что еще делал — смотрел на него.

— Я вернулся, Мирза-эфенди…

Мирза принял решение. В одиночку он ничего не сделает, не сможет. Надо посоветоваться. В конце концов — не раз подполье отказывалось от наиболее одиозных, вызывающих раздражение людей акций.

— Торгуй пока. Потом закроешь дукан. Мне надо выйти. Если кто-то спросит обо мне — никому не отвечай.

Бачонок согласно кивнул.

Из своего дукана Мирза вылезал как вор — через крышу, потом перебрался на другу и спрыгнул назад, там было место, этот путь он придумал на случай, если ХАД придет арестовывать его. Никто ничего не заметил, он проверил — и не заметил, чтобы какой-нибудь бачонок шел за ним. Выйдя на Майванд, он пошел к остановке троллейбуса…

Мирзу приняли на выходе с рынка, это была специальная бригада царандоя, обученная русскими инструкторами, в ней было девять человек и у них было две машины, что для афганской милиции было редкостью, машин не хватало. Одному из наблюдателей удалось заскочить в переполненный троллейбус Шкода вместе с Мирзой, второй успел сообщить о троллейбусе и о подозреваемом, торговце, который вербует людей и активно участвует в делах исламского комитета ИОА — дальше.

Контактер Мирзы, человек по имени Алишер, он же руководитель кабульского исламского комитета Исламского общества Афганистана жил в новой, недавно отстроенной русскими четырехэтажке. Это было плохо, потому что в таких домах сразу видно кто к кому ходит — но другого выхода у него не было. Он прибыл в город, купил небольшую халупу на окраине — и получилось, что эту халупу торжественно расселили, а ему — вручили ключи от квартиры. Вот такая вот глупость… он работал в больнице санитаром, принимал людей на дому, знахарствовал немного — вот ему власть безбожников и сделала такой подарок.

У дома Мирза проверился как смог — никого за собой не увидел, все было как всегда. Тут устроили площадку, прямо между домами, там играли дети. Иногда на площадку падали ракеты моджахедов, которыми они обстреливали Кабул…

Еще раз оглядевшись, Мирза вошел в подъезд.

Старый Москвич медленно проехал по дорожке, проложенной между домами, свернул — но не к этому дому, а к соседнему. Москвич был раскрашен в цвета такси, чтобы не возникало вопросов. Через пару минут — к машине подбежал Ходжа, он был маленьким, таким маленьким ростом, что его принимали за бачу. На этом и играл — никто не ждал здесь опасности от бачи.

— Заметил?

— Да… — Ходжа немного запыхался — третий подъезд. Дальше не пошел.

— Третий подъезд…

Водитель поехал, будто взял пассажира, отъехал недалеко — и встал, чтобы контролировать дорогу. Потом — достал рацию.

Еще через пару минут во двор вошла Саида. Из доброволок, афганская коммунистка, мать убили душманы. Входит в группу защитников Саурской революции. Она сама вызвалась выслеживать душманов в Кабуле и делала это с удовольствием. Отличалась она тем, что умела носить никабу, когда это нужно и умело входила к людям в доверие. В Афганистане не все женщины работают, многие проводят время в таких вот двориках, если нет работы по дому. А еще — во дворе играло много детей…

Мирза стучал долго. Очень долго. Настолько долго, что подумал, что хозяина нет дома — и только повернулся, чтобы уйти — как за спиной щелкнул в замке ключ.

Стоило ему только шагнуть в прихожую — как Алишер схватил его, как котенка шмякнул о стену. Он и в самом деле был сильным, мог в одиночку таскать ящики целый день и не устать.

— Во имя Аллаха! — взмолился Мирза

— Для чего ты пришел? Ты снюхался с шурави, отвечай!

— Нет, клянусь Аллахом, нет. Дело срочное!

— Какое срочное дело не могло подождать до завтра?! Ты мог прийти в больницу и сказать что болеешь! Сын осла!

— Но дело и в самом деле срочное!

Алишер оставил своего агента в покое, тяжко протопал на крохотную кухоньку, на которой для обогрева горели две газовые комфорки. В кухне стены не были обклеены обоями, в квартире тяжело пахло несвежей едой. Сели за стол — Алишер сидел так, чтобы смотреть на двор, что там происходит.

— Говори, зачем пришел.

— У меня только что был Алиджон-хаджи. Он очень, очень недоволен!

— Кто это такой?

— Большой человек на базаре. Очень большой!

Алишер презрительно скривился

— Над нами нет никого кроме Аллаха! Ты так этого не понял!?

— Я так ему и сказал! А он — только расхохотался!

— Значит, он еще и муртад. И только ради этого ты пришел сюда?

— Нет, нет… Не только ради этого! Он пришел и сказал от имени всей уммы, чтобы я убирался с рынка, что никто больше не даст нам ни афгани, ни рупии на дело джихада! Он сказал — что мы идем против воли афганского народа!

— Вот как? Он что, считает себя бессмертным?

Саида, зайдя за угол дома, побежала, стараясь успеть. В этот раз она была не в никабе — в длинной, почти до земли юбке, которая путалась в ногах и очень мешала бежать. Она плохо бегала — но бежала сейчас изо всех сил, до красных кругов под глазами.

Добежав до машины, она склонилась к водительскому окну

— Третий этаж! Он на третьем этаже, в угловой квартире!

И осеклась — рядом с рафиком Махмудом, командиром их группы, сидел на переднем пассажирском сидении рафик Алеша — она его так звала, потому что настоящее имя его, русское имя, имя шурави, произнести правильно для нее было трудно. Рафик Алеша приехал, чтобы помочь афганцам, коммунистам, вымести бандитскую нечисть из Кабула и других городов, у него были светло-соломенные волосы и голубые как небо глаза. Саида умерла бы, если бы рафик Алеша как-то узнал, что она, порядочная девушка и коммунистка думает о нем.

Рафик Алеша улыбнулся, показал ей на заднее сидение

— Садись. Устала?

Саида села, закрыла дверцу. Только сейчас она заметила, что следом за Москвичом припарковался небольшой микроавтобус РАФ, который использовался в скорой все стекла которого были закрыты шторками.

Еще дальше, на другой стороне дороги, метрах в ста — стоял бронированный "караванный" КамАЗ…

— Да… рафик…

— Скажи, а как ты узнала о том, что он там?

— Ну…. Я сказала женщинам, что это… — Саида замялась — мой жених. Что я его подозреваю и хочу проверить.

В Кабуле семидесятых эта легенда никак не прошла бы, в Кабуле девяностых — тем более. В Кабуле восьмидесятых — запросто. Памятуя о том, что важнейшим из искусств является кино, новая власть строила в Кабуле кинотеатры и крутила там фильмы. Наряду с советскими фильмами, которые особым успехом не пользовались — крутилось индийское кино, и вот оно то — имело оглушающий успех! На понравившиеся фильмы ходили не по одному разу, ходили целыми семьями, афиши аккуратно отклеивали, чтобы повесить дома, за перипетиями отношений на экране следили с замиранием сердца. А это же — чистая индийская мелодрама, невеста выслеживает неверного жениха.

— И что они сказали?

— Они сказали, что тот поднялся на третий этаж. Квартира в углу. К знахарю.

— К знахарю?

— Ну… да.

— Эти знахари людей травят, рафик Алексей… — вступил в разговор старший группы наблюдения тоже коммунист — в больницах просроченные лекарства выкидывают, они их подбирают и людей лечат, не зная от чего и как лечить. Дают таблетки, не какие надо, а какие попало. Или душманов лечат.

— Их тоже кто-то должен лечить… — задумчиво сказал Алексей

Саида и старший группы недоуменно посмотрели на советского товарища. Тот вынул рацию, японскую, трофейную.

— Медведь, как слышишь? Проверка связи, прием.

— Витязь, слышу хорошо, прием.

— Третий подъезд, третий этаж угловая квартира, как поняли, прием.

— Понял вас. Что там, прием?

— Два человека. Как минимум, прием.

— Принял.

— Постарайтесь взять живым хотя бы одного, прием.

— Так точно…

Небольшой санитарный РАФ с красным крестом прокатился по двору, остановился у подъезда и из него вышли три человека — врач с чемоданчиком и двое с носилками. Машина скорой почему то не осталась у подъезда — а проехала дальше…

— Ты должен убить его. И как можно скорее.

— Но амир, этого нельзя делать! Он говорит не только от своего имени, он говорит от имени людей! Люди пойдут против нас!

— Люди не пойдут против нас. Они увидят, как карающая рука Аллаха настигла этого муртада и все поймут. Нет, ты должен убить не только презренного муртада Алиджона, ты должен убить всю его семью! Пусть все знают, как тяжела рука Аллаха…

Поднявшись до третьего этажа — доктора сбросили халаты. Один достал из чемоданчика врача АКС-74У со смотанными изолентой магазинами, те, что несли носилки — бросили их и вооружились автоматическими пистолетами Стечкина. Один из "санитаров" приблизился к двери и прицепил там, где должен быть замок, небольшое устройство размером с два спичечных коробка, с обычным гранатным четырехсекундным запалом…

— Готовность! — сказал он по-русски

Алишер, который встал, чтобы выйти из кухни — замер, что-то почувствовав чутьем битого и травленного волка…

Офицер группа "А" КГБ СССР выдернул кольцо, активизируя устройство

— Бойся!

Каким то чудом Алишер понял, что за дверью шурави, он обернулся к сидящему и ничего не понимающему Мирзе.

— Предал…

Грохнуло, взрывом из двери вырвало большой кусок — и в дыру полетело устройство "Заря". Полыхнуло нестерпимым для глаза магниевым пламенем, звякнули жалостно стекла. Офицеры бросились в дверь.

— Дреш!!!

— Говорить ничего не будешь?

Алишер молчал. Он был идейным, из тех, кто пришел в Афганистан не пограбить — а действительно убить всех безбожных коммунистов, шурави и всех кто пришел на афганскую землю. Потом установить шариат.

Офицер в раздумье прошелся по просторному ангару военного сектора аэропорта Кабул, где в одном из ангаров был центр допросов. Это было удобно — из-за шума взлетающих и садящихся самолетов никто не слышал криков тех, кого пытали. А когда надо было избавиться от тел, поступали просто — загружали Ан-32, он вылетал куда-нибудь в Союз и по дороге раскрывал рампу, выбрасывая груз. Метод позаимствовали у Амина, только тогда выбрасывали живых людей и коммунистов, а сейчас так отправляли полетать мертвых душманов.

Что, не по закону? Бесчеловечно? А автобус с детьми взорвать — человечно? А советских солдат кастрировать, расчленять, насиловать — человечно? Про "красный тюльпан" уже упоминал, кажется… Вот — то-то же…

— Только ты не думай, что умрешь смертью шахида — сказал офицер — подохнешь, как собака, хоронить тебя тоже не будем. Подохнешь как собака.

За спиной у Алишера хрипела на поводке овчарка, и он знал, что это такое. Укушенному собакой — не место в раю.

Офицер повернулся, показал на лежащего у машины скорой связанного Мирзу — тот был ранен при штурме и шумно, как то мокро, с всхрипами дышал.

— Повесить вы…дка! — приказал он

Виселицу сооружать тут было не из чего, да и тратить время не хотелось. Двое младших офицеров — один недавно потерял целое отделение в зеленке — подтащили Мирзу к петле из стального троса, петля была приделана к талю, который использовался для ремонта самолетов. На шею Мирзе накинули петлю, потом один из офицеров нажал кнопку — и барабан стал наматывать трос. Умирал Мирза долго, минут пять.

— Подохнешь так же — сказал офицер — а потом вот что сделаем. Тут у нас одному прапору сала прислали, с Украины. Вот я тебя повешу, потом сало в пасть запихаю и на самолет. Как об землю е…шься тысяч этак с трех метров да на камни — потом не опознают. Так и предстанешь перед Аллахом с салом в пасти — потом и доказывай, что ты его не ел. Если будешь говорить — клянусь Аллахом, убьем как мужчину и воина. Попадешь в рай. В высшее общество. Ну, что?

Алишер хрипло рассмеялся

— Аллаху Акбар! — выплюнул он в лицо советскому офицеру

— Как знаешь

Офицер сделал знак — и проводник спустил собаку…

Начало февраля 1988 года

Карачи, район парка Ништар

— Алла-а-а-ху Акбар Алла…..

Плывет над старым Карачи протяжный напев азанчи, призывая правоверных вставать на молитву, ибо суров Аллах к преступающим, и в день страшного суда спросит за все, за грехи, известные людям, и за грехи, ведомые одному лишь Аллаху. Коран говорит — спасутся те, кто уверует. Но много ли веруют те, кто несет слово его?

И много ли веруют те, кто несет в мир беду именем Его?

Здесь, в районе парка Ништар, на намаз мало кто встал. Молодежь, студенты — шумное, смешливое племя, нетерпеливо смотрящее в будущее и не желающее отдавать даже самой малой дани прошлому. В них, в этих пацанах и девчонках, которые идет по тротуару, переговариваются, целуются — будущее этой страны. Трудно поверить, что кто-то из них, кто учится, чтобы стать врачом, инженером, агрономом — может надеть чалму на голову, взять автомат и пойти убивать.

Но ведь идут!

Старый, белый, запыленный Мерседес, на лобовом стекле которого была наклейка "Нет Бога кроме Аллаха и Мухаммед пророк его" притормозил напротив парка, около одного из небольших дуканов… или магазинчиков, здесь, в самом европейском городе Пакистана, если не считать, конечно, Исламабада — и тут же из магазина выскочил молодой парень, перебежал тротуар и ввалился в раскрытую навстречу дверцу Мерседеса. Машина сразу тронулась…

Человек, сидящий на заднем сидении — он походил на внезапно разбогатевшего (вероятно на наркоторговле) крестьянина — неторопливо перебирал сухими, сильными пальцами необычные, обсидиановые четки.

— Ас саламу алейкум, Заболь — поздоровался человек — хуб асти?

— Ас саламу алейкум, падар… — ответил Заболь — хайли хароб.

Пароль и отзыв. Сигналом тревоги было бы одно из двух — если бы молодой собеседник назвал пожилого эфенди, а не падар, отец, и если бы он сказал, что все хорошо. Это значило бы, что он находится под контролем пакистанской контрразведки.

— Перейдем на русский? — предложил старик — ты знаешь его?

— Немного рафик — признался молодой — я учил его на курсах и долго не говорил на нем. А вы где хорошо узнали русский?

Старик в душе улыбнулся — в этом мире его по-прежнему принимали за кого угодно, только не за русского. Впрочем, русским он и не был… если только по духу. По духу он был русским узбекского происхождения, как говорили многие, когда был жив Отец.

— В армии — ответил старик — я учился в России. Давно.

— Мой учитель на партийных занятиях говорил, что русский надо знать, если ты хочешь добро Афганистану — похвастался молодой

— Вероятно, он был прав. Как ты живешь, Заболь?

— Молодой афганец пожал плечами.

— Как все, падар. Торговля — дело такое, если ты вложил тысячу афгани, тебе вернется две. Это везде так, и никто если торгует — не знает голода.

— Тот, кто теряет осторожность, теряет все — заметил старик — тебя не взяли под наблюдение?

— Нет. Я беженец, такой же, как и все.

— У беженцев обычно не бывает денег. У тебя они есть.

Молодой покачал головой.

— Ошибаетесь, падар. Треть из тех, кто торгует на рынке, афганцы, потому что местные ленивы и пресыщены. Власть не дает афганцам торговать, и поэтому они торгуют от имени местных, платя им. Так делаю и я.

— Кто этот местный?

— А-а-а… шайтан, бачахук[43]! Он опьяняет себя запрещенным начиная с утра!

— Будь осторожнее.

— Рафик джангар предупреждал меня, падар.

Старик поморщился — он знал, кто такой рафик Джангар, это было не имя, просто кличка — но даже ее произносить тут не следовало.

— Вы пришли, чтобы дать мне работу, падар? — спросил молодой

— Работу. У тебя ее нет?

— Это не работа.

— А что — работа?

— Работа… сражаться с врагами, падар. Видеть, как течет кровь, которую ты им пустил.

Старик покачал головой

— Смири коня гнева своего уздечкой благоразумия, юный аскер. Твоя работа — не лить кровь, ты обязательно отомстишь, но произойдет это не сразу. Скажи — ты знаешь про то, какие караваны ходят из порта?

— Знаю, падар.

— И какие же?

— Это караваны, которые везут смерть. В порт приходят суда, разгружают их в огороженном месте, там все охраняется, не пройти. В колонне — армейские машины, охраняет их тоже армия. Очень много армия, падар.

— И куда они идут?

— На север, как вы и сказали, падар. Часть разгружается в Кветте. Часть идет в Пешавар дорогами племенной зоны.

— А кто ездит на этих машинах?

— Разные люди ездят, падар. Есть военные машины, но их немного. Нанимают, у многих сейчас есть хорошие машины, там можно хорошо заработать, если держать язык за зубами и делать то, что скажут. Вы хотите…

— Я хочу, чтобы ты проявил свои таланты, Заболь. Таланты торгового человека, у которого тысяча афгани, которые он держит в руках — превращается в две. Пусть эти люди покупают в твоей лавке. Пусть они покупают только у тебя в лавке.

— А дальше, падар? — спросил Заболь

— Иншалла — пожал плечами старик — все будет так, как решит Аллах…

Апрель 1988 года

Карачи, Импресс-маркет

Хабиб, молодой афганский водитель, который только получил от отца старенький носатый, но тяговитый и послушный Мерседес и был этим несказанно горд — соскочил с туниса[44] на котором ехал прямо напротив открытой двери, моментально исчез в людской толчее Эмпресс-маркет, старого рынка Карачи, который вовсю работал еще при англичанах. Вслед ему водитель микроавтобуса бросил забористое ругательство, обвиняя его в сожительстве с собственной матерью. Но Хабибу было не до этого…

Он кое-что знал — в конце концов, рос в семье, где глава семьи крутил баранку и сам впервые оказался в душной, тесной, провонявшей солярой кабине старого Мерседеса в пять лет — отец посадил его за руль, и медленно поехал, а он держался изо всех сил за руль и был горд тем что рулит. Он знал то, что на машину можно заработать за десять лет тяжелого, горбатого, опасного труда — а можно это сделать и за один год. Нужно просто рискнуть. Белый порошок в пакетах. Золотой сон. Три девятки. Белая смерть. Два слона. Много имен — но суть всегда одна. Деньги — деньги, деньги и еще раз деньги. Можно было умереть — но можно было стать таким богатым, что даже ты сам не будешь точно знать, сколько у тебя есть денег…

Его отец состарился за рулем, старческая немощь поразила его — и все что он смог в жизни, так это перестать работать на хозяина, амира и купить собственный старенький Мерседес. Хабиб намеревался разбогатеть еще до тридцати…

Он не будет, так как отец — смиренно благодарить Аллаха за нищенскую, горбатую долю. Нет, не дождетесь!

Белый кристаллический порошок рождался не здесь. Он рождался далеко отсюда в местности, которая называлась "Золотой треугольник" — далекое, труднодоступное место на стыке границ Бирмы Лаоса и Таиланда, оно контролировалось генералами — повстанцами, которые никому не подчинялись и там, на тайных плантациях рос опиумный мак. Там где его собирали местные жители, там же обычно его перерабатывали с помощью серной кислоты на диаморфин, известный всему миру, как героин. Белая смерть, рай на земле, превращающийся в ад. Он приходил в порт, потом доверенные люди доставляли его на север. Там, по слухам — переправляли его через границу, чтобы шурави травились и умирали, им за всем за этим стояли американцы. И местные. Хабиб слышал разговоры — каждый, кто занимается этим должен дать, принимает бакшиш не сам "отец нации" — а его супруга Шафика Зия. Если ты не дашь — то рано или поздно тебя найдут в придорожной канаве. Не так давно арестовали лейтенанта из штаба ВВС — в багажнике служебной машины мешок с героином, да не один. Лейтенанта задушили в камере. Дело закрыли. Не попадайся!

Но Хабиб попадаться не собирался.

Он не знал, к кому и как обратиться с этим. Дело в том, что от отца он унаследовал не только машину, но и клиентов, маршруты, за которые заплачено, и на которых чужим не место. В том числе и этот — в колонне, конвоируемой военными. Путь, начало которого лежит в закрытом секторе порта Карачи и заканчивается в Читрале, самой северной точке Пакистана, в которой есть резидентура ЦРУ и склады, для распределения оружия между моджахедами. Но он так далеко не ездил — нечего ему там делать в Читрале, он из Пешавара. Он ездил до Пешавара.

Кто остановит такую колонну? Кто остановит колонну, которую конвоирует военный конвой? Кто из полицейских осмелится? Кто из полицейских осмелится протянуть руку к грузу, который предназначается Гульбеддину Хекматьяру? Или Бурхануддину Раббани? Или Юнусу Халесу? Далеко не все афганцы в стране были на положении второго сорта, бесправного скота. За каждым из названных — не десятки, и не сотни — тысячи вооруженных боевиков — фанатиков, связи с американцами, с местной разведкой. Если возьмешь то, что принадлежит им — тебе разрежут живот и положат туда то, что ты взял — чтобы больше и мысли не было брать чужое. Убьют всю семью. Никто не осмелится протянуть руки к тому, что принадлежит этим людям.

Единственно, что он не знал — как найти тех, кто транспортирует Белую смерть. Как сказать им все это — что у него есть место в колонне, которую никто и никогда не остановит — и если ему передадут товар здесь, в Карачи — то получат его в Пешаваре. За скромную мзду, естественно. Но не может же он бегать по базару и кричать — не надо ли кому перевезти наркотик в Пешавар? Так и без головы остаться недолго.

Помог случай. Как-то раз он услышал разговор в дукане, рядом с которым он стоял, тихий разговор между серьезными людьми. Старший был недоволен тем, как делаются дела и говорил, что надо что-то делать, что он не может больше терять товар по дроге, что надо договориться с полицейскими и возить на полицейской машине. Младший по возрасту, больше похожий не на владельца дукана, а на наемного работника — оправдывался. Потом старший раздраженно обругал его, дал четыре дня и ушел — а Хабиб еще полчаса кружил рядом с дуканом, не решаясь подойти и заговорить о том, что услышал, он знал, что за длинный язык его можно лишиться вместе с головой. И лишь зайдя в едальню и обнаружив, что там же утоляет голод тот самый дукандор — Хабиб понял, что сам Аллах послал их на его пути, тех, кому надо переправить товар в Пешавар.

Хабиб, извинившись, подсел за столик к дукандору и сказал, что у него есть машина, и он может за скромную плату доставить в Пешавар любой груз. Сначала дукандор подозрительно посмотрел на него, и спросил а кто он собственно такой. Но его слова, имя его отца и деда видимо убедили недоверчивого дукандора — тот выслушал Хабиба, и сказал, когда и куда ему надо было прийти.

Хабиб даже не представлял себе — какие ресурсы советская военная разведка задействовала на этом направлении, и какие профессионалы задействованы в этой комбинации. Человек, которого Хабиб принял за владельца дукана, отчитывающего незадачливого подчиненного — был Героем Советского союза, только указ о его награждении никогда не публиковался в печати, а свою Звезду Героя, равно как и другие награды человек видел всего один раз — из рук начальника советской нелегальной разведки. Звезду Героя ему дали за примерно за то же, что он делал сейчас, вот только целью были не моджахеды — а генерал войск полиции и СС с его штабом…

Сначала к Хабибу присматривались. Два раза он приходил — и ушел ни с чем. С ним разговаривали, спрашивали, кто он и откуда, где он родился Ии какие деревья растут во дворе его родного дома, как звали его прадеда и его деда и кем они были. На третий раз ему вручили магнитофон, большой, магнитофон и поручили перевезти его в Пешавар. Магнитофон он перевез и даже не посмотрел, что там есть, потому что знал — любопытный теряет голову в этой игре. Неизвестный человек взял у него магнитофон, когда он пришел туда, куда требовалось, и отсчитал ему пятьсот долларов. Пятьсот новеньких, хрустящих долларов, это были сто новеньких пятидолларовых бумажек в пачке, бумажки, какие примет с радостью любой уличный меняла. Немногим больше он зарабатывал за два месяца тяжелой, напряженной работы — если повезет.

Пятьсот долларов — за один рейс! О, Аллах!

В следующий раз — ему тоже дали магнитофон, только он был тяжелее, чем прошлый раз. Потом — дали два магнитофона.

В караване все привыкли — многие водители подрабатывают тем, что покупают на базаре в портовом городе дешевую технику, чтобы продать ее подороже в глубине страны и поиметь свой маленький бакшиш. Это было запрещено — но солдатам достаточно было пачки сигарет, и они пропускали к машинам. Каждый должен на что-то жить.

На сегодняшний день Хабиб заработал уже две с половиной тысячи долларов.

Деньги он прятал. Не в банке — он не доверял банкам. Не у Махмуда, относительно которого все знали, что он меняльщик и представитель Хавалы[45] в их квартале — Махмуд скажет, наверняка скажет кому следует, что у Хабиба завелись лишние деньги, и ночные гости придут к нем узнать, откуда у него деньги. Ведь он не делится ни с кем, а в этой стране нельзя иметь деньги и не делиться ими, все должны были получить свою долю. Вот почему Хабиб прятал деньги в одному ему известном месте в горах. И считал, когда он сможет купить новую машину взамен этой. Отец трудился всю жизнь. Ему хватит трех-четырех лет.

Или он купит невесту. Настоящую, хорошую девушку, которая на него даже не посмотрит, потому что он водитель. Но он не просто водитель! Он теперь богатый человек, человек, который зарабатывает, как зарабатывает один из ста в этой стране и он заслуживает уважения, и самой лучшей женщины. Нет, все таки он купит сначала машину. Настоящую, новую машину, Мерседес, который не будет ломаться и так чихать при движении.

Пробираясь через толпу, торгующуюся, толкающуюся, Хабиб едва не упал от сильного точка — но обернувшись увидел только спину обидчика.

— А-а-а мордагау[46] — крикнул он, хватаясь за карман, где должен был быть кошелек.

Кошелек был на месте.

Странно…

Заболь был на месте, в своем дукане, который принадлежал действительно ему… вот теперь у Хабиба сомнений не было в том, что Заболь хозяин этого дукана, он удивлялся, что Заболю принадлежат не несколько дуканов, а только один. Хотя… Аллах его знает, может быть, ему принадлежит весь ряд… здесь никогда не задавали лишних вопросов, кто что сказал — тот то и сказал. Перед Заболеем стоял грубо, но прочно сколоченная "витрина", на которой был мелкий товар, еще какой-то товар был развешен сзади и имелся в контейнере. Торговал Заболь, как и все Дукандоры здесь — всем, что приносит доход, и не только продавал, но и покупал.

Увидев Хабиба, Заболь вскочил с улыбкой.

— А-а-а… Хабиб… ас салам алейкум. Хуш омадед[47]!

— Ва алейкум ас салам, брадар… — здесь, в Пакистане все пуштуны и афганские беженцы были друг другу братьями — хуб асти, чатур асти[48]?

— Хуб хастам, иншалла — Хабиб провел руками по лицу, имитируя омовение — хода зияд кунад, Заболь[49].

— Ташаккор, брадар, ташаккор[50].

Общались на дари — в Афганистане и здесь все образованные люди общались именно на дари, пушту считался языком простонародья, на нем общались пастухи и боевики.

Обняв Хабиба за плечи, Заболь увлек его в контейнер — понятно, договариваться о товаре. Здесь на виду продавались только мелкие партии товара, о серьезных поставках договаривались без свидетелей. Если кто-то это и видел, даже если и полицейские — ни у кого это не вызвало бы подозрений.

— Полиси? — мгновенно поинтересовался Заболь, когда они оказались в душной, пахнущей новенькой кожей тесноте контейнера

— Нэй, нэй![51] — испуганно ответил Хабиб.

Заболь какое то время испытующе смотрел на перевозчика, потом улыбнулся

— Я рад видеть тебя в добром здравии, Хабиб.

— И я тебя тоже Заболь-эфенди, — молодой водитель не мог понять, к чему его друг клонит.

— Отец доволен тобой — мягко сказал Заболь — он доволен и тобой и мной. Ты не солгал, сказав что можешь перевозить товар. Если бы не ты — я потерял бы это место, а возможно и свою жизнь вместе с ним…

Хабиб зарделся от удовольствия — любому человеку приятна похвала.

— Он и в самом деле твой отец? — спросил он собеседника невпопад.

И по мгновенно заледеневшим глазам Заболя понял, что задавать этот вопрос совсем не стоило…

— Бебахшид, Заболь-эфенди… — испуганно сказал Хабиб — воистину, мой язык опередил мои мысли. Я прошу сменяя простить во имя Аллаха.

Заболь справился с собой.

— Ничего, Хабиб. Он мне не отец… но он мне как отец. Если бы не он… не знаю, что со мной было бы. Он дал мне смысл жизни, понимаешь? Дал, ради чего жить. А моего отца убили….

Хабиб не стал уточнять — кто именно. Могли полицейские, могли солдаты, могли моджахеды, могли щурави. В этих местах легко расстаться с жизнью.

— Прости еще раз, Заболь-эфенди. Я не знал.

— Прощаю. Отец велел передать, что теперь ты будешь получать тысячу долларов за раз. Тысячу американских долларов за раз, Хабиб, и пусть эти деньги пойдут тебе на пользу.

Тысяча долларов!

— Да хранит Аллах того, кого ты называешь отец, и тебя тоже, Заболь-эфенди. Пусть Аллах увидит вашу щедрость и вспомнит о ней на Суде.

— Это не щедрость, Хабиб. Это то, что ты зарабатываешь. Но на сей раз — тебе надо будет отвезти кое-что другое.

— Что же именно?

— Вот это.

Заболь отступи в сторону. Среди коробок с товаром была коробка с нарисованным на ней телевизором. Надпись на английском гласила

Sharp.

— Это что?

— Это телевизор. С видеомагнитофоном.

— Но как я его…

— Разве в кабине большой машины не найдется места? — пожал плечами Заболь с самым невинным видом.

Хабиб соображал. Телевизор — он и есть телевизор. Все видели, как он носит с рынка бытовую техничку и продает ее в Пешаваре кому то. Сначала это были магнитофоны. Сейчас — почему бы не телевизор?

Тысяча американских долларов. Целая тысяча, одна тысяча долларов. За один день, просто за то, что он отвезет это в Пешавар.

— Хуб аст — сказал Хабиб, думая о целой тысяче американских долларов.

Заболь хлопнул его по плечу

— Я знал, что ты меня не подведешь, друг….

— Эй, ты! Ты что такое тащишь?

Хабиб вздрогнул. Эти слова были обращены к нему, больше не к кому.

Он обернулся У решетки стоял офицер… наверное даже сержант. У него были красивые солнцезащитные очки, как у американских летчиков и американская резиновая дубинка чтобы бить людей, которые американцы сюда поставили в рамках программы военной помощи — до этого людей здесь били деревянными палками, так что ребра трещали. Сержант был незнакомым, Хабиб никак не ожидал его тут встретить. Предыдущий был довольно добродушным, от него часто попахивало спиртным. А этот, по всему видно — получает удовольствие не от спиртного, а от унижения людей.

— Я к тебе обращаюсь, сын осла! Ты что молчишь, навозный червь, когда к тебе обращаются?!

— Во имя Аллаха! — взмолился Хабиб — я купил телевизор для своей семьи, здесь они намного дешевле, эфенди!

Офицер мрачно посмотрел на него.

— Разве ты не знаешь, что здесь запретная зона, осел?! Сюда нельзя проносить такие коробки!

— Но эфенди! — жалобным голосом сказал Хабиб — как же я оставлю это здесь, когда это украдут, как только я сделаю шаг за решетку?

— Ничего, я посторожу! — расхохотался офицер.

Хабиб лихорадочно думал, что делать. Если этот офицер украдет телевизор, он не будет работать офицер решит его разобрать, чтобы понять что случилось — что он там увидит? О, Аллах, помоги…

— Господин офицер, господин офицер!

Хабиб не видел говорящего, но словно кто-то подсказал свыше, шепнул на ухо, что это — его спасение.

— А тебе что надо, сын осла?

— Я вернулся, господин офицер!

— Я вижу. Вставай на пост, сын шакала! А это кто такой по-твоему? Небось, твой дружок?

Зашумели шаги. Кто-то, от кого сильно пахло чесноком, шепнул на ухо

— Давай две!

Две тысячи рупий — обычно пускали за тысячу, а если удастся разжалобить — то и за семьсот, и даже за шестьсот, если на посту стоял твой соплеменник, или родственник. Растут цены, везде растут, забыли люди про Аллаха и лихву.

Но и он ведь получит тысячу долларов вместо пятисот.

— Помоги, друг…

Кто-то поддержал телевизор, пока Хабиб шарился по карманам. Нельзя было показать, что у тебя есть много денег, иначе отберут все. Офицер презрительно наблюдал за ними, жалкими тварями…

— Вот…

Хабиб снова подхватил коробку, снова шаги, теперь уже удаляющиеся…

— Вот… господин офицер…

— Ты знаешь, что это запрещено, несчастный? Тебя выпорют кнутом.

— …

— Смотри…

— Да хранит вас Аллах, господин офицер.

Удаляющиеся шаги

— Проходи. Быстро, чтобы никто не видел! Что ты купил!?

— Телевизор. Для семьи, отцу нравится смотреть индийские фильмы. А тут есть магнитофон, в него вставляешь кассету…

— Тогда давай еще пятьсот. И иди!

Хабиб поймал взгляд, каким солдат, содравший с него еще пятьсот рупий, проводил уходящего офицера. Во взгляде — была безмерная ненависть…

В кабине, Хабиб осторожно разместил большую коробку за спиной, там где есть спальное место. Дороги здесь такие опасные, а машины такие старые, что многие водители ездят с келинаром — напарником. Этот лодырь, пока он не нужен, дрыхнет как раз сзади, на полке. Но Хабиб был молодым, сильным, и пока ездил один. Так что место там было…

Когда колонна выворачивала на большую, загруженную транспортом Лаяри — коротко взревывала полицейская сирена, требуя от водителей освободить дорогу — Хабиб протянул руку и опустил до половины стекло со стороны пассажира. Так было плохо, потому что было очень пыльно, и в кабину набивалась пыль — но Заболь сказал, что надо делать именно так. И Хабиб сделал так — потому что Заболь еще ни разу не подводил его, ни разу не предавал.

— Едут!

Водитель Мерседеса приник к биноклю.

— Едут… — подтвердил и он

Сидевший на заднем сидении старик, которого нельзя было бы отличить от афганца, если бы не голубые от природы глаза, которые приходилось прятать под изменяющими цвет глаз линзами — никак не отреагировал. Он знал, что половина провалов начинается с суеты.

Грузная колонна тяжелых, груженых до верха грузовиков в облаках пыли выползала на двадцать пятую дорогу. Метались сполохи от полицейских мигалок, полицейский громкоговоритель что-то резко и отрывисто кричал, требуя освободить дорогу. Следом за полицейской машиной шла машина, битком набитая солдатами. Это была американская машина. переданная Пакистану в порядке оказания военной помощи.

Колонна тронулась в путь — и казалось, не было силы, чтобы остановить ее. Грузовик за грузовиком проходили перед взором наблюдателей, в облаках сизого дыма из дизельных двигателей, смешанного с соленой прибрежной пылью.

В каждом грузовике — смерть. В каждом грузовике — продолжение войны там на севере. В каждом грузовике — мины, ракеты, автоматы, взрывчатка, патроны, медикаменты, обмундирование. Все это поступит моджахедам, все это будет убивать и советских солдат, и афганцев, которые выбрали для себя другой путь — путь от гнета помещиков к справедливости. Каждая такая машина, если она дойдет до цели — это смерть советских солдат, простых пацанов с Рязани, Алма-Аты и Кишинева, которые приехали — нет, многих не заставили, многие и сами вызывались добровольцами — в Афганистан, чтобы помочь его народу. Разве это справедливо, что их убьют?

А разве справедливо то, что Пакистан, воюющее государство, наносит удары по нашим солдатам — но мы не можем и на сантиметр зайти на пакистанскую территорию? Разве для того, чтобы вести войну — нужно ее объявить.

— Дай!

Молодой помощник безропотно протянул трубу. Старик захотел посмотреть сам…

Он смотрел — и видел ту же самую трехлучевую звезду на радиаторах, что и сорок пять лет назад под Харьковом. Ту же самую, что он видел и под Варшавой, когда было понятно, что фашизм обречен — но фашисты сражались до конца. Цеплялись за каждый куст.

Ничего не закончилось тогда, в Берлине сорок пятого. Ничего не закончилось.

Всем надо быть готовыми.

— Есть сигнал!

— Вижу… — пробормотал старик

Открытое окно с их стороны, опущенное наполовину стекло — все нормально, все в порядке. И снова машина за машиной… страшная стальная змея…

— Он дал сигнал.

— Вижу — сказал старик — поехали….

Днем позже

Недалеко от Исламабада

Лагерь моджахедов Охри

Как ни странно — на въезде в лагерь почти не обыскивали. Здесь не было посторонних людей, и водители и охрана знали друг друга в лицо. Да никто из фанатиков, под чьим контролем находился лагерь — не мог вообразить того, что кто-то против них, ведь кто против них, тот против самого Аллаха, разве не так?

Лагерь моджахедов Охри первоначально был просто лагерем подготовки моджахедов, причем не из лучших — слишком близко от дороги, слишком много посторонних, слишком легко добраться. Боялись не шурави, боялись журналистов. Потом начались скандалы с распределением гуманитарки — пакистанцы обвиняли в воровстве афганцев, афганские полевые командиры друг друга, а американцы — всех разом и каждого в отдельности. Пакистанская разведка пыталась взять распределение гуманитарной (и не совсем гуманитарной) помощи под контроль, чтобы контролировать уже выходящих из под контроля афганских полевых командиров. Американцы не хотели этого — они платили за банкет и хотели контролировать афганских боевиков сами. Афганские боевики ненавидели друг друга и тянули одеяло на себя — доходило до того, что некоторые группы моджахедов на территории Афганистана специально занимались тем, что искали и грабили припрятанные запасы конкурентов. В конечно итоге — пришли к тому, что все доставляемые припасы свозятся в один общий лагерь Охри, где и распределяются в присутствии представителей всех заинтересованных сторон. Так можно если и не избавиться от конфликтов — то по крайней мере свести их к минимуму.

Сейчас, на складе в Охри было много боеприпасов. Много снаряжения. Настолько много, что оно не помещалось в складах, и его выгружали прямо под открытым небом. Любой командир, если его спросить, что значит поступившая развединформация о том, что противник выгружает боеприпасы на грунт, скажет — это подготовка к наступлению. И будет прав.

Колонна грузовых машин остановилась у ворот лагеря. Полицейская машина и машина с солдатами осталась на шоссе. Несколько солдат с автоматами пошли по обе стороны от колонны, проверяя все ли в порядке, заглядывая под машины, не прикрепили ли по дороге магнитную мину. В кабины не заглядывали.

Хабиб был спокоен. Он знал, что здесь не проверяют. Он разгрузится, потом поедет в Пешавар и продаст свой телевизор Шарп. За одну тысячу американских долларов.

Телевизор Шарп был не простым — его готовили лучшие специалисты научно-технического отдела Первого главного управления КГБ СССР. Самое главное — если бы кто-то включил телевизор — он заработал бы! Не нарушая конструкцию, специалистам НТО ПГУ КГБ СССР удалось сделать корпус для этого телевизора — с виду обычный, но если бы кто-то взялся вымерять его линейкой — то обнаружил бы, что он немного, но шире обычного телевизора, правда без линейки это было незаметно. В корпусе удалось разместить без малого три килограмма октола и инициирующий механизм двойного действия — от радиопривода и натяжного действия, который срабатывает при попытке разобрать телевизор, снять заднюю крышку Для радиопривода использовали стандартную телевизионную антенну, которая благодаря небольшому усовершенствованию, могла работать и принимать сигнал даже в сложенном положении.

— Полиция — предупредил водитель.

— Проезжай спокойно — сказал старик — Аллах с нами.

Тем двоим, которым работали со стариком — а это были Шило и Скворцов — старик сначала казался странным. Теперь — они считали его гением. Для них, пацанов по сути еще, которым и тридцати лет нету, этот высушенный, жесткий как подошва, крепкий как гвоздь человек казался библейским Мафусаилом. И в то же время гением разведки. Строго говоря так оно и было — старика готовили специалисты еще старой, царской школы, решившие сотрудничать с режимом большевиков, он застал Подольского, специалиста по Ирану, царского офицера, готовившего бросок русской императорской армии на юг, к водам Персидского залива. Все тогда было готово — в Персии стояла русская казачья бригада, служить в которой почитали за честь отпрыски самых знатных персидских семей, казачьи эскадроны рвались к сердцу Востока — к Багдаду[52]. Все готово было и в сорок седьмом — на востоке Ирана стояли части Советской армии, товарищ Сталин предъявил Турции требование передать исконные армянские земли, в том числе гору Арарат, а старый царский полковник Подольский, вместе с молодыми волкодавами СМЕРШа, среди которых был и тот кто теперь был Стариком — готовились к активным действиям в британской зоне оккупации. На берегу Средиземного моря исключительно волей Сталина была создана и выстояла первая в регионе коммунистическая республика — государство Израиль[53]. Но Трумэн пригрозил атомными бомбардировками и Сталин был вынужден отступить. СМЕРШ расформировали, специалисты, равных которым в своем деле не было, которые прошли самую страшную в истории войну, и которых готовили лучшие арабисты старой школы — были частично уволены из органов, частично растыканы по другим службам. Полковник царской армии Подольский, ставший полковником госбезопасности Подольским умер. Нет, он умер не от того, что его убили. Он умер от того, что он стал ненужным. Умер от горя.

А старик остался. И он так и оставался арабистом — когда арабисты были не нужны и когда они вдруг стали нужны государству. Он надеялся, что он, ученик полковника Подольского, который знал одиннадцать языков и диалектов Востока — сделает то, чего не удалось сделать тогда.

— Но сейчас… сейчас надо проехать мимо полицейского поста.

— Спокойно — подсказывал старик — спокойно проезжаем.

Проехали. Для полицейских — это была всего лишь одна машина из многих. Не более того.

— Спокойно. Не дави на газ, не увеличивай скорость.

— Не достанет — озабоченно сказал Шило сидевший на переднем сидении, и исполнявший роль пехлевана при большом амере, скорее всего наркомафиози.

— Достанет. Не дави на газ!

От резкого окрика старика Скворцов снизил скорость.

— Вот так… Еще метров семьсот — и можно остановиться. Сделаем небольшую поломку. А?

Шило обернулся — и старик подмигнул ему.

Колонна тронулась вперед. Болели руки — почему-то всегда они начинают болеть к самому концу пути, но так хоть вой. У Хабиба были сильные руки, он специально тренировал их так, как говорил ему отец — но все равно, большой, с жесткой окантовкой, трясущийся руль, бьющий в ладонь набалдашник коробки передач, который приходится постоянно придерживать рукой…

Да, нужна новая машина

Он привычно повернул — и по правую руку теперь был длинный, забитый снарядами ангар.

— Ну?

— Не запряг. Что ты за человек такой. Выйди, осмотрись…

— Так с Украины я.

— И что?

Шило вылез из машины, хлопнул дверь, огляделся — потом пошел к капоту, который для него открыл из машины Скворцов.

— Он не будет разведчиком — внезапно сказал старик, негромко, но Скворцов услышал.

— Почему?

— Не его это. А ты — будешь.

Скворцов покачал головой

— Напарника не брошу. Это как…

Старик пожал плечами, достал из кармана пульт дистанционного управления для телевизора Шарп и провод. Провод — внешне совершенно безобидного вида — следовало подключить к разъему в магнитоле, а другой его конец — к пульту дистанционного управления телевизором. Длинная антенна, которая в обычных машинах марки Мерседес работала на прием — здесь работала не только на прием, но и на передачу, а автомобильный генератор вкупе с аккумулятором обеспечивали передачу сигнала на значительное расстояние. Над этим автомобилем тоже поработали специалисты НТО ПГУ КГБ СССР, теперь это был не просто автомобиль.

— Давай.

Скворцов посмотрел на старика

— А вы?

— Давай, давай. Я свое отнажимался, а тебе… будет что в старости вспомнить. Тем более — слыхал я, есть у тебя счеты к этим… архаровцам. Только кому проболтаться не вздумай, а то не будет у тебя старости то. Давай, давай, не тяни.

Скворцов быстро присоединил шнур, соединив пульт управления телевизора с автомобильной магнитолой, прощелкал на клавишах пульта код — один, три, семь, ройка, семерка, туз. В КГБ тоже работали люди с юмором.

Палец лег на красную кнопку.

За Сашку-грузина. За пацанов, которые легли там.

Лейтенант Скворцов нажал на кнопку…

Хабиб как раз подъехал к распахнутым воротам склада, у которых изнывали от ожидания нанятые на разгрузку афганские беженцы из лагеря — как вдруг картонный ящик в кабине превратился в белый огненный шар, и этот шар в миллионную долю секунды испепелил кабину и вырвался наружу одновременно во все стороны, разрывая грузовик на куски. Через шесть десятых секунды в кузове старого Мерседеса сдетонировали восемь тонн ракетных снарядов. А еще через шесть с небольшим секунд — один из снарядов ударил по штабелю своих собратьев, складированных в ожидании большого наступления — и взорвался.

Почти сразу — взорвались и остальные…

— Вот…

Резко подул ветер — так почти не бывает в природе. Чтобы было безветрие, и вдруг резко ветер, такое бывает обычно в случае человеческого вмешательства в природу. Поднялась пыль — тоже очень резко и сразу, вся пыль, которая была в округе поднялась в воздух и понеслась на дорогу и дальше. Потом раздался глухой, но мощный удар, и почти сразу такой же — только в десять раз мощнее, такой, что содрогнулась земля.

Ветер усилился, стал ощутимо горячим.

Шило, хлопнув капотом, торопливо подбежал к своей двери, сунулся в машину. По правому борту Мерседеса уже барабанили мелкие камешки и скребла пыль.

— Вот это дало… так ее мать.

Машины, которых несчастье застигло на дороге — включали фары и давали полный газ, едва не сталкиваясь друг с другом. Полицейские торопливо уселись в машину — и рванули в сторону Пешавара, включив мигалку, прямо против движения.

— Аллаху Акбар — сказал старик — поехали.

Истинный масштаб трагедии осознали не сразу. Сначала пошел слух, что как и несколько лет назад в лагере Бадабер взбунтовались русские, взорвали склады с оружием. Потом — что военные взорвали прямо недалеко от Исламабада атомную бомбу, и тогда людей охватила паника. После этого — власти были вынуждены отреагировать, губернатор выступил по телевидению, и сказал, что взорвался военный склад боеприпасов и пожар локализован, так что причин для паники нет.

Но тех, у кого вылетели стекла в домах, стоящих за двадцать — тридцать километров от места взрыва, тех, кто видел поднимающийся до самого неба толстый черный столб дыма — выступление губернатора не успокоило.

Узбекская ССР, пригород Ташкента

Колхоз имени Ленина

28 декабря 1987 года

Дурные времена стали. Ох, дурные…

Тяжелые времена!

Председатель колхоза имена Ленина, депутат Верховного совета Узбекской ССР Ибрагим Юсупович Магомедов сидел на втором этаже своего внешне скромного, хотя и набитого иностранной техникой — одних видеомагнитофонов здесь было целых три, не зачем, а просто, чтобы было — в тяжком раздумьи, стиснув голову руками. В висках пульсировала боль, обручем стягивая мозг, перед глазами плавали какие-то разноцветные круги. Он уже выпил две таблетки — но не помогало. И не поможет… уже не поможет.

Времена-то какие страшные настают…

Отец Ибрагима Юсуповича, в свое время начинавший скромным дехканином, выбился в люди единственно за счет хитрости своей крестьянской, проницательности, понимания приводных ремней жизни. Никогда не был против партии, против революции — наоборот, всецело ее поддерживал, но поддерживал холодно и с расчетом, чтобы дать поменьше, а взять побольше. Никогда не был против политики — как государство делает, так и надо, все учтено, такова генеральная линия и осуждать ее — ни-ни. Когда в Ташкент — город хлебный — начали свозить беженцев с голодных краев — отец, уже будучи бригадиром, зачастил в Ташкент. Хлебушек то был неучтенный, а у беженцев то ой много всего было. Ведь что берет с собой человек, отправляясь в дальнюю дорогу? Самое ценное и то, что можно легко нести с собой — золотишко, да деньги. Немало наменял в ту войну, немало — хватило, чтобы сыну своему партийную школу обеспечить, потом бригадирство, потом и председательство. Ну и… людям верхним дать, чтобы знали, хорошо знали. Ташкент то рядом — того и гляди, комиссия может нагрянуть, надо чтобы все в порядке было, и чтобы человек на таком хозяйстве верный стоял. А кто может быть вернее власти, чем Магомедовы?

Но он ведь работал. Честно работал, не покладая рук, работал. Ну, брал — так кто не берет? Только по-разному берут — у кого совесть есть, так берут ровно столько, сколько положено, дело делают и людям дышать дают. А у кого нет — те обирают до нитки, сами не работают, да людям работать не дают. Как то раз подошел к нему в Ташкенте в обкоме партии Эдуард Маджидов, председатель хлопкового колхоза, сказал ему слова обидные — мол, что обносился, костюм не можешь новый купить, давай подарю если такой бедный. Это все было после заседания, где Маджидову и еще нескольким таким же вот баям второй секретарь вломил по первое число за то, что план по хлопку не выполнен, а ему Ибрагиму Юсуповичу не вломил — вот Маджидов и обиделся, решил пойти на оскорбление. Магомедова тогда затрясло всего от обиды, от несправедливости — он и сказал Маджидову, если коммунист, зачем гарем держишь? Паразит, у него хозяйство ничуть не меньше, больше даже — хоть бы одно дерево посадили, хоть бы одну улицу за колхозный счет построили! Маджидов стушевался… но не забыл, ничего не забыл. Не забывают здесь такое, слово острее меча бывает.

Не стало генерала — теперь на него все накинутся. Волчьей стаей. Такие здесь правила — кто ослаб — разорви. Да и… мало ли желающих на налаженное хозяйство прийти. У него ведь — колхоз-миллионер, техника новая совсем куплена, фонды он пробил, лично в Москву ездил. Одна улица уже построена с домами для молодых семей, еще одна достраивается, дороги за собственный счет заасфальтировали, может быть дадут разрешение — так он мельницу поставит, будет хлеб печь, в Ташкент возить и продавать. Тоже дело тоже деньги. На такое то хозяйство, руками два десятка лет ставившееся — любой прийти захочет.

И некому защитить. Сейчас, как на республику Гдляна натравили, как первый секретарь теперь не пойми кто — некому защитить. Что Салимов, что Усманхождаев — те его лично знали, в обиду бы не дали. Взяли бы конечно… и немало — но такова жизнь. А эти…

Может и прав Акил?

Акил был головной болью Ибрагима Юсуповича, сердце сжималось от страха. Самый старший, рос в строгости… откуда такое взялось? Ведь бандит… сущий бандит стал, господи. И с кровью на руках, а кровь она липкая… не смывается ничем.

Председатель до сих пор вспоминал с ужасом тот день, когда прибежал к нему Назар, верный человек, и сказал, что видел, как Акил и его башибузуки человека в поле закапывали. Мертвого. Тогда, как Акил пришел домой — на следующий день. Он с ним поговорил. Как положено, поговорил!

Да сам Акил особо и не отрицал, что сделал. Возвращался из Афганистана человек, видимо где-то в тыловиках служил, судя по количеству накопленного. Там ведь много спецов… кусок хозяйственного мыла на восемь частей делят и продают афганцам. Вот они его на игру затянули, потом он возмущаться стал, сказал, что в милицию пойдет — они его убили. И закопали. Самое страшное — что про все про это Акил говорил с поразительным спокойствием и даже какой-то иронией. Ну, да… Убили. И что с того. Не нашли же? Закопали как следует, никто не найдет. Азаматы[54] будут молчать. И что ты, отец, взбеленился так?

Тогда он не стерпел. Выгнал из дома, сказал, что больше — ни ногой на порог. Не нужен такой сын. Лучше бы этого он не делал…

Вот теперь Акил, его сын — настоящий бандит, авторитет. А он? Кто теперь он? Кто теперь он, чтобы справиться с теми, кто нападает на него. Господи, да раньше за такое, что сейчас творится — всех бы, кого под расстрел, кому пятнадцать лет и в лагеря. Говорят… у Ходжаева, первого секретаря в соседнем районе — дочь изнасиловали, когда он не пожелал делать то. что ему сказали. Бандиты власть берут… вооруженные. Вот такие — новые времена.

На дворе забурчал мотор, не легковушки, какого-то грузовичка или УАЗа. Видимо, приехал Акил со своими.

Акил появился наверху, в комнате отца, зашел без стука — высокий, красивый, джинсы настоящие американские и модные черные очки. Винтовка М16А1 с оптическим прицелом в руках — в последний год в республику оружие как рекой хлынуло. Еще пистолет.

— Доброго здоровья, отец…

Сказано было с насмешкой и иронией — что, мол, старик — понял теперь, чья сила?

— Ты думаешь, что на земле больше нет закона? — сказал председатель, кивая на винтовку в руках сына

— Отчего же. Днем есть. А ночью — закон то, что я держу в руках. Поехали, опоздаем…

Акил привел с собой азаматов — человек десять. Три машины, два УАЗа и Нива, УАЗы списанные, у пограничников за взятки брали. Нива… может угнанная, может еще какая. С машинами — дефицит. У всех — автоматическое оружие.

— Где, говоришь, встретиться договорились? — Акил поправил очки, он носил черные очки даде ночью, потому что это было круто.

— За Ангреном.

Акил грязно и страшно выругался

— Бабай совсем охренел. На нашу землю лезет, гнида. Чурка, п…р рваный. Поехали. Я с тобой поеду.

Через пару минут маленький конвой — белая, председательская Волга, два УАЗа и Нива, проехав по тихой центральной улице колхоза им Ленина, выехала на дорогу…

— Что от тебя Бабай хочет? — спросил Акил, баюкая в руках винтовку. Дорога, ведущая в предгорья, летела под колеса, высвеченная дальним светом фар.

— Чтобы платил.

— Платил ему? Он что, считает, что узбеки будут платить ему?

— Не знаю.

— Странно все это… — Акил провел руками по лицу, по том опять взялся за винтовку — ты все мне сказал? За что он хочет взять с тебя деньги?

— Я тебе все сказал — повторил отец

— Просто, в Кзыл-Орде в прошлом году до мира добазарились… — вслух рассуждал Акыл — его за этот беспредел свои же опустят. Если ты, конечно, все сказал. Может, ты ему лавэ должен.

— Что?

— Ну деньги. Бабки. Рыжье? Понимаешь? Если так — скажи, потому как если кто на стрелке врет — тот и проиграл.

— Я у него деньги не брал. И вообще — прекрати при мне так разговаривать!

— Прекращу — легко согласился Акил — я и вовсе могу из машины выйти, езжай дальше один. И разбирайся — с Бабаем, с другими беспредельщиками — как хочешь. Я с тебя еще деньги должен был взять, за то, что впрягаюсь — да ладно. Сочтемся… по-родственному…

— Ты бы деньги с отца взял? — изумился председатель — с родного отца?

— Ну… для начала, ты меня из дома все таки выгнал. Я теперь своим домом живу… за базар отвечать, в общем надо. Второй — ты Худоенову сколько денег за год отправил? А?

Председатель молчал

— Ты же ему платишь. Родному сыну пожалел — а ему платишь. А что же Сармат Акаевич за тебя сейчас базарить не едет? А?

Отец молчал — ему нечего было ответить.

— Гнилые вы все — сказал Акил — как есть гнилые. Мы честнее вас. У нас если человек с другого человека деньги берет — он его и крышует. В обиду не дает, чтобы на моего барыгу беспредельщики типа Бабая наехали и за это им оборотки не было — да быть этого не может. А ты? Вы все — башляли ментам, партейной твари, московских принимали у себя, с бабами, с достарханом. Потом — как прилетел этот Гдлян — хоть один из них вам помог? Хоть один? Никто не помог! Все вас кинули — волкам на съедение, отец. Так что мы — честнее. И я тебе не зря — предлагаю дела.

— Это что бандитом стать?

— Зачем же бандитом. У тебя целый колхоз — чего только не сделаешь. Мак, к примеру — пара гектаров — и ты как шейх жить будешь.

— Да за это — срок!

— Ну тогда… есть у меня корефаны… у них рыбка есть, перерабатывать надо. Ставим цех… рыбоперерабатывающий… одну смену пашем на государство, две остальные — на себя. Или другой цех — джинсы шить. Люди миллионерами за год становятся.

Отец не понимал своего сына. Он понимал его жестокую правоту — и не мог ее принять, потому что жил в другой системе координат. Эта система координат — называлась советская бюрократическая система и была она глубоко ненормальной. В этой системе координат, начавшей складываться еще в конце двадцатых и окончательно сформировавшейся в конце пятидесятых — было несколько простых правил. Первое и главное — ворон ворону глаз не выклюет. Свои всегда помогут друг другу против чужих, даже если ненавидят друг друга. Второе правило — … но из гнезда выкинет. То есть — подсиживание, бюрократическая грызня — все это допустимо, но только до тех пор, пока это не затрагивает основ системы. Если ты устроил на своего конкурента дело по поводу того, что он не ведет воспитательной работы в духе марксизма-ленинизма у себя в учреждении, или по поводу того, что он морально разложился — это нормально. Если ты обвиняешь своего противника в хищениях — тебя накажут, потому что ты тем самым подрываешь основы благосостояния самой системы — возможность воровать. Третье правило: твоя победа это моя победа. Твой прокол — это твой прокол. Начальник всегда прав, ты всегда не прав. Если что-то случилось — за это отвечаешь ты лично, начальник никогда и ни в чем не виноват. Четвертое правило — деньги всегда идут снизу вверх, дерьмо — сверху вниз. Находясь на своей должности, ты должен собирать дань не только для себя — но и для тех, кто наверху и своевременно отправлять ее туда. Иначе — ты негоден для занимаемой должности. Наконец пятое и последнее правило — если система решила по каким-то причинам пожертвовать тобой — ты должен принять все на себя, во всем признаться, со всем смириться и не тянуть никого за собой. Тем более — начальство.

Эта система была ненормальна, она была очень ненормальна — но она хоть как то давала возможность жить. Каждый знал свое место, свои права, свой кусок на столе и свою долю, которую он должен был принести. А что теперь?

У кого автомат — тот и прав?

Встретились у придорожной чайханы — Бабай уже ждал там. У него было две Волги и небольшой грузовик, в котором черт знает что было — через стенки кузова не видать.

Сын расстегнул кобуру, щелкнул предохранителем винтовки.

— Сиди здесь. Когда позову — выйдешь. Точно ничего не стаил?

Отец не ответил.

В свете фар Волг, на отрезке узкой и пустынной дороги, навстречу друг другу шли два бандитских вожака. С первого взгляда — Акил выигрывал. Сильный, сытый, хорошо одетый и из хорошей семьи, с винтовкой в руках — он мог бы запросто играть отрицательного героя в каком-нибудь западном кинобоевике, какие сейчас продаются на базаре, контрабандой из Афганистана по пятьдесят — семьдесят рублей за кассету. Его оппонент, низенький и кривоногий, как и все киргизы, скотоводы и конники — внешне проигрывал Акилу. Вот только решать — должна была не внешность.

Остановились — в нескольких метрах друг от друга. Акил спокойно ждал — он чувствовал наведенные на него из темноты стволы, но и сам знал, что противник на прицеле. На самом деле — то, что они высвечены фарами, это не плохо, это наоборот хорошо. Стоит только кувыркнуться, выйти из гибельно — белого круга — и автоматчики со снайперами не смогут сориентироваться, стрелять по темноте. А вот его люди — смогут, потому что он приказал им не смотреть на свет. В его команде были двое, которые прошли Афганистан, ни его ох как многому научили. И оружие — по их же каналам. А куда деваться? Сейчас каждый — ствол под подушкой держит.

— Ас-салям алейкум, Акил — наконец сказал Бабай, обнажив в кривой усмешке нездоровые черные зубы — ты будешь говорить вместо твоего отца?

— Я буду слушать, Бабай ответил Акил — говорить любишь ты.

Это был намек. В свое время, давно еще, из-за болтливости Бабая провалилась шайка грабителей — когда пришла пора Бабая короновать[55] — это вспомнили, корону ему не дали — за длинный язык.

— Твой отец неправильно повел себя. Он оттолкнул руку друзей, которую не стоило отталкивать.

Акил усмехнулся

— Уж не твоя ли это рука, Бабай

— Если бы твой отец набрался смелости и говорил вместо тебя…

— Не тебе рассуждать о смелости, Бабай — перебил его Акил — тем более, когда ты стоишь на моей земле.

— Разве это не смелость?

— Это беспредел. Смелый не тот, кто творит беспредел, смелый тот, кто готов за него ответить. Ты готов, Бабай?

Акилу не нравилось то, как Бабай себя ведет. Как человек, чувствующий за собой правоту.

Бабай пожевал губами

— Твой отец взял деньги и стал работать. Потом он сказал, что не будет работать и послал общество подальше. Разве это не беспредел?

— О какой работе идет речь?

— О той, за какую платят деньги. Очень большие деньги. Если твой отец выйдет к нам — он вспомнит, о чем речь.

Акил немного подумал. Потом обернулся, махнул рукой…

— Ас-салям алейкум, Ибрагим Юсупович — с издевкой сказал Бабай — как же так, вы забываете старых друзей. Они, между прочим, не забывают вас.

В круг, отвоеванный у ночи светом фар, ступил еще один человек. Бородатый.

— Ас-салям алейкум, Ибрагим-эфенди… — поздоровался он

По мертвенно-белому лицу отца, Акил понял — попали…

— Какого хрена происходит?

Акил не мог сидеть — он ходил вокруг стола, как волк, нервными, резкими шагами. Губы его то и дело кривились в усмешке — он был истинным вожаком, Акил, он не любил проигрывать и не мог простить себе проигрыша. Ни себе, ни другим людям.

Председатель молчал

— Какого шайтана происходит?! — взорвавшись, заорал Акил — из-за тебя мы попали в рабство к этим киргизским ублюдкам! Ты понял?! В рабство!!!

От переизбытка чувство он схватил стул, повернулся — и со всей силы запустил им в окно. Звякнуло… посыпались осколки.

— Ты взял у них бабки? Нахрена?! Нахрена?!!!

— Я ничего не брал — разлепил синюшные губы председатель

— Тогда что? Что они с тебя имеют?

— Тебе лучше не знать.

— Нет уж, говори. Ты что думаешь — этот базар, он просто так, прокатило и все? Теперь киргизы обнаглеют вконец! Им нельзя уступать, хоть раз — и все! Или ты держишь землю, или они! В Фергане беспредела — вагон и маленькая тележка! Как ты с ними связался?!

— Тебе лучше не знать — повторил отец

— Ты что, вольтанутый!? Завтра нас вырежут, не они так свои! Говори!

— Скажу — отец вдруг успокоился — скажу. Ты прав, наверное… сын. Ты знаешь, у нас так не принято. Помнишь… Мирзу.

Председатель вдруг опустил седую голову и… заплакал.

Ташкент

Три года назад

Беда не приходит одна…

Председатель колхоза имена Ленина, депутат Верховного совета Узбекской ССР Ибрагим Юсупович Магомедов остановил свою волгу возле республиканского военкомата, хлопнул дверью. Побежал… потом вернулся, схватил с заднего сидения сверток. К свертке был бакшиш, подарок… нехорошо без подарка ходить к людям…

Была бы возможность — перевернул бы все. Себя бы убил, только бы не допустить такого. Акил… господи, так пусть бы Мирза как Акил в бандиты пошел, пусть бы он человека убил — только не такое, только не…

Плен.

Акила они упустили. Первенец в семье, сразу мальчик… наверное наказывали мало, пороть надо было как сидорову козу. Когда связался в бандитами, как сумел. Ведь даже школу хорошо закончил. А Мирза наоборот — ну не дал Аллах человеку ума и таланта, но зато послушный, работящий, честный. То, что Акил за десять минут выучит — он час будет сидеть, но тоже выучит. Акил в бандиты пошел, Мирза — в армию.

В Афганистан.

В республиканском военкомате поседевшего за полгода председателя знали многие. Отходили с дороги с молчаливым сочувствием, так бывает, когда люди даже смотреть боятся на убитого горем человека, не могут смотреть, потому что и свою толику вины чувствуют. А как не чувствовать… они пацанов и отправляют туда.

Военкомом республиканским был русский, назначили его на должность, в молодости служил здесь, в ТуркВО, потом в Сибирь загнали, к ракетам, при увольнении квартира в любом городе — почему то выбрал Ташкент. Седой, усатый, с изборожденными шрамами лицом. Магомедов сердцем чувствовал, что военком не прикидывается — ему было и стыдно и больно за то, что происходит, вот только ему от этого легче не было. Сын его — как был в плену, так и оставался там.

Пропустили без очереди, адъютант шикнул на кого-то, предупредительно открыл дверь. Военком встал из-за стола

— Ибрагим Юсупович…

Председатель шагнул к столу, положил на стол сверток

— Уберите — сказал военком

— Только из уважения. Свежее все, ханум обед приготовит

— Ханум на базаре купит. Уберите.

Председатель неловко смахнул сверток со стола, примостил на стуле рядом с собой

— Что?

Военком покачал головой

— Я звонил в Москву. В иностранной печати прошла информация о том, что он жив. В плену у Хекматьяра, в Пакистане.

— Кто он такой?

— Хекматьяр — бандит. Агент американской разведки. Душман. Самый сильный.

— А… обменять.

Военком покачал головой

— Не все так просто. Если будет возможность обменять — конечно, обменяют. Но у нас — обменный фонд редко бывает. Кто из главарей — так тех живыми не взять, волки еще те. На мелкоту — обмена не будет.

— Не можете, значит…

Военком набычился

— Что можем — делаем. Что могу — я лично делаю. У меня там в штабе армии однокашник служит, считай, из одной тарелки в училище ели. Я ему уже позвонил. Что сможет — сделает. Крепитесь, Ибрагим Юсупович. Раз жив — шанс есть, если сразу не убили — наверное, когда-то вернут…

Окликнули на выходе, на стоянке — он только машину открыл. Сверток выбросил в мусорное ведро.

— Ибрагим Юсупович…

Председатель обернулся — из соседней шоколадного цвета шестерки мерзко скалилась фиксатая, улыбающаяся рожа. Киргиз! У киргизов с узбеками испокон века плохие отношения были, в свое время вместе, в одной республике пожили, потом разделили, слава Богу. Когда объединяли — Ташкент, он же русским городом был, цивилизованным, русский форпост в Средней Азии, в Туркестане, с законами, с магазинами, со всем. А киргизы — они же кочевники, совсем дикие были. И теперь… в республике черти что творится, имя главного бандита, контролирующего республику, знает каждый пацан, первого секретаря партии пристрелили на даче[56], по всей республике мафия. Эти… понятно, откуда, из Оша. Век бы не видеть.

— Пошли вон! — сухо сказал председатель, садясь в машину.

На колени спланировала фотографическая карточка.

— Езжай за нами. Базар есть.

Встретились в ресторане гостиницы Ташкент. Популярное тогда было местечко, цены не ниже московских, оркестр, женщины. Принимали чеки, доллары, афошки[57] — ну, а если ни того, ни другого, ни третьего не нашлось, то можно и рубли. Тут же меняли — только знать, к кому подсесть и что сказать. Тут же меняли и чеки… могли прямо в туалете ограбить и убить — темное место, в общем, было. Крутилось тут все на деньгах воинов — интернационалистов. Приезжали — с полными карманами, из Ташкента уезжали с пустыми — только не зевай.

Бабай сидел в отдельном кабинете, рядом с ним еще один человек — русский. Ели плов.

— Доброго здоровья, Ибрагим Юсупович… — издевательски сказал Бабай, кривя губы в тонкой, как бритва улыбке — милости простим к нашему достархану.

Бабая председатель знал — полгода назад объявился. Предложил сеять коноплю на колхозных полях и мак, доходы обещал — в месяц по Волге покупать можно, при том, что Волга стоит примерно десять госцен — сто двадцать тысяч рублей. Председатель кликнул верных людей, приказал проводить гостей, и больше сюда не пускать. Он знал край и не падал. Бабай был из Оша, смотрящий… сам главпахан республики жил не в Оше, на берегу Иссык-Куля жил, под него был выделен один из этажей какого-то санатория, там — тысяча и одна ночь. Об этом все знали и никто ничего не делал… говорили, что первый секретарь республики туда с докладом ездит. Говорили, что на Иссык-Куле есть место, где через воду видны трупы, сброшенные туда с привязанной к ногам металлической чушкой. Да много чего говорили.

Председатель сел за стол, выжидающе глянул на Бабая. Тот, родившийся в нищей деревушке — подчеркнуто медлил, взял грязными пальцами комок риса с морковью и отправил себе в рот. Наслаждался моментом.

А председателю начать разговор первым — не позволяли правила. Даже если речь шла о родном сыне.

— Слышал про твою беду, Ибрагим Юсупович… — наконец сказал Бабай, вытирая рукавом сальные от бараньего жира губы — большая беда…

— Твой пехлеван бросил мне на колени фотокарточку с моим сыном… — сказал председатель, стараясь держать голос ровно — что это значит?

Бабай захватил новую порцию риса, уже остывшего — видимо, ждали его, успел остыть но ест, давится. Второй — при костюме — сидел как священник в борделе. Не ел.

— Это значит то, что твой сын передает тебе привет, только и всего.

И тут председатель не выдержал. Он, глава одного из самых успешных хозяйств в Узбекской ССР — встал на колени, пополз к ублюдку, в два раза моложе себя, орошая одеяло, на котором был достархан, жгучими, злыми слезами.

— Аллахом прошу, Бабай-устаз, знаю, что ты не коммунист. Помоги. Все отдам, машину отдам, дом отдам, последнее с себя сниму и отдам. Только помоги… выручи. Вот, на… больше нет с собой, поехали домой, там… золото…

Бабай отодвинул фиолетовую пачку двадцатипятирублевок. Самая, кстати, ходовая купюра здесь — на более крупные ОБХСС внимание обращает. Большие люди ее так и носят в карманах — пачками.

— Что ты, Ибрагим- устаз… — сказал он, отодвигая пачку с каким-то странным выражением на лице — забери, не нужны мне твои деньги. Мне вообще деньги не нужны. И потом — какой я устаз[58]? Я сопляк, ты же сам меня так называл. Помнишь?

— Ну, убей меня! Убей, если хочешь! Убей, а Мирзу верни! Он же младше тебя, он же пацан еще, пацан неразумный.

— Забери! — вдруг холодно и страшно сказал Бабай

Таким тоном мог говорить только бай — со своими рабами. Председатель, которого как холодной водой окатило — забрал пачку.

— Сына вернуть хочешь?

— Только скажи Бабай… Только скажи.

Председателя больше не было. Депутата Верховного совета больше не было. Мужчины больше не было. Это только так кажется, что встать на колени перед врагом просто — встал, потом снова на ноги поднялся. На самом деле, если человек встал на колени перед врагом и сказал — я отдам тебе все, что хочешь — он уже сломался. Он уже не будет больше баем, в душе он так и будет рабом.

— Сын твой жив. В Пакистане находится…

Председатель жадно ловил каждое слово

— Есть там у меня друзья. Могу попросить за него.

— Аллаха буду молить, Бабай. Только скажи, что надо.

— Что надо? Ну… я тебе говорил, дорогой, что надо ты послушать не хотел. Теперь — послушаешь а?

Председатель кивнул головой

— Да

— Вот и хорошо. А то… пошел вон… не задерживайся… сто восьмой номер, короче. А деньги — убери, дорогой. Мы деньги не забираем, мы деньги даем. Хотя… Если захочешь, Мирзе можешь деньги послать. Не сейчас… потом. И карточку тебе пришлю. С письмом. Понял? Вставай с ног, Ибрагим-апа, не позорься.

Когда председатель покинул кабинет — русский, который смотрел перед собой и не проронил ни слова за все время разговора, покачал головой

— Быстро сломался…

— Это что… — Бабай снова принялся есть, он много глодал в детстве и теперь, даже когда у него была белая Волга и дом, он ел все так же, торопливо и жадно, будто боясь, что отнимут — и не таких ломали…

— Я думал — крепкий мужик

— Крепкий — не крепкий. Ты кое-что не понимаешь, дорогой. Здесь все крепкие — но только для вида. Как только припрет — эх… как солома…

Бабай жизнерадостно захохотал и хлопнул русского по плечу

— Ты мне что скажи — генерал и впрямь на душков выход имеет? А то тут может такие дела замастырить… Вот ты прикинь — кто из местных в плен попал… тут же у всех родственники, а у кого нет — махалля поможет[59]. Тут же лимон содрать — как нефик делать. Ну… лимон не лимон — но пару соток точно наберется. А?

Русского передернуло от отвращения — все-таки он не совсем еще потерял совесть — но он утвердительно кивнул

— Я поговорю с генералом

— Вот-вот. Поговори. И пусть партии увеличат. Уже начинает не хватать…

Колхоз имени Ленина

Продолжение

— Вот так вот… сын.

Акил тряханул головой как лошадь, как норовистый конь.

— Дурак ты, отец

— Что?!

— Дурак, говорю. Развели тебя как лоха. Этот Бабай, он здесь прав не имеет. Он из Ферганы. А это — наезд. На нас, узбеков — наезд. Если бы ты мне сразу сказал — его бы уже на ножи поставили. За беспредел.

— Это ты дурак! Ты думаешь, он один такой?!

— Да нет, конечно. Какой-такой — один. Он на Черного Курбаши пашет. А тот себя хозяином возомнил, баем. Всей своей сраной Киргизии, а может — и Туркестана. Но ты, батя, вот где не дотумкал. Курбаши — законник, его принимали на союзной сходке. А раз он сам себе погоны на плечи одел — значит, он законам должен подчиняться, понял? А это — по понятия голимый беспредел. Сказал бы вовремя, не сидел бы как сыч — сейчас бы по-другому дело шло. На Курбаши многие зуб имеют, что местные законники им недовольны, что грузины. Если бы ты мне сказал — его бы на сходку кликнули, и там бы правилку сделали. Потому как по беспределу — своих сдавать, понял?

Председатель горько усмехнулся

— Дурак ты, Акил. Меня, старого дураком называешь, а сам дурак дураком. Ты думаешь, Черный Курбаши на Иссык-Куле король потому что самый наглый, что ли? Там ведь завод секретный, торпеды делают. Кто бы его туда пустил с его беспределами.

Председатель плюнул на пол, что делать в доме по традиции было нельзя даже его хозяину.

— Черный Курбаши сам — пешка, его держат только потому, что он нужен, он из Оша родом и Ош держит, а там — аэродром. А я здесь — держу у себя, сколько надо, потому что на аэродроме держать нельзя. Потом через Ташкент — уже гражданскими рейсами Аэрофлота — идет. А так, в Ош — самолетами военно-транспортной авиации, прямиком из Кабула. И бабай там — не Курбаши. Люди из Москвы все это делают, сын… такие люди, что и подумать страшно. Я случайно узнал… увидел. Думал я… когда сказали, что генерал тот в Афганистане погиб — кончилось все. Ан — нет. Не кончилось. И никогда видимо не кончится.

Акил тоже плюнул — в конце концов, пол был грязный.

— А про людей этот… что говорил?

— Про людей… А ты думаешь, по этому каналу только наркотик идет?

Акил поморщился — в его среде не принято было употреблять это слово.

— А что же еще? Рыжье что ли? Стволы?

— Да какие стволы… Я грешным делом как-то слазал в мешок

Председатель наклонился вперед

— Взрывчатка там идет! Наша, взрывчатка, в армейской упаковке. Мешками! А теперь — Бабай и про людей сказал. Вот и думай, чем это пахнет. Кровью! Большой кровью. Бежать бы… Да… некуда бежать.

Афганистан, Кабул

Дворец Тадж-Бек, штаб 40 ОА

17 января 1987 года

Документ подлинный

Во имя Аллаха, милостивого и милосердного!

Шура амиров Ислам Виляйят Афганистан

Вся хвала Аллаху, Господу миров, мир и благословение посланнику Аллаха, его семье, сподвижникам и всем, кто следовал за ними до Судного дня!

Аллах говорит в Коране:

Когда же завершатся запретные месяцы, то убивайте многобожников, где бы вы их ни обнаружили, берите их в плен, осаждайте их и устраивайте для них любую засаду. Если же они раскаются и станут совершать намаз и выплачивать закят, то отпустите их, ибо Аллах — Прощающий, Милосердный.

Шурой Амиров Исламского государства Афганистан следующие кяффиры приговариваются к смерти за то, что в месяце джеди одна тысяча четыреста восьмого года хиджры огнем сожгли многих наших братьев в провинции Хост, да пребудут они по правую руку от Аллаха вечно, да будет рай им домом!

— Шурави Соколов, министр обороны иттихад-и-шурави

— Шурави Дубынин, командующий муртадской армией в Афганистане

— Шурави Шеховцов, командующий двести первой муртадской дивизией

— Шурави Учкин, командующий пятой муртадской дивизией.

— Шурави Миронов, командующий сто восьмой муртадской дивизией.

— Шурави Грачев, командир сто третьей муртадской дивизии

— Шурави Кузнецов, командир триста сорок пятого муртадского полка

— Шурави Востротин, командир муртадских сил, сеявших ужас и смерть на перевале Саты-Кандав, на руках которого — кровь сотен мусульман!

И все другие шурави, а так же их пособники из числа шакалов, которых породила земля Афганистана на горе свое, коммунистов, безбожников и многобожников также приговариваются к смерти.

Тот же, кто исполнит приговор Шуры, даже и ценой собственной жизни — тот шахид и ему рай! Те, кто поможет ему на нелегком пути возмездия — тот шахид и ему рай!

Мы, муджахеддины фронта исламского спасения Афганистана, обращаемся ко всем шурави, муртадам и мунафикам — у вас есть только один путь, как спасти ваши гнусные жизни — навсегда уйти с земли Афганистана! Помните же, что сказано: "Клянусь небом с созвездиями! Клянусь днем обещанным! Клянусь свидетельствующим и засвидетельствованным! Да сгинут собравшиеся у рва огненного, поддерживаемого растопкой. Вот они уселись возле него, будучи свидетелями того, что творят с верующими. Они вымещали им только за то, что те уверовали в Аллаха Могущественного, Достохвального, которому принадлежит власть над небесами и землей. Аллах — Свидетель всякой вещи! Тем, которые подвергли искушению верующих мужчин и женщин и не раскаялись, уготованы мучения в Геенне, мучения от обжигающего Огня. Тем же, которые уверовали и совершали праведные деяния, уготованы Райские сады, в которых текут реки. Это — великий успех!" Это — сказано про вас — и слово Аллаха верно!

Мы довели до вас! Кто после этого будет сражаться с религией Аллаха, препятствовать мусульманам в соблюдении шариата Аллаха, тот будет казнен. Тот, кто обагрил руки свои кровью правоверного будет казнен! Тот, кто возводит хулу на правоверных и отрывает людей от Аллаха — будет казнен!

Мы уничтожим тех шайтанов в человеческом обличье, которые воюют с Исламом, мучают правоверных и сбивают мусульман с пути Аллаха. Аллаху Акбар!

Сражайтесь с ними. Аллах накажет их вашими руками, опозорит их и одарит вас победой над ними. Он исцелит груди верующих людей.

Дано в городе Пешавар 1408 года Хиджры.

Победа или Рай!

Аллаху Акбар!

Генерал Дубынин перечитал приговор исламской Шуры еще раз, потом пустил бумагу по кругу. Первой она досталась сидящему по левую руку от него полковнику Валерию Востротину, который прибыл в Афганистан для того, чтобы создать на базе двух бригад спецназа и оперативного штаба Экран Войска специального назначения Советского Союза.

— Что-то я не слышал про такой род войск как муртадские войска. Десантные слышал, танковые слышал, а муртадские…

— Тем не менее — разведывательная информация у них точная — заметил Востротин, перечитывая бумагу.

— Не совсем. Они неправильно назвали командующего сто восьмой муртадской… тьфу, мотострелковой дивизии. В остальном — все верно. Кстати, Валерий, а сильно ты их допек со своими ухорезами. Ты тут почитай — ты единственный в списке, кто не генерал, ты да Кузнецов. Ценить надо, в такую компанию записали.

— Непременно — отозвался Востротин, передавая бумагу дальше генералу Грачеву — как встречу этого Шуру — так ему благодарность и отвешу.

Грачев, перечитывающий текст, коротко хохотнул.

— Смех смехом, товарищи офицеры — сказал Дубынин — а с этим надо что-то делать. Просто так — посмеялись и разошлись — чревато.

— Пусть попробуют — сказал тот же Грачев, передавая бумагу дальше.

— Павел, прекрати — строго сказал Дубынин — лезть на рожон не признак храбрости, это признак глупости. Кстати, с чего это они въелись. Магистраль явно не причина, такие операции проводились и раньше — за что же нас всех к смерти приговаривать.

— Виктор Петрович, там же интересы людей были задеты — сказал Грачев — я лично оборону держал в палатке от ходатаев.

— И это тоже было. Может, Владимир Дмитриевич нам что скажет?

Сидевший в самом конце стола генерал ГРУ Куракин поднял глаза — и генералу армии Дубынину стало не по себе от такого взгляда. Все, кто в первый раз видел генерала Куракина, говорили, что ему надо ложиться в больницу, что он заразился желтухой — и только потом понимали, что это такие глаза. Посвященные знали, что допроса Куракина не мог выдержать ни один моджахед, даже самый стойкий.

— Товарищ генерал армии, я докладывал вам о том, что возможно усиление террористических проявлений. Связано это с активной подрывной политикой Соединенных штатов Америки в Афганистане, направленной на уничтожение достижений Саурской революции и…

— Генерал Куракин, все это мы можем прочитать и в докладе. Я был бы вам очень признателен, если бы вы стали меня в известность о некоторых проводимых вами, вашими людьми операциях. Потому что последствия приходится расхлебывать всем нам.

— Товарищ генерал армии, я не понимаю, о чем идет речь.

— Не понимаете? Кто убил Раббани? Ежу ясно, что это — за него. Мы убиваем их, они убивают нас, вот такая вот война!

— Товарищ генерал армии, ни я, ни моя оперативная группа не имеет никакого отношения к смерти видного лидера бандподполья Раббани.

Дубынин придержал лошадей — он знал, что у Куракина есть выход на самый верх, на международный отдел ЦК и еще куда-то. Ссориться с ним не следовало.

— Товарищ Куракин, я считаю, что вам следует поддерживать более тесную связь со штабом армии и оперативной группой. Значительная часть наших проблем, которые уже на языке навязли в нашей несогласованности.

— Товарищ генерал армии, я с вами полностью согласен.

Поняв, что Куракина этим не пробьешь — хитрый сукин сын — Дубынин переключился на другие темы.

— Итак, товарищи, предложения по прочитанной вами бумаге.

— Стекондава им мало… — выругался Грачев, назвав перевал, которые штурмовали подчиненные ему войска к тому же и неправильно.

— Миронов?

— Меры безопасности — хотя бы элементарные. Мы до сих пор ездим на УАЗах и Волгах, автоматная очередь — насквозь прошивает. Нужно что-то бронированное, та же Волга или УАЗ, но со скрытым бронированием. На Зил не претендуем, конечно.

— Поддерживаю. Востротин?

— Товарищ генерал армии, мои предложения не новы. Проблема в том, что у нас сбор информации в одних руках, то есть в руках КГБ и ХАД, реализация в других. КГБ, давая нам информацию, не отвечает, по сути, ни за что, им наплевать, если посланная на реализацию группа попадет в засаду, их не будут драть за потери в личном составе. Создаем агентурно-боевые группы, берем в свои руки и добывание информации, и ее реализацию. Афганцев не привлекаем.

Последнее из сказанного — было особенно болезненным. В руководстве СССР, в командовании армии боролись две точки зрения. Одна — это не наша война, пусть афганцы и расхлебывают. Второе — это наша война, наплевательское отношение сейчас приводит к потерям в будущем. В обоих точках зрения была своя правда.

— Какими силами обеспечиваем добычу?

— Силами ГРУ.

Удивительно — но ГРУ в Афганистане вело себя на удивление пассивно, вся разведка была сосредоточена в руках КГБ. И это при том, что в условиях ведения боевых действий эффективнее все таки была бы военная разведка.

— Что будем делать с КГБ?

— Пусть работают. Как могут.

Генерал Дубынин задумался. Год назад — он бы не решился. Сейчас…

— Внесите рапортом. На мое имя. Еще товарищи…

— Может создать зону безопасности? — предложил Миронов

— Конкретнее?

— Опасность в передвижении советских по городу. Там мы — цели. Может, начать переносить совучреждения ближе к аэропорту?

— И как мы защитимся там от ракет? — мрачно спросил Шеховцов.

— Действительно, никак — сказал Дубынин — но здравая мысль есть. Надо отправить всех лишних отсюда.

— Товарищ генерал…

— Я уже не первый год товарищ генерал! — резко сказал Дубынин — думаете, не знаю, для чего сюда семьи тащат? Ради заработка в чеках жизнями детей рискуем! Стыдно, товарищи офицеры! Внесите в протокол — через три дня мне на стол списки по сокращению небоевого персонала. И внести в посольство предложение пусть своих шерстят! ГКЭС разъездились! Внесли!? Вот и хорошо! Товарищ Куракин, что молчите!?

— Поддерживаю предложение товарища Востротина. Разведку и реализацию надо объединять в одних руках. Создавать что-то типа СМЕРШа, но на новом уровне.

— Хорошо, а по остальному. Вы же назначены ответственным от Москвы по ликвидации террористической угрозы.

— Товарищ генерал армии, ликвидация производится, оперативные группы работают. Это все, что я могу доложить на сегодняшний день, извините.

По окончании совещания генерал Дубынин незаметно кивнул Востротину — задержись, мол. Востротин понял с полувзгляда, технично задержался в кабинете, пропустив старших по званию вперед, закрыл дверь.

— Ты знаешь, чем занимается Куракин? — в лоб спросил его Дубвнин

— Товарищ генерал армии…

— Давай без этого. Конкретно и четко. Что знаешь.

— Дела на самом верху. Международный отдел ЦК партии и ГРУ. Он сам — то ли бывший КГБшник, то ли еще кто.

— Откуда знаешь?

— Сам со Старой площади не вылезаю. Башка трещит… нас собираются ЦК партии подчинять. Напрямую.

— Поздравляю.

— Да какое там, товарищ генерал армии. На днях явился в кабинет — а там какой-то сидит… у вас воспитательная работа с личным составом ведется плохо и взносы не вовремя уплачиваются! Во!

И Востротин провел пальцем по горлу, показывая, как его вся волокита достала

Афганистан, Кабул

Район Кот-Санги

21 января 1987 года

У всякого везения — есть оборотная сторона.

Изменчивая девчонка фортуна — ветрена, и улыбается не одному тебе. Даже в таком страшном деле как терроризм.

В данном случае — террористов подвело такси.

Такси в Кабуле — несмотря на то, что считаются государственными — на самом деле они частные, частник по факту работает сам на себя, отстегивает диспетчеру, начальнику парка — на то они и поставлены, чтобы собирать дань. Те, в свою очередь — передают часть дани наверх. Поэтому — если в городе появляется левое такси — это от внимания не укроется. Если это и не узнает то, кто надо — то тот кто не надо — точно узнает.

Террорист по имени Патман, переодетый в форму советского офицера — ездил по Кабулу на такси уже который день. Такси — удобное прикрытие, в нем может оказаться кто угодно, оно много ездит. Останавливается в самых разных местах и может долго стоять. За рулем был еще один террорист, который родился в Кабуле и хорошо знал город. Вместе, они ездил по всему городу, водитель на всякий случай запоминал улицы, проезды, расположение постов — а Патман думал и наблюдал относительно своего. Он собирался совершить террористический акт против командующего сороковой армией, генерала армии Дубынина.

Вообще то он не собирался этого делать, это не было в его планах — как и все террористы Патман был довольно таки труслив, он не собирался схватываться с охранявшими генерала Дубынина десантниками. Взорвать автобус, везущий детей в школу, подложить бомбу на рынок, в кинотеатр — да, это его. А воевать с теми, кто отвечает пулей на пулю — это не для него. И те люди, которые учили его в учебном центре ремеслу террориста, люди, которые говорили по-английски были целиком согласны с Патманом в вопросе выбора жертв — охотясь на беззащитных, нанося удары в спину, группа продержится дольше. Ведь именно в убийстве беззащитных заключается смысл террора и эти он отличается от диверсии, ведь диверсант убивает солдат противника, вооруженных, и действующих против его страны.

Но все изменилось — после того, как убили двоих видных лидеров оппозиции, после того, как стало понятно — СССР перенял методы Израиля в борьбе с террором и не намерен придерживаться каких бы то ни было рамок закона в борьбе с террористами. На срочном заседании Совета национальной безопасности США пришли к выводу, что за убийством стоит советский КГБ, который возглавили, наверное, впервые за все время его существования люди с Востока[60], люди, которые знают, что такое насилие и не останавливаются перед широким применением насилия в отношении своих врагов. Настало время пересматривать доктрину взаимного сдерживания — раньше она гласила, что разведслужбам ведущих стран недопустимо применять в своей работе "топорные" методы, какими грешат мелкие разведки. Израиль не в счет, его нельзя называть великой страной, даже при всей силе МОССАДа. Теперь — получалось, что КГБ СССР развернул террор против лидеров моджахедов, и нужно было предпринимать ответные ходы. Таким ответным ходом признали убийство командующего сороковой армией.

Собственно говоря, ничего нового в этом "ответном ходе" не было — директива Совета национальной безопасности США NSDD-166 предусматривала поощрение террора против высокопоставленных должностных лиц советского оккупационного режима в Афганистане. Сами американцы в таких актах участвовать были не должны, участие лиц, состоящих на службе у правительства США, в убийствах запрещалось декретом, подписанным еще президентом Фордом. Но поставки пластиковой взрывчатки, снайперских винтовок, обучение, предоставление спутниковых фотографий с разведанными целями — всем это предусматривалось. Теперь, когда русские демонстративно убили двух лидеров сопротивления — сам Аллах велел нанести ответный удар.

Первым делом — Патман осмотрел местность, прилегающую к штабу сороковой армии, и убедился в том, что об этом даже нечего и думать. Штаб сороковой армии располагался в капитально отремонтированном дворце Тадж-Бек, к нему вела узкая, извилистая, охраняемая на всем ее протяжении дорога и она переходила в главную магистраль столицы — Майванд, тоже охраняемый силами безопасности. Сам дворец Тадж-Бек располагался на господствующей над городом высоте, ни один подход к нему не простреливался с гор. Заложить взрывчатку по ходу движения машин с шурави — тоже сложно.

Второй объект — министерство обороны, тут шурави часто бывают по делам. Расположено тоже удачно вторая по значению магистраль Кабула, Дар-уль-Амман, самый тупик. Позиций для снайперов нет, с одной стороны — тыльная часть здания, только по окнам бить, с другой стороны — сад. Разместить заминированную машину — тоже проблема.

Надо придумать что-то еще…

Раздосадованный, Патман решил присмотреться к движению на главных улицах Кабула — Дар уль Амман и Майванд. Постоять в некоторых ключевых точках, в частности на повороте на дрогу, ведущую в аэропорт. Посмотреть — нельзя ли заложить все-таки бомбу. Бомба с ударным ядром, или с готовыми поражающими элементами может сделать дело.

В этот момент, Патман попал в поле зрения Царандоя, не ХАДа, а именно Царандоя. И спалился он — на такси.

Дело было в том, что в Афганистане, в столице страны извозом всегда занимались определенные кланы, здесь вообще с этим было строго. Семейные профессии передавались от отца к сыну, сын старьевщика становился старьевщиков, сын обувщика — обувщиком, сын духанщика — конечно же духанщиком. Новая власть такого не признавала — но сделать со многими вещами ничего не могла и сейчас извозчики контролировали и государственные таксопарки и частный извоз.

И все было бы ничего, если б на днях из реки Кабул не выловили тело бедолаги, который промышлял извозом без спроса и никому не платил. Естественно, на следующий день весь базар, еще через день — весь Кабул знал, что случилось и почему. Старая власть не обратила бы на это внимания — не против власти нацелено и ладно, новая же власть поручила Царандою разобраться, в чем дело и принять меры к пресечению преступной активности. Водители же такси, принадлежащие к клану — наоборот чувствовали себя королями, ведь даже бомбили сейчас опасались выходить на промысел.

Вот один из них, принадлежащий к клану, встал на стоянку, там, где стояли обычно таксисты в ожидании клиента — и увидел перед собой незнакомую машину. Обычная Волга, бело-желтая, новая — но он ее не видел до этого. Пройдясь мимо, как бы случайно — он не знал и водителя. И самое главное на лобовом стекле не висело то, что должно было висеть, зацепленное за зеркало заднего вида.

А это — уже требовало разбирательства.

Резко сменив маршрут движения, водитель такси открыл правую переднюю дверь, сел в незнакомую машину.

— В чем дело?

Точно — не наш. Иначе бы знал, кто я такой.

— Салам — сказал водитель по имени Кхушаль

— Машина занята.

— Я знаю. Кто ты такой?

Патман не успел сориентироваться и опомнился, когда незнакомец сидел на правом переднем сидении. ХАД? Не похоже, они так не работают.

Рука скользнула в карман, палец зацепился за кольцо гранатного запала…

— В чем дело, рафик? — строго спросил Патман

— Бебахшид, рафик шурави афсар![61] — с показным дружелюбием приложил руку к груди неизвестный чуть обернувшись — ман нияз дорам порсан меконам. Кам-кам[62].

— Кому ты платишь? — спросил Кхушаль.

— Я не понимаю

— Кому ты платишь, ты что, тупой?

— Я работаю.

— Нельзя работать просто так. Ты заплатил?

Понятно… какой-то крестьянин. Интересно только, где он машину взял… узнал, что ли?

Террорист за рулем только сейчас сориентировался о чем речь.

— Ты правоверный? — спросил он назойливого Кхушаля

— При чем тут это? Если работаешь — надо платить.

— Уходи немедленно, если хочешь жить.

Водитель похлопал себя по карману, где явно что-то было. Не пистолет… скорее нож, который есть у каждого афганца, и который в тесноте такси да в опытных руках — ничем не уступит пистолету.

— Ты слышал о том, как один работал и не платил, и его выловили из Кабула? Думаешь, это сделал я? Убей меня и умрешь сам.

— Во имя Аллаха… — недобрым тоном заговорил водитель, сунув руку в карман

— Чи мекони![63] — раздалось с заднего сидения — зей, зей! Зей!

Водитель "законного" такси вышел из странной Волги, напоследок что-то сказал относительно матери водителя такси.

— Что? — водитель сделал попытку вылезти

— Назад! — Патман лихорадочно смотрел по сторонам, выискивая опасность — уезжаем отсюда! Быстро!

Волга, совершив резкий маневр, вклинилась в транспортный поток. Опасности, на первый взгляд не было.

— Он выходит.

— Вижу. Снимай.

Гостиница — вообще то подпольная, в Кабуле таких было много, для тех, кто временно приезжает сюда — располагалась очень удобно — тут рукой подать и до Майванда и до Дар уль Амман, и базар рядом — в общем, торговая улица, самый ход. Три дня назад здесь сняли комнату люди, которые выдали себя за торговцев с Кандагара, приехавших в Кабул на переговоры, и чтобы продать кое-что. С собой у них были две большие сумки, одеты они были, как обычно одеваются торговцы, а один из них действительно был из Кандагара, говорил, как говорят люди в тех местах, и мог рассказать, что к чему в городе. Они заселились в комнату и почти не выходили оттуда, не доставляли никому никаких проблем — про них и не вспоминали больше. На самом деле — это были люди из Царандоя, и более того — это был молодой призыв, коммунисты, выросшие уже при новой власти и готовые защищать ее. Таких людей было относительно немного — но такие люди были!

Один из них снимал стоянку такси стареньким ФЭДом, другой комментировал происходящее и записывал в блокнот, даже не глядя.

— Ага… это Кхушаль. Вот он. Идет… проверяет все ли заплатили. Стоп!

На его глазах водитель сел в машину такси

— Он сел в машину! Снимай.

— Снял… Четыре кадра осталось.[64]

— Нормально… Ты видишь?

— Он не заплатил! — резко сказал третий, который смотрел в подзорную трубу — на машине нет знака.

— Вижу.

Все знали, кто такой Кхушаль. Отец приворовывал, при короле дважды сидел. Брат — в моджахедах. В такси его привел дядя, потому что у него была беда — не было сыновей. Некому было передать машину…

— Он в машине.

— Может, он там уже убивает?

— Не торопись!

Кхушаль вышел из машины, повернулся — что-то сказал

— Он чем-то расстроен.

— Рассержен даже… — пробормотал тот, кто держал трубу

И в самом деле, Кхушаль пошел к своему такси, что-то говоря на ходу — было видно, как шевелятся его губы.

— Такси уезжает! — резко сказал третий, с подзорной трубой — разворачивается, нарушает правила!

— Снимай.

— Четыре кадра!

— Быстрее!

Щелкнул фотоаппарат, потом еще раз.

— Номер снял?

— Я запомнил — сказал третий, с трубой — похоже, что кто-то не желает платить.

— Надо установить за этим такси слежку. Поговорить с водителем, они попытаются убить и его. Нам нужны доказательства.

— Как это нет? Ты что-то путаешь, рафик. Проверь еще раз.

— Ничего я не буду проверять! — донеслось в телефонную трубку — говорю же, такси с таким номером в Кабуле нет! Моя картотека не врет!

В трубке раздались гудки.

— Вот негодяй! — молодой капитан Амаль швырнул трубку на рычаг — хам и негодяй!

Сидевший за столом напротив рыжий, с подозрительно красным (от давления, не от пьянства, а давление от нервов, обычного спутника милицейской работы) офицер, одетый не в советскую форму, а в форму Царандоя поднял глаза на ругающегося ученика.

— Что произошло?

— Не хотят давать данные по картотеке, рафик Петр! — выругался молодой капитан — мы работаем вместе и делаем одно дело, а ему лень проверить!

Рафик Петр был на самом деле Петром Евгеньевичем Бакшаевым, в народе он имел, помимо обычной "гражданин начальник" кличку "Бакс". Последнее место работы перед командировкой в Афганистан — Василеостровское РОВД, Ленинград, зам по розыску. Засунули в Афганистан его друзья, с большим риском для шкуры — нет, не для шкуры Бакса, а для своей собственной — Баксу на хвост упала собственная безопасность. Все то же самое — укрытые от регистрации дела, бич любого разыскника, это еще до переворота было. Сначала Бакс сильно матерился — в Афганистане по слухам было хреново — но к означенному дню уже втянулся и даже полюбил своих бесхитростных и готовых учиться учеников, из которых он растил волков розыска. Бакс был обычным советским ментом, огрубевшим душой. Умеющим когда нужно прогнуться перед начальством, стоически выслушивающим ругань в свой адрес, знающим все ходы и выходы, умеющим липануть, знающим меру в нарушении закона, но все-таки нарушающим его. Такими же были и все его коллеги, он знал кто и как липует, кто стучит на своих коллег, кто подлизывает задницу начальству в надежде пролезть на самый верх. Работу все они — и он сам, в том числе выполнял с каким-то усталым цинизмом. Труп, звонки следака, отработка подозреваемых, кого-то нашли, устроили ему ласточку или слоника. Раскололи — потом суд, срок. Утром — начальство вы…о, а до этого и начальству на селекторном прилетело, куча бессмысленных, никому не нужных бумаг, которые надо заполнять, вечером на грудь принять для успокоения нервов. То с прокурорскими поцапались, то еще что, то собственная безопасность налегла. Они привычно, механически выполняли работу, но если бы кто-то взял любого из них за плечо и спросил — парень, а зачем ты это делаешь, то не услышал бы в ответ ничего, кроме невнятной матерщины.

А вот тут — было по-другому. Бакс не мог припомнить, где он видел такое. Потом вспомнил — в фильме "Рожденная революцией" называется. Такая же чистая, незамутненная вера в то, что ты делаешь, в то, что это нужно, для страны нужно, для народа, для каждого конкретного человека. Когда они работали в Ленинграде — урки для них порой были ближе по душе, чем родное изовравшееся начальство, которое вечно не знает, чего хочет, а потом — тебя же и подставит. А вот тут — эти ребята искренне переживали за свое дело, искренне хотели, чтобы в их стране было лучше, чтобы не было преступности. И не только Бакс их учил — он и сам от них кое-чему учился, учился, как быть человеком, а не свиньей.

— Какие данные?

— Да по такси…

— Э, нет… Так не пойдет, рафик. Ну-ка сядь и объясни толком, что за такси.

— Ну, мы же розыскное дело ведем, Пелена, знаете ведь?

— Дальше.

— Вот мы поставили группу наблюдения они и…

Амаль рассказывал — а в голове старого и битого опера Бакса звенел сигнал тревоги.

Такси, номера которого нет в картотеке.

Такси, за которое рэкетиры не смогли взять мзду. И даже когда предъявили претензии — то это ничего не закончилось.

Такси, которое никто не знает.

И тогда, у советского посольства — тоже было такси!

Подполковник милиции дотянулся до телефона, набрал номер, подождал ответа.

— Товарищ генерал-майор, это подполковник Бакшаев. Нужна срочная встреча, как можно быстрее. Да, понял. Так точно. Есть.

Опустил трубку, глянул злобно-весело на опешившего Амаля

— Пошли, рафик. На ковер к начальству…

Кшухаля взяли быстро и тихо, прямо в гараже — упаковали, как говорится по полной программе. Он только оставил машину — как из соседней выскочили двое. Сноровисто дали ему по затылку, упаковали и сунули в багажник. Вязали Кшухаля ни много ни мало — офицеры группы А, которые прилетели в Кабул спецрейсом и были приданы временной сводной оперативной группе, возглавляемой генералом Куракиным. Уже через двадцать минут Кхушаль был в здании Царандоя, в камере.

Бить его не стали — потому что там оказался не только генерал Пономарев, старший советник от МВД, но и генерал Куракин, словно почуявший след носом и прилетевший в Царандой быстрее, чем его вызвали (что само по себе было подозрительно, но речь сейчас была не об этом). Генерал Куракин вызвался сам поговорить с Кхушалем и говорил с ним ровно десять минут, после чего Кшухаль, матерый уже уголовник — раскололся как грецкий орех и все выложил. Что, кто, когда. Начал он со своих подвигов на ниве рэкета — но генерал дал понять, что это его, в сущности, мало интересует. Через час были сформированы двадцать оперативно-поисковых групп, состоящих только из русских — афганцам не доверяли. Ночью искать было нечего, поэтому на маршруты они должны были выйти только утром. Капитана Амаля, троих наблюдателей, человека из картотеки отвезли в совпосольство и посадили там можно сказать что под домашний арест — в таких делах переборщить почти невозможно. С ними посадили и Бакса — мало ли, проболтается где по пьянке.

22 января 1987 года

Кабул, Майванд

Работа дала результаты гораздо быстрее, чем можно было предположить — просто Патман готовил новый теракт и не мог отсиживаться в своем логове. Как только Волга показалась на Майванде — ее принял патруль, состоящий из двоих советских офицеров на старом Москвиче. Генерал Куракин был прав, не доверяя афганцам и отправляя на прочесывание столицы всех, кого только можно было мобилизовать. Исламское подполье в столице разрослось до угрожающих безопасности пределов, один раз листовки Исламской Партии Афганистана нашли в туалете, которым пользовались члены ЦК НДПА! Но это имело и обратную сторону — как только за дело брались только русские, причем честные и грамотные русские — моджахеды ничего не могли противопоставить этому.

Водитель — молодой парень из посольства — заметил машину, когда она еще не доехала до того места, где стояли они.

— Пал Палыч! Вон же!

И включил мотор, готовый тронуться.

— Нишкни!

— Уйдут же…

Более опытный КГБшник, занятый на безопасности посольства — сам протянул руку, выключил мотор. Он знал, что за машиной может вестись контрнаблюдение — и если сейчас тупо поехать за подозрительной Волгой вслед — то это будет последний раз, когда они увидят и Волгу и ее пассажиров. Доедет до базара, там — с концами, по крайней мере, пассажиры, да еще они поймут, что за ними следят и уйдут на дно.

Ищи потом…

— Надо сообщить…

— Сиди, не дергайся.

А вот если сделать все по-хитрому — будет лучше. Даже сам факт, что машина сова появилась на Майванде говорить о том, что она здесь появляется регулярно.

Только когда мимо проехали не только Волга-такси, но и возможные машины контрнаблюдения — КГБшник достал из бардачка рацию, выдвинул антенну, выставил ее в окно.

— Зенит, я Тридцатый. Машина прошла, направлением на памятник.

— Тридцатый, принято. Занять позицию три — отозвался эфир

— Вас понял.

— Поехали? — чуть не подпрыгивал водитель, он все таки был молод и был горд собой, что он — и принимает непосредственное участие в операции по обезвреживанию самых настоящих душманов.

— Поехали, поехали… Да не туда, а туда! — показал правильное направление КГБшник водителю, уже готовому рвануть за Волгой — давай к отелю Кабул.

Через десять минут началась, наверное, самая тщательная и профессиональная операция по выслеживанию террористов, какая только когда-то велась в афганской столице. Подозрительную Волгу вели ни много, ни мало двенадцать машин, сменяя одна другую, за рулем большинства из них были опытные оперативники, отследить их было почти невозможно. Тем не менее — они были вынуждены отпустить объект на въезде в район Кот-Санги, слишком пустынны там улицы, можно заметить любое наблюдение…

Еще через пятьдесят минут самолет — разведчик Миг-23Р, взлетевший с авиабазы Баграм сделал проход над Кабулом и отснял район Кот-Санги — вести там разведку каким-либо иным образом было слишком опасно. Еще через полтора часа снимки — поразительная оперативность были уже на столе Кабульского оперативного центра. Дом, где находилась база террористов, подвели два обстоятельства. Первое — во дворе была машина, пусть и не Волга. Второе — во дворе засняли и человека. Вооруженного автоматом и без формы. Он думал, что дувал скроет его от посторонних глаз. Не скрыл.

— Да, товарищ Пафнутьев. Так точно, товарищ Пафнутьев — генерал Куракин умышленно использовал военную форму ответов, он знал, что чинам из ЦК КПСС она нравится — Есть докладывать каждый час. Так точно. Но товарищ Пафнутьев… Так точно… Есть. Благодарю за доверие. Есть.

Вертушка — так эту связь назвали, когда товарищ Ульянов В.И. распорядился закупить новейшие по тем временам телефонные аппараты с дисковым номеронабирателем — чтобы телефонистка не могла подслушать. Так и прижилось. Эта вертушка — символ власти — стояла в кабинете советского посла в Афганистане, который уехал домой спать.

От греха подальше.

Положив трубку на рычаг, Куракин — это был редчайший случай, мало кто мог похвастаться, что слышал такое — разразился отборным матом. Офицеры, с которыми он ввалился в кабинет посла — стояли и молча слушали начальство.

— Немного успокоившись, Куракин прояснил ситуацию.

— Начальство требует штурмовать немедленно. Никакой разработки. Карпухин.

— Я! — шагнул вперед командир специальной группы А, который свой орден Ленина получил еще за штурм дворца Амина

— Приказываю взять объект — 1 штурмом. Не позднее сегодняшней ночи. Если это возможно — кого-то взять живым.

— Мы можем взять живыми всех — ответил командир группы А

— Отставить. Не время для героизма. Вводная — в здании может находиться большое количество взрывчатки. Даже наверняка находится большое количество взрывчатки. Среди террористов есть люди, готовые пожертвовать собой и всеми находящимися в здании. Короче говоря — при возможности, они просто подорвут и себя и вас. Имейте это в виду.

— Есть.

— Через час доложить план операции

— Есть.

Специальный отряд А, разделившись на две шестерки, по две активные единицы — тройки в каждой группе, итого шесть человек в группе — высадившись с автомобилей Урал, проехавшим по ночным кабульским улицам, начал продвигаться к искомому зданию, обозначенному как "Объект-один". Только у одного офицера каждой шестерке был АКМ, у всех остальных — пистолеты ПБ и АПБ и этого им было достаточно. Черные костюмы, закупленные в ФРГ (там их имеет любая земельная полицейская группа быстрого реагирования, у нас — увы, лучший спецназ в государстве) — растворяли их в ночи, делали невидимыми. Приборы ночного видения в виде закрепленных на каске монокуляров были рол одному на группу — стыд, но было именно так. Впрочем — эти люди были натренированы настолько, что делали первый выстрел из ПМ за 0,7–0,8 секунды (менты жаловались, что 4,0 — это много, притом Альфа успевала еще и затвор передернуть) и могли на самом деле видеть в темноте.

Карпухин шел первым. Виктор Федорович Карпухин был одним из первых, кто пришел в группу А, он был в составе той легендарной "тридцатки" — первого состава группы, который возглавлял Герой Советского союза, майор Бубенин. Тот самый, отличившийся на Даманском. Потом он ушел.

Карпухин привычно, тренированно скользил по земле, не производя никакого шума — так тихо может ползти змея — и думал. Он ведь и в самом деле участвовал в штурме дворца Амина. И помнил то, что хотел бы забыть.

Когда они прибыли в Афганистан — вместе с ними отправили пятьсот автоматов с боекомплектами — для афганцев, которые придут, чтобы поддержать их, для сторонников Барака Кармаля, которого они привезли в страну.

Из пятисот афганцев пришел только один.

Когда они выстроились в тот день, и замполит вещал о том, что Амин агент империалистов, агент ЦРУ и пакистанской разведки — один из альфовцев резко сказал из строя — что же он тогда наши войска пригласил, а не американцев?

Замполит спросил: кто задал этот вопрос? Никто не ответил.

Потом — нашли записную книжку, где бы торопливо написан непонятно чьей рукой телефон резидента ЦРУ в Индии и сказали, что это — записная книжка Амина.

Он точно знал — в кабинете начался пожар, книжку не могли достать оттуда.

Когда они прорвались во дворец — под шквальным огнем — и взяли его — оказалось, что во дворце работали два советских врача, спавших жизнь отравленному Амину. Один из них уже погиб в перестрелке.

Ради чего?

Наконец — ради чего все это было? Ради чего они шли навстречу шквальному огню из дворца? Ради вот этого?

Стоп. Пришли.

В начале улицы они увидели вторую группу — они увидели ее только потому, что точно знали, что она там.

Ночью — Патману приснился сон.

Это был очень хороший сон. Сон о том, как он встречает девушку… хорошую чистую девушку и ведет ее в их дом. Их дом — прилепившийся к клоны горы, большой за высоким дувалом — и там живут все-все все. Его дед, которого он почти не помнил… вся их семья, вся целиком. До последнего человека. Так должно быть, чтобы был большой дом и в нем жила вся семья, большая и дружная, чтобы по вечерам — женщины накрывали достархан, и мужчины садились за достархан и вкушали то, что послал им Аллах… Да… именно так, что послал Аллах, потому что теперь все в мире верят в Аллаха и больше незачем воевать, потому что как можно поднять руку на своего правоверного брата? Он приведет девушку в дом, и отец порадуется, а потом весь род будет строить им дом, пока идет церемония бракосочетания.

Он поведет эту девушку в новый дом и там…

Вспышка… Ослепительная вспышка, грохот, разрывающий мозг, падающая на землю мать, вся в крови. Отец… О, Аллах, за что ты так тяжко караешь? Разве я не шел по пути джихада. Разве я не убивал неверных, безбожников, мешающих установить таухид на всей территории Афганистана. Разве все то, что я сделал — не благо тебе?

О, Аллах, за что ты так тяжко покарал меня?

Патман вдруг с ужасом понял, что вспышка и грохот — все это не сон. В доме были посторонние, один из них сидел на нем, и руки его были завернуты за спину, а около запястий обернулись стальные змеи наручников, а совсем рядом кто-то выл, тоскливо и жутко как шакал. Кто-то отдал команду и Патмана рывком поставили на ноги. И он понял, что команда была отдана на русском языке, и сам завыл как волк, обреченно и страшно.

При штурме погибли только двое муджахеддинов, еще шестерых удалось взять живыми. Через два месяца советский суд приговорил их всех к смертной казни.

Генерал Куракин был весьма недоволен. Игра, на которую он рассчитывал — не состоялась. Впрочем — через два месяца и играть то было НЕ С КЕМ.

Подмосковье, Ясенево

15 декабря 1987 года

ПГУ КГБ СССР

Любая разведка держится на преемственности…

Когда Его Высокопревосходительство Каудильо Испанского народа, адмирал Кастилии, сеньор генералиссимус дон Франсиско Франко-и-Баамонде[65] удалился в мир иной — король Испании Хуан Карлос не сдержал данного лежащему на смертном одре старику обещания — он распустил национальное движение и легализовал коммунистов. Не замечая роста сепаратизма и коммунистического терроризма, начали громить спецслужбы, самой эффективной из которых была внутренняя разведка, El Servicio Central de DocumentaciСn (SECED), Центральная служба документации. При жизни Франко ходили слухи, что спецслужба эта, в силу отличной организованности, наличии в ее рядах бывших офицеров СС и СД, работающих под псевдонимами и небольших размеров страны, прослушивает каждый имеющийся в Испании телефон. И когда началась "демократия", когда назначенные специальной комиссией пгавозащитники вошли в здание центрального аппарата, то они не нашли там какой-то особо современной аппаратуры, да и людей там работало не так уж и много, это было всего лишь трехэтажное здание. Вот только в здании был подвал. А в подвале были… нет, не пыточные камеры, забрызганные кровью коммунистов. Там были большие шкафы с картотекой. А в картотеке было дело на КАЖДОГО жителя страны. И все, что становилось известно про этого человека — аккуратно и заботливо складывалось в эту картотеку, год за годом, десятилетие за десятилетием невидимые муравьи вершили свой тихий, нескончаемый труд. Вершили зная, что из того, что они аккуратно подшивают в папки — понадобится лишь каждая десятая бумага — но когда понадобится — она будет на месте.

Вот так вот должна работать любая спецслужба!

Конечно, некоторые папки сразу канули в безвестность. После этого начался всплеск сепаратизма и терроризма — демоны вырвались на свободу.

Так получилось, что переворот восемьдесят седьмого года был переворотом милиции и армии против КГБ. Своего рода ответным ударом, расплатой за все. Долгие годы система НКВД-МГБ-КГБ довлела над всем, карая и милуя — и в то же время в ней постоянно шло перерождение. Она была больна с самого начала. Кто ее возглавлял? Дзержинский — польский мелкопоместный (загонковый) шляхтич, русофоб, законченный наркоман, убийца собственной сестры. Менжинский — еще один поляк и наркоман. Генрих Григорьевич Ягода (Гершель Гершелевич Иегуда), бывший подмастерье в лавке Мойши Свердлова, коммуниста и сатаниста. Ежов… русский, но век бы не родила земля таких русских, алкоголик, садист, по некоторым данным — еще и педераст. Становление советской разведки шло после тяжелейшей войны, гражданской войны — и можно предположить, что еще со времен Сиднея Рейли и операции Трест советская разведка в какой-то степени находилась под влиянием и контролем разведки британской. Это влияние не уйдет уже никуда и никогда…

Но в послевоенной истории — никто не нанес советской разведке, да и советскому государству в целом столько вреда, как Юрий Владимирович Андропов (Флекенштейн).

Юрий Владимирович Андропов — это хамелеон, специалист по созданию образов и иллюзий. Он был больным, смертельно больным уже тогда, когда заменил М.А. Суслова — но все считали больными любого члена Политбюро, кроме него самого. Он был реакционером, он приказывал высылать и карать — но всем считали его чуть ли не диссидентствующим в Политбюро. Он наводил порядок, сажал коррупционеров — но на самом деле именно он, долго и тщательно, готовил людей, которые уничтожат страну. Все реформаторы девяностых — вышли из стен институтов, которые опекал и курировал КГБ, убийственные реформы готовились его людьми и под его покровительством. Все считали, что он радеет за интересы Державы — на самом деле Андропов, именно он, он один и никто другой, Андропов и его люди в Кабуле, гнавшие в Центр дезинформацию по обстановке в Афганистане сделали все для того, чтобы развязать войну, чтобы столкнуть СССР с мусульманским миром, с мракобесными силами религиозной и феодальной реакции. Страшно подумать, что могло бы быть, если бы он прожил подольше — но и того, что он сделал — было вполне достаточно.

Помимо этого — Андропов развалил внешнюю разведку СССР, Первое главное управление КГБ. Когда изгнанный из МГБ первый запред, генерал Ивашутин буквально из пепла воссоздал после сталинских кровавых игрищ советскую военную разведку — Андропов сделал все, чтобы уничтожить Первое главное управление КГБ. Вопреки общему мнению, ПГУ КГБ долгое время дистанцировалось от всего остального КГБ, ее пятнадцать лет возглавлял опытный и мудрый Сахаровский, потом ему на смену пришел его заместитель Мортин, причем назначение это было сделано вопреки мнению Андропова. Если кто-то смотрел бумаги ЦК того времени — смог бы заметить, что в ЦК дают поручения руководителю ПГУ КГБ напрямую, без упоминания председателя КГБ. Не сразу, далеко не сразу — но Андропову удалось сделать свое черное дело, свалить Мортина и поставить во главе ПГУ КГБ своего верного пса — Владимира Крючкова, измазанного с головы до ног и идущего вместе с Андроповым еще с венгерских событий. Все это было сделано с одной единственной целью — блокировать информацию, не дать узнать о предательстве, о переговорах за спиной ЦК о сдаче огромной страны врагу. Все это удалось сделать. Почти.

Андропов умер под аппаратом "искусственная почка". Мавр сделал свое дело — мавр может и уйти.

Крючков погиб на МКАД, расстрелянный в своем бронированном Мерседесе из угнанного бронетранспортера.

Наступали другие времена.

Депутат Верховного Совета СССР трех созывов, бывший судья Верховного суда Азербайджанской ССР Ахмад Керим-оглы Хасанов, потомок древнейшего рода судей и правителей Азербайджана, шейх древнего суфийского ордена приехал на работу, в комплекс зданий в сосновом лесу в Ясенево на черной Газ-14, той же самой, на какой он ездил по Баку, ее только начали выпускать, машина ему очень нравилась, и он приказал привезти ее в Москву. Из машины он появился с букетом цветов, в котором были четыре ярко-алые розы, сам он, с седыми волосами и тонкими длинными пальцами больше походил на врача, писателя или концертирующего пианиста.

Он знал, что на него сейчас смотрят из каждого окна. И намеревался преподнести зрителям такой спектакль, после которого многие все поймут. А кто не помет — их проблемы. В стае волков выжить чужаку можно только одним способом — став ее вожаком. Если здесь лгут — лги больше всех. Если здесь убивают — убивай страшнее всех.

Спокойно. О, Аллах, всемогущий, только твоей волей мы живы и только по твоей воле мы умрем…

Охранник предупредительно распахнул дверцу машины, потом точно так же распахнул и двери основного здания. На первом этаже, в холле, рядом с турникетами стоял венок и портрет бывшего председателя ПГУ, погибшего в результате переворота. Владимира Александровича Крючкова.

Судья посмотрел на портрет, лицо его было бесстрастным. Потом он сделал шаг. Еще шаг… мемориал оказался рядом, он аккуратно положил цветы. Склонил голову.

Это видели. Все видели. Здесь не было наивных людей, не та профессия. Все знали, что Ахмад Хасанов либо лично участвовал в убийстве Крючкова и всех остальных, либо точно знал о том, что произошло, и поддерживал это — иначе бы отказался от должности. А сейчас, этим возложением венков, он бросил вызов всем, всему зданию, он как бы показал, что нет ничего такого, на что бы он не пошел, нет святого, нет запретов — и точно так же он возложить цветы к мемориалу любого из тех, кто еще оставался в живых.

Это было демонстрацией силы. И объявлением войны.

Через турникет его пропустили быстро, причем не по внутреннему пропуску, а по депутатскому удостоверению. Только он прошел турникеты — навстречу ему шагнул усатый крепыш.

— Ахмад Карим — оглы? Я подполковник Анвар Мамедов…

— Сколько языков знаешь? — спросил судья

— Э…

— Кроме русского и нашего.

— Ну, английский… немного.

— Учи арабский. И чтобы от зубов. Иначе — место другое себе ищи. Помощник… Где тут отдел, заснимающийся арабскими странами?

— Шестнадцатый?

— Хоть сотый. Где?

— Надо на лифте подняться и…

— Вот и давай поднимемся.

Поднялись на лифте на нужный этаж… коридоры были отделаны скромно и были темными, не очень хорошо освещенными. Казенные одинаковые двери с номерами, ничего не говорившими непривычному человеку. На некоторых дверях — номеров и вовсе не было.

Помощник открыл какую то дверь. Судья шагнул внутрь.

— Ас-саляму алейна ва Єаля Єибадалляхи с-салихин.[66]

Люди, которых он приветствовал, оторвались от работы, неуверенно переглянулись, потом один из них произнес без положенного легкого поклона

— Ва алейкум ас-Салам.

Никто даже не понял, что только что новый начальник ведомства тяжко оскорбил их всех. Указанную формулу положено произносить, когда ты входишь в пустое помещение — и, произнеся ее, кади дал понять всем присутствующим, что они для него — пустое место.

А эти… даже не оскорбились.

И это… разведка называется

— Кто старший? Где начальник отдела?

Хорошо, что начальник отдела оказался на месте — он то производил лучшее впечатление… полноватый, похожий на индуса. Короткие, пышные с проседью усы а-ля Саддам Хусейн… на арабской улице смог бы сойти за своего.

— Генерал-майор Таиров — представился он, не подавая руки, а немного, в истинно восточном духе поклонившись.

— Титакаллям араби[67]? — судья перешел на арабский, который он знал, потому что в совершенстве знал Коран

— Наам, наам[68].

— Очень хорошо — вернулся к русскому судья — через час общее совещание начальников отделов и управлений. Вас прошу быть.

— Так точно.

Пакистан, окрестности Пешавара

21 марта 1988 года

Аль-Исра[69]

Когда пришло к вам время наказания в первый раз за сотворённые вами бесчинства и несправедливость, Мы ниспослали на вас Своих рабов, сильных, обладающих большой мощью, которые прошлись по всем местам и проникли в каждое жилище, чтобы убить вас.

Так было выполнено Наше обещание наказать вас.

Аль Исра 17:5

Посеявший ветер — да пожнет бурю…

Президент Пакистана Мухаммед Зия уль-Хак в поисках того, что изгонит страх из его души, преступил закон, обобрал страну — на одном из секретных заседаний группы высокопоставленных чиновников, занимающейся ядерной отраслью Пакистана заявил — народ может питаться травой, но атомная бомба у нас будет. В погоне за безнаказанностью, для себя лично, для страны — он многое совершил и многого достиг. Те, кто не знал про ядерную сделку с Преторией — после проведенного Пакистаном ядерного испытания долго размышляли над тем, откуда Пакистан взял ядерные материалы. Грешили на МАГАТЭ — в Пакистане был исследовательский ядерный реактор, на нем дежурили наблюдатели МАГАТЭ — в итоге появилась теория, что именно на нем, подкупив наблюдателей, изготавливали оружейный плутоний. Но факт оставался фактом — ведущие разведки мира подтвердили, что в ядерном клубе государств появилась еще одна страна.

И все равно — предпринятые усилия, даже увенчавшиеся успехом, не спасли его от гибели.

В ожидании сигнала из Кабула — его должен был дать "мятежный" министр обороны Шах Наваз Танай — президент Пакистана вместе с директором ИСИ генералом Ахтаром и начальником генерального штаба Рахимутдином лично прибыли в Пешавар. Вместе с ними в самолете прибыли заместитель командующего сухопутными войсками, генерал Мирза Аслам Бег, наиболее близкий к президенту человек из генералитета, помощник по особым поручениям, генерал Мохаммед Афзал, адъютант Уль-Хака генерал Наджиб Ахмед и еще больше двадцати высокопоставленных пакистанских военных. Все они чувствовали запах победы и желали быть причастными к ней хотя бы одним своим присутствием здесь.

Самолеты — а они прилетели на двух С130, один из них был президентским, на другом летел генерал Бег и отряд коммандос сделали круг над Пешаваром, перед тем как приземляться — своего рода круг почета. Пешавар, всего лишь торговый город, город, где было слишком много пуштунов, теперь станет городом, откуда началась победа.

На аэродроме их ждали, и не только военные. Три человека, прибыв с многочисленной охраной, которой не позволили пройти на поле, нервно переминались у своих машин. Сайед Ахмад Гилани о чем-то быстро и сбивчиво говорил по рации, отойдя в сторону, чтобы не было слышно остальным. Его враг Юнус Халес, который потерял сына, убитого людьми Гульбеддина — стоял у своей машины, открыв дверь так, чтобы было слышно радио. Третий — Себгатулла Моджаддиди ждал в самом лагере, где были сконцентрированы четыре полка Аль-Исра, жертвоприношение, которые должны были свергнуть коммунистов в Кабуле и установить шариатское правление. По неизвестным причинам он не рискнул ехать на аэродром.

Все эти люди считали себя свободными воинами джихада — но почему-то, когда Геркулесы, описав круг над городом, пошли на снижение — они выстроились почти что в почетном карауле, ожидая президента приютившей их страны.

Когда президент появился на легкой, откидной лестнице — первым шагнул вперед Моджаддиди.

— Во имя Аллаха, мы рады приветствовать генерала и воина, давшего пакистанскому народу свободу от коммунизма в свободном городе Пешаваре, городе, откуда начнется новая история двух наших стран!

Президент рассеянно кивнул — хотя мог бы и обидеться на некоторые слова, сказанные Раббани. Он выглядел совершенно больным.

— Все готово? — как-то невпопад спросил он

— Господин генерал, нужное количество вертолетов выделено, приведено в полную готовность и ждет вашего приказа — высунулся командующий базой.

Президент кивнул. За его спиной из самолета выходили генералы, ровными рядами на стоянках стояли вертолеты. Для этого рейда были собраны не только все пакистанские вертолеты, но часть крылатых машин одолжил Китай — для Китая насолить "ревизионистам" было великим делом.

— Осмелюсь пригласить вас за стол, накрытый специально к вашему приезду…

В этот самый момент, на окраине Пешавара, в одном из высотных зданий, построенном менее года назад на Хайбер роад, хайберской дороге — большие деньги, пришедшие в Пешавар, совершенно преобразили этот город за последние годы — молодой человек в форме монтера электрической компании сложил подзорную трубу, которую дали ему братья. Он видел два самолета — и видел диктатора, прилетевшего на одном из них. Труба давала шестидесятикратное увеличение, и он видел диктатора достаточно хорошо, чтобы как следует разглядеть его. Он был маленьким… маленьким и жалким человеком, угнетающим свободный, не знающий границ пуштунский народ. И генералы его, все как один заслужившие смерти — тоже были какими то маленькими и жалкими.

Только бы братьям удалось покарать тирана…

Сложив трубу, он сунул ее в сумку, начал спускаться вниз. Никто не обратил на него никакого внимания.

Внизу он подошел к телефонной кабине, дождался своей очереди. скормил довольно звякнувшему аппарату несколько монет. Дождался щелчка.

— Аллах акбар, брат! — сказал он в трубку

— Мухаммед расуль Аллах! — ответили на том конце, после чего положили трубку

Джелалабад

Аэропорт

24 марта 1988 года

Ключевым моментом операции "аль-Исра" являлся коридор — пробитый и поддерживаемый на протяжении длительного (несколько дней) времени, коридор от пограничной зоны, зоны племен до самого Кабула. Это было нужно для того, чтобы не допустить блокирования мятежных сил госбезопасности, подконтрольных президенту Наджибулле армейскими частями совместно с частями советской армии, и перебросить в Кабул помощь — не меньше дивизии муджахеддинов Исламской партии Афганистана а также несколько усиленных пакистанских и китайских полков, переодетых в одежду моджахедов. В рядах наступающих на Кабул были пакистанские военные советники, в основном из ИСИ и отрядов коммандос, а также боевики из состава нелегальных отрядов, подчиненных МГБ Китая и спецотделу ЦК КПК[70]. Для того, чтобы наказать ревизионистов, китайцы дополнительно поставили к началу операции Аль-Исра семьдесят тысяч единиц стрелкового оружия, а также пятьдесят миллионов патронов к ним, откомандированными в распоряжение ЦРУ и пакистанской ИСИ китайцами укомплектовали три полка — это не считая элитных отрядов в самих бандах муджахеддинов. Для координации усилий в борьбе с советским ревизионизмом в Пешавар спецрейсом прибыла группа китайских офицеров во главе с генерал-лейтенантом Вань И.

На пути у мятежников стоял только один город — Джелалабад. А в Джелалабаде основной целью для боевиков был триста тридцать пятый боевой вертолетный полк, перелетевший туда из Белоруссии.

В Джелалабаде из афганских сил базировался первый армейский корпус, состоявший из седьмой, восьмой и одиннадцатой пехотной дивизий и сто девяностого авиаполка. Проблема была в том, что это были танаевские части, сам Танай до того, как стать министром обороны ДРА командовал именно первым, самым оснащенным и обкатанным в боях армейским корпусом, там были поставленные Танаем командиры, их невозможно было каким либо образом отстранить от командования или переманить на свою сторону. Более того, войска этого корпуса находились в постоянной боевой готовности после того, как советские расправились с группировкой моджахедов в Хосте и передали район под контроль афганских сил.

На этом и решили сыграть.

Ночью, с территории Пакистана началось наступление — снова через перевал Саты-Кандав, боевики полезли на штурм хостинской твердыни. Советские войска были, но они базировались в самом Джелалабаде и задействованы были не сразу. Первый удар приняли на себя части седьмой пехотной дивизии — и не выдержали его, несмотря на то, что занимали господствующие высоты. После двухчасового боя, перед лицом трехкратного (советские войска два месяца назад выдерживали десятикратное) превосходства сил противника солдаты седьмой дивизии оставили укрепленные позиции и побежали — теперь уже их расстреливали в спину с господствующих высот. Как это обычно и бывает — активизировались террористы в тылу, многие пятерки на своих местах не прижились, нормальной фильтрации не проводилось — и террористов осталось немало, даже после учиненного советскими бомбардировочными полкам разгрома.

В это же время — совместные, китайско-пакистанские группы готовились к реализации основного этапа операции — захвата аэродрома в Джелалабаде…

На гражданском аэродроме в Пешаваре, используемом в основном для доставки "гуманитарной помощи" боевикам для этой операции отгородили целый сектор — серьезно отгородили, с танками. Несмотря на ночь — светили прожектора, не смолкал шум авиационных моторов. Самолеты Y7, представлявшие собой нелицензионную копию советского Ан12 — прибыли сюда из Китая с уже закрашенными знаками государственной принадлежности, из самолетов никого не выпускали кроме командного состава, около каждого самолета был заправщик. Ждали сигнала. В то же время — в левом крыле аэропорта в комнате, охраняемой пакистанскими коммандос, большая группа офицеров, одетая в одинаковую мешковатую форму — но одни были типичными европейцами, другие с пышными усами и темной кожей походили на индусов, третьи были слишком высоки для китайцев и походили больше на более высокорослых манчжуров — проводили совещание. Последнее — перед прыжком, так эта операция называлась. Говорил генерал Вань И, для маскировки на нем была форма бригадного генерала пакистанской армии, хотя разрез глаз не замаскируешь…

— Товарищи офицеры! Настал момент пойти в бой, которого мы все так долго ждали — бой против советских ревизионистов и предателей! Может быть, кто-то из вас думает что они — такие же, как и мы, раз у них на фуражках — такая же красная звезда как у нас. Но это — не так. Товарищ Мао в своих выступлениях на партийных съездах, которые, как я уверен, вы все помните — неопровержимо доказал лживость и циничность трактовки коммунистического учения советской правящей кликой, их разрыв с базовой, глубинной сущностью марксистского учения и узурпацию власти, основанную на фашистских, грубо националистических началах. Прикрываясь марксистскими, коммунистическими лозунгами, правящая советская клика стремится подчинить себе как можно больше стран, исказить существующее там правильное понимание марксизма и насадить там собственную, не несущую ничего кроме вреда диктатуру. Ярким примером советской вредоносной деятельности является Афганистан, страна, которую вам сегодня предстоит освободить из кровавых оков ревизионизма. Грубо и нагло поправ все международные нормы, советская армия вторглась в Афганистан и убила законного лидера этой страны. Когда народ восстал против навязываемого ему искаженного понимания социалистического учения — ревизионисты принялись убивать и его, доказав свою кровавую и подлую сущность.

Самое интересное — генерал Вань И и в самом деле верил в всю ту чушь, которую он говорил — хотя то, что это чушь можно было понять, лишь посмотрев на рожи моджахедов и ознакомились с их делами. Только дурак или профессиональный лжец мог утверждать, что моджахеды воюют, потому что им не нравится искаженное советскими ревизионистами учение Маркса, навязываемое народу Афганистана. Генерал Вань И не был ни тем ни другим, просто он родился и вырос в те времена, когда непременной принадлежностью кармана каждого китайца был карманный цитатник с цитатами Великого Кормчего на все случаи жизни. Помните — а кто не чтит цитат, тот ренегат и гад. Во-во. Вдалбливая буквально молотками эти цитаты, совмещая это с жестокими расправами над теми, кто посмел высказать хоть тень сомнений в их высшей мудрости и справедливости, китайские руководители добивались того, чтобы в их подчинении оказывались люди-автоматы. Не думать, не размышлять, не сомневаться! Китай — гигантский муравейник. А ты — всего лишь муравей! Вот почему ни Вань И, ни другие такие же — ни на минуту не усомнились в правильности поведения китайских партийных руководителей, которые сначала начали с братским СССР конфликт, высосанный из пальца и приведший к крови на Даманском, а потом легли под США предоставив бесчисленные ресурсы темной и нищей рабочей силы Китая в распоряжение американских капиталистов.

Товарищи! Афганистан вопиет! Кровь афганского народа, пролитая им за годы справедливой войны с советскими ревизионистами, вопиет об общении. Как генерал китайской народной армии и как старший партийный товарищ я требую и приказываю не пожалеть своей жизни ради освобождения афганского народа из цепей советской реакции. Вас будет мало, а врагов — будет больше, намного больше, поэтому — важна стойкость каждого. Ни один из вас не имеет права отступить!

Кабул

Крепость Бала-Хиссар

Ночь на 25 марта 1988 года

Черная Волга, сверкая фарами подрулила к КП, преграждающему путь в крепость Бала-Хиссар, место дислокации и оплот четыреста сорок четвертого полка Коммандос, одного из самых подготовленных подразделений афганской правительственной армии, по уровню подготовки примерно соответствующему частям ВДВ. Следом за Волгой следовал автомобиль КамАЗ с советскими номерами…

Часовой, натасканный советскими военными советниками исполнять устав караульной службы, вскинул автомат

— Дреш!

Хлопнула дверь Волги…

— Открывай, сын ишака! Не видишь, кто приехал!

По уставу часовой — лицо неприкосновенное, в таком случае как этот он запросто может и пальнуть — и будет прав, потому что часового на посту нельзя оскорблять даже министру обороны. Но устав это устав… а Афганистан это Афганистан.

— Кто это? — спросил часовой, прикрываясь ладонью от слепящего света

— Едет джагран[71] Назимутдин, открывай дверь, вонючее ишачье отродье

Да… Афганистан есть Афганистан и после Саурской революции здесь мало что изменилось. Ты бай — я дурак, я бай — ты дурак…

Перекинув автомат за спину, часовой побежал открывать шлагбаум перед начальником особого отдела части, майором госбезопасности Назимутдином. Как и в любом подразделении афганской армии — в полку четыреста сорок четыре был особый отдел и был особист от ХАД, здесь это был майор Низамутдин. То, что он был майором в двадцать девять лет было легко объяснимо — был из того же клана, то и президент, родился в том же уезде Танай, происходил родом из того же клана ахмадзаев. Немудрено, что находился и в таких чинах и на такой должности — и раскатывал на черной Волге, положенной лишь командирам корпусов и дивизий.

Следом проехал КамАЗ.

Автомобили остановились напротив штабного здания, под которое были приспособлены старые крепостные укрепления. Откинулся задний борт КамАЗа — и из машины посыпались боевики Президентской гвардии.

— Блокировать выезд! Блокировать оружейную комнату! Блокировать мехпарк! Выставить посты!

Навстречу выбежал дежурный офицер по полку, жиг туран[72] Тери.

— Рафик джагран, что происходит!?

— Построить личный состав! Немедленно! Где офицеры!?

— Рафик джагран, рафик дагероль Каламтай ушел домой на джуму[73].

— Бардак! Это часть постоянной готовности! Собирайте личный состав! Всех, кто не ушел домой на джуму! Расстреляю!

Когда с майором проводили инструктаж в ХАД — ему сказали — давить, не отпускать ни на минуту, обвинять в измене, во всем, в чем угодно. Он — начальник особого отдела части, его должны уважать и бояться.

— Что здесь происходит!?

Русские слова прозвучали в темноте как выстрел. Где-то рядом грохотали сапоги — остававшиеся в месте дислокации офицеры выводили солдат, тех, которые были в казарме на построение.

— Что здесь происходит?!

Русский был одет лишь в сапоги, брюки и майку — что успел надеть, видимо поднялся впопыхах. В руках у него был пистолет Стечкина.

Проклятье… У русских советников выходной воскресенье, как они забыли…

— У нас чрезвычайное происшествие. Я получил приказ поднять полк и выдвинуться в Кабул. Немедленно, это приказ рафика Таная.

— Где этот приказ? Предъявите его, рафик майор!

Майор потянул из кармана трофейный, щегольской офицерский Кольт, который ему привезли как трофей с операции в Хосте. На близком расстоянии пуля такого Кольта отрывала конечность.

— Вот он!

Майор Назимутдин и сам не понял, что произошло — в следующее мгновение чисто выметенный асфальт вдруг поднялся на дыбы и ударил его в лицо, рука оказалась завернутой назад, а военный советник четыреста сорок четвертого полка по огневой подготовке, майор ВДВ Евгений Красин упирался ему коленом в спину, выворачивая руку. Второй рукой он держал Кольт, упирающийся ему в затылок.

— Это и есть приказ, майор? Кто послал, быстро! А то мозги на асфальт вышибу!

Коротко простучала автоматная очередь — один из боевиков Президентской Гвардии поспешил прийти на помощь командиру. Майор Красин без звука навалился на Назимутдина, ослабевшая рука выпустила Кольт.

Джагран неуклюже барахтался на плацу как раздавленный червяк, пытаясь встать — пока сильная рука не схватила его. Второй офицер ХАД держал под прицелом остолбеневшего дежурного, белого как мел. Он понимал — что такое убийство советского венного советника и что за это будет.

— Рафик… джагран. Это же шурави. Вы… убили шурави!

— Решением ЦП НДПА шурави на афганской земле с этого времени объявлены вне закона, офицер! Идите на плац.

— Нас расстреляют…

Почему-то дежурный сказал именно "нас", хотя он то в убийстве никак не участвовал.

— Это я вас расстреляю за невыполнение решений партии! Идите!

Из темноты подбежал еще один офицер ХАД, автомат у него был в руках, а не на плече.

— Рафик джагран, караульные посты выставлены! Солдаты выстроены и очень волнуются! Они слышали выстрелы!

Тот, кто знал про подготовку коммандос — не слишком бы успокаивался, зная о постах. Здесь было много халькистов, они могли вытворить все что угодно. Действовать надо быстро, одному Аллаху известно, сколько солдат скрылись от построения и разбежались по территории части. Если тянуть — они могут голыми руками снять посты и прорваться в оружейную комнату.

И тогда…

Заговорщики скорым шагом направились направились к плацу. Тело военного советника, шурави мушавера — пинками столкнули в тень.

— Товарищи партийцы! Офицеры и коммунисты! К вам обращаюсь я, майор Назимутдин, вы все знаете меня, я был с вами и на боевых операциях, и на партийной учебе! Сегодня мне поручено довести до вас решение закрытого пленума ЦК НДПА, о дальнейшей судьбе Афганистана и прочей революции! Вот уже восемь с лишним лет на афганской земле льется кровь! Вот уже восемь с лишним лет мы убиваем друг друга как звери! Когда это все началось? Это началось все тогда, когда шурави вошли в Афганистан! Они пришли в Афганистан и убили товарища Амина, а потом оболгали его — хотя никто их не просил делать это! Никто не уполномочивал их на то, чтобы убивать лидера Афганистана. Потом они посадили на трон свою марионетку Кармаля, а он извратил политику партии начал гражданскую войну, он начал проливать кровь афганцев в угоду шурави. Пока не было Кармаля и шурави, пока были товарищ Амин и Тараки — никакой войны не было! Как только появился Кармаль — началась война!

Потом шурави убрали Кармаля потому что он много пил! Шурави давали ему водку, а он ее пил! Он совершенно не занимался управлением Афганистаном, и поэтому управлять вынуждены были другие люди, такие как рафик Наджиб, который тогда был начальником разведки. Рафик Наджиб видел, что творят в Афганистане шурави, и это ему не нравилось, он не раз приходил к Рафику Кармалю и говорил: рафик Кармаль, так нельзя, это предательство интересов революции, мы должны сами решать что нам делать, а не слушаться шурави. Но рафик Кармаль говорил ему: отстань, сам разберусь, ты не генеральный секретарь партии и ничего в этом не понимаешь! А потом он начинал пить водку, которую приносили ему шурави[74]!

Потом шурави увидели, что рафик Кармаль пьет так много, что в партии уже пошли разговоры о недостойном поведении рафика Кармаля. Тогда шурави поняли, что так дальше нельзя и сняли рафика Кармаля, а вместо него поставили рафика Наджиба, потому что видели, что рафик Наджиб умеет много работать и болеет душой за Саурскую революцию. Но они не знали о том, что рафик Наджиб не хочет, чтобы шурави управляли Афганистаном, а рафик Наджиб им этого не сказал, потому что он знал, что если скажет — то он не будет избран генеральным секретарем, потому что это запретят шурави!

Потом, когда рафик Наджиб был избран генеральным секретарем — он сказал шурави: хватит лить кровь в Афганистане, надо вести дело к миру. Но шурави не захотели вести дело к миру, они хотели и дальше воевать, чтобы афганцы убивали друг друга. Рафик Наджиб добился того, чтобы было объявлено о том, что афганцы и власть, поставленная саурской революцией не хочет больше воевать, и во главе этого дела поставил своего друга и товарища по партии, рафика Сулеймана Лаека потому что это хорошо известный и всеми уважаемый человек. Рафик Лаек вел переговоры с ашрарами о том, чтобы они переставали лить кровь и приходили на афганскую землю только с миром. Рафик Лаек говорил им: вот вы живете на чужой земле, вам там плохо, вас там не считают за людей и не дают землю чтобы обрабатывать ее, а вместо этого дают автомат и посылают вас убивать афганцев таких же как вы сами. Зачем вы это делаете? Разве это правильно? Не лучше ли жить в мире и дружбе, так чтобы жить на своей земле и чтобы никто никого не убивал? Так говорил рафик Лаек и моджахеды из Пешавара прислушивались к его словам, потому что рафик Лаек мудрый и уважаемый человек как по тут сторону границы, так и по эту, он происходит из уважаемого рода и все знают это. Но шурави видели, что делает рафик Лаек и мешали ему делать это, как только он договаривался о том, что какая то банда моджахедов должна была сложить оружие и перейти на сторону властей — так шурави начинали бомбить ее, чтобы разозлить, и чтобы дальше проливалась кровь простых афганцев, хотя рафик Лаек и рафик Наджиб сказали, что ее и так пролилось очень много, и нам всем не будет прощения за это!

Когда рафик Наджиб увидел, что шурави мешают Афганистану жить в мире — он сказал шурави, что им надо уходить из Афганистана и больше не мешать афганскому народу жить в мире! Что они неправильно поступают, что постоянно провоцируют войну, и даже сами убивают друг друга! Что это не по-ленински и не по-коммунистически! Сначала шурави сказали, что они согласны уйти и дать Рафику Наджибу добиться мира для афганской земли. Но потом оказалось, что шурави опять солгали! Вчера рафик Лаек пришел к рафику Нажибу и сказал, что его шурави вызвали в Москву и сказали: убей Рафика Наджиба и будешь генеральным секретарем партии, и опять будем вместе воевать с ашрарами! Рафик Лаек не сказал нет, потому что знал, что если он скажет нет — то его тут же убьют! Он сказал, что подумает, а как только снова приехал в Кабул — то, как честный человек и член партии сразу пришел к рафику Наджибу и сказал ему, о чем с ним говорили шурави!

Рафик Наджиб, зная, что шурави будут против, договорился все равно о том, что будет мир, и вместо шурави в Афганистане будут китайцы, которые тоже коммунисты, но шурави их ненавидят, потому что китайцы не хотят им подчиняться и пустить шурави к себе, чтобы там тоже воевали, и чтобы лишиться своей земли из-за войны. Он договорился с американцами, что они не будут поддерживать больше ашраров, а вместо этого помогут Афганистану, чтобы он жил в мире.

Шурави, узнав о том, что делает доктор Наджиб, решили разорвать землю Афганистана на части, что бы мы так и дальше воевали друг с другом. Люди шурави пришли к известному бандиту и врагу саурской революции Ашмад Шаху по прозвищу Масуд и сказали ему — помоги нам, и мы оторвем от Афганистана часть земли, и присоединим ее к своей земле, а ты будешь там амиром. Масуд согласился, потому что он враг Саурской революции и желает зла Афганистану. Когда он согласился — шурави обрадовались, пошли к рафику Танаю и сказали — помоги нам убить рафика Наджиба и рафика Лаека — и тогда ты будешь править в Кабуле. Рафик Танай давно мечтал о власти, но народ ему не давал, товарищи по партии не доверяли ему, зная о его жестокости. Рафик Танай хотел власти и поэтому сказал шурави — хорошо я сделаю так, как вы скажете!

Когда рафик Наджиб узнал все это — он собрал чрезвычайное заседание Политбюро нашей партии и пригласил на него рафика Таная, чтобы он дал отчет в своих делах, как он предавал революцию вместе с шурави, желая захватить власть, как он воровал деньги и как он расстреливал честных членов партии, хотя рафик Наджиб ему не разрешал делать этого. Рафик Танай сказал — я не пойду, потому что я не признаю власти партии, и твоей власти тоже не признаю, я сам по себе. Тогда Политбюро собралось без рафика Таная и исключило его и группу других товарищей из партии за такие высказывания и антипартийную деятельность вместе с шурави.

Узнав об этом, рафик Танай испугался того, что ему придется отвечать перед партией за свои дела и побежал на север, в Баграм, где стоят самолеты шурави и скрылся там, под их защитой. Когда шурави узнали, что сделал рафик Наджиб, они сказали ему: одумайся и верни рафика Таная в партию, потому что он честный человек. Рафик Наджиб сказал: я не буду этого делать, потому что он предатель и вредит делу мира в Афганистане. Тогда шурави сказали: если ты не сделаешь этого — мы придем в Кабул и сами это сделаем, потому что мы сильнее тебя. Рафик Наджиб не испугался и сказал: у Афганистана тоже есть армия.

Товарищи! Офицеры и солдаты, коммунисты! Судьба Афганистана в ваших руках! Мы и только мы должны определять будущее Афганистана! Шурави предавали нас до этого и хотят предавать еще раз! Мы не хотим воевать с шурави! Мы не хотим убивать их! Мы хотим — чтобы они просто ушли! Просто ушли — разве это много? Ответьте мне!

Тишина. Только с гор — подувает ледяной ветерок да поднимается к небу пар

— Нет… — негромко сказал кто-то

— Нет! Ты прав, нет, мы не много хотим! Русские гости в нашем доме, это так — но они злоупотребляют гостеприимством. Мы просто должны сказать им — уходите! Мы должны поблагодарить их и с миром проводить из нашего дома. Мы, афганцы! Мы, пуштуны, узбеки, таджики — все, кого приютила эта земля — должны решить ее судьбу так?

— Так… — закричали нестройно — но уже несколько человек

— Рафик Наджиб и рафик Лаек — те, кого выбрала партия. Те, кого выбрали мы все! Они сказали: Афганистан сам решит свою судьбу! Афганистан сам придет к миру! Афганистан сам решит, с кем ему дружить! Мир, товарищи!

— Мир! — закричали уже многие и громко

— Афганистан!

— Афганистан! Афганистан! Афганистан!!!

А вы думаете, как получается, что целые дивизии переходят на сторону душманов? А вот так вот — все и получается. Просто удивительно, насколько афганцев легко завести и распропагандировать. Тем более — если подобрать правильные слова. А эти слова писали умные, очень умные люди. Здесь ни слова не говорилось об отступлении от завоеваний Саурской революции. Здесь лишь мельком прозвучало о дружбе с США и ни слова не сказали о том, что уже достигнута принципиальная договоренность с группой монархически настроенной оппозиции — за эту договоренность отвечал Лаек со стороны компартии и Себгатулла Моджаддиди — со стороны вооруженной оппозиции, которому удалось создать твердую четверку — четверку партий, готовых пойти на примирение в случае установления в Кабуле устраивающей их власти. Никто не проговорился о том, что один из вариантов плана предусматривает одновременно нападение на русские гарнизоны боевиков вооруженной оппозиции, частей, верных заговорщикам и отрядов китайского и пакистанского спецназа. Никто не проговорился о том, что монархическая оппозиция намеревалась вернуться в страну и занять в ней высокие посты — а ведь все они были крупными землевладельцами после их возвращения неминуемо бы начался передел земельной собственности с большой кровью. Авторы этого послания били по самому больному — по нестабильности власти, по частым, неоправданным сменам власти, по грызне в высших эшелонах власти. Коммунистический режим был плох тем, что воображал, будто народу нужно знать только то, что ему нужно знать — а что не нужно, то не нужно и нечего выдумывать. Получается же на деле наоборот — если ты не выступишь и не расскажешь свою точку зрения на произошедшее, которая будет, по крайней мере, выглядеть правдиво — за тебя это сделают другие, такого надуют людям в уши, что хоть стой хоть падай. Вот и надули — желающие всегда найдутся.

— Рафик Назимутдин?

Заместитель командующего полка по политической части досадливо обернулся. Из темноты к нему бежал командир первой роты Шараф, верный и исполнительный.

— Тебе чего?

— Я хочу с вами посоветоваться. Если вы говорите, что рафик Лаек и рафик Наджиб в опасности — то почему вы приехали поздно ночью? И где командир пока, разве он не должен быть здесь?

— Ваш командир полка убежал с гнусным предателем дела Саурской революции Танаем.

— Почему? — недоуменно сказал Шараф — еще час назад он был дома.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю и все, рафик майор. Он точно был дома еще назад, я это точно знаю, слово коммуниста!

Шараф и впрямь знал, что командир четыреста сорок четвертого полка был дома. Два часа назад он, используя свои навыки коммандос, которые ему дал шурави, лез через забор, чтобы поговорить со старшей дочерью в семье, красавицей Аминой. Если бы отец узнал… было бы плохо, потому что это на словах афганцы были сторонниками новых, коммунистических ценностей — посягательство на семью, на семейные ценности, на право мужчины вершить суд в семье любой афганец воспринимал очень остро.

— Что-то ты слишком много знаешь, Шараф — недобро сказал Назимутдин — может быть, ты тоже сторонник Таная?

Рафик Шараф все понял — все-таки он был слишком молод, а как все молодые — и доверчив. Сам рафик Назимутдин на партийных занятиях говорил им: если что-то не понимаете, подходите и спрашивайте у меня. Если вы услышали что-то на базаре, даже плохое — не шепчитесь по углам — а скажите вслух, не бойтесь. Если это плохое — коммунистическая организация полка разъяснит и поправит вас, не даст вашим мелким ошибкам превратиться в непоправимые. Сейчас Шариф понял, что предатели не шурави не Танай — а предатели те, кто сейчас стоят перед ним, они хотят поднять полк на мятеж, пойти против закона. Он шарахнулся в сторону, срывая с плеча автомат — но не успел. Офицер ХАД с удавкой оказался быстрее.

— Ты видел?

— Что?

— Рафика Шарифа убили.

— Нет… Ты что-то не понял…

— Что вы там шепчетесь! — окрикнул офицер ХАД, ехавший с ними в одной машине. Он и в самом деле не слышал, что они сказали — сидел у самого заднего борта, напряженно всматриваясь во тьму. Гудел мотор, шумела под колесами дорога, и услышать тихий разговор двух сослуживцев у самой кабины было невозможно.

— Ничего, рафик офицер! — ответил второй — рафик Моманд говорит, что он давно подозревал, что Танай гнусный предатель! Он знает — все халькисты только и ждут, чтобы ударить революции ножом в спину!

— Тише там! — сказал офицер, но не зло, скорее, с грубоватым одобрением сказанного

Первый, который затеял разговор, и которого звали Моманд помолчал, потом начал опять.

— Я видел. Я же первым шел. Рафика Шарифа тащили за ноги.

— Кто?

— Эти! ХАД!

— Ты что-то перепутал…

— Нет, не перепутал. Если хочешь идти на убой как баран — иди. А я не пойду!

Офицер опять оглянулся, друзья замолчали

— Я не верю, что шурави нас предают! Помнишь, как в прошлом году шурави прислали вертолеты и нас спасли!? Предатели так не делают.

— Но они не хотят мира…

— Это наши правители не хотят мира! Они грызутся друг с другом, а теперь затеяли мятеж! Вот он провалится и нас расстреляют!

— И что ты хочешь делать?

— Бежать надо! Домой!

Второй подавленно замолчал. И того и другого набрали по партийному призыву, они пошли сами — и тем самым отличались от обычного афганского солдата, которых перевозили до места службы со связанными руками, чтобы не убежали. Для солдат полка коммандос принять решение на побег было намного сложнее, чем для обычного афганского сорбоза.

— Не убежим. Видишь… — второй показал на офицера ХАД

— Да не сейчас. Когда приедем. Ты со мной?

— Даже не знаю…

— Решайся! А то за мятеж расстреляют!

За брезентовым бортом машины проплывали уже постройки Кабула…

Несколько УРАЛов — новеньких, только полгода назад сошедших с конвейера в Миассе, коммандос доставалось самое лучшее — прошли "шайбу", завернули на Дар-уль Амман, достигли советского посольства, тяжело дохнув, остановились…

— Из машин! Быстрее!

Грохот сапог по асфальту, бряканье оружием. Все, что успели сделать шурави — это затворить двери посольства, прапорщик, охранявший ворота нырнул внутрь, ворота захлопнулись. Большая часть посольских живет не в самом посольстве, хотя там целый комплекс зданий, есть места, где разместиться — но все же предпочитали жить в специальных микрорайонах, построенных для советских.

— Пошли! Пошли!!

К досаде Моманда они встали прямо на Дар-уль-Амман, напротив дверей посольства. Улица широкая хорошо освещенная, один из главных проспектов Кабула. Ее уже привели в порядок — но оспины от разлета осколков на стене видны до сих пор.

— Строимся! Дистанция пять метров, спиной к посольству! Никого не пропускать! Да сюда вставай, сюда, сюда! Вот так! И стой!

Моманда поставили рядом с его другом, примерно в двадцати метрах от дверей посольства. Как и всех — спиной.

Стукнула калитка, наружу вышел человек в черном костюме, шерстяном, ГДРовского покроя и наброшенном на плечи плаще.

— Что происходит! Кто командир!?

— Я майор Назимутдин! Четыреста сорок четвертый полк, командир полка.

— Что происходит? Что за балаган посреди ночи?!

— Нас прислали на усиление охраны посольства.

— Чей приказ?

— Начальника ХАД, рафик. Получена информация о возможности новых терактов.

— Что за ерунда! Предъявите приказ!

Ложь!

Все ложь! Когда их выстроили — майор Назимутдин сказал, что это приказ самого рафика Наджиба. А теперь, когда его спрашивает шурави — он говорит что это приказ начальника ХАД! Он говорил, что шурави враги и надо попросить их вон — но вместо этого он теперь говорит шурави о том, что подразделения полка прибыли на усиление режима безопасности посольства! Точно мятеж, Назимутдин лжет. А их — расстреляют за мятеж.

Надо бежать…

Моманд сделал шаг в сторону. Потом еще шаг. Скосил глаза на друга и кивнул — мол, пошли. Пока Назимутдин говорит с шурави — надо бежать, только пересечь улицу и бежать…

— Стой! Ты куда!

Офицер ХАД, который заметил, как они говорили — все же не поверил словам о Танае — предателе и решил понаблюдать за подозрительным солдатом из темноты. Он был опытным человеком — не зря учился на краткосрочных курсах, организованных для органов безопасности молодой республики сотрудниками КГБ СССР — и знал, что если тебе что-то кажется подозрительным — скорее всего, так оно и есть.

— Стой!

Моманд в панике оглянулся, его друг стоял как вкопанный. Он бросился влево и вперед, чтобы ускользнуть от ХАДовцев — но тут наперерез ему выбежал еще один.

И здесь сыграли роль указания, которые были даны майору Назимутдину при подготовке переворота. Как одного из самых преданных людей, его поставили на один из ключевых объектов — советское посольство, кроме того — сейчас должны были подтянуться четыре из двенадцати БРДМ, которые имелись в президентской гвардии и взять под контроль дорогу к министерству обороны Афганистана — единственную крупную дорогу, министерства стояло как бы в тупике и это была единственная дорога к нему. Его строго предупредили, что посольство — это особо важный объект, он защищен дипломатическим правом, потому нельзя допускать инцидентов, и стрелять можно только в самом крайнем случае. Назимутдин передал это тем, кто был выделен ему в помощь, и как любой начальник — устрожил переданный сверху приказ, предупредив, что расстреляет собственноручно всякого, кто посмеет открыть стрельбу без его, Назимутдина приказа. Поэтому — по перебежчику не открыли огонь, а принялись ловить его руками.

Назимутдин пошел на сближение с ХАДовцем, планируя применить прием САМБО — но увидел, что на них бегут еще трое. Тогда — он резко изменил свои планы, и побежал прямо к воротам, на группу стоящих рядом с ними, с приоткрытой калиткой людей — там был советский дежурный, Назимутдин и советский прапорщик, охранявший ворота.

— Мятеж! Мятеж! — заголосил Моманд, изо всех сил стремясь добежать до калитки.

— Что? — глупо спросил Назимутдин.

Из всех, кто был там — первым сориентировался прапорщик — в конце концов, он бы военным и прошел дополнительную подготовку, чтобы стоять у этих ворот. Пока и афганский майор и советский дипломат пребывали в растерянности — он красивым ударом в подбородок в секунду выбил дух из подозрительного афганского майора, подхватил его, чтобы тот не упал — получилось так, что майор был у него как бы подмышкой, схватил другой рукой за руку советского дипломата, за которого он отвечал — и ломанулся к калитке, которая была специально приоткрыта для такого случая.

Мимо, топая как паровоз, проскочил Моманд, он был у самой калитки и не намеревался останавливаться. В калитку он ударил всем телом, не видел, закрыта она или открыта. Оказалось, что открыта, он проскочил внутрь — и в следующий момент упал от ударом приклада по голове, который нанес стоящий за воротами сотрудник КГБ. На Моманде была каска, если бы ее не было, дело бы закончилось черепно-мозговой травмой, но она была, и его всего лишь оглушило. Он остановился, как был, получивший удар кувалдой по голове — и тут на него бросились еще двое.

В следующую секунду, в дверь спиной вперед протиснулся прапорщик, просто чудо, как он сумел протащить афганского майора за собой, потом специально пробовал — не получалось. Он бы тоже получил удар по голове — но он знал волшебное слово, которое оговорил со стоящей у стены группой поддержки, и которое означало "свой". Он выкрикнул его, и по голове не получил — а следом, едва не упав. Влетел советский дипломат.

— Закрывайте! — успел проорать прапорщик

Сразу двое навалились на дверь — и вовремя, потому что с той стороны в нее с всего маха врезались афганцы. Все это безумие происходило без стрельбы, под выкрики с одной стороны, тяжелое сопение и мат — с другой. В дверь заколотили то ли прикладами, то ли ногами — но русские дверь удержали и как-то умудрились защелкнуть засов на ней. В конце концов — только недавно прошли чрезвычайные учения, и каждый знал, как действовать. В дверь барабанили уже со всей силы, тогда один из русский поднял автомат и шарахнул одиночным в небо. Удары с той стороны моментально прекратились…

— Закрыто!

— Вы… Вы… Дипломат, которого в суматохе сбили с ног, поднимался, успевая еще и отряхиваться — вы что себе позволяете?!

— Щас бы они вас…

— Вы сорвали…

Обиженного в лучших чувствах дипломата — есть такие, они и с людоедами будут вести переговоры, пока те связанные будут их до костра тащить, уже не слушали. К воротам сбегались военные, гражданские, все слышали выстрел. Рядом наконец-то связали Моманда, который активно сопротивлялся, подняли его на ноги

— Пашту? Дари? — громко кричал кто-то рядом

— Пашту. Пашту поежим[75].

— Переводчика с пушту сюда! Иван Тарасович!

— Тут я! Тут!

— Пропустите! Да разойдитесь вы…

Рядом с земли подняли Назимутдина, его не связали, но изрядно помяли.

— Держите кто-то ворота!

В центр столпотворения протолкался переводчик

— Говоришь на пушту? Это хорошо. Расскажи кто ты, и как попал в советское посольство.

— Я Моманд, сержант Моманд. Служу в афганской армии. Мятеж начинается!

— Где ты служишь?

— Четыреста сорок четвертый полк. Коммандос, я доброволец и коммунист.

— Это хорошо. Почему ты говоришь о мятеже?

— Вот этот! Он выстроил нас ночью и сказал, что надо выгнать шурави из Афганистана. А потом приказал садиться в машины!

— Кто этот?

— Да врет он все… — майору Назимутдину не дали договорить, угостив хорошим ударом поддых. Нервы у тех, кто бы во дворе окруженного посольства начинали сдавать.

— Кто этот человек?

— Это Назимутдин, майор, особист в нашем полку из ХАД. Он сказал, что шурави мятеж готовят и товарища Наджиба хотят свергнуть и убить. Надо этому помешать. Я не поверил! Я не поверил!

— И правильно не поверили, молодой человек…

— Расходимся! Расходимся! По местам! Кто не получил оружие — приказываю получить! Расходимся. Нечего толпиться.

Так, благодаря глупости сразу нескольких людей мятеж, толком еще и не начавшийся — пошел вкривь и вкось. Впрочем — от афганцев, которые толком не научились воевать без шурави и на седьмой год войны — другого и ожидать не стоило.

Кабул, Аэропорт

Утро 21 марта 1988 года

Переворот начинался здесь.

Рано утром, где-то между шестью и семью часами по местному времени к аэропорту Кабула, где базировался триста тридцать пятый полк — к КПП подъехали несколько бронетранспортеров и два крытых автомобиля Урал. На них были афганские номерные знаки, машины выглядели совсем новыми — они и были новыми, безвозмездная помощь по случаю предполагаемого вывода Советских войск из Демократической республики Афганистан.

Головной бронетранспортер остановился у КП, за ним, вплотную встал Урал. С пассажирского места Урала вылез полноватый, усатый, в полевой армейской форме старший майор[76] афганской армии, пошел к КП. Навстречу ему вышел зевающий, утративший всякое чувство бдительности, как говорят в армии — припухший солдат, поправляя ремень автомата. На афганца, пусть и подполковника он смотрел с чувством презрения — "зеленые" у советских солдат особым авторитетом не пользовались.

— Добрый день — начал старший майор, ничуть не смущаясь тем, что по идее разговор должен начинать младший по званию — у нас переброска на Гардез. Двадцать шестой парашютно-десантный полк.

— Документы — с большим усилием подавив зевок, сказал дежурный

Старший майор протянул ему документы, "страж врат" тупо посмотрел на них. Увы — в Советской армии были и такие вот, "припухшие от борзоты" военнослужащие.

— Ждите…

Младшему сержанту, который вышел проверять документы — хотелось спать. Еще он был зол как черт. Он был из старослужащих, "лег на сохранение"[77] — немного еще оставалось. Сержант был известным залетчиком, не раз позорил батальон аэродромного охранения, на ранний дембель рассчитывать ему не приходилось — вдобавок, командование решило напоследок сделать ему подлянку, отправив "на ворота" в чисто дедовской команде — новый комбат, с. а, вредный был, вел борьбу с неуставными отношениями и весьма жесткую. Вот он так и оказался — на воротах, когда всем "гражданам" положено в постельке дрыхнуть.

Младший сержант зашел в караулку — там был нештатный обогреватель — "козел", ночи потому что были холодные, ветерок подувал. Накрывшись бушлатами на самодельных топчанах дрыхли еще трое сослуживцев.

Выбрав себе жертву — фазана[78], не дедов же будить — дед потыкал его колено.

— Вставай, Фриц, э…

Фриц — вчера они дерябнули чарса — издавал сопливым, простуженным носом затейливые рулады и не просыпался. Он был с Краснодара, холод не любил и часто простужался.

Разозлившись, дед пихнул его коленом посильнее.

— Э, фазан, припух совсем?

Фриц наконец проснулся, лупая непонимающими глазами.

— Ты чо, Серый — осипшим голосом сказал он — обурел? Дерябнуть есть чо?

— Ша батя припрется, тебе дерябнет по хребту! Там чурки стоят, целая колонна. В Гардез вроде как хотят.

— И чо?

— Глянь, ты же в документах шаришь… Все пучком тут?

Фриц спустил ноги с топчана, закалялся, поднес бумаги к глазам.

— Ну чо?

— А хрен его знает… — ответил Фриц — запускай этих обезьян сраных, пока шум не подняли…

Напрасно специалисты ХАД полдня бились над тем, чтобы точно воспроизвести печать части — двадцать пятого парашютно-десантного. Часть с точки зрения возможности ее задействования в мятеже считалась никакой, там Танай насовал немало своих родственников, почти весь офицерский корпус закончил Рязанской воздушно-десантное и рассказам про предательство шурави ни могли и не поверить. Поэтому — их просто предполагалось блокировать силами седьмой дивизии, заблаговременно переброшенной к Кабулу. Увы — но все эти ухищрения пропали даром — какая там к чертям печать части…

Дед выругался — но делать было нечего. Сам он, несмотря на то, что проходил службу в ДРА почти два года — знал только "Чи бача, чарс аст?", "Шурави-контрол", "Бакшиш" да "Чан пайса"[79].

Скорчив серьезную морду, он вышел к афганцам.

— Ща проезжайте короче до ангаров, да?

— Да, да… — закивал старший майор — Рахмат, шурави сорбоз

— Ща, шлагбаум подниму… — дедушка пошел к шлагбауму, ругаясь про себя. Сорбоз… нашел сорбоза, урод. Это они сорбозы… чурки долбанные, мать их.

Подняли шлагбаум, машины проехали на территорию части. Следовавший последним бронетранспортер остановился у здания КП, из него выскочили несколько афганских солдат, относящихся к пятьсот семнадцатому парашютно-десантному полку — там у заговорщиков были хорошие позиции, многие солдаты и офицеры этого полка принимали участие в заговоре. Через две минуты из здания КП вынесли четверых связанных советских военнослужащих и бросили в БТР, сам БТР, изрыгнув клуб вонючего дыма, развернулся и стал кормой к аэродрому и носом к городу. Раструб пулеметного ствола уставился на город…

Остальные же бронетранспортеры и автомобили проехали далее и споро взяли под контроль летное поле и штабные помещения. При взятии аэропорта удалось обойтись без жертв — пока…

Кабул, здание министерства обороны ДРА

Дар-уль-Амман

Утро 21 марта 1988 года

В здании, известном своими двумя голубыми куполами, похожими чем-то на купола мечети и превосходным садом — когда-то здесь был роскошный дворец — был кабинет. В кабинете были стол, карты, стулья, флаг и портрет действующего генерального секретаря ЦК НДПА — его можно было бы снять, хозяин кабинета ненавидел этого человека — но он решил все же оставить его. Пока. Как и в любой коммунистической стране, в Демократической республике Афганистан большое внимание придавали внешним символам — поэтому убрать портрет действующего главы государства было бы вызовом и явным неповиновением. А пока — для этого было не время и не место.

За большим кабинетом был небольшой — в него проделали дверь, как обычно делают в советских кабинетах больших начальников. В этом кабинете был стол, пара стульев, холодильник и кровать. На кровати, скорее даже на топчане не раздеваясь — спал усатый, небритый человек в полевой форме. Рука его была под подушкой, в руке был зажат пистолет. Этот человек занимающий пост министра обороны ДРА с недавнего времени не только почти не спал дома, но и не спал без пистолета. Ткая у него была жизнь.

Шах Наваз Танай был храбрым человеком. Он не был очень уж предан революции — но так получилось, что он был на ее стороне. И воевал — он воевал так, как не воевали, наверное, даже шурави-сорбозы. Он воевал от души, нагло и храбро — именно нагло, потому что то, что он делал, было наглостью, может, поэтому Аллах не решался забрать его к себе. Нагло… а как иначе назвать усмирение восставшей дивизии, когда Шах Наваз, тогда еще майор — ворвался в городок с единственным танком и всего лишь с одной ротой солдат — и усмирил!

Шах Наваз Танай был гордым человеком. Он был аминистом и халькистом и не отказался от этого даже тогда, когда выпущенные из аминовских тюрем и приехавшие из СССР парчамисты громили Хальк, громили только-только начавшие работать органы власти. Не сломался, не согнулся, не покаялся — тронуть не посмели. Уж очень одиозная фигура, популярнее иного генерала, если тронуть — шум и в армии поднимется, да и советские, шурави спросят — если убираете Таная, кто будет воевать за него. И как? А вот это вот — был вопрос, на который не было простого ответа.

Наконец, Шах Наваз Танай был за русских. За шурави. Не потому, что он имел некоторую слабость к горячительному, а у русских всегда было. Не потому, что он всегда был в гуще событий, на самых опасных участках, а совместное переживание опасности сближает. Это было частично — понимание того, что если придут душманы, то они разрушат все что создали, частично понимание того, что шурави нужен сильный лидер во главе Афганистана Наджибулла, двуличный и ненадежный перестал устраивать шурави. Частично — желание перехватить инициативу в пуштунском, самом сложном вопросе — Танай, пуштун по национальности и храбрый воин, по сути, имел возможность перехватить инициативу, победить в самой главной войне — войне смыслов и идей, стать своим для большинства пуштунов. Именно это обсуждалось на озере Иссык-Куль и потом, дальше. Танай поразился тому, настолько глубоко понимают ситуацию в Афганистане некоторые из шурави, особенно тот генерал с больными, желтыми от желтухи глазами… верно, он сильно страдает от приступов желтухи, но все равно — работает. Танай встал на их сторону только потому что понял: у них — есть шанс победить, а победу — они готовы отдать ему.

Отставка Бабрака Кармаля и занятие кресла главы НДПА Мухаммедом Наджибуллой была в принципе вариантом того же самого плана, который разыгрывали советские, только вариантом очень неудачным. Нужен был человек, который был бы послушен СССР и безусловно был бы авторитетным для большинства пуштунских племен, сам он должен был быть чистокровным пуштуном. Кандидатуру Наджибуллы предложили некоторые люди в КГБ, утвердили в комиссии по Афганистану — начальник ХАД, понятно, что он ближе всех контактирует с КГБ и КГБ стремится продвинуть своего ставленника на высокий пост. План Камнепад, выставленный на закрытое обсуждение людьми из ГРУ и Генерального штаба, был признан авантюрным и проиграл. Только сейчас, в результате специального расследования и осознания результатов "политики национального примирения" стало понятно, что план КГБ является плодом коллективного творчества группы матерых врагов народа, среди которых был предположительно погибший генерал Птицын, совершивший попытку бежать на Запад. Два года было потеряно, множество афганцев, убедившись в лживости и двуличности советского и афганского правительств, начали явно и тайно поддерживать душманов, наметился новый виток конфликта и критический раскол в афганском руководстве, обещающий море крови.

После того, как русский приказали "держать готовность" — Шах Наваз переместился в министерство. Дневал и ночевал там, боялся выехать в войска. Тайно натащил в министерство оружия на полк, в том числе противотанковые гранатометы Вампир и реактивные огнеметы Шмель. Создал никому не подотчетную и оплачивающуюся из средств, которые изымались у душманов усиленную роту охраны из наиболее преданных ему людей, в основном близких родственников. Об этом, конечно же, стало известно Наджибулле… в Афганистане вообще ничего нельзя сохранить в тайне.

Началось все ночью. Министр обороны только что закончил оперативное совещание с командирами некоторых подразделений, находившимися в кабульской зоне — потом ему это тоже попытаются поставить в вину, что он работал через голову вышестоящих командиров с теми, кому доверял. Они стояли в приемной, Шах Наваз прощался с каждым из приглашенных за руку — как вдруг внизу, где-то на лестнице громыхнуло, да так, что дрогнули стекла…

— Это что… — недоуменно спросил командир полка коммандос, один из людей, которого можно было считать человеком Шах Наваза

Не отвечая, министр вышел в коридор, на ходу доставая пистолет — он отличался поразительным личным мужеством, сам лично шел под огонь. Охрана не посмела остановить его — знала характер нового министра, побежала за ним, доставая свое оружие. Дым… кислый, специфичный дым уже плыл с лестницы, двери на этаж были выбиты взрывной волной…

То, что было на лестнице — просто не укладывалось в сознании.

Все это произошло между первым и вторым этажами… как потом выяснили, подорвался смертник, на которого (тогда этого еще не было!) надели пояс с килограммом пластида и стеклянными шариками в качестве шрапнели, в этом поясе не было металла, даже провода были из какой-то токопроводящей керамики — и человек, на которого был надет этот пояс прошел две линии обороны министерства. НА третьей его тормознули, видимо остановили на лестнице офицеры из личной Гвардии министра… шло совещание, наверх никого не пускали. Тогда смертник привел в действие пояс смертника…

Люди, которые попали под действие пояса были изуродованы настолько, что представляли собой изломанные манекены, залитые кровью… такое они видели лишь однажды, когда русские применили какие-то спецбоеприпасы высокой точности, и они потом подошли к позиции ДШК, атакованной ракетой с вертолета — зрелище было просто ужасное, душманы были настолько изуродованы какими-то короткими стальными стрелками, что казались провернутыми через мясорубку. Так и тут… кровь, гарь, выбитые стекла, иссеченные стены и мясо… мясо… мясо…

— Аллах… — потрясенно выдохнул кто-то, и никто его не одернул, несмотря на то, что все они были коммунисты.

Министр обороны все понял первым. К кому шел смертник и зачем он шел. Времени больше не было — совсем.

— Возвращайтесь по частям! — приказал он — собирайте офицеров, коммунистов. Части — в боевую готовность, получить боекомплект, заправить технику. Быть готовыми к выдвижению по моему сигналу.

— Как же мы здесь пройдем… — сказал кто-то

— Это не первая кровь, которую вы видите. И не последняя…

Командир четыреста сорок четвертого батальона "коммандос" возвращался в часть на своей обычной машине — на белой Ниве, которая считалась в Афганистане чуть ли не престижнее УАЗа. Все дело в том, что УАЗ можно было получить по распределению, лон полагался по штату командному составу — а вот Ниву надо было доставать, шурави давали Ниву только тем, кого желали отметить, при равной проходимости в горах с УАЗом она была намного комфортнее, почти как Волга, машина партийных чиновников…

Комполка ехал в машине один — это если не считать водителя, который в расчет вообще в таких случаях не берется, одушевленное приложение к машине. На лобовом стекле машины был пропуск, позволяющий ездить во время комендантского часа, Кабул сегодня не обстреливали, а почти пустые улицы позволяли ехать быстро. Только темные стальные черепахи бронетранспортеров и фигуры людей с автоматами около них — защитники революции — напоминали о том, что в Кабуле не начало двадцатого века, а его конец и в городе неладно. Но полковник думал не об этом… он думал о том, что сказал ему Танай.

Если бы не было русских — он бы не поверил. Подумал бы, что это очередная авантюра Таная, причем опасная, чреватая партийным авантюра, попытка захвата власти в стране через государственный переворот. Господи… сколько Афганистан пережил этих переворотов за последнее время. Ведь полковник начал служить еще при Дауде, который отнял престол у двоюродного брата, потом Тараки, Амин, Кармаль. Ни один правитель Афганистана за последнее время не умер собственной смертью, кроме разве что Кармаля, который то ли лежит в больнице в Москве, то ли арестован. Неужели опять… получается это будет… шестой правитель, и только один пришел к власти мирно. За что Афганистану такое?

Когда его вызвали к Танаю — он думал что это — по результатам последних операций в западных районах Афганистана. Вместо этого — в кабинете Таная были шурави, старшим из них был генерал, который был старшим военным советником в третьем армейском корпусе, он болел желтухой и у него от этого были желтые, больные глаза. Русский генерал завел с ним разговор о том, что происходит в стране, в Политбюро, он думал что это — провокация, отвечал сдержанно и даже в чем-то враждебно — но потом постепенно поверил русскому генералу. Если это и провокация — то чертовски хорошая, жизненная провокация.

Наджибулла и те люди, которые стоят за ним хотят устроить очередную резню и уничтожить тех, кто состоял или состоит в партии Хальк, чтобы установить решим единоличной диктатуры. В основном тех, кого не расстреляли за дела Амина — приговорили на восемь-десять лет, сейчас они начнут выходить и партия начнет возрождаться. Чтобы упредить фракционность — Наджиб решил устроить "Варфоломеевскую ночь", избиение халькистских кадров в партии. Кого-то уничтожить, кого-то приговорить к расстрелу, кого-то посадить в тюрьму.

Полковник не поверил бы — если бы не знал Наджиба и его характер, его скрытность и коварность. Об этом говорят все в партии — только шепотом. А шурави, получается — все надоело.

На самом деле — суть заговора была совсем другой — но генерал Куракин играл тонкую игру. Он знал, что из всех тех, кого он пригласил побеседовать в кабинет министра — хоть один, но пойдет к президенту и донесет об этом разговоре. Президент, сам поднаторевший в бюрократических интригах, собаку на них съевший, сразу поймет, что он надоел русским — но не догадается, что его истинный план с замирением за счет сдачи страны американцам — уже известен советской разведке. То, что русские интригуют против него в армии и собирают заговор генералов — подвигнет его и его людей на преждевременное выступление. Они выступят — и проиграют. Лавина — это не всегда разрушение, нужно просто направить ее в нужную сторону — чем и занимался сейчас генерал Куракин.

И что теперь делать?

Подумав, он все же решил выступить на стороне министра — но только, как он оговорил — если в партии начнутся чистки. Только тогда он и его солдаты, как члены партии возвысят голос против беззакония и беспорядков, кем бы они не чинились. Пусть даже и президентом страны, генеральным секретарем ЦК НДПА. Перед законом — все равны.

Вот только возвысить свой голос — полковнику уже не было суждено. Ни против чего.

— Шайтан… выругался солдат-водитель, сворачивая на обочину рядом со стоящим бронетранспортером — они что, не видят, чья эта машина?

Луч фары высветил приближающихся к Ниве солдат, полковник увидел, что они держат автоматы в руках и на них надеты ПБС, и сразу все понял.

— Уз[80]! Уз! — крикнул он водителю, выхватывая Стечкин

Но было поздно — два автомата в руках бойцов специальной группы Президентской гвардии, подчиненной брату Президента изрыгнули огонь, пригвоздив к сидениям и водителя и пассажира белой Нивы.

Держа оружие наизготовку, двое убийц подошли к Ниве, один открыл дверь, пощупал пульс на шее…

— Готов.

Ниву откатили с дороги, трупы сбросили в кювет. Скоро это не будет иметь уже никакого значения.

Бой начался под утро, казалось, что президент страны… о Аллах, до чего же доходит, что президент поднимает мятеж в собственной стране[81]… делает все, чтобы его грозный противник, министр обороны страны Шах Наваз Танай бежал из министерства обороны — куда угодно, на север, на юг, к шурави. Это не имело значения — только… к примеру в Чехии президент страны мог отправиться изгнание и продолжать борьбу с территории чужой страны. В Афганистане все и всегда ставят на победителя, здесь нет никаких светских, гражданских убеждений, кто победил тот и прав. Того и поддержат, за того проголосуют, тому вверят страну и будут сегодня с жаром говорить одно, хотя еще вчера говорили совсем другое. Если Шах Наваз сбежит, он признает себя побежденным и его сторонники скопом переметнутся на сторону президента, став самыми верными из его сторонников, потому что однажды предавший служит вернее всего, искупая предательство. Шах Наваз не поддался бы искушению сбежать даже в Баграм, он бы остался в здании министерства и устроил бы бой в городе — если бы не шурави. Шурави сказали ему, что он может опираться на третий корпус, что он нужен в третьем корпусе, а с изменником Наджибом, продавшимся американцам и пакистанцам они разберутся сами. Наш Наваз не знал, что должен делать третий корпус — но он знал, что это действительно грозная сила, и знал, что там в Кандагаре сидят советские десантники. Знал он и то, что старший военный советник корпуса, создал в втайне ото всех отдельный оперативный штаб высокого уровня, с аппаратурой, позволяющей напрямую выходить на Москву.

Фактора внезапности не получилось — дурацкий инцидент со стрельбой у советского посольства привлек внимание защитников здания министерства, и они успели усилить передовые позиции. Поскольку министр был загодя предупрежден о готовящемся — в министерство он натаскал горы оружия, доходило до того, что некоторых людей он отправлял в отпуск или на лечение, а в их кабинетах от пола до потолка складировались зеленые деревянные ящики.

Афганская президентская гвардия, которую курировал специалист из Вымпела, известный как "товарищ Бек" только начала формироваться, однако благодаря энергии товарища Бека удалось сделать многое. Спецвооружение еще не прибыло, гвардия была вооружены обычным пехотным вооружением — но товарищ Бек выбил для своих гвардейцев двенадцать БРДМ-2 и большое количество УАЗов, на которых были установлены крупнокалиберные пулеметы, минометы и безоткатные орудия. На горд Кабул, на контроль его ключевых точек и, самое главное — дорог, по которым к городу могли подойти подкрепления министру обороны из верного ему первого корпуса — это было мало, однако две БРДМ-2 для штурма здания Минобороны все же было выделено. Кроме того — здание штурмовала полурота президентской гвардии и части ХАД по борьбе с бандитизмом. Силы вполне достаточные для штурма, если учесть то, что для штурма выделялись элитные части, подготовленные к ближнему бою. Но если нет фактора внезапности, если защитники министерства готовы к штурму, по-настоящему готовы — тогда успех операции ставится под большой вопрос.

Небольшая, верткая, как раз для городских боев БРДМ-2 уже миновала блокированное советское посольство и только повернула свою пулеметную башню в сторону министерства — как откуда-то из-за дувалов вырвалась стрела, оставляя за собой след серого дыма, она преодолела пятидесятиметровое расстояние и ткнулась в борт бронемашины, пробив ее кумулятивной струей насквозь. Тот, кто стрелял — знал, что делает — граната ткнулась как раз в то место, где был бензобак, а движок в БРДМ старый, бензиновый, миг — и машину охватило пламенем…

Следовавший за БРДМ Урал попытался уклониться, стреляли справа — значит, водитель принял влево, объезжая вспыхнувший БРДМ. И не успел — пулеметная очередь ударила по кабине, тяжелый автомобиль боднул носом уже горящую БРДМ и остановился, заблокировав уже две полосы движения. Пулеметные и автоматные очереди хлестнули по тенту машин, по кабинам. Все — как на трассе Термез-Кабул, вот только и с той и с другой стороны — в перестрелке участвовали члены НДПА. Партии коммунистов…

— Тер ша! Тер ша![82] — надрывался кто-то, перекрикивая даже рев нескольких пулеметов.

Вот сам бы ты под огнем и двигался…

В отличие от тех, кто стоял на страже советского посольства — лейтенант Азизулло из двадцать шестого парашютно-десантного полка, следовавший в первой грузовой машине. Сразу за БРДМ — твержо знал, куда он идет и зачем. Люди президента немало сделали для того, чтобы двадцать шестой — ключевой, придворный полк, стоящий в Кабуле — в час Х перешел на их сторону. И он перешел. В полном составе за исключением двух офицеров, которых расстреляли на месте. Революционное правосудие, однако…

Лейтенант Азизулло знал, куда он идет, и куда он ведет свою роту. В министерстве засели изменники. И самый главный изменник среди них — сам Шах Наваз Танай. Лейтенант был убежденным парчамистом, времена Амина, когда парчамистов пытали и убивали, не застал — а вот отца в те времена потерял, не умел держать язык за зубами, усомнился в виновности четверки[83] — и через три дня пропал. Такое в Афганистане никогда не прощалось — и лейтенант Азизулло знал, кто виноват в бедах Афганистана, достоверно знал.

План был простой… скорее даже плана как такового и не было, для него самого выступление стало неожиданностью. Приехал представитель ЦК, собрал офицеров, объяснил ситуацию, коммунисты — вперед. Министр обороны Шах Наваз Танай, халькист (это было специально подчеркнуто) снюхался с душманами и поднял вооруженный мятеж с целью убить членов Политбюро и ввести в стране военную диктатуру, а потом — перебить неугодных и предать революцию, как в свое время это собирался сделать Хафизулла Амин. Офицерский состав заканчивал Рязанское почти поголовно, специально штурмовать здания они не умели — но ближний бой проходили, ничего хитрого, справятся. Один из представителей ЦК поехал с ними, под броней, в БРДМ, после того, как машины подъедут к зданию министерства обороны, он должен был обратиться к защитникам министерского комплекса с требованием сложить оружие и подчиниться законной власти, а так же объявить, что министр Танай снят со всех постов, исключен из партии и подлежит аресту. Если засевшие в здании не подчинятся — тогда начнется штурм. Конечно, было бы лучше, если бы подошли танки — но танки подойдут к Кабулу только ближе к середине дня — а надо спешить, заговор раскрыт только что, часть заговорщиков уже сидит в тюрьме и дает признательные показания, а часть засела в здании министерства, и поднимает верные части, в частности — третий армейский корпус. Чем быстрее удастся взять министерство обороны — тем меньше крови прольется потом. Тем более — что душманы, видя что происходит — тоже сидеть, сложа руки не будут.

Быстро подняли по тревоге бойцов — часть отдыхала по домам, но усиленную роту сформировали, оставили в расположение офицеров, чтобы организовывали подходящих бойцов и отправляли их в бой. Получили двойной БК, гранаты, взяли с собой все трофейные гранатометы, какие были — в случае боя за здание министерства пригодится каждый. Вместе с ними шла часть из президентской гвардии, для них оставили место в машинах, колонна уже пофыркивала моторами перед расположением. Споро погрузившись по машинам — тронулись.

Первые вопросы у лейтенанта Асадулло появились, когда они повернули на Дар уль Амман, и он увидел, что советское посольство блокировано. Если бы было блокировано американское посольство или британское — он бы все понял, нельзя дать наймитам скрыться и избежать справедливого народного суда. Но почему блокировано советское посольство?

Лейтенант пригляделся, и понял, что задачу по блокированию выполняют коммандос с крепости Бала Хиссар. Они что, опасаются, что Танай прорвется в здание советского посольства.

Лейтенант ткнул в бок равного его по званию президентского гвардейца.

— Рафик, а почему блокировано советское посольство? — спросил он

— Во избежание эксцессов — равнодушно ответил гвардеец.

— Каких эксцессов? Разве русские не за нас?

Колонна сбавила скорость, объезжая стоящих цепочкой солдат.

— За нас — не за нас — тебе это надо?

Асадулло это было надо — в конце концов, он учился в СССР.

— Рафик, я знаю, что советские — за нас и помогают нам.

Гвардеец пожал плечами. Машины объехали оцепление и снова начали набирать скорость.

— Приедем — у командона спроси. Я не знаю.

Впереди что-то треснуло, что-то вроде сильного хлопка — и если президентский гвардеец не сразу сообразил, то Асадулло понял. В конце концов, боевой опыт у него был, и немалый…

— Кра![84]

Он едва успел нырнуть вниз — как пулеметная очередь вспорола брезент кузова, и его непонятливый, или наоборот хитрый и себе на уме собеседник повалился на него, харкая кровью. Кто-то закричал…

Машина с сильным толчком остановилась, загремели выстрелы — со всех сторон.

Отпихиваясь руками и ногами, лейтенанту удалось выбраться из кузова, выпасть на асфальт, чудом избежав направленной в его сторону автоматной очереди — асфальтовое покрытие дороги лопнуло от пуль рядом с ним. Отталкиваясь ногами и руками ему удалось невредимым отползти за задние скаты Урала — и тут он понял, что головная БРДМ горит, а сами они под обстрелом.

Кто-то перебежал от второй машины — она остановилась, и стекла в водительской кабине были разбиты пулями. Это был президентский гвардеец, раненый.

— Ты кто?

— Я из десанта — лейтенант не счел нужным называть свое имя, дело с блокированием советского посольства уже пошатнуло его веру в то, что он делает.

Кто остался в живых — вылезали из кузова под обстрелом, занимали позиции за скатами, отстреливались…

— Надо наступать!

— Куда наступать! У нас потери — не меньше половины личного состава! Нужна помощь!

— Коммандос нам помогут!

— Где старший! Кто вообще старший? — лейтенант дал очередь наугад в сторону противника

— Я старший!

— Вызывай своих! Нужно подкрепление!

Щелкнул предохранитель — лейтенант ошалело глянул на Стечкин в руке гвардейца. Рука заметно тряслась…

— Приказываю наступать, трусы!

— Ты что, рафик? Не видишь — нам и шага сделать по улице не дадут!

— Приказываю…

Национальный гвардеец захрипел и забулькал, из горла хлынула кровь

— Снайперы! Снайперы слева!

— Бросайте дым! Отходим! Занять позиции по жилому сектору слева.

Несколько дымовых шашек шлепнулись на асфальт, зашипели, извергнув из себя клубы густого, белого дыма. Дым закрывал их от стрелков.

— Понесли его! Быстрее!

Они добежали до машин, припаркованных на левой стороне улицы. Лейтенант тащил того самого странного гвардейца, все они тащили, кого могли… Он залег за машиной, и только сейчас понял, что гвардеец — умер.

Забрав у него Стечкин — лейтенант сунул его себе за ремень — пригодится. У него были пистолет, но в городском бою ни один пистолет не бывает лишним.

Взяли штурмом министерство, в общем…

Со стороны министерства на улицу выехал БТР, бабахнул из крупнокалиберного пулемета — в небо, колонну добивать смысла не было, и так все горело. Потом — над улицей колоколом загромыхал мегафон.

— Товарищи солдаты и офицеры! Захватившая власть в стране банда, возглавляемая бывшим генеральным секретарем ЦК НДПА, предателем афганского народа Мухаммедом Наджибуллой сегодня ночью предприняла подлую попытку разоружить доблестную афганскую армию перед лицом врага и организовать государственный переворот. Целью этого переворота был возврат Афганистана во времена феодализма, лишение афганского народа всех прав, которые дала ему революция, возврат в страну баев и феодалов и установление кровавой исламской диктатуры. В своей беспринципной борьбе, бывший генеральный секретарь Наджибулла не погнушался вступить в сговор с самыми гнусными силами афганской контрреволюции и с пакистанской разведкой. Министр обороны, рафик Шах Наваз Танай, храбрость которого хорошо известна каждому из вас, узнав о планах предателей, приказал арестовать их, чтобы предать справедливому народному суду за все совершенные ими гнусные злодеяния — но эти предатели подняли мятеж против народной власти и вовлекли в него вас! Чтобы не допустить вмешательства в ситуацию наших друзей шурави — предатель Наджибулла отдал приказ блокировать советское посольство и убивать советских специалистов, бескорыстно помогающих народу Афганистана торить путь в будущее! Товарищи солдаты и офицеры! Не поддавайтесь на лживые уговоры банды Наджибуллы, не выполняйте их преступных приказов. Подчиняйтесь только командам, исходящим от рафика министра Таная. Помните, что народ Афганистана выбрал свой путь — путь к коммунизму, рука об руку с нашими старшими товарищами шурави, и вставая на сторону реакционеров и предателей, вы предаете не только революцию, вы предаете весь афганский народ! Товарищи солдаты и офицеры! Не поддавайтесь на лживые уговоры банды Наджибуллы, не выполняйте их преступных приказов. Выполняйте только приказы…

Сначала расстреливают, потом агитируют. Непостижимо уму.

Впрочем… а когда в Афганистане было по-другому?

В своем кабинете министр делал несколько дел разом. Ему принесли ведро, из которого мыли пол и немного бензина — он доставал из сейфа документы, просматривал их, какие то бросал в костер, разведенный в ведре при помощи бензина, какие-то совал под бронежилет, который ему доставили из дежурки, и который он уже надел. На столе у него лежал автомат и пистолет — его личные, записанные за ним еще когда он был командиром батальона. Еще он беседовал с офицерами личной охраны, которые стояли в его кабинете.

— Рафик Шах Наваз — сказал один из них, самый близкий родственник, двоюродный племянник — только прикажи и мы пойдем, вытащим эту паршивую собаку Наджиба из бункера и доставим его сюда! Зачем нам сидеть и ждать?!

— Нельзя. Пусть он первым сделает шаг. Пусть партия увидит, кто он такой и кто такие его люди. Так сказали шурави.

— Шурави здесь нет.

— Молчи! Шурави помогут нам!

Племянник смутился и больше ничего не стал говорить, не стал перечить дяде.

Министр и сам был не в своей тарелке. Он с радостью бы позвонил русским в оперативную группу Минобороны, в штаб сороковой армии, просто потому что с русскими проще, они всегда знают, что делать и подскажут. Еще больше ему хотелось позвонить в третий корпус — но генерал, старший военный советник в этом корпусе строго-настрого запретил ему это делать до времени, сказав, что тогда Наджиб и его люди, которые контролируют и прослушивают телефонную связь во всем Кабуле, сразу поймут и начнутся аресты. Территориальные органы ХАД поддержат своего бывшего руководителя, а это немалая сила, каких-то провинциях они даже сильнее армейских частей. Ох, не зря товарищ Наджиб на Политбюро доказывал необходимость усиления ХАД, ох не зря.

Министр вдруг усомнился в успехе… но привычно подавил все свои сомнения, отбросил их прочь. Разве он не пуштун?

Вошел еще один дальний родственник министра, козырнул.

— Все готово, рафик. Можно ехать.

— Поехали!

Они спустились вниз — верные долгу и присяге офицеры живой стеной окружали их министра — как вдруг, уже внизу, к ним подбежал полковник, в полевой форме, с автоматом.

— Рафик Шах Наваз, разрешите доложить!

— Докладывайте!

— Рота капитана Хабиба остановила колонну, выдвигающуюся к министерству, и ведет огневой бой. Уничтожено две единицы бронетехники противника, до тридцати единиц живой силы. Капитан сообщает, что посольство СССР блокировано и запрашивает помощь для его деблокирования.

И тут произошло то, чего никак не могли предвидеть планировщики Чего никак не могли предвидеть аналитики… возможно, об этом бы подсказали психологи, если бы их об этом спросили. Если бы попросили составить психологические портреты участников операции, хотя бы основных, ключевых. Увы, операцию готовили в основном военные, доступа к аналитикам КГБ они не имели, да и доверия к ним не было.

Первый удар по тщательно отработанному плану нанес сам министр. Проблема была в том, что он был пуштуном. Пуштунским воином. И лично очень храбрым человеком. По любым канонам. Сказано было самим Пророком: "Лучший из людей проживанием и жизнью это человек, который ухватился за гриву своего коня на пути Аллаха, летит на нём каждый раз как слышит пронзительный крик (от человека который встретился с врагом) или клич (к атаке на врага), спешит туда, желая сражения и смерти, предполагая, что он там её встретит"[85]. Именно таким был министр Шах Наваз Танай, как только он слышал звуки сражения — он готов был броситься в самую гущу событий лично. И сейчас — он в одно мгновение забыл все, о чем договаривался с советскими. Забыл о том, где и зачем его ждут и что он должен сделать.

— У нас есть еще гранатометы?

— Так точно, рафик министр

— Сформировать ударную группу. Раздать гранатометы. Я тоже пойду. Да пропустите меня, дайте пройти!

Так начиналась трагедия…

Примечания

1

земной поклон.

2

единство, это слово употребляется в значении "единобожие", то есть на земле возник всемирный Халифат, и не осталось неверных.

3

Ложись! (пушту)

4

О Аллах, удали меня от прегрешений моих, как удалил Ты восток от запада, о Аллах, очисть меня от прегрешений моих, как очищают белую одежду от грязи, о Аллах, омой меня от прегрешений моих снегом, водой и градом. Это Дуа-ль-Истифах, с этих слов положено начинать первый утренний намаз.

5

О, Аллах, избавь меня от них как пожелаешь, это ду'а произносится, когда правоверный испугался кого-то из людей.

6

Эта дикая аббревиатура обозначает всего лишь Тбилисское высшее артиллерийское командное Краснознаменное ордена Красной Звезды училище.

7

Те, кто не участвуют в войне, но каким-либо образом содействуют воинам. В трактовке ваххабитов к мухарибам относятся и дети воинов, и потому их тоже можно и нужно убивать.

8

Обращает на себя внимание дата попытки переворота — практически сразу после воцарения Горбачева. Видимо, предатели дорвались до информации и передали ее американцам, а те поняли что надо немедленно действовать, если они не хотят получить второй Вьетнам в Аравии и нефть долларов под пятьдесят, что их за несколько лет добило бы. Хотя может быть было и по другому — американцы подгадали удар под смену генсека, чтобы Москва ничего не предприняла. И в том и в другом случае — американцы знали то, что не должны были знать.

9

Израиль задумывался как коммунистическое государство. Даже более коммунистическое, чем СССР — в кибуцах у людей не было даже личных вещей — все общее.

10

Глава исламского ордена.

11

Поистине, наградой за заём служит похвала и возвращение долга!

12

Ясир Арафат.

13

Независимости.

14

Брат Лидер ливийской революции, дальше полное имя Каддафи.

15

Профильные министерства в те годы были ценны как координирующие органы целых отраслей промышленности, в каждом из них были большие картотеки и люди, помнящие наизусть где и что производится. Нам, живущим в эпоху рекламы и интернета этого не понять. А теперь представьте — вы директор завода, и вам нужно собрать изделие, в нем пятьсот деталей, триста из них вы производите сами, а двести вам надо найти и заказать. Если сейчас смежника легко найти по интернету — то тогда надо было искать через министерство, добиваться чтобы ставили в план. Горбачев, придя к власти, первым делом начал "административную реформу", многие картотеки пропали, а опытные люди были изгнаны. Это породило хаос, бардак и послужило питательной почвой для посредников, которые выполняли те же функции, что и министерства, но брали за это безумные деньги. Все это ложилось на цену продукции, если продукция продавалась по свободной цене то это вызывало инфляцию, а если по государственной — то она продавалась ниже себестоимости и завод приходил к банкротству, просто в госцене не были заложены накрутки посредников. Потом посредники, наработавшие таким образом деньги, начали скупать стоящие на коленях заводы. Это была гениальная операция по развалу и разворовыванию единого хозяйственного механизма, начатая сверху.

И ведь не дожили то мы совсем немного. Если бы это происходило лет на десять позже — заводы бы нашли друг друга через Интернет и сорганизовались, так что никакие посредники и близко бы не паслись.

16

В принципе это китайский путь. Китай не вкладывался в современную экономику, ему нечего было вкладывать — он представлял баснословно дешевую рабочую силу и землю, где можно было гадить как угодно. Забоданные профсоюзами, высокими налогами, экологическими требованиями предприниматели Запада с радостью соглашались на это. Если бы мы пошли на то, что я сейчас описываю — то заняли бы другую нишу. Наши работники — хоть и не такие низкооплачиваемые как в Китае — зато высококвалифицированные, способные работать на сложном оборудовании. И Советский союз — это сам по себе рынок для товаров, с самого начала, в то время как Китай начал развивать внутренний спрос только сейчас. Кроме того — у нас дешевое сырье и электроэнергия. И мы бы заняли нишу производства технически сложных товаров, ресурсоемких и с высокой добавленной стоимостью — а Китай так бы и шил трусы.

17

в СССР специально производилось оружие с ухудшенными (!?) тактико-техническими характеристиками — на экспорт. Причин этого — продавать заведомо худшее, да еще и специально разрабатывать его — автор не может понять.

18

Завод по производству АК — не факт что это хорошо. Потом с этих заводов торгуют оружием по всему миру, перебивая рынки.

19

кузов универсальный нулевого габарита

20

Автор ничего не хочет сказать… Но по сравнению с тем, что на минимуме финансирования выдает КБ Морозова — то, что дают наш КБ, в частности в Екатеринбурге, Челябинске, Омске — это или повторение, или откровенная халтура. КБ Путиловского завода — запороли напрочь. Потом начинаются вопросы… то что УВЗ не получил гособорронзаказ на танки Т90 это предательская деятельность? Или просто украинский Т84 Оплот превосходит наш Т90 по всем параметрам и ничего нового мы так и не можем выдать, хотя тужимся?

21

реализован в Северной Корее — там основным крупнокалиберным является именно пулемет калибра 14,5, кто служил — знает, насколько он мощен, это почти мини-пушка. Словацкий Т72 был оснащен сначала двумя пушками калибра 20 мм потом одной 30 мм от БМП-2.

22

в Афганистане не было ни колхозов, ни совхозов — а были госхозы.

23

На самом деле фугасы в Афганистане как средства остановки колонны использовались редко, во всяком случае, не на этой трассе. Она постоянно контролировалась, постоянно шло движение — у бандитов просто не было возможности заложить фугас.

24

Высшая мера социальной защиты. То есть — расстрел.

25

Имя подлинное Камалов Вячеслав Мухтарович, первый заместитель председателя УКГБ по Узбекской ССР.

26

По мнению автора первой современной войной, предвестницей всех войн нового времени была война французов в Алжире.

27

Кто думает что смысла нет — напрасно. Бронетехника пройдет далеко не везде, авиацию тоже не всегда вызовешь. Такая винтовка позволяет пробить любое препятствие и убить скрывающегося за ним стрелка, уничтожить расчет ДШК или СПГ-9… в общем — многое позволяет.

28

ГП-25

29

Думаете, это много? Это по советским меркам безумно много, министр обороны распорядился лично отпускать. А стрелки IPSC и по тысяче выстрелов в день делают.

30

ликвидацию.

31

Это арабская пословица, в Афганистан могла попасть с купцами.

32

Эту гибельную связку и пытался разорвать план Камнепад за счет создания независимого пуштунского государства.

33

При этом сам Раббани обожал насиловать детей.

34

Предложение принять ислам.

35

Национализм

36

Мать Гилани — Марта Рихтер, дочь немецкого полицейского чиновника. Отец — до 1973 года личный советник Захир Шаха, бизнесмен и землевладелец, руководитель суннитского ордена Кадирия в Афганистане и агент британской разведки.

37

Дост — друг, муаллим — учитель. Простой подбор, нужно понять, на что отзовется испытуемый Как обычно он обращался к тем, кто готовил его в лагере.

38

Нафар — охранник, солдат охраняющий объект или человека.

39

Свитер.

40

Коран 5:51

41

Пророк этого не говорил.

42

помощь, поддержку.

43

Шайтан — понятно и без перевода. Бачахук — сын свиньи.

44

Так на дари называют микроавтобус Тойота, еще одно название фалангкот.

45

Хавала — нелегальная внебанковская система переводов и накопления денег.

46

Дохлая корова. Страшное ругательство в тех местах.

47

Хуш омадед — добро пожаловать.

48

ва алейкум ас салам — ответ на приветствие. Хуб асти, чатур асти — стандартная часть приветствия, означает примерно: как дела, как поживаете.

49

Хуб хастам — спасибо, хорошо. Холда зияд кунад — дай Бог изобилия, доброе пожелание.

50

спасибо, брат, спасибо.

51

Полиция? Нет, нет!

52

в 1917 году конный корпус генерала Баратова находился в ста пятидесяти километрах от Багдада.

53

Сталин мыслил Израиль как коммунистическое государство и всемерно поддерживал его, в т время как Британия и США выступали против. Было готово даже советское правительство для Израиля. Потом все изменилось с точностью до наоборот — не в последнюю очередь под влиянием иностранной агентуры в СССР. Мало кто помнит, что день смерти И.В. Сталина в Израиле был днем государственного траура.

54

Силачи, примерно соответствует русскому "бык".

55

Речь идет о присвоении криминального титула Вор в законе. Перед этим идет опрос по всем тюрьмам — кто что может сказать плохого о кандидате. Это, видимо и всплыло. Сдал он подельников явно не специально, иначе бы зарезали. Просто проболтался… может быть, наседке в камере. Но если так — путь к высшему рангу закрыт — тех, кто не умеет держать язык за зубами в криминальном мире не любят.

56

Дело об убийстве Султана Ибрагимбекова.

57

Афгани

58

Учитель

59

Махалля — квартал, что в городе, что в деревне, намного меньше квартала в нашем понимании — примерно от двадцати до сорока семей. В махалле живут очень дружно, собираются за общим столом, помогают друг другу, в том числе деньгами и на очень крупные суммы.

60

Берия не в счет. Грузина нельзя считать восточным человеком, потому что он христианин. Так же нельзя считать полностью восточным человеком и армянина, они тоже христиане.

61

Простите, товарищ советский офицер.

62

Я хочу кое-что спросить. Мало-мало, в значении — очень быстро.

63

Что ты делаешь? Выражение возмущения. Зей — уходи.

64

Если кто не помнит — в те годы аппараты были не электронными, в них вставлялась пленка и перезарядить их было не так то просто.

65

Автор не случайно именует этого человека его полным титулом. Каудильо — один из самых уважаемых мною политических деятелей, история Испании показывает, как скорее всего развивалась бы история белогвардейской России. Сейчас демократы и коммунисты в трогательном единстве пытаются стереть из памяти деяния этого великого человека. Хотя тот факт, что по время правления Франко Испания держалась в группе экономических лидеров, не имея к тому никаких предпосылок — это очевидно.

66

Мир вам и всем праведным рабам Аллаха. Эту формулу и в самом деле следует произносить, когда правоверный входит в комнату и там никого нет.

67

говорите по-арабски.

68

да, да…

69

Жертвоприношение

70

Китайская партийная разведка. Считается, что с образованием МГБ все функции спецотдела были переданы туда — но это не так.

71

майор (пушту)

72

старший капитан

73

пятница, выходной день.

74

Автор примерно копирует стиль и язык обращений, какие использовались в политической работе в Афганистане — упрощенный, яркий и образный, немного примитивный.

75

Пушту. Говорю на пушту.

76

в афганской армии звания подполковник нет.

77

специфический термин, означает, что человек не ходит на операции и всяческим себя бережет. На сохранение обычно ложись за сто дней до приказа те, у кого не было совести.

78

третья четверть службы, от года до полутора. Не имеет права требовать к себе особого обслуживания со стороны молодняка — но и дедам не прислуживает.

79

Последнее — сколько стоит, остальное автор уже приводил.

80

двигайся, быстрее (пушту)

81

Это — не первый. За два года до этого мятеж в собственной стране устроил президент Южного Йемена.

82

двигайтесь! (пушту)

83

Сарвари, Сайд Мухаммед Гулябзой, Шир Джан Маздурьяр, Мухаммед Аслам Ватанджар. Группа министров из молодых военных, выступившая против Амина и потерпевшая поражение. В семьдесят девятом им удалось выжить, и потом они занимали серьезные посты в государстве.

84

Вниз

85

Передал Муслим, от АбдульАзиза бин аби Хазим из слов его отца из слов Бааджа бин Абдулла от Аби Хуреиры, да будет доволен им Аллах.

Content

Афанасьев Александр
Наступление

Часть 3

Примечания