Афанасьев Александр

Наступление

Часть 4

«Однако [1], дабы Аллах свершил дело, которому было суждено свершиться, дабы определенно погиб тот, кто погиб, и дабы определенно остался бы жить тот, кто останется в живых»

Коран 8:42

И, воистину, Наше войско всегда одерживает победу

Коран 37:173

Конструкторы (самодеятельные)

Кабул, Афганистан

Летное поле

1988 год

История войны в Афганистане делится на два периода — с вертолетами и без вертолетов.

С вертолетами — было в самом начале, когда вертолетами почти без страха перевозили солдат, имущество, наносили удары по позициям моджахедов, вели разведку. В восемьдесят первом — восемьдесят втором годах можно было еще видеть такую картину: кишлак, в кишлаке зачистка, с бронетехникой, с оцеплением — а над кишлаком завис вертолет и координирует действия солдат, ведет наблюдение, может и подержать огнем.

В восемьдесят седьмом просто невозможно было представить себе такую картину — беспечно висящий над кишлаком вертолет. Опасность была столь велика, что теперь все чаще силы спецназа поддерживались не «крокодилами», как обычно — а огнем артиллерии.

Между этими датами — восемьдесят первый и восемьдесят седьмой — много чего произошло. Советские вертолетчики освоили множество новых тактических приемов работы, высаживали массовые десанты работая одновременно пятьюдесятью и более машинами, стали летать ночью и охотиться на караваны, пробирались в такие места, куда мог забраться только сумасшедший. По всему ОКСВ ходила легенда о вертолетчике, который нанес удар НУРСами по позиции ДШК на скальной полке, пока духи пережидали в окопчиках — он сел, погрузил в вертолет два ДШК и улетел. Но такие истории были единичными, а вот проблемы были массовыми.

Первой проблемой было то, что советские вертолеты, в том числе и знаменитый Ми24 оказались уязвимы и несли потери даже от огня крупнокалиберных пулеметов. Вопрос был в том куда бить. Ми8 брони не имел вообще, недаром десант во время полета сидел на чугунных сковородах, которые держали даже пулю ДШК, а если врезать из засады по пилотской кабине — верная смерть. Ми-24 конечно имел броню — но было одно уязвимое место, общее для всех вертолетов — хвостовой винт и редуктор. Если туда попасть — а он ничем не защищен, длинный вал привода и редуктор, требующий смазки — вертолет терпит катастрофу либо сразу, либо через несколько минут, когда кончится масло в редукторе. Американские и пакистанские военные советники научили душманов, как бороться против вертолетов даже без ПЗРК — огонь надо сосредотачивать не на пилотской кабине, как инстинктивно хочется сделать, а на хвостовом винте. Точно так же надо бить и из засады — подождать, пока вертолет пролетит и бить вдогон ему. В любом крупном укрепленном районе было по двадцать и более пулеметов ДШК, часть из них была установлена так, чтобы бить в хвост выходящим из атаки вертолетам.

Ну, а если есть ПЗРК…

Снабжение моджахедов было вовсе не таким хорошим, как это иногда представляется и первые ПЗРК им в руки попали в восемьдесят втором — восемьдесят третьем годах. Это были польские лицензионные ПЗРК Стрела 2 — то есть проектировал их СССР, потом устаревшую линию продали Польше, она их выпускала для не слишком привередливых стран, и часть этих ПЗРК попала в Египет, еще до того, как Анвар Садат совершил свое турне в США. Потом, как только в Египет пришли американцы — польские ПЗРК стали не нужны и они лежали несколько лет в ящика под открытым небом. Потом ушлые люди, которые скупали оружие для Афганистана, набрели на египетские залежи старого советского оружия и скупили эти Стрелы вместе с ящиками Калашниковых, тоже полежавших под открытым небом, и все это продали в Пакистан. Эффективность была соответствующей — только одна ракета из десяти долетала до вертолета, еще сколько то там взрывалось. Тем не менее — меры против них принимались.

Потом появились ПЗРК Blowpipe британского производства, впервые они были применены в провинции Нангархар в восемьдесят пятом, причем применяли их военнослужащие пакистанской армии, то есть имел место акт открытой агрессии одного государства против другого. В группу, которой предстояло провести испытания английского ПЗРК в боевых условиях, входил и Мохаммад Юсеф, бригадир пакистанской разведки и координатор движения исламского сопротивления. У этого оружия есть одна особенность. В отличие от американского ПЗРК ракета Блоупайпа сама не ищет цель[2], оператор должен наводить ее при помощи специального рычажка — примерно так как во время Второй Мировой пилоты Люфтваффе наводили первые управляемые бомбы на корабли. Об эффективности применения Блоупайпа лучше всего рассказал сам Юсеф — ни один из атаковавших укрепленный район вертолетов не был сбит, одна из групп ракетчиков была уничтожена ударом НУРС, а командир второй плакал от бессилия и злости.

Но в восемьдесят шестом в Афганистане появились особо подготовленные в специальных лагерях ЦРУ группы, вооруженные Стингерами. Какие-то меры борьбы с ними все же были придуманы, КБ Миля спешно разработало модернизационный комплект — но этого было мало, а опасность афганского неба возросла на порядок.

В этот момент в пятидесятом ОСАП, что базировался в Кабуле, служил подполковник Журавлев, человек, как говорится на все руки мастер. Проблема Стингеров касалась и его тоже, он участвовал в доводке и испытаниях модернизационного комплекта для вертолетов Ми-24 — но только он сумел взглянуть на проблему с другой стороны.

Проблемой было само применение оружия с вертолета. Если брать пулеметы — то оно применялось в нескольких видах. Курсовой пулемет в носу кабины — но он уже при ночных охотах на караваны показал свою бесполезность, обычно в таких охотах стрелял бортмеханик из АК-47, как во время охоты на волков. Пулемет в дверном проеме — это и проблема при установке и невозможность быстрого покидания десантом машины, и сектор обстрела только в одну сторону — а если противник с другой? Гондолы с пулеметами — при всей огневой мощи они были сложны в ремонте и перезарядке, а стрелять из них было можно, только прицеливаясь на глазок. То же самое — с курсовыми пулеметами, устанавливаемыми на самодельные кронштейны по бокам — ограниченный боезапас и применение «на глазок». Если брать пулеметы, которые устанавливали в салоне и стреляли через окна десантного отсека — сектор обстрела был совсем никакой, прицелиться было почти невозможно.

В то же время подполковник своими глазами видел конструкцию, которая как нельзя лучше подошла бы для ведения точного огня по земле. Когда-то давно армию попросили помочь — а подполковник пересел на «восьмерку» с Ми-6 — и вот он, на своем Ми-6 возил в тайгу линии ЛЭП. Он видел, как работают огромные вертолеты — краны, устанавливающие эти ЛЭП — у крановщика была ма-а-а-ленькая кабина в брюхе, но он отлично видел все, что делается на земле, и командовал экипажу вертолета что делать. И огромные махины ЛЭП вставали на место с точностью до сантиметра.

Вот и подполковник задумался — а что если сделать такую же кабину — только бронированную, если получится — на брюхо Ми-8? И что если там будет не управление крановой системой — а управление крупнокалиберным пулеметом, скажем… Да еще с оптическим прицелом.

Ведь тогда будет получаться — если правильно сделать кабину — что у стрелка практически триста шестьдесят градусов обстрел и неограниченный обзор сверху — он видит все! У него обзор лучше, чем у любого члена экипажа! И он может не только видеть — но и поражать цели, причем немедленно и в любом направлении. И точность будет куда выше, чем в любом другом случае — он ведь будет видеть, куда стреляет.

А если приделать к пулемету еще и прожектор — то получится отличная винтокрылая машина для охотников за караванами. Сколько бы не весила эта система — но в вертолет все равно можно будет посадить человек восемь, это и будет досмотровая группа.

А что если… сделать не один пулемет — а несколько? Ведь одна из проблем со Стингерами в том, что их момент пуска пилот просто не видит, и до последнего не понимает, что нужно бороться за жизнь машины. В последнее время стали ставить индикаторы, да и «ведомый» подскажет — а если ведомый и сам не заметит?

И в то же время — если поставить несколько пулеметов с достаточной скорострельностью — то теоретически ракету можно будет просто сбить в полете! Ведь ни одна ракета не выдержит попадания в нее пули, и все равно ракета до вертолета будет лететь какое-то время, ее будет видно по следу и ее м можно будет обстреливать, раз ее видно. И тем же самым пулеметом можно обстреливать не только ракету, но и ракетчика, и не только пулеметом с атакованного вертолета — а с нескольких[3]!

Поскольку в Кабуле была сильная ремонтная база, вертолеты иногда возвращались «на честном слове», продырявленные в решето — на постройку опытного образца ушло совсем немного времени.

Одна проблема снялась сразу — в каждом Ми-8 в полу десантного отсека был люк, он был нужен для тросовой системы, потому что Ми-8 должен бы перевозить на внешней подвеске грузы. Бронестекла решили брать самые доступные — от кабины Ми-24, потому что других и не было, зато этих было — завались. С учетом этих стекол начали варить кабину для стрелка — самую примитивную, варили примерно так, как варят корпус для аквариума, проблема была только с тем, чтобы сделать ее поворотной. Поворот получился только на сто восемьдесят градусов, больше — была проблема со стрелком — но пока и это сочли достаточным.

Стрелка можно было разместить двумя способами — либо он должен был сидеть в кабине, как бы вися над землей — но тогда кабина получалась слишком громоздкой и не проходила по высоте, потому что высота шасси накладывала свои ограничения. Либо — как, в конце концов, и сделали — пулеметчик лежал на полу, на специально постеленной бронеплите, высовывая в люк только руки и голову.

Кабину решили делать в двух вариантах. В первом — вариант для охотников за караванами — установили самый мощный из всех существующих пулеметов — КПВТ, снятый с бронетранспортера. Электроспуск так и оставили, переключили на бортовое питание вертолета, вот с установкой пришлось повозиться — отдача давала нагрузки на конструкцию самого вертолета. Пришлось усиливать чем-то вроде обвязки десантный отсек. К пулемету поставили штатный прицел с того же бронетранспортера, благо и шкала была размечена, и думать ничего не нужно было.

Второй вертолет решили делать специальным, противостингерным. Для того, чтобы получить достаточную скорострельность для ведения огня по воздушной цели — недостаточно было обычного ПКТ или пулемета калибра 12,7[4]. Поэтому — кабину значительно расширили и поставили там целых четыре скорострельных ГШГ, каждый пулемет был с вращающимся блоком стволов и давал по четыре тысячи выстрелов в минуту.

Так получилось, что одновременно с подполковником Журавлевым — проблемой борьбы со Стингерами озаботилось КБ Миля — разработчик вертолетов, головное КБ страны по вертолетам. Проблему там решали комплексно — но любое решение тащило за собой новый виток проблем. Если поставить решетки на воздухозаборники — движок сразу теряет в мощности, ее в горных условиях, да при дополнительном бронировании и так не хватает, а тут еще это. Попытались увеличить мощность двигателя — это сожрало ресурс, а он при афганской пыли и так — не слишком то велик. Основной проблемой был обстрел «в угон» выходящему из атаки вертолету — как раз и Стингер лучше захватывал по тепловому следу и пилоты иногда не видели, что за ними летит ракета до тех пор, пока она их не сбивала. Решение нашли, но не лучшее — поставить в корме крупнокалиберный пулемет. На «метле» он встал идеально, только получилось, что на пулемете должен постоянно быть бортстрелок, а бортстрелок не только там нужен, значит нужно два бортстрелка на вертолет, а в штате вертолетного полка такого не предусмотрено. На «крокодиле» пулемет встал — но чтобы добраться до него, бортстрелок (опять таки не предусмотренный для штурмового вертолета) должен был ползти к нему по специальному тоннелю, потом стрелять лежа, и почти не видя цели. Пробовали самые разные решения… вплоть до установки на вертолет баллонов со специальной жидкостью, которые по команде должны были впрыскивать струю жидкости, сделанной на основе жидкого азота в струю выхлопных газов, с целью обмануть ракету — но тут же встала новая куча вопросов. Кто и как будет работать с этой жидкостью, способной нанести тяжелые травмы? Где она будет храниться? Кто ее будет делать и доставлять в Афганистан, каким транспортом.

Тем не менее — и тут изобретение подполковника Журавлева попытались замять, несмотря на то, что при последующих сравнительных испытаниях выяснилось, что установка Журавлева способна выпустить в сторону летящей ракеты в тридцать шесть раз больше свинца,[5] чем система предлагаемая крупнейшим вертолетостроительным КБ страны. Ситуацию спас переворот в Москве — решением ЦК Государственной технической комиссии совместно с командованием сороковой армии было предписано проанализировать фронтовые изобретения, родившиеся в сороковой армии за время войны, и предложения из КБ по помощи действующей армии и дать заключения на них о целесообразности внедрения в серийное производство. Процесс возглавлял Маслюков, опытный и честный технарь. Так, рассмотрели и после доработок немедленно дали в серию и самолет «Скорпион», и самодельные комплекты бронирования для штатных транспортных средств и «афганскую Шилку» — без радиоаппаратуры, зато с двойным боекомплектом и дополнительным бронированием. Так на глаза специалистов попалась и установка Журавлева, достаточно простая, чтобы немедленно произвести ее мелкой серией.

Произвели. Оставалось только проверить ее в деле.

Провинция Пактика, Афганистан

Уезд Заргун Шахр

Лето 1988 года

Пактика…

Мало у кого из пилотов вертолетов, летавших в Афганистане, не дрогнет в душе при упоминании этой провинции. Жуткие, смертельно опасные места.

Пограничная зона! Даже не то, что пограничная зона — самая, считай, граница. Пакистан — под боком. Горы — только не такие как на севере, лысые — а гораздо хуже — покрытые лесом. Спрятаться куда проще и ничего не видно. С той стороны — зона племен, большие лагеря боевиков, здесь они проходят экзамены. Стингеры — совсем недалеко порт Карачи, все Стингеры идет оттуда. Впрочем — знающие люди говорят, что Стингеры доставляют прямиком из США рейсами военно-транспортной авиации, с промежуточной посадкой в Китае. Как же на самом деле — ведомо одному лишь Аллаху.

Пактика находилась в зоне ответственности Асадабадского батальона спецназа. Он первый, учитывая постоянную угрозу вертолетам с земли, отработал поддержку не авиацией, а артиллерией с корректировкой огня в реальном масштабе времени, напрямую, а не через штаб. Этот батальон, не такой известный, как кандагарский и джелалабадский — воевал ничуть не меньше их, а может даже и больше. Фотографии запечатлеют пункт временной дислокации батальона — мертвая, насквозь простреливаемая зона, пушки и крупнокалиберные пулеметы в капонирах и блиндажи — учитывая интенсивность обстрелов, жить в нормальных модулях было нельзя…

В этот день, в одном из кишлаков уезда, в том самом, в котором было подозрительно тихо — договорная зона, племена сами решают здесь свои дела с моджахедами, сами охраняют свою землю — ждали гостей. Тех самых гостей.

Что значит — ждали гостей? Это значит, что вся уездная пятерка, сидящая в райцентре — технично смылась — кто в Кабул, кто еще куда, а все активничающие, служащие в царандое или армии — или тоже смылись на время, либо прикинулись ветошью. В Афганистане вообще очень зыбким было понятие контроля той или иной территории — не было четко выраженной линии фронта, и никто не мог точно сказать — под чьим контролем был тот или иной уезд, шурави или душманов. Возьмем Заргун Шахр… здесь вроде как есть пятерка, прислали из Кандагара, есть народная власть. Но стоит только раздаться слуху, что с той стороны идут гости — как вся эта власть, даже не пытаясь защитить свои права и преимущества как власти — просто сматывает удочки, чтобы прийти обратно, как только душманы уйдут. Или — не уйдут. В свое время — советские военных советников поразило, как в афганской армии и милиции легко относятся к проблеме отступления или даже повального бегства с занимаемых позиций — никто даже не пытается наказать или хоть как-то пристыдить дезертиров. Советским военным советникам, немало удивленным такой постановкой вопроса объяснили — наказывать нельзя, люди могут обидеться.

Не обидятся лишь те, кто честно стоял до конца в отличие от беглецов и лег из-за предательства. А были — и такие.

В это же время — в этом же районе, только чуть пораньше — а Афганистан вошла еще одна банда. Отличалась она тем, что в ее составе были граждане США.

Бандформирование — относящее к Исламской партии Афганистана Хекматьяра — вел амер Зазай, это фамилия у него была такая — Зазай. А звание у него было — аж майор Афганской народной армии. Из тех, кого он вел с десяток были — старая гвардия, которую учили еще шурави, грамотные (поэтому им доверили Стингеры, неграмотным было нельзя) — остальные — малолетки с лагерей, пятнадцати — семнадцатилетние пацаны с фанатичным блеском в глазах и черными чалмами, которые в последнее время стало модно носить тем, кто встал на джихад и поклялся пасть на этом пути. Для этих пацанов, никогда досыта не евших и знавших из Корана только то, что им рассказал мулла — ваххабит смерть — была лучше чем жизнь, лучше чем все, что они видели. Да и не видели они ни хрена.

Как майор Зазай стал амером Зазаем? Да очень просто — история для Афганистана более чем обыденная. Полк, в котором он служил, подчинили одному генералу — он был таджиком по национальности и ненавидел пуштунов. Естественно, первым делом он начал менять кадровый состав полка, не сразу — но начал, продвигая на должности таких же, как он таджиков. Майору Зазаю человек, работавший при штабе — они были из одного и того же племени — сказал, что генерал приготовил против него дело по обвинению в мародерстве — хотя Зазай никогда не занимался мародерством. Майор — почесал в голове, собрал верных ему людей, взял в оружейке все, что можно было утащить — и ушел к душманам. Если бы он кинулся поднимать полк на мятеж — скорее всего ничего бы не вышло. А так… уже через день он был у душманов, где его приняли с распростертыми объятьями. Там то, как раз были пуштуны, и они мотивы ухода пуштуна, не желающего служить под началом таджика — поняли отлично. Через неделю он был уже в Кветте, где явился по указанному ему адресу — там были, в том числе и американцы. Узнав о том, что он сам грамотный и все его солдаты тоже грамотные — американцы обрадовались и предложили ему большие деньги за то, что он и его люди будут учиться на охотников на вертолеты. Зазай подумал — он знал, что такое вертолеты шурави и предпочел бы что-нибудь другое — но выбор был уже сделан. Да и деньги платили — действительно неплохие.

Сейчас амер Зазай неспешно шел по тропе, рядом с ослами, на которых был груз — двенадцать пусковых установок Стингер, которыми надо было сбивать вертолеты шурави. А рядом с ним — широко, и в то же время поразительно бесшумно, как змея, шагал среднего роста, бородатый и татуированный человек, у которого на правой кисти, там, где обычно бывает циферблат часов, был вытатуирован миниатюрный кинжал с надписью MACV-SOG. Это он сделал уже после того, как демобилизовался — во время службы такие татуировки делать было нельзя.

Алан Лэдд на данный момент числился корреспондентом журнала Солдат Удачи в Пакистане и даже имел журналистскую аккредитацию, полученную им в полицейском управлении в Исламабаде — но не только. Он до сих пор работал на ЦРУ, только стал из служащего чем-то вроде вольнонаемного контрактника, которого посылают туда, куда опасно посылать штатных работником и от которого всегда можно будет отказаться, если все пойдет наперекосяк. За это в день он получал больше, чем Президент США — но дело было не в этом — Алан Лэдд любил приключения. Он был из тех южных, с гнусавым акцентом, тощих и крутых ублюдков, которым война — все равно, что дом родной которые на войне лучше себя чувствуют, чем у себя дома. В дурной земле[6] он отпахал сначала положенный срок — тогда еще армия была призывная и во Вьетнаме умирали сущие пацаны, потом подписал контракт на сверхсрочку. Потом его переманили в малоизвестное, расформированное после войны спецподразделение Сигма, занимающееся, прежде всего охотой на политических и военных руководителей Въетконга. Потом это все представили как грязное и подлое дело, как убийства, за которые никто не понес ответственности — но Алан Лэдд так не думал. Всем, кто бросил камень в лейтенанта Келли[7] — следовало побывать там. Нет, не коммерческим рейсом в Сайгон — а от начала и до конца. Сначала — Старлифтером на базу в Японии, в Кадене, потом — до Сайгона. Почувствовать этот запах… во Вьетнаме почти всегда стопроцентная влажность и стоит удушающая вонь от того, что жгут фекалии, все это лезет в нос и оседает на коже. Проехаться по первому национальному шоссе — они его построили, а вьетконговцы постоянно на него нападали, чтобы не было конкуренции с тропой Хо-Ши-Мина. Потом поползать по чекам — рисовым угодьям, там воды по пояс, а удобряют все это фекалиями, как животных, так и человека. Для полноты ощущений — поползать под обстрелом, когда пара десятков ублюдков хлещет по тебе из автоматов АК-47 с опушки, а ты ползешь по жиже, держа в вытянутых руках карабин, вжимаешься в эту вонючую жижу, рядом шлепаются пули — и ты думаешь, что если в автомат все-таки попала вода — то ты труп. Для полноты ощущений — можно сходить в Лаос, куда-нибудь в район Луанг-Прабанга, там, где своих нет вовсе. Рюкзак, где есть все, что нужно на две недели, автомат АК-47, потому что боеприпасов тебе не доставят, черная пижама, потому что если тебя примут за своего — то ты еще немного поживешь, джунгли, где не бывает света ни днем, ни ночью. И тропа… жидкое месиво, там невозможно проехать машинам, по крайней мере, сквозного движения по ней не существует и по этой тропе день и ночь как муравьи, низенькие и крепкие люди, чей язык похож на звуки тяжелой отрыжки или кашля — упорно переносят на руках все, что нужно для снабжения воюющих по всей стране отрядов Въетконга Минометы, мины, ракеты, патроны… все. Вот — экскурсия в полный рост, только когда вы ее пройдете — вы имеете право рисовать пацифистские знаки баллончиком и держать в доме портрет Хо Ши Мина. Если захотите, конечно.

Сюда он приехал три с лишним месяца назад и успел сделать немало. Он видел лагеря беженцев — в голом плоскогорье, костры, армейские палатки с каменными оградами до половины высоты человеческого роста, грязь, мешки из-под гуманитарки. Он ходил по пешаварскому рынку в поисках оружия, какое могут использовать Советы, и о котором неизвестно на Западе — АКС-47У был уже не новостью, а вот его же вариант с глушителем и подствольным гранатометом ему удалось купить за две с половиной тысячи долларов и отправить в редакцию. Он бывал в лагерях — самых разных лагерях, и где готовят пушечное мясо, и где готовят настоящих профессионалов — в одном из них он нашел Кена, старину Кена Гринли, Дельта-Зеленый, который готовил духовский спецназ, обучая его пользоваться американским бесшумным оружием. Наконец — сейчас он впервые шел в рейд вместе с одной из наиболее подготовленных групп моджахедов — охотиться на советские вертолеты. Он не собирались далеко уходить от границы — на случай чего, но рок-н-ролл можно было устроить и здесь.

Пока же он щелкал горы на фотоаппарат и наговаривал свои впечатления на диктофон. Зазаю это не нравилось — и когда они достаточно удалились от границы — он не выдержал.

— Мистер — сказал он — на вашем месте я бы помолчал

— В чем дело? — не понял Лэдд

— В том, что вы говорите на своем языке. И говорите достаточно громко. Если шурави это услышат — несдобровать.

— Шурави? Я не вижу никаких шурави.

— Если вы их не видите, мистер — это не значит, что их здесь нет. Они могут пропустить, если охотятся на что-то другое — но, услышав ваш язык, они обязательно нападут. Им обещали звезду Героя за живого американца.

— Вот как? Откуда вы это знаете?

— Год назад я воевал вместе с ними.

Это было новостью — Лэдд этого не знал, ему никто не озаботился об этом сказать. Все дело было в том, что если в Америке любят поболтать и говорят что нужно и что ненужно — здесь каждое слово надо вытягивать клещами. Сказанное слово — твой господин, не сказанное — твой раб. Восточная мудрая поговорка.

— Тогда скажите мне, почему вы перешли на сторону борцов за свободу.

Алан Лэдд ждал ответа шутливого, выражающего нежелание говорить правду, или напыщенно — официального — но командир моджахедов пожал плечами и просто сказал

— Иншалла…

Бандиты — они пришли не из Пакистана, а из соседней провинции, потому что оттуда они были родом и там творить то, что они творили, было нельзя — расположились в здании местной школы. Местная школа представляла собой просто большое помещение, слепленное из глиняных кирпичей, в котором было две большие комнаты, и какая-какая мебель — но бандитам этого было вполне достаточно. Первым делом, обосновавшись в классе, где всю мебель сдвинули в сторону, амер по имени Али Мурад приказал привести учительницу. Она не сбежала.

Двое пехлеванов втащили в помещение класса молодую девчонку, возмутительно одетую в красную кофту и без чадры. Глаза ее сверкали как уголья, она отбивалась.

— Отпустите ее! — приказал амер

Бандиты выполнили приказание, правда, один из них напоследок ударил девушку изо всей силы между лопаток прикладом. Она рухнула на грязный, испачканный сапогами пол, бандиты одобрительно заржали.

— Как тебя зовут, женщина? — начал привычный ритуал «указания неполноценному существу на его место» Али Мурад.

Женщина не ответила, зато нелестно высказалась о его матери. Это требовало наказания.

— Приведите бачу! — потребовал Али Мурад.

Привели бачу — маленького пацана. Лет семи. Черноглазого и испуганного до смерти, который не понимал, что происходит.

— Кто ты такой? — спросил его амер.

— Меня зовут Али, эфенди — ответил бача

— Эфенди — это хорошо…. - довольно сказал амер — ты вежливый. Это хорошо. Скажи, Али, ты ходил в эту школу?

— Да, эфенди.

— А чему вас тут учили, Али?

— Нас учили говорить на нашем языке… Амина учила нас писать, читать, считать…

— Это хорошо, Али. А ты празднуешь семнадцатое апреля?

— Да, эфенди, ведь это день Саурской революции

Учительница попыталась что-то сказать, но ее снова ударили…

Трое бандитов, сторожко поводя автоматами, зашли во двор, дом, по их прикидкам был богатый — если такой дувал, который не перепрыгнешь. Двор был пуст, только спиной к ним сидел человек в афганской одежде, он сидел за небольшим столико в тени у чинары и спокойно пил чай, как будто ничего не случилось. Человек этот видимо был стар, потому что волосы у него были седые, и те части бороды, которые были видны — тоже были седые.

Один из бандитов неуверенно сделал шаг вперед. В каждом афганце воспитано уважение к старшим и они, двадцатилетние, дети таких же отцов не могли просто так взять и ограбить этого старика. Но они могли попросить на джихад, в конце концов, каждый порядочный афганец должен платить налог на джихад, на освобождение своей родины от шурави. Если он заплатит налог — они уйдут отсюда и больше ничего не тронут, если же нет… Они ничего не будут грабить, они просто возьмут налог.

— Ас салам алейкум, падар[8].

Человек не спеша поставил недопитую пиалу с чаем на стол, повернулся к ним — и в его руке оказался пистолет ПБ, ни один из бандитов не успел понять, как он там оказался. Трое бандитов повалились почти одновременно как сбитые одним умелым ударом шара кегли.

— Ва алейкум ас-салам — ответил человек уже мертвым боевикам. Лицом он был совсем не старый, тридцать, где-то так. Он и впрямь был бородат и сед. Почему сед? Поседеешь тут…

Из дома во двор выскочили четверо, один, с пулеметом, прижался к дувалу, направив ствол ПК на приоткрытую дверь, оставшиеся трое схватили убитых за ноги и сноровисто поволокли куда-то тела. Допив чай, встал и человек с пистолетом. Повозив ногой в пыли, он забросал черные, жирные следы, оставшиеся в пыли от убитых, на всякий случай. Потом — достал из кармана рацию, трофейную, японскую…

— Ник — сказал он в эфир негромко — у меня минус три, все тихо. Вышел на исходные, готов работать.

— Есть — отозвался эфир — доложить всем группам. Пять минут.

Пяти минут — как раз хватит, чтобы одеть разгрузку. И посмотреть — нельзя ли чем поживиться с убитых боевиков. Рация, китайские патроны, деньги, членская карточка партии, которую можно потом на себя переделать — все в дело пойдет.

— А кто тебе сказал, Али, что это день Саурской революции?

— Амина сказала, эфенди. Ведь она наша учительница.

— А что еще она тебе сказала?

Еще трое боевиков шли по улице, когда навстречу им попались двое афганцев в национальной афганской одежде. Они выросли перед ними как будто из-под земли и боевики не сразу сообразили, что это не афганцы — слишком светлая кожа. Один из боевиков начал поднимать автомат — и тут же осел, хрипя и царапая пальцами горло, пытаясь вырвать торчащую джелалабдскую заточку — самодельный нож спецназа, заточенный и изогнутый колышек от палатки. Пока он пытался это сделать — на земле добивали остальных. Через минуту — на улице уже никого не было, только остались следы крови — черные жирные пятна в пыли…

— Я первый, Шуджа. И не спорь. А ты — постой, посмотри, чтобы не ввалился никто.

Двое, они были родными братьями с разницей в два года — ввалились в дом, который стоял на самом краю кишлака — это был дом, который строился всем кишлаком и предназначен он был для гостей. Старший — его звали Султан — толкал перед собой бачонка, которого они поймали в кишлаке. Для чего? Ну, как для чего… Женщин мало, ежу понятно, что если у кого-то в гареме сто женщин — то у девяноста девяти мужчин нет ни одной. Поэтому — муджахеддину разрешено (халяль) удовлетворять свои сексуальные потребности с детьми обоего пола, с животными, над которыми прочитана молитва как при забое, а также — если они находятся в районе боевых действий и рядом нет никого из вышеперечисленного — можно совокупиться друг с другом. Шуджа какое-то время был походно-полевой женой амира Али Мурада, пока он не принял в отряд одного восемнадцатилетнего бачу. Так что ничего в этом необычного нет.

Вожделея долгожданное наслаждение, подталкивая перед собой ничего не понимающего бачу, Султан шагнул в темень гостевого дома со света улицы — и глаза его на несколько мгновений ослепли из-за резкого перехода от света к тьме. В последнюю секунду своей жизни он понял, что происходит что-то неладное — но сделать ничего не успел. Одни руки перехватили у него бачу, вторые — автомат, третьи — накинули на шею удавку из рояльной струны с самодельными ручками. Султан захрипел и провалился во тьму.

Шуджа ждал пять минут, потом услышал какой-то странный звук. Что-то типа свиста. Он не слышал криков ребенка — но не придал этому значения, брат обычно перед тем, как приступить к делу — бил ребенка по голове. Но тут — было что-то не то… что это может быть за свист. Первым делом, Шудже пришло в голову, что это может быть и змея. Он сам не видел — но слышал от стариков, что есть такая змея, которая именно так предупреждает об опасности. А змея, это очень опасно, брат может не заметить змею, а она может ужалить его и тогда брат умрет. Смотря на землю, Шуджа пошел к дому, он смотрел на землю, потому что змеи ползают по земле. Шагнув осторожно в дом, он вдруг увидел нечто похожее на кроссовки, какие обычно носят богатые муджахеддины, у которых есть деньги на такую обувь — но это были не кроссовки Султана, потому что у Султана на такую обувь денег не было. Шуджа поднял голову — и автоматный приклад хрястко впечатался в его лицо.

— Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, прекратите это! Разве те, кто идет по пути джихада могут воевать с детьми?

Али Мурад поднял голову, посмотрел на старейшину.

— Кто это такая, падар?

— Это учительница! Всего лишь учительница, ее прислали из уезда! Чтобы она учила детей грамоте!

Али Мурад недобро улыбнулся

— Я не учился грамоте, и это не помешало мне стать воином Аллаха.

— Ты встал на путь джихада, амер, и ты воюешь с шурави, пришедшими на нашу землю. Мы помогали тебе и таким как ты чем могли…

Али Мурад властным жестом прервал объяснения старика

— Тем самым, вы искали себе спасения от гнева его. Чему учила детей эта учительница? Она учила их, когда день Саурской революции, будь она проклята!

— Она учила их грамоте!

— Она учила их, как быть рабами и лизать ноги шурави!

Двое боевиков, стоящих у дувала и раскуривающих добрый, жирный косяк, не обращали внимания на старика, идущего пор улице — косяк все-таки был вожделенным, с утра ни разу не укурили. Только когда старик был уже в нескольких шагах от них — один из боевиков толкнул другого в бок.

— Ас салам алейкум, падар — сказал боевик

— Ва алейкум, ас-салам — сказал старик — зачем ты куришь, бача, если ты идешь по пути джихада? Это харам.

Боевик внезапно понял, что у старика, который смотрел на них — какой то странный вид. Не сразу — но он понял, что в нем не так. И старик кивнул — словно подтверждая это.

— Шайтан…

Наброшенная из-за дувала петля из тонкого тросика захлестнулась на шее, и террориста с силой рвануло вверх, свет в глазах померк. Второй моджахед не успел ничего сделать — он даже глазом моргнуть не успел, как старик оказался рядом.

Воистину Акбар…

— Я понял… Вы меня обманули! Вы обманули всю общину! Вы говорите, что идете по пути джихада, но ваши дела — достойны самого шайтана! Ваши руки красны от крови правоверных, которую вы пролили себе на погибель.

— Не иначе, партийный чиновник из пятерки научил тебя так говорить. А может быть, ты уже входишь в пятерку?

— Два моих сына и внук погибли на войне с шурави! Как ты смеешь!?

— В таком случае — ты предал дело, за которое они сражались и погибли. Зияутдтин!

— Да, эфенди.

— Собирай всех. Устроим шариатский суд. А этому щенку мы отрубим руку, чтобы не смел больше брать книги у шурави!

— Слушаюсь, эфенди.

Зияутдин шагнул за порог — и руки стоящего слева человека перехватили его. Вспышка в глазах, и…

Больше ничего.

Звякнуло стекло. Али Мурад тупо смотрел на катящийся по полу белый цилиндр. Потом вскочил — но было уже поздно, вспышка в сотню, тысячу раз ярче солнечного света ослепила его…

— Оружие собрать. Выставить посты.

— Есть.

Человек, которого нельзя было отличить от местного, от крестьянина, от старого муллы — прошелся мимо связанных боевиков. Боевиков связали старым способом, «Баба Яга», если пытаться развязаться — то душишь сам себя. Несколько еще были живы, живыми взяли и самого амера.

Человек снял аккуратно сделанный парик, сразу став моложе. Борода у него оказалась своя — в этом отряде все были бородаты.

— Связь?

— Пока метл свободных нет — ответил радист, уже закинувший антенну на ближайший ствол низенькой чинары — и как минимум час не будет.

— А… уллу ка пата… — недовольно выразился на пашту человек в отношении штабных, которые должны были держать наготове два вертолета, две метлы, но отдали их кому-то. Ничего особо страшного пока не произошло, сработали тихо — но все равно чувствовать, что ты не один, что за тобой вот-вот прилетят… как маслом по сердцу.

— С этим гавриком чо делать? — подошедший бородатый моджахед был среднего роста, накачанный, прохожий на бычка, по-русски он говорил с заметным украинским акцентом — мне тут надысь посылка с баткивщины прийде.

— Сало что ли?

— Оно, родимое. Бачишь — тыха украинска ничь, но сало треба заховати…

Командир группы хлопнул своего давнего напарника по плечу.

— Жесткий ты человек, Шило.

— Какой уродился. Один не зъим, испортится — дюже жалко.

Командир группы посмотрел на часы.

— Время есть. Через двадцать минут — выходим. А пока… давайте-ка мне вон того голубчика. Дюже я хочу с ним… побачить.

Али Мурад неловко стоял в разгромленном классе, потирая кисти рук и исподлобья смотря на русского. Или афганца, учившегося долго у шурави. Он так до сих пор и не смог понять, что за отряд их взял, советский или афганский? Говорили, что ХАД набрал отряд из бывших моджахедов, повязанных кровью.

Знал он только одно — не просто так этот странный человек, в одежде их народа и даже без автомата, который он отдал одному из своих людей — остался наедине с ним и даде приказал развязать ему руки. Али Мурад не знал, чувствовал, чувствовал своим волчьим, безошибочным чутьем, что перед ним зверь, с которым ему не справится. Даже если сейчас он прыгнет, чтобы вцепиться ему зубами в горло.

— Как твое имя? — спросил шурави — шом нома чист?

— Это не мой язык, проклятый неверный! — гордо ответил Али Мурад шурави (теперь он, почему-то был уверен, что перед ним шурави, но очень хорошо подготовленный шурави) — я не говорю на этом языке!

— И ты этим гордишься? — неверный легко перешел на язык самого Али Мурада, хотя по некоторым нюансам было понятно, что пушту для неверного не родной — скажи, разве стоит гордиться своим невежеством?

— На этом языке говорят коммунисты, продавшие веру отцов!

— Продавшие веру отцов… — неверный покачал головой — а ты что здесь делаешь, правоверный? Что делали твои люди? Защищали веру отцов?

Али Мурада в лагере предупреждали, среди шурави есть очень опасные люди. Раньше их не было — а теперь такие есть. Если они не хотят выглядеть как шурави — их не отличишь от афганца. Если они придут в мечеть — они встанут на намаз, и их не отличить от любого другого правоверного, но потом следом за шурави — оборотнями придет беда. Они могут даже прийти в джамаат — и ты не будешь знать о том, что рядом с тобой оборотни, пока в одну прекрасную ночь не получишь заточку в сердце. Они знают Коран и говорят об Аллахе очень убедительно — но нельзя верить ни одному их слову. Потому что они шурави, неверные, враги пуштунского народа и всех правоверных на земле.

Сейчас перед ним стоял как раз такой оборотень.

— Спроси об этом у моих людей — не принял игру Али Мурад

— Я спрашиваю об этом у тебя. Шейх, амер — всегда должен отвечать за то, что делают его люди, те, кого он ведет за собой. Если конечно он — мужчина.

Оказалось, что неверный знал и Пуштун-валлай, кодекс чести пуштунского народа. Теперь, отказываясь от разговора с неверным, Али Мурад признавал, что он не мужчина и навсегда терял свой намус[9].

— Мы пришли сюда как гости. Это вы напали на нас.

— Гости? — саркастически переспросил неверный — разве в вашей традиции, когда гости, придя в дом, насилуют и грабят? Что ты хотел сделать с муаллим-ханум[10]? Разве дело мужчине воевать с женщиной?

Али Мурад исподлобья посмотрел на странного шурави

— Чего ты хочешь, шурави? — спросил он

— Я? Я воюю с вами уже не первый год. Воюя с вами, я постарел, стал старым волосами[11]. Я хочу знать — почему вы не даете мне вернуться домой? Почему вы убиваете свой народ, который хочет мира? Почему?

Скворцов и в самом деле хотел это знать. Сейчас, после всего произошедшего, когда моджахеды получили тяжелый, почти смертельный удар, но все же не согнулись, не приняли руку мира — он просто хотел знать почему. Человек, который выжил на войне — непременно становится философом. И верующим человеком, пусть не на словах — но в душе.

— Потому что вы изнасиловали наш народ! — взорвался Али Мурад — вы сорвали с наших женщин паранджу и дали им права, равные правам мужчин! Потому что вы хотите, чтобы мы жили по вашим законам, а не по своим. Потому что вы берете детей, и учите их, и они становятся такими же, как вы, в их душах не страха перед Аллахом.

— Рафик командон[12], срочно на…

Али Мурад видел, что шурави отвлекся на слова неосмотрительно появившегося в комнате аскера, одного из людей шурави. И прыгнул — потому что подумал, что Аллах дает ему шанс покончить с этим опасным неверным — оборотнем. Но — промахнулся…

— Командир, есть цель! — бортстрелок как будто висел над бездной, и руки его удобно лежали на больших, рогатых, самодельных рукоятках КПВТ с оптической прицельной системой. Притормози, хочу заняться.

Вертолет завис над бездной в опасной близости от поросшего лесом горного склона…

Прицел в основе своей был взят от бронетранспортера, он не был стабилизирован, и видно в него было хреново — но все же видно. Чуть дрожащая шкала с прицельными рисками — для КПВТ и ненужная сейчас — для ПКТ. Вообще то этот вариант — с КПВТ — разрабатывался для Внутренних войск, но решили и его испытать в Афганистане.

В прицел было видно, как несколько муджахеддинов конвоируют одного… нет, двух тяжелогруженых ослов. Поклажа на ослах выглядела… как части китайской ракетной установки с несколькими ракетами.

Бортстрелок прикинул поправку и нажал кнопку электроспуска.

Очередь. Короткая, на три патрона — более длинными лучше не стрелять, есть опасность того, что это скажется на ресурсе вертолета. На испытаниях стреляли так же, как из БТР — по восемь, даже по десять враз, но на всякий случай длинные очереди запретили.

Доворот пулемета, немного, очень немного — и снова очередь. Еще — и еще одна…

Душманы, опытные горные воины то ли не заметили висящие едва ли не в трех километрах вертолеты, то ли решили, что их самих вертолетчики не увидят — они так и не попытались ни положить ослов на тропу ни замаскироваться сами. Пущенные почти на предельной дистанции пули взрыли тропу, люди и ослы исчезли в клубах пыли.

Просто удивительная вещь. Висишь — как орел над бездной, чуть что — из пулемета гасишь. Если бы еще не Стингеры.

Орел, б…

В пилотской кабине победа бортстрелка над маленьким караваном моджахедов, закончившимся бурым комком разрыва на тропе, добившим всех тех, кто еще был жив, видели плохо. На связь вышел штаб, слышимость из-за экранирующих сигнал гор была тоже на грани, даже ретранслятор — наматывающий круги над провинцией АН-26 со спецоборудованием — не всегда выручал.

— Ноль полсотни шестой, Гранит на связи, как слышимость, прием?

— Гранит, слышимость на грани, прием!

— Ноль-полсотни шестой, где сейчас находишься, прием?

— Гранит, нахожусь в трех километрах юго-западнее ориентира шесть, веду свободную охоту, прием.

— Ноль полсотни шестой, нужно сместиться правее на три, это квадрат одиннадцать — тринадцать и забрать группу. Приказ старшего, прием.

— Гранит, правее на три от ориентира шесть, подтвердите прием?

— Ноль полсотни шестой, верно, правее на три от ориентира шесть, забрать группу. Как у тебя с топливом, прием.

— Гранит, с топливом нормально, как с опознанием, прием?

— Ноль полсотни шестой, опознание по стандартной схеме, они обозначат себя. Группа действует рисованная, будьте осторожны.

Рисованная — одно из выражений, обозначавших, что группа действует в афганской одежде и под видом афганцев. Своими словами в эфир это не давали — мало ли кто слушает.

— Гранит, задание принял, выполняю.

— Ноль полсотни шестой, удачи. СК!

Первый пилот посмотрел на часы, потом на указатель количества топлива. Надо хоть немного отдохнуть.

— Прими управление.

— Второй пилот управление принял…

— Чи!

Опасность. Муджахеддины, опытные воины — моментально залегли по обе стороны от тропы, разобрали сектора обстрела. Повалили ослов и накрыли их накидками, сделанными из маскировочных сетей.

— Слышишь? — негромко сказал американец

Амер Зазай прислушался. Где-то вдалеке бил пулемет… или что-то похожее на пулемет.

— Пулемет. Пулемет шурави.

— Не диско — сказал американец

— Дашика — поправил американца амер Зазай — мы зовем его дашика. Это похоже на русский пулемет, какой они ставят на бронемашины.

— Где здесь ближайшая дорога?

— Да здесь нет дорог на двадцать пять километров в любую сторону!

Приложив к уху сложенную лодочкой ладонь, корреспондент журнала Солдат Удачи замер — а потом резко сказал

— Воздух!

— Вспышка! На двенадцать!

От Стингера все же можно спастись, кто бы что не говорил — не в последнюю очередь это зависит от того, как быстро ты заметил его пуск. При запуске ракеты ПЗРК на земле образуется что-то вроде облачка, во время боя пехотинцы и сами вертолетчики отслеживают это и сообщают друг друга. Ракета есть ракета, ее можно обмануть — можно уйти в направлении солнца, чтобы ракета перенацелилась на него, можно отстрелить тепловые ловушки, можно поступить, в конце концов, так, как поступил один вертолетчик из джелалабадской эскадрильи. Когда его Ми-24 уже был подбит — он не потерял хладнокровия, он отключил поврежденный двигатель и меньше чем за минуту совершил экстренную посадку, спас сам себя и даже спас вертолет, которому потом привезли запчасти, прямо в поле отремонтировали и улетели. Самые опасные пуски ракет — это из засады, в угон, когда пилот начинает понимать, что что-то неладное только тогда, когда вспыхивает красным приборная доска и автоинформатор начинает оповещать о пожаре. Даже примитивные меры — оборудование в корме вертолета пулеметной точки, с пулеметчиком, смотрящим назад — и то снизило уровень потерь.

Сейчас — на трех вертолетах были три наблюдателя, которые смотрели вниз и могли засечь пуск ракеты сразу же. Но они могли не только засечь ее пуск — они могли ее и сбить…

— Вспышка на час! Еще одна!

Вертолеты перестроились в защитную формацию, сомкнув ряды, чтобы увеличить плотность огня. Навстречу быстро летящим к вертолетам маленьким злым огонькам ринулся огненный шквал…

Четыре многоствольных пулемета ГШГ ударили враз, нашпиговывая небо свинцом, это было похоже на кару Господа, потому что их совокупная скорострельность была равна шестнадцати тысячам выстрелов в минуту. Почти сразу полыхнула огненной кляксой первая запущенная ракета, чуть следом за ней не смогла прорваться через заградительный огонь вторая. Третью едва не пропустили — она летела в зоне, которую доставал только один пулемет, но вертолеты начали отстреливать тепловые ловушки, и ракета повелась — клюнула за одной, электронный мозг попытался отстроиться от помех и вновь навестись на вертолет — но струя стали не дала ему это сделать. Обломки ракеты полетели к земле следом за остальными.

В центре защитного строя басил крупнокалиберный, уродуя лежащий под ними горный склон с едва заметной тропой.

Одного из ослов не удержали на земле — он вскочил и, дико ревя, метнулся куда-то по тропе. А в следующее мгновение пуля калибра 14,5 нашла его, разрубив пополам.

— Аллаху Акбар!!! — заорал кто-то и, вскочив, начал полосовать из автомата ненавистный воздух, только приближая свою смерть.

— Нет, нет!

Алан Лэдд хотел крикнуть еще что-то, но не успел — одна из пуль крупнокалиберного подрезала дерево под самый корень — и оно тяжко рухнуло на укрывавшегося под ним американца, переломав ему позвоночник…

— Во имя Аллаха, братья!!! — закричал амир Зазай, и тут еще одна пуля попала в ишака, который нес в переметных сумах на спине несколько десятков килограммов взрывчатки. Яркая вспышка — и склон окутался грязно-черным облаком…

— Ноль полсотни шестой, на три часа наблюдаю группу, двенадцать единиц. Наблюдаю зеленый дым, прием….

— Подтверждаю, зеленый дым.

— Ноль полсотни шестой, снижаюсь, прикройте…

Вертолет с крупнокалиберным пулеметом под брюхом — его грузоподъемности теперь хватало как раз для того, чтобы перевести двенадцать человек со снаряжением, обычная для Советской армии и внутренних войск численность группы спецназначения — аккуратно снизился над склоном, сбросил лестницу. Один за другим спецназовцы из разведывательной группы поднялись на борт, на поросшем лесом склоне осталась догорать только зеленая дымовая шашка.

— Это что за штука!? — поинтересовался один из спецназовцев, почти квадратный у бортстрелка, скорчившегося у бортового ПКМБ

— Установка прикрытия! В Кабуле изобрели!

— И чо? Прикрыли кого-нибудь?

— А как же! Только что тут одну лавочку прикрыли!

Вертолет принял вверх…

Тело Алана Лэдда найдет на следующий день разведывательная группа специального назначения, заброшенная в район с целью выяснить результаты обстрела. На экспериментальной технике была установлена аппаратура боевого документирования — но командование не поверило, что можно сбить три одновременно запущенных по вертолету Стингера, и направило в район группу спецназа с целью разобраться, что же все-таки это было, РПГ, китайские устаревшие ПЗРК или все-таки Стингеры. Удалось найти только один тубус от Стингера, его взрывом отбросило в сторону, и он был относительно не поврежден. Остальное — все смешало несколько десятков килограммов сдетонировавшей взрывчатки, не удалось даже понять, сколько боевиков было уничтожено. Потом один из спецназовцев чуть в стороне заметил труп, прибавленный деревом, относительно хорошо сохранившийся. Спецназовца заинтересовали часы — необычные, в то время с хорошими часами была напряженка, молодежь последние деньги отдавала за дешевую кварцевую Montana. Спецназовец снял часы и обнаружил под ними татуировку, относительно которой он счел нужным сообщить командиру — татуировка была на английском языке. Посмотрев на татуировку, командир группы приказал высвободить тело, пилы с собой не было, и с телом провозились больше получаса, даже попали под обстрел. Зато результат этого выхода превзошел все ожидания — на базе в Джелалабаде нашелся человек, который знал что такое MACV-SOG. Группа исследований и наблюдений, американский спецназ времен войны в Вьетнаме. Вечером из Кабула прислали вертолет с двумя КГБшниками, они забрали тело и вылетели обратно в Кабул, потом тело Алана Лэдда предъявили иностранным журналистам, как доказательство продолжающегося вмешательства американских военных и разведчиков в дела суверенного Афганистана. Спецназовец, которому приглянулись часы — часы так и не получил, но получил орден Красной звезды. Размен был более чем справедливый.

Кабул, аэропорт

Дар-уль-Амман

день 21 марта 1988 года

Самолеты Y-7, которыми террористы воспользовались для переброски дополнительных сил в Кабул — были почти неотличимы от советских Ан-12, по крайней мере, внешне. Тем более — перед операцией, ЦРУ США передали китайской разведке все имеющиеся данные об окраске, бортовых опознавательных знаках самолетов советских транспортных эскадрилий. Поэтому — когда на захваченный аэродром начали заходить один из другим десантные «Ан» — захваченный советский персонал решил, что началась высадка советской воздушно-десантной дивизии.

Их всех согнали в один ангар, несмотря на то, что ангар был большим — там было так тесно, что стоять еще было где — а вот ложиться можно было лишь посменно, причем стоящие в этом случае должны были потесниться. Считалось, что из ангара ничего не было видно — но советский ангар есть советский ангар, пару щелей, в том числе и так, чтобы смотреть на поле — расковыряли быстро…

— Самолеты! — закричал штатный наблюдатель, хохол из батальона охраны аэродрома со смешной фамилией Куница — самолеты садятся!

— Ну-ка, дай…

Старшие по званию моментально оттеснили наблюдателя-сержанта от щели. Было видно проносящиеся по полосе самолеты, садились кучно.

— И вправду наши! Братцы, наши! Наши…

— Не нравится мне это — сказал майор Слепцов, один из самых старших по званию и опытных офицеров в этом ангаре — совсем ни хрена не нравится.

Пока все ломанулись смотреть (как будто через щель много увидишь) — он наоборот, пользуясь моментом, отошел к противоположной стене, уселся на освободившееся место.

— Что не нравится? — спросил еще один офицер

— Садятся без стрельбы.

— И что?

— Если аэродром захвачен, и на него садятся самолеты противника — ты что будешь делать? У нас же тут есть из чего стрелять.

— Может, разбежались?

— Сам то веришь?

В это уже никто не верил. Про трусость духов рассказывали много, со смаком — но вот те, кто реально ходил на операции, обычно при таких разговорах вставали и молча уходили. Если в начале восьмидесятых трусость была и была она массовой — то сейчас трусов повыбило пулями, а оставшиеся приобрели опыт и озверели. Озверение, озлобление — коснулось и той и другой стороны — шурави не брали пленных, духи рубили пленных на куски, издевались, как могли. Был такой случай — поенного советского солдата закопали по голову в песок и, простите, срали на голову, пока тот не захлебнулся в дерьме.

Было и другое. Если раньше в основном воевали за Афганистан — то сейчас все чаще воевали за Аллаха, в бой шли конченые фанатики. И если те, кто воюет за Афганистан — с ними можно было как-то договориться, хотя бы и уйти из Афганистана — то с теми, кто воюет за Аллаха, договариваться было бессмысленно, и война обречена была продолжаться вечно.

И тут произошла одна из тех историй, которыми богата афганская война, полная жестокости, гнева, безумия, крови. Но то, что произошло — выделялось даже на этом фоне своей бессмысленной, не встающей ни в какие рамки, сатанинской жестокостью. Парадоксально — но впоследствии эта история пошла на пользу Советскому союзу, позволив достойно объяснить те поступки, которые были совершены позже и те решения, которые были приняты и претворены в жизнь. Кто хотел — понял, а кто не хотел…

Бог им судья.

Никто из тех, кто остался в живых — а в их числе был майор Слепцов — не понял, кто начал первым. Да и какая разница — садятся наши самолеты, там — наши десантники, сейчас они придут и освободят нас. И в переполненном людьми ангаре кто-то крикнул.

— Товарищи, ломайте ворота! Встретим наших!

Надо было просто сидеть, сидеть на месте, пока не вытащат, пока не спасут. Да кто послушает…

Все — и вертолетчики, и солдаты аэродрома батальонного обслуживания, и вольнонаемные — все ринулись к воротам и начали бить в них. Бить было нечем — но тут было больше двухсот человек, а ангар в конце концов был не капитальным. Навалились — раз, и еще раз, и кто-то тоненько как заяц закричал, прижатый толпой к дверям, кто-то пытался навести порядок, кто-то из офицеров — но сделать это было невозможно, ибо это были не люди. Это была толпа. Жестокий, не рассуждающий зверь, сметающий все на своем пути. Афганцы из президентской гвардии, захватившие аэродром — оставили караулить шурави пять человек, у них было четыре автомата и ручной пулемет. Что делать в случае, если шурави начнут ломать ворота и попытаются вырваться — никто не сказал, никто просто не осмелился дать такую команду, стрелять в шурави, просто сказали стоять и охранять. Одной из черт большинства афганского командного состава была осторожность, переходящая в трусость и, заперев русских в ангаре, командир подразделения бравшего аэродром просто рассудил про себя, что появятся моджахеды из «Аль Исра» и сами решат, что делать с русскими, и в любом случае это будет на их совести, а он будет чист. Среди бойцов президентской гвардии были молодые люди, пуштуны, в основном родственники президента, и когда дверь затрещала под согласованными ударами шурави — эти пацаны просто не знали что делать. Один из них вскинул автомат и привычно крикнул «Дреш», по сути, дал команду стене, еще один, стоящий крайним — просто закинул автомат за спину и побежал по направлению к зданию аэровокзала — то ли искать командование, то ли просто смыться. После нескольких ударов дверь, которую афганцы даже не догадались подпереть каким-нибудь тягачом — была сорвана, и русские вырвались на свободу. Из четверых президентских гвардейцев, которые были на пути толпы — двое открыли огонь, один просто закричал от ужаса, один бросился бежать. Стреляющих афганцев в мгновение ока смяли и растоптали и кричащего от ужаса — тоже, а вот дальше…

А дальше — метрах в тридцати от ангара как раз разгрузился самолет, который как раз привез шестьдесят человек из первого полка Аль-Исра, исламистов-фанатиков, каждый из которых перед вылетом поклялся при необходимости стать шахидом на пути Аллаха. Командир уже выгрузился из самолета, увидев русских, он крикнул — Ур[13]! — и шестьдесят боевиков открыли по бегущим людям огонь из автоматов и пулеметов. Шквальный огонь почти в упор метров с тридцати — когда пулеметная пуля пробивает насквозь двух-трех человек — выкосил захваченный на аэродроме советский персонал буквально в минуту. Когда у боевиков кончились автоматные рожки и пулеметные ленты — перед ними было только кровавое месиво.

Аллаху акбар!

Узнали об этом не сразу. Но узнали…

За несколько дней до мятежа

Афганистан, Кабул

Старый город

Январь 1988 года

Поздно ночью, когда были закрыты все дуканы, когда замерла жизнь на афганских улицах, когда на них остались только патрули, да бронетранспортеры — из ворот дворца Арк стремительно выехал президентский кортеж. Это был Мерседес-560, бронированный, купленный в свое время у германского посла, за ним шли еще один Мерседес, попроще, потом черная Волга со спецаппаратурой в багажнике, которую предоставили советские друзья и замыкал колонну едва поспешающий за ней Газ-66 с солдатами президентской гвардии в кузове. Пропускавший колонну солдат удивился — президент очень редко выезжал так поздно, во дворце были жилые помещения, и президент там жил, хотя у него был дом и в городе. Но, в конце концов — это было не его дело, куда поехал глава государства: он поднял шлагбаум, приветствовал проносящиеся мимо машины салютом, а когда прошла последняя — снова закрыл шлагбаум и остался стоять на посту, будучи первой мишенью для тех, кто захочет захватить дворец. Такая уж у него была служба.

Кортеж президента, пронесшись по ночным улицам, чуть задержавшись перед воротами Старого города, уже закрытого на ночь — стремительно влетел внутрь того района города, где раньше жила афганская знать. Сейчас здесь жили партийные и военные деятели, и ничего почти не изменилось, даже то, что не до всех домов (вилл, так будет точнее) нельзя добраться на машине, нужно оставлять машину и идти пешком.

Брат президента и начальник президентской гвардии генерал Шапур Ахмадзай жил здесь, и у него было три дома — по одному для каждой семьи. У генерала, как и у многих высокопоставленных военных здесь жила одна бывшая жена, одна нынешняя жена и одна любовница, и у всех, кроме любовницы были от него дети. В Афганистане испокон веков процветало многоженство, положение в обществе мужчины обуславливалось, в том числе и тем, сколько жен у него было (сколько жен и детей он мог прокормить). Коммунистам многоженство было запрещено, исключение делалось только для «примкнувших» таких как генерал-губернатор Кандагара, он же кандагарский принц, который был генерал-губернатором и при короле. Но афганские коммунисты все равно находили выход из этой сложной ситуации, хотя генерала Ахмадзая уже дважды прорабатывали на партийных собраниях как аморального человека. Даже этих тех женщин ему не хватало, и он умудрялся «аморальничать» и с другими. Вот таким был этот человек — генерал Шапур Ахмадзай.

Охранявшие эти дома нафары вскинули автоматы — но начальник охраны президента прокричал пароль, и автоматы опустились, а один из охранников суетливо побежал открывать дверь. Было видно, что Наджибулла не в духе, и не дай Аллах кому попасться на его пути — бычью силу генсека знали многие…

— Где? — спросил президент

Охранник показал на один из домов

— Оставайтесь здесь! И вы тоже!

Генерал Шапур Ахмадзай, уже предвкушавший ночь безумств со своей третьей, неофициальной пока супругой — едва успел одеться, когда увидел вспышки света за дувалом. Спустившись вниз, он увидел, что в доме он не один.

— Приветствую тебя в моем доме, брат… — растерянно сказал он, приветствуя генерального секретаря ЦК НДПА

Наджибулла вместо ответа размахнулся — и прежде чем Шапур Ахмадзай, сам человек недюжинной силы успел опомниться — с размаху ударил своего брата прямым в челюсть.

Генерал Ахмадзай, всплеснув руками, с грохотом полетел на пол…

Из двери пугливо высунулась его очередная ханум… президент не помнил, как ее зовут — и немедленно спряталась.

Президент остался стоять над поверженным братом, потирая болевший и саднивший кулак. Кулак он разбил до крови, и лицо брата — тоже.

Наконец, генерал пошевелился.

— Ты, сын шакала, дохлый ишак, вставай!

— За что?!

— Вставай, ишачье отродье!

Генерал отполз к стене, начал подниматься.

— За что, брат?!

— Зачем ты убил Лаека?! Зачем ты это сделал, отвечай!

Ахмадзай затравленно посмотрел на разъяренного генсека, а потом выдал…

— За то, что он помесь змеи и шакала! Он пришел ко мне и начал настраивать, чтобы я перешел на его сторону и предал тебя! Ты правильно сказал брат, он хотел, чтобы мы поссорились, а потом он убил бы нас поодиночке! Вот поэтому я и убил его — теперь этот шакал никогда не сделает больше никому зла! Я думал, что ты одобришь!

Генсек схватился за голову.

— О, Аллах, за что ты меня караешь?! Разве я приказывал тебе думать, хоть когда-нибудь?! В этой семье думаю я, неужели ты этого так и не понял?!

— Но я…

— Его надо было убить после того, как мы все сделаем! После, а не до! Как мы теперь будем держать связь с ашарарами?! Скажи, как?

— Но агенты…

— А кто тебе сказал, что один из твоих агентов не предаст тебя? Лаек играл сам за себя, и поэтому он никогда не предал бы! Потому что это значило бы предать самого себя! А теперь мы остались одни против тех, кто жаждет нашей крови.

Ахмадзай ронял, что он и в самом деле сделал глупость.

— Прости, брат… Ради Аллаха, прости.

Коммунистическая религия насаждалась здесь десять лет. Ислам — двести….

Президент молчал

— Ну, хочешь, я повинюсь в том, что это я сделал?! Перед всем Политбюро повинюсь! Пусть меня судят!

Генеральный секретарь ЦК НДПА раздосадовано покачал головой

— Какой же ты все-таки дурак, Ахмадзай. Разве ты не помнишь, как родители говорили, что ты должен во всем слушаться меня. Если ты скажешь, что это ты убил Лаека — кто же поверит в то, что ты сделал это не по моему приказу?

Генерал опустил голову. На ковер капала кровь

— Прости…

Генсек махнул рукой

— Какая уже разница…

— Но что-то же можно сделать.

— Нет! Ничего не делай. Больше ничего не делай Ахмадзай до тех пор, пока я тебе не скажу. Ты уже наделал — и теперь мы хороним рафика Лаека, а в городе неспокойно, потому что все думают, что сделал это я. Больше ничего не делай. Теперь — делать буду я…

Пакистан, Исламабад

Январь 1988 года

Штаб-квартира ИСИ

Тайна на Востоке — понятие растяжимое…

Тайны есть для чужих, для своих тайн нету, достаточно лишь покрутиться на базаре или зайти в чайхану — и ты узнаешь все, что ты хочешь знать. Об Абдуле, у которого сдох ишак. О Хафизулле, которому изменяет супруга. О губернаторе, который требует непомерно большую долю в любой торговле. О пакистанцах, которые намереваются делать в стране революцию…

Нужно только быть своим.

К восемьдесят восьмому году, к началу восемьдесят восьмого года — ситуация с Афганистаном окончательно начала напоминать гордиев узел. Американцы имели от шурави твердые заверения в том, что шурави уйдут из Афганистана между восемьдесят восьмым и девяностым годом — но вместо этого русские не только не ушли, но начали кампанию террора, как в Кабуле, так и в Пешаваре. Лидер Пешаварской семерки Раббани погиб, расстрелянный автоматчиками — террористами на улице — грозное предупреждение для всех. В Кабуле появились люди, шурави, которых местные звали «сыновья Шайтана» — они действовали самостоятельно, мелкими группами, никому не докладывая, получали разведывательную информацию и тут же ее реализовывали, примерно так же, как действовал СМЕРШ в годы Великой Отечественной. Человек в маске и с пистолетом Стечкина в руках стал кошмаром городского исламского подполья, которое до этого столь обнаглело, что листовки с призывами отмечаться в исламских комитетах и воевать против шурави, находили в туалете Арка! Все это стало ответом на взрыв у советского посольства… но моджахеды, и те кто заказал этот взрыв, пакистанские разведчики — не ожидали от Советского союза, ставшего в последние десять пятнадцать лет столь предсказуемым и благоразумным.

О том, что Наджибулла готовит переворот, пакистанская разведка конечно знала. Им не удалось отследить контакты посланника президента Афганистана с высокопоставленными американскими разведчиками — но об их наличии и обсуждаемых темах они знали. Откуда? Да Сулейман Лаек и сказал. А до этого — сказал один из генералов, которым верил президент Наджибулла и которые думали о будущем. О своем — будущем.

Но вот то, что произошло потом — для пакистанцев стало полной неожиданностью.

Сильнейший взрыв, настолько сильный, что погибло двадцать три человека и было полностью разрушено крепкое, с хорошим дувалом, казавшееся неуязвимым здание — потряс пакистанскую разведку, генерал Ахтар, лично ездивший в Пешавар и пробывший там несколько дней, чтобы максимально полно и четко выявить и лично понять все делали произошедшего в Кабуле — был просто ошарашен. Этого не должно было случиться. Лаек был ключевым звеном цепи, у него был выход на моджахедов, причем на самую их верхушку — и одновременно, у него был выход на самые верха легальной кабульской власти, в том числе на Президента, и на всех членов Политбюро ЦК. Ни один другой человек, ни в Афганистане, ни в его окрестностях не имел подобных возможностей — следовательно, Лаек должен был оставаться в живых, по крайней мере, до конца игры, и это должны были гарантировать обе играющие стороны.

Однако — его убили, и это много чего нехорошего могло означать.

Президент приехал в штаб-квартиру ИСИ с самого утра, еще когда правоверные отдавали положенное Аллаху, стоя на первом намазе. Президент знал, что в ИСИ — не до намазов, все на месте и в первую очередь глава ИСИ, который прилетел из Пешавара.

Генерал Ахтар был в своем кабинете. Глаза были красными как у кролика, последние несколько дней ему приходилось спать урывками. Увидев президента, он встал.

— Господин генерал!

Президенту нравилось, чтобы его называли именно так. Больше всего в жизни он боялся, что в один прекрасный день армия не признает его своим. Это будет началом конца.

— Не нужно — сказал президент, присаживаясь — что произошло в Кабуле?

Генерал Ахтар потер рукой небритый подбородок

— Информации мало, господи генерал.

— Давайте, какая есть…

— Хорошо. Прежде всего, Сулейман Лаек действительно погиб, и погиб он в результате террористического акта. Террористический акт произошел во время встречи его с людьми, представляющими мою службу на конспиративном объекте. Объект разрушен, и все мои люди так же погибли.

Президент нетерпеливо махнул рукой — как военачальник, он спокойно относился к потерям, и даже к большим потерям.

— Информации нет, потому что сила взрыва была слишком большой. Уцелели только наблюдатели, которые были на внешнем периметре, нам удалось опросить их, и кое-какие снимки нам предоставил мистер Уорден. Если верить экспертам, а так же тем, кого мы опросили — это был очень сильный взрыв направленного действия. Не меньше ста килограммов в тротиловом эквиваленте…

Президент снова махнул рукой, нетерпеливо и резко.

— Сильный взрыв направленного действия — повторил Ахтар.

— И? Я должен знать что-то, что я не знаю.

— Операция Розовое дерево — тихо сказал Ахтар — человек, которого мы послали — не вышел на связь. Мы так и не поняли, что с ним произошло.

Президент застыл. Розовое дерево!

Розовое дерево…

Операция Розовое дерево намечалась как ответный удар, первой из серии ударов, намечавшихся в рамках кампании организованного террора против советских войск. После того, как первая же группа, посланная в город, после первого же теракта провалилась, попала в сеть и была взята — генерал Ахтар понял, что уровень контрразведывательной работы в городе выше, чем он предполагал, и больше посылать группы на длительную работу — нельзя. Генерал решил использовать новую тактику — заминированные машины готовятся совсем в другом месте, доставляются в город непосредственно перед акцией, предварительная разведка объекта не проводится, после удара боевики немедленно покидают город, легальным или нелегальным путем. Первый удар должен был быть нанесен по советскому посольству, это должно было убедить жителей города в том, что если моджахеды решили что-то сделать во имя Аллаха — то они это сделают, и ничто не сможет их остановить. Не удалось первый раз взорвать — взорвут теперь. Специалисты по подрывным операциям снарядили бомбу большой мощности с ударным ядром, для того, чтобы ее применить, достаточно было просто проезжать мимо посольства и нажать на кнопку. Однако, специалист, который должен был перегнать машину вместе со смертником в Кабул и проконтролировать ход операции в назначенное время на связь не вышел, и прежде чем они забили тревогу — в Кабуле грохнул взрыв.

Второй провал подряд заставил генерала задуматься, и чем больше он думал, тем больше ему не нравилось происходящее.

Два провала — это система, вполне возможно, что русские. Или вернее — афганцы имеют своего человека в ИСИ, причем на довольно высоком посту. Иного объяснения двум провалам подряд просто быть не может. Генерал не сомневался в том, что ХАД активно работает против его службы и может проникнуть — в конце концов, у ХАДа были агенты во всех группировках моджахедов, и не по одному. Проблема была в другом, кто все-таки это сделал и зачем. ХАД подчиняется афганскому Генеральному секретарю. Получается, это президент приказал убить своего соратника? Да быть не может, он ему был еще нужен.

А тогда кто? Неужели — русские?!

Если русские — тогда проблема намного серьезнее. Милтон Уорден в Пешаваре предупредил его, что есть информация из Лэнгли: русские перешли к организованному террору. У русских в запасе было полно самых разных группировок, самые серьезные из которых — это палестинские федаины. До недавнего времени СССР просто помогал им, обучал, содержал, подкидывал оружие и даже передал им подводную лодку[14]. Но палестинцы в ответ не помогали Советскому союзу, они делали то, что было выгодно Советскому союзу, но прямо ему не подчинялись. Общность интересов, не более. НИ американцы, ни пакистанцы не стали бы просто так помогать… без ответного контроля, но советские есть советские. Но за последнее время — не раз агенты ЦРУ отслеживали в лагерях беженцев, в лагерях подготовки, в очень интересных странах, таких как Йемен, Ирак и Ливия очень интересных людей, явно советских разведчиков высокого уровня. Демонстративный расстрел на улице кортежа лидера Пешаварской семерки Бурхануддина Раббани — один в один повторяет террористические акции европейских леваков, даже оружие — их излюбленное, Скорпион. След вел даже не в Москву — в Крым, в особый учебный центр КГБ СССР, занимающийся подготовкой террористов. Пока Пакистан спасало от них то, что террористы эти воевали за абстрактное светлое будущее — но если русские пустят их в ход здесь…

— Что произошло?

— Агент не вышел на связь. Контроль ничего не дал.

— Эта машина…

— Возможно, Лаек был убит тем, что мы приготовили для шурави.

— Какая взрывчатка там была? — быстро спросил президент.

— То есть?

— Какая взрывчатка там была. Американская?!

Теперь едва не схватился за голову Ахтар — он не подумал об этом, не подумал проверить, когда был в Пешаваре. Взрывчатку для таких акций доставали разными путями. Частично давали американцы — причем как собственного производства, так и чешский Семтекс, который продавался по всему миру и у американцев были запасы изъятого. Иногда взрывчатку брали в собственных инженерных частях — в Пакистане взрывчатка изготавливалась. Иногда взрывчатку пускали налево саперы-инженеры афганской армии, у них можно было купить русскую взрывчатку. Аллах его знает, какой именно снарядили именно эту адскую машину, ведь никто не думал, что она взорвется не перед советским посольством, а в пригороде Кабула!

А ведь русские, у них есть лаборатории. Они то точно смогут сказать, какая взрывчатка взорвалась. И если американская — то получится, что это американцы и пакистанцы убили члена Политбюро ЦК НДПА Лаека. И о каком вообще сотрудничестве после этого инцидента — можно будет говорить?!

— Русским будет все равно — неуверенно сказал Ахтар

— Но не все равно афганцам.

Ахтар лихорадочно думал, что сказать и как отвести от себя гнев главы государства. И еще он вспомнил страх, страх перед хитрым и очень коварным человеком, страх, который испытывала большая часть генералов пакистанской армии. Ведь Мухаммед Зия уль-Хак не был простым генералом, которому повезло взять власть. С шестьдесят второго по шестьдесят четвертый год он учился на курсах высшего командного состава в Форт Ливенуорт, там же начал сотрудничать с ЦРУ. С шестьдесят седьмого по семьдесят второй годы Мухаммед Зия уль-Хак был направлен в Иорданию, где стал старшим военным советником, а потом — принял на себя командование второй дивизией иорданской армии. Именно эта дивизия под командованием пакистанского генерала стала основной ударной силой короля Иордании Хусейна и приняла самое активное участие в события, позже ставших известными как «Черный сентябрь»[15]. Морем пролитой крови, лисьей хитростью и звериной жестокостью заслужил президент свое кресло перед американцами, и своих качеств не утратил с той поры ни на йоту.

— Дело сделано, сэр — не нашел сказать ничего лучшего Ахтар — русские нас переиграли.

— Ты уверен, что это русские?

— А кто еще мог так сработать?

Президент задумался…

— Как планируете закрывать провал?

— Мы уже вышли на контакт…

— С кем?

Ахтар назвал имя. То, которое лучше было не произносить вслух. Это был самый ценный агент, которого удалось завербовать пакистанской разведке в высшем руководстве Афганистана.

— Теперь у нас есть прямой контакт с их генеральным секретарем. Операцию можно продолжать.

— Продолжать…

Президент был чем-то недоволен, но генерал Ахтар никак не мог понять, чем именно.

— Как продвигается работы по проекту «Белое пламя»? — внезапно спросил президент

Слава Аллаху…

— Успешно, господин президент. Наши партнеры выделили нам сто килограммов обогащенного вещества, и есть договоренность о выделении еще двух сотен. Это позволит нам ускорить работу по сборке устройств.

На данный момент у Пакистана было только одно готовое ядерное взрывное устройство мощностью около восьмидесяти килотонн. Еще два были взорваны во время испытаний, одно испытание прошло условно успешно, мощность взрыва была меньше запланированной, еще одно — безусловно, успешно.

— Контакты с друзьями установлены и поддерживаются на хорошем уровне?

— Так точно.

Президент пригладил щегольские, тонкие усики.

— Я принял решение. Серьезное решение. Ты, Ахтар… ты верно служил мне, но в последнее время у тебя были провалы…

Президент выдержал драматическую паузу

— Но даже эти провалы не обесценят верности, которую ты, Рахман, проявлял по отношению ко мне эти долгие годы. Поэтому, я принял решение. С завтрашнего дня ты сдаешь разведку и становишься начальником Генерального штаба. Разведку ты сдашь Хамиду Гулю. А сам сосредоточишь свои усилия на то, что у тебя получается лучше всего — на проекте «Белое пламя».

Ахтар молчал.

— Разве это не честь для тебя? — спросил президент

В ответ, генерал Ахтар только поклонился.

— Аллах, да воздаст вам, господин президент…

Только выходя из здания штаб-квартиры разведки, только в последний раз проходя его коридорами, генерал Рахман понял суть игры. Игру вели афганцы и американцы, для того, чтобы войти в нее — нужно было заплатить. Заплатить тем, что нужно было американцам, продемонстрировать верность и лояльность, поцеловать им зад. Должность начальника Генерального штаба армии Пакистана — должность почетная, ею награждают наиболее выдающихся генералов перед тем, как отправить на пенсию — но у начальника Генерального штаба нет и доли той власти, какая есть у начальника Межведомственной разведслужбы. Хамид Гуль — с вероятностью девяносто процентов американский агент или осведомитель, человек, у которого свои дела с американцами. И уль-Хак назначая явного ставленника американцев на ключевой пост в стране — просто делает то, что делают волки, желая показать покорность. Подставляют более сильному сопернику горло.

Пакистан, Исламабад

Президентский дворец

18 марта 1988 года

Совещание, которое состоялось в президентском дворце в этот день — имело целых два уровня прикрытия, целых два уровня лжи, через которые надо было пробиться, чтобы узнать сокровенную правду. Первый уровень лжи — совещание посвящалось проблемам перевооружения пакистанской армии, в частности закупкам танка М1 Абрамс[16]. Второй уровень лжи — совещание было посвящено мощнейшему взрыву под Пешаваром, когда взорвался базовый лагерь моджахедов Охри[17]. Взрыв стал причиной гибели нескольких сотен человек и нескольких тысяч тонн военного снаряжения, оружия и боеприпасов доставленных для моджахедов, взрыв был так силен, что в Исламабаде, в паре десятков километров от места взрыва его слышали и видели поднимающийся в небо столб дыма и огня. Многие сочли произошедшее карой Аллаха. Рука Аллаха чуть не покарала бригадира Мохаммада Юсуфа, координатора и куратора движения моджахедов от пакистанской военной разведки. Официальные власти делали вид, что ничего не произошло — но люди делали выводы. Опасные выводы — о том, кто сильнее, и с какой стороны границы…

Для того, чтобы правильно понимать, что тогда произошло и почему — нужно понимать, что на самом деле в войне участвовали не две стороны, как в классической воне, мы и они. В войне участвовали несколько сторон, гораздо больше, чем две — и интересы у них, стоящих по одну сторону баррикад, порой были кардинально противоположными.

Начнем с СССР. Ради чего СССР воевал в Афганистане? Поставим вопрос даже жестче — какого хрена СССР забыл в Афганистане. В конце концов, Афганистан был тем, чем он был, нищей и грязной, малоперспективной горной страной, в которую надо был вкладывать и вкладывать, и кое-какие договоренности уже были, надо просто было выполнить их и кути, бросить Афганистан, забыть как страшный сон и все. Но мы не уходили. Почему?

Вторжение СССР в Афганистан было ошибкой, ошибкой стратегической — но еще более страшной ошибкой стал бы уход из него, уход побежденными. Вопрос был не в том, что нас после этого перестал бы кто-то уважать, там на Востоке, или о том, что Афганистан занимал какое-то стратегическое положение в регионе[18]. Вопрос был в том, что на карте стояла судьба всего региона, и Средней Азии в придачу. Американцы, если не видели болевую точку СССР в семьдесят девятом — они прекрасно видели и понимали ее в восемьдесят седьмом. Уйди из Афганистана, сдай там коммунистический режим, и дальше ты будешь воевать уже на своей земле, в Средней Азии. Будешь безуспешно бороться с наркотиками, текущими через границу. Наконец, твое поражение будет известно всем на Ближнем Востоке — и люди решат, что лучше, арабский социализм или арабский исламизм. Афганистан — это своего рода полигон, там воюют, чтобы не воевать на Востоке. Вот только у американцев очень даже хорошо получается воевать чужими руками, а у нас, у СССР — нет.

Поэтому у СССР задача была одна — резко повысить эффективность войны, решать те же проблемы с минимальными материальными затратами и людскими потерями, а если получится — перенести войну на территорию противника, дестабилизировав сам Пакистан. Эта задача требовала безотлагательного решения.

Соединенные штаты Америки. У них задача была простой — дать СССР второй Вьетнам. Желательно чужими руками и как можно на более длительный срок. Чтобы СССР потратил как можно больше денег, израсходовал как можно больше боезапаса, потерял как можно больше людей, чтобы в СССР возникло травмированное войной поколение, чтобы в СССР хлынули наркотики, чтобы больше стало насильственных преступлений, чтобы в стране появилось боевое оружие, особенно на востоке — и появились гангстеры и новые басмачи. Нельзя сказать, что американцы в этом преуспели. Советская военная машина показала себя намного более живучей, мощной, умелой, чем это принято было считать в Пентагоне. Американцы после Вьетнама именно в это время, о второй половине восьмидесятых закончили создавать чисто профессиональную армию, полностью отказавшись от призыва, и теперь они считали, что Советская армия, в основном призывная, априори хуже. Афганистан показал, что это не так. Более того — неудачи 82–83 годов заставили Советскую армию пересмотреть некоторые взгляды на ведение боевых действий и теперь американцы с тревогой наблюдали, как в частях Советской армии появляются особо подготовленные части легкой пехоты, так называемый «спецназ» не уступающий вьетнамским группам «Альфа», «Сигма», «Дельта», «Блекджек». Еще большую тревогу вызывал тот факт, что в этих частях спецназначения служили и призывники, и таким образом у СССР с каждым годом становилось все больше и больше опытных, обстрелянных, подготовленных по программе спецвойск бойцов, умеющих действовать в горно-пустынной местности. Не радовали и сообщения отрядов моджахедов о том, что советские пацаны, по девятнадцать двадцать лет от роду, вчерашние школьники — воюют жестоко и упорно, проявляя порой чудеса героизма, бросаясь на верную смерть. Если они воюют так за чужую землю — что же будет, если они будут воевать за свою?!

Пакистанцы… Чего хотели пакистанцы это понятно. Пакистан всегда был страной нищей, тут не было ни нефти, не полезных ископаемых, было много народа и мало почвы для обработки — но британское наследие давало о себе знать: в стране был класс технократов, владеющих английским и двигающих страну вперед[19]. Пакистанские военные все время существования государства Пакистан стояли перед кошмаром войны на два фронта: на востоке с Индией за само существование государства Пакистан и на западе с Афганистаном, за племенные территории, принадлежность которых Пакистану была весьма сомнительна. Поэтому — если возникала возможность дестабилизировать обстановку в Афганистане — Пакистанские генералы это делали. Нелишним для них был и джихад — они понимали, что в народе их, принадлежащей к чуждой культуре «сахибов», господ, говорящих на английском языке и учившихся в Сандхерсте, пришедших к власти незаконным путем — ненавидят. И пусть лучше эта ненависть выплескивается на шурави, безбожников и угнетателей правоверных, чем она выплеснется на них подобно кипятку из опрокинутого котла. Именно поэтому президент Уль-Хак принял афганских беженцев, именно поэтому он и пакистанские генералы всецело поддерживали ту войну.

Но с течением времени мотивы генералов поддерживать эту войну сильно менялись. Первоначально это были профессиональные соображения, к концу восьмидесятых прибавились и финансовые. Война требовала все больше и больше финансовых вливаний, помощь с каждым годом все росла, в страну прибывали беженцы, и их надо было кормить. К восемьдесят восьмому американцы расходовали на Афганистан более половины нелегального бюджета, предназначенного на помощь странам-союзникам, и значительную часть легального, а Саудовская Аравия добавляла на американский доллар — свой доллар. За время войны были отработаны схемы хищения и продажи риса, зерна, муки, оружия, снаряжения, боеприпасов — всего, что приходило в страну. Совместно с ЦРУ были отработаны маршруты поставки наркотиков — потому что советские в Афганистане не сдавались и даже тех денег, которые расходовались на борьбу с ними — уже не хватало. Участвовали в расхищениях и последующей перепродаже все, начиная с самого президента и его супруги, а вторым источником доходов была наркоторговля. В результате — можно было сейчас сказать, что в президентском дворце в Исламабаде собрались не государственные люди — а банда наркоторговцев и махровых бандитов во главе с самым главным бандитом — президентом страны.

Отдельно — следует осветить позицию президента. Мухаммед Зия Уль-Хак был коварным, хитрым, жестоким и подлым человеком, но в то же время он был умным, потому что только умный человек способен захватить власть и удерживать ее в течение восьми лет в безбрежном море ненависти, опираясь только на ненадежное, готовое переметнуться и предать в любой момент высшее офицерство. Мухаммед Зия уль-Хак еще в восемьдесят шестом, или даже раньше, в восемьдесят пятом понял — к чему идет страна по тому пути, по которому они ее ведут. Когда он пришел к власти в Пакистане — это была довольно мирная, не слишком то верующая, не слишком то богатая, давно находящаяся под пятой генералов и смирившаяся с этим страна. Ислам с ней был — но он не был радикальным. Сейчас, из Саудовской Аравии хлынули не только деньги — из нее хлынули проповедники и литература, все они преподают предельно агрессивную и жестокую форму ислама — ваххабизм, превращая лагеря беженцев в огромные бомбы замедленного действия. Да, это все делается против Советов — а если рванет здесь? Достаточно ведь малого. Полицейские кого-то убили. Сошедший с ума мулла на пятничном намазе призвал покарать тех, кто расхищает продукты, предназначенные беженцам. И — понеслось. Да, армия не поддержит мятеж — но если взять находящиеся в стране на отдыхе, переформировании, пополнении боевые отряды моджахедов, если прибавить к ним племенные ополчения пуштунов — малишей, которые ничего не забыли, которые до сих пор таят злобу за жестокое подавление восстания в восемьдесят пятом, если взять учеников медресе, речи в которых с каждым годом становятся все провокационнее, если взять индийский спецназ, который нанесет удар при первой возможности… страна в крови захлебнется. Президент прекрасно понимал, что тот же Пешавар с медресе Хаккания под боком — как атомная бомба, рванет Пешавар — рванет и Читраль, отрезанный от основной территории страны взбунтовавшимся Пешаваром, рванет и зона племен. Только несколько генералов и он, Мухаммед Зия уль-Хак знали, чего стоило американцам сорвать план советской помощи восставшим племенам западного Пакистана в восемьдесят пятом… если бы русские тогда вошли в зону племен, вполне возможно сегодня Пакистана бы уже не существовало.

Президент уль-Хак боялся и собственных генералов. До того, как все это началось — они были верны одному лишь ему, и если и могли плести какие-то заговоры и интриги — так только между собой. Сейчас же — ему на стол положили меморандум, из которого следует, что за последние пять лет в стране появилась целая сеть агентуры Саудовской Аравии, есть сирийские, марокканские, алжирские, египетские агенты. То одного то другого генерала то и дело видят то у посольства, то у консульства США — что, спрашивается, они там делают. В стране построена и действует плотная агентурная сеть американской разведки, он был уверен, что о сегодняшнем совещании в американском посольстве узнают еще до заката, он был уверен, что кто-то прослушивает его кабинет и пленки отдает американцам. В любой момент американцы могут решить, что он не нужен больше, слишком много знает — и тогда любой из генералов, избранных или на роль отца нации с радостью скинет его. А может быть — один из генералов уже снюхался с Саудовской Аравией. Саудиты, с их немыслимыми деньгами, с их особым пониманием ислама — совсем даже не прочь создать в Пакистане депо мирового терроризма. Одного они сюда уже послали… как и положено, сын миллиардера, который почему-то встал на джихад. Как там его… фамилия на Бен начинается…

Короче говоря — президент Пакистана Мухаммед Зия уль-Хак уже понял, что путь, которым он ведет страну — ведет к пропасти, и надо что-то делать, чтобы свернуть с него пока не поздно. Из хозяев ситуации в семьдесят восьмом, к восемьдесят восьмому они превратились в ее заложников. Вот только путь, которым можно было выбраться из ведущей в пропасть накатанной колеи — было только дин. И он был смертельно опасен.

Страны Востока. Страны Востока были в этом раскладе самостоятельными игроками, их тоже надо было учитывать. На востоке, примерно с сороковых годов шла борьба двух начал: социалистического (скорее даже национал-социалистического, фашистского) и агрессивно-клерикального. Оба эти течения были антизападными, но первый предлагал движение по светскому пути развития, второй — по религиозному. Ярким примером первого течения являлся Ирак с его партией БААС[20], ярким примером второго течения являлась Саудовская Аравия с ее ваххабизмом, международным проектом, поддерживаемым, в том числе и Соединенными штатами Америки. Сражение в Афганистане — это было сражение не только между моджахедами и коммунистами, это было сражение между двумя вариантами развития всего Востока, и с обеих сторон заходом боевых действий внимательно следили. А клерикальные страны не только следили. Саудовская Аравия добавляла на каждый американский доллар, направляемый моджахедам один свой. Египет поставил в Афганистан все советское оружие, которое оставалось у него со времен разрыва отношений с СССР, и отправил на джихад из тюрем всех братьев — мусульман, которых смог найти, так в Афганистане оказался врач Айман аль-Завахири. Отправили в Афганистан своих бандитов и многие другие страны, потому что лучше, если они погибнут на джихаде в далеком Пакистане, чем в стране, пытаясь убить монарха ил пожизненного президента.

Афганцы… Афганцев в этом раскладе нужно упомянуть последними и упомянуть всех вместе. Потому что к восьмому году войны между афганцами, воюющими по обе стороны неотмеченного фронта необъявленной войны — сложился странный симбиоз, при котором обе эти стороны, коммунисты и моджахеды, ненавидели друг друга, убивали друг друга — и в то же время нуждались друг в друге, понимая, что только наличие другой стороны позволит им продолжить свое собственное существование…

В Афганистане почти не было ни идейных коммунистов, ни идейных моджахедов. Большое количество племен, особенно в районе границы вели сложный, непрекращающийся торг с обеими сторонами. Часто было так: летом какое-то племя за деньги (большие, количество денег, вкладываемых в войну моджахедами (читай: США) превышало количество денег, вкладываемых войну СССР на порядок) вставало на джихад и уходило в зеленку — убивать шурави. Благо летом — в горах благодать, а зеленка мешает работать вертолетам, скрывает воинов Аллаха от всевидящего глаза с неба. Ближе к зиме — племя выходит на переговоры с ХАДом или с губернатором провинции, или с командованием местного советского гарнизона и объявляет, что оно устало от войны и хочет мира. Боевики племени спускаются с гор, торжественно сдают оружие, которое им бесплатно дали американские советники (тех давно и след простыл), клянутся, что больше так не будут — и взамен получают бакшиш. Деньги на обустройство мирной жизни. Самих денег обычно давали немного, не сравнить с раздающими налево-направо доллары американцами — но зато шурави давали много нужных в хозяйстве вещей. Солярка, печки-буржуйки, одежда, мука, рис, да даже ненужным шурави доскам от снарядных ящиков и листам кровельного железа афганцы были рады. Потому что если все это покупать на базаре — американские денежки ох как быстро улетят. А тут — все бесплатно. И с наступлением весны — цикл этот повторялся. А некоторые племена, видимо пользующиеся негласным покровительством местного ХАД — умудрялись сменить сторону и не один раз за лето.

Власть… Ну то, что в одной семье брат член Политбюро ЦК НДПА, а сестра — супруга одного из командиров «Пешаварской семерки» — это еще ладно. Проблема в том, что, начиная с ввода войск в семьдесят девятом, в афганских верхах поселилось глубокое недоверие и скрытная враждебность к шурави, которая была, сколько бы не проговаривали мантр о «Руси-афганистан дост»[21]. Двадцать пятого декабря семьдесят девятого года произошло следующее: русские убили афганцев. И все. Именно так это рассматривалось даже теми, кого мы привели к власти. Бабрак Кармаль, просыхая после очередного запоя, не раз говаривал членам Политбюро: Советы затеяли эту войну, пусть они и воюют. Афганские коммунисты стреляли поверх голов моджахедов, даже если те били точно в цель. Афганские коммунисты разбегались при приближении моджахедов, потому что зачем им воевать за интересы шурави. Ведь так?

Отдельная тема — местные жители. Когда шурави давали им листовки — они их брали, потому что тми очень удобно растапливать очаг. Когда шурави выступали — они внимательно слушали, потому что в каком-нибудь горном кишлаке развлечений мало — а тут, если щурави приехали рассказывать о «построении развитого социализма, преимущества которого неоспоримы» — тут тебе и бесплатный цирк с доставкой на дом. Когда шурави призывали молодых парней в армию, они зачастую шли. Потому что в армии бесплатно кормят и учат воевать, а как только ты отслужишь и домой придешь, можно наняться в банду (даже наниматься не надо, наниматели сами придут), тем более что обученным шурави бойцам платят в два, а если дефицитной военной специальности научили — то в три-четыре раза больше чем рядовым воинам Аллаха.

Коммунистов в Афганистане не было. Почти. В городах — были, немного, к восемьдесят седьмому восемьдесят восьмому количество коммунистов увеличилось. А вот в провинции жили, как жили предки, по принципу: дают — бери, бьют — беги. Но верили, прежде всего — своим.

Наджибулла? Доктор Наджиб? Обычный предатель, каких в Афганистане полно. Даже не предатель… нельзя предать самого себя, а Наджибулла был типичным афганцем. Семья, род, племя — и только потом все остальное.

И получалось, что всем, кроме Советского Союза и президента Пакистан Мухаммеда Зия уль-Хака — нужна была эта война. Вот такой вот странный союз… если бы у президента Пакистана хватило мудрости и мужества выйти на советское посольство, выйти лично, по любым каналам — может быть, и не получилось бы того, что получилось.

Но — увы. Снежный ком, пущенный с высокой горы в конце семидесятых разросся до невероятных размеров, и не приведи кому Аллах было оказаться на его пути.

Помимо президента, в совещании участвовали только наиболее верные и преданные люди, посвященные в самые сокровенные и щекотливые тайны пакистанского государство. Понятно, что присутствовал бывший руководитель ИСИ, ныне начальник генерального штаба пакистанской армии, генерал Ахтар Абдур Рахман Хан, бывший командующий двенадцатой горной дивизией, которой отводилась важная роль в плане захвата Афганистана. Третим был генерал Асиф Наваз, командующий пятым корпусом, которому предстояло наступать на Кабул, бывший командир прославленной седьмой пехотной, которая еще со времен британского колониального владычества называлась «золотая стрела». Последним был начальник генерального штаба пакистанской армии генерал Мирза Аслам Бег, тоже бывший командующий пешаварским корпусом, бывший командующий войсками спецназначения Пакистана, сам прошедший полный курс подготовки в Форт Беннинге и получивший зеленый берет.

Их было всего четверо, четверо наиболее влиятельных военачальников Пакистана на сегодняшний день, и больше им никто не требовался.

— Господа! — начал с неприятного президент — я хочу узнать, как обстоят дела с подготовкой к операции.

Все посмотрели на генерала Ахтара. Докладывать должен старший по званию.

Генерал Ахтар встал. Прошел к карте. Оперативной обстановкой он вполне владел, несмотря на то, что разрабатывал операцию не он.

— Напомню, что план операции заключается в нанесении двух одновременных кинжальных ударов направлением на два города Афганистана — на Кабул и на Кандагар. Это первый и второй по значению города Афганистана, принятие их в качестве основной цели для удара понятно и оправданно. Тем не менее я, ознакомившись с планом операции и побывав на местах, предлагаю внести небольшие изменения. В первоначальном плане операции оба направления удара предполагались равнозначными. Я предлагаю сделать основным северное направление удара.

Указка генерала ткнулась в город на карте. Город назывался Кабул.

— Что заставило вас прийти к такому решению? — спросил президент

— Прежде всего, тактические соображения. На южном направлении мы вводим в бой две дивизии, хотя для успеха достаточно будет и одной со средствами усиления — им придется наступать по пустыне, там нет естественных рубежей обороны, русским и афганцам не за что будет зацепиться и создать фронт. На северном направлении мы вводим в бой две дивизии первым эшелоном, в том числе бронетанковую и две вторым. Я считаю, что этих сил будет достаточно — но предлагаю в усиление перебросить на северное направление пятую горнострелковую бригаду в полном составе и сто одиннадцатую бригаду, а так же половину из тех самолетов, которые предназначены для поддержки наступления на юге с воздуха.

Объясню почему. Северное направление должно стоять в приоритете не только потому, что Кабул — столица страны, в Афганистане это мало чего значит. Взяв Кабул, мы перерезаем русским наиболее удобный для них путь отступления.

— Что им помешает выйти северным путем? — спросил генерал Бег — из Кандагара на Шинданд, Герат и дальше на Мары?

— Объясню. Эта дорога намного длиннее и хуже оборудована. Там мы сможем атаковать русских с использованием авиации, там же их будут атаковать партизаны. Предполагаю, что как только мы возьмем Кабул и сконцентрированные на юге силы русских узнают, что они отрезаны — им придется принимать решение, и скорее всего это будет решение на отвод сил на север. Так мы быстрее и с меньшими потерями займем Кандагар.

Президент поморщился. Как раз небольших потерь он и не хотел. В стране становилось неспокойно — слишком много людей, слишком мало земли, слишком много несправедливости — взрывоопасная смесь. Если в этой войне русские помогут ему решить проблему с перенаселением собственной страны — это будет даже хорошо.

— Мнения? — спросил президент

— Я выскажу… — поднялся с места генерал Наваз — скорее не мнение, скорее опасение. В планировании войсковой операции, особенно на севере, на северном направлении, мы слишком большое значение придаем усилиям по дезорганизации тыла противника.

— Разве можно придать этому слишком большое внимание? — заметил президент

— Я не совсем верно выразился, господин президент. Мы делаем слишком большую ставку на то, что отрядам моджахедов удастся дезорганизовать тыл, причем едва ли не на стратегическую глубину. Если предположить, что сделать это им не удастся — с чем мы останемся? На Кабул ведет единственная дорога, она очень уязвима. Хайберский перевал — его можно перекрыть бомбовым и ракетным ударом, в итоге наши части окажутся без снабжения и в ловушке. Меня это беспокоит.

— Что вы предлагаете? — спросил начальник Генерального штаба

— Возможно, стоит сделать основным направлением удара как раз южное, а достигнув успеха на нем разворачивать наступление на север, по куда менее уязвимой дороге Кандагар-Кабул.

— И чего мы добьемся, наступая на Кандагар? Нам нужна вся страна, а не ее юг.

— Но в этом случае — русским, если они предпримут активные действия — придется перебрасывать подкрепления на более значительное расстояние, не только до Кабула — но и до Кандагара, по очень опасной дороге. При этом — им в любом случае придется преодолеть Кабул как узловой центр, Кабул же будет взят частями, верными Наджибулле и переброшенными отрядами моджахедов.

— А как же северная дорога?

— Стоп!

Это сказал президент — и все замолчали.

Южный сектор! Если перенести основную тяжесть наступления на южный сектор — одновременно достигаются две цели. Первая — моджахеды и части президента Наджибуллы к моменту, когда кадровые части пакистанской армии подойдут к Кабулу, будут настолько вымотаны и обескровлены, что уже не смогут принимать сколь-либо серьезное участие в предстоящей борьбе за власть. Таким образом — удастся руками советской армии избавиться от всех претендентов на главенствующую роль в послевоенном Афганистане, а руками моджахедов и предателей во главе с Наджибуллой — основательно потрепать советские части до того, как они войдут в соприкосновение с частями пакистанской армии. С моджахедами — этими откровенными бандитами, наркоторговцами, убийцами, продавшимися Саудовским ваххабитам и американским разведчикам — все равно рано или поздно придется что-то решать, их присутствие недопустимо в освобожденном от коммунистическим орд Афганистане и тем более — в Пакистане. Пусть же их убьют советские, а советских — убьют они.

И второе — южный путь наступления — может быть прикрыт самолетами с подошедших вплотную к берегу авианосцев ВМФ США. Если даже русские справятся с пакистанской авиацией, надо сказать вооруженной не самой современной техникой — то с объединенной мощью пакистанских и американских ВВС им не справиться никак…

Да, так и надо сделать.

— Предложение генерала Наваза принимается как базовое, основное направление удара — южное, после взятия Кандагара войска разделяются и следуют на Кабул и на Шинданд. Информация о смене направления основного удара не должна попасть к лидерам афганских повстанцев. Генеральный штаб прошу разработать новый план операции за сорок восемь часов…

Мары

Центр переподготовки летного состава ВВС СССР

1521 база ВВС СССР, группа «Агрессоры»

22 марта 1988 года

Есть на свете три дыры

Термез, Кушка и Мары

Народный фольклор

Одним из магистральных направлений соперничества Советского союза и Соединенных штатов Америки — было создание боевых самолетов. Боевой самолет — это ведь не только бесполезный, дорогостоящий кусок алюминия, это сгусток технологий высочайшего уровня которые, будучи освоенными здесь, через несколько лет найдут применение и на гражданке. Соперничество это — продолжалось уже несколько десятков лет.

В начале тридцатых русские создали ТБ-3, эталон для тяжелых бомбардировщиков своего времени, ничего подобного не было ни у США ни у других стран. Вполне соответствовали мировому уровню, а на каких-то направлениях его и задавали «ишаки» — истребители И-15 и И-16 великого русского конструктора Поликарпова. Эти истребители тоже ничем не уступали бипланам, находящимся на вооружении США.

Зато Вторая мировая война и предвоенный период позволили США резко вырываться вперед и опередить в авиации не только СССР, но и весь мир. В то время, как в СССР гнобили Поликарпова — в США сумели разработать и запустить в серию целое созвездие этапных истребителей. Р47 Тендерболт обладал чудовищным по мощности мотором, две тысячи лошадиных сил, за счет этого американцам удалось выпустить истребитель весом шесть тонн, с восемью пулеметами калибра 12,7 и огромным боезапасом, бронированный, с защитой летчика и даже с туалетом в кабине. Он брал до семисот пятидесяти килограммов бомбового груза, превосходя в этом иные бомбардировщики начала войны. Он мог сопровождать бомбардировщики в рейдах на Германию. Сравнивать с этим монстром советские поделки типа ЛАГГ (Летающий авиационный гарантированный гроб)[22], которые еще и разваливались в воздухе — как то не хочется. Американцы сумели создать лучшие в мире самолеты сопровождения — Лайтнинг Р-47 и Р-61 Блэк Видоу и лучший на тот момент палубный истребитель типа Корсар. Но самое большое достижение американцев на тот период — это, конечно, стратегические бомбардировщики.

Надо сказать, что на момент вступления в войну СССР лучший в мире стратег был именно у СССР — ТБ-7. позднее переименованный в Пе-8, он мог летать на таких высотах, на которых не могли действовать ни истребители противника, ни зенитная артиллерия (кроме самой мощной). Но этих самолетов сделали то ли семьдесят, то ли девяносто штук — а дальнюю авиацию маршал Тимошенко угробил в первые два месяца войны, отправляя ее бомбить наступающих фашистов днем и в условиях полного господства Люфтваффе в воздухе. Преступление это — не осуждено до сих пор[23].

Американцы же создали первые в мире армии и воздушные флоты стратегических бомбардировщиков. В-17, В-24 потом и В-29 — все они производились на конвейерных линиях сразу на нескольких заводах. Принятое в сорок первом году генералом ВВС США Карлом Спраатом решение бомбить ключевые для промышленности Рейха объекты, прежде всего заводы шарикоподшипников и заводы по производству синтетического топлива[24] стало одним их ключевых решений за всю войну, без этого рейх просуществовал бы до сорок шестого, а то и до сорок седьмого года, скорее всего, успел бы поставить на поток производство ядерных бомб из чешского урана и вполне мог бы переломить ход кампании даже в сорок четвертом и разгромить СССР. Асы люфтваффе, на восточном фронте по их собственных воспоминаниям сбивавшие «одного советского утром и одного под вечер» — гибли один за другим, попадая под шквальный огонь сотен пулеметов и даже малокалиберных пушек, установленных на американских бомбардировщиках, американцы проломили самую совершенную на тот момент систему ПВО, так называемую «линию Каммхубера» и нанесли фашизму смертельный удар в самом его логове, лишив его средств для борьбы с наступающей Советской армией[25].

Однако, в самые первые послевоенные годы СССР неожиданно вырвался вперед. Сталин, предвидя новое противостояние, распорядился закупить великолепный британский реактивный двигатель «Нин» и на базе его и его потомков была построена целая серия великолепных самолетов Миг — от пятнадцатого, до прославленного двадцать первого. В Корее американцы с удивлением узнали, что русские самолеты Миг едва ли не превосходят их F89 и неплохо научились сбивать стратокрепости В-29, даже прикрытые десятками американских самолетов палубной и базовой авиации. Еще одним неприятным уроком стал Вьетнам — американский F4 Фантом оказался перетяжеленным и неспособным эффективно бороться с Мигами, даже управляемыми вьетнамскими, плохо подготовленными летчиками. Попытка создания единого самолета и как истребителя и как истребителя-бомбардировщика и как разведчика (F111) — провалилась.

Американцы вырвались вперед в семидесятые, реализовав проекты, которые начинались еще с вьетнамских времен. Эвакуацию из Сайгона прикрывали новейшие по тем временам F14, их было немного, но вьетнамские летчики так и не решились с ними связываться. Тогда же полетел F15, истребитель с фиксированным крылом, который не меньше десяти лет будет удерживать титул «короля неба», став основным тяжелым истребителем ВВС США. Полетел F16, Миг-21 в ковбойской шляпе, так его называли, простой и дешевый истребитель, которому суждено будет стать самым массовым истребителем четвертого поколения (выпущено более четырех тысяч единиц). Проигравший ему конкурс VF-17 Нортропа станет в будущем F/A 18, основной машиной американской палубной авиацией. Кроме того — было отработано взаимодействие групп разнотипных самолетов, дозаправка в воздухе и наведение на цель с АВАКСов.

Примерно в конце семидесятых стало понятно, что СССР опять проигрывает гонку. Основные схватки шли на границе, там американские летчики не прочь были похулиганить в воздухе, причем похулиганить на грани. Русские были вооружены откровенно устаревшими перехватчиками Су-15, не слишком удачным истребителем Миг-23 с изменяемой геометрией крыла и совсем уж нелепым Ту-128. В начале восьмидесятых американцы с базы Элмендорф, перевооружившиеся на F15 — что хотели, то и делали.

Ответ на разработки американцев последовал только в середине восьмидесятых. Два самолета — легкий фронтовой истребитель Миг-29, единственный в своем классе двухмоторный самолет и тяжелый истребитель завоевания превосходства в воздухе Су-27. Вооруженные лучшими ракетными комплексами АА-10 «Аламо», эти истребители имели совершенно фантастические показатели по маневренности, они могли выполнять такие фигуры высшего пилотажа, которых до их появления не было вообще, например, знаменитую «Кобру Пугачева». Первые же встречи американцев с новейшими истребителями привели их в ужас…

Пока новейших самолетов в войсках было не так уж и много, первые эскадрильи, вооруженные Су-27 и Миг-29 традиционно отправились на западное направление, Миг-29 поступал не только в собственные ВВС, но и на вооружение стран-союзников, его закупили многие страны восточной Европы, в том числе ГДР, Ирак, Ливия. На южном направлении — эти самолеты можно было найти только в Грузии на аэродроме имени Миха Цхакая и в отдельном учебном центре ВВС СССР в г. Мары.

Отдельный учебный центр был организован как центр подготовки советнического летного состава, которому предстояло учить ближневосточных покупателей наших самолетов и, возможно, противостоять американцам и израильтянам, самым серьезным противникам, какие только могли встретиться в небе. Для того, чтобы не только противостоять им самим, но и учить делать это других — стандартной советской подготовки было недостаточно. Поэтому — в Мары отменили почти все ограничения, какие существовали в ВВС СССР на организацию учебных боев, а из наиболее опытных инструкторов собрали эскадрилью «Агрессор», предназначенную для того, чтобы в учебных боях имитировать американские ВВС. К описываемому периоду агрессоры только-только перевооружились на самолеты Миг-29, причем в наиболее совершенной на тот момент версии, так называемой 9-12. Возглавлял Агрессоров — полковник Тихомиров, бывший старший инструктор ВВС Демократической Республики Вьетнам.

Все началось утром, когда обучаемые и обучающие только проходили комиссию, готовясь к полетам. Вошел замполит и крикнул «боевая тревога». Через десять минут и те, кто прошел ВЛК и те, кто это сделать не успел — собрались в Ленинской комнате, тревожно переглядываясь и переспрашивая друг друга, что произошло. Нельзя сказать, что этого не ждали — после событий в Москве все почувствовали, что скоро стоит ждать чего-то, а позавчера пришел приказ принять «готовность — два», запретить увольнительные. Заметили все и то, что в течение последнего месяца — чаще чем обычно были «парковые дни», когда пилоты вместо полетов вместе с механиками перебирали и приводили в порядок технику.

Выступал полковник Бахметьев, порядочный и честный офицер, которому все летуны верили и готовы были лететь куда угодно под его слово. Глаза у него были красными как у кролика, и полковник Тихомиров, старший среди инструкторов, заставший еще Вьетнам, а потом побывавший в длительной спецкомандировке в Сирии — подумал, что командир был здесь всю ночь и все не так просто, как кажется…

— Товарищи… — Бахметьев не был расположен к долгим речам и лозунгам — пакистанцы напали на нас, бомбят наши аэродромы, бомбят Джелалабад и Кабул. Не исключен налет и на наш аэродром. За пакистанцами — могут стоять американцы, даже наверняка стоят. Только что пришел приказ — перебазироваться на аэродром в Шинданде, действовать будем с него. Аэродром подскока — Баграм, неизвестно до сих пор, может он принять самолеты или нет. Либо он уже уничтожен. В любом случае — надо готовиться к серьезным боевым действиям.

Боевой приказ — командирам учебных эскадрилий доложить по матчасти и личному составу, через час — начнем погрузку. Сразу говорю — полетят только те, кто имеет класс, командирам учитывать это. Технику брать только без проблем, что будет там с ремонтом — неизвестно, условий под двадцать девятые там нет. Разойтись!

Конечно же, это был не целый час, это был «всего час». Полковник Тихомиров едва успел осмотреть технику, принять доклады от технического персонала. На то, чтобы разбираться с пилотами времени совсем не хватало. Пилотов было намного больше, чем машин, со всего Советского союза — и все они хотели лететь. Проблема была еще в том, что эскадрильи как таковой не было — была группа неслетанных пилотов, вот и все.

Задачу с личным составом полковник решил просто — посмотрел, откуда кто прибыл и выделил «земляков» — летчиков из одного и того же авиационного полка, которые служили вместе и были хоть как то слетаны. Предпочтение отдал летчикам ПВО, обычных ВВСников не взял. ПВО после пролета Руста задолбали проверками, летчики срочно повышали классность, много летали, решали учебные задачи. Проблема с летчиками ПВО была в том, что они привыкли летать по наведению с земли, над всем Союзом было сплошное радиолокационное поле, система «Лазурь» — а над Афганистаном придется летать только по собственному радиолокатору. Но делать было нечего.

Через час полковник доложил комполка о составе своей группы, получил добро. Потом пошел грузить имущество — пришли Ан-12. Перевезти с места на место боевую эскадрилью — это тебе не поднялся и полетел. Аны будут несколько дней летать, перевозя имущество.

В Шинданде сидел двести семнадцатый АБИП, вооруженный истребителями — бомбардировщиками Су17м4, выглядели они устаревшими, но для своей работы годились, у них была даже лазерная система наведения на цель. Утром полк понес тяжелые потери — при штурмовке наступающих на Кандагар частей пакистанской армии сбили семь самолетов полка, чуть позднее — еще двоих. При попытке спасти пилотов — потеряли вертолет ПСС, больше выходить на вертолетах в район не решались. Пакистанская авиация ходит над Кандагаром буквально как по проспекту, не встречая почти никакого сопротивления — ПВО у сороковой армии не было, потому что воевали совсем по-другому и с другим противником. В окрестностях Шинданда уже засекли самолет-разведчик, на запрос он не отреагировал, на форсаже ушел на восток, в сторону Пакистана. Значит — в любой момент можно ждать удара и по Шинданду. Топливо на аэродроме было.

Полковник Тихомиров подошел к полковнику Бахметьеву, когда только-только приземлились и местные солдаты ОБАТО вместе с оставшимися без дела летчиками — штурмовиками только разгружали пузатые Аны. Ракеты, самые нужные запчасти, емкости с топливом. Знамя полка — его все же взяли, решив что если полк воюет, то знамя должно быть в боевых порядках.

— Ильдус, разреши, слетаю… — по-простецки попросил Тихомиров

Комполка затоптал сигарету

— Ты что, агрессор, охренел в атаке? До тебя что — обстановку довели, у тебя самолет после перелета проверили, ты с картами ознакомился? Штурманскую службу толком не разгрузили даже, метеообстановка — хрен знает какая. Думай, что несешь.

— Того и гляди, по нам долбанут. В самолете я уверен, осмотр сделать успеем. Вооружение у меня подвешено, карта — минут десять.

— Минут десять… Минут десять — все равно, что по пачке Беломора лететь.

— Тащ полковник, двадцать минут — все сделаем.

— Сделаем… потом мне за потери отвечать. Дозаправляйся… зачет приму лично. Найди местного штурмана, пусть тебе растолкует…

Взлетали четверкой — Тихомиров, Бас, Толмачев, Вильченко. Все трое — летчики ПВО, проходящие переобучение на Миг-29, все кроме Тихомирова — с четырнадцатой армии ПВО, с северо-запада. Бас и Толмачев имеют солидный опыт сопровождения над морем НАТОвских Орионов, соответственно — привыкли работать без подсказок с земли. Взлетели чисто, под крыльями — желто-бурая степь, нищие кишлаки. Почти нет нормальных ориентиров…

Капитан пакистанских ВВС Мирза Шали был горд собой, горд заданием, которое ему поручили, горд своей машиной. Он был одним из восьми пилотов, действующих на этом направлении на F16 Fighting falcon, которые пакистанские ВВС только что получили. Их направление считалось основным — но остальные двадцать четыре машины F16, еще толком не освоенные, работали на направлении Джелалабад-Кабул-Баграм, потому что именно там можно было ждать основных сил советской авиации. По совету американских инструкторов, которые переучивали их на новые машины, они вылетали массированно, применяя все, что у них есть. Фантомы, старые Миражи и допотопные китайские F7 загружали всем, что было на авиабазе, после чего поднимались всем кагалом и летели на цель. Восьмерка Боевых Соколов — на прикрытии, у Фантомов и Миражей было по паре Сайдвинеров, китайские самолеты несли только бомбы. Утром они дважды столкнулись с советскими самолетами, и в том и в другом случае это были бомбардировщики и штурмовики. Сбить их проблем не составляло, Боевые соколы и раньше шакалили на границе, но капитану Шали такое было не по чину, на свободную охоту допускались от подполковника и выше. Сейчас же — он только на утро сбил три советских самолета лично и один в группе, Боевой сокол превосходил по своим характеристикам любой советский самолет и охота на советских была сродни охоте на голубей. Бах — и нету, одного он даже сбил из пушки. Так что — капитан Шали неожиданно даже для себя самого вошел в десятку лучших асов пакистанских ВВС за все время их существования. Сейчас он молил Аллаха только об одном — чтобы до конца светового дня встретить еще несколько советских самолетов и довести личный счет до пяти. Тогда он может этим же вечером рассчитывать на повышение в звании до майора и орден. Может быть, получат что-то и бомбардировщики, сейчас они вылетели с задачей уничтожить главный штаб сопротивления, засеченный радиоразведкой. Наверное, там тоже советские, афганцы давно разбежались.

— Зульфикар — один, я Карачи — главный, вышли к цели… — в наушниках раздался голос старшего бомбардировочной группы.

— Карачи — главный один, принял, мы продвинемся дальше и прикроем вас завесой, как понял.

— Зульфикар один, вас понял. Аллах с нами.

— Зульфикар один всем Зульфикарам — следовать за мной, занять эшелон семь тысяч.

Не включая форсаж, капитан начал поднимать самолет все выше и выше, под крыльями — горел Кандагар.

— Зульфикар один, это Зульфикар три — у меня есть что-то на радаре. Прямо по курсу, удаление тридцать. Идут прямо на нас

Сам капитан не слишком то полагался на радар, он не раз ходил на облеты афганской границы и знал, что советские постоянно врубают какие-то глушилки, отчего не видят радары самолетов, не принимают ни телевизионные, ни радиоприемники. У капитана было приличное зрение, оба раза, когда они сталкивались с советскими — он обнаружил их визуально. Видимо, Аллах все-таки услышал его молитвы — сейчас он видел на радаре три… нет, четыре цели. Если он собьет еще двоих — он будет майором, потому что ас не может быть просто капитаном.

— Зульфикар-четыре отвлеки их, Зульфикарам с второго по четвертый — за мной. Я веду.

А может быть — и троих удастся сбить… Да, он запустит ракету, потом сблизится и ударит из пушки. Вот тебе и сразу двое. А потом, если повезет, то еще кого-то собьет.

— Зульфикар-один, они расходятся.

Опьяненный близостью новой победы капитан Шали не заметил, что советские самолеты приняли новый, эшелонированный по высоте строй играючи, совсем не так, как это могли бы сделать устаревшие самолеты, с какими они имели дело. Самолеты летели друг на друга — и вот они уже на рубеже пуска ракет ближнего боя. Еще немного…

— Активная радиолокация, активная радиолокация…

Самолеты только что пришли, речевые автоинформаторы не успели перевести с английского языка. Капитан теоретически знал английский — но сейчас то ли забыл его, то ли не обратил внимания на предупреждение. А оно, между прочим, означало, что русские обнаружили их и взяли на прицел…

— Ракета! — закричал кто-то на урду, и с этого момента все пошло не так, все пошло кувырком.

Капитан, уже готовый нажать на кнопку запуска ракет, инстинктивно отдал ручку управления от себя, уходя ниже, под брюхо советским самолетам — и сорвал наведение на цель. Два самолетных строя налетели друг на друга — и оказалось, что пакистанских самолетов уже не восемь, а пять, капитан увидел пухнущий в небе ком огня и дыма, и понял, что кого-то сбили прямым попаданием. Начал разворачивать самолет, пытаясь зайти в хвост советским — и тут увидел самих советских. Это были совершено не похожие на советские самолеты машины, поджарые, с широкими крыльями и двухкилевым оперением, такие он видел только на американской базе ВВС, где проходил переучивание.

Мелькнула мысль — это же американцы! Их предупредили о том, что возможно — их поддержат американцы авианосцев, потому что американцы — за них и против русских. Американцы подумали, что перед ними русские и сбили их!

— Friendly! Friendly! — закричал капитан первое, что пришло в голову, одновременно разворачивая машину — don't shoot! Don't shoot!

Ему удалось на мгновение захватить неизвестный самолет в прицел — но очевидно вражеский летчик понял это и сорвал захват, пустив свою машину в совершенно необычное пикирование с переворотом, капитан никогда не видел ничего подобного. Снова что-то забубнил информатор, капитан наклонил нос своего самолета, пытаясь поймать противника на прицел на выходе из пике. Но в это время, ракета ближнего боя Р-73 настигла самолет пакистанского капитана, взорвалась, и самолет закувыркался в воздухе, разваливаясь на части. Счет капитана Шали остановился на числе три, катапультироваться он не успел.

Выбив самолеты прикрытия, советские истребители рванулись в атаку на пакистанские истребители — бомбардировщики, делающие второй заход на штурмовку Кандагара. Там они потеряли одну свою машину — один из советских летчиков не успел увернуться от роя ракет, которые пакистанцы запустили по нему. Еще один советский самолет был подбит — но у него было два двигателя, а не один, и поэтому он просто вышел из боя. Пакистанцы в том налете недосчитались одиннадцати машин, в том числе шести из восьми F16. На южном направлении у Пакистана осталось всего два современных самолета — в то время как все новые и новые советские истребительные полки перелетали к южным границам Союза.

США штат Мэриленд

Форт Мид

Ночь на 21 марта 1988 года по Вашингтону

Штаб-квартира Агентства национальной безопасности США

Граф Наф-Наф собрал войска

И толкнул им такую речь

Вот мой соломенный меч

И я объявляю войну!

Волкам, шакалам и прочей шпане

Всем тем, кто живет не впрок

Клянусь ботвиньей, я сам преподам

Этим дармоедам урок…

Наутилус Помпилиус

National Security Agency — шутники переводят это как No Such Agency[26] находится на армейской базе Форт-Мид, удачно расположенной на двести девяносто пятой дороге, между Балтимором и Вашингтоном. Территория агентства занимает шестьсот пятьдесят акров, что очень много. База находится на полном самообеспечении — собственная электростанция, телевизионная станция, полиция, три библиотеки, детский сад для детей сотрудников, куча кафетериев, баров — и все это за тремя рядами колючей проволоки, охраняющейся так же тщательно, как и Форт Нокс, где хранится золотой запас США. Три забора — несколько метров высоты, внешний и внутренний просто колючая проволока, средний колючая проволока под током.

В описываемый период в штаб-квартире агентства работали несколько тысяч человек. Для них в восемьдесят четвертом и восемьдесят шестом годах были выстроены два здания, семь и девять этажей, с первого до последнего этажа здания покрыты светоотражающими стеклянными панелями, навешенными так, что происходящее внутри невозможно прослушать при помощи лазерного луча. В стены — встроена медная сетка — это тоже предохраняет от прослушивания. Площадь построенных для АНБ зданий — один миллион четыре тысяч квадратных футов, это больше чем у ЦРУ и любого другого правительственного ведомства кроме ФБР и Госдепартамента США.

Если вас пустят внутрь — вы попадете в самый длинный коридор в мире, девятьсот восемьдесят футов длиной, пятьсот шестьдесят шириной, местные называют его Бродвей. По обе стороны — ряды одинаковых дверей с номерами, ни на дверях, ни на бейджах сотрудников нет имен и званий, только номера. Идентификационные карточки, по которым можно пройти внутрь — бывают двух видов, красный — «секретно крипто», и зеленый — «совершенно секретно крипто». Если у вас нет такой карточки — то вы можете находиться в здании только в компании сотрудника с допуском и только в красной зоне, в зеленую вас не пустят. На каждом шагу — морские пехотинцы США, режим безопасности просто маниакальный. Впрочем — сотрудников АНБ можно понять, если русские получат доступ к шифрам, на то чтобы их сменить потребуется несколько месяцев и несколько сотен миллионов долларов, все это время Америка будет беззащитна. По крайней мере, так читается. ЦРУ разработало систему одноразовых, совершенно нерасшифровываемых шифров «Степданс», делающих бессмысленным саму профессию криптографа[27] — но в этом здании об этом предпочитали не говорить и не думать.

Примерно в час ночи — в Москве было уже девять ноль-ноль, а в Кабуле высадились первые боевики полков Аль-Исра — на территории Форта Мид приземлился вертолет. Это был новейший H-70 Sea Hawk, который поступил далеко не во все части, принадлежал он не к восемьдесят девятому транспортному авиакрылу — а числился за испытательным центром ВМФ на Патуксент-Ривер. Вертолет этот был оснащен полным комплектом приборов для полета в плохих метеоусловиях и ночью, и поэтому именно этот вертолет использовали для того, чтобы тайно забрать вице-президента США из его вашингтонской резиденции в Военно-морской обсерватории и доставить в АНБ. Проще (да и тише) было бы автомобилем — но боялись русских шпионов.

АНБ выбрали как место для размещения штаба, координирующего операцию по захвату Афганистана потому. Что там была едва ли не самая совершенная в США аппаратура обмена данными, и там же можно было быстрее всего получить информацию о мерах, предпринимаемых советской стороной.

Вице-президента Буша, бывшего директора ЦРУ принимал в свеем огромном кабинете без окон директор АНБ, генерал-лейтенант Уильям Е. Одом. Сухощавый, в старомодных очках, бывший помощник военного атташе в Москве, бывший помощник Збигнева Бжезинского и личный друг Александра Солженицына он являлся крайне правым, и ярым антисоветчиком, сокрушение Советского союза было его жизненной целью, и мало кто в США внес такой же вклад в это предприятие, какой внес в него он, генерал Уильям Одом. ЦРУ он недолюбливал, как и полагалось армейскому офицеру и директору АНБ — но осознание того, что сейчас, на его глазах, Советский Союз будет унижен и потеряет стратегически важную для него страну — заставляло его примириться с тем, что бразды правления все же будут у ЦРУшников. Точнее — у бывшего директора ЦРУ Буша, никого из сотрудников ЦРУ сюда не допустили, в Управлении шли повальные проверки. После провала ВСЕЙ разведывательной сети ЦРУ в Советском союзе и странах Восточной Европы — стало понятно, что в ЦРУ действует советский агент.

Генерал Одом указал вице-президенту Бушу на свое место во главе стола — но вице-президент проигнорировал приглашение, усевшись на свободное кресло.

— Спасибо, Билл, это место твое. А вот это — вице-президент похлопал по столешнице перед собой — пусть будет моим.

Генерал-лейтенант поморщился — он не любил, когда к нему обращались Билл, начал представлять сотрудников.

— Крейг Атлас, советский отдел, ведущий аналитик.

Полный, даже толстый мужчина, чем-то похожий на итальянца привстал со своего места

— Николас Брейден, полковник, офицер связи. Неоднократно бывал в Пакистане в качестве венного советника, знает ситуацию там.

Николас Брейден был негром. Самым настоящим. Вице-президент не был расистом — но подумал, что все-таки не стоило отправлять негра советником в Пакистан, черт знает, как к этому отнесутся местные военные. Может быть, они не такие политкорректные как в США?

— Сара Альтман, специалист по советской угрозе. Она родилась в СССР, потом ее родители бежали в США от ужасов большевизма.

Женщина была некрасивой — примерно такой представляешь женщину, занимающуюся научным трудом. Синим чулком, чахнущим над бумагами.

— Рады приветствовать вас в Хрустальном дворце, мистер вице-президент — с улыбкой сказала Сара Альтман

— Разве Хрустальный дворец находится не под горой Шайенн? — спросил Буш

— У нас тут его филиал — улыбнулся Одом, снимая телефонную трубку — пожалуйста, картинку из сектора два на основной монитор. И подготовьте сеанс связи с Пешаваром.

— Смотрю, вы неплохо тут устроились — сказал вице-президент — в мои времена мы смотрели спутниковые снимки на чем-то вроде диапроектора.

— Времена изменились, новая технология… — отговорился Одом — джентльмены, прошу пройти в просмотровый зал

— Рад, что деньги налогоплательщиков были потрачены не зря…

Оказалось, что у директора агентства в соседней комнате находился не просто просмотровый зал — а запасной пульт управления, который позволял получать любую информацию с любого из секторов, занимающихся перехватом и анализом информации, проводить сеансы связи, в том числе межконтинентальные, даже поддерживать контакт с Пентагоном. Президент насчитал восемь основных мониторов и вдвое больше дополнительных, операторских мест было тоже восемь, но сейчас задействовали одно — его занял Крейг Атлас, привычно начал настраивать аппаратуру.

— Ваши аналитики умеют работать в яме[28]?

Одом только пожал плечами — наконец то ему удалось утереть нос наглецу из ЦРУ, пусть даже бывшему. Хотя нет… бывших ЦРУшников не бывает.

— А почему обработкой информации у вас занимается не первый сектор? — не унимался вице-президент

Первый сектор в АНБ занимался анализом советской угрозы.

— Первый сектор мы держим наготове, нам нужны все кто у нас есть на случай, если медведь начнет ворочаться в берлоге — объяснил Одом — откровенно говоря, я не доверяю сидящим в Москве парням, это закоренелые сталинисты, и они могут выкинуть неприятный фокус, а мы должны быть наготове.

— Эти парни хуже сталинистов — вставила Альтман — это сталинисты в костюмах и при галстуках. Самая опасная разновидность сталинистов.

— На экранах наконец-то появилось изображение, Атлас забарабанил по клавишам терминала, настраивая его для получения информации.

— Спутник подойдет через восемь минут, сэр — доложил он

— Тогда настрой канал связи — приказал Одом

Бешеное аллегро по клавишам — и на втором экране вдруг засветилось изображение, пусть черно-белое, но все же достаточно четкое и ясное.

Оператор в американской военной форме, сидящий перед экраном. Какой-то ангар.

— Оскар-папа, как принимаете? — запросил Атлас

— Альфа, контакт стабильный — незамедлительно откликнулся оператор.

— Сэр, контакт установлен — доложил Атлас.

— Это что, Пешавар? — не поверил вице-президент.

— Да, сэр, это Пешавар.

— Оскар-папа, доложите по готовности.

— Альфа, станция развернута, у нас все ОК.

— Оскар-папа, пригласите Папу — главного.

— Альфа — вас понял.

Папа — главный, он же бригадный генерал армии США Оскар Дальтон, переброшенный сюда из Сальвадора в качестве временного наблюдателя — был одет в чужую «тигровую» форму без знаков различия. Форма дивизии Алькататль, лучшей части сальвадорской армии, имеющей большой опыт борьбы с коммунистами. Генерал Дальтон был опытным специалистом — военным советником, приверженцев радикальных методов и ненавидел коммунистов. Лучшей кандидатуры было не найти.

— Приветствую вас, сэр! — генерал стоял по уставной стойке, заложив руки за спину

— Генерал, рад видеть вас в Пешаваре — ответил вице-президент — что там у вас происходит?

— Коммунисты бегут как ошпаренные, сэр! — радостно осклабившись, начал докладывать генерал — нам удалось в полной мере воспользоваться эффектом внезапности. Мы захватили аэродром в Джелалабаде и перерезали дорогу, отрезав гарнизон русских от помощи, сейчас муджахеддины ведут массированный обстрел советских позиций, а танки там будут примерно через час. Нам удалось помешать советским саперам подорвать дороги, и мы уверены, что танки пройдут до Джелалабада и дальше. Наступление уже началось, сэр.

— А что там у нас с Кабулом?

— С Кабулом ситуация сложнее, сэр. Удалось высадить все силы, какие мы наметили, аэропорт взят. Однако, взять с ходу советское посольство и министерство обороны не удалось, там сейчас идут ожесточенные бои. Моджахеды атакуют городки советских военных советников, можно сказать, что система управления афганскими силами безопасности парализована. Думаю, что советское посольство мы возьмем к ночи, сэр.

— Советское посольство надо взять обязательно — сказал Буш — и проследите, чтобы наши специалисты смогли ознакомиться с его содержимым.

— Так точно, сэр.

— А что там у нас с китайскими друзьями, генерал?

— Сэр, наши китайские друзья…

Внезапно изображение оборвалось, по экрану поползли полосы…

— В чем дело? — недовольно спросил вице-президент.

— Сэр… кажется, спутник вышел из зоны уверенного приема — полковник взглянул на часы — странно, еще пара минут была. Сейчас попробуем восстановить связь, господин вице-президент

— Сэр — заговорила Сара Альтман — не беспокойтесь, мы уже получили данные из Китая, они подтверждены спутниковыми снимками. Китай перебросил в Пакистан два воздушно-десантных полка и стягивает к западной границе все мобильные силы, какие у него только есть. Китай выполняет наши договоренности, сэр.

— Тогда остается только ждать… — философски подытожил Буш — и принесет мне здесь кто-нибудь кофе или нет?

Следующий спутник подошел к зоне уверенного приема через час десять минут. Но и с ним установить связь — не удалось.

Кабул, центр

Двумя часами позже

Министра Таная затащили в какой-то дукан офицеры личной охраны, когда поняли, что дело — совсем дрянь. На улице еще продолжался бой, щелкали по стенам пули и чадно горел бронетранспортер из охраны министерства, который подожгли выстрелом от здания больницы. Их осталось шестеро… может быть, и еще кто остался, но сейчас их было шестеро.

Министр был ранен. Тяжело. В руку и живот. Последнее ранение он получил на улице, но продолжал стрелять из своего Стечкина, когда его тащили в этот дукан, огрызаясь автоматными очередями. Сейчас его перевязывали, министр был бледен, но боль сносил молча.

А как все хорошо начиналось…

Почти сразу — удалось деблокировать советское посольство, эти шакалы из президентской гвардии, которые встали там почетным караулом — почти сразу разбежались, оставшиеся сражаться были убиты — в конце концов, в министерстве Шах Наваз Танай собрал не худших из афганцев, все они были пуштунами и воинами, многие — выходцы из десанта и частей коммандос, а тут их в бой вел лично министр. Удалось захватить неповрежденными несколько машин, некоторое количество оружия и двоих пленных. Пленных допросили на предмет того, где находится собака Наджиб и его ренегаты, но они ничего толком не знали — их просто ночью подняли по тревоге, и они даже и не осознавали толком, что участвуют в государственном перевороте. Или не государственном перевороте? Если вооруженный мятеж возглавляет глава государства — это можно считать государственным переворотом? Или нельзя? А чем тогда, если не государственным переворотом?

Как бы то ни было Шах Наваз Танай повел свой отряд по направлению к Арку, справедливо рассудив, что собака Наджиб если где-то и будет укрываться в столице — то это там. А если его там есть — то он займет Арк и провозгласит новую революцию, объявив, что генеральный секретарь ЦК НДПА Мухаммед Наджибулла поднял свои банды на мятеж, а когда понял, что мятеж провалился — трусливо бежал, поджав хвост.

В советском посольстве Шах Навазу советовали подождать, пока свяжутся с Москвой и прояснят ситуацию, но Шах Наваз обругал посольских матом по-русски и обвинил в трусости. Советские, не зная что делать — начали выполнять так называемый «девятый план», план экстренной эвакуации советского посольства, тем более что все лишние бумаги уже были уничтожены. Как потом оказалось — такое решение было ошибочным, лучше было оставаться под защитой стен посольства.

Выйдя на Майванд, группа министра Таная столкнулась с сопротивлением — у противника были легкие внедорожники УАЗ, которыми президентскую гвардию в изобилии снабдил советский военный советник, известный как «товарищ Бек» — на них были крупнокалиберные пулеметы, автоматические минометы и ракетные установки, они могли быстро маневрировать и действовать партизанской тактикой наскоков, укусил — ушел. Были у гвардейцев и огнеметы, и крупнокалиберные пулеметы, и снайперские винтовки — но то же самое и даже в еще большем количестве было у бойцов министра Таная и они умели вести бой в городе. Продвигаясь не улицей, а кварталами, перебегая от дома к дому, они схватывались в мимолетных стычках с президентскими гвардейцами, несли потери — но продвигались вперед и наносили урон врагу. Было и еще много кого. Майванд, торговая улица — как начался мятеж — превратилась в сумасшедший дом, в городе были подразделения армии, коммандос, президентской гвардии, ХАД, Царандоя, защитников революции[29], у всех было оружие, но мало кто понимал, кому он подчиняется и что вообще ко всем чертям происходит. А кто-то, пользуясь ситуацией — элементарно грабил дуканы и сводил счеты. В общем — было весело. И тут…

Пули летали по улице как обезумевшие от дыма, мечущиеся в теснине пчелы, били в стены, кого-то и жалили. Горели покрышки, горели дуканы, и дымом была застелена большая часть улицы, никто не понимал толком — кто стреляет и в кого. Чуть в стороне от того места, где они залегли — прямо посреди улицы стояла с разбитыми стеклами и исклеванным пулями кузовом белая правительственная Волга, было видно, что в распахнутой настежь водительской двери — труп. Видимо, кто-то пытался смотаться — но не успел.

Старший офицер из охраны Шах Наваза, выглянул из-за стены, какое-то время всматривался в то, что творится на улице, рискуя получить случайную пулю. Потом кивнул.

— За![30]

Согнувшись в три погибели — хоть какое-то спасение от пуль — они начали парами перебегать до следующего укрытия, из которого короткими садил пулеметчик. Вместе со всеми бежал Танай — он бежал в третьей паре и бежал как обычный солдат — каска, бронник, разгрузка, автомат — как ни странно, это самое лучшее в бою, ничем не выделяться, чтобы не попасть на прицел снайперу. Во время перебежки один из бойцов споткнулся, упал — но второй подскочил, дотащил его до укрытия…

— Сильно?

Боец попытался улыбнуться

— Цел. В броник попало. Болит только.

Министр хлопнул его по плечу

— Поживешь…

Где-то впереди забухали разрывы — по городу бил миномет, но бил он неизвестно откуда и явно неприцельно.

— Манн тро мегоям… — выругался министр — где мы?

— Там дальше больница, командон[31]. Там засели какие-то.

— И что? Ты куда стреляешь? — министр внезапно обратился к пулеметчику

— Так прикрываю, рафик министр… — растерянно сказал он

— Побереги патроны до Арка.

— Есть…

— Кто знает, как пройти? Заболь, ты же жил здесь…

— Вон там свернем, рафик министр — показал рукой невысокий боец куда-то в дым — там дойдем, я эти места знаю…

— Связь есть с кем-нибудь?

— С министерством есть, командон — ответил радист

— Дай мне!

Танай мог оставаться в министерстве, в конце концов, именно ему, а не дежурному офицеру больше всего было нужно поднимать войска. Но как я уже говорил — если бы Танай остался за спинами бойцов он не был бы Танаем. Может быть — у него была мысль первым ворваться в Арк и уже его не покидать… кто знает?

Танай принял гарнитуру рации.

— Мангарай, мангарай, я Аскар один, как принимаешь, прием?

— Аскар один, я Мангарай, принимаю громко и четко, прием.

— Мангарай, доложи обстановку, прием.

— Аскар-один, удалось связаться с седьмой и четырнадцатой дивизией, они в наших руках, прием. С третим корпусом связи нет, прием.

— Одиннадцатая, прием?

— Связи нет, прием.

— Сто пятьдесят седьмой полк, прием?

— На стороне мятежников, прием.

Министр скрипнул зубами. Он не верил, что кто-то из десантников сможет его предать. Но если все же предали — хуже для них.

— Пятьсот семнадцатый, прием?

— Связи нет, прием.

— Двадцать шестой, прием?

— Связи нет, прием.

Столица Афганистана Кабул на всякий случай была окружена гвардейскими частями — пятьсот семнадцатый парашютно-десантный полк в Майданшахре, сто пятьдесят седьмой — в Бамиане, двадцать шестой — в самом Кабуле. Он считал, что везде его люди, но…

В Афганистане ты никогда не узнаешь, кто предаст тебя, а кто останется верным, пока не дойдет до дела.

— Есть связь с шурави, прием?

— Шурави укрепились в Баграме, перекрыли дорогу и отсекли север. Ведут бой, прием.

— Передавай всем частям и соединениям приказ немедленно формировать маневренные группы и выдвигаться в направлении Кабула. Сообщи всем — министр обороны, командон Шах Наваз Танай вместе с бойцами, оставшимися верными революции ведет бой в центре Кабула, отражая атаки банд бывшего генерального секретаря ЦК НДПА Мухаммеда Наджибуллы и других примкнувших к нему предателей. Сообщи всем…

Что нужно было сообщить всем — министр так и не успел сказать, потому что звуки боя перекрыл вой. Истошный вой, похожий на волчий, многократно усиленный динамиками — еще в тридцатые годы этот прием применяли басмачи, психологически подавляя противника перед штурмом. Министр бросил гарнитуру рации — и еле успел укрыться. Со стороны больницы — открыли огонь такой силы, что отдельных выстрелов было не слышно, они сливались в сплошной мрачный шум.

— Ложись!

Министра подсекли под ноги, навалились сверху, прикрывая собой.

— Аллах Акбар! — громыхнуло над улицей

Что за шайтан…

— Во имя Аллаха, милостивого и милосердного — вещал кто-то в мегафон так громко, что слышно было даже на фоне стрельбы — мы муджахеддины фронта исламского освобождения Афганистана заявляем о том, что город Кабул переходит во власть фронта исламского освобождения. Час освобождения от власти безбожников настал! Люди, берите оружие и выходите на улицу! Убивайте безбожников и многобожников, убивайте оккупантов! Час освобождения настал! Аллаху Акбар! Бойтесь наказания Аллаха, ибо Аллах силен в наказании! Убивайте безбожников и забирайте у них оружие! Аллаху акбар!

Как скорость наказания Аллаха и призывы к убийствам сочетались между собой — было непонятно, но те, кто сейчас штурмовал Кабул, полки особого назначения «Аль-Исра» — меньше всего задумывались об этом. Они — просто убивали…

— Ур! — заорал министр

Его бойцы открыли огонь из автоматов, но сорвать атаку не смогли. А в следующее мгновение — громыхнуло, вспышка — и всех разбросало в стороны…

Китайское безоткатное орудие — восемьдесят два миллиметра. По мощности — почти что артиллерийское орудие, но можно стрелять с плеча…

Министр встал на колени, оглушено качая головой — под пулями — но кто-то сбил его с ног и навалился на него. Потом его потащили, прямо по улице, огрызаясь огнем. Он даже не понимал, кто его тащит — свои или чужие. Их бы расстреляли на этой улице, если бы не бронетранспортер БТР-80, один из тех, которые он прятал в министерстве — выехал на улицу, ударил одновременно из двух пулеметов в дым — и душманы на мгновение смешались. Но только на мгновение — у духов были специальные противотанковые группы, восемь-десять человек, вооруженные только гранатометами РПГ7, американскими М-72 и китайскими безоткатными орудиями. Сразу несколько гранат и ракет полетели в дыму, перекрывая все возможные направления, духи даже не знали, откуда бьют, стреляли в дым, пытаясь выцелить ведущий огонь БТР. Выцелили — одна из ракет попала точно, БТР задымился, пулемет подавился огнем.

— Сюда! Быстрее!

Кто-то успел автоматной очередью сбить замок с одного из дуканов, сбили дверь, вломились. Сгоряча чуть не пристрелили трясшегося от страха хозяина.

— Рафик Шах Наваз ранен!

Минута под шквальным огнем моджахедов — впустую не прошла.

— Аллах Акбар! — неизвестный диктор зашелся на улице…

Министра начали перевязывать.

— Рация! Где рация!?

— Нурмухаммеда убили!

— Где рация, ты, сын осла!?

— Не надо… — прохрипел министр, пытаясь подняться.

— Лежите…

Автоматная очередь — по стене, визг пуль о сталь двери. Грохот разрывов на улице — АГС. Свой? Чужой?

— Надо уходить. Рафик…

— Молчи!

Заметили — новая очередь, крики душманов, сжимающих кольцо вокруг дома.

— Шурави, таслим! Шурави, таслим!

Шакалы, дети свиней…

Командир группы охраны прижал толстого торговца-индуса к стенке, сунул под нос пистолет Стечкина. Среди дукандоров в Кабуле было много индийцев, торговля тут приносила куда больший доход, чем в родной Индии — но и голову тут сложить было запросто.

— Кричи! — шепотом сказал офицер.

— Рафик офицер…

— Кричи, что у тебя тут только семья. Ну!

— Не стреляйте! Не стреляйте, тут никого нет! Тут только я и дети, пощадите ради Аллаха! Не стреляйте!

— Шурави таслим!

Не поверили. И как поверить — следы крови, сбитый пулями замок. Сам бы — поверил?

— Сзади выход есть?

— Да…

— Куда он ведет?

— На двор!

— А двор куда ведет, идиот!

— На улицу!

— Показывай!

В спину торговцу уткнулся ствол Стечкина.

— Не надо. Не надо!!!

— Показывай, сын ишака!

Торговец просеменил между тюков, тяжело, хрипло дыша.

— Здесь! Вон дверь.

— Открывай!

Дверь открывалась не внутрь, а наружу — торговец, весь посеревший от страха, снял большую, массивную щеколду, осторожно толкнул дверь.

— Аллах Акбар!

Треснула автоматная очередь, за ней еще одна. Пули перепоясали торговца-дукандора свинцовой строчкой, он хрюкнул, и начал оседать в дверном проеме. Офицера охраны пули тоже стеганули — бедро, плечо, даже шея — но он удержался на ногах и даже сумел захлопнуть дверь, прикрываясь от пуль телом торговца. Хрястко вошла в пазы кованная массивная щеколда…

Бросив торговца здесь, офицер поковылял назад.

— Рафик, ты ранен?

— Ерунда… Не пройти… — офицер опустился на какой-то тюк, дышать становилось все тяжелее — обложили.

— Шурави таслим!

Первая ракета бухнула — в стену, совсем рядом, разорвалась. Здание едва заметно тряхнуло, кто-то выругался по-русски.

— Ы-ы-ы… шакалы.

— Братья… — министр с трудом вставал, опираясь на стену и на руку ряжом стоящего нафара — слушайте меня. Нам не уйти отсюда. Там, с той стороны — исламисты. Убийцы и каратели. Но мы — офицеры и коммунисты

Еще одна ракета ударила в стену, били неточно, видимо из-за дыма…

— Как старший по званию приказываю вам — уходите. Оставьте мне пистолет, гранату и уходите. Сражайтесь с теми, кто пришел в Кабул убивать. Я не воин, я обуза.

— Ты что, рафик, считаешь нас за шакалов? — спросил кто-то — и в этот момент ракета ударила в дверь. Ударная волна повалила кого-то на землю.

— Это последнее предупреждение, шурави! — закричал в мегафон кто-то — если вы сдадитесь, мы отпустим вас как храбрых воинов! Но если хоть один воин Аллаха погибнет от ваших рук — я прикажу снять с вас кожу заживо, Аллах Акбар!

Нафары помогли министру подняться. Встали сами — у кого автомат, у кого пистолет. У всех — гранаты. За них держался и министр — они никого не оставили в этом дукане.

— Пошли?

Так умирали коммунисты и герои. Настоящие…

Точка-пять

Тот же день

Точка — пять — так называлась небольшая и неприметная вилла с высоким дувалом по периметру. Хозяев здесь не было видно давно — но по-видимому, хозяева все же были, потому что пару месяцев назад началась стройка. В Афганистане зимой не так то холодно, как к примеру в России — поэтому если есть из чего строить и на что строить — строят круглый год. Завезли цемент, саманный кирпич с базара, кровельный лист — его привезли от шурави, видимо договорились с вороватым снабженцем. Начали строить — дом для такого большого участка был небольшим. К нему, по видимому, должен был быть пристроен дом, чуть ли не в три раза больший прежнего. Строители прямо тут, в этом старом доме и жили.

Странные это были строители. Все как на подбор — крепкие, молчаливые, не похожие на обычно выполняющих строительные работы хазарейцев — нос бородами. Бригадиром у них был пуштун, он выходил за дувал, ехал до ближайшего дукана на старенькой Тойоте, покупал простую еду, лепешки, баранину — судя по количеству человек на двадцать. По видимому, если работаешь — аппетит у человека просыпается хороший.

А вот в тот день, когда началась стрельба — строители на работу не вышли.

Старенький внедорожный УАЗ с афганскими номерами и разбитым пулями ветровым стеклом тормознул около ворот, водитель засигналил длинными гудками — раз, другой, третий.

К двери никто не выходил…

В доме один из «строителей», проверявший бесшумный автомат с подствольным гранатометом «Канарейка» повернул голову, прислушался к гудкам.

— Бабенко, что там? Иди, проверь.

Бабенко и еще двое — группа А КГБ СССР работала всегда огневыми командами по трое — осторожно вышли во двор. Канонада доносилась и сюда, негромко, но отчетливо. Как и предполагали аналитики КГБ — точка-пять, равно как и другие укрытия, остались вне зоны интенсивных боевых действий по захвату Кабула. У противоборствующих сторон просто не было достаточно сил.

Старший прапорщик Бабенко поднял сделанное ими на досуге приспособление — зеркало на ручке от лопаты, заглянул за забор.

— Это Алексей. Из Царандоя.

Ашники переглянулись — до переданного особым кодом сигнала по рации пускать кого-то внутрь, а равно вмешиваться в происходящее строго воспрещалось за исключением случаев прямого нападения на точку.

Бабенко достал рацию, прикрыл ладонью.

— Первый, я Девятый. Здесь наш координатор из Царандоя. Кажется даже ранен…. Так точно. Так точно. Есть!

Оперативники заняли позиции на случай, если это «отмычка» — человек, по тем или иным причинам согласившийся помогать террористам. Бабенко оглянулся — и увидел, как на крыше занимает позицию пулеметчик…

— Давай!

Один из ашников осторожно открыл дверь, настороженно выглянул.

— Ты один?

Алексей и в самом деле был ранен, но ранен легко. Пуля разбила стекло в машине и его побило осколками.

— Вы что тут сидите! Мать вашу!

Ашник нахмурился

— Зайди!

Алексей зашел, прихрамывая — но крови на штанинах не было.

— Ты чего словами громыхаешь?

— Да ты…

Ашник легонько смазал по уху

— Не ты, а вы и товарищ капитан. Субординацию забыл?

— Там бой идет! У посольства, на Дар-Уль-Амман, по всему городу. Осаждают полицейские участки! Убивают защитников революции!

— И?

Алексей хапнул ртом воздух, не зная что и ответить.

— То что выбрался — молодец. То, что живой — выбрался — еще больший молодец.

— Там…

— У нас особое задание. Забыл, лейт? Особое задание.

Алексей плюнул на землю.

— Это так называется? Трус ты, капитан.

Ашник помрачнел.

— Чего? Ты, салага…

— Что происходит?

Майор Карпухин, приведя в порядок свое штатное оружие и набив до конца собственноручно пошитый «лифчик» на двенадцать магазинов — вышел из недостроенного дома.

— Разбираемся…

— Это хорошо. Лейтенант, докладывай, что в городе происходит.

Карпухин, ветеран группы А, участник штурма дворца Тадж-Бек повышал голос очень редко. Но никому и никогда не приходило в голову не выполнить его приказ, отданный таким негромким и спокойным голосом.

— В городе идут уличные бои, крупная группа моджахедов просочилась в город, штурмует участки защитников революции…

— Стоп. Откуда знаешь, что крупная? Ты лично, сколько душков видел?

— Ну… десятка два точно видел….

Бабенко хохотнул и под взглядом Карпухина умолк

— Десятка два. Солидно…

— Они на Дар-уль-Амман, товарищ майор! Там перестрелка вовсю идет!

— А местные? Зеленые что делают?

— Нас осадили!

— Где осадили? Кого?

Алексей осекся — дело в том, что он ехал от Саиды. Саида жила в довольно престижном месте — поэтому он многое видел, и стрельбу у посольства СССР и горящие бронетранспортеры на Дар-уль-Амман. Поэтому же ни он ни Саида не попали в замес.

— У посольства стрельба сильная. Техника горит.

Карпухин хмыкнул

— Теперь сюда слушай, паникер. Сегодня утром, генеральный секретарь ЦК НДПА и ряд других предателей подняли вооруженный мятеж. Они хотят выгнать Советский союз из Афганистана и пригласить сюда американцев. А нам — предписано дожидаться особого распоряжения. Понял? И машину загоните во двор, нечего ей на улице делать.

Кандагар

Тот же день

Бу-бух!

Снова Град или что-то в этом роде… Китайцы поставили моджахедом много мобильных 107 миллиметровых ракетных установок за то время, пока… замирялись, в общем. Теперь это все било по городу.

Генерал Куракин, военный советник Третьего армейского корпуса (сейчас его командующий, фактически, потому что новый командующий ни в зуб ногой, старый — погиб при террористическом акте) — рискуя был не в щели, а на корпусном КП у станции ВЧ-связи, которой здесь не должно было быть, потому что в Афганской армии некому было связываться по ВЧ и не с кем. Но связь тут была, и пока связист вздрагивал от каждого разрыва ракеты — генерал пытался докричаться до Москвы и передать информацию. И так, чтобы поняли.

— Тринадцатый, где ты пропал. Повторяю еще раз — Аскер на позицию Оль не вышел, повторяю — Аскер на позицию — ноль не вышел, прием! Тринадцатый, ты меня слышишь, так твою мать!

Это означало, что план летит ко всем чертям. Красивейший план — тайное сосредоточение в Кандагаре наиболее надежных частей афганской армии — вот почему связи с парашютно-десантными полками у Кабула не было, министр Танай не знал, что перед самым мятежом они, соблюдая неслыханные меры предосторожности, ночью скрытно выдвинулись к Кандагару, чтобы составить ударный кулак группировки вторжения. Наиболее преданные и подготовленные части третьего армейского корпуса, некоторые части первого и второго корпуса, лично преданные Танаю, плюс отряды советского спецназа, части семидесятой отдельной мотострелковой бригады должны были составить первый эшелон вторжения. В афганской форме, легенда — взбунтовавшие части афганской армии под командованием министра обороны Афганистана Таная уходят из Афганистана в Пакистан, это должно было дезорганизовать пакистанцев и не дать им принять решение. В качестве второго эшелона вторжения предполагалось задействование девяносто восьмой дивизии ВДВ, которая как раз сейчас выходила к аэродромам взлета.

Удар должен был наноситься практически по пустому месту! Бросок через почти ничем не прикрытую пустыню — и советско-афганские части прорывались к Кветте, столице плохо контролируемой администрацией Пакистана зоны племен, проходили через насыщенные бандитами районы (вот только цацкаться с бандитами уже никто бы не стал) — и дальше поворачивали к крупнейшему городу Пакистана — четырнадцатимиллионному Карачи. Передовые части должны были подойти к Карачи через Ч+30 — то есть тридцать часов с момента начала общего наступления. При этом — восемь из одиннадцати пакистанских дивизий находились не на пакистано-афганской, а на пакистано-индийской границе и армейскому корпусу, усиленному советской мотострелковой бригадой, а через Ч+10 — и дивизией ВДВ должна была противостоять всего лишь одна пакистанская дивизия, из худших.

Бардак должен был подняться — неописуемый! Удар на Карачи должен был отрезать Пакистан от самого вероятного направления, откуда они могли бы получить поддержку — по воде. Американцам, для того чтобы даже экстренно перебросить сюда хоть какие-то части морской пехоты — потребуется не меньше четырех суток, к тому же их некуда будет высаживать. На берегу — советские солдаты, с одной стороны — пакистанская прибрежная линия сменяется враждебной американцам индийской, с другой стороны — еще более враждебной иранской. Вот и думай что делать. Примерно в это же время подойдут эскадры Шестого и Седьмого флотов США — и встанут, потому что непонятно будет — то ли на берегу афганцы, то ли все таки советские солдаты. Может быть, рискнут бомбить, получат и сами по зубам от авиации берегового базирования.

Потом — возможны варианты. Основной — отход частей Советской армии, переговоры Пакистана с Афганистаном о судьбе Зоны племен. Еще один вариант — удар индийской армии через границу всеми силами и аннексия Пакистана. Точнее, не аннексия, а воссоединение, ведь вся территория Пакистана до 1949 года входила в состав Индии, правда Британской — но это особой роли не играет. Афганистан в этом случае получит свое — Зону Племен. И Индия получит все остальное. Терроризму, душманству — будет раз и навсегда положен конец.

Но все это упирается только в одно. Аскер — то есть министр обороны Шах Наваз Танай — не вышел в точку ноль — то есть не прибыл в Кандагар на КП армейского корпуса, чтобы лично командовать войсками. Посланная за ним вертолетная группа вернулась ни с чем, при этом летуны серьезно рисковали — душманы как взбесились. Связи с Кабулорм нет и о судьбе Аскера ничего не известно. Кроме одного — в Кабуле идет бой.

Связист ошалело снял наушники

— Товарищ генерал, обрыв связи!

— То есть? — не понял Куракин

— Связи нет. Москва отрубилась.

В ответ генерал загнул длинное, витиеватое ругательство.

— … какого… Как могла отрубиться ВЧ?!

— Не могу знать, тащ генерал.

— Восстановить, Быстро! Мать вашу!

Кабул, посольство СССР

Тот же день

Чрезвычайный и полномочный посол СССР в Афганистане Павел Петрович Можаев, тоже обычно спокойный, толстый, с тройным подбородком, выглядел сейчас так, что вот — вот — и его хватит инсульт. Или инфаркт. Или и то и другое разом. Посол был тяжело болен, ему вот-вот должна была прибыть замена — но теперь было не до замены. Никто из сотрудников сейчас даже не осмеливался подойти к нему…

— Товарищ… — на той стороне трубки дежурный просто не знал, куда себя деть… — успокойтесь, вас плохо слышно.

Можаев зашипел, как пробитая гвоздем шина

— Случай, сопляк… — дальше больше минуты посол перечислял все приходящие ему на ум ругательства — давай мне Воронцова[32] или Громыко! У меня, б…ь по посольству садят из гранатометов, вот поэтому ни хрена не слышно, понял!

Трубку вовремя перехватили — иначе инфаркт или инсульт мог случиться уже у дежурного

— Воюешь, Павел Петрович? — в трубке раздался насмешливый голос Юлия Михайловича Воронцова, первого замминистра

— Юлий Михайлович, докладываю официально, под запись… — в груди жгло, не хватало воздуха — посольство находится под обстрелом, охрана КГБ и афганцы держат пери метр вот уже второй час, есть убитые и раненые. Нас обстреливают из всего, что можно представить, есть убитые и раненые. Сколько я так продержусь — не знаю.

— Из танков не обстреливают? — поинтересовался Воронцов

Вопрос был настолько неожиданным, что Можаев не сразу нашелся, что ответить.

— Э… пока нет.

— Значит, не все потеряно. У тебя охрана усилена? Тебе несколько КамАЗов с боеприпасами и оружием сороковая армия должна была завезти. Завезли?

— Юлий Иванович, какое это имеет значение?

— Большое. Так завезли или нет?

— Завезли!

Как раз в этот момент громыхнуло так, что это было слышно и в телефонной трубке. На пол посыпалось стекло.

— Ого! — оценил Воронцов — кажется, за тебя там и впрямь серьезно взялись. Короче, Павел Петрович, слушай приказ. Для тебя — получается боевой. Панику не поднимать — раз. Раздать полученное оружие всем, кто способен его держать — два. Держать периметр посольства до подхода помощи — три. Все понял?

— В ЦК знают? — обреченно спросил Можаев

— Знаю. Сейчас идет экстренное заседание, решается вопрос об отправке дивизии ВДВ. Баграм в наших руках, сейчас формируется колонна до Кабула. Тебе задача — продержаться еще часов двенадцать. Максимум сутки. Потом — придет помощь. Все понял?

— Понял. Есть…

— Слева! Слева!

Афганский коммандос, занимающий позицию у пролома, проделанного в стене выстрелом из безоткатного орудия, высунулся, пустил очередь — и отпрянул, уходя от ответной. Бинты на его голове рдели красным.

Все смешалось, когда пришли духи — все же президент и остальные политические манипуляторы, устроившие «договоренности» с афганской вооруженной оппозицией недооценили глубину раскола афганского общества и готовность афганских военных подчиняться приказам. В их понимании, что с одной, что с другой стороны — были одни и те же люди, афганцы, и стоило только предложить решение, устраивающее обе стороны — как и с той и другой стороны люди сложат оружие и снова превратятся в единое, не разодранное общество. На самом деле — на девятый год войны единого народа уже не существовало: по разные стороны баррикад уже дрались за выживание два совершенно разных народа, имеющих совершенно разные ценности, совершенно разное мировоззрение, совершенно разных героев — разные до несовместимости. Одни (причем количество этого народа росло) хотели жить в атеистической, социалистической стране, где развивается промышленность, строятся села и города, на полях работают тракторы Беларусь и растет пшеница. Другие — хотели жить в шариатском государстве по законам шариата, как жили деды и прадеды, воровать невест, нападать на караваны и выращивать на полях наркотики. Афганских коммандос можно было заставить охранять посольство СССР (именно охранять, напасть на него они никогда бы не согласились). Афганские коммандос могли расправиться с ренегатом Танаем, который пошел против Политбюро и поднял мятеж — по крайней мере, так им сказали. Но как только с завываниями через мегафон и воплями Аллах Акбар! на улицы Кабулы хлынула разъяренная бородатая орда, переброшенная самолетами из Пакистана — так солдаты полков коммандос, десанта и даже часть Президентской гвардии совершено инстинктивно начала поворачивать против них оружие. А душманам — сарбозы всегда были врагами, и кто будет разбираться, за кого там этот сорбоз — за Таная или за Наджибуллу? И кто там будет разбираться — у кого какого цвета повязка на рукаве?

После боя между сторонниками Таная и афганскими коммандос улица осталась за сторонниками Таная — но тут свою роль сыграли охранники КГБ из посольства. Они потребовали не чинить никаких расправ, передать им раненых и пленных, навести порядок в собственных рядах. Гвардей цы Таная — прожженные пуштунские волки — повиновались, для многих афганцев шурави мушавер был высшей силой, первым после Аллаха, который всегда знает как правильно. Это наверху разыгрывались заговоры и плелись интриги, внизу отношение было намного более чистой и искреннее. Потом, когда в город ворвались бойцы отрядов Аль-Исра, активизировалось обширное душманское подполье в городе, стали подходить банды из пригородов, короче, когда завязались действительно серьезные бои за контроль Кабула — истекающие кровью, потерявшие товарищей в братоубийственной бойне защитники инстинктивно скапливались около нескольких точек города — здания Царандоя, ХАД, министерство обороны, дворец Арк, Харби Поктанун[33], дворец Тадж-Бек. Предчувствуя кровь, боевики бросились прежде всего в кварталы советских военных советников — и каким же было их изумление, когда они обнаружили, что кварталы то пусты! Еще утром были поданы машины — и большая колонна ушла направлением на пока неприступный Баграм! Разочарованные боевики кто занялся грабежом (даже в идеологически подкованных Аль-Исра нашлись такие) — а многие вступили в бои в городе. Сейчас в советском посольстве держали оборону сотрудники КГБ, охрана самого посольства (в том числе оказавшаяся там спецгруппа Вымпел), примерно усиленная рота афганцев, которые не смогли и не захотели добраться до находящегося дальше Министерства обороны (в основном это были коммандос, но были и люди Таная) и разрозненные защитники революции, которые были рядом и побежали к советскому посольству, когда все началось. Сейчас — кто-то (в том числе и часть дипломатов) с оружием защищали периметр, кто-то — уже копал стрелковые щели на территории самого посольства. С той стороны — к посольству рвались моджахеды.

Командовал обороной посольства майор госбезопасности Игнатченко, который в 1982 году в первой своей командировке воевал в составе группы Тибет[34] и был тяжело ранен. В эту командировку руководство УКГБ отправило его со строго конкретной целью — дать хорошему офицеру заработать на кооперативную квартиру, раз уж теперь такой бардак, что нормальных не выделяют. Что называется — заработал.

Сейчас, майор Ингатченко сидел в комнате, которая схемой обороны посольства была определена под штаб и слушал своего подчиненного. Он получил контузию в самом начале, поэтому в бою не участвовал. От контузии офицер заикался, докладывал сидя.

— Значит, товарищ майор, консервы[35] вскрыли. У нас сейчас в НЗ миллион патронов пятерки, семерки почти нет, осталось тысяч тридцать, не больше. Двести тысяч к ПК, еще гранаты — Ф1 нет, зато РГД полторы тысячи штук. Вот… все.

— Мины?

— Нет. Не завезли.

Игнатченко прикинул — не так плохо. Миллион автоматных патронов, двести тысяч пулеметных и полторы тысячи гранат — этим можно отбиваться долго. Очень долго. Проблема только в том, что у афганцев у всех — автоматы калибра 7,62 от которых скоро не будет никакого толка.

— Ты баб на магазины посадил?

— Т… так точно.

— Тогда пошли командовать.

Во дворе было дымно… какой-то идиот положил несколько мин, но только первые две из них были осколочными, остальные почему то пошли дымовые. Потом миномет вообще заглох — но и две осколочные наделали дел…

Моманда, который после гибели одного из офицеров принял командование одной из групп — они нашли у главных ворот — по ним садили из безоткатки, но они каким-то чудом устояли, хотя и держались на соплях — пинком вышибешь. Он лежал прямо на земле метрах в десяти от ворот и не стрелял — но кого-то выцеливал, спрятавшись за импровизированной баррикадой из поставленной поперек Волги.

— Как дела, рафик? — Игнатченко хлопнул афганца по плечу

Афганец обернулся, в этот момент по Волге выстрелили, кузов глухо срезонировал — но он улыбнулся. Для воина бой — намного понятнее, чем политическая интрига.

— Осторожно, рафик офисир[36]. Снайпер.

— Снайпер…

— Его все равно подстрелим. Рафик Петр уже с винтовкой пошел! Когда помощь будет, когда шурави придут?!

Хотел бы и сам Игнатченко это знать

— Скоро. Скоро придут. Скажи своим — кто с шурави-калаков[37] умеет воевать, пусть идут по одному на пункт боепитания, берут там автоматы у раненых. К вашим нет патронов, к шурави калаков пока есть.

Понял…

Отдать приказ Моманд не успел — впереди громыхнуло, да так что уши заложило — и многострадальые стальные, укрепленные дополнительной балкой ворота наконец не выдержали и рухнули, истерзанные огнем. Все заволокло дымом и пылью, людей посшибало с ног, машину перевернуло. Ворот больше не существовало.

— Аллах Акбар!!!

Открыв шквальный огонь, боевики, те, кто мог вести бой — ринулись вперед…

— За Родину! — закричал внутри кто-то, и голос этот был жалким и одиноким в отличие от слитного и грозного «Аллах Акбар!». Но через секунду к нему присоединился еще голос и еще — и лавину ворвавшихся в пролом моджахедов встретил автоматный огонь. При взрыве многие погибли, моджахеды, надев бронежилеты и приняв героин не чувствовали ни боли, ни страха, они рвались вперед — но к пролому стягивались посольские, в основном гражданские. У них были автоматы 7,62 из «консервов» — и в отличие от штатного 5,45, они сшибали на землю боевиков, даже одевших в бронежилет.

Линия обороны была проломлена взрывом — но тут же горела Волга, а дальше была возведена другая баррикада — и оттуда бегущих уже по советской земле моджахедов встретили автоматным огнем. Потом — добежавших взяли на штыки, пошли в рукопашную.

Вот — уже раненый офицер стреляет боевику в лицо, почти в упор — и сам падает, сраженный пулей.

Вот — боевик и кто-то из посольских, сцепившись в смертельной схватке, лежат на земле, оба они неуклюже пытаются убить друг друга, и белая рубашка и черная борода — одинаково окрашены ярко-алой кровью.

Вот кто-то, примкнув штык, бьет моджахедов раз за разом, то действуя штыком, то размахивая автоматом как дубиной.

Прорыв не удался. Дальше второй линии обороны — боевики не прошли. Девять из каждых десяти фанатиков из полка Аль-Исра, участвовавших в осаде посольства, погибли здесь, на пятачке перед входом…

Аллаху Акбар.

Пакистан, Карачи

Судно Иван Рогов

Дальневосточное морское пароходство.

19 марта 1988 года

Волки уходят в небеса

Горят холодные глаза

Приказа верить в чудеса

Не поступало

И каждый день другая цель

То стены гор, то горы стен

И ждет отчаянных гостей

Чужая стая

Спиной к ветру и все же

Вырваться может

Чья то душа

Спасет, но не поможет

Чувствую кожей

Пропащая…

Волки

Би-2

Подполковник советской армии Басецкий Владимир Викторович, имевший документы на имя Работного Павла Михеевича, по судовой роли — помощника машиниста — сошел с борта дизель-электрического теплохода Иван Рогов, принадлежащего Дальневосточному морскому пароходству и зафрахтованному для перевозок в Пакистан леса. Нормальный деловой лес в Пакистане был буквально на вес золота, дровами здесь не топили, деревянный дом, если бы кто-то додумался его построить — был бы роскошью. Это был советский лес, переправленный из Владивостока сюда по сложной коммерческой схеме, включающей в себя зарегистрированную в Швейцарии фирму, юридически являющуюся продавцом. Этот лес покупали деревообработчики для изготовления дорогой мебели, которая будет стоять в кабинетах больших раисов. Официально, СССР и Пакистан не имели почти никаких торговых связей — на самом же деле торговля шла.

Боцман, усатый, осанистый, такой, как и подобает боцману весьма удивился тому, что Работного. который в первую свою загранку идет — в первый же день отпускают на берег, решил проинструктировать новичка. Так, для порядка…

— Работный!

Подполковник, уже подошедший к трапу обернулся — боцман поманил его рукой

— Подойди сюда, дорогой…

Подполковник послушно подошел.

— Работный… — произнес еще раз его фамилию боцман — экая у тебя хорошая фамилия… Запоминающаяся…

— Какая есть, товарищ боцман

Боцман чуть нахмурился. Как и любой уважающий себя боцман он умел разбираться в людях — а вот в этом человеке, жестком, молчаливом, непьющем, никогда не позволяющем себе не только обсуждать приказы, но даже на мгновение усомниться в их правильности — он не смог разобраться. У него на данный момент было две версии — то ли он служил, то ли он сидел. Но как бы то ни было — когда в Маллакском проливе они попали в жестокий шторм и был объявлен аврал — новичок действовал с редки хладнокровием, хотя его чуть не смыло за борт. Потому, как он действовал — боцман понял, что за ним нет самой примитивной мореходки, типичная сухопутная крыса, пусть отважная и решительная, в море он вести себя не умеет, хотя документы в идеальном порядке. Чтобы быть выпущенным в заграничный рейс — человека проверяет и партком и КГБ, всю душу вынут и после каждого рейса нервы мотают. Если его пропустили — значит, просвечен насквозь, достойный гражданин, заслуживающий всяческого доверия. И все же — что то с ним было не так.

— Первый раз на берег в иностранном порту идешь?

— Первый, товарищ боцман

— Руссо туристо — облико морале — помнишь?

— Не забуду — жив буду.

— Вот так. Опасайся провокаций. Рынок знаешь где?

— Так таксисты же знают.

— И то верно. Туда — и обратно. Не вздумай оружие или дурь купить. После каждого рейса шмонают будь здоров.

— Понял.

— Деньги при тебе?

Работный похлопал по карману

— При мне

— Следи за кошельком. Тут хуже, чем на одесском привозе. Что брать будешь?

— Мужики кассет просили с боевиками.

— Брюс Ли… — боцман понимающе улыбнулся, торговля кассетами с западными фильмами, особенно с эротикой и дрыгоножеством была одной из самых распространенных статей дополнительного дохода советского моряка торгового флота — дело хорошее. Только аккуратно. Проверяй каждую кассету. А то на…т.

— Спасибо, товарищ боцман.

— Спасибо не булькает…

Из руки в руку перекочевала сиреневая купюра, Работный повернулся и бодро пошел к трапу. Боцман проводил его взглядом.

Когда новенького было уже не видно, боцману вдруг пришла в голову мысль, от которой ему аж дурно стало. А что если он, этот Работный задумал сбежать из СССР? И пофигу. Что он никому об этом не сказал. Кто капитан корабля? Кто боцман? Кто секретарь партийной организации? Куда смотрели, как проглядели?

Сейчас конечно не те времена, посадить не посадят — но так вмандюрят, что свету белого не взвидишь. Спишут на берег — и амба, пошел пузыри пускать…

Боцман побежал в каюту капитана — но на полпути остановился. Это что же, он, получается, стучать будет? А если все это — яйца выеденного не стоит? Узнают в одно мгновение, прослывешь стукачом. Авторитет в коллективе зарабатывается годами, а потерять его можно в одно мгновение. Не хотелось бы, на старости то лет.

Немного подумав — боцман плюнул и пошел в машинное, поговорить с машинистом. Пока он решил ничего не делать.

Подполковник Басецкий протискивался через людскую толчею чужого порта, чужой и враждебной страны с каменным лицом, на вид ничего не замечая вокруг себя, но на самом деле замечая все. Он был готов ко всему — потому что он сам себя приговорил, и приговор этот — не мог быть обжалован.

Операция имела семидесятипроцентную вероятность гибели исполнителя. Генерал Куракин ему честно об этом сказал. Но у него в голове была только одна мысль, мысль к которой он пришел сам: погибнуть — но отомстить. За Наташу. За всех остальных. За те, кто лег. Иначе получится — что они так и будут лежать в земле неотмщенными.

Месть. Месть, месть…

На полицейском посту, преграждающем выход из порта, он предъявил паспорт советского моряка. Переглянувшись, полицейские долго его изучали, даже звонили куда-то, потом подвергли обыску. Пользуясь случаем, один из полицейских, коротко но сильно сунул ему под ребро, так что в глазах потемнело. Подполковник не издал ни звука — это не имело для него значения.

Ничего для него уже не имело значения.

На выходе из порта, он направился к стоянке такси, которая была у любого порта и которую ему показали на спутниковом снимке Карачи, сделанным новейшим советским разведывательным спутником. По пути к стоянке — он нагнулся, чтобы завязать шнурок на ботинке, сразу срисовал одного из филеров, но генерал предупреждал, что их как минимум трое. Не стоит обольщаться, это опытные профессионалы и просто так от них не уйти. Это могут быть даже сотрудники резидентуры ЦРУ, хотя вряд ли. В резидентуре ЦРУ постоянно не хватает людей, на простые задания по слежке посылают обычных морских пехотинцев из охраны посольства, в толе они выделяются не меньше, чем выделялся бы серый индийский слон.

Подполковник не стал брать такси у порта, пошел пешком — ему сказали, что если он возьмет такси у порта, то ему подставят такси с полицейским за рулем. Такси надо ловить в городе…

Вздохнув, он окунулся в людскую толпу.

Люди здесь показались ему каким-то зажатыми, не злыми — а именно зажатыми и опасливыми. Моряки сразу отличались от местных — открытой нахальностью, женщины были без чадры, но шли не поднимая глаз, видимо — было неприлично. Людей вообще очень много — в толпе не повернуться, если зазевался — тебя буквально выдавливает на проезжую часть, с непривычки очень трудно идти. Машин тоже очень много, в основном — малолитражки, меньше Жигулей, чадящие и коптящие, на втором месте японские малолитражки, много небольших грузовичков, размером даже меньше УАЗа-буханки. Везде шум, гам, первые этажи повсеместно переделаны в лавки — дуканы, тут же нищие и зазывалы, хватают тебя за рукав, могут и ограбить. Тут же — какие-то телеги, с которых продают что-то съестное, прямо тут и жарят. Примерно то же самое, что и в Йемене, где он когда-то служил — только народа больше, в разы больше.

Кто вы? Что вам нужно? Зачем вы убили Наташу? Что плохого она вам сделала? Она был просто ребенок, она хотела рисовать… поступить в училище и стать учительницей, учить детей. Какое зло она сделала вам, что вы оборвали ее жизнь? Какое?

Что мы все — сделали вам? За что вы нас убиваете, разве мы не помогаем вам? Из Термеза идут колонны с мукой — зачем вы их взрываете, ведь это — хлеб для вас, для ваших детей?

Подполковник шел по улице пакистанского города Карачи и нес внутри себя смерть. Не только свою. Тот, кто обретает право приговаривать к смерти других — первым приговаривает сам себя.

За ним, запыхавшись, шли филеры.

Нужный дукан на рынке он нашел с первого раза. Память у него была хорошая.

Обычный дукан, сделанный в старом морском контейнере, здесь такие же — все дуканы на рынке, потому что старый ржавый контейнер в порту можно раздобыть почти за бесценок. Торговали здесь одновременно дешевым индийским ширпотребом, местными платками с люрексом, которые в советской Средней Азии можно было продать с десятью концами[38], фильмами. Фильмы были в ярких упаковках на кассетах… полковник некстати вспомнил, как танкисты в одном из гарнизонов, который он когда то давно посетил, танкисты сняли с танков аккумуляторы, запитали от них свежекупленный «видик» и смотрели «фильмы про Джеки Чана», был такой герой, тогда уже популярный. Махался он и в самом деле изрядно.

Стоило ему только остановиться на мгновение — как дуканщик вскочил с места. Молодой, черноглазый, быстрый.

— Мистер, мистер. Инглиш? Франсе? Синема, синема.

Как и все обитатели крупных портов, торговец знал понемногу языков десять

— Рус — сказал Басецкий — совет.

— О, рус! — обрадовался торговец — водка, дружба, Ленин, за…сь! Водка — да? Водка — да?

Басецкий не сразу понял, о чем говорит торговец. С валютой в СССР были проблемы — а тут, вроде как в мусульманской стране, проблемы были с водкой. Поэтому — моряки вывозили сюда водку и делали «ченч» с торговцами. Торговец просто спрашивал, нет ли у него водки на продажу.

— Водка — да? Водка — ченч?

Басецкий достал одну бутылку Московской экспортной с зеленой этикетной и одну Пшеничной, на которой было нарисовано русское поле. Поставил на стол поверх кассет.

— Джеки Чан. Мне нужно несколько кассет с Джеки Чаном — сказал он фразу, которую сказал ему в Кабуле генерал перед отправкой. Сказано было по-русски.

— Водка — хорошо.

Торговец, не моргнув глазом, смахнул бутылки под прилавок, начал выкладывать кассеты с Джеки Чаном.

— Иди дальше — вдруг тихо сказал он по-русски — красный флаг. Рядом с Башней часов. Петушиные бои. Десять минут.

И тут же, громко

— Джеки Чан! Хорошо!

Подполковник вздрогнул.

Красный флаг был поднят рядом со старинной Башней часов. Там, где на советских базарах обувают лохов в три карты или три наперстка — тут обувают на петушиных боях. Прямо на всю грязь были постелены ковры — здесь, почему-то вытоптанные ковры считались ценнее новых, на них были поставлены клетки с боевыми петухами. Толпился народ… шум, гам, крики, тут же шныряли карманники, могли лишить кошелька, а то и жизни, сунув под ребро спицу. Сейчас как раз закончился поединок, проигравшего унесли на суп — дрались со стальными накладками на когтях и победитель забил побежденного насмерть. Кричали, ругались, юркие бачи собирали ставки, которые выкрикивали здоровенные бородатые мужики, потрясая зажатыми в кулаке купюрами.

Подполковник даже не понял, не сумел сориентироваться — когда какая-то сила втянула его в промежуток между двумя контейнерами.

— Давай документы. Быстро! Кепку! И сумку!

Басецкий выгреб из кармана документы, передал сумку, миг, второй — и в толчею рынка шагнул второй человек, такого же роста и телосложения, очень похожий, с его сумкой, документами и кепкой.

— За мной. Живо!

Они проскочили пространство между контейнерами.

— Тихо! Не беги!

Миг — и они вышли на соседнюю рыночную улицу, он — и рыночный торговец, который так хорошо знал русский язык, но боялся в этом признаться. Его, очевидно здесь знали — потому что он приветственно махнул кому-то рукой и крикнул что-то. Ему ответили.

Протискиваясь в толчее, подполковник шел за ним.

Они вышли к стоянке — грязной, загаженной. Торговец скользнул за руль иранского пикапа Симург[39] — машина считалась довольно престижной, ее могли позволить себе только те, у кого дела шли хорошо. Рыкнув двигателем, машина тронулась.

— Ты советский? — спросил торговец

— Да.

— Это хорошо.

— А ты? Как тебя зовут?

Машина вырулила на оживленную улицу.

— Заболь. Я афганец.

Подполковнику это не понравилось. Он знал, что афганцы могут предать в любой момент и он сам и все, кто служил — хоть раз, но сталкивались с предательством афганцев. Он с подозрением посмотрел на торговца.

— Кого у тебя убили, русский? — вдруг спросил торговец, ловко ведя машину

— А ты откуда знаешь?

— Мы все — братья. Так — кого?

К сердцу подступило. Сильно.

— Дочь… — глухо сказал подполковник

— Тебе повезло. У меня вырезали всю семью. Я учился у вас, а мой отец — воевал против них. Этого оказалось достаточно.

Подполковник помолчал. Ему было стыдно.

— Извини…

— За что? Мы все — братья.

Мы все — братья. Нас побратала кровь, пролитая на этой войне. Мы все — братья и братство наше — скреплено узами крови. Да, мы братья — хотя и видим друг друга в первый раз.

— Прости… — еще раз повторил подполковник

— Тетакаллям араби?

— Наам — ответил подполковник — ана атакаллям араби.[40]

— Кейф халяк?

— Аль-хамдулиллях тамам.[41]

— Хорошо — афганец перешел на русский — теперь тебя зовут Ареф Салафи, ты из Йемена. Ты бывал в Саане?

— Нет. Я служил в Адене.

— Это хорошо. Ты из южного Йемена.

— Документы?

Афганец протянул документы, полковник просмотрел

— Это что, документы? Паспорт, битака?[42]

— Это членская карточка ИПА. Тут таких полно.

— Каких — таких? Салафи — это очень опасная фамилия.[43]

Подполковник видел, что документы оформлены — плохо.

— Тут таких полно — повторил афганец — у кого нет никакого документа кроме такого. Салафи — это не имя, это кличка. Ты сражался с неверными в Йемене в составе банды душманов…

— Муртазаков — сказал подполковник — там это муртазаки

— Пусть так. Неверные посадили тебя в тюрьму, ты оттуда выбрался с помощью братьев. Тебя переправили сюда, воевать с неверными на пути джихада. Салафи — выдуманная фамилия, настоящая не имеет значения. Вот тебе еще документ… он значит, что ты работаешь на транспортную компанию. Возишь грузы.

— А если полиция?

— Откупайся. Деньги в бардачке.

— Бред…

— Таких полно. Возят грузы из Карачи. Догадайся — какие…

Догадаться было несложно.

— Что я должен буду делать дальше?

Заболь улыбнулся

— Не знаю, Салафи. Я должен был тебя встретить, на этом — все. Сафар бахайр…

Если бы Заболь сказал что-то другое — подполковник его убил бы. Это значило бы, что Заболь — провокатор.

— Хода хафез[44]… — пожелал подполковник по-афгански.

Заболь уже не слышал — он вышел из машины, хлопнул дверью. Подполковник остался один.

Черт…

Ему говорили, что этот момент — самый тяжелый. Когда рвется последняя ниточка, и ты остаешься один в целой стране и вся эта страна — против тебя, потому что ты шпион. Но надо выдержать.

Надо…

Подполковник перебрался на водительское сидение. Включил мотор.

Афганистан

За несколько дней до этого.

Когда то давно ее первый редактор, когда она пошла вместе с полицейскими на задержание опасной банды наркоманов — у полицейских были бронежилеты и помповые ружья, а у нее диктофон и кофточка от Тома Форда, которую она купила только вчера — просмотрев материал, редактор покачал головой и сказал: тебя ждет или Пулицеровская премия или каталка в морге. Дженна Вард тогда была намного моложе, чем теперь, она рассмеялась и сказала — что каталка в морге ждет всех, а вот насчет Пулицеровской премии можно подумать. Редактор только грустно посмотрел на нее и больше не заговаривал на эту тему.

Думаете, Дженна Вард смирилась с тем, что ее выпнули из Пакистана как собачонку? Да не тут то было. Если бы смирилась — она бы не была журналисткой и американкой. Американцы очень любят, когда все тайное становится явным, это у них в крови. Америка не любит хитрых игр, это русские — достойные потомки Византии.

Поскольку въезд в Пакистан со стороны США был закрыт, для нее — точно закрыт — она решила попробовать с другой стороны.

Так получилось, что после государственного переворота сильно возрос интерес к СССР, тем более что для Америки действия нового правительства СССР были большой и неприятной неожиданностью — одно заявление о том, что советские войска будут оставаться в Афганистане до полного разгрома и капитуляции банд моджахедов чего стоило. Вдобавок, правительство СССР направило дипломатическую ноту Пакистану, в котором предупредило, что в случае если правительство Афганистана решит нанести удар по лагерям боевиков в западном Пакистане — то правительство СССР поддержит в этом правительство Афганистана. Нота была составлена столь хитро, что СССР нельзя было обвинить в прямой угрозе Пакистану — однако, угроза прозвучала, и угроза эта была крайне недвусмысленной. В случае продолжении Пакистаном подготовки банд исламских экстремистов на своей территории — Советская армия, находящаяся на территории Афганистана могла перейти в наступление.

В то же время, правительство СССР было объективно заинтересовано в том, чтобы американские журналисты, да и вообще журналисты свободного мира посетили Москву, Советский Союз и Афганистан и убедились в том, что там живут люди, а не варвары. С целью недопущения шпионажа и контроля над группами журналистов советское правительство придумало следующее: систему журналистских туров. В них кстати участвовали не только американцы, европейские журналисты, желающие посетить СССР тоже направлялись группами из Парижа. Туры заключались в следующем: надо было подать заявку в АПН Новости, там формировался пул журналистов. Журналисты прибывали или в Нью-Йорк или в Париж, дальше все было под контролем советской стороны — трансконтинентальный рейс на советском Иле-аэробусе, приземление в Москве, потом туры по городам, в основном в пределах средней полосы, но можно побывать и в Ташкенте. На это на все сдавали деньги — но выходило поразительно недорого, может русские сделали так специально. Сложно видеть врага в обычных людях, которых снимают американские журналисты — таксисте, ткачихе, дворнике.

Дженна Вард покопалась в своей записной книжке и нашла телефон одного парня, он был корреспондентом ТАСС в Бейруте, когда там было очень и очень жарко — а она тогда представляла журнал Life. Первым делом, она забронировала себе место в журналистском пуле, а потом — поговорила насчет того, а нельзя ли посетить Афганистан. Ну, там… просто посетить Кабул, посмотреть на мирную жизнь, посмотреть на советских солдат с другой стороны. Она не ожидала, что ей дадут добро — «скажут да», как говорили русские — но через десять дней ее русский друг перезвонил и сказал, чтобы она готовилась. Обрадованная, она заключила до момента отлета сразу три контракта — из них один звездный, можно сказать — Тhe Times. Страховка аппаратура — она поехала опять без оператора, потому что в такие опасные места как Афганистан мало кто согласится лезть — и в нужный день, кутаясь в пуховик, который она купила на распродаже армейского имущества, она стояла вместе со своими коллегами в здании ДжиЭфКей[45], ожидая рейса на Москву. Коротая время, она рассматривала своих коллег, вычисляя среди них работников ЦРУ. Все равно, журналисты знали друг друга, и затесаться среди них левому человеку незаметно никак не получилось бы. К ней, кстати, не лезли, видимо понимали что пошлет — хотя пока она была в Штатах — периодически замечала, что за ней следят.

Советский самолет, который летал на этом Реймсе, оказался неожиданно большим и просторным — почти как Джамбо[46], только салон был попримитивнее, а кресла — все одинаковые, по удобству они примерно соответствовали классу эконом на внутренних американских линиях — перелетать океан на них журналистам было конечно затруднительно. Пряча в багажный отсек сумку, Дженна натолкнулась на блондинку лет сорока — но все еще следящую за собой и выглядящую на тридцать с хвостиком.

— Вы у окна? — улыбнулась блондинка

— Вероятно да.

— Марша Уиттакер — протянула она руку, рукопожатие было неожиданно сильным, почти мужским.

— Дженна Вард.

— А…

Видя помрачневшую Дженну, блондинка заливисто засмеялась

— Да бросьте, милочка. Я в хорошем смысле. Хотелось бы и мне так работать, не завися от редактора…

— Поверьте, в этом мало хорошего. У вас по крайней мере чек с зарплатой каждую неделю в кармане[47].

— Да, а за это ты должна заниматься моральной проституцией.

— Где работаете?

— Уолл Стрит Джорнал.

— Ого…

Блондинка улыбнулась

— Поверьте, в этом нет ничего хорошего.

— Кроме зарплаты. Скажите, а какое дело Уолл Стриту до того, что происходит в СССР?

— Как ни странно — большое. Вы следите за котировками?

— Временами…

За котировками в основном следили те, у кого были акции пенсионных, или взаимных фондов. Дженна Вард прикупала землю в Техасе, как только у нее были свободные деньги — консервативное вложение, но земля есть земля.

— С каждым месяцев все хуже и хуже. Придурки завели страну в тупик.

Уолл Стрит Джорнал хоть и считалась центристской газетой, но в Нью-Йорке большинство составляли демократы и Марша Уиттакер видимо была из их числа.

— На бирже черти что творится. Эти парни привыкли к росту, если сегодня даже спад — то завтра обязательно будет рост. А сейчас роста нет как нет, мы выдыхаемся. После бойни в понедельник котировки так и не восстановились, более того…

Марша доверительно понизила голос

— Я встречаюсь с одним парнем, он ворочает серьезными делами на УоллСтрит. Он по секрету сказал мне, что правительство через подставные структуры поддерживает курсы, выкупая тонущие акции, и это все не слишком то законно. Если бы этого не было — давно случилось бы кое-чего похуже понедельника, понимаете?

— И воротилы с Уолл Стрит решили пригласить русских разобраться с Рейганом?

— Немного не так. Есть мнение, что надо работать с СССР. Это — громадный рынок. Когда мы им не поставляем зерно — им поставляет его Аргентина. Когда мы не поставляем им станки — их поставляет им Япония. Нужно провести разведку, чтобы понять, можно или не дальше работать. Кто это сделает лучше журналиста?

— Хорошо, что не боем… — пробормотала Дженна

— Что?

— Говорю, хорошо, что не боем разведка. Кажется, кроме нас на нашем ряду никого не будет.

— Посидим так… как думаете, это кнопка вызова стюардессы?

— Наверное да.

Кормили на рейсе Аэрофлота не самым лучшим образом — но продукты были относительно свежие, проблема была в рецептах — для американских авиакомпаний, привыкших к конкуренции, меню разрабатывают лучшие шеф-повара страны. Кресла и впрямь были неудобными — но самолет шел на удивление мягко, как поезд по рельсам — Дженна помнила, как трясло в семьсот седьмом, когда она прошлый раз летела через Атлантику… или это погода хорошая сейчас. Марша ворочалась, что-то говорила во сне — а вот ей удалось поспать. Проснулась она, когда самолет уже совершал посадку в Париже — там должны были забрать еще одну группу.

В СССР — как и положено было холодно, но не так уж — градусов десять, не более, везде был снег. Оформили их быстро, в зале ожидания их взяли под охрану сотрудники Интуриста и представители КГБ, проводили к автобусам. Автобусы были красные, венгерские… не американские, конечно, не американские.

Но и так ничего.

На следующий день — началась «культурная программа»

Как ни странно — в СССР, когда ты приезжал — ты не чувствовал, что это враждебная страна. Агрессивная тебе страна. Холодно, примитивная архитектура домов, на улицах ничем не торгуют, люди одеты тепло и однообразно — может и однообразно, потому что тепло. Автомобилей довольно много, но они маленькие, европейские, русская Волга как самая маленькая машина Шевроле или Доджа. На удивление немного лозунгов на улицах — в США думали, что в СССР все улицы завешены агитацией — нет. Во дворах еще не убрали праздничные елки — от американских они отличаются только красной звездой на макушке.

Люди, с которыми они встречались — нет, не из общество советско-американской дружбы, простые люди — все они были на удивление приветливы, никто из них не сказал, что ненавидит Америку. Политические вопросы они не задавали, чтобы не обострять.

Самое удивительное — в этой стране не чувствовалось какой-то несвободы. За последние два года Дженна побывала, по меньшей мере, в семи государствах, которые можно было бы назвать тоталитарными, она научилась безошибочно различать тот особенный запашок страха… очень навязчивый, который пропитывает со временем всего тебя — и этот запашок был одинаковым для всех стран, где была несвобода. Здесь, в СССР, пусть и было видно, что люди живут хуже и беднее, чем в США или странах Запада — это запаха страха не чувствовалось, если этих людей и угнетали — то они об этом не знали.

Вечером их пригласили как раз на встречу с представителями общества советско-американской дружбы — и вот тут Дженне не понравилось. Она уже бывала на таких мероприятиях — нет, не в СССР, в США. Почти все женщины, мужья в ЦК КПСС, им это членство в обществе дает возможность ездить за границу, пополнять гардероб. Приклеенные улыбки, злобные взгляды — но не на американцев, друг на дружку, ответы сквозь зубы. Каждая — оглядывает другую, сравнивает цену украшений и костюма. Дженне показалось, что если бы не сотрудники КГБ — к ней пристали бы поменять доллары.

Точно такие же вечеринки проводил в Вашингтоне политический бомонд. Яда там было даже больше.

На третий день, вечером, произошло то, чего она ожидала — к ней в холле гостиницы подошел человек в советской военной, темно-зеленой форме.

— Простите, вы — Дженна Вард, корреспондент Таймс?

— Да, это я…

— Кажется, нашу Дженну забирают — заметила Марша, которая неприятно удивила тем, что пила водку как воду

— Вас приглашают на беседу относительно вашей предполагаемой поездки…

Тут к военному подошел человек в штатском — их здесь было немного, но они оказывались рядом каждый раз, когда происходило что-то, выбивающееся из контекста — и они вместе ушли обсудить какие-то вопросы.

— У вас какое то специальное приглашение? — поинтересовался человек из Франц-пресс.

— Да… — Дженне не хотелось распространяться.

— Если не секрет, то какое?

— Я должна посетить несколько воинских частей — соврала она. Хотя почему соврала — она и в самом деле хочет посетить несколько воинских частей. В Афганистане.

— А как достать такое приглашение.

Дженна пристально посмотрела на любопытного — возможно неспроста — француза и ничего не ответила.

Вернулся военный.

— Все улажено. Прошу за мной…

У подъезда гостиницы Интурист их дала машина — необычная, Волга, но не старая, с круглыми фарами, а новая, большая и с квадратными. У машины курил молоденький солдат, перетаптываясь с ноги на ногу.

— Коровко, хватит курить, поехали! — строго окрикнул его офицер.

Солдат со смешной фамилией Коровко затоптал сигарету, сноровисто полез на руль.

— И печку включи! Задубеешь тут…

Последнее слова Дженна не поняла. Задубеешь… при чем тут деревья?

— Что значит слово «задубеешь»? — спросила она

— Замерзнешь — охотно пояснил майор, видимо из КГБ, потому что он отлично говорил по-английски — так сильно замерзнешь, что станешь твердым как дерево. Я сильно замерз. А вы?

— Не так уж и холодно….

Странно. Она, американка — и русский замерз сильнее ее. Удивительно.

— Понятно. У вас отличная куртка…

Сейчас предложит сменять…

Дженна говорила перед поездкой с пары корреспондентов, которые бывали в СССР — все как один говорили, что русские очень любят приставать с целью обмена валюты или еще какого-то обмена, и это может быть провокация КГБ, поэтому надо опасаться. Если верить их рассказам — то русские буквально осаждают гостиницы, где проживают иностранцы в надежде выменять или выпросить хоть что-то из западных вещей, и поэтому в таких гостиницах постоянно дежурит милиция.

Но майор не предложил меняться. Вместо этого он зевнул и сказал недовольно.

— Коровко… ты бы хоть музыку какую-никакую включил, раз с дамой едем.

В здании советского генерального штаба — это было большое, мрачное, массивное здание с тяжелыми дверьми и старомодной внутренней отделкой — ей пришлось почти полчаса стоять внизу, на проходной, где дежурил молоденький солдат с автоматом и где была хромированная вертушка как на старых станциях метро. Майор тем временем звонил кому-то, сильно кричал и ругался… видимо, у русских тоже не все в порядке было с дисциплиной. Как то раз Дженне удалось взять интервью у одного специалиста из Пентагона… нее на первых ролях там работающего. То, что он рассказал — не купила ни одна газета, ни один журнал, потому что, как цинично объяснил один из редакторов — люди не рады будут услышать, что все миллиарды долларов, которые мы тратим на военных…

Принесли пропуск.

Поднявшись по старомодной, застеленной ковром лестнице на какой-то этаж то ли третий, то ли четвертый, они пошли по длинному, плохо освещенному коридору с дверями, расположенными через равные промежутки друг от друга. На некоторых дверях не было табличек, на некоторых были, но на всех были номера. Обстановка была старомодной, но торжественной — с коврами, которых не было уже ни в одном присутственном месте США, со шторами на окнах, с какой-то торжественной тишиной. Дженне показалось, что она попала в пятидесятые годы, в годы «имперского величия» США, как их иногда называли.

В одном из кабинетов, куда они зашли — в небольшой приемной не было секретаря, в кабинете, на одной из стен которого висела карта Афганистана — сидели двое. Один — среднего роста, неприметный, с аккуратными офицерскими усиками, китель он повесил на кресло сзади и сидел в одной зеленой рубашке, несмотря на то, что в кабинете было довольно прохладно, топили в здании не лучшим образом. Вторым — он сидел за приставным столом — был высокий и худой человек лет тридцати, в своих круглых очках похожий на сумасшедшего ученого из голливудского боевика. Он был в штатском и перед ним лежал раскрытый блокнот и карандаш.

Понятно, КГБ.

— Сергей, останься, переводить будешь.

— Есть, товарищ полковник

Дженна вдруг поняла, что она только что услышала имя человека, который забрал ее из гостиницы. И она вряд ли бы отправилась так вот с незнакомым человеком непонятно куда, если бы дело было в Нью-Йорке.

Да что с тобой…

Полковник встал из-за стола, и она протянула ему руку — у русских была отвратительная привычка жать дамам руки и называть их по фамилии и с обязательной приставкой «товарищ». Почему то это сильно раздражало миссис Вард, такое пренебрежение к ней как к женщине и низведение ее до бесполого «товарища».

Полковник пожал ей руку, коротко кивнул — видимо, в знак приветствия.

— Полковник Белошапка. Советская армия.

— Дженна Вард. Таймс. Читали?

— Да куда нам… Это Сергей, мой адъютант. Вы уже знакомы.

— Да, знакомы. А вы…

Полковник сделал вид, что не заметил намека.

— Нам поступила заявка… необычная. На включение в журналистскую группу, едущую в Афганистан корреспондента из США. Можно узнать, что вам там понадобилось?

С места — да в карьер.

— Знать правду.

— Вот как? Вы ее не знаете?

— О чем вы?

Полковник достал из стола и бросил перед ней пару журналов.

— Об этом.

В журналах — были статьи про лагеря афганских беженцев, про походы в Афганистан банд… некоторые журналисты даже рисковали и пробирались вместе с бандами в базовые районы, чтобы поснимать там. Не все возвращались — ракета не выбирает.

— Это не правда?

Полковник странно улыбнулся

— Отчего же. Правда. Можно вас пригласить в просмотровый зал?

— Что вы хотите показать?

— Правду. Ничего кроме правды…

Снимали неумело, оператор явно был непрофессионалом — на такую работу выгнали бы из любой мало-мальски уважающей себя телекомпании. Камера была нестабильна, изображение подрагивало, оператор постоянно ошибался с планами и не умел брать фон. Но от этого — становилось еще страшнее. Так страшно — что пробирало до нутра.

Какой-то кишлак. Нищие дома, крытые листами железа, какая-то техника, пыльная, грязная бронемашины, солдаты в пятнистой форме, с автоматами, почему то некоторые в американских кроссовках. Врачи. Из домов выносят и укладывают на дорогу рядком тела, накрывают их белыми простынями.

— Это под Кандагаром… — прокомментировал полковник — восемьдесят пятый год. Эти люди не захотели больше воевать, решили взять технику от государства и организовать госхоз, это коллективное хозяйство такое. Тогда душманы ночью отравили колодец….

В кадре появилась женщина в черном, она билась на дороге как припадочная. Двое солдат пытались ее понять.

— Эта женщина…

— Она скорбит. Она была в городе и не пила этой воды. А вся ее семья — попила. Давайте следующую! — крикнул полковник

Еще такой же кишлак… только видно, что его обступает зеленка. Какое-то здание, выбитые окна, видно, что там шел бой. Потом изображение прерывается — но почти сразу появляется вновь с жуткого кадра. На полу лежит…

Господи, это же отрубленная рука. Дженна с трудом удержалась от того, чтобы не закричать. Это была детская рука…

— А вот тут — бандиты пришли в школу. Они сказали, что Аллах запретил детям учиться, и отрубили ребенку руку на то, что он писал ею в тетради. Потом — они вынуждены были уйти, потому что показались вертолеты.

Новые кадры — уже зима. Что-то взорвалось… какие-то стены, обгоревшие машины. Люди в форме, с автоматами. Бронетранспортер поперек улицы.

— Это Дар уль-Амманд. Одна из главных улиц Кабула. Террористы решили убить детей, которые ездят в школе на автобусе. Ни послали смертника с телегой, в телеге была бомба. Произошла случайность и погиб только один ребенок — маленькая девочка. И еще несколько человек. Это взрыв у посольства СССР.

Дженна Вард вспомнила о том, что об этом взрыве что-то говорили. Материал не пропустили в эфир, Министерство Юстиции обратилось с настоятельной просьбой во все телекомпании страны, что бывало довольно редко.

Так вот оно что…

Дженна не заметила, как трансляция закончилась. Она сидела в какой-то небольшой комнатке перед белым экраном и чувствовала себя…

Хреново она себя чувствовала.

— Так какую правду вы собрались показывать?

Дженна вдруг поняла, что полковник ненавидит ее

— Какая есть… Всю — до конца.

Полковник покачал головой

— В Термезе есть учебная воинская часть. Вас отвезут туда, там почти что Афганистан. Возьмете у солдат интервью. Там же неподалеку госпитали и санатории. Поработаете в Ташкенте.

— Я так не работаю.

Ничего не отвечая, полковник вышел за дверь. Хлопнул ею так, что чуть из косяка не вывалилась…

— Сергей… — прервала недоброе, тяжелое молчание Дженна

— Да?

— Кто у него… погиб.

— Сын.

Помолчали.

— Я все равно добьюсь своего. Мне… надо, понимаете? Я никогда не работала так, как эти. Как вы не понимаете — никто в Америке этого не знает! Нам лгут! Нам говорят, что эти люди только лишь хотят свободы, но никто не говорит о том, что он идут к ней пор колено в крови, убивая всех несогласных с ними. Это не свобода. Это не то, что должна поддерживать Америка. Если люди узнаю правду — они начнут задавать вопросы правительству, у нас это можно…

Виктор с терпением выслушал ее. Поднялся с места.

— Пойдемте. Такси не найдешь, я довезу вас до гостиницы.

Через день Сергей заехал за ней и предложил через час быть готовой к долгой поездке. Дженна Вард ошиблась — несмотря на весь ее жизненный опыт и журналистскую проницательность. Тот самый длинный и тощий парень в штатском в кабинете полковника — он то был адъютантом полковника. А вот Сергей — был сотрудником КГБ СССР.

Продуваемое жестоким ветром предгорье. Пустота… особая пустота. Когда человек кажется букашкой на фоне гор. УАЗ со снятым верхом, стоящий у подножья.

— Снимать нельзя… — предупредил невысокий, жилистый человек, усатый и загорелый, одетый в летнюю камуфляжную куртку без погон и знаков различия — он совсем не мерз, хотя было холодно.

— Я и не собираюсь…

Рокот винтов обрушился на них неожиданно — два вертолета, странных, кургузых, с необычными винтами выскочили из-за сопки. Пилоты вертолетов прятались за складками местности, чтобы подкрасться к условному опорному пункту противника незамеченными. Миг — и огненные стрелы распороли воздух, врезаясь одна за другой в выметенную суровой поземкой землю. Черно — желтые столбы разрывов закрыли то место, где только что располагался условный опорный пункт муджахеддинов.

— Пять секунд до высадки!

Вертолеты не стали даже зависать — они просто снизились до высоты примерно трехэтажного дома и снизили скорость… миль десять… даже пятнадцать в час, не меньше. Из вертолетов один за другим на землю выпадали черные фигурки солдат, приземлялись… и тут же разворачивались в цепь, бежали на холм, по которому работали пушки и пулеметы вертолетов. Залегали, стреляли. Вскакивали и снова бежали…

Боже…

— У них нет… я имею в виду веревок. У нас морские пехотинцы спускаются из вертолетов по веревкам

— Это не морская пехота. Это ДШБ — десантно-штурмовой батальон. Высадка называется штурмовое десантирование, если вертолет зависнет — его собьют.

— А что это за вертолет?

Офицер коротко глянул на Виктора, тот едва заметно кивнул.

— Это новый штурмовой вертолет морской пехоты и воздушно-десантных войск. Он бронирован, несет ракеты и у него многоствольная пушка от штурмовика. Используя такие вертолеты можно использовать только один тип вертолетов — он и зачищает площадку и высаживает десант.

Дженна плохо разбиралась в оружии — но помнила по фильмам, что американские десантные вертолеты вооружены в лучшем случае парой пулеметов. А у этого — пушка и ракеты…

— А… это не опасно?

— В смысле? — не понял офицер

— Ну… так прыгать. Можно сломать ногу.

— В Афганистане — если быстро не покинуть вертолет — можно сгореть вместе с ним. Это — еще опаснее…

По горной тропе осторожно пробирается взвод. Первый — сапер, шагает очень осторожно, смотрит только перед собой на землю. Следом — пулеметчик, прикрывает сапера. За ними, след в след, развернув автоматы и пулеметы в разные стороны — идут солдаты.

— К бою!

С грохотом один за другим рвутся взрывпакеты, превращая тропу в настоящий ад на земле.

Идущий по тропе взвод моментально из колонны превращается огненный еж — солдаты бросаются на землю, простреливают короткими очередями валуны — они не дожидаются, пока в них выстрелят, они знают, где может быть враг и готовы уничтожить его первыми. Трассеры бьют по валунам, искрами уходят в небо.

— Ха!

Солдат на выдохе бьет ножом своего сослуживца — но тот неуловимо уходит от удара, рука с ножом попадает в захват ремня. Бросок — и тот, кто только что бил ножом — лежит на голой, мерзлой земле, нож его в руках у защищающегося.

— Неправильно. Здесь — резче — поправляет инструктор — ты должен идти на нож, а не ждать. Понял? И ты тоже — активнее.

Солдат, которого только что с размаху бросили об землю — поднимается.

— Активнее, активнее! — кричит на него инструктор — что ты как мешок с г…ом?

— А можно… нож посмотреть? — вмешивается Дженна.

Инструктор передает ей нож — он остр как бритва.

— Пошел!

Один из солдат изо всей силы бьет по двери каким-то приспособлением похожим на кувалду на длинной ручке, таким обычно оснащены полицейские у них в штатах — но сам он прикрыт стеной. Дверь вылетает, рвется взрывпакет — условная растяжка! В помещение врываются двое солдат, короткие очереди бьют в подвешенные к потолку мешки с песком — два поражены, третий, на котором висит метка — не тронут — условный гражданский, его нельзя. Из пробитых пулями мешков сыплется песок. Дальше — коридор. Еще двое солдат входят и начинают продвигаться по нему, прикрывая друг друга. Новая дверь — и мгновенно рядом с ними оказываются те двое, что вошли первыми.

Дом убийств — так это называет САС. Только тут — целый афганский кишлак, улица, дувалы, дома — но без крыш. Поверху положены широкие мостки из досок, по ним переходят от дома к дому инструкторы, наблюдают за действиями бойцов.

— Какой у них опыт?

Капитан усмехается — с полным чувством превосходства перед глупой американкой

— Никакого, товарищ журналист. Эти ребята призваны в армию, это обычные советские ребята. Призывники, товарищ журналист.

— Как тебя зовут?

— Ваня…Иван то есть. Рядовой Талмаков.

Простой советский пацан, рыжий и с голубыми глазами, курносый. Не знает, куда деть руки. Нервничает.

— Ты откуда?

Иван беспомощно смотрит на сидящего рядом с журналисткой Сергея. Он никогда не видел живого американца, тем более — живую американку.

— Можно, можно рядовой.

— Из Иванова.

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать… и три месяца.

— А где ты служишь?

— Десантно-штурмовой батальон, рота формирования.

— Как интересно. А что это такое — рота формирования?

— Ну, нам дали сержантский состав, и мы проходим подготовку, здесь. Потом нас перебросят в Афганистан, и там мы будем служить.

— А ты сам захотел служить в Афганистане?

— Да! Я рапорт даже подавал, товарищ журналист. Я спортом занимаюсь, с парашютной вышки прыгал.

Солдат — новобранец опять смотрит на старшего по званию, так ли он сказал — но Дженна хорошо научилась за то время, пока она занимается журналистикой понимать людей — и сейчас она понимает, что парень говорит правду.

— Значит, ты хочешь в Афганистане служить. А зачем?

— Ну… брат мой отслужил. И я тоже. Нехорошо прятаться.

Парень совсем стушевывается и Дженна понимает, что больше давить на него нельзя.

— А каким спортом ты занимался?

— Плаванием. Еще немного каратэ занимался, пока можно было.

— Ты думаешь, в Афганистане тебе это поможет?

— А как же? Конечно, поможет. Товарищ журналист, а можно вопрос?

— Конечно.

— А вы и вправду американка?

В Афганистан они перебрались по мосту Дружбы. Вместе с бронеколонной.

Из подсадил к себе в кабине лопоухий солдат, который водил большой грузовик — он был похож на европейские грузовики годов семидесятых, но у него была кабина с какой-то броней, похожей на самодельную. Когда она приоткрыла дверь и начала снимать — и солдат и ее провожатый заорали на нее в два голоса. Потом — из уважения к профессии журналиста пересадили в автобус, который зачем-то шел в колонне пустой. Она не знала, что только что поставила свою жизнь на кон — перебираться через Саланг в небронированной машине было не менее опасно, чем играть в русскую рулетку.

Красота этих мест ее потрясла — тем более что снимать можно было из салона автобуса, там были большие окна. Горы… шапки снегов, рваная линия вершины, рушащиеся вниз ущелья, безумная, порой проложенная над самой бездной дорога, и еле идущие машины колонны — скорость движения тут была не более десяти миль в час. Памятники у дороги, простые пирамидки с красной звездой, с положенной на памятник каской, кое-где — со стоящим стаканчиком с прозрачной как слеза жидкостью внутри. Саланг… как черная дыра, поглощающая тебя, она никогда не видела такой темноты, буквально осязаемой, душной. Она возблагодарила бога, когда автобус еле выполз наружу. Строительный желтый гусеничный трактор, расчищающий дорогу — самодельная бронированная кабина как у израильских бульдозеров, тракторист — в камуфляже и с автоматом.

Может, они и в самом деле — правы?

В Кабуле дело уже шло к весне, снега с гор больше не было — но и зелени на деревьях тоже, а была мрачная серость неба и пронизывающий, как в аэродинамической трубе ветер. На улицах — бронетранспортеры, на удивление мало транспарантов и плакатов, портретов вождя и вовсе почти нет. Се как то сурово и мрачно.

Никакие штабы они не посещали, видимо секретно, Дженна поснимала по городу, тут же ей удалось отправить первую порцию материалов в США. Перед этим она показала все материалы Сергею — просто знак вежливости, ответное доверие. Тот просмотрел их — но как ей показалось без особого энтузиазма.

Здесь же ей удалось воплотить в жизнь первую часть своего безумного плана. Она напросилась на базар, чтобы купить сувениров — и там купила никаб. Никаб — это такая одежда для женщин, у которых правоверные мужья, ее называют паранджа — но это неправильно, настоящее название у нее никаб. В отношении никабов Афганистан отличался либерализмом — женщин, одетых по европейской моде или в военную форму было намного больше, чем одетых в никабы, а среди молодых — по европейски одевались почти все. Дженну поразило количество вооруженных женщин с красными повязками на руках — она взяла интервью у одной такой девушки и та ей просто объяснила, что не хочет быть в гареме и носить паранджу, что новая власть дала ей права, послала ее в школу, чтобы учиться, а если придут моджахеды — то у женщины будет не больше прав, чем у скотины, в исламском мире у женщины только и есть права, что сидеть дома и рожать детей, а муж ее может даже убить. Это интервью, взятое через переводчика, оказалось настолько ценным, что Дженна не поленилась — ходила и отправила этот материал отдельно. Она знала, какое это впечатление произведет в США — там очень сильны феминистки, а узнав о том, что правительство США поддерживает моджахедов, которые хотят обращаться с женщинами как со скотиной — те просто взорвутся. И у правительства будут серьезные проблемы, потому что женщины составляют половину избирателей на выборах — а они не допустят, чтобы Америка поддерживала таких экстремистов…

Взяла она и еще несколько интервью. Солдат, находящийся на излечении в госпитале. Советский командир. Простой афганец на базаре. Больше всего ее поразил командир какого-то советского батальона, он говорил совершенно без злобы, зато с какой-то усталостью, но и уверенностью в том, что он делает. Как пахарь, который вышел и перед ним огромное поле и в земле больше камней, чем нормальной почвы и это все нужно вспахать, посадить пшеницу, чтобы здесь рос хлеб. Конечно, это тяжело — но это нужно сделать, потому что хлеб нужен. В целом все это совершенно не походило на ту войну, которую рисовали для американского обывателя СМИ — русские варвары ворвались в чужую страну и принялись всех убивать. Если верить телевизору — в Афганистане нет ни единого человека, который бы служил русским по доброй воле, только те, которые запуганы или подкуплены.

Так получилось, что Дженна Вард теперь сознательно работала против своей страны, понимала это — и все равно делала. Она и до этого знала, насколько искажается информация, попадая в телевизионный ящик. Но теперь она поняла еще одно — сколько людей гибнет из-за этой непрекращающейся лжи, сколько людей страдает. Одно дело — просто ложь, другое — ложь, из-за которой гибнут люди. Вторая ложь — это не ложь, это преступление. И она твердо намеревалась сделать все зависящее, чтобы это прекратить.

Еще она не могла понять, кто такой Сергей. Напить она его, как это сделал бы мужчина она не смогла бы- поэтому прибегла к старой как мир женской уловке — попыталась его соблазнить. Не вышло. Предположить, что он гомосексуалист было бы неправильно, она знала что в СССР за это серьезно наказывают — значит, он на службе и не имеет права. Тем не менее — он не ограничивал ее в сборе информации, ни разу не запретил снимать что-то или брать интервью у кого-то, даже изрядно помогал в работе. Это совершенно было непохоже на некоторые режимы в Латинской Америке, где представители власти, если застанут тебя за работой — могут отобрать камеру, избить дубинкой, а то и сделать что похуже. Это никак не соотносилось и со стенаниями последнего времени относительно кровавого сталинистского режима в СССР, где за правду бросают в тюрьмы или психушки. Наоборот — ей казалось, что пока американцы упражняются в разжигании ненависти — русские ничего подобного по отношению к ним не испытывают.

Но как бы то ни было — Афганистан был всего лишь промежуточной остановкой на пути ее маршрута. Она твердо намеревалась попасть в Пакистан и изъять кассеты с информацией, которые она спрятала до того, как ее выдворили из страны. Может быть — кассеты нашли, случайно или нет, может быть — отель давно разрушен. Но пока она не убедится в этом лично — она не сможет спокойно спать.

В Кандагаре она сбежала.

Как? Да очень просто! До Кандагара они добрались вертолетом — она не поняла, почему не машиной (на самом деле Сергей и сам не хотел и американской журналистке бы не пожелал близко познакомиться с прелестями кандагарской зеленки). Они поселились в отеле, который назывался почему-то Кабул — мрачное, старое двухэтажное здание, построенное как будто по проекту американских придорожных мотелей[48]. Ночью она собрала вещи. Надела никаб и сбежала… ей было даже стыдно, что она так вот обманула простодушного беднягу Сергея, она понимала, что его за это накажут и хотела оставить записку — но потом подумала. Что Сергею это точно не поможет, а вот если ее бросятся ловить — записка послужит следом.

В итоге записку она так и не оставила.

Утром она поймала машину, и водитель за пять американских долларов — американская валюта принималась здесь наряду с местной и любой другой валютой региона — провез ее через блокпост и вывез на «американку» — хорошую бетонную дорогу, идущую по самому краю пустыни и уходящую в Пакистан. Потом она попросила остановиться… она была одна в машине с водителем и не знала, что в таком случае может случиться. А могло случиться всякое — и никаб бы тут не помог, потому что если родственники-мужчины так не ценят женщину что отпускают ее одну в дальний путь — значит, ее могут не ценить и другие мужчины. Абсолютная логика, не правда ли.

Ждать ей пришлось недолго — она планировала остановить автобус, но остановилась, причем почти сразу же после того, как она начала голосовать — просто поразительная машина. Старый Мерседес выпуска конца шестидесятых годов носатый и с длинным бортовым кузовом, но разукрашен он был лентами, пластиковыми цветами, наклейками так, что походил на передвижной цирковой аттракцион. Борта были наращены кустарно метров до двух, в кузове ехали люди, держась на специальные вырезы в бортах — обратно они будут возвращаться, сидя наверху, на мешках с товаром. Водитель с помощью сидящего в кабине пассажира — места в кабине, к сожалению больше не было — выразил желание взять с нее за проезд пятьдесят долларов, она заплатила (и заметила, как вытянулось у водителя лицо, проезд стоил десять, надо было торговаться) — и гордо полезла в кузов.

Она сама. Она — одна посреди всей этой незнакомой и страшной страны. Она это сделала — едет по Афганистану.

Ехать было непривычно — стоя в кузове, машину потряхивало, пахло выхлопными газами, совсем рядом начинающаяся пустыня овевала их своим сухим даже зимой неприятным дыханием. Афганцы переносили дорогу стоически, не жаловались и почти не разговаривали между собой, только когда встряхивало уж очень сильно — поминали Аллаха. Машин на дороге почти не было, а если и попадались — то такие же грузовики. Один раз им навстречу попалась колонна русских боевых машин, водитель сбавил ход, Дженна внутренне сжалась — но русские не стали их останавливать и обыскивать, просто проехали мимо. Еще один раз параллельно дороге прошли два русских вертолета — больших, с грозно торчащими из иллюминаторов стволами пулеметов.

Ближе к ночи — они приехали в городок под названием Спин Булдак, последний населенный пункт на афганской территории, дальше уже идет Пакистан.

Думать где ночевать и что делать ей не пришлось — грузовик подрулил к какому-то заведению, встречающему путников громкой музыкой Beatles, как бы не дико это здесь звучало, остановился, все полезли из кузова, и Дженна полезла вместе со всеми, решив для себя самым лучшим делать то, что и все остальные.

Кормили в заведении непривычно, слишком много жирного и мучного, в бульоне так и плавал жир — но это было сытно и съедобно, к тому же здесь принимали любую валюту мира, в том числе доллары США. Она старалась не привлекать к себе внимания — но никто и не проявлял особого внимания — торговцы расходились по своим компаниям, обсуждали цены на товары, последние события с караванами, кто что потерял и какой караван все же прошел, привычно ругали власти, моджахедов, всех. Те, кто ехал семьями — тоже обособились по углам, некоторые даже натянули полотнища, отгородившись от всего остального зала. Кто-то пошел торговать с хозяином сего почтенного заведения — русские научили афганцев пить русскую водку, и она пользовалась популярностью теперь по обе стороны границы. Дженна привалилась к стене — и сама не заметила, как уснула.

Разбудили ее тычком в бок, какая-то женщина в темной парандже что-то ей сказала на языке, который она не понимала — видимо, что пора идти. Вокруг — шумели, собирались, расплачивались за ночлег те, кто не сделал это вчера. По-видимому — пора было отправляться в путь. Стараясь не привлекать внимания — она не знала, что женщина здесь вообще не может привлечь внимания, пока она в парандже — Дженна полезла в кузов.

Потом был таможенный и пограничный пост. Это так называлось, на самом деле — стоял танк, напротив, на другой стороне дороги — бронетранспортер, и с этой же стороны было здание, сложенное из самана, но почему-то незаконченное — стены были взрослому человеку по грудь, а крыши — не было вообще. Все засуетились, Дженна увидела, как достают деньги и облегченно вздохнула — она то думала, что будут проверять документы, а она была в розыске. У нее было некоторое количество афганских денег, афгани — наменяла на базаре, сказала, что для себя на сувениры и на продажу в США в тех же целях — но она так и не поняла, сколько нужно дать пограничникам. Дженна достала десятидолларовую бумажку, рассудив, что в такой бедной стране как Афганистан этого то должно хватить. Солдат с автоматом не залезал в кузов, ему было лень, он шел мимо машины и брал бумажки, которые ему протягивали. Увидев «зеленую спинку»[49], он подозрительно посмотрел вверх, но банкноту взял. Дженна видела, что он сноровисто спрятал ее куда-то в свое снаряжение. По-видимому, она все же дала ему слишком много денег…

Потом был пакистанский блок-пост — но на нем машину досматривать не стали. По-видимому, между пакистанскими и афганскими нафарами было заключено какое-то соглашение, каждый ел свой кусок и не зарился на кусок соседа.

Так они въехали в Пакистан…

Пакистан от Афганистана отличался — если с афганской стороны придорожные обочины «американки» были почти необитаемы — то тут все было по-другому. Какие-то придорожные харчевни, над которыми вьется дымок очага, в котором готовят мясо и пекут лепешки, стоящие на обочине машины, то ли сломанные, то ли брошенные то ли водитель просто пошел отличить — если в Афганистане было много русских машин, то здесь все были какие-то старинные, с разукрашенными кабинами и каждая была как передвижной музей Гуггенхайма[50]. Было и много легковых машин, пикапов — вообще движение было довольно оживленным. На некоторых пикапах в кузовах на самодельных турелях стояли пулеметы, а в кузове были бородатые, одетые в основном в белое и серое — широкие штаны, безрукавка, чалма- муджахеддины с автоматами АК и гранатометами РПГ-7, американского оружия почти не было. Дженна попыталась припомнить, сколько в прошлом году было выделено из бюджета США на помощь этим бородатым воинам Аллаха, воюющим против СССР за американские интересы — и не только за них. Вспомнить не смогла — хотя эту цифру можно было бы смело умножать на два, если не на три. Финансирование моджахеды получали и многих источников, в Вашингтоне крайне правые из общества Джона Бэрча даже собирали благотворительные балы, деньги собранные на которых шли на поддержку моджахедов — официально на лекарства.

Они проехали один небольшой, пыльный, городок, потом еще один. Везде одно и то же — нищета, запустение, саманные стены, дувалы, много машин и еще больше — небольших мопедов, на которых здесь рисковали даже путешествовать. Она не знала, куда едет этот грузовик, и что ее ждет в конце пути — но молча стояла в кабине вместе со всеми, мужественно перенося тряску и глотая пакистанскую дорожную пыль.

Потом они приехали в какой-то городок, и автомобиль затормозил прямо у того, что было здесь рынком — самодельные палатки и торговые павильоны из списанных морских контейнеров на окраине города, тут же в беспорядке стоят машины, если кому-то надо выехать — на это уйдет не меньше часа, на то чтобы выбраться из металлического и людского месива. Шум, гам, торговля — здесь не принято торговаться тихо, тут же жарят какую-то еду на жаровнях, тут же обмениваются новостями, кто что покупает, кто просто смотрит товар. Слева от стоянки устроен помост, и там собралось не меньше двухсот мужчин, в основном вооруженных — они громко кричали, потрясали руками, иногда с зажатыми в них деньгами. Дженна не знала, что здесь было любимое развлечение пакистанского базара — бой петухов…

Судя по тому, что ее попутчики начали вылезать из кузова, Дженна поняла — приехали. Никто ничего ей не объяснил — но хорошо, что довезли. Несмотря на то, что происходило вокруг — она почему-то чувствовала облегчение от того, что находится на территории, относящейся к свободному миру, пусть здесь и бедно — но люди зато свободны. Несмотря на то, что Дженна много путешествовала, в том числе и по странам, где стоили коммунизм или социализм, знала об обстановке в них не понаслышке — все равно она думала как американка и рассуждала как американка. Если бы она знала, что ждет ее на этой свободной земле — она, возможно, осталась бы в Афганистане. Или в СССР. Или вообще сюда не поехала бы. А может, и поехала бы. Миссис Дженна Вард всегда отличалась решительностью и склонностью к авантюрам.

На базаре ей делать было нечего, здесь никто не говорил по-английски, она опасалась, что ее просто попытаются ограбить. Но в городе — наверное, есть какая-то цивилизация, там должен быть отель или какие-то услуги гостеприимства, а если учесть что эта территории раньше относилась к британской Индии, наверняка в отеле она найдет хотя бы одного человека, который говорит по-английски. Тут она и решит, что делать дальше — наймет гида или сделает что-то в этом роде.

С этими мыслями Дженна Вард закинула мешок с нехитрыми вещами за спину на манер солдата и широким солдатским шагом зашагала по направлению к городу.

Прошла она недолго — автомашина резко затормозила рядом с ней, обдав пылью.

— Коджа мири?[51]

Дженна посмотрела на усатого мужика за рулем, и что-то ей подсказало, что садиться к нему в машину не стоит[52]. Поэтому, она неопределенно махнула рукой в сторону города и покачала головой. Пожав плечами, водитель поехал дальше…

Город, если идти по нему пешком, а не смотреть из кузова едущей машины — казался еще более нищим и грязным, по крайней мере, пригород. Везде пыль и грязь, несмотря на то, что места более чем достаточно — дома, или то, что здесь считают домами — стоят очень плотно друг к другу. Канализации нет — канавы, и по канавам текут, издавая под солнцем совершенно омерзительную вонь нечистоты — просто нечем дышать. Тут же играют дети — рваные, грязные, чумазые. Никаких домашних животных, она видела только одно живое существо и не сразу поняла, что это коза — но коза такая тощая, что оставалось удивляться, как она не рухнет замертво прямо на улице.

Дети моментально облепили ее, пристали к ней, дергая за полы никаба — каким то странным чутьем они почувствовали, что она не местная, а иностранка[53]. Иностранцев здесь знали, они приезжали сюда на красивых машинах с полицейских эскортом, охали, ахали и раздавали бесплатные мешки с рисом и иногда какие-то лекарства. Детям они иногда тоже давали разноцветные и вкусные камушки, которые рассасывались по рту не оставляя и следа. Но потом иностранцы уезжали — и жизнь в этом нищем квартале текла своей прежней размеренной жизнью — этот квартал и эти люди были выброшены из течения времени, время ничего не меняло для них. Конечно, это был не несвободный, находящийся под пятой советских оккупантов Афганистан, где советские оккупанты, отслужив, приезжали уже добровольно — строить афганцам вторую очередь кабульского домостроительного комбината, чтобы у афганцев была и работа и новые нормальные дома. Ага, советская оккупация, именно так…

Дети галдели на своем языке и что-то от нее хотели — а она просто шла, потому что по опыту Африки знала — дашь что-то, и от тебя уже не отстанут.

И с облегчением вздохнула, когда выбралась в более-менее пристойный квартал — там точно так же текли нечистоты, но тут были и машины. И с удивлением американский телерепортер Дженна Вард обнаружила вдалеке, дальше по улице лениво видящий в дневном мареве на высоком флагштоке родной, звездно-полосатый американский флаг.

Сложно даже передать, насколько она была рада.

Вот только у здания этого — стояла полицейская машина с разомлевшими на солнце полицейскими. Дженна раздумывала, задержат ее или нет — как вдруг настоящий американский Форд ЛТД-82 и даже с настоящими американскими дипломатическими номерами подрулил к ротуару, и Дженна поняла — это ее шанс.

— Эй, мистер! — закричала она и ринулась вперед.

Полицейские проснулись, один открыл дверь и попытался быстро вылезти на тротуар, или то что тут считалось по какому-то недоразумению тротуаром — но огромное, набитое годами беспорочной службы пузо помешало ему это сделать.

— Эй, мистер!

Среднего роста человек, довольно молодой и в легком бежевом костюме, только что захлопнувший дверь Форда и с изумлением уставился на бегущую к нему и путающуюся в полах никаба женщину. Он знал, что у посольства и вообще у всех дипломатических представительств США могут дежурить местные, они подкарауливают американских дипломатов и падают перед ними на колени, умоляя дать американский паспорт, билет на самолет до США или вообще денег. Но эта женщина кричала по-английски, и вообще голос ее был странно знаком.

Полицейскому все-таки удалось обуздать свое колышущееся пузо и принять вертикальное положение. Второй и вовсе доставал из кобуры пистолет.

— Спокойно, ребята! — сделал жест американский дипломат — не надо стрелять! Ништ фаери!

Женщина вдруг остановилась, смотря на него.

— Марк? — произнесла она на отличном английском — Марк, это ты?

— Мы знакомы, мэм? — с профессиональной вежливостью, но и удивлением спросил американский дипломат

Полицейские переглядывались между собой — тут, скорее всего, намечался бесплатный спектакль. Американские дипломаты имели обыкновение заводить любовниц — все равно их отзовут, а любовница останется здесь, тем более что Пакистан относился к категории стран, в которые с семьей приезжать не рекомендовалось. Не исключено, и даже более чем вероятно, что сейчас их ждет объяснение влюбленные похлеще, чем в индийском кино, которое смотрел весь Пакистан

Женщина подняла кисею, скрывающую лицо

— Дженна?!

— Просто поверить не могу, что ты сделала такую глупость…

Дженна нервно хохотнула

— Ты меня знаешь…

— Знаю и все равно. Совершенно безумная история…

— Такие как ты любят подобные истории.

Американский дипломат по имени Марк недовольно посмотрел на репортершу, пьющую чай. Заметил, что руки подрагивают — отходняк, однако.

— Какие — такие?

— Рыцари плаща и кинжала.

Марк скривился

— Да брось. Я всего лишь пытаюсь сделать так, чтобы хоть часть помощи, которую мы направляем сюда, доходила до адресата, а не распродавалась на рынках. Знаешь, зачем тут стоят полицейские? Потому что если сюда кто-то придет жаловаться — он будет вынужден пройти мимо них. И потом у этого человека будут проблемы. Когда я куда то еду — за мной тоже следят….

А Дженну и в самом деле потряхивало. Когда она ехала в Афганистан, где взрывают и убивают, когда ехала по Салангу, который даже советские, повидавшие много офицеры крестятся, преодолев — ее так не трясло. Когда она оторвалась от своего советского провожатого — ее тоже так не трясло. Когда она ехала одна по чужой и враждебной стране — ее так не трясло. А тут, в здании под американским флагом…

Дженна вдруг поняла, что с ней что-то не так.

— Марк…

— Но хоть я и не шпион — все равно тебе надо будет встретиться с мистером Киттриджем и рассказать о своих похождениях. Иначе у тебя могут быть проблемы с Госдепартаментом… господи, я просто не представляю, как ты пошла на это.

— Марк… — произнесла Дженна заплетающимся языком.

Последней ее осознанной мыслью было то, что ее старый вашингтонский знакомый Марк готовил этот чай где-то в здании. И она не видела, как именно.

И из своей чашки он не пил…

Когда она пришла в себя, первым чувством ее было недоумение. Голова как чумная… она помнила Иелль, но таких виражей она не закладывала даже там. Голова как чумная, распухший язык не помещается во рту. Господи… как же она надралась.

Вторым чувством была темнота.

Третьим — холод. Было очень холодно, и все тело — затекло.

Потом она услышала голоса. Как через ватную подушку — но услышала. Где-то совсем рядом…

— … Ты что охренел?

Молчание…

— Послушайте, мистер. Я не собираюсь убирать за тобой твое дерьмо. Давай сам.

— Это твое дерьмо! Мне до нее дела нет!

— Тогда зачем ты ее траванул?

— Ты что, козел, ничего не понял? Она была в Афганистане! С русскими! Она много видела! Знаешь, что будет, если она приедет к нам в страну и начнет выступать на всех телевизионных каналах, на каких только ей взбредет в голову? Мы все окажемся в дерьме, вот что, друг Махмуд!

— Так запретите ей выступать.

— Ты что, думаешь, что у нас такой же свинарник, как и здесь? У нас демократия, твою мать!

Снова молчание…

— Послушайте, мистер — по-английски неизвестный говорил с акцентом и явной угрозой — я прикрываю вашу задницу всякий раз, когда вы обосретесь и вам надо переменить портки. Я достаю вам все, что нужно, будь это доза героина, левый ствол или золото, которое вы нелегально отправляете в США. Я улаживаю ваши проблемы с местными властями и полицейскими, потому что именно в этом заключается моя работа. Но мне, черт возьми, никто не заплатил ни доллара за то, чтобы я выслушивал оскорбления в адрес моей матери. А если бы и заплатил — я бы не взял их, потому что моя мать стоит дороже сраных долларов. Итак, мистер, или вы извинитесь перед моей матерью прямо сейчас, или я сяду в машину, уеду и расхлебывайте все свое дерьмо сами.

— Почему-то, получая от нас вторую зарплату, ты не называешь наши доллары сраными, Махмуд — огрызнулся говоривший

Его собеседник молчал

— Ну, хорошо — с досадой в голосе заговорил первый — извини, Махмуд. Я ничего не имел в виду по отношению к твоей матери и ко всей твоей семье. Я сказал не подумав. Извини, хорошо…

— И сделал ты, тоже не подумав. Что такого она видела?

— Она была в Афганистане!

— И что?

— Ты ее не знаешь. Она коммунистка. Тайная. Она в полном дерьме, ее принимал сам Кастро. Она делала репортажи из Никарагуа

— Тогда почему ты ее не арестуешь?

— У нас демократия.

— У вас бардак. Так что конкретно она видела в Афганистане?

— Она видела, как живут люди! Она видела все, что делают там русские!

— И что?

— Она видела, как на таможне берут взятки.

— И что? Ты из-за этого испугался? Разве вы не воюете с русскими? Кто вообще поверит ее россказням?

— Поверят. И еще как поверят. Она может начать говорить. И тогда в Вашингтоне начнут задавать вопросы. Например, куда девается гуманитарная помощь, почему ее закупают и доставляют сюда целыми сухогрузами, а люди как были нищими, так и остаются. Эти вопросы начнут задавать уже не Дженна Вард, их начнут задавать конгрессмены и сенаторы из комитетов по разведке. Они никогда не упустят возможности ткнуть нас носом в дерьмо.

— А еще говоришь, что у вас там…демократия. Бардак и есть. Кстати, ответ на вопрос, куда девается гуманитарная помощь, ты знаешь не хуже меня, а…

— Помолчи. Лучше помоги мне.

— Как?

— Надо… автокатастрофу…

— Ты что, дурак? Чем ты ее опоил?

Дженна внезапно поняла — в голове уже достаточно прояснилось, что первый говорящий — это Марк. Второго она тоже откуда-то знала, но не могла понять откуда.

— Этаминалом.

— Ты что, охренел? Его обнаружит в крови любой эксперт. И ты хочешь бросить ее под грузовик в таком виде?

— Поговори с экспертом…

— Ты думаешь, нам доверят? Приедет эксперт из Америки, с ним не договоришься и ты. И я не собираюсь быть крайним в этой истории. Ты обосрался — делай сам.

— Тогда помоги…

— Как?

— Один я не справлюсь. Надо, чтобы кто-то был за рулем.

— Ты и будешь. Давай-ка посмотрим, что с ней. Она связана?

— Да.

— Хорошо, что догадался.

Внезапно темнота… нет, темнота как была и осталась, просто она стала какой-то другой. Свежей, что ли. И разных оттенков — тьмы.

Потом — из ее рта выдернули кляп.

Потом прямо в лицо Дженне ударил луч мощного аккумуляторного фонаря, ослепив ее — она зажмурилась и крепко, по-мужски выругалась.

— Аллах всемогущий… Я ее знаю.

— Да? Откуда?

— Она уже чудила здесь. В Пешаваре. Из-за нее я получил взыскание, и мне еще задержали очередное звание.

Внезапно миссис Вард вспомнила, кем был второй. Она и в самом деле помнила его — и он должен был помнить ее.

— Майор Махмуд из аэропорта… — голос был какой-то каркающий, чужой, он доносился до ее сознания так, как будто она слушала себя саму со стороны.

Фонарь погас.

— Шайтан…

— Теперь ты видишь, что она опасна?

— Да вижу. Как поживаете, мадам американская журналистка?

— Может быть, достанем ее?

— Ни в коем случае. Пусть лежит. Много она выпила этого твоего чая?

— Одну большую кружку.

Она поняла, что они стоят рядом с какой-то крупной дорогой, она слышала шум машин, не непрерывный. Тут мало кто осмеливается ездить ночью — но машины все-таки шумели. Если бы ей удалось развязаться, освободить руки…

— Мало. Но это неважно. Надо чтобы она поссала.

— Зачем? Пока ей приспичит, будет рассвет.

— Значит, нам придется сидеть здесь целый день и ждать! Из-за того, что ты торопишься, вечно происходит всякое дерьмо!

— Вы тоже дров наломали.

— Ладно, дело не в этом… — фонарь снова осветил ее, правда, светил он теперь не прямо в лицо — как поживаете, мадам американский журналист?

— Лучше вас…

Пакистанец захохотал

— Сомневаюсь. Впрочем…. пока мы тут стоим, не согласитесь ли вы, миссис, удовлетворить мое маленькое любопытство. Вы ведь что-то оставили в Пешаваре, так?

— Да пошел ты… Маленький фашистский ублюдок.

Пакистанец снова засмеялся, он был сильным, он был в своей власти, он мог сделать с ней, американской журналистской все, что взбредет в голову, и ему нравилась эта мысль — о вседозволенности. Очень нравилась…

— Я ведь нашел того бачонка, которого наняли вы в качестве гида. Очень жаль — но мое любопытство он удовлетворить не мог. Видимо, я праведен в глазах Аллаха, если он послал мне вас на своем жизненном пути второй раз, чтобы можно было спросить. Просто так, чтобы удовлетворить любопытство, вы ведь все равно не сможете добраться до того, что оставили. Никогда. Так где и что вы оставили?

— Поищи…

— Зачем… Это простая вежливость. Тем более — мне, наконец-то дали подполковника, простили ту небрежность с вами. Да и вам…

— Что-то ты много болтаешь — недовольно заметил американец

— Какая теперь разница… Впрочем, ты прав. Кроме полицейских ее кто-нибудь видел еще?

— Никто. У меня кабинет с отдельным входом.

— Из окон?

— Какого черта, кому надо смотреть в окна!?

Пакистанец неодобрительно цокнул языком

— В таких случаях как раз и бывает, что кому — то не нужно, но кто-то смотрит. Впрочем… все в руках Аллаха. Или шайтана. А это что такое…

— Полиция? — в голосе американца проскользнула паника

— Нет. Машина не полицейская.

— Какого черта ей тут делать на дороге?!

— Заткнись! Смотри за этой, я пойду и спрошу, что нужно. Если даже это полицейский — я просто скажу, чтобы они уезжали…

Дженна выждала — каждая секунда тянулась как капля по стеклу, как безнадежно опоздавший на станцию назначения, потом внезапно закричала

— Помогите! Помогите!

— Ах ты с…а!

Американец навалился на нее, от него пахло каким-то дешевым дерьмовым одеколоном и виски, который он видимо, хлебнул для храбрости. Она попыталась укусить того, кого считала другом, но не получилось. Американец ударил его по лицу, раз, другой, потом начал совать в рот вонючую, слюнявую тряпку. Она отбивалась, как могла.

Внезапно, американец перестал пихать ей в рот эту тряпку, и полузадушенная, избитая она услышала его голос.

— Эй, парень! Ты кто такой?

Вместо ответа раздался хруст, негромкий. Такой, какой бывает, когда отламываешь от куриной тушки окорочок, чтобы тушка ушла в форму для жарки. И она поняла, что значит этот звук…

Пакистан, зона племен

Дорога

Ночь на 20 марта 1988 года

Инфильтрация[54] была подготовлена плохо. Для ГРУ ГШ, одной из наиболее сильных разведывательных служб мира — преступно плохо. Плохо проработаны документы, маршрукт, плохо подготовлен агент — он ничем не отличался от тех патриотов, которых в сорок первом забрасывали за линию фронта после тридцатичасовой подготовки, их рассеивали подобно семенам над оккупированной территорией и они тысячами гибли, попадая в Абвер. Единицы — выживали, легализовывались и начинали работать.

Стоит ли удивляться тому, что произошло то, что и должно было произойти — подполковник Басецкий заблудился.

У него не было нормальной карты, точнее карта то была, но скверная, туристическая. Если ему дали нормальную военную карту, он бы уже был на месте. Сейчас же, чертыхаясь, он выбрался к какому-то городу, который он принял за другой и принял неправильное решение — ехать ночью. Надо было остановиться, отдохнуть и подождать, потому что тот кто стоит на месте все равно придет в пункт назначения быстрее, чем тот который бежит со всех ног, но в противоположном направлении. Вместо этого — он принял решение ехать ночью и примерно к часу ночи по местному понял, что он окончательно заблудился…

Подполковник глянул на указатель топлива — еще достаточно. Надо, наверное остановиться и просто отдохнуть. Как говорил…. один человек, будет день будет и пища.

Он не хотел вспоминать того, верней ту, которая так говорила. Это не она для него умерла, это он умер.

Господи… какие здесь темные дороги. Совершено ничего не видно. Если едешь ночью в Союзе, то тут, то там видишь огоньки. Здесь — сплошная, непроницаемая черная тьма, разрезаемая фарами. Впрочем, это еще не тьма. Он как-то раз принимал участие в учениях, проходивших в казахской степи. Самая страшная тьма бывает там, где свету луны и звезд неоткуда отражаться. Тогда они натягивали веревки между машинами, и до сортира, чтобы не заблудиться ночью. Тот, кто выпустил из рук веревку — обречен был блуждать до рассвета…

Внезапно, впереди что-то сверкнуло… подполковник насторожился. Это была машина, стоящая на обочине, луч фары отразился от ее кузова и произошло что-то вроде вспышки. Подполковник даже обрадовался… если это местные, он спросит у них дорогу, в конце концов йеменским арабским он Владе довольно таки сносно.

А это там что…

Это был внедорожник… пятидверный, дорогая и престижная здесь машина, не каждый может себе такой позволить. Багажник… дверь в багажник была открыта, двое стояли около багажника. Теряя скорость, Басецкий прокатился мимо них… он же собирался свернуть, чтобы спросить дорогу — и вдруг увидел, что впереди внедорожника, невидимый во тьме стоит черный седан. Происходило что-то такое… неладное, что-то, что не вписывалось в нормальные жизненные рамки, от чего стоило держаться подальше. Тем более ему, находящемуся на полулегальном положении.

Но он все равно нажал на тормоз. Выходя, увидел идущего к нему человека, одного из тех, кто стоял у багажника.

У сидения лежала монтировка — он положил ее на всякий случай как самое доступное оружие которое никто не признает оружием. Но он ее не взял, вышел с голыми руками.

Человек подошел, спросил его что-то на языке, который он не знал. Это был урду, государственный язык Пакистана, наряду с английским и никем не признанным пушту.

— Ля афхам. Исми Ареф. Ана атакаллям араби[55].

— Араби?

— Наам наам. Салам алейкум. Татакаллям билль араби?[56]

В этот момент от машины послышался какой-то сдавленный крик — и неизвестный резко сунул руку в карман. Подполковник, действия так, как его учили, шагнул вперед, сокращая расстояние, и на следующем движении ударил неизвестного коленом в пах со всей силы. Неизвестный зашипел, как спущенная шина, согнулся — и подполковник, шагнувший в сторону, добавил ему локтем по спине, а потом нанес третий удар — по шее сзади, раздробив шейные позвонки. Неизвестный повалился на обочину как куль…

Все-таки работа контрразведчика не предполагает применения силы. Майор Махмуд носил с собой пистолет, и полагал, что этого достаточно. Оказалось — что нет.

Подполковник Басецкий быстро присел на корточки рядом с поверженным противником и быстро обыскал его, обратив внимание, прежде всего на ту руку, которую он сунул в карман. Так и есть — оружие! Это был пистолет размером примерно с ПМ — но эту модель подполковник не знал, родной Макар он бы опознал и в темноте. Определив, что противник мертв, подполковник перехватил незнакомый пистолет так, чтобы им можно было воспользоваться как ударным оружием, и быстро пошел к внедорожнику.

У двери багажника машины была какая-то возня, он не понял сначала, что происходит. Потом разглядел — благо стоял включенный аккумуляторный фонарь… точнее он не стоял, а видел на ручке багажника и светил. И света было достаточно, чтобы понять, что какой-то человек, одетый в европейский костюм, пытается что-то сделать с другим человеком, который лежит в машине связанный. Решив, что это не дело, а хуже уже не будет, подполковник кашлянул, чтобы привлечь внимание этого человека — тот так увлекся, что не замечал ничего вокруг.

Человек резко, испуганно обернулся, и подполковник понял, что перед ним европеец. Европеец в европейском деловом костюме и чем-то напуганный. Его глаза напоминали черные дыры.

— Эй, парень! Ты кто такой?

Сказано было по-английски. И этого было достаточно.

Подполковник пришел в себя… он сам не знал, сколько он так простоял, минуту, десять, или час. Наверное, все же не так много, потому что еще не рассвело. Он не сразу понял, где он и почему он находится именно здесь. На руке с замертво зажатым в ней пистолетом было что-то липкое… он посмотрел на руку, потом на распростертого у ног человека. Тот не шевелился.

Господи…

Подполковник понимал, что с ним что-то неладно. Что-то произошло с ним с тех пор, как умерла…

Он убил человека.

С ним что-то неладно, он опасен. Он не может больше существовать так, ему нельзя быть среди людей.

И он должен выполнить приказ. Должен.

Подполковник снова посмотрел на руку. На лежащего у ног человека…

Нет, так нельзя… Он не должен…

— Помогите! Помогите, кто-нибудь!

Он знал, что это значит — слово Help, его знают даже те, кто плохо знает английский. Похоже… в багажнике. Да… человек в багажнике.

Но что он делает в багажнике?

Подполковник осторожно вытер испачканную руку об обивку пятой двери машины, потом достал платок из кармана, протер и руку и пистолет. Потом завернул пистолет в платок и положил его в карман. Он знал, что нельзя держать при себе пистолет, о котором ничего не знаешь, но… с этим он разберется потом.

— Помогите…

Он подошел ближе к багажнику

— Кто здесь? — спросил он на скверном английском

— Черт, помогите. Помогите…

Человек, который был в багажнике — был связан… можно даже сказать, запеленан. Подполковник никогда такого не видел — в Советском союзе просто не было в ходу широкой ленты-скотча, которым в США обматывали мешки, коробки на почте и много чего еще.

Подполковник пошарил в кармане, достал складной моряцкий ножик — его ему выдали, ножик был германского производства, мелочь, которая рождает совершенство. Школа мелочей, одна из методик советской разведки. Знание мелких достоверных подробностей позволяет врать по крупному, и за мелкими достоверными деталями картины не видишь надуманности самой картины.

Басецкий принялся освобождать связанного человека, сначала он не понимал, что делать с этой клейко, липнущей к рукам лентой, потом все же понял. Связанный, лежащий в багажнике человек ему активно помогал…

Он знал, что должен был сделать. Совершенно секретный боевой устав войск специального назначения Советской армии, подписанный маршалом Михаилом Моисеевым предписывал солдатам спецназа (а подполковник относился к ГРУ, находился на боевом задании и обязан был руководствоваться боевым уставом спецназа) уничтожать личный состав противника и изменников Родины во время боевого задания, если те своими действиями могут помешать выполнить боевой приказ и содействовать провалу разведывательной группы. Никто не написал, что делать с мирными жителями, некомбатантами, случайно оказавшимися на пути разведывательной группы: не раз и не два разведывательно-диверсионные группы специального назначения Советской армии, забрасываемые в районы контролируемые боевиками с целью перехвата караванов и поиска отрядов боевиков были вынуждены либо прерывать высадку и уходить, либо вызывать вертолеты для экстренной эвакуации, будучи обнаруженными пастухами, каждый из которых являлся осведомителем душманов. Если кто-то брал на себя грех — на базе его уже ждал с распростертыми объятьями военный прокурор. Для справки — американцам во Вьетнаме было разрешено убивать любого вьетнамца, ставящего под угрозу выполнение задачи отрядом поиска и наблюдения, которые у них назывались MACV-SOG. Но это так, к слову пришлось…

Итак, подполковник Басецкий должен бы сделать вот что — убив двоих, он должен бы убить и третьего, последнего из тех, кто его видел. Убить, потом погрузить всех троих в машину, отогнать подальше от дороги и бросить. Потом вернуться к своей машине — и уехать. Прежде чем полиция получит более-менее точные данные, позволяющие выйти на него — он уже сделает дело.

Но сделать этого он не мог.

Человек, которого привезли связанного в багажнике машины, наконец с его помощью освободился от последних липких пут и вылез из багажника. Это оказалась женщина.

Более того — похоже, что эта женщина была не из местных, светлые волосы об этом не говорили, кричали — блондинок в Пакистане не бывает, если только крашеные.

Женщина попыталась привести в порядок одежду, судя по бросаемым сквозь стиснутые зубы крепким ругательствам, она была либо англичанкой, либо американкой. Скорее американкой — британцы жуют слова, глотают окончания.

— Спасибо, мистер… — сказала она, заканчивая отряхиваться — не иначе вас послал сам Санта- Клаус…

Точно, американка. Британская сказала бы Сент-Николас, Святой Николай.

— Что здесь произошло? — подполковник держался так, чтобы все время находиться в тени, не попадать под луч фонаря.

— Эти ублюдки похитили меня. Представляете?

— Почему?

— Из-за денег.

Подполковник в это не поверил — что-то в этом во всем было странное. Те, кто похитил человека из-за денег не станут останавливаться ночью на пустынной обочине, чтобы посмотреть на похищенного. Или похищенную.

Теперь надо уходить…

Подполковник Басецкий пошел к своей машине, луч света ударил ему в спину, он замер.

— Эй! Может, вы меня подвезете? Будете любезным до конца? У вас же есть машина!

— Здесь есть две машины, возьмите одну из них!

Не оборачиваясь, подполковник сел в свою машину, нажал на газ, выезжая на дорогу. Он хотел остановиться и поспать — но теперь об этом не могло быть и речи. До утра он должен оказаться как можно дальше отсюда.

Пистолет он выбросил, отъехав от того места, где он убил двоих километров на двадцать — на скорости опустил стекло и размахнувшись, выбросил пистолет куда-то в придорожную канаву. Еще примерно через двадцать километров он точно так же выбросил окровавленный платок. Надо было вымыть руки, с чем угодно — со спиртом, с водкой, с бензином, с растворителем, чтобы уничтожить следы крови, и поменять одежду. Первое он решил сделать с рассветом, второе — когда доберется до места.

А Дженну Вард пробил отходняк. Самый настоящий.

Когда неизвестный сел в машину и дал газу — она вдруг поняла, что произошло. Офицер разведки государства, где она находилась пытался ее убить. Американский дипломат вместо того, чтобы помочь — тоже пытался ее убить. Сейчас она находилась одна на захолустной ночной дороге с двумя машинами и двумя трупами. Или не трупами. В любой момент могла появиться полиция… или просто кто-то, кто решил на ночь глядя проехаться именно по этой дроге — и вот тогда ее положение превратится из просто хренового в предельно хреновое. Никто не поверит ее россказням, тем более что она находилась в стране нелегально. Да и кто должен был ей верить? Американский посол — после того, как его подчиненный пытался ее убить?

Ее уже подтрясывало, руки ходили ходуном — но она сумела взять себя в руки и сделала все правильно. Первым делом обыскала оба трупа — оба и в самом деле оказались трупами. У каждого из них был бумажник — она обзавелась местными водительскими правами в количестве двух экземпляров, тремястами восьмьюдесятью американскими долларами, пятьюдесятью семью британскими фунтами, которые были в бумажнике пакистанца и неустановленным количеством местной валюты — она не знала, как она котируется и что на нее можно купить — но по виду ее было много. Права она не выбросила и правильно сделала — теперь оба трупа становились неопознанными.

В ее распоряжении было две машины. Одна с пакистанскими номерами — ни много ни мало черный Мерседес сто двадцать девятой серии, приличная машина даже для Европы и совершенно роскошная здесь. Второй — привычный Форд Эксплорер с красными дипломатическими номерами. У него было гораздо меньше топлива в баке — всего лишь треть — но дипломатические номера окупали все. Американская машина с явной американкой за рулем — пакистанские полицейские не будут проверять ее до тех пор, пока у них не будет четкой ориентировки именно на эту машину, на белый внедорожник Форд с американскими дипломатическими номерами. Без ориентировки полицейские не рискнут связываться с дипломатами.

Мерседес она так и оставила стоять с открытой дверью. Следовало погрузить трупы в багажник, отвезти их на несколько километров и там выбросить в кювет, а еще лучше — вообще съехать с дороги, благо полный привод Эксплорера это позволял — но на это американской репортерши уже не схватило. Дрожа от холода и от страха, она столкала трупы с дороги, потом села в Эксплорер и нажала на газ. Проехав несколько километров по темной, ночной дороге, она свернула на обочину и истерически разрыдалась…

По видимому, Аллах в этот день был на стороне советского подполковника Басецкого и американской независимой журналистки Дженны Вард. Трупы обнаружили утром — но это были не полицейские, а беженцы, направляющиеся на базар. На трупах была совершенно новая одежда, такую как носят европейцы, совершенно новая, хорошая обувь, которая здесь всегда была в цене, а еще тут стояла совершенно бесхозная и очень дорогая машина Мерседеса с ключами в замке зажигания и приоткрытой дверь. Стоит ли удивляться тому, что и трупы и машина бесследно исчезли.

На следующий день полиция начнет поиски, еще через два дня на другие поиски будут брошены лучшие силы — всем было наплевать на контрразведчика Махмуда, но на пропавшего американского дипломата было совершенно не наплевать. Белый Форд Эксплорер найдут на окраине Пешавара и решат, что американский дипломат пропал именно там, когда поехал по делам в консульство США в Пешаваре — кто-то остановил его на дороге и похитил, возможно убил, приметную машину бросил. Потом найдут Мерседес — его новым хозяином станет амер из партии Юнуса Халеса, разбогатевший на торговле наркотиками — а арестовывать и допрашивать амера, под началом которого семьдесят вооруженных боевиков — дело опасное. Но его все таки допросят, через него выйдут на беженцев, которые продавали эту машину, и вот тут то получится сенсация — у одного из продавцов черного Мерседеса найдут обувь, которую сотрудники представительства США опознают как обувь пропавшего американского дипломата. Но объединить два дела в одно не успеют — потому что произойдет такое, по сравнению с кем ни убийство американского дипломата, ни убийство пакистанского контрразведчика не будет иметь значения.

Никакого.

Афганистан.

Оперативная обстановка

Сейчас, когда принято охаивать все советское как остальное — никто и не задумывается о той военной мощи, которой боялся весь мир, и на чем она зиждилась.

До конца восьмидесятых годов, до того как американцы получили первые результат от осознания произошедшего во Вьетнаме и сделали для себя правильные выводы — советская армия была самой сильной армией в мире. Это лидерство обуславливалось многими факторами — и тяжелой, жестокой войной против гитлеровской Германии и вообще многосотлетними традициями России и превосходством СССР над США по качеству человеческого капитала, в частности по образованию и морально-волевым качествам новобранцев и техническим превосходством советского оружия во многих областях. Но это — не все. Советская армия многим представлялась (ее умышленно так представляли) как неповоротливого, способного только «смять числом» монстра. Но это было не так — советская армия превосходила американскую и в управляемости.

Сейчас мало кто помнит одного из величайших военных гениев двадцатого века — маршала Советского Союза Николая Васильевича Огаркова, многолетнего начальника Генерального штаба Советской Армии. А ведь именно маршал Огарков опередил американцев на десять лет в проведении в жизнь принципов современной войны.

Если коротко излагать доктрину Огаркова, то она будет звучать так: делать упор на неядерном высокоточном оружии, на повышении мобильности, на постоянной связке между разведкой, командованием и средствами поражения, чтобы в превентивных наступательных действиях всегда владеть инициативой. Для обеспечения максимальной управляемости войск необходимо применять самые современные системы боевого управления, созданные на основе компьютерных сетей.

Маршал Советского союза Огарков был уникальным человеком с уникальным опытом и образованием. Фронтовик, прошедший всю Великую Отечественную, но по образованию инженер. После окончания войны перед тем, как быть назначенным начальником Генерального штаба — Огарков три года возглавлял Государственную техническую комиссию при Совете министров СССР, совершенно секретный орган, отвечающий за проведение полного комплекса испытаний разрабатываемой техники и приятие ее на вооружение. Придя в генеральный штаб он выдвинул указанную выше доктрину практически сразу! За десять лет до того, как первые ее наметки появились у американцев. Маршал Огарков стоял у истоков советского Интернета. Он начал разрабатываться в начале шестидесятых как средство обеспечения управляемости стратегическими ядерными силами в условиях глобальной ядерной войны, советские инженеры пришли к тому же самому решению, к которому придут американцы десять лет спустя — создание сети связанных между собой сетью электронных вычислительных машин. У американцев это называлось Арпанет, в СССР это был КСБУ, командная система боевого управления, объединяющая в сеть все основные штабы, обеспечивающая гарантированное доведение информации до адресата через цепочку компьютеров, и позволяющая им согласовывать свои действия в реальном режиме времени и в условиях противодействия противника[57].

В семидесятых годах маршал Огарков добился создания полевой автоматизированной системы управления войсками фронта (АСУВ) — система «Маневр» в основе которой лежали компьютеры, не уступающие по своим ТТХ американским аналогам. Система эта была полностью отработана и внедрена в войска, ее полномасштабное апробирование состоялось на учениях «Запад-81» и «Щит-82», которые потом назовут «семичасовой ядерной войной». Учения показали, что использование системы Маневр повышает эффективность действий армии в три — пять раз. С учетом перевооружения армии восьмидесятых — самолеты четвертого поколения, танки Т-80, реактивные установки Смерч, высокоточное ракетное и бомбовое вооружение, наводимое со спутников или по лучу лазера, закладку авианосцев — Советский союз обеспечивал гарантированное военное превосходство над НАТО как минимум до двухтысячного года[58]. Готовилось — до того как Устинов и его холуй Свет Сааввич Турунов «сожрал» Огаркова — полное реформирование армий, с заменой военных округов на региональные командования, с переход на бригады и корпуса вместо армии, дивизий и полков, с расформированием кадрированных частей и преобразованием ВДВ в части быстрого реагирования[59]. Увы… все это осталось на бумаге, и в Афганистан вошли не мобильные части, а армия старого типа. Кстати, маршал Огарков выступал категорически против советского вторжения в Афганистан… возможно потому, что он знал больше, чем Устинов, человек вообще то недалекий.

Когда — будем называть вещи своими именами — Пакистан, Китай и США напали на Афганистан, и на находящиеся в Афганистане советские войска — удар был хоть и предсказуемым, но по времени и по направлению — не совсем ожидаемым. Нельзя было ожидать и открытого предательства президента Афганистана. И тем не менее — управление войсками не было потеряно ни на секунду. Организованно провели эвакуацию семей дипломатического и военного персонала, а так же органов боевого управления ОКСВ на аэродром Баграм, не удалось эвакуировать только блокированное изначально советское посольство — видимо президент Наджибулле решил сделать посольских заложником в своих играх. Правда игры эти — стали не вытанцовываться почти сразу же.

В девять ноль-ноль с Кубинки на Баграм вылетел борт, которым следовал первый заместитель министра обороны, маршал Ахромеев и еще насколько опытных офицеров. В Москве собралась экстренная коллегия Минобороны. На двенадцать ноль — ноль назначили экстренное заседание Политбюро ЦК КПСС.

В десять ноль-ноль по всей Советской армии был объявлен повышенный уровень боеготовности. Всем офицерам было предписано вернуться в свои части.

В одиннадцать тридцать неизвестные самолеты нанесли бомбовый удар по базе Баграм. Банды боевиков активизировались по всему Афганистану.

Игра велась по крупному…

СССР, Тульская область

ППД 106 Гв. ВДД ВС СССР

21 марта 1988 года

Гвардии генерал-майор Александр Иванович Лебедь, только что назначенный командующим сто шестой гвардейской воздушно-десантной дивизией — с утра чувствовал себя хреново.

Очень хреново.

Причина? Да все та же самая — только прибыл на место, с должности зам командующего семьдесят шестой гвардейской воздушно-десантной дивизии. Не успел принять дела — пошло знакомство с личным составом, как в формальной, так в неформальной обстановке. В неформальной — это значит в бане, на охоте, часто с бабами, всегда — с водкой. Генерал Лебедь водку переносил… не то что бы хреново, хреновыми были последствия ее употребления.

Смысла идти домой не было — встреча с супругой могла только ухудшить состояние и так гудящей как колокол головы — поэтому, генерал решил домой не ходить, остаться ночевать в кабинете. Благо там, как и у любого строевого офицера — наготове была кровать-раскладушка.

С утра, генерал стал лечиться. Лечился он совершенно бесхитростным способом, «подобное лечат подобным» — но меру знал, лечение не переходило в перманентный запой. Хряпнув пятьдесят граммов, он закусил сухой коркой хлеба и начал приводить себя в порядок. В этот момент зазвонил телефон.

Лебедь сначала не понял, только матюгнулся про себя — но телефона принялась еще сильнее болеть только-только успокоившаяся голова. Только секунде на двадцатой генерал-майор понял, что звонок какой то не такой.

Короткий взгляд на стол. Черт… правительственный… и красным глазком мигает.

Едва не упав, Лебедь бросился к столу, хватил трубку.

— Командующий сто шестой гвардейской воздушно-десантной дивизией, гвардии генерал-майор Лебедь у аппарата — представился он. При разговоре по телефону правительственной связи представляться следовало именно так, а не просто «алло». Это для того, чтобы собеседник на том конце знал, кто именно взял трубку и не сказал лишнего, если трубку взял кто-то не тот.

— Товарищ гвардии генерал-майор, сейчас с вами будет разговаривать командующий, генерал армии Сухоруков

Генерал армии Дмитрий Семенович Сухоруков пришел на пост командующего ВДВ после легендарного генерала армии Василия Филипповича Маргелова, основателя ВДВ в их нынешнем виде. После грубоватого Маргелова, который держал в кабинете двухпудовую гирю, не только для себя, но и для тех, кто претендовал на командные должности в ВДВ — Дмитрий Семенович казался военным интеллигентом, академиком. Однако, ему удалось завоевать уважение десантников именно своим хладнокровием, четкими и продуманными решениями, неустанной работой по повышению эффективности ВДВ, суровостью и требовательностью. Если при Маргелове ВДВ превратились из фактически обреченных на смерть частей для заброски в тыл в войска, которые могут на равных воевать с любыми частями НАТО — то Сухоруков сделал десантников способными не только воевать, но и побеждать даже танковые части НАТО как за счет высокого боевого духа, так и за счет усовершенствованной техники. Именно при Сухорукове началось осмысление афганского опыта и превращение ВДВ из просто частей парашютного десантирования — в части повышенной мобильности, способные сражаться в любых условиях и ненамного уступающих спецназу ГРУ. ДШБ, десантно-штурмовые батальоны — душманы боялись их как огня.

В восемьдесят седьмом году, обладавшего огромным опытом генерала армии Сухорукова сняли с должности — сделал это Горбачев, слишком опасно было держать на посту командующего ВДВ такого человека, нужен был подурнее. Сухорукова бросили на кадры, из министерства выгнать не успели — колесо провернулось в обратном направлении, и менее чем через полгода Сухоруков вновь принял ВДВ с наказом от маршала Огаркова — сделать так, чтобы зеленые береты при виде наших ВДВ… дальше лучше слова маршала не приводить. Сухоруков к случаям пьянства относился резко отрицательно, кроме того — еще помнилась антиалкогольная компания — и генерала Лебедя прошиб холодный пот. Мысль была только одна — кто-то вчера позвонил в штаб ВДВ и доложил командующему, что новый командующий сто шестой устроил с подчиненными распитие спиртных напитков, переросшее… генерал Лебедь не помнил, во что именно переросшее, но напридумывать можно многое. Его назначал не Сухоруков — значит, и снимет без вопросов.

— Александр Иванович? — отозвалась трубка негромким, спокойным как всегда голосом командующего

— Так точно, у аппарата — поспешно отрапортовал Лебедь

Командующий помолчал, возможно что-то почувствовал по голосу

— Довожу обстановку. В Афганистане резко обострилась обстановка, активизировались душманы, идут бои во всех городах, в том числе и в Кабуле. Только что доложили, что отряд боевиков штурмует советское посольство.

Генерал Лебедь застонал, он помнил Афганистан, не хотел туда возвращаться ни за какие коврижки.

— С вами все в порядке? — осведомился Сухоруков

— Так точно, товарищ командующий — отрапортовал Лебедь и простецки добавил — голова вот только болит.

— Приведите себя в порядок. Боевой приказ — дивизию поднимайте по тревоге, выходите к аэродромам взлета. Выдать боевые патроны. Действовать по плану «Кавказ». Быть готовыми к парашютному десантированию.

Парашютное десантирование означало, что возможно какие-то города, а возможно и весь Афганистан, по крайней мере, основной аэродром страны Баграм — уже находятся в руках моджахеддинов.

— Так точно.

— Вы давно на командовании? — осведомился Сухоруков

— Двенадцать дней, товарищ генерал армии.

Трубка хмыкнула

— У вас там есть здравый комполка, пятьдесят первого. Орлов фамилия. Имейте это в виду. Но с вас я ответственность не снимаю.

— Так точно.

— У вас два часа. Хватит?

— Так точно.

— И… приведите себя в порядок.

Черт… все же понял.

Генерал-майор Лебедь положил трубку на аппарат так, как будто она была фарфоровая, взревел раненым зверем

— Кто там?!

В кабинет заскочил испуганный адъютант.

— Товарищ генерал-майор…

— Ты почему… — Лебедь не договорил — ладно… поднимай всех по тревоге. Выдать боевые патроны, проверить технику. Час времени, чтобы мотнею подобрать! Выходим к аэродромам взлета!

— Так точно!

— Офицеров — срочно сюда. Орлов на месте?

— Так точно — ответил перепуганный адъютант, хотя не знал так ли это.

— Его ко мне. Немедленно!

— Есть.

Оставшись в кабинете, генерал-майор Лебедь огляделся в поисках чего-то, что можно было бы съесть или выпить… от запаха. Болела голова… и еще было дурное предчувствие. Очень дурное.

Кабул, точка пять

вечер 21 марта 1988 года

— Вас понял, товарищ Маршал Советского союза. Есть. Так точно. Так точно. Служу Советскому Союзу. Есть…

Положив трубку на рацию так, как будто она была фарфоровая — Карпухин вытер некстати выступивший пот со лба. В Спецназе ГРУ самым старшим по званию был полковник (это при том, что отряды спецназа в Афганистане давали 70–80 процентов результатов), у них старшим по званию, начальником седьмого управления КГБ СССР, к которому и относилась группа А был генерал-лейтенант госбезопасности, сейчас армейские звания соответствовали званиям в госбезопасности и это было не самое высокое звание — раньше к примеру звание Генеральный комиссар госбезопасности соответствовало званию Маршала Советского Союза. Но сейчас ему ставил задачу лично первый заместитель министра обороны СССР, руководитель Оперативной группы Министерства обороны СССР по Афганистану Маршал Советского союза Сергей Федорович Ахромеев, сейчас находящийся, по сути, в зоне боевых действий, на авиабазе Баграм в шестидесяти километрах от Кабула, которую обстреливали из ракетных установок боевики…было от чего выступить поту…

— Каталин. Каталин, мать твою!

Самый молодой боец в группе появился как из-под земли.

— Десять минут. Приказано выступать. Готовность буду проверять лично. Пошел!

Боец исчез.

Через несколько минут — несколько боевых троек: черное германское снаряжение, титановые шлемы, необычно выглядящее оружие — стояли в ожидании приказа во дворе недостроенного здания виллы.

Карпухин, командующий на точке пять, был немногословен — как всегда.

— Пробиваемся к посольству. Работаем вытеснением. Е…ь конкретно все что шевелится. Двигаемся…

Метод «вытеснения» — очень эффективный метод, довольно сложный по исполнению, но предельно эффективный. Суть его — в командной работе. При движении, стандартная практика предполагает выдвижение колонной по одному, при этом у первого солдата в колонне — сектор наблюдения и обстрела не меньше ста восьмидесяти градусов. При работе по методу вытеснения, бойцы делятся на боевые тройки, которые идут с минимальным расстоянием между бойцами, в нарушение устава, который запрещает сдваивание при атаке. За каждым закреплен сектор обстрела, на острие чаще всего пулеметчик, простреливающий коридор, при интенсивном противодействии — даже непрерывным огнем, на флангах — автоматчики. В итоге — сектор обстрела для каждого бойца сокращается втрое, со ста восьмидесяти градусов до шестидесяти, стрельба идет на любое движение, короткими очередями простреливаются все опасные с точки зрения засады места. Немцам так удавалось продвигаться вперед в Сталинграде, при самом интенсивном противодействии, какое только могло быть. А афганские моджахеды, хоть и из полков Аль-Исра — послабее были, что советских солдат, что солдат Вермахта.

Разбились на тройки, навьючили на себя снаряжение. Пулеметов не хватало — но боеприпасов было достаточно, по крайней мере, для того, чтобы пробиться к посольству. Город помнили все — когда их только перебросили сюда, Карпухин заставлял их и ходить и ездить по различным районам города, учить карту, совать нос во все закоулки, чтобы ориентироваться в Кабуле как в собственной квартире. Их натаскивали на борьбу с терроризмом — но все они прошли Афганистан как минимум по разу, тогда существовала такая практика, спецназ КГБ воевал в составе агентурно-боевых групп Каскад. Значит — и с тем, что творится в городе — справятся…

Несмотря на то, что в город перебросили крупные силы, аж четыре полка муджахеддинов Аль-Исра, пакистанских парашютистов — для миллионного Кабула это была все равно, что капля в море. Армия и царандой в основном разбежались, городские бои превратились в череду стычек в разных районах города, с обеих сторон (афганских властей и моджахедов) — сорбозы отвлекались на грабеж. Начали грабить дуканы и рынки, ринулись в городок советников — потому что им сказали, что в квартирах шурави много всякого добра, а еще больше добра можно получить, украв женщину или ребенка шурави. В городке советников они встретили сопротивление буквально взвод охраны, оказавшиеся дома мужики и бабы, русские бабы, шурави-ханум, взявшиеся за оружие, которое нелегально было во многих домах. Этого — оказалось достаточно, чтобы отразить первый натиск душманов, а перешедшие на сторону афганского президента Наджибуллы пехотинцы отказались идти на штурм советского городка и взбунтовались. К концу первого дня беспорядков и переворота — в Кабуле произошло уже несколько перестрелок между сторонниками боевиков и верными Наджибулле частями. Брататься с бывшими врагами плохо получалось как с одной, так и с другой стороны, слишком много было накоплено обид и претензий друг к другу. Некоторые верные Наджибулле части дезертировали или вышли из повиновения как только увидели входящих в город муджахеддинов. Вообще, это не походило на настоящий государственный переворот, нормальных боевых действий с четко выраженными сторонами было мало, в основном это были либо вооруженные стычки, либо грабежи. Власть просто рухнула, и каждый делал то, что хотел.

Первых террористов они встретили на улице Майванд, до этого уклонялись, но эту улицу миновать было невозможно. Они начали переходить улицу — Карпухин пожалел, что не переоделись душманами, поосторожничали — как вдруг от ИФА[60], на которую кто-то что-то грузил, вынося из дукана — кто-то окрикнул их. Полянских, их штатный «переводчик» ответил гортанным «на-а, на-а», что значило «нет, нет» — а в ответ услышал визгливое «Аллах Акбар!».

— К бою! — крикнул Карпухин, открывая огонь — продвигаемся вперед!

С того места, откуда они шли — ударила снайперская винтовка, снайпер всегда шел в их группе последний, при необходимости прикрывая группу. Расстояние было метров сто, даже меньше — но и тут, точный снайперский и автоматный огонь моментально выкосили боевиков, грабивших дукан. Проблема была в том, что ожила вся улица — бандитов было достаточно и сейчас они выскакивали на улицу с оружием в руках, как собаки, сбегающиеся на лай своего сородича.

— Продвигаемся вперед! Темп, темп, темп!

Альфовцы, стреляя на ходу, двинулись вперед, уже полушагом, полубегом, подавляя сосредоточенным огнем противника, контакта с которым невозможно было избежать и, не тратя времени на противника, который был им не опасен. Попадание избежать не удавалось — но боевики были слишком глупы, чтобы стрелять по ногам — а торс и голову альфовцев защищали шлемы и бронежилеты повышенной степени защиты. Так, отстреливаясь, они вышли на Дар уль-Амман.

Сначала Карпухин подумал — п….ц, вляпались. Горящая техника на улице, трупы и сбитые сильным взрывом ворота посольства. Потом понял — если идет перестрелка, значит, не все еще потеряно, в посольстве сопротивляются и они подоспели как раз вовремя.

У посольства были уже более значительные силы, их подвезли на грузовиках и микроавтобусах, только в зоне видимости было человек сорок, не меньше. Грузовики стояли наподобие баррикады, и если эти ублюдки займут позиции….

— Хохол!!!

Хохол, Димка Стецко, двухметровый гигант, по команде упал плашмя на живот. У него не было никакого оружия кроме Стечкина с боезапасом и нескольких гранат РГД — но ему оно не сильно было нужно. Потому что Хохол носил куда более страшное оружие — на спине, на самодельном станке — кронштейне у него был АГС-17 со снаряженным барабаном на двадцать девять выстрелов. Никто кроме Хохла не мог носить на спине такую тяжесть, и никто кроме Хохла не мог выдержать издевательство, возникающее при стрельбе из такого оружия, установленного на спине[61]. Но у них был Хохол, и это было их джокером, картой, которая могла побить любую другую.

Автоматы с обеих сторон ударили почти одновременно — и тут же зачавкал гранатомет. Каждая граната — это пятьдесят квадрантных метров сплошного поражения, по осколочному действию она превосходит снаряд ОФЗ от боевой машины пехоты. Стрелок из АГС бил короткими очередями, грамотно и экономно укладывая шахматку, улица перед посольством буквально кипела разрывами, осколки рвали грузовики и человеческие тела, кто-то пытался бежать — но его поражали сосредоточенным огнем спецназовцы Альфы. Огневой налет длился примерно минуту — но закончился полным разгромом окружающих посольство моджахедов. Среди бойцов Альфы — потерь не было.

— Пошли! Хохлу помогите!

Продираясь через площадку, усеянную изорванными человеческими телами, мимо иссеченных осколками дымящихся и горящих машин, стреляя на всякий случай одиночными, чтобы кто-то случайно не ожил и не ударил им в спину — они вышли к главным воротам посольства. Будка свернута, ворота вывернуты, часть стены повалилась — это что же такое должно было взорваться, тут же на века строили?! Кто-то крикнул — «Свои» — и в ответ услышал «Аллах Акбар!». Понятно — духи проникли внутрь.

— Гранатами — огонь!

Не дожидаясь, пока гранату выкинут им под ноги, альфовцы перебросили через стену по РГДшке, вперед выдвинулась штурмовая группа. Она была вооружена пистолетами АПБ, и у нее было то, чего не было во всех вооруженных силах Советского союза. Только во внутренних войсках было, да и то в малом количестве, личному составу только на занятиях показывали. Светозвуковое устройство «Заря», звуковая волна как при разрыве 122 миллиметрового снаряда и выжигающая глаза вспышка[62]. Сразу две бело-черные, круглые, с ребристым донышком гранаты летят через забор, штурмовики уже наготове — живые машины, закованные в броню.

— Бойся!

Двойной взрыв, озаряющая темноту вспышка и дикий визг, как будто режут свинью.

— И-и-и-и-и-л-л-л-а-а-а-а!!!

Уже стемнело, за разрушенными воротами посольства — асфальтовый пятачок, какие-то камни, ворота, дальше — что-то типа Волги, сгоревшей. Через бронированное стекло швейцарского шлема почти ничего не видно, хорошо, что они догадались присобачить к Стечкиным небольшие фонари на самодельных кронштейнах. Развесовка страдает и быстро пистолет не выхватишь — но сейчас эти фонари как нельзя кстати. Лучи фонарей выхватывают из темноты сидящих, лежащих, хаотично двигающихся, ослепших боевиков, как только это происходит, палец нажимает на спуск и — еще один моджахед направляется к Аллаху. Двадцать патронов в магазине, двадцать первый в стволе, отдачи почти нет, пули ложатся по световому кругу — а за спиной уже входят товарищи, поддерживая автоматным огнем и добивая тех, кто еще здесь жив.

Откуда-то из темноты, от одного из зданий посольства, гремит автоматная очередь, один из штурмовиков падает — и шквальный огонь обрушивается на позицию стрелявшего.

— Свои! Свои!

— Свои! Мать!

Что-то горит…

Кабул, посольство

вечер 21 марта 1988 года

— Б… какого хрена стреляли?

— Так Димка… уже не спросишь.

— Мать вашу…

— Сильно? Ну того…

— Выживет. Старший кто?

— Нету старшего.

— То есть как?

— Майор Игнатченко… погиб смертью храбрых.

— А посол?

— Пал Петрович… умер. Сердце.

Твою мать…

— Я, майор государственной безопасности Карпухин принимаю командование гарнизоном. Связь с Баграмом, с Москвой — есть?

— Была…

— Веди.

— Товарищ полковник, по мне только что нанесли бомбовый удар! У меня тут тридцать с лишним трехсотых и до пары сотен духов на периметре! В городе война идет, духи рассредоточились по основным магистралям, сопротивления почти нет. Нам надо срочно, повторяю — срочно эвакуировать посольство и всех советских граждан, каких сможем. Вертолетами, самолетами — я не знаю чем.

— Дай-ка… Генерал Иванов на приеме.

Генерал Иванов…

Карпухин хорошо знал этого генерала Иванова — хоть он был и совсем не Иванов. Заместитель председателя ПГУ КГБ СССР Юрий Иванович Дроздов, специалист по острым акциям. Именно он поздравлял Карпухина, тогда еще капитана КГБ и других бойцов группы Альфа морозным утром декабря семьдесят девятого на ступенях разгромленного дворца Тадж-Бек. Сейчас генерал Дроздов был одним из основных заказчиков для группы Альфа, хотя Карпухин не знал, где точно он работает сейчас. С новым генсеком много людей поменялось…

Кстати- много генеральства скопилось на Баграме, ох много. Вот как прорвется удачливая группа пакистанских бомбардировщиков.

— Паникуешь, капитан?

— Товарищ генерал — полковник, я уже майор, представляюсь в связи с получением очередного воинского звания.

— Майор, а паникуешь хуже зеленого капитанишки. Докладывай по обстановке, четко и внятно, без истерики.

— Есть. Согласно полученному приказу две группы спецназа КГБ СССР «А» с боем прорвались к посольскому комплексу, обеспечили периметр. При прорыве уничтожено до двадцати духов и у самого посольства — до пятидесяти. На данный момент основные ворота снесены взрывом, подорвана ограда еще в нескольких местах — но периметр удается держать за счет огневого воздействия. На данный момент у меня на руках до пятидесяти двухсотых и столько же трехсотых, в строю осталось не больше ста человек, те или иные ранения получили все, трехсотыми мы считаем только не способных передвигаться. На периметре посольства — до ста пятидесяти — двухсот духов, в основном фанатики, в черных чалмах. Хорошо вооружены и подготовлены. По посольству работают снайперы, подозреваю, что ночью они пойдут на штурм.

— Сдаться предлагали?

— А как же? То и дело с мегафона таслимят[63].

— Таслимят, значит. А сам — что думаешь?

— А что думать, товарищ генерал? Боеприпасы есть пока, значит, поживем еще…

— Вот это правильно… — Дроздов перешел на более серьезный тон — значит, слушай сюда, майор. Ночью, примерно в двадцать три часа будь готов к прорыву. Мы связались со всеми, с кем возможно, прорыв будут обеспечивать десантники. Они пойдут по Майванду, пройдут, сколько смогут, главная их задача — собрать блокированных в компаундах советских граждан, которые там еще остались и уматывать к чертовой матери. Опознание — две зеленые ракеты. До Майванда прорывайся сам, понял?

— Понял, товарищ генерал.

— Не слышу бодрости в голосе!

— Есть, товарищ генерал-полковник.

— Так лучше. У тебя там техника есть какая живая?

— Пару машин найдем, товарищ генерал… наверное.

— Значит, грузи всех раненых, всех кого можешь и в двадцать три ноль — ноль начинай выдвижение к Майванду. Если… — генерал на мгновение сбился — если мы выдвинуться не сможем, прорывайся своими силами к северной дороге до заслона, как сможешь. Часть армии и генсек перешли на сторону моджахедов, пакистанская армия в сорока километрах от Кабула. Мы выдвинули заградительные отряды к дороге, бомбим, как можем, но… завтра, майор, может так статься, что тебя в Кабуле на гусеницы намотают. Так что эта ночь — для тебя последняя.

— Так точно, товарищ генерал

— И секретную комнату, шифры — все уничтожить.

— Уже уничтожили, товарищ генерал.

— Все, майор тогда удачи. Конец связи.

Майор Карпухин был зол. Зол и расстроен. Во-первых, их, особо подготовленную антитеррористическую часть использовали просто как пехоту, что было неправильно — все равно, что микроскопом гвозди заколачивать. Во-вторых — майор совершенно не понимал, почему они должны оставлять Кабул, по его мнению, даже один подготовленный полк воздушно-десантных войск способен был навести шороху в городе и переломить ситуацию.

Но приказ — есть приказ. Он не имеет права ни погибнуть сам в бессмысленной бойне, ни подставить людей, ни тем более — гражданских, оказавшихся в посольстве.

— Офицеров — ко мне.

И как голос из прошлого

Выкрик — вперед…

Двадцать три часа. По Москве — час волка[64] — как нельзя лучше подходящее название…

— Снайперам — доложить готовность.

Привычно пошли доклады о готовности — снайперов было четверо, все они располагались по разным секторам обороны посольства. Последние минуты перед прорывом — обороны будет только на них.

Привычно прозвучали доклады о готовности.

— Вспышкой — огонь! Дым!

Светозвуковое устройство Заря летит на улицу, грохот, вспышка, следом — летят две последние дымовые шашки — больше нет. Небольшая штурмовая группа — в готовности к прорыву через мертвую полосу, она должна обеспечивать периметр до тех пор, пока не сформируется колонна для порыва. Большая часть оставшихся боеприпасов — у них, у самого Карпухина — всего два магазина, считая тот, что в автомате и граната. Несмотря на бронежилеты — мало кто из штурмовой группы останется в живых.

— Вперед!

Боевики, поняв, что происходит, открыли прикрывающий огонь, особо не целясь, самое главное — заставить прорывающегося противника залечь шквалом огня, удержать его на месте. Штурмовая группа бежит к остаткам забора, почти не стреляя, кто-то падает — но большинство выходят на улицу, занимают позиции и открывают огонь.

— Механики — вперед, вперед!

Еще несколько человек — теперь уже гражданские, безоружные, у кого только пистолет, хотя и в бронежилетах, выскакивают в дым. Почти ничего не видно, дым стоит плотной пеленой, не рассеивается — и уже это хорошо. Через дым — летят пули…

Задача — найти хотя бы одну грузовую машину, которых в изобилии рядом с посольством, и которая могла бы передвигаться. Хоть на скатах, хоть как — но чтобы с целым мотором. Иначе — с таким обозом раненых их просто положат всех на улице, не будет никакого прорыва. Про тела убитых и говорить не приходится…

Снайперы бьют, не переставая, на винтовках — подавители звука выстрела, не видно вспышки и выстрел глуше, чем у автомата. Бандиты тоже активизировались — почувствовали, что шурави что-то задумали, и что кровь — близка…

Уралы… на них привезли коммандос, кто-то уже убит, кто-то разбежался, кто-то расстрелян, кто-то — перешел на сторону шурави и сейчас лежит на асфальте, павший в бою или из последних сил защищает посольский комплекс. Со стороны аэропорта — слышатся сильные разрывы, такое ощущение, что работает реактивная артиллерия. Паутина трассеров с севера, одна за другой взлетают ракеты…

Десантники идут…

Первая машина — обгорелая, на скатах — не годится. Вторая — искорежена, пробита осколками так, что живого места нет. Третья… Четвертая…

Когда один из Уралов вдруг зачихал и взревел мотором — все едва не перекрестились, услышав звук мотора через дым. Урал… рабочая лошадка Советской армии, двадцать с лишним лет в строю, выносливая — невероятно. Грубая… но дотащит, не закашляется…

Только бы не гранатомет…

— Отход, отход, отход!

По этому сигналу защитники посольского комплекса начинают организованно отступать… двое снайперов из четверых уже убиты, душманы ведут непрерывный огонь по комплексу, с севера подтащили ДШК, хорошо хоть гранатометных выстрелов — почти не осталось. Некоторые здания посольского комплекса уже горят, их никто не тушит, на Майванде явно десантники — и все это напоминает последние дни Помпеи, никак не меньше…

— Двигаемся, двигаемся!

Даже американцы так страшно не эвакуировались из Вьетнама в семьдесят пятом. Господи, и ведь времени то — совсем немного прошло.

— Двигаемся! Пошли!

На руках выносят трехсотых, в основном тяжелых, бросают в кузов как дрова — не до сантиментов, кто дойдет, тот дойдет, кто умрет — тому суждено. Заводят трос на другую машину, у которой вроде целая ходовая, грузить начинают уже в нее. Группа А из последних сил держит периметр, в комплексе огрызаются последние его защитники…

Наконец, на руках, грузят последних, из тех, кто держал периметр, из восьмерых — трое уже двухсотые, остальные трехсотые, в одном бронежилете — потом насчитают сто пятьдесят шесть попаданий. Машины с трудом движутся по Майванду, скорость пешеходная, из последних сил их прикрывают последние, кто стоит на ногах — их становится все меньше и меньше. Огонь боевиков тоже не усиливается, а ослабевает, у них нет резервов, дерутся из последних сил.

Навстречу колонне с Майванда срываются две боевые машины пехоты, несутся прямо на них, с грохотом стреляя из тридцатимиллиметровых пушек — звук как у отбойного молотка, прошивает любой дувал, боевики не зря их боятся. Навстречу боевым машинам пехоты с десантниками на броне — одна за другой взлетают две зеленые ракеты…

Баграм встречает горящей солярой в бочках, ревом турбин в тишине, палатками. Гиганский цыганский табор, несмотря на ночь никто не спит, все заняты своим делом. В стороны, с полос и стоянок спихнута техника, поврежденная, а в некоторых случаях и просто ненужная, на площадках разгружают Антеи и Ил-76. Кажется, прибывают десантники…

Колонна БМП, БМД, самых разных машин, военных и гражданских, опаленных, простреленных, еле ковыляющих — останавливается на самом краю этого табора. К колонне бросаются врачи…

Майор Карпухин ранен, как и все — просто тогда было не до ранений. В лазарет никто идти и не думает, все внимание врачей — самым тяжелым. У него своя задача — разыскать генерала Дроздова, его заказчика… или кто там за него…

Часовые — десантники у палаточного городка, окруженного быстровозводимым препятствием из колючей проволоки — хватаются за автоматы, увидев идущего к ним человека — в черной униформе, со странным шлемом и оружием…

— Стой, мать твою!

Устав все уже забыли — никому сейчас не до устава.

— Свои… Мне нужен Дроздов.

— Какие свои!? Назад!

— Мать твою, сержант, доложи там, что пришел Карпухин, пока я сам не прошел!

Десантники переглядываются, потом один из них отправляется в палаточный городок — докладывать…

Через несколько мигнут десантник появляется уже с генералом Дроздовым, заместителем председателя ПГУ КГБ СССР, бывшим резидентом в Нью-Йорке. На Дроздове — теплый ватник как на работяге, какие-то штаны… кажется, от военной формы. Лысина, живые, умные глаза…

— Вышел, майор?

— Так точно…

Дроздов достает из кармана ватника серебряную фляжку — кажется, из Нью-Йорка, чей-то подарок, сохранил. В тот день, когда заменили резидента — в ФБР устроили грандиозную пьянку. Отмучились…

— Держи. Пока только это, с наградами потом разбираться будем.

Коньяк пьется как вода, без вкуса и не пьянит…

— Всех вывел?

— Так точно. Всех, кто жив…

— Ну и дело. Десантники разгружаются. Немного соберемся с силами — и дадим жару. Размещайся и врачам покажись. Потом — у меня будет работа для тебя, майор.

Родина, какова бы она не была — все же моя Родина…

Аравийское море

Ударный авианосец Карл Винсон CVN-70

22 марта 1988 года

Граф Наф-Наф собрал войска

И пошел войной на волков

С открытым забралом на белом коне

Под стук деревянных подков

Слева бывший барон Нуф-Нуф

Слева — маркиз Ниф-Ниф

Егерь дудит в золотую дуду

Звучит знаменитый мотив

Мы на войне… Как на войне

Мы a la guerre com a la guerre…

Наутилус Помпилиус

Третий в серии атомных ударных авианосцев класса Нимиц, ударный авианосец Карл Винсон, названный так в честь конгрессмена от штата Джорджия Карла Винсона, который просидел в Конгрессе целых пятьдесят лет, и из них двадцать пять был председателем комитета по военным и морским делам уверенно резал волну, направляясь курсом на норд-ост на двух третях от максимального хода[65]. Его официальной задачей было сменить боевую группу во главе с ударным авианосцем Индепенденс, находящуюся на дежурстве в районе Персидского залива, поддерживая операцию Эрнест Вилл, операцию по конвоированию гражданских судов танкерного флота мимо опасных иранских берегов. Иранцы уже показали, на что они способны, обстреляв ракетами и тяжело повредив танкер Бриджтаун (с чего собственно и началась операция), выставляя в Заливе минные поля и производя набеги на своих малых, скоростных катерах. Иран был на последнем издыхании, Ирак превосходил его по некоторым видам вооружения кратно, тем более что Ираку помогали и СССР и США — а вот Иран находился в международной блокаде. Тем не менее — загнанная в угол крыса опасна, и именно поэтому командование в Вашингтоне приняло решение послать на смену Индепенденсу самый новый из авианосцев, находящихся на вооружении ВМФ США (Теодор Рузвельт уже был принят, но там еще толком не облеталось палубное авиакрыло). А может и не поэтому, черт их разберет.

Как бы то ни было — авианосец Карл Винсон, возглавляя третью авианосную ударную группу, направлялся к побережью Ирана.

Поскольку корабль находился в море — на нем шла боевая учеба, правд малой интенсивности. Все таки ресурс техники есть ресурс техники, в Персидском заливе придется полетать вдоволь, причем по настоящим боевым заданиям — поэтому капитан Джордж Донохью О Брайен, упрямый, даже упертый ирландец держал в воздухе только дальний патруль — четыре самолета F14 Tomcat для дальней обороны авианосной группы. Остальные машины поднимались в воздух только на короткое время, остальное же они были в руках техников, которые готовили их к интенсивным полетам в тяжелых условиях. Полетать в Персидском заливе и правда предстояло серьезно…

О том, что на берегу происходит какое-то дерьмо — капитан слышал краем уха, об этом ему рассказал Пит Бокиаро, офицер, отвечающий на корабле за разведывательные операции. В принципе, капитан ничуть не удивился: на берегу постоянно происходит какое-нибудь дерьмо, и их работа заключается именно в том, чтобы разгребать это дерьмо для дяди Сэма, за это они получали деньги.

Удивило только то, что дерьмо на сей раз происходило намного восточнее, чем обычно — в Афганистане и Пакистане. Про Пакистан капитан почти ничего не знал, про Афганистан знал, что туда вперлись зачем то русские и сейчас гордый и независимый афганский народ воевал с красными за свою независимость. Все это было интересно, если рассматривать дело с сугубо познавательной точки зрения — однако, капитан считал что Афганистан и маленькая грязная война, ведущаяся там — дело самих афганцев и красных и США туда лезть не следует. Хотя бы потому, что там нет ни нефти, ничего другого — а есть только горы. И много живущих там уродов.

Капитан как раз собирался отправиться на камбуз и пообедать, ему могли бы принести в каюту, но он предпочитал столоваться с личным составом — как в дверь осторожно постучали.

— Кто там? — крикнул капитан, набрасывая на плечи повседневную летную куртку, в которой он ходил обычно по кораблю, чтобы не изгваздать китель

— Сэр, это Бокиаро!

Капитан нахмурился. Его чутье, без которого в море выходить нельзя — подсказало что планы спокойно поужинать летят ко всем чертям.

— Зайди.

Вошел Бокиаро, в руках у него была шифровка и журнал, в котором капитан должен был расписаться. Обычно офицер разведки шифровки лично не носил.

— Сэр, особо срочная.

Капитан глянул на часы, взял ручку, проставил подпись. Распечатал конверт, мельком глянул — и настроение его, еще пару минут назад бывшее приемлемым, скатилось до штормового.

Бокиаро не ушел, он стоял и ждал распоряжений. Конечно, он расшифровывал послание и знал, о чем идет речь.

— Кто у нас сегодня босс летных операций? — спросил капитан

— Сегодня Гарт Иверсон — офицер разведки назвал имя одного из летных офицеров

— Тогда его срочно ко мне.

— Есть, сэр.

Гарт Иверсон, довольно толковый малый, пусть и летчик[66], пробежал глазами шифровку, положил ее на столик.

— Что за хрень? — выругался он

— Это не хрень. Это приказ.

— Черт… в Сан-диего сейчас совсем плохо с мозгами.

— Все смотались в Силиконовую долину… — заметил Бокиаро

— Куда? — спросил капитан

— В Силиконовую долину, сэр. Там работают с компьютерами и крутятся неплохие деньги

— Черт бы их всех побрал…

— Сэр, а что говорит вице-адмирал?

Вице-адмирал Дэвид Н. Роджерс командовал третьей авианосной ударной группой

— Старый пират попал в госпиталь — напомнил капитан — решение придется принимать нам. И придется принимать быстро.

Трое офицеров ВМФ США посмотрели друг на друга.

— Карты операционного района у нас есть, сэр?

— Нет — моментально ответил Иверсон — мы никогда не планировали там действовать. Я смогу найти какую-то карту, но по ней летать нельзя.

— И как нам выполнять приказ? Эти ублюдки могли бы подумать о карте.

— Сэр, я бы сначала послал разведчика.

— Подцепить контейнер к Томкэту?

— Да, сэр. Пусть он пройдет и сделает снимки. Потом, после того, как мы их обработаем — можно будет что-то предпринимать.

Речь шла о TARPS — Tactical Air Reconnaissance Pod System, подвесном контейнере с разведывательной аппаратурой, которая позволяла обходиться без специализированного разведывательного самолета. Здоровенная дура весом семьсот пятьдесят килограммов и длиной пять и два метра подвешивалась на подкрыльевую подвеску Томкэта и с ней самолет летел и делал снимки. Сейчас разрабатывалась аппаратура, позволяющая не только делать снимки, но и немедленно передавать информацию на корабль — но пока е не было и работа шла стандартным порядком: пролетев над целью истребитель возвращался на корабль, из контейнера доставали пленку, проверяли и оценивали. На все на это требовалось время.

— Вы двое — раздобудьте карты. Думаю, минут двадцать у нас есть, время пошло.

Отправив подчиненных на поиски хоть какой-то карты района, где предстоит оперировать авиакрылу Карла Винсона, сам капитан пошел в радиорубку. Увидев входящего капитана, сидевший на аппаратуре матрос вскочил, спрятал недоеденный сэндвич.

— Дай-ка мне Сан-Диего, сынок. Разузнай, кто сегодня дежурный офицер.

— Дежурный офицер сегодня капитан Харви Постлуейт, сэр! — отрапортовал матрос, ни с кем не связываясь.

Капитан прикинул — Харви он знал. Возможно, что-то и выгорит.

— Дай-ка мне его.

— Да, сэр.

Установить связь удалось не сразу — такое ощущение, что кто-то глушил эфир, забивая его помехами. Но все равно — связь установили, отрубить американские авианосцы от берега помехами еще никому не удавалось.

— Кэп?

— Старый ирландский сукин сын! — Харви видимо только что пожрал, поэтому был в таком хорошем настроении — рад тебя слышать.

— Я не такой старый, как многим бы хотелось. Итак?

— Что — итак?

— Итак — какого хрена вы все это там выдумали?

— Это — ты имеешь в виду?

— Большую прогулку на север.

— О'Брайен, какого хрена?

— Такого, что у меня нет карт, сукин ты сын! Мои пилоты должны иметь карту, если ты хочешь, чтобы они слетали куда то.

— Черт, ты думаешь это я придумал?

— А кто? Если не ты?

— Приказ из Вашингтона. От больших людей.

— От кого?

Постлуэйт помолчал

— От тех, кого не существует.

— Принято. Они там что, совсем сдурели?

— Вопрос не ко мне.

Капитан понял — что и впрямь не к толстяку Харви, разжиревшему на береговых харчах.

— Хорошо. Что там происходит?

— Много самого отборного дерьма.

— А конкретнее?

— Черт, Вашингтон ждет сведений от нас, Ирландец.

Капитан помолчал, пережидая гнев.

— Как вы это себе представляете? Там Иран.

— Зайди восточнее. Там дружественная страна.

— Насколько ты в этом уверен?

— Как в шлюхе из Сьюбик Бей[67].

— Прошлый раз она наградила меня триппером.

— То-то и оно.

Понятно…

— Трайпл-эй[68] там есть?

— По нашим данным нет. Чисто наземные действия.

— Там Советская армия!

— Они там воюют восемь лет. Зачем им трайпл-эй?

— Воздушное противодействие?

— Слабое. Повторяю — они не воюют в воздухе.

— И что вы от нас хотите?

— Пока — информацию. На земле творится полное дерьмо. Мы хотим знать — какое именно.

— А потом.

— А потом — будут решать люди из агентства, которое не существует.

Чего-то подобного капитан и ожидал. Удивляло только то, что даже его перед выходом не предупредили. Ему вдруг пришло в голову, что десантный корабль USS Okinawa который идет несколькими десятками миль мористее в сопровождении ракетного крейсера USS Bunker Hill класса Тикондерога — оказался там совсем неспроста.

— Лима-Чарли[69], Харви.

— Удачи, кэп.

— И тебе

Капитан О'Брайен передал трубку матросу и вдруг понял, что его корабль оказался на острие возможной войны с Советским Союзом.

СССР, Тульская область

ППД 106 Гв. ВДД ВС СССР

Ночь на 22 марта 1988 года

А волки, тем временем сдвинув полки

Уже окружали свиней

Ну, что, поросята, готовы вы к бою?

Хотелось бы — поскорей…

Наутилус Помпилиус

— Товарищ генерал!

Генерал Лебедь, летевший вместе со своими десантниками в одном из самолетов, вынул из уха патрон от Макарова

— Что?

Адъютант еще ближе склонился к уху

— Только что передали. Сажать будут на Баграм. Нас прикрывают истребителями, в воздухе господствуют пакистанские ВВС.

Ни хрена себе…

— Панику не разводи! — отрезал Лебедь

— Так точно!

Генерал машинально коснулся парашюта, который он надел так же, как и любой сидящий в самолете десантник. Потом кивнул головой сидевшему рядом полковнику Орлову

— Быть готовыми к экстренному покиданию самолетов!

Хотя если над горами собьют — никто не уцелеет. Братская могила…

По крайней мере, на Баграм их доставили посадочным способом, самолет привычно рухнул вниз, с разворотом, опасаясь Стингеров. Пробежка была неожиданно короткой, потом они куда-то зарулили. Остановили двигатели.

Баграм выглядел как растревоженный улей, Лебедь тут был и не раз — но такого не видел никогда. Гибрид между советским военным городком, аэропортом и цыганским табором. Техника на стоянках, вперемешку целая и покореженная, самолеты, вертолеты, какие-то контейнеры. Тут же — Шилки, причем в боевом положении, с активированными радарами и стволами на все стороны, техника — бронетранспортеры, танки, БМП, какие-то палатки, контейнеры. Тут же, похоже и гражданские машины, и все это в зимнем, афганском, раскисшем поле, в припорошенной подтаявшим снегом грязи. Март в Афганистане в этот раз выдался холодным, стаять еще ничего не стаяло — но и зеленки не было и это радует. Где-то рядом — бухают гаубицы, причем как бы и не Акации, сто пятьдесят два миллиметра. Видно несколько покореженных ангаров — следы обстрела, причем обстреливали чем-то очень мощным. Один ангар как разорвало. Искореженная техника прямо в поле, никто не ремонтирует.

Если для пехоты подобная обстановка бедствие, то для десантуры — самое оно, потому что десант на учениях может неделями жить в поле, и приучен весь свой быт обустраивать сам. Генерал пошел в сторону ангаров, следом пристроились два телохранителя — никто не отдавал никаких приказаний, но все понимали что голова генерала воздушно-десантной дивизии духами ценится очень дорого и генералу, тем более в таком бардаке без охраны нельзя ни шагу. Очень скоро, Лебедь увидел кого нужно — парнишку в сильно замызганной форме, но с голубым беретом на голове, он куда-то тащил ящик, по видимому — с боеприпасами.

Генерал поймал его за рукав, парень высказал что-то непечатное — но потом увидел, что на задержавшем его — генеральские погоны.

— Извините товарищ генерал-майор, гвардии ефрейтор…

— Чего грязный такой, десантник? — перебил представляющегося Лебедь

— Вторые сутки на ногах, извините, товарищ генерал-майор.

— Да ты ящик то поставь, не держи. Сам откуда?

— Триста пятидесятый полк, сто третья дивизия, товарищ генерал майор

— Грачевская что ли?

— Так точно.

— А сам Грачев где? Здесь?

— Так точно. Мы вон там располагаемся, у ангаров сгоревших. Там и штаб наш, товарищ генерал-майор.

— А ангары чего сгорели?

— Так бомбили же, товарищ генерал-майор. Днем бомбили.

Лебедь не понял сказанного — он подумал про ракеты. Слышал, что на вооружении у духов появились какие то ракетные установки — да и ракету Град, спионеренную или проданную вороватым афганским замполтылом — с листа шифера запустить милое дело.

— Неси службу. Удачи.

— Слушаюсь, товарищ генерал-майор.

Палатку сто третьей дивизии они нашли — но Грачева там не оказалось — на совещании высшего командного состава. Оставив начальника штаба уяснять обстановку и распорядившись о размещении полка, Лебедь пошел туда, где стояла палатка для совещаний.

В большой брезентовой палатке на шестьдесят человек — стол, на нем карта с уже нанесенной обстановкой, сложена так, что видны центральные и южные провинции Афганистана. Десантники на входе в палатку — оказались знакомыми, пропустили. Несколько мужчин в военной форме у карты, с карандашами Тактика, сигаретами.

Лебедь остановился на пороге

Пожилой человек в накинутом на плечи ватнике, какой часовым в холода выдают, поднял на него глаза

— Проходите, раз зашли. Вы кто?

Перед Лебедем был маршал Советского Союза Сергей Федорович Ахромеев. Рядом с ним, так же непрезентабельно одетые — генерал армии Варенников и командующий Сороковой армией генерал армии Дубынин. Из хорошо знакомых — командующий сто третьей дивизией, генерал-майор Павел Сергеевич Грачев. Дубынин еще и перевязанный, и вообще все это напоминало то ли совет в Филях, то ли ноябрь сорок первого.

— Разрешите представиться, товарищ Маршал Советского союза, генерал-майор Лебедь, командующий сто шестой гвардейской воздушно-десантной дивизией, прибыл в Баграм по приказу генерала армии Дмитрия Семеновича Сухорукова, командующего ВДВ.

— Вы один прибыли? — спросил Дубынин

— Никак нет, с дивизией. Полк уже разгрузили, остальные — в Ташкенте.

В этот момент, лебедь заметил еще одного человека, тот был в тени, в советской военной форме — но сейчас он шагнул ближе, чтобы посмотреть на прибывшего — и генерал Лебедь тоже увидел его. Среднего роста, сухощавый, длинная смоляная борода. Он знал этого человека.

Это был сам Ахмад Шах Масуд.

Ахромеев глянул на Грачева, тот кивнул

— Генерала Лебедя недавно назначили.

— Тогда проходите. Полк разместили?

— Так точно, начштаба занимается.

— Проходите, проходите ближе. Вникайте в обстановку. Товарищ Шеховцов, продолжайте.

— Слушаюсь… — полковник Шеховцов, видимо сегодня исполнявший роль оперативного дежурного снова склонился над картой, его карандаш указал на город Джелалабад — по данным авиаразведки и спутниковым снимкам, по дороге Пешавар-Джелалабад выдвигаются крупные силы пакистанской армии, в частности вторая танковая дивизия. До двухсот единиц различной бронетехники, точнее установить не удалось — самолет авиаразведки подбили, ему едва удалось уйти. Там же сбили два истребителя прикрытия. Примерно половина второй танковой дивизии уже вошла на территорию Афганистана и продвигается к Джелалабаду под сильным воздушным прикрытием. Таким образом, следует признать, что Пакистан нарушил государственную границу Афганистана и совершил нападение на ДРА. Над Джелалабадом тридцать минут назад шел и сейчас продолжается бой ВВС ДРА, Пакистана и советских военно-воздушных сил.

— Что с вертолетным полком? Какой там?

— Триста тридцать пятый, товарищ маршал. Связи нет.

— А данные разведки?! — маршал начал звереть

— Разрешите — негромко сказал по-русски Масуд — мои люди тоже ведут разведку, они есть и в Джелалабаде. По моим данным, нападение на место базирования полка с вертолетами, о котором вы говорите, произошло рано утром. И сейчас этого полка нет.

Маршал недобро посмотрел на Масуда, но ничего не ответил.

— Где партнеры? Где КГБ? Их, кажется, тоже вызывали. Адъютант!

Появился адъютант, Лебедь заметил, что — с автоматом, чего обычно не бывало.

— Где гэбня? Их что, оперативное совещание не касается?

— Товарищ маршал, они собрались с партнерами в ангаре и….

— Чего-о? А ну-ка, бери комендачей и мигом их сюда! Паразиты!

— Слушаюсь.

Лебедь посмотрел на Грачева, тот незаметно сделал знак — молчи.

— Значит, связи нет… Вертолета, как я понимаю — тоже направить не удастся, так?

— Товарищ маршал — начал докладывать генерал в летной форме — мы потеряли семь бортов за два часа, все они сбиты пакистанскими истребителями. Я приказал приостановить все полеты до тех пор, пока сводный истребительный полк не зачистит небо либо, по крайней мере — не свяжет пакистанцев боем.

— И американцев… — заметил Дубынин

— Так точно, товарищ маршал — подтвердил авиатор — те, кто вернулся, слышали интенсивный обмен на английском языке.

— А мне хоть на японском! Небо очистить за двенадцать часов! Иначе пакистанцы нас тут на гусеницы намотают!

Все, даже те, кто не имел никакого отношения к авиации, понимали — это сделать просто невозможно. Тем более — темнело. Видимо понял это и маршал.

— Завтра, чуть свет — чтобы все твои соколы ясные были в небе и раньше пакистанцев, американцев и кого еще там.

После совещания — Лебедь выходил последним — он увидел у входа в палатку нарочно задержавшегося Грачева, тот кивнул ему. Отошли в сторону.

— Здорово, что ли, ротный[70].

— Не до здоровья тут — Грачев зачем он огляделся, как будто они собирались сейчас распивать спиртное, потом достал пачку из кармана — будешь?

— Нет.

Грачев сунул в губы настоящую мальборину, с дукана купленную или просто конфискованную, прикурил от самодельной зажигалки. Прикрыл сигарету ладонью, чтобы не потухла на ветру, а может — и еще по какой причине.

— Что здесь творится?

— Много чего. У самого башка кругом. Ты дивизию принял?

— Да какое? Я только к месту прибыл!

— Это хреново… — Грачев солидно затянулся — потому что воевать надо. По-серьезному дело пошло. Видел Дубынина?

— Перевязанного?

— Днем бомбили. У меня самого в башке салюты бабахают. Видал, что делается?

— Так я думал, обстреливают.

— Да какое там. Машин десять налетело. Даже больше.

— Афганцы?

— Пакистанцы. Больше пока не возвращались, тут дежурство наладили. В воздухе. ПВО почти нет, Стрелы и Шилки. Вон, на местные горушки стрелков посадили, хоть что-то.

Сказанное старым другом еще с Рязани — просто не укладывалось в сознании.

— А паки то что? Совсем страх потеряли?

— Тут вот какое дело… Видел Масуда?

— Ну да. А он что теперь?

— Да, да… Ахмад Шах Масуд со вчерашнего дня перешел на нашу сторону. Его отряды перекрыли Пандшер. Мы послали туда группу для координации и оказания практической помощи, так сказать. Сейчас там идет бой, крупная банда пытается пробиться через ущелье. По данным разведки — до пяти тысяч штыков. Соображаешь, что будет, если пробьется?

— Еще бы…

Пандшерское ущелье — как дорога прямо в центр Афганистана, выходит почти напрямую к Баграму. Если эти пять тысяч боевиков прорвутся — то они отрежут их от Союза и перережут единственную дорогу, питающую весь Ограниченный контингент. Если от контингента — что-то еще осталось.

— Меня куда?

— Пока не знаю. Возможно в тот же Пандшер.

Лебедь присвистнул.

— Соображаешь? Я полк в ущелье пошлю — не выйдем же оттуда!

— А как думаешь, Масуд почему здесь?

Не докурив, Грачев растоптал сигарету в грязи, злобно сплюнул

— Утром борт приземлился. С Кубинки. Одно гэбье. Так что думай, что говоришь.

— А мне насрать! — набычился Лебедь, тут он мог быть самим собой — мне этот Масуд нахрен не сдался. Помнишь, колонну забили у Джелалабада? Тот ублюдок — он ведь с нами остался, как заклад. Может, и Масуд — решил сдохнуть за своего пророка?

— Не тот калибр.

— Тут не разберешь. Мне не до Масуда. Вот если со мной гэбье это пойдет, тогда другое дело. Пойду и сам своих поведу. А так…

— Отставить. Ты здесь останешься.

— Никак нет.

Грачев схватил своего бывшего подчиненного за руку, зло дернул

— Приди в себя! Тут, б… героизму не место! Ты что, не понял еще? Мы, б… третью мировую войну начали!

— Чего?

— Того! У тебя в дивизии с РХБЗ[71] как? Каком кверху, поди!

Лебедь недоуменно посмотрел на своего бывшего ротного.

— А это тут при чем?

— А вот причем! Ты Катаева помнишь?

— Летуна что ли?

— Его…

Катаева Лебедь помнил. Между десантниками и летчиками военно-транспортной авиации, да и любыми другими летчиками — существовал обычный антагонизм. Советские летчики были в армии белой костью, к измученной десантуре относились с долей презрения и высокомерия — и десантники это видели. Катаев начинал одновременно с ними, поэтому между молодым летчиком и такими же молодыми десантниками установилось нормальное взаимопонимание и даже дружба. Так что Павла Петровича Катаева — Лебедь хорошо помнил.

— Помню.

— Он здесь. Полкан уже. Летает на семьдесят шестом. Но дело не в этом. Он сюда с Мары летает, со своими полком. Пересеклись, языками зацепились. В Мары тоже борт пришел. С Твери — девять. Охрана — волкодавы сущие. И экипажи — по специальному списку. Понял?

Е-моё…

Тверь — девять, он же Мигалово, он же в/ч 19089 — одна из баз хранения тактического ядерного оружия, там же — есть экипажи, которые специализируются на его применении. Бомбы весом в тонну и полторы могут применяться с Ту-22М3 — а ведь их в Мары полно, там сейчас базируются облетанные полки, которые работают по Афганистану. И тут — всем аптечки раздали, провели инструктаж. Приказано и по всему личному составу — так что ты тоже и получили и проведи. Пока дают.

— Так это что же делается то?

— Говорю тебе — война началась.

Совсем стемнело. Самоходные артиллерийские установки, выставленные в наскоро отрытых капонирах, били по горам, били размеренно и страшно, и каждый их залп отдавался гулом в ушах. Над Баграмом гудели самолеты, выстраиваясь в очередь на посадку.

— Да ты не кисни — Грачев заметил, что вот теперь то его бывший взводный полностью осознал, что творится — если по-серьезному зацепимся, первыми бомбы полетят, потом уже мы пойдем. А там — чужая шейка копейка.

— Твоими бы устами…

— По РХБЗ народ вздрючь. А то — в противогазной сумке у всех что угодно лежит, кроме противогаза.

— А то поможет…

Пакистан, западнее Пешавара

Зона племен федерального управления

Седьмой армейский корпус армии Пакистана

22 марта 1988 года

Исторически так сложилось, что пакистанская армия всегда прикрывала восточную и северную границы, границы с Индией и Китаем, в то время как западная граница не считалась опасной, а южная — вообще ничем не прикрывалась, кроме отдельных застав потому что она считалась непроходимой. В описываемый период армия государства Пакистан состояла из девяти армейских корпусов, первый, второй, четвертый, пятый, девятый, одиннадцатый, двенадцатый, тридцатый и сорок первый. При этом западную границу с Афганистаном прикрывали только два корпуса: одиннадцатый, включающий в себя седьмую и девятую пехотные дивизии, со штабом в Пешаваре и двенадцатый, включающий в себя тридцать третью и сорок первую пехотные дивизии со штабом в Кветте. Оба корпуса были двухдивизионного состава, вообще в армии Пакистана были три корпуса трехдивизионного состава, первый, второй и десятый, в них входили две бронетанковые и артиллерийская дивизия. Готовя операцию по захвату Афганистана, пакистанские военные отлично понимали, что они не могут сконцентрировать дополнительные силы на границе, потому что это сразу будет засечено советскими спутниками и привлечет внимание советских аналитиков — а воевать серьез с СССР Пакистан не собирался. Основной задачей было: после организации в Кабуле пропакистанского правительства исламистов, оно обращается за помощью к Пакистану, примерно точно так же, как в свое время правительство Кармаля обратилось за помощью к СССР — и Пакистан вводит войска. В непосредственной близости от основного оперативного направления — на Джелалабад и Кабул — находилась не только одиннадцатый корпус, в Равалпинди стоял десятый корпус, а в Мангле — первый, в состав которого входила шестая бронетанковая дивизия, одна из двух, имевшихся у Пакистана. Поэтому, пакистанцы подготовили следующий план операции — в первом эшелоне наступает седьмая пехотная дивизия, за ней следует девятая. Шестая бронетанковая после начала наступления — ускоренным маршем выдвигается от Равалпинди для того, чтобы составить второй эшелон наступления. Шестая бронетанковая была вооружена танками М60, которые вполне были способны противостоять как афганским Т-55, так и советским танкам Т-62, которые были в Афганистане — а более современных Т-72 в Афганистане не было, разведка это подтверждала. Наступающих сил — две пехотные дивизии и одна бронетанковая должно было с лихвой хватить для того, чтобы проломить оборону и Афганцев, и афганцев, поддерживаемых русскими. Кроме того — оборона будет в значительной степени подорвана террористическими акциями, массовым наступлением моджахедов во всех провинциях и уездах Афганистана и вооруженным мятежом Наджибуллы. Солдаты будут просто деморализованы и особого сопротивления не окажут.

Конечно, было страшно. Пакистан понимал, что наступление на Кабул, по сути, означает удар по советской армии, по советским интересам. По Советскому Союзу, в конце концов. Но обещанная некоторыми кругами в американских военных и разведывательных сообществах поддержка, успешные испытания собственной ядерной бомбы, возможность поддержки со стороны кабульского режима, который должен был переметнуться на сторону Пакистана — все это вскружило голову пакистанских генералов.

Командующим операцией «Удар копья» — так называлась военная часть операции — был назначен генерал-лейтенант Асиф Наваз[72], командир одиннадцатого корпуса, грамотный и способный пехотный офицер. Сейчас он находился в мобильном командном центре на самой границе Афганистана и Пакистана — но все же не переходя ее. Рядом работала мощная радиостанция, принимая сообщения об оперативной обстановке на театре военных действий. Сам генерал поминутно вытирал платком лоб — он чувствовал, что что-то не так, но не мог понять что.

В дверь постучали. В командном бронированном модуле он был один.

Генерал поднялся с места, прошел по дорогому, постеленному на пол ковру, отомкнул закрытый изнутри замок. Хмуро посмотрел на полковника Рашида — так называли человека, который командовал на данный момент группировкой пакистанской авиации, сведенной для удара по Афганистану.

— Что произошло?

— Ставлю вас в известность о том, что мы столкнулись с сопротивлением, гораздо более серьезным, чем расчетное.

Полковник Рашид, несмотря на то что на нем была пакистанская летная форма — почему то предпочитал выражать свои мысли на американском варианте английского языка с явным акцентом восточного побережья.

— Там у русских нет ничего кроме вертолетов и штурмовиков!

— Три машины не вернулись — хмуро доложил Рашид — по сообщениям одну из них сбил вертолет шурави. Это разведывательный самолет, он потерян в районе Джелалабада.

— Вертолет? — разозлившись, закричал генерал — быть этого не может!

Американец поморщился

— Я прошу санкции на задействование резервов и на нанесение удара по аэродрому Баграм.

— Действуйте! Делайте что хотите, но чтобы этого позора больше не было!

США штат Мэриленд

Форт Мид

Утро 22 марта 1988 года по Вашингтону

Штаб-квартира Агентства национальной безопасности США

После того, как с обоими спутниками, ориентированными на Афганистан пропала связь — подняли тревогу.

Утром собрали совещание — с Пентагона вытащили двоих невыспавшихся, злых генералов, в том числе генерала Джеймса Линдсея, участника боев во Вьетнаме, бывшего командующего восемьдесят второй воздушно-десантной дивизией и нынешнего командующего USSOCOM — только что созданного корпуса специальных операций. С госдепартамента примчался Роберт Киммит, бывший специальный советник президента по вопросам национальной безопасности, сейчас он работал в Казначействе, но был сильным специалистом именно по тем вопросам, какие рассматривались сейчас. После проклятого дела Иран-Контрас всех разбросали кого куда. Еще были действующий советник президента США по вопросам национальной безопасности генерал-лейтенант Колин Пауэлл и бывший советник президента по тем же вопросам Брент Скаукрофт, которого тоже вышибли из-за Иран-Контрас. Все пили кофе, нервно переговаривались и обстановка была напряженной. Вовсе не такой, какая бывает при победах.

Докладывал Крейг Атлас, чуть сбледнувший с лица. На стене висели карта Советского союза и карта Афганистана.

— … Только что расшифрованными снимками достоверно установлено, что русские перебрасывают в район боевых действий сто шестую воздушно-десантную дивизию, это соединение не участвовало в боевых действиях и считается личным резервом советского главнокомандующего. Один из полков этой дивизии уже высадился в Баграме, остальные готовятся к переброске из Средней Азии. Подняты по тревоге семьдесят шестая псковская и части сто третьей витебской дивизии ВДВ, они уже вышли к аэродромам взлета и ждут самолетов ВТА для переброски в зону боевых действий. Советские воздушно-десантные части являются частями повышенной мобильности и их активизация говорит о том, что советские власти решились на новое полномасштабное вторжение в Афганистан, нарушая все ранее достигнутые договоренности.

На южном направлении — наступающие части пакистанских вооруженных сил и афганских моджахедов ведут уличные бои за взятие Кандагара. Есть серьезные основания полагать, что штаб третьего армейского корпуса Афганистана уничтожен точным бомбовым ударом — но отдельные подразделения Советской армии и некоторая часть афганцев продолжает сопротивление. Потери пакистанских сил превышают расчетные в один и восемь раза, по технике в два с половиной раза, продвинуться дальше Кандагара пока не удалось.

Мы проанализировали действия наступательной группировки и пришли к выводу, что такие тяжелые потери обусловлены отсутствием господства пакистанской авиации в воздухе и тяжелыми потерями в составе бомбардировочной и штурмовой авиации. План действий южной группы базировался на том предположении, что русские не смогут оказать в воздухе никакого сопротивления, у них не будет ни ПВО, ни серьезных истребительных частей на этом участке. Однако, сопротивление в воздухе оказалось намного серьезнее предполагавшегося. Русским удалось уже в первый день конфликта перебросить на аэродром Шинданд часть особого назначения, ранее базировавшуюся на аэродроме Мары-1. Это своего рода истребительная школа, типа нашей «Топ Ган», там преподают чрезвычайно опытные инструкторы. Сейчас, по данным ЦРУ, школа занимается переучиванием советских полков авиации ПВО с Су-15 и Миг-23 на истребители Миг-29. Мы не знаем точных характеристик этого самолета — но по результатам боевых действий в южном секторе наступления, можно сказать с большой долей вероятности, что советский самолет по многим параметрам значительно превосходит наши разработки…

— Стоп-стоп-стоп… не выдержал генерал Линдсей — кто сидит за штурвалами наших самолетов, которые там есть? Пакистанцы? Господи, мы во Вьетнаме передавали технику южновьетнамским ВВС и еще непонятно, какие у них были больше потери — боевые или небоевые, от аварий. Как можно так оценивать нашу технику? С одной стороны — советские асы, с огромным налетом, инструкторы, с другой стороны — ублюдки, которые и летать то толком не умеют.

— Со всем уважением, генерал, давайте послушаем — вмешался Буш, невыспавшийся, нервный и злой — вопросы будет задавать потом. Продолжайте.

— … таким образом, на южном направлении фактор внезапности исчерпан полностью, пакистанцам удалось продвинуться до города Кандагар, войти в него и завязать уличные бои. Но им не удалось ни полностью взять город под контроль, ни выдвинуться в западном направлении, на Лашкаргах и Фарах, ни в северном — на Шахджой, Газни и Кабул. Наступательный порыв исчерпан, наступающие части столкнулись с серьезным сопротивлением и уже частично деморализованы, полное господство в воздухе, имевшееся в первые несколько часов операции — утрачено и против пакистанцев сейчас действуют не только оставшиеся неповрежденными русские штурмовики, но даже вертолеты. В этих условиях считаем, что без немедленного введения в действие всех резервов, какие есть у Пакистана, а так же без установления господства в воздухе силами американской палубной авиации — новые попытки наступления успеха иметь не будут.

На основном направлении наступления, северном — нами полностью взят под контроль город Джелалабад и частично — Кабул, передовые части моджахедов уже вошли в Кабул. Однако, этим успехи и заканчиваются. На сторону русских открыто перешел Ахмад Шах Масуд, объявив себя воином, действующим в интересах Афганистана, а всех остальных муджахеддинов — предателями, продавшимися пакистанцам и американцам. Части, предоставленные президентом Афганистана Наджибуллой, оказались плохо управляемыми и деморализованными, процветает дезертирство, есть случаи невыполнения приказов, расстрела командиров, боестолкновений с моджахедами. Сторонники фракции Хальк, которых немало в афганской армии, объявили о предательстве завоеваний революции Наджибуллой и членами ЦК и призвали своих сторонников не подчиняться приказам. Частям советской армии удалось закрепиться на аэродроме Баграм, перерезать дорогу, ведущую от Кабула и наладить переброску подкреплений. Наш расчет на то, что при начале боевых действий Масуд ударит в спину советским и захватит Баграм, не оправдались. Господство в воздухе на северном направлении захватить так же не удалось, несмотря на тяжелые потери, русская истребительная и штурмовая авиация продолжает действовать. Ночью, тяжелые бомбардировщики, взлетевшие с аэродромов Советского союза, бомбили Джелалабад и дорогу Кабул-Джелалабад-Пешавар. Серьезных потерь в личном составе и технике им нанести не удалось — но деморализующее действие от этой бомбардировки было весьма серьезным, кроме того, им удалось повредить дорогу, и переброска новых сил в направлении Кабула была остановлена на несколько часов.

В самом Советском Союзе Туркестанский и Северо-Кавказский военные округа приведены в повышенную боевую готовность, по данным перехватов — в вооруженных силах отменены все отпуска, офицерам предписано возвратиться к местам службы. Ни о полной, ни о частичной мобилизации речи пока не идет — но Советский союз явно взял линию на обострение конфликта и разрешение его военными усилиями. Всем пограничным частям ПВО предписано принять повышенную степень готовности, зафиксирована активизация подводных сил Северного флота. На этом все, сэр.

— Мистер Киммит?

— Сэр, предложения к переговорам в рамках Женевской группы были отвергнуты, утром, представитель Афганистана объявил, что его страна подверглась нападению со стороны Пакистана, и потребовал срочного созыва Совета безопасности ООН. Мы сможем блокировать любую резолюцию и напомнить Советскому союзу о том, что они сами напали на Афганистан в семьдесят девятом. Однако, проблему надо решать и быстро, через несколько дней мы окажемся в дипломатической изоляции. Париж и Бонн уже запросили у нас нашу позицию в этом конфликте и информацию о наших дальнейших планах…

— А русские?

— Ничего, сэр.

— То есть как — ничего? Они же воюют.

— Сэр, с их стороны ничего не было. Они не направили ноту или даже запрос, не отозвали посла, не проявили активности в Совете безопасности ООН. Никаких усилий с их стороны, сэр.

— Они намерены воевать — подал голос генерал Одом, советолог, служивший в Москве в военном атташате.

— Конкретнее, генерал

— Они намереваются воевать. Если русские не хотят воевать — они поднимают шум на весь мир, они большие спецы в пропаганде и поднятии шума. Если они не сделали этого — значит, они намерены воевать и победить.

Вице-президент допил давно остывший кофе

— Брент?

Генерал Скаукрофт покачал головой. Они понимали друг друга с полуслова — этот жест означал, что Президент США Рейган впал в такое состояние, что решения придется принимать здесь и им. Почему-то вопрос этот задан был бывшему советнику президента, а не действующему, считалось, что генерал Колин Пауэлл еще не совсем освоился со своими обязанностями.

Решение придется принимать здесь и им.

— Джеймс?

Генерал Линдсей был краток и конкретен.

— Я смогу набрать в Пакистане человек пятьсот по-настоящему серьезных парней. По-настоящему серьезных. Часть их них работает военными советниками, часть — инструкторами в лагерях моджахедов, часть — под разными крышами типа «Солдата удачи» или «Наемников». Примерно триста из них не откажутся вспомнить молодость, обойдется нам это относительно недорого — но заплатить придется, потому что это привлеченный персонал. Нужно будет сделать несколько рейсов на Пакистан и перебросить им оборудование. Нужно так же озаботиться состоянием дел с вертолетами, на первое время сгодятся и пакистанские, но это только на первое время. Двадцать четыре часа — и у нас в Пакистане будет сильная группа, численностью до батальона.

— И что потом? — спросил Киммит

— Потом, сэр? — переспросил командующий специальными войсками — потом надо будет поднимать палубную авиацию. Мои парни обеспечат идентификацию и наведение на цель, а палубная авиация ее уничтожит высокоточным оружием. Таким образом, мы подавим основные опорные пункты русских, и пакистанцы смогут идти дальше.

— И мы ввяжемся в войну с русскими — подытожил Киммит

Последнее из сказанного заметно омрачило настроение всех, кто был на совещании. Несмотря на то, что варианты задействования тех или иных американских военных соединений, прежде всего палубной авиации, при планировании рассматривались — подсознательно все считали, что удастся справиться и без прямого вмешательства. Теперь, когда призрак нового Вьетнама предстал перед собравшимися во всей красе, когда настало время для принятия решений — многие начали думать, как соскочить. Никто не произнес этого вслух — но лезть в афганскую мясорубку по серьезному не хотел никто.

— Давайте, свяжемся с центром Оскар — сказал Буш, как старший на совещании — нужно получить самую последнюю информацию о происходящем, потом принимать какие-то решения. У нас есть связь с Оскаром?

В этот момент на столе у генерала Одома зазвонил телефон

— Если эти ублюдки перебьют друг друга без нас, нам же будет лучше… — в раздумье сказал опытный, заставший самый разгар конфликта Скаукрофт — лично у меня нет никакого желания видеть там хоть одного американского солдата.

— Тогда пакистанцы будут воспринимать нас как предателей, извините, сэр — заявила Альтман, которой никак не терпелось отомстить своей бывшей Родине, только за что — непонятно

— Им не привыкать проигрывать войны, милочка — с барственной снисходительностью заявил Скаукрофт — для них это будет уже третья. А русские если полезут в Пакистан — им же будет хуже, вот и все.

— Извините, господа… — директор АНБ генерал Уильям Одом положил трубку, встал со своего места, вышел из кабинета.

— Ну, господа — подвел итог вице-президент — так как насчет того, чтобы всерьез потягаться с русскими?

— Сэр, мы не уложимся в срок, отведенный Президенту, и он будет вынужден испрашивать согласие Конгресса. Это под самые выборы, демократы с ума сойдут от радости — заявил позицию действующий советник по национальной безопасности Пауэлл

— Господа, мне чертовски не хочется видеть, как красные в очередной раз безнаказанно надругаются над поверившей нам страной и уйдут безнаказанными. Это может стоить нам поддержки по всему Востоку, мы не должны показывать слабость… — вице-президент все же продавливал нужное ему и американскому ВПК решение.

В этот момент дверь, ведущая в просторный директорский кабинет Форт Мида, открылась — вернулся генерал Одом. Белое как мел лицо и больные глаза за толстыми стеклами очков. Вице-президент Буш сидел во главе стола, увидел генерала первым — и почувствовал, как сердце проваливается куда-то в живот.

— Что произошло? Что-то со связью?

— Сэр — ответил генерал Одом, стараясь держать себя в руках — только что, наш разведывательный спутник засек двойную термальную вспышку на территории Пакистана. В центре Пешавара произошел ядерный взрыв. Контракт с центром управления Оскар утерян…

Воздушное пространство над Афганистаном

Дорога Кабул — Джелалабад (федеральная дорога N 1)

22 марта 1988 года

Полковник Рашид, он же майор ВВС США Майк Линден из триста одиннадцатого истребительного эскадрона базирующегося на базе ВВС США Лук в Аризоне неторопливо застегнул ремни, привязавшие его к креслу инструкторского F16B, на котором он учил летать пакистанских «соколов». Самолет был двухместным, второй из самолетов этой серии, выполненный в двухместной модификации, изготовлен он был еще в семьдесят восьмом году и уже прошел капитальный ремонт. Он был менее поворотлив, чем одноместный самолет, к тому же он сегодня загрузился по максимуму — шесть Сайдвиндеров и контейнер GPU-5/A с тридцатимиллиметровой пушкой под брюхом. Дополнительный бак решил не брать, смысла нет, да и вешать некуда. Происходящее напоминало ему Израиль, войну 1982 года — когда самолеты взлетали и через пять — десять минут уже были над целями. Ему надо посмотреть самому, что происходит и вселить в этих долбанных бородатых птенцов уверенность в самих себе и в собственных машинах.

Полковник Рашид преподавал здесь больше года — и ему не нравилось то, что он видел. Совсем не израильтяне, которых он переучивал на F16 с Фантомов. Израильтяне были простыми, грубоватыми, молодыми парнями, в них был какой-то вызов — но был и стержень, позволяющий не согнуть и не сломаться, получив удар. В их армии служили женщины — и поэтому пилоты весело проводили время на базах, в ожидании команды на вылет. Но когда команда поступала — они вылетали и делали свое дело, иногда уходя на смерть — но уходили они с каким-то несгибаемым упорством, они если бились лбом в стену — то до тех пор, пока не треснет, либо стена либо лоб. Их можно было бить и бить сильно — но убить не получилось бы ни у кого. А вот эти…

Эти тоже были несгибаемыми, фанатичными, жесткими — но они ломались. Когда началась война — они прямо на летном поле зарезали барана, махали какими-то саблями и кричали Аллах Акбар! А в последнем полете, один из вернувшихся впал в истерику прямо на летном поле, он бил о бетон и плакал, и было понятно — не летун. А когда расшифровали данные объективного контроля — оказалось, что половина летчиков бросила свои бомбы куда попало, задолго до цели — один даже разбомбил свою транспортную колонну. Ну, и что вот с такими делать?!

Быстро, на память, прочитав Библию, полковник запустил двигатель и начал выруливать на взлетную, повинуясь командам идущего перед ним техника с флажками.

Хорошо, что русские не догадались пустить сюда несколько тяжелых бомберов и врезать по аэродрому. Здесь открыто штабеля бомб выложили, даже брезентом не прикрыли. Одна бомба сюда, одна ракета — и Армагеддон будет.

— Контроль, я Тигр — ведущий, вышел на исходную. Двигатель запущен, закрылки на исходной, прошу взлет.

— Тигр ведущий, я Контроль, ветер в левый борт три пять метров секунду, после взлета сбор в северном секторе он свободен. Взлет разрешаю.

Полковник включил форсаж, двинул секторы тяги до упора — и двигатель Pratt&Whitney выбросил машину в воздух…

В этот же момент, с забитого техникой, целой и разбитой аэродрома Баграм — взлетал пара Ми-24, ведущим в которой был подполковник Михаил Андреевич Потапов. Мастер.

За ушедший таки в Пакистан вертолет, по которому он без разрешения открыл огонь — Потапова конечно не похвалили. Но и не наказали… мутная история была. Просто сказали — летай. И все. В конце концов, в списках личного состава действующих летных частей его не было, вылет зафиксировали как технический, облет капитально отремонтированного вертолета. Он и сам не знал толком, что за козел уходил в Пакистан — его вызвали в Ростовское УКГБ и настоятельно посоветовали обо всем забыть.

Сейчас, подполковник Потапов собирался испытать — в боевых условиях, естественно — новый Ми-24, который был усовершенствован с целью обеспечения возможности ведения воздушного боя с другими вертолетами и даже с самолетами противника. Да, и с самолетами — недаром американцы проект ARES двигают, а британцы — SABA, понимают, что с новыми советскими вертолетами может справиться лишь специализированный самолет — истребитель. Конкурс В-80[73] затянулся намного дольше, чем рассчитывали, Ми-24 будет основной боевой лошадкой советской фронтовой авиации как минимум до девяносто пятого года, а полностью удастся перевооружиться, наверное, только к двухтысячному. И даже тогда — Ми-24 будет рано списывать со счетов, потому что ни у одного из вертолетов, проходящих по теме В80 нет нормальной грузовой кабины. Да, это летающие танки — но должны же быть и летающие БМП. В рамках работ по В-80 были разработаны новые авиационные турбины — вот как раз пару и поставили на Ми-24, пилотируемый подполковником — тоже как эксперимент. Когда разрабатывали Ми-24 — борт и вооружение намного опередили по своим возможностям двигательную установку и новая, более мощная и экономичная турбина — как раз то, чего не хватает этому вертолету. Конечно, разрабатывают Ми-40[74] — да когда он будет…

Поэтому, на первый Ми-24 было подвешено совершенно нетипичное для этого вертолета вооружение — целых восемнадцать новейших ракет Игла-В, вертолетный вариант. Его прикрывал второй вертолет, вооруженный как обычно — два блока НУРС и два блока ПТУРов. Получалось — что-то вроде универсальной спарки, способной бороться как с вертолетами противника, которые появлялись уже над Кабулом и уже нанесли удар по зданию посольства СССР, так и с бронетехникой.

Взлетев — и взлетали и садились, не соблюдая никаких правил, увидев такое в Союзе, офицер, ответственный за безопасность полетов поседел бы — оба вертолета взяли курс примерно сто двадцать, стараясь как можно плотнее прижиматься к горам. Стингеры, Иглы, Эрликоны — чего только не было сейчас у душманов, даже если не считать пакистанской армии. А она тут была — из очередного вылета вернулись три Су-25 из шести, расшифровка показала, что они нанесли удар по танкам противника. До этого летчикам, утверждавшим, что они бомбили именно танки — не верили.

— Вихрь четвертый, я третий, уходим из эфира. Полное молчание.

— Вихрь третий, тебя понял…

Подполковник Потапов вел винтокрылую машину ущельями, едва не цепляясь за горные склоны винтами, он налетал на Ми-24 столько часов, что чувствовал габариты винта и всей машины и с полувзгляда мог сказать, где пройдет, а где — нет. Вертолеты опасно шатало в воздушных потоках, в горных ущельях очень опасный и кованый ветер с резкими порывами, способными бросить вертолет на скалу. Кое-где еще не сошел снег, зеленки еще не было и любую засаду было бы отчетливо видно — но это уже работа оператора, держащего палец на спуске двуствольной тридцатимиллиметровой пушки. Это был Ми-24П, пушечный вариант вертолета, созданный совсем недавно — тридцатимиллиметровая спарка заменила ненадежный ЯКБ 12,7. Секундная очередь могла разорвать любого противника пополам.

Подполковник вышел на свободную охоту. Он внимательно изучил карту и прикинул, где можно попытаться подловить возвращающиеся с охоты машины противника. Именно возвращающиеся — подполковник был осторожным человеком и не собирался связываться с идущими на задание Кобрами и Алуэттами, хотя и справился бы… наверное. Машина идет на задание — с полным БК, пилот свеж и внимателен. Обратно — хорошо если снаряды к пушке остались, пилот устал, возможно, вертолет даже поврежден зенитной артиллерией. Вот тут то — можно бить как гусей влет эту летающую погань, сбить не одного — двух, а куда больше[75]. Именно погань — подполковник бывал в Афганистане не только как летчик — испытатель, но и как пилот и понавидался, что творят душманы. Видел он и то, что творят пакистанские асы, шакалящие у границы — рывок на скорости в чужое воздушное пространство, удар, чаще всего по тихоходному штурмовику, а то и по вертолету — и обратно. Жалеть таких или ввязываться в какие-то там честные поединки подполковник не собирался.

Они уже подходили к месту, которое подполковник избрал для своей воздушной засады, включив связь, он обнаружил, что ее нет — в эфире только гудение помех. Глушат сигнал… ладно, Серега знает, что делать…

Только бы не облажался. Молодой еще… а больше и брать некого. С утра пять экипажей не вернулось, а в Джелалабаде — возможно, что погибли все, весь сводный вертолетный полк…

Полковник чуть поотстал от основной группы, он шел еще ниже их, почти на пределе. Шел и жалел, что под ним — не F111, тот на предельно малых как на воздушной подушке шел, крылья то стреловидные. F16 был не более чем дешевым эрзацем современного истребителя, его аэродинамика вызывала вопросы, он был почти чистым истребителем и как бомбардировщик был очень плохим, тем более — как маловысотный бомбардировщик. Все, что он мог нести — это бомбы свободного падения, при полете на предельно малых его трясло в воздушных потоках как на ухабистой улице, возможно из-за этого пакистанские летчики торопились сбросить свой бомбовый груз и повернуть назад. По-хорошему им следовало бы заниматься чисто истребительной работой, попытаться выставить заслон хотя бы у Джелалабада. В идеале — расчистить разбомбленный советский аэродром и летать оттуда хотя бы на Кабул. Но нет — наземные войска столкнулись с неожиданно жестоким и упорным сопротивлением русских, осаждаемые со всех сторон русские не покидали позиций, им удавалось подбивать танки, а каждый остановленный танк на такой узкой дороге как Джелалабад-Кабул — это остановленная колонна. Поэтому, командование пакистанских ВВС отдало приказ подвесить под все свободные самолеты все, что только имеется на базах и отправить на дорогу, подавлять огневые точки русских и бомбить Кабул. Очень боялись за Кабул — кто удержит Кабул, тот и вправе будет говорить от имени афганского народа.

Вихрем пронесшись над дорогой, восьмерка F16 вылетела в долину, в которой находился Кабул. Город, находившийся в каменной чаше, горел, подожженный во многих местах, черные столбы дыма подпирали небо. Ни про какое целеуказание и речи не шло, все было как во времена второй мировой. Внедренные в город агенты сообщали по рациям, где засели русские или коммунисты — а самолеты наносили по этому месту удар. Или по месту, которое они приняли за это самое место.

— Тигр ведущий всем Тиграм. Начинаем. Атака, атака, атака!

Полковник развернулся, прикрывая остальных от атаки со стороны Баграма, там по слухам все еще была годная техника, налет на Баграм, который предприняли утром, точнее два налета — не совсем удались. Несмотря на то, что по данным разведки у русских совсем отсутствовало ПВО, несмотря на то, что во время первого налета русских застали врасплох — два Фантома не вернулись на базу. Еще три нашли свою смерть в горах уже во время второго налета…

Пакистанцы атаковали цели с пологого пикирования. На земле вставали черные клубы разрывов — все-таки пятисотфунтовая бомба есть пятисотфунтовая бомба. Городок советников, посольство (как потом оказалось пустое), министерство обороны. У дворца Тадж-Бек, где находился штаб сороковой армии — пакистанцев встретил плотный огонь Шилки — и они не рискнули. Да и бомб не осталось…

Полковник закусил губу от досады. Он-то думал, что небо над Кабулом прикрыто русскими, надеялся на схватку. Надо было лететь сразу на Баграм… а так, не хватит топлива. Придется в следующий вылет… и уже обязательно в составе четверки. Хватит заниматься ерундой, нужно сформировать смешанную группу с включением в нее истребителей и ударных машин — и наведаться на Баграм, пока русские не перебросили туда дополнительные силы.

Полковник развернулся вслед за ними — и услышал торжествующий голос третьего Тигра

— Тигр три всем, наблюдаю одиночный вертолет типа Хайнд, атакую!

Вертолет — превосходная добыча для истребителя, истребитель превосходит маневренностью на порядок, нужно только уметь летать на малых скоростях и атаковать активно маневрирующую цель. Низкая скорость — это тоже преимущество, вертолет может зависнуть, а самолет — нет. Но если во время коротких рейдов через границу не всегда хватало времени — то тут вертолет был в полном распоряжении Тигра — три, заявившего права на него.

— Тигр ведущий, прикрывайте Тигра три, Хайнды не летают поодиночке! — сказал полковник, разворачивая машину…

— Ах ты, сволочь… — послышался негодующий голос Тигра — три — уходит! Ущельем уходит!

— Вдарь из пушки! — посоветовал кто-то. А больше у них ничего и не было, пушка и на некоторых машинах пара Сайдвиндеров на оконцовках крыла, а у некоторых — и этого не было…

Сам подполковник не понял точно, когда началась игра — он то рассчитывал на атаку вертолетов и не предусмотрел, что пакистанцы врубят такое мощное глушение. Покачиваясь в восходящих потоках воздуха, он висел, скрываясь в одном из ущелий, и обеспокоенно поглядывал на датчики температуры масла и датчики расхода топлива. И то и другое было у опасной черты — вертолет не приспособлен для длительного висения на одном месте. Он специально раскачивал машину, турбины жрали топливо как угорелые и почти подошло то время, когда нужно было возвращаться в Баграм. С пустыми руками…

И лишь когда огненная трасса распорола воздух, а левее, так и не заметив его, пронесся на скорости самолет — он понял, что дело дрянь. Вместо сома им в сеть попалась щука.

Чертовы пакистанцы… Договаривались же, если видишь добычу не по зубам — пропускаешь ее. Прячешься за горным склоном, еще за чем.

Вот, может быть, и спрятался…

Мелькнул еще один самолет, ни тот ни другой его не заметили, воздушная волна от второго едва не бросила его на скалу…

Только бы Леха не подвел. Только бы…

— Готовность…

— Вооружение готово! — отозвался оператор.

Ми-24, вооруженный восемнадцатью ракетами воздух — воздух — пошел вверх…

Полковник Рашид увидел вертолет Ми-24, когда до него было меньше километра — расстояние, которое Боевой Сокол преодолевает за пару секунд. Все, что он успел сделать — это дать очередь из пушечного контейнера, особо и не целясь — ни гасить скорость, ни маневрировать — расстояния до цели катастрофически не хватало. После чего — он принял ручку на себя, в глазах потемнело, тревожной трелью зашлась система оповещения. Его взяли на прицел…

Подполковник Потапов вышел на позицию — тут со спины что-то ударило, огненная трасса пронеслась совсем рядом, вертолет тяжело шатнуло. Если бы он видел последний атакующий его чуть ли не тараном Сокол — наверное, он бы шарахнулся в сторону и, возможно — задел бы брюхом за скалу. Но он на свое счастье этого не увидел и удержал вертолет, в то время как оператор выпускал ракету за ракетой…

Произошло то, чему никто не поверил бы — если бы не данные объективного контроля с установленной в десантном отсеке вертолета аппаратуры. Метнувшись за легкой добычей Тигры погубили сами себя. Когда речевой автоинформатор сообщил им о летящих им вслед ракетах, два Боевых Сокола метнулись в стороны — и один из них зацепил другой. Самолеты были над самой землей, ни про какое катапультирование не могло быть и речи. Миг — и дымный костер на горном склоне, вот и все, что осталось от двух грозных боевых самолетов, на которые их страна потратила немалые деньги. Через секунду погиб еще один самолет — первая Игла лишь повредила его, но вспышка пожара привлекла внимание еще одной ракеты и эта — уже была смертельной.

Тигры, почти безоружные по меркам воздушного боя, бросились в разные стороны…

Полковник Рашид, он же майор Линден едва успел отстрелить тепловые ловушки, как за хвостом самолета гулко грохнуло — и несколько лампочек на приборной панели загорелись красным.

Вот ублюдок…

Похоже, что двигатель в норме… закрылки! Ублюдок, он повредил закрылки. Черт его знает, сколько он так продержится — но в маневре он отныне ограничен. Самолет — спарка и так перетяжелен, а тут еще и…

Медленно, стараясь не делать резких движений, полковник начал выводить самолет из кабрирования.[76] Двигатель грелся — но пока в пределах нормы, если есть утечка — то очень небольшая. Черт, если самолет поврежден, то нужно возвращаться на аэродром, нельзя пилотировать поврежденный самолет, в конце концов, могут в любой момент появиться русские и им то будет наплевать на то, что у него поврежден хвост и закрылки. Но он не мог просто так уйти отсюда, получалось бы — что он сам смотался при малейших неприятностях.

Боевой Сокол перешел в горизонтальный полет примерно на шести тысячах.

— Тигр ведущий — всем Тиграм, доложить обстановку, выполнять! — рявкнул полковник по связи

Рации едва работали, основная станция помех работала от Джелалабада — но он уловил, что один вертолет сбит, а второй, кажется, уходит в сторону Баграма. Полковник вспомнил карту и понял, что у него есть время только на один заход, дальше они окажется над Баграмом, потрепанные и почти безоружные.

Полковник начал переводить самолет в пологое пикирование. Ни на что другое он не решился, самая большая проблема будет с тем, чтобы захватить вертолет противника в прицел. Он не сможет активно маневрировать.

И тут он увидел вертолет.

Он не просто летел — он все равно, что танцевал, смещаясь на северо-запад, к Баграму. Его пилот хорошо, даже досконально знал возможности своей машины — и виртуозно пользовался своей низкой скоростью как оружием. Огненные бичи пушечных трасс заходящих на него пакистанских Соколов хлестали то слева, то справа — но он держался…

Молодец…

Полковник начал снижаться, он не пытался поймать вертолет противника в прицел, он примерно наметил точку, которую он не сможет избежать в любом случае. Ублюдок хорошо знает, за сколько Сайдвиндер может захватить цель, и пользуется этим, постоянно срывая захват. Но на его Соколе — тридцатимиллиметровая пушка, вот он ее и применит…

— Аллах… — крик в рации оборвался

Полковник глянул вправо, туда, где шла собачья свалка. Вместо одного из Соколов к земле летела пылающая комета. Их оставалось четверо.

Четыре самолета за один вертолет. Такого не могло быть никогда.

Но такое было.

Глянув на указатель уровня топлива, полковник понял, что надо поворачивать назад.

— Тигр ведущий всем — прекратить преследование, прекратить, прекратить.

— Вот он!

Очередная очередь одного из Соколов, яркая вспышка — вертолет противника дернулся как от укуса слепня, повалил дым. Аллах с нами! — полковник снова перешел в пологое снижение, прицеливаясь…

— Внимание, активная радиолокация по фронту, активная радиолокация по фронту. Прицеливание, прицеливание…

Увлекшийся охотой полковник глянул на дисплей радара и увидел четыре черные, жирные точки в нескольких километрах от них, они шли уверенно и быстро, явно зная, зачем они здесь.

Миги! Миги с Баграма!

Доигрались…

— Я Тигр ведущий, катапультируюсь — сказал полковник, особо не заботясь о том, услышит его кто-то или нет…

И рванул рычаг катапульты…

Воздушное пространство над Афганистаном

Западнее Кандагара

23 марта 1988 года

Война в Кандагаре была первой войной, где советским вооруженным силам приходилось действовать по принципу американской армии: лучшая система ПВО — это ВВС США. ВВС в частях, обороняющих Кандагар, не было вообще, ЗУ-23-2 которыми пытались поставить хоть какой-то заградогонь и ПЗРК, которые нашлись в укладках нескольких БТР — вот и все, что было в первый день. Сейчас никаких систем ПВО тоже не было — но потерявшие два с лишним машин в стычках с инструкторским составом Мары — пакистанцы стали куда осторожнее.

— Вышка три — Лидеру девять.

— Вышка три, на приеме.

— Лидер девять, двенадцать целей, направление двести десять, на одиннадцати тысячах, дальность — сорок, сокращается. На запросы не отвечают…

— Принято.

Полковник Тихомиров, первый из советских летчиков одержавший победу на новейшем Миг-29 в реальном бою и первый из советских летчиков, одержавший воздушную победу в этой войне был доволен новой машиной. В отличие от перетяжеленного Миг-23 двухдвигательный Миг-29 не взлетал, а буквально выпрыгивал в воздух, тяговооруженность была такой, какой не было ни на одной советской машине. Обзор из кабины был намного лучше и позволял вести бой, отыскивая противника визуально — в отсутствии радиолокационного поля и наведения с земли очень ценное качество. Великолепно проявили себя и новейшие ракеты ближнего боя Р-73 — именно ими вчера полковник одержал свои победы.

Мигов было всего восемь, две четверки, довольно привычная схема для американцев, которые тоже обычно действовали четверками. Первая четверка была уткой, вторая охотником. Самолеты — охотники забрались на предельную для Миг-29 высоту и шли с минимальным интервалом, так что на радаре их и вовсе можно было принять за один летательный аппарат.

Полковник ВВС США Алоиз Гарт вел свой F14 тоже почти на предельной высоте. Американцы шли ромбом — обычное полетное построение, позволяет легко маневрировать и перестраиваться в боевое. Они тоже играли в эту игру — охотник и подсадная утка, только подсадная утка у них была посолиднее — восемь истребителей F4 ВВС Пакистана, которые и сами желали поквитаться за погибших вчера товарищей.

Расчет как раз и был на то, что советские летчики никак не ожидают встретить в афганском небе четыре истребителя ВВС США, даже и каких — F14, машин дальнего рубежа, вооруженных ракетами Феникс, способными бить на сто восемьдесят километров и сбивать даже ракеты. С ними был и самолет РЭБ — радиолокационной борьбы А6 с двумя ПРР — на всякий случай.

Полковник получал информацию с самолета ЕС-2 Хокай, находящегося над аравийским морем, в опасной близости от иранского воздушного пространства. Контакт был неустойчивый, но информация все-таки шла.

— Даллас один три, здесь Папа Чарли, бандиты у тебя на два часа, расстояние шестьдесят, идут двумя группами. Наблюдаю шесть машин, четыре утка и две — охотники на сорока тысячах.[77]

Вот оно как…

Полковник Гарт переключил систему связи на передачу.

— Даллас один-три с Янки-стейшн, вызываю Фишбед-Альфа-Ханой, прием. Даллас один-три с Янки-стейшн, запрашиваю Фишбед-Альфа-Ханой, прием.

И эфир принес ответ.

— Даллас один три, давно тебя не видел, прием. Ханой на связи…

Ханой… Фишбед — альфа, кодовое название базы, где базировались Миг-21, прикрывавшие столицу Северного Вьетнама. Вьетнамцы, летавшие на этих вертких, опасных даже для больших уродов машинах[78] в бою разговаривали на каком-то странном, похожем на русский, но со множеством непонятных слов языке. И Янки-стейшн, авианосец ВМФ США в Желтом море, на котором базировались лучшие пилоты палубной авиации того времени, ежедневно вылетавшие чистить небо над Ханоем для бомбардировщиков и штурмовиков. Тот, кто прошел через все это и остался жив — мог по праву назвать себя одним из лучших пилотов мира.

— Ханой, это Даллас один-три. Я тоже помню тебя. Сыграем?

— Даллас один-три, я теперь летаю как Красный три-один, это мой позывной. Что ты забыл здесь, прием.

— Он на сто двадцать — доложил штурман-оператор, почему-то шепотом — сорок кликов от нас.

Полковник чуть тронул штурвал, делая вид, что подставляется.

— Три-один и один-три. Забавно. А что ты здесь забыл, это не твоя земля тоже?

— А мы когда-нибудь воевали над своей землей? — отозвался эфир

Полковник снова довернул самолет.

— Нет, не воевали

— Готовность! — доложил оператор

— Так ты не уйдешь с дороги?

На что он надеется? Самолет F14 — это же защитник авианосцев, со сверхдальнобойными ракетами Феникс. У русских нет, и не может быть таких ракет.

Из-под крыла F14 ударило пламя

— Ракета пошла!

— Есть захват, ракета пошла! — подтвердил оператор

— Вторая ракета пошла!

— Есть захват, ракета пошла!

Два AIM-54 Феникс, дальнобойные ракеты, разработанные для обороны авианосных ордеров от стратегических бомбардировщиков — ушли к цели.

На что он надеется? Когда они прикрывали эвакуацию с новыми F14 — ни один вьетнамец не рискнул сунуться. И израильтяне…

— Фишбед-Альфа-Ханой, катапультируйся, пока можешь.

— Даллас, сыграем игру до конца…

— Их четверо! Твою мать, их четверо! — закричал оператор

— Даллас, здесь Папа Чарли, бандитов — восемь, повторяю — бандитов — восемь! — закричал контролер на Хокае

— Да вижу… Всей группе Даллас новый курс двести, готовность к бою.

— Папа Чарли для Далласа, курс перехвата двести двадцать, удаление двадцать, сокращается.

— Даллас, для Папы Чарли, работаю по своему радару.

— Папа Чарли, отслеживай контакт!

Советские самолеты внезапно разошлись в разные стороны, двумя парами, щедро отстреливая горящие шары тепловых ловушек.

— Они расходятся!

— Две секунды до контакта!

В мартовском афганском небе четыре Миг-29 в последний момент внезапно сделали что-то вроде стойки, щедро отбрасывая в стороны горящие шары. Ни одна ракета, находившаяся в тот момент на вооружении ВМФ США — не могла поразить цель, которая может остановиться в воздухе. Ракеты не смогли довернуть на цель, промахнулись и полетели за тепловыми ловушками.

— Нет контакта! — закричал контролер на Хокае — нет контакта! Бандиты в воздухе, все бандиты в воздухе, удаление десять! Девять!

— Отражатели! Противодействие!

— Группе Даллас — курс сто семьдесят! Борьба, борьба, борьба!

— Уходим!

— Вниз, крылья на максимум! Уходим!

— Ракета!

— Она поймала меня! Поймала!

Более верткие Миги, сблизившись со скоростными и неповоротливыми F14, на вооружении которых были только дальнобойные и не лучшим образом себя показавшие Фениксы — дали залп ракетами ближнего боя. На вооружении пакистанских Фантомов ракеты ближнего боя были — но поняв, что сами американцы попали в беду — пакистанцы бросились удирать. В отличие от Сайдвиндеров с их устаревшей системой наведения и тем более от Фениксов, вообще не приспособленных к ближнему бою — советские летчики могли маневрировать как угодно, наводя ракеты на цель по нашлемному индикатору…

— Даллас один-три, атакую!

Полковник рванул рычаг катапульты за секунду до того, как советская ракета попала прямиком в сопло его самолета…

Полковник Гарт пришел в себя уже под куполом парашюта. Вдалеке, у самой земли улепетывали в Пакистан пакистанцы, их догоняли русские на своих Мигах. Полковник на своей шкуре оценил всю прелесть схватки с русскими — и понимал, что на пакистанских Фантомах еще вьетнамских времен с такими Мигами — не совладать. Это будет избиение младенцев. С вьетнамских времен советские летчики не стали хуже — а на таких машинах…

Небо было расцвечено куполами парашютов…

Афганистан, окраины Кандагара

Вторая линия обороны

22 марта 1988 года

Горело солнце под горою

А вместе с ним горел закат.

Нас оставалось только трое

Из восемнадцати солдат…

— Эй, Леха!

Ефрейтор Заточный, девятнадцати лет от роду, дважды контуженный и легко раненый за сегодняшний день — повернулся на окрик.

— Держи!

Рядом с ефрейтором плюхнулся подсумок, набитый автоматными рожками. Четыре рожка, по тридцать остроголовых смертей в каждом. Потом еще один. И еще…

— Ты что, Пес? — он назвал старшего сержанта Марейкина не по званию, а кличкой — ложись, тут же снайперы.

Марейкин, который в бинтах стал похож на пережившего абордажную битву пирата, подмигнул единственным целым глазом.

— Намаз у них щас. Эта душня во время намаза шагу не сделает.

Ефрейтор не был в этом так уверен. Но говорить этого — не стал. Его сейчас интересовало немного другое.

— Гранаты есть?

Марейкин развел руками.

— Ось чого нима, того нима, сынку…

Несмотря на русскую фамилию, Марейкин, как и большая часть сержантского состава Советской армии был украинцем. Правда, восточным, почти русским.

Гранат не было. И жратвы не было. И воды почти не было. И сильно пахло гарью — в сотне метров от их позиции горела пакистанская техника, а за их спинами уже не горел — потушили — советский танк Т-62…

— А Вадька? — спросил Леха с затаенной надеждой.

Сержант развел руками

— Кончился Вадька…

И, пригнувшись, побежал дальше…

Кончился Вадька…

Их пост стоял во второй линии обороны Кандагара, второго по величине города Афганистана и главного по значению на южном направлении. Только поэтому он был до сих пор жив, он, и еще несколько защитников поста, которые остались в живых после второй атаки частей пакистанской армии. Сопротивление, оказанное советскими десантниками, было столь ожесточенным, что пакистанцы отошли, предоставив артиллерии и авиации доделать то, что сделать они не смогли. Артиллерия, поработав по их позициям несколько минут, перенесла огонь дальше, на сам Кандагар — возможно потому что из города хоть и с опозданием — но открыла огонь советская (а может и афганская) артиллерия. Это дало десантникам хотя бы небольшую передышку.

Собственно говоря, ефрейтор знал, что жить ему осталось — в лучшем случае часа два, в худшем — до того, как кончится этот намаз, и душки снова пойдут в атаку. К этому — как не сложно было поверить — он относился совершенно спокойно, хоть ему и было то от роду — девятнадцать лет. Просто так выпало. Он пошел служить, и напали враги. Никто не виноват, кроме разве что этих врагов. Но он — раз уж он служит — выполнит долг до конца.

Ефрейтор еще раз ощупал подсумки — гранаты у него были. Целых три — две РГД и одна мощная оборонительная Ф1, которую он взял на растяжки. Были и патроны — до того, как ему принесли три подсумка, у него оставалось ровно семнадцать патронов. Плюс — как и у многих здесь служивших — еще один, в железной капсуле из-под таблеток валидола.

Ефрейтор тщательно осмотрел магазины, ему не понравились два. В одном из них верхние патроны были грязными, во втором — помяты щечки и это грозило задержкой.

Грязные патроны он вытащил, облизал и снова вставил в магазин. Патронами из поврежденного наполнил пустой.

Взглянул на часы.

Время умирать…

Темнело…

Пакистанские коммандос заходили слева, они пытались взять небольшой холм, подавив находящуюся там огневую точку с трофейным пулеметом ДШК и, оказавшись на холме, прицельным огнем подавить остальные огневые точки, пробив брешь в линии обороны. Почему то на сей раз вперед не пошла военная техника, то ли решили что достаточно, то ли не знали, что противотанковых средств больше нет. Одновременно с коммандос — в лобовую атаку ринулись боевики из приграничных лагерей, перешедшие границу вместе с пакистанской армией.

Ефрейтор, перебежав со своей позиции в показавшийся ему более удобной воронку от снаряда, бил одиночными, пытаясь нащупать боевиков до того, как они подойдут на бросок гранаты. У боевиков были и снайперы — одна сейчас весь снайперский огонь был сосредоточен на холме, пулемет надо было подавить любой ценой.

Хлоп!

Есть!

Угадал — когда после перебежки боец залегает — он всегда откатывается влево или вправо. Пятьдесят на пятьдесят. Ефрейтор помнил, что когда человеку все равно, в какую сторону — обычно выбирают сторону рабочей руки, а у большинства людей она правая. Вот и еще один — поднялся для перебежки — словно споткнулся.

Одиннадцать

Одиннадцать человек за сегодня — более чем достойная плата и за позицию, и за него самого. Одиннадцать — за одного. А может — и больше.

— Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! — понесшие потери боевики и пакистанские солдаты поддерживали свой дух воинственными кличами.

— Шурави, таслим! Галава рэзать!

Щас тебе будет и Акбар и таслим, разом.

Ефрейтор решил сменить позицию — относительное затишье, лучше встретить врага с новой, чем с известной и уже пристрелянной. Голова гудела от разрывов, глаза слезились от порохового дыма — но надо было стоять, потому что за ними… нет, не Москва, не Сталинград. Просто за ними свои. Советские солдаты.

Прикрываясь остатками кустов, которые здесь высаживали на каком-то госхозном поле, ефрейтор пополз назад и вправо, примерно прикинув позицию, которая даст ему хоть небольшое, хоть пару метров — но господство над местностью. Холм — хотя и такой низкий, что его почти и не видно. По пути рука наткнулась на что-то мягкое, он не стал смотреть, что это такое — отдернул руку и пополз дальше. Когда он дополз до позиции — он увидел распростертого на земле человека, попытался повернуть его — и наткнулся на ствол.

— Э, э! Свои.

Это был Варейкис, пулеметчик с другого взвода, вопреки общепринятому мнению о латышах маленький и чернявый. Звали его все Игорем.

— Игореха…

Левая глазница пулеметчика была наскоро замотана какой-то грязной тряпицей вместе с частью головы, отчего он походил на свихнувшегося пирата.

— Ты чего? С глазом…

— Нормально… — пулеметчик скривился — повоюем еще. Какой-то осколок мелкий, б… А ты…

— Пистоль у тебя откуда?

— От капитана. Ему он уже не понадобится.

Игорь помолчал и добавил

— Убили капитана.

— Что…

Игорь внезапно толкнул Заточного в сторону

— Ах ты, б…

Варейкис повалился в сторону, из горла его торчала стрела, короткая и с оперением, несмотря на то что стемнело — каким-то чудом ефрейтор это увидел. Рука Игоря упала — и он каким-то чудом перехватит Стечкин, развернулся — и жахнул прямо в лицо меньше чем с метра поднявшемуся с земли пакистанскому коммандос. Вспышка выстрела высветила раскрашенное черным лицо пакистанца, изумление и испуг на мгновение промелькнувшее в его глазах — а потом он упал и что-то — плюхнулось рядом, увесисто плюхнулось, тяжелое. Ефрейтор каким-то чудом успел откатиться, громыхнуло, что-то стегануло по его руке, по боку — но под руки попался автомат и он вскочил в полный рост. Взлетевшая с позиции ДШК осветительная ракета осветила его сектор — и он увидел ползущих прямо на него людей в черном и с оружием, их было двадцать или даже больше, они ползли по изрытой воронками земле медленно и целеустремленно, стараясь застичь десантников врасплох.

— Вот вам! — длинная автоматная очередь стеганула по распростертым на земле телам, перерезая их одно за другим, вбивая в землю — вот вам таслим! Сейчас тебе будет с. а таслим!

Со стороны пакистанских позиций хлопнул один снайперские выстрел, потом другой, забубнил ДШК, подавляя снайпера, поднимая фонтанами землю — но ефрейтор Алексей Заточный не ложился, он поливал врага огнем, пока в магазине были патроны. И лишь когда он закончились — он постоял еще секунду, а потом, виновато улыбнувшись, опустился на землю, сжимая в мертвеющих руках автомат с магазином, расстрелянным до последнего патрона.

Афганистан, Кандагар

Район Дих Квайя

Ночь на 23 марта 1988 года

Ну давай же… Давай!

Давай… Здесь никого нет. Давай…

Танк, по-видимому, М60, американский, с прожектором над стволом — полоснул лучом по выщербленным пулями стенам, луч скользнул дальше, в дымную темноту улицы. Там догорал кочующий миномет — сто двадцать миллиметров в кузове Зил-130. Миномет этот работал весь день — но все же под вечер попал под случайный гаубичный разрыв.

Танк пополз вперед. Странное шипение мотора и лязг гусениц заглушал команды — танк сопровождала пехота…

Только бы не заметили…

В проломе показалась гусеница танка, надгусеничная полка — и…

Танк был слишком большим, он совершенно был не похож на советские, афганские и даже американские танки, какими их показывали на занятиях. Он был слишком большим… прямые линии надгусеничной полки, шепчущий двигатель и башня… намного выше, чем обычно…

Луч света мощного, аккумуляторного фонаря высветил провал, снова раздались гортанные, хорошо слышимые слова команд — и прапорщик понял: пора. У него был гранатомет РПГ-29 и единственный кумулятивный заряд к нему. Он занял позицию в расчете на один- единственный выстрел, который должен быть точным и сделанным с минимального расстояния. Выстрел — и все, надо уходить. У них от роты осталось восемь человек, в разгромленном, чужом и насквозь враждебном городе им не удержать позиций.

Когда проем осветило светом фонаря, и кто-то что-то крикнул — прапорщик понял, что ждать больше нельзя ни секунды, прицелился — и нажал на спуск. Гранатомет рявкнул, в ушах привычно поплыло, его окатило горячей волной от сгоревшего гранатометного заряда. За провалом что-то бухнуло — но прапорщик ничего этого уже не слышал. Бросив на позиции ненужный уже гранатомет, он бросился бежать…

Маршрут отхода он знал хорошо, прошел по нему дважды. Прежде чем командовавший пакистанской пехотой офицер успел скомандовать и за дувал полетели гранаты — прапорщик Мельничук нырнул в полуразрушенный, оставленный хозяевами дом, пробежал до пролома в стене, прикрытого циновкой, отбросил ее — и вывалился на соседнюю улочку, как и все в старом Кандагаре кривую и узкую. Поскользнувшись — он все-таки удержался на ногах, бросился прочь, за спиной суматошно трещали выстрелы, потом впереди что-то хлопнуло — и автоматная очередь веером вымела улицу. Спасаясь от пуль, прапорщик упал на землю, перекатился в тень дувала. Потом вскочил — и бросился до одному ему известного пролома в стене.

А вот и он.

— Свои! — гаркнул он, потому что знал, что на пролом нацелен автомат. Он — последний, больше никто не выйдет.

— Да-да-да! — простучала короткая автоматная очередь с крыши, прапорщик сделал несколько неверных шагов и не упал, а буквально рухнул в проем. На руки своих…

Кто-то дал длинную очередь куда-то вверх, по крышам. Кто-то подхватил прапорщика, в которого попали все три пули, и потащил в темноту. Он чувствовал, как его тащат, тяжело сопя и ругаясь — он не хотел, чтобы его тащили. Он хотел, чтобы его положили на землю и дали отдохнуть, ведь он так устал за целый день…

Его вытащили на улицу, положили в УАЗ-таблетку, в которой был фельдшер — и в этот момент прапорщик умер. Все, что он мог сделать на сегодня — он сделал.

Танк, который подбил прапорщик — это был не М60. Это был М1 Абрамс, один из трех, которые поставили американцы в пакистанскую армию и которые пакистанцы решили проверить в боевых условиях, включив в состав авангарда.

Проверили.

Пакистан, дорога Джелалабад — Пешавар

За несколько дней до часа Ч

Есть вещи поважнее мира

Рональд Рейган

Опасайся гнева терпеливого человека…

Эти слова сказал Джон Драйден, английский поэт семнадцатого века — и сейчас кое-кому предстояло убедиться в их справедливости.

Почему-то все считают русский, а потом и советский народ миролюбивым. Да, наверное, в каком то смысле это так — приняв на себя удар первой, а потом и второй мировой войны, спалив в пламени мирового пожара лучший свой генофонд, русский, теперь уже советский народ научился ценить мир, как никто другой. Тем же американцам этого не понять. Сто пятьдесят лет на своем мировом острове без войны — это все-таки много, и поджигая очередную заварушку где-нибудь — американцы тем самым показывают, что не ценят мир. Есть вещи поважнее мира — сказал действующий президент Рональд Рейган, и он действительно так думал. Но он, говоря это, и помыслить не мог о том, к чему может привести разожженная им война. Американские и пакистанские инструкторы подготовили убийц, которые взорвали в Кабуле автобус, чтобы убить русских детей. Пакистан собрал на своей территории зверей со всего Востока для того, чтобы они убивали советских солдат. При этом, убивая, отрезая головы, взрывая и сжигая колонны — никто даже не думал — а что будет, если и Советский союз снимется с тормозов? Что будет, если и СССР шагнет за грань, отринет все нормы и условности цивилизованного государства, как их давно отринули муджахеддины, и начнет отвечать кровью за кровь и смертью за смерть?

Именно это — готовящемуся к вторжению Пакистану и предстояло узнать.

Белый пикап с наклеенными на него логотипами международной гуманитарной миссии «Американский красный крест» остановился рядом с придорожной чайханой в гуще раскрашенных, выглядящих как передвижной храм пакистанских траков. Из него вышел человек, среднего роста, в военной форме без знаков различия, безразлично огляделся по сторонам. На стоянке никого его появление не удивило — американский Красный крест работал в Пакистане очень плотно, распространял литературу, опрашивал беженцев на предмет развединформации, организовывал медицинскую помощь раненым и увечным боевикам и даже помогал простым беженцам, когда на это хватало времени. Интересная, в общем, организация — многие ее считают первой американской спецслужбой, созданной задолго до ЦРУ и ФБР[79].

Осмотревшись, поняв, что здесь никому нет дела до него самого, есть дело только до содержимого его бумажника — человек вошел внутрь.

Внутри все было точно так же, как и в любой другой придорожной чайхане — грязный земляной пол, кособокая, собранная вручную мебель, стеганые одеяла на полу — это там, где накрывается настоящий достархан, он накрывается не на столе, а именно на полу, на толстом стеганом одеяле. Вкус жареной баранины, приправ и специй, запах чая, который здесь подают как у кочевников — с растворенным жиром, получается что-то вроде бульона. Диссонансом здесь выглядел самовар — большой, двухведерный, закопченный, питающийся щепками, которые в топку постоянно подкладывал маленький бача. Явно русский — нигде больше таких самоваров не было. Когда то давно, когда не было ни войны, ни Советского союза — Российская Империя активно торговала здесь, и иногда, в вещах кочевников можно найти утюг, а в чайхане — самовар еще с императорским гербом. Но дружба давно кончилась, здесь теперь ничем кроме смерти с русскими не торговали — а самовар остался.

Человек этот прошел к тому месту, какое можно было бы назвать раздачей, если бы не убогость и грязь, заговорил по-английски с важно восседающим там хозяином. Хозяин покачал головой, показывая, что не понимает — но как только человек достал десятидолларовую купюру — выражение лица хозяина изменилось. Он что-то повелительно крикнул — и подскочивший бача повел человека за руку туда, где было что-то похожее на стол со стульями. Десять долларов — большие деньги в этих местах, а что еще нужно иностранцу в чайхане, как не покушать? В конце концов, любому человеку нужно есть, и ради этого он и приходит в чайхану, язык для этого знать не обязательно.

Человеку этому подали суп в глиняной пиале, густой и очень острый, но без мяса, потом и мясное блюдо — баранину со специями. Налили чаю и принесли местных пресных лепешек, которые делались из гуманитарной муки. Чай налили не как положено, в пиалу — а в неизвестно откуда взявшуюся кружку, вполне цивилизованного вида и с ручкой. Горячий чай — спасение здесь, потому что здесь не привыкли к холодам, а сейчас из-за ветра было очень холодно. Человек к десятке баксов добавил еще немного местных рупий — бакшиш.

Подполковник сидел. Ел. Смотрел по сторонам. И не понимал.

Он не понимал — что хотят эти люди. Вот эти самые люди, которые сидят и едят в чайхане — чего они хотят? За что они сражаются? Они живут в хижинах с земляным полом, и хорошо еще несли так, он видел лагерь беженцев, где жили в палатках, по-видимому, уже несколько лет, разве что камней подвалили по бокам. Нищие, грязные, завшивленные, больные — чего они хотят? Он уже видел попрошаек на улицах Пешавара, понял по разговору, что это — пуштунские бачата, которых послали на улицу, чтобы хоть что-то заработать. Неужели в Афганистане хуже? Неужели все что строится — для них строится! — им не нужно? Неужели они так ненавидят нас за то, что мы пытаемся помочь им, помочь жить лучше, в нормальном доме и работать на нормальной работе?

Подполковник не понимал. Но не переставал ненавидеть. То, что они сделали — не прощается.

Подняв руку, он жестами попросил подскочившего бачонка еще чая, кинул несколько мелких монет, рассудив, что этого хватит. Он не знал, с кем должен был встретиться — но знал, сколько он должен здесь просидеть и что делать потом.

Время еще было. Принесли чай.

Старики, неизвестно откуда взявшиеся здесь на дороге, водители — молодые, коренастые, кривоногие. Неспешный разговор под наргиле, рис, который берут рукам. Утробный рев моторов за окном — здесь очень мало нормальных машин, самые распространенные — шестидесятых годов, списанные и проданные сюда, изношенные до предела.

За окном темнело.

Посмотрев на часы — пора — подполковник резко поднялся и вышел из чайханы на воздух. Его машина стояла на месте, рядом с ней никого не было.

Провал? Может быть, ему предписано появляться здесь в строго определенный день недели и в строго определенное время. Значит — время еще не пришло.

Когда он уже сел в свою машину, завел мотор — в дверцу со стороны пассажира постучали.

— Масауль-хэйр, эфенди[80]…

Сказано было на арабском. Судя по голосу — человек был пожилой

— Салам — ответил подполковник — исмак э?[81]

— Ана Махмуд. Мумкен ат-тахузни ат-тарук илля Пешавар, эфенди? Била фулюс?[82]

Подполковник хмыкнул. На этой дороге никого не подвозили бесплатно.

— Саидуни, эфенди. Джазакумуллах хайран — взмолился старик.

Джазакумуллах хайран… Да воздаст вам Аллах добром…

— Аллаху Акбар! — подполковник протянул руку, открыл пассажирскую дверь изнутри — здесь везде делали в машинах так, чтобы двери кроме водительской, можно было открыть только изнутри.

— Шукран, эфенди… — сказал старик, садясь на пассажирское сидение — йерхамук Аллах. Иа кабули, радиаллаху анх[83].

Йа кабули. Человек из Кабула!

— Йа Кабули — осторожно сказал подполковник — эшт анти калак?[84]

— АльхамдулиЛляху[85] — ответил старик по-арабски, и добавил на русском — езжай к Пешавару, где свернуть покажу.

Подполковник Басецкий не поверил старику. Его предупреждали — когда будешь на холоде — не верь никому. И он — не верил. Слишком велики были ставки в игре.

— Мааза культ? Ля афхамукум[86].

— Ва лакум фи аль-осаси хайятун я ули аль альбаби ла Аллахум таттакун — зловеще сказал старик, и тут же перевел — для вас в возмездии — основы жизни, о обладатели разума! Быть может, вы станете богобоязненными.

Подполковник все понял — старик знал, что сказать. Снова прихватило сердце, как тогда в госпитале.

— Что сказал человек из Кабула? — спросил подполковник тоже по-русски.

— Ничего. Человек из Кабула не любит слов. Но он прислал кое-что для тебя. Следи за дорогой, мы едва не слетели…

— Погаси фары — приказал старик

Подполковник подчинился. Они свернули с дороги и уже с полчаса ехали по какому-то нагорью, продуваемому ледяным ветром. Он не знал, куда они едут.

— Можем свалиться куда-нибудь — проговорил он, инстинктивно сбавляя скорость

— Здесь не свалимся. Езжай прямо, я вижу, куда мы едем.

Еще десять минут движения — теперь уже без фар, наощупь. Кабину выстудило ледяным ветром нагорья, и кожа лица уже онемела. Старик был одет куда легче его, в простую пуштунскую одежду с накинутым поверх шерстяным одеялом — но холода, казалось, не чувствовал.

— Долго еще ехать?

— Нет. Приехали. Стой. И не выходи из машины.

Сейчас из темноты выстрелят — и поминай, как звали. К весне найдут.

Старик вышел на пронизывающий ветер, оглядывался какое-то время, потом махнул рукой. Можно выходить…

Это было нагорье, почти безлюдное, караванные тропы проходили южнее, тут если кто и мог бродить — так это душманы, и точно — не сейчас, когда почти зима. Зимой здесь не было жизни, и пейзаж — если бы сейчас светила луна — показался бы лунным. Но луны не было.

Когда глаза Басецкого привыкли к темноте, он увидел машину, стоящую метрах в пяти от пикапа, как она тут оказалась — непонятно, тем более что это был Мерседес-Бенц, а не полноприводная машина. Разглядел он и человека — тот сам шагнул к ним из темноты. Коренастый, почти квадратный, роста среднего, одет как местные. Черная чалма на голове.

— Ас саламу алейкум! — сказал этот человек, акцент у него хоть небольшой, но присутствовал. Подполковник не был лингвистом — но подобный он слышал в северных провинциях. Узбек?

— Хватит — раздраженно сказал старик по-русски — давайте перегружать. Здесь нельзя долго находиться. Иди тоже… помоги перетащить.

Коренастый открыл багажник Мерседеса, достал оттуда что-то, напоминающее уложенный парашют. Какой-то мешок из грубой брезентовой ткани, две широкие и прочные лямки, чтобы носить его — или как сумку, или как рюкзак. Не воспользовавшись помощью Басецкого, он перенес сумку из багажника Мерседеса в кузов пикапа.

— Распишитесь в получении — сказал коренастый тоже по-русски

Подполковник достал из кабины небольшой фонарик, посветил в кузов. Страшная догадка пришла в голову

— Что это?

— Устройство — коротко ответил старик

— Оно?

— Оно самое. Семь десятых килотонны.

Саперная ранцевая ядерная мина, модель РА-60, масса шестьдесят килограммов, имплозивного типа, мощность взрыва — примерно семьсот тонн в тротиловом эквиваленте. Предназначена для создания зон разрушений, завалов, пожаров, затопления и радиоактивного заражения местности, нанесения ударов по живой силе и технике противника. Может устанавливаться заранее или непосредственно во время боевых действий. Подрыв ядерной мины производится при помощи стандартной саперной машинки по проводам, по радиоканалу или автоматически…

— Ва лакум фи аль-осаси хайятун я ули аль альбаби ла Аллахум таттакун… Разве ты с этим не согласен?

Подполковник откашлялся. От холода его начало знобить.

— Когда?

— Скоро. Местные собираются напасть на Афганистан. По нашим данным — штаб будет на аэродроме в Пешаваре. Там и сделаешь.

— А Уль-Хак?

— Там будет и уль-Хак. Он обязательно приедет, он воин и глава армии. Разберешься со всеми разом.

Когда пикап, с трудом развернувшись, скрылся в ночной пурге — к двоим, провожающим его взглядом, коренастому и старику подошел третий. Выше коренастого, тоже одетый как местный и со снайперской винтовкой Драгунова в руках.

— Ну? — спросил старик

— Он не нажмет — ответил коренастый

Старик усмехнулся

— Нажмет. Еще как нажмет. Он сейчас думает, что не нажмет — а потом вспомнит дочь и нажмет. А ты что думаешь? — обратился он к снайперу

— Я думаю, что замерз как суслик

— Да, холодно. Поехали отсюда, надо успеть спрятать вторую.

— Я хоть папой то потом буду? — усмехнулся коренастый — жинка с хаты сгонит, если что.

— Жинки-то нету у тебя.

— Так будет.

— Вот будет — тогда и будешь думать. Поехали.

Советская разведка играла игру, которая была беспроигрышной. Тут даже не имело значение — попадется Басецкий или нет. Живым — вряд ли, а вот бомба может оказаться в руках пакистанцев. Но тут возникает три «но». Первое — американцы попытаются ее забрать, пакистанцам выгодно будет оставить ее у себя. Будет конфликт. Второе — сам по себе факт появления советской бомбы в Пешаваре послужит пакистанским элитам последним предупреждением — вполне возможно, что они сочтут за лучшее прекратить поддерживать моджахедов, пока такая бомба не взорвалась в Равалпинди или Исламабаде. Никто не хочет умирать за чужие интересы, какой бы выгодой это не пахло. Наконец третье — на бомбе постоянно находился своего рода маячок — но не радио, а дающий сигнал только при поступлении запроса из космоса, если не знать об этом — то маячок можно обнаружить, только разобрав устройство. А пакистанцы, если они решат оставить устройство у себя — явно отправят его в подземный ядерный центр. И тогда — будут точно известны его координаты, сейчас известные лишь приблизительно.

Но все же — было бы лучше, если бы это устройство сработало как надо…

Зона племен

За несколько часов до часа Ч

Зардад, молодой воин из людей Африди долго казнил себя за то, что послушал неизвестного. Связанный клятвой над огнем очага и хлебом, который питает людей, он не мог никому рассказать о том, что произошло в горах — но время шло, диктатор и тиран оставался в живых и творил новые злодеяния. Зардал с ненавистью посматривал на бережно хранимую им снайперскую винтовку, и чувствовал — что он бинанга. Человек без чести.

Но время шло, время, наполненное суетными делами дней — и как-то раз Зардад пошел на охоту. Он купил винтовку и в племени знали об этом — поэтому Зардад был теперь охотником, он приносил мясо в племя, и был уважаемым человеком. Охота помогала ему стать искусным следопытом и снайпером, чтобы выследить горного козла или другую, водящуюся в этих местах дичь, приходилось делать большие переходы, по несколько километров по горным кручам и опасным, ненадежным склонам. Почему-то в этих местах разом исчезло большинство зверья и теперь за ним приходилось идти несколько дней. Чаще всего у охотника был только один выстрел, промахнешься — и распугаешь зверя, придется тропить нового еще два — три дня. Так, Зардад становился снайпером и достойным сыном своего народа — и гордая Лейла из рода шейхов, которая жила в городе и отказывалась носить паранджу — смотрела на него уже с интересом…

За зверем он вышел ночью, когда Аллах еще не послал им новый день, не погасил звезды на небе и не даровал людям рассвет нового дня. Собрался — две обоймы для винтовки, большое шерстяное одеяло, на котором можно спать и которым можно укрыться на горном склоне от глаз врага, немного сушеного мяса, которого у охотника Зардада было в достатке, кислое молоко, которым пуштуны лечили желудочные болезни. Немного трав, которые знал один человек в поселке, знахарь и мудрец, и которые он выменял на соленое мясо. Мясо, кстати, было приготовлено чисто пуштунским способом: застрелив зверя, пуштуны нарезают мясо тонкими ломтями и выкладывают на камни сушиться или подвешивают на поясе на специальные крючки. И, конечно же, солят. Выветренное таким образом мясо намного полезнее, чем вареное, в нем сохраняется вся его ценность, на паре таких вот полосок мяса, жестких как сапожная подошва пуштун может идти по горам целый день. Конечно, Зардал взял с собой и соли — соль у пуштунов ценилась, она была дорогой, потому что государство обкладывало соль налогом — но у Зардада соль была.

Перед выходом из своего холостяцкого жилища, он взглянул на запад, в сторону Мекки и сотворил положенное при таких обстоятельствах ду'а.

Аллахумма, инна нас'алю-кя фи са-фари-на хаза-ль-бирра ва-т-таква, ва мин аль-'амали ма тарда! Аллахумма, хаввин 'аляй-на сафара-на хаза, ва-тви 'анна бу'да-ху! Аллахумма, Анта-с-сахибу фи-с-сафари ва-ль-халифату фи-ль-ахли, Аллахумма, игжи а'узу би-кя мин ва'саи-с-сафари, ва кяабати-ль-манзари ва су'и-ль-мункаляби фи-ль-мали ва-ль-ахли.[87]

Затем он затворил дверь и тронулся в путь.

Рассвет застал его на горном склоне, он обернулся лицом к восходящему солнцу и возблагодарил Аллаха за то, что даровал людям новый день. Горы из черных становились серыми, из серых — где желтыми, где оранжевыми, жизнь возвращалась на землю вместе с лучами солнца и это было хорошо…

Он прошел еще несколько километров — и вдруг понял, что впереди кто-то есть.

Он не увидел, он просто это понял. У человека, который много времени проводит в горах, вырабатывается особое чутье, в горах редко встретишь другого человека — поэтому присутствие человека, такого же, как ты, начинается ощущаться еще до того, как его увидят твои глаза. Нужно только слушать самого себя, свою душу, и возносить хвалу Аллаха в положенных случаях. И Всевышний не оставит тебя в опасности…

Пройдя еще несколько десятков метров — Зардад прыгнул за валун, выставил ствол американской снайперской винтовки, готовый стрелять.

Но стрелять было не в кого.

Он лежал час, а потом — еще один час и еще. Солнце карабкалось все выше по лазурно-синему небосводу, однажды к его укрытию близко подползла змея, видимо, решившая погреться на камне — но вовремя почувствовала человека и скрылась. Впереди — никого не было.

— А'узу би-Лляхи мин аш-шайтани: мин нафхи-хи, ва нафси-хи ва хамзи-хи.[88] — сказал Зардад, полагая, что стал жертвой козней шайтана, который сейчас довольно ухмыляется, гордый тем, что внушил страх вооруженному мужчине и воину, вынужденному пролежать три часа на горном склоне вместо того, чтобы идти за добычей.

Зардад встал и пошел дальше — но не успел пройти и ста шагов, как из-за спины его окликнули

— Да спасет тебя Аллах в Судный день, Зардад!

Зардад резко повернулся, вскидывая винтовку. На камне, том самом, за которым он лежал, сидел моджахед, держащий в руках русскую снайперскую винтовку.

— Кто ты? — спросил Зардад — ты назвал мое имя! Откуда знаешь мое имя?

— Твое имя Зардад и ты воин людей Африди. Я знаю тебя — ответил моджахед

— Откуда ты меня знаешь?

— Я знаю тебя и твою клятву потому, что я Змарай, пуштун и воин людей Шинвари. А ты еще не забыл, чем ты клялся?

Зардад по-прежнему держал неизвестного на прицеле

— Откуда мне знать, что ты говоришь правду?

— Лишь Аллах может читать в сердцах, но я скажу тебе. Я, Змарай, пуштун и воин людей Шинвари приговорил подлую собаку Уль-Хака к смерти, да будет Всевидящий верным свидетелем моим словам. Не позднее чем через год подлый каратель пуштунского народа умрет, и смерть его будет страшна. Год еще не прошел, и я жажду мести.

Зардад опустил винтовку

— Почему тебя не было так долго?

— Пуштун свершил свою месть через сто лет и сказал: я поспешил. Месть сладка, мой друг, и это блюдо лучше всего есть холодным. Я — готов пойти по пути мести, и что будет в конце — ведомо одному лишь Аллаху. А ты, брат — готов?

Зардад заметил, что пуштун говорит хоть и по пуштунски — но некоторые слова произносит примерно так, как это делается на языке дари, государственном языке Афганистана, который имеет хождение на севере и в центре страны, в том числе в Кабуле. Значит, этот человек родом не из этих мест. Это могло быть правдой — потому что война перемешала людей, согнала с места целые племена и пуштун шинвари вполне мог жить в Кабуле, там, где говорят на дари и научиться там этому языку. Но могло быть и по-другому.

И все-таки выглядел этот человек как пуштун и моджахед. И говорил — как пуштун и моджахед, не было никакой разницы.

— Я готов, но как мы убьем тирана?

— Немного терпения, брат. Немного терпения, ибо терпение — несомненное достоинство мужчины. Ты помнишь, где мы встретились в первый раз?

— Да.

— Тиран будет там снова. На этот раз я хочу взорвать его.

— Взорвать? Но как ты его взорвешь?

— У меня есть бомба. Хорошая бомба, ее дали мне американцы, чтобы я взорвал ее у шурави — но я решил, что нет ничего важнее, чем убить тирана и освободить пуштунский народ от гнетущих его оков. Эту бомбу надо донести до места и установить. Мне нужен проводник. Ты знаешь те места?

Зардад те места знал.

— Нет таких мест в горах, которых бы я не исходил в поисках добычи на много дней вокруг. Но там очень опасно.

— Именно поэтому, мне нужен проводник. Я и еще один человек — мы понесем бомбу.

— Еще один человек? Эта бомба так велика?

— Эта бомба столь велика, что от ее взрыва содрогнутся в ужасе сердца даже самых стойких. И пуштунский народ навсегда оставят в покое враги, кем бы они ни были.

Зардад задумался

— Ты хорошо говоришь, брат…

— Клянусь огнем очага и хлебом, который питает нас, что тиран умрет, и умрет он от рук мстителей — пуштунов — повторил клятву человек по имени Змарай

Делать было нечего. Надо было выбирать.

— Клянусь огнем очага и хлебом, который питает нас, что оставлю все происходящее в тайне и сделаю все, чтобы убить тирана — подтвердил свою клятву и Зардад.

— Я рад, что встретил на своем пути брата, а не подлого бинамуса — пуштун по имени Змарай поднялся с нагретого солнцем камня — пойдем, я застрелил горного козла в двух переходах отсюда. Возьмешь мясо.

— Я не могу взять мясо животного, которого не убил своей рукой.

— Клянусь Аллахом, ты неисправим. Я помогу тебе и поделюсь с тобой мясом как брат. Разве брат не может поделиться пищей со своим братом? Пошли.

Через два дня, как и было условлено, поздно вечером Зардад взял свою винтовку и пошел на юг, хорошо ему знакомой тропой. Он шел широко и размашисто, как солдат, он знал эту тропу так, что ночью мог идти по ней как днем. Примерно через полтора часа, он вышел к нужному ему камню — но там никого не было.

Он сел на камень, и принялся ждать. День окончательно сменился ночью, яркие точки звезд рассыпались по бархатисто-черному небосводу велением Аллаха и джины, шайтаны, и прочая нечисть вышла на охоту за телами и душами людей. Зардад родился в бедной семье, жившей в горах, он с детства слышал про шайтанов и джиннов, которые воруют по ночам людские души — а один раз видел растерзанного человека, который ночью зачем-то вышел к роднику за водой — такое с ним могли сделать только джинны. Поэтому Зардад — боялся и постоянно поминал Аллаха.

Примерно через полчаса он услышал, как осыпались камни на каменной осыпи, и настороженно встал.

— Змарай! Где ты, брат?

— У тебя за спиной.

Зардад чуть не упал, когда поворачивался.

— О, Аллах!

— Саламуна, бро

— Салам. Ты ходишь как джинн, брат. Твои шаги неслышны.

— Воин так и должен ходить. Если хочет остаться в живых.

— А кто тогда там — потревожил камни?

— Аллах знает…

За Змараем, у него за спиной — стоял еще один человек. Ниже Змарая, коренастый, почти квадрантный — Зардад никогда не видел таких людей. У него за спиной было что-то вроде горба, Зардад не видел, что именно находилось там из-за темноты.

— Саламуна — Зардад решил поприветствовать и второго человека

Человек не ответил, он стоял как истукан, как человек, у которого джинны украли душу, оставив лишь тело.

— Что с ним, брат, почему он не отвечает?

— Он не знает нашего языка — сказал Змарай — это человек приехал издалека, чтобы делать джихад и стать шахидом на пути Аллаха. Он не говорит пушту.

— Почему же тогда он идет с нами, брат?

— Потому что покарать тирана — есть джихад. Тиран только притворяется благочестивым, на деле же он муртад и мунафик. Он идет в мечеть, чтобы воздать должное Всевышнему — а выходя из нее отдает приказы убивать правоверных. Он говорит о вере — но принимает подачки от неверных за то, чтобы издеваться над уверовавшими. Этот человек — его зовут Али — он тоже имеет счеты к Тирану[89]. Али из той страны, где Тиран когда-то служил в армии неверных. Он отдал приказ убивать — и десять тысяч человек убили в один день как скотов. Али был тогда ребенком — и он единственный спасся от карателей Тирана. Волей Аллаха — Аллах не принял его на небесах, чтобы было кому отомстить за пролитую кровь…

— Я не знал, что Тиран проливал кровь и в других странах — сказал Зардад

— Он проливал кровь правоверных во многих местах, и кровь эта вопиет о возмездии. Волей Аллаха мы его свершим. Веди, брат.

Зардад молча пошел в темноту одному ему известным путем.

Сегодня в секретном атомном центре в горах не было испытаний — и поэтому над горами не летали вертолеты. Меры безопасности были предприняты — но не слишком серьезные. Все склоны засыпали «бабочками» — минами с автоматических систем минирования, установленных на вертолетах. Патрули были дальше, у самого входа в подземный центр.

Они забились в промоину, возможно даже ту самую, в которой были тогда — и третий, Али — спихнул с плеч тяжеленный груз. Он шел, как и все, с неподъемным рюкзаком за плечами, не ныл, не жаловался и вообще за все время пути не произнес ни слова. Они шли всю ночь, а днем — прятались, а потом опять шли. И наконец-то — пришли.

— Дожидайся нас здесь, брат — Змарай перекинул винтовку за спину и достал какое-то странное оружие, что-то вроде автомата, но маленького, с толстым цилиндром на конце ствола. Мы вернемся до рассвета. Если же не вернемся — то пусть Аллах подскажет тебе, что делать дальше.

— Я пойду с вами и лично убью Тирана!

— Смири коня гнева своего уздечкой благоразумия, брат. Ты клялся пламенем очага и хлебом, который питает нас, что не сделаешь ничего, кроме того, о чем тебя попросят. Тиран умрет и будет это совсем скоро — но так, ты только убьешь нас всех. Позволь нам сделать свое дело.

— Аллах с вами… — смирился Змарай

— Да, Аллах с нами…

Двое моджахедов со странным рюкзаком — поползли в темноту…

Они вернулись через два часа, уже без рюкзака — и все втроем они ползли назад. Потом, когда кончилась охраняемая, прикрытая минным полем зона — они встали и пошли намного быстрее.

Близился рассвет.

— А почему не взрывается?

— Терпение, там нет Тирана.

Страшное подозрение вползало в душу Зардада подобно змее

— Ты меня обманул!

Сильный удар выбил из его рук винтовку…

Змарай очнулся, когда уже окончательно рассвело. Болела голова. Винтовка лежала рядом, он схватил ее — но стрелять было не в кого.

— Хотя патроны были…

— О, Аллах, за что ты караешь меня… — прошептал Змарай

Его обманули. Это были не мстители — моджахеды, это были шайтаны в человеческом обличье. Они ушли — а Тиран будет жить…

Нет, не будет!

У него, Зардада, снайпера, охотника и воина людей Африди есть винтовка, из которой он попадает в горного козла с нескольких сотен метров. Если шайтаны обманули его — то он сам решит судьбу Тирана. Сам, своей рукой и своей винтовкой.

Да, так и будет. Аллаху Акбар.

Зардад подобрал винтовку и пошел назад, возвращаясь по своим следам. Он видел небо, расчерченное белыми пушистыми следами инверсионных трасс, он не знал, что в этот день началась война — потому что ему было не до этого. Солнце смотрело на него с небес, и Аллах смотрел на него с небес, на него, воина и мстителя, идущего, чтобы свершить свою месть. И если Аллах решил, что Тиран зажился на этой земле, если переполнилась чаша его злодеяний — то он дойдет, дойдет и свершит месть. Ведь если Аллах решит какое-то дело, то он только говорит ему «Будь!»

И оно бывает…

Он поднялся на горный перевал и посмотрел на солнце. Солнце его не ослепляло, сегодня оно было каким-то холодным и неживым…

— Аллахумма, инни астахиру-кя би-'ильми-кя ва астакдирукя би-кудрати-кя ва ас'алю-кя мин фадли-кя-ль-'азыми фа-инна-кя такдиру ва ля акдиру, ва та'ляму ва ля а'ляму, ва Анта 'алляму-ль-гуюби! Аллахумма, ин кунта та'ляму анна хаза-ль-амра хайрун ли фи дини, ва ма'аши ва 'акибати амри, фа-кдур-ху ли ва йассир-ху ли, сумма барик ли фи-хи; ва ин кунта та'ляму анна хаза-ль-амра шаррун ли фи дини, ва ма'аши ва 'акибати амри, фа-сриф-ху 'ан-ни ва-сриф-ни 'ан-ху ва-кдур лия-ль-хайра хайсу кяна, сумма арди-ни би-хи[90] — произнес Зардад положенное при этом случае ду'а.

И вдруг впереди что-то вспыхнуло, горы высветило нереально ярким, пронизывающим, режущим светом. Ошеломленный Зардад увидел, как над горами восходит еще одно, второе солнце, которое было еще ярче первого. Аллах услышал его мольбы и покарал тирана

— Аллаху Акбар! — выкрикнул Зардад, и атомный вихрь снес его…

Афганистан, над Кандагаром

Утро 23 марта 1988 года

Советские воздушно-десантные войска 106 ВДД

Сегодня их везли Антеи. Антонов-двадцать два, неторопливый воздушный гигант. Всего пятьсот восемьдесят крейсерская — но почему-то десантники предпочитали прыгать именно с него, а не с более современного и скоростного Ил-76. Тридцать тонн груза — десантники и сбрасываемые контейнеры с тяжелым вооружением. Несколько минут — и небо в куполах.

Командир пока, подполковник Хацкевич, еще в Баграме получив напутствие от своего комдива, генерала Лебедя — бумага просто не выдержит, если попытаться это описать — протиснулся в кабину пилотов, уже с парашютной системой за спиной. Как и подобает командиру, он собирался прыгать вместе со своими подчиненными.

— Что с зоной высадки? — задал он вопрос, перекрикивая натужно ревущие двигатели Антея.

— По докладам Грачи прошли, товарищ подполковник, поклевали этих гавриков — ответил радист — а так не докладывали…

— Не докладывали… А дай сюда.

Подполковник настроил рацию на нужную волну, волну и все необходимые позывные он перед операцией учил наизусть сам и заставлял делать это всех командиров до взводного звена. Если частоты и позывные знает только радист — это верный путь к беде, без связи пропадешь. И черт с ними, с инструкциями.

— Гранит, я Калибр-десять, гранит, я Калибр-десять, выйдите на связь!

В эфире творилась сущая какофония, какая всегда бывает при крупной операции — но подполковник упорно долбился со своим вызовом к Граниту, оперативному штабу в Баграме — и добился своего.

— Калибр десять, я Гранит, слушаю тебя, прием.

— Гранит, я Калибр десять, Калибр десять, прошу обстановку на точке выброски, прием.

— Калибр десять, обстановка сложная, ПВО подавлено, но в район остаются остаточные группы противника, некоторые с бронетехникой. Пробиваются на восток, как понял, прием.

Подполковник чуть не выронил гарнитуру — ничего себе остаточные группы — с бронетехникой.

— Гранит, я Калибр — десять, прошу поддержки с воздуха, крокодилами или грачами, прием.

— Калибр десять, ты сначала десантируйся, потом будешь поддержку запрашивать, прием!

— Гранит, когда десантируюсь поздно будет, прием!

— Калибр десять, тебя понял, поддержку окажем по возможности, прием.

— Гранит, тебя понял. Конец связи!

Сунув гарнитуру обратно радисту, подполковник спустился обратно в десантный отсек. Там — тускло горело освещение, по бортам сидели полностью экипированные десантники, по центру просторной грузовой кабины — стояли грузовые платформы.

Вот так вот… А вот положа руку на сердце — кто-то думал, что все это всерьез будет. Десантирование под огнем противника. Хоть и готовились воевать с НАТО, хоть и нацеливали их на Германию — а все же понимали, что с той стороны, что с другой — дураков нет воевать.

А тут — вот оно как. С юга пришли…

Подполковник встретился взглядом с майором Кебавой, одним из самых опытных офицеров дивизии, уже отслужившем в Афганистане два года, кивнул ему головой.

— Зона высадки не зачищена ни хрена! — проорал Кебаве в ухо подполковник — на земле до хрена духов! С броней!

— Что делаем?! — проорал ему в ответ Кебава на ухо

— Можно этих б… на восток пропустить! — в ответ проорал подполковник — но хрен им! Я этих б… наизнанку выверну, хоть и сам сдохну! Лучше сейчас, чем потом по одному вылавливать!

Старший сержант Федоров, родом из Владимирской области, почти двухметровый богатырь, до армии успевший поработать трактористом в колхозе — встал вместе со всеми, повинуясь жестам выпускающего и светофору, сменившему цвет с красного (отставить) на желтый (приготовится).

Аварийное покидание самолета! Четыре потока, у кого-то был один такой прыжок, у многих — ни одного. Понятно, почему так, едва ли не первое в мире массовое десантирование в боевых условиях, если не считать операций Великой Отечественной. Но тогда — не было и десятой части средств противодействия, какие есть сейчас.

Увидел, машущего рукой комроты, подошел. Получил инструктаж, из которого намертво запомнил только «е…ь конкретно все что шевелится, пленных не брать». Какие тут пленные, самим бы уцелеть.

В последний раз прошлись по подчиненным, глянули на парашюты. Потом — проверили друг друга…

Старший сержант даже не помнил, как он выпрыгнул — десантировался через боковую дверь, адреналина в крови — ведро. Привычно толкнулся, рывок, его закувыркало в воздушных струях. Пятьсот один — пятьсот два — пятьсот три — вырвал стабилку. Рванул сверху парашют — и он повис в воздухе. Немного придя в себя, глянул в низ — и натуральным образом обалдел.

Их выбросили на сам Кандагар. На город! Летуны промахнулись мимо площадки, которая была специально подобрана — нормальных площадок для десантирования. А может — просто вышли вслепую на город, решили выбросить десант здесь — ранее утро, зачем ориентиры искать. Как бы то ни было — он приземлялся на город, причем с низкой высоты. И остальные десантники — тоже.

Небо в белых куполах, инверсионные следы самолетов, столбы черного дыма, подпирающие небо. Еще один день войны между Пакистаном и Афганистаном, между Советским Союзом и Соединенными штатами Америки.

Что-то пролетело мимо — и он понял, что по ним ведут огонь. С земли.

В отличие от американских, советских десантников учат вести огонь в воздухе, для этого есть даже специальный тренажер — летишь, за шкирку подвешенный по наклонному тросу и стреляешь. Сейчас было немного сложнее, тем более что тут недолго и автомат выронить — но старшего сержанта не устраивало болтаться под куполом в качестве воздушной цели для душманов. Когда до земли было Метров двести — он привел в боевое положение свой АКС-74, откинул приклад и достал патрон в патронник — но стрелять было не в кого. На земле постреливали, он это видел — но не знал. Свои это или чужие, наугад стрелять боялся. Решил, что пока по нему стрелять не будут — он в ответ тоже стрелять не будет.

Кандагар, как и все старые города Востока, состоял из кривых узких улочек и закрытых дворов — дувалов, нормально выбрать место, куда приземлиться было сложно, собраться после приземления еще сложнее. Выбирая между улицей и дувалом, старший сержант решил попытаться приземлиться на крышу, надеясь, что его не сбросит с нее непогашенным куполом парашюта, и она не провалится у него по ногами. Крыша на вид выглядела крепкой. В последний момент, управляя стропами, чтобы попасть на крышу, он вдруг увидел троих бегущих по узкой улочке мужчин, один из них был в форме, еще у одного был РПГ. Они, почему-то не смотрели на небо — а у него оставалось несколько секунд, чтобы принять решение.

Духи!

Бросив стропы, он скосил бегущих из автомата одной длинной очередью на полмагазина, ни один из них не успел ответить — так и упали посреди улицы. Тут же загремел один автомат, второй, купол нес его непонятно куда, и ему оставалось только попытаться сгруппироваться, чтобы не переломаться при падении. Сам он пробыл в Афганистане шесть месяцев и хорошо знал, что делают с попавшими в плен духи.

Ногами старший сержант ударился обо что-то, но купол протащил его дальше, он снова ощутил под ногами пустоту и с громким матом плюхнулся в какой-то дворик. Тут никого не было, но приземлился он не совсем удачно — при попытке встать почувствовал боль в лодыжке.

Перелом? Не похоже, нога цела. Но все равно — если не наложить давящую повязку, будет все хуже и хуже. И надо погасить купол.

Купол погасить он не успел — за дувалом раздались голоса, громкие, гортанные. Плюнув на все, он резанул по стропам стропорезом, раз, другой, освободился от купола, который лежал на дувале и его было видно с улицы. На город приземлялись все новые и новые десантники, стрельба слышалась со всех сторон.

Сейчас ведь гранату бросят!

Освободившись от парашюта, он схватил автомат и вскочил — пусть попробуют достать. В железную дверь ударили, раз, другой — но она не поддалась.

Где остальные? Куда он вообще упал?

Старший сержант, забыв про боль в лодыжке, торкнулся в дверь дома, она тоже оказалась заперта. За дверью кто-то был, шумно возился, и звуки были такие, как будто в доме блеяла коза.

Прежде чем он решил, что делать, за дувалом заговорили автоматы, сначала более звонко — 5,45, и тут же ему ответили в несколько стволов — это уже 7,62, старые и еще что-то, мощное, с глухим звуком выстрела. Точно — не наши.

Старший сержант достал две РГД-5, выдернул кольца, с криком «за ВДВ!» бросил их за дувал — и сам зачем то плашмя упал на землю.

Грохнуло, дважды и почти без перерыва, кто-то взвыл на немыслимо высокой ноте, простучали еще очереди — и все стихло.

— Это кто тут за ВДВ орет, б…!? — раздалось с улицы

— Я, гвардии старший сержант Федоров! — проорал в ответ сержант

— Выходи сюда!

— А ты кто?

— Конь в пальто, б…!

Так мог ответить только русский

Решив рискнуть, старший сержант прикладом освободил щеколду, стволом автомата толкнул воротину. Первое что ему бросилось в глаза на улице — люди в незнакомой военной форме, лежащие без движения. Рядом с ними был их ротный, капитан Колобанов и еще двое десантников, их он вроде знал, но имена почему-то вспомнить не мог. Голова как чумная.

— Тащ капитан…

— Цел?

— Да вроде…

— У бабки в огороде! Кого видел?

— Никак нет.

— Тогда пошли…

— Есть. Тащ капитан, зацепило кого?

— Нет, залечь успели. Ты смотри, куда стреляешь, б…

Те, кого они убили — голимые духи, рожи замотаны, только глаза видны. Подобрали ручной пулемет, лишним не будет, тем более он оказался русским, а не китайским. Двинулись вперед дальше, продвинулись к перекрестку — и только высунулись из-за дувала — как услышали знакомое шипение выстрела реактивной гранаты.

— Ложись!

Граната ударила выше, в стену, в разные стороны полетели какие-то обломки.

— Пулеметчик — огонь на прикрытие! Пошел, б…, пошел!

Пулеметчик высадил все сорок пять патронов из РПК одной очередью, этого хватило, чтобы двое ВДВшников, в том числе и Федоров перебежали дорогу. Успели только залечь — дальше по улице стояла машина, еще дальше так, чужой и вроде бы сгоревший, и в домах было полно духов, ошалевших от такой наглости. По ним открыли огонь сразу с нескольких точек, спасло только то, что рядом была незапертая дверью Туда они и ломанулись, каким-то чудом успели захлопнуть дверь и остаться целыми. По стенам — барабанили пули….

— Мать… темно-то как. Фонарик есть?

— Нету… Вон лестница. Прикрой.

Старший сержант пошел первым, не спросив даже имени своего напарника. Осторожно поднялись на второй этаж. Там была всего лишь одна дверь и за ней запросто могла быть растяжка.

Напарник пнул ногой дверь, та не выдержала. Федоров досчитал до трех и ломанулся в комнату, держа автомат перед собой.

— Дреш!

— Ништ фаери! Ништ фаери! Душманон нист!

Голос был женский, но это ничего не значило — как-то раз на операции такая же вот баба положила из автомата двоих потерявших бдительность десантников. Потом вернулась к приготовлению обеда. Нет здесь мирных.

— Дреш! — еще раз крикнул сержант, но понял, что перегнул палку

Оконные проблемы были чем-то завешены, но он увидел женщину. Маленькую даже по афганским меркам, но одетым не в паранджу, а в военную форму и с каким-то красным шейным платком на шее, наподобие галстука. Женщина не в парандже — для моджахеда само по себе является поводом для убийства.

За женщиной были дети. Много.

— По-русски говоришь? — спросил старший сержант — ты кто такая?

— Немного знаю русский, рафик командон — ответила женщина — я учительница, учительница. Учить детей.

Черт…

— На крышу есть выход? Крыша, крыша! — сержант ткнул пальцем себя в грудь, потом потыкал в потолок

— Кха, рафик командон… — ответила женщина — идти здесь. Здесь…

По поскрипывающей под ногами лестнице они поднялись наверх, крыши здесь все были плоскими, потому что дождей почти никогда не было. Сержант услышал топот, потом какой-то шум, вытянулся, чтобы посмотреть вперед — и просто ошалел. Прямо на соседнюю крышу прыгнули душманы, трое, у одного был пулемет, еще у одного — одноразовый гранатомет.

Моджахеды тоже увидели его, но ничего сделать не успели — сержант длинной очередью срезал всех троих, окончательно выполз на крышу, давая дорогу напарнику. Подполз к краю крыши, осторожно высунулся — и увидел метрах в восьмидесяти прячущегося за дувалом духа, с улицы его не было видно, а вот с крыши — видно, и очень хорошо. Прицелившись, он сделал три одиночных выстрела, увидел, как с духа полетела чалма, и брызнуло красным — и в этот момент пулеметная очередь заставила его отпрянуть от края крыши.

— Свои! Свои, б…!

Напарник догадался — надел свой берет на ствол автомата, и осторожно поднял над краем крыши, чтобы видно было снизу. Огонь прекратился.

— Черти…

Сменив магазин, сержант занял позицию на краю крыши, рядом с напарником, оба они открыли прикрывающий огонь сверху — и это дало возможность десантникам закрепиться по обе стороны улицы. С той стороны стреляли, стрельба становилась все интенсивнее…

— Надо позицию сменить… — сказал напарник — тут нам сейчас ввалят…

Они перескочили на соседнюю крышу, она была ниже — но там можно было пройти на соседнюю улицу. Так они и сделали, и, осторожно высунувшись, увидели, что улица занята голубыми беретами, и они ведут бой с кем-то, кто находится дальше, в стороне резиденции кандагарского губернатора.

Их заметили, но напарник успел вовремя крикнуть «братва, свои!». Не пострелялись, обошлось…

— Гранит, я Калибр-десять! Гранит, я Калибр-десять, высадились мимо точки, высадились мимо точки, прямо на город! Гранит, как слышишь?

В ответ — только шипение помех.

— Твою мать, связь!

— Нет связи, тащ гвардии майор — виновато ответил лопоухий, рыжий, длинный десантник с большим коробом рации на спине — глушат видимо.

— Глушат… я их мать…

Выругавшись по адресу всех — и душманов, и летунов и штаба и разработчиков радиостанций для советской армии, матерый, рано поседевший гвардии майор Тихомиров, старший по званию среди собравшихся на улице десантников, развернул прямо на колене карту. Чья то пуля, ударив в дувал с той стороны, осыпала карту бурой крошкой — но майор только досадливо поморщился, смахнул ее рукой. Менять позицию даже из-за возможного снайпера он не собирался.

— Задача была захватить аэродром, так?

— Так.

— К аэродрому и выдвигаемся. Колобанов, твои пойдут первыми.

— Есть.

Стреляли со всех сторон, и уже было непонятно — кто есть кто в этом городе…

Старший сержант Федоров высунул из-за угла боковое зеркало, которое они отломали от сгоревшего Зила. Зил сгорел — но зеркало осталось, и было как нельзя кстати. Большое, на довольно длинном кронштейне — улица просматривается просто великолепно.

— Ну?

— Сам глянь — сержант передал зеркало

Напарник взглянул. Присвистнул

— Ни хрена себе…

Прямо перед ними, буквально в паре метров — стоял еще один сгоревший Зил-130. Зилок не гражданский, сорбозовский, с каким-то аппаратом в кузове — видать, не все сорбозы драпанули при первой же возможности, кто-то и сражался. А дальше, в глубине улицы, стоял танк, причем такой, какого они никогда не видели, ни вживую, ни на занятиях по технике вероятного противника. Большой, песочного цвета, со скошенными ребрами башни, он недвижимо стоял в переулке с открытыми люками.

— Так, мы- до Зилка, занимаем позицию и прикрываем остальных. Остальные — втягиваются на улицу и… по обстановке.

— Давай на три-два-один…

На счет они выскочили из-за угла, перебежали к Зилу, заняли позиции по обеим его бортам. Зил весь выгорел, стоял на ступицах — но как укрытие он вполне годился

— Пошел!

Гвардии майор Тихомиров пошел на риск — вместо того, чтобы прорываться «единым фронтом» — он разбил десантников и оставшихся в живых защитников города, прибившихся к нему (а такие тоже были) на три колонны. Каждой он поставил одну и ту же задачу — наступать в направлении восточной окраины города, и назначил точку общей встречи. В условиях бардака, который царил в городе — одна из колонн обязательно пройдет, а если какая-то из них наткнется на сильный узел сопротивления — то сможет обойти его путем, по которому прошла другая колонна. Дальше — по обстановке, либо наступать на Спинбулак одним путем, либо — так же, разбить подразделение и наступать по нескольким путям одновременно.

В улицу, один за другим стали просачиваться другие десантники, продвигаясь от дувала к дувалу, от укрытия к укрытию…

— Калибр — десять, я третий. Я в районе Кважа, сопротивления не имею. Наткнулся на танк, судя по всему пакистанский, неизвестной марки, продолжаю движение.

— Третий я Калибр — десять — говорившего едва было слышно из-за перестрелки — у нас тут проблемы, мы пойдем твоим маршрутом, как понял?

— Калибр — десять, я третий, тебя понял.

Раньше аэродром находился в н/п Карта и муалиммен, точнее рядом с ним. Американский аэродром находится с другой стороны дороги, на повороте на Спинбулак

Афганистан, пригород Кандагара

Район Карта и Муалиммен

День 23 марта 1988 года

— Духи!

— Ложись!

Знакомое шипение гранаты — и разрыв, совсем рядом.

— Духи по фронту! Духи!

Аэродром оказался не просто хорошо укреплен. Видимо, духи в основном отошли от города и заняли оборону вокруг него и в зеленке, то ли ожидая подкрепления, которое доставят им на этот аэродром, то ли ожидая, что их эвакуируют с этого аэродрома. Как бы то ни было — духи тут буквально кишели и, выходя из города, десантники попали под шквал огня из всего, что только могло стрелять. Для создания фронта душманы использовали советские позиции, которые они захватили. То, что строили советские солдаты и строители — теперь обернулось против них же.

Старший сержант Федоров остался в живых чудом. Он теперь шел вторым — и едва не попал под выстрел из безоткатного орудия. Снаряд безоткатки угодил в стену, разрушив ее и разорвав осколками напарника, с которым он прошел бок о бок полдня. И даже не узнал его имени.

Кто-то затащил его за дувал, дал хлебнуть спирта из фляжки. Голова была как чумная, перед глазами двоилось.

— У них танк! Танк…

— Из танка ф…чат!!!

— Калибр десять, я…

— Б….!!!

— Граник сюда! Граник давайте!

— Братуха! Братуха!

Сержант внезапно понял, что обращаются к нему.

— А?

— Цел, говорю?! — десантник был чумазым и злым, вместо каски — голубой берет на черном от грязи и копоти лице.

— Вроде….

— У бабки в огороде! Вставай и дерись, прижали нас, б…!

Сержант Федоров, приходя в себя, пополз вперед, к первой линии стен, за которую держались десантники и за которой были боевики — как вдруг впереди глухо ахнуло, и все затянуло пылью и дымом. От разрыва дрогнула земля.

— Ё…

Он пополз дальше, ничего не было видно, только пыль и дым и ничего больше. Наконец понял — впереди больше ничего нет, он у развалин стены и впереди — духи. Кое-как выставив на сошки пулемет, он открыл огонь короткими очередями.

— Слева! Слева! Вон он, б…!

— Огонь!

Две гранаты РПГ вырываются из развалин и летят к старому Т-55, который захватили духи и сейчас обстреливают из него позиции десантников. Одна разрывается совсем рядом с танком, в зеленке, вторая — бьет чуть выше надгусеничной полки. Танк останавливается, в башне открывается люк, душманы прикрывают огнем эвакуацию танкистов…

— А-а-а! Навернули медку, б…и!

Докричать гранатометчик не успевает — длинная очередь из ДШК со стороны зеленки находит десантника. Б10 и гранатометы РПГ бьют с равными промежутками, методично и гулко — как куранты часов…

— Там еще один! Еще один!

— Танк слева, танк!

— Гранит, я Калибр — десять! Занял оборону на восточной окраине Кандагара, дальше продвинуться не могу. Аэропорт занят духами, в зеленке до черта духов, как понял меня?! У духов бронетехники и безоткатные орудия, Калибр десять, прием!

— … не… идут…

— Гранит, твою мать, я Калибр — десять, у противника несколько танков, атакует наши позиции танками. Держимся из последних сил, нужен воздух, прием!

— … два… ждите…

— Так твою мать!!!

— Идут!

Старший сержант, кое-как перевязавший себя, приник к пулемету. РПК уже не стрелял, а плевался, от раскаленного ствола парило. Пороховой дым ест глаза, от него першит в горле, хочется чихать. Горло как наждачная бумага. Сколько… два… кажется, два магазина еще есть, девяносто патронов, два по сорок пять. Пара пачек, которые он держал на всякий случай на самом дне десантного рюкзака — и все, больше ничего нет.

Нет, еще один патрон в нагрудном — для себя. Гранат давно нет.

— А, вашу мать!

Пулемет ударил длинной очередью по кинувшимся в атаку духам. На этих были черные чалмы — смертники.

— Держите их! Держите линию!

В одном месте, защищать позицию было уже некому, пакистанский снайпер убил последнего из огрызавшихся огнем десантников — и дух, с белыми, яростными глазами и в черной чалме добежал до стены, перелез через нее. Оружия у него не было — оглядевшись, он бросился на звуки выстрелов.

Невысокий крепыш с залитым кровью лицом, вовремя оглянулся

— Дух с тыла!

— Аллаху акбар!

Автоматная очередь бьет в духа и в этот момент гремит страшный взрыв. Пыль, столб дыма вырастает над позициями.

Старшему сержанту в этот момент удается поймать на прицел другого духа — он вскакивает совсем рядом, в нескольких метрах. Короткая очередь — и еще один взрыв. Пулемет рвется из рук, от стены летят камни, старшего сержанта приподнимает — и с маха бросает обо что-то. Потом — потом ничего…

— Крокодилы идут! Крокодилы!

Но это не крокодилы, Ми-24, привычные для Афганистана ударные машины. Четверка странного вида широких и кургузых вертолетов со сдвоенными винтами прошла на бреющем над городом и появилась над головами из последних сил держащих линию обороны десантников. Вертолеты с ходу кинулись на позиции, которые удерживали моджахеды, окатив их роем НУРСов и огнем скорострельных пушек. Это были почти что Ми-24 — помимо четырех блоков НУРС эти вертолеты Камова несли тридцатимиллиметровую скорострельную пушку и шестнадцать бойцов с двумя бортовыми пулеметами в десантном отсеке. Завизжали скорострелки, перепахивая зеленку тридцатимиллиметровыми осколочно-фугасными снарядами, дымные стрелы НУРСов одна за другой уходили к земле, расцветая дымными вспышками разрывов…

— Братва, наши! — закричал кто-то из тех, кто еще оставался в живых…

— Огонь на прикрытие! Огонь на прикрытие!

И десантники из последних сил обрушили огонь на зеленку, чтобы не дать возможному стрелку Стингера точно прицелиться…

Незнакомые вертолеты зависли над искореженным летным полем — и по полетевшим вниз тросам один за другим вниз заскользили спецназовцы из Чирчикского горного центра подготовки, прикрываемые огнем бортовых пулеметов. На эти вертолеты никто не рассчитывал — все ближайшие вертолетные базы были разгромлены, поддерживать действия Ми-24 они не могли. Но машины Камова, с дальностью действия в полтора раза большей, чем вертолеты Миля — сказали свое слово.

— Товарищ гвардии генерал-майор! Задача по взятию аэропорта — выполнена. Служим Советскому Союзу!

Генерал-майор Александр Иванович Лебедь, прилетевший сюда на первом же, совершившем посадку после взятия аэродрома Ан-12 вместо каких-то слов шагнул вперед и обнял докладывавшего десантника.

Темнело…

Когда уже совсем стемнело, генерал-майор Лебедь, назначенный временным военным комендантом города Кандагар и провинции Кандагар, вышел из полуразрушенного здания вышки управления полетами на воздух, чтобы немного прийти в себя. После того, что он увидел в городе — мутило.

Моджахеды не щадили никого. В одной школе, где спрятались дети, как только начался бой — вырезали всех, и учителей и детей, поголовно. Пленных рубили на куски, четвертовали, складывали отрубленные головы кучками. Пакистанские коммандос не отставали в зверствах — на одном так и не сдавшемся блок-посту духи повесили погибших (а может быть, кто-то был еще жив) за ноги и рубили их саблями. Воды реки Панджа были бурыми от крови и гнили со сброшенных в нее трупов. Трупы, трупы, трупы… в некоторых местах просто невозможно было пройти, не наступив на труп.

Трупный запах, жирный и сладкий, осел на языке, в носу. От него хотелось блевать…

Генерал-майор Лебедь хлопнул по карману, достал подаренный сослуживцами портсигар — чтобы забить дымом запах, оставшийся после посещения Кандагара. Пошарил пальцами… в портсигаре было пусто…

У самой стены в темноте стоял человек, его выдавал лишь алый огонек сигареты, мелькавший на мгновение и снова пропадавший. Человек этот отлично знал, как надо курить в Афганистане ночью — прикрывая огонек рукой.

— Сигаретами не богаты? — спросил у человека генерал

— Мальборо, товарищ генерал, только кишиневские…

— Давайте…

Генерал-майор прикурил от зажигалки, тоже пряча пламя рукой. Хмельной, пряный дымок пополз в легкие…

— Это вы моих сегодня спасали?

— Так точно, товарищ генерал — майор — ответил человек — с корабля на бал, можно сказать. Нас в операции преследования хотели задействовать… Наджибулла то, кажется, смылся. Потом переориентировали на вас… сюда на последних литрах, считай, дотянули. Хорошо, только ранеными обошлись, Бог миловал. Извините, товарищ генерал-майор.

Лебедь невесело усмехнулся

— Какие тут извинения. Тебя после сегодняшнего за любым десантным столом и накормят и напоят, приезжай в дивизию, гостем будешь. Без твоих орлов — всех моих смяли бы. Тебя как звать — величать то?

— Майор Квача — представился прячущий в кулаке сигарету.

— Отдельная мотострелковая рота что ли?

— Так точно. Сейчас в Чирчике сидим, готовим, так сказать, новые кадры. Это сегодня они сработали, новая техника, новые методики, у меня все — сверхсрочники. Рейнджеры в штаны наделают, увидев такое.

Генерал понимающе хмыкнул — в Советской армии не могло быть отдельных мотострелковых рот. Значит — спецназ.

— Говоришь, тебя на местного генсека ориентировали, майор?

— Так точно — сказал майор — кажется, драпанули они. Все разом, как только поняли, чем пахнет. Знаете ведь, что тут делается — чуть что, сразу к духам уходят. Вот, теперь генеральный секретарь партии со своей кодлой к духам перешел.

— Значит, долго еще не кончится.

Майор Квача бросил окурок на бетон. Сыпанули и мгновенно погасли огненные брызги.

— Нет, товарищ генерал-майор — сказал он — ни черта не кончилось. Все только начинается…

Пакистан, Пешавар

Час Ч

Утром над городом вновь загудела авиация, и подполковник Басецкий понял — началось. То, о чем его и предупреждали — вторжение. Самолеты, которые садились в Пешаварском аэропорту, по виду были как Ан-12, но это были чужие самолеты, наших здесь не могло быть. Значит — пора, он должен выполнить свой долг. И уйти — если сможет.

Заданием предписывалось бросить машину на расстоянии не более пятисот метров от аэропорта и затем уходить. Если полиция попытается остановить машину, если по ней откроют огонь — тогда — обеспечить выполнение задания любой ценой. То есть — взорвать и машину и себя, это так называлось. Подполковник готов был это сделать, потому что в его жизни больше ничего не осталось, ему больно было жить в пустоте, в которую превратился окружающий мир. По-настоящему больно, больно каждую минуту, каждую секунду. Эту боль кто-то пытается заглушить водкой, кто-то чарсом, кто-то напряженной работой, вот он — решил заглушить ее местью. Психологи КГБ правильно его просчитали — он и в самом деле готов был, после того, что случилось, нажать кнопку, находясь в машине. Отказаться от своей жизни как от проигранной карты. Поэтому сейчас — он хладнокровно просчитывал, что и как он сделает.

Международный аэропорт Пешавара, используемый и как база ВВС, бывшая британская база бомбардировочной авиации, построенная против СССР — находился прямо в городской черте Пешавара. Грант Транк роуд с севера, Аэропорт — роуд — с востока, здесь очень многие названия до сих пор были британскими. Интересно, перекроет ли дороги полиция? Если коммерческие рейсы отмены, то перекроет, если же нет…

Стоп. Чего это он. Если перекрыть Грант Транк — движение в этой части города просто встанет. Нет, они ее не перекрыли. Они думают, что здесь они в безопасности.

Подполковник быстро собрался — на это случай у него была одежда, которую он намеревался использовать только один раз. Одежда сотрудника ООН. Не миротворческих сил ООН — а Управления верховного комиссара ООН по делам беженцев, ООНовцы часто проводят ротацию и полицейские не могут знать всех в лицо. Кругом полно лагерей беженцев, основное представительство УВКДБ — именно здесь, в Пешаваре, а не в Исламабаде. Международный язык ООН — английский, многие ООНовцы знают его плохо, говорят с чудовищным акцентом — так что его акцент и заминки в словах подозрений не вызовут. Его пикап — подходящего белого цвета, на таком развозят грузы по лагерям беженцев. Прикрепить карточку ООН под лобовое стекло — и достаточно.

Одевшись, подполковник заткнул за ремешок часов — он их носил не на правой руке как все, а на левой — длинную и тонкую самодельную заточку, единственное оружие, какое у него было с собой, если не считать ядерной мины РА-60 и пистолета, который он закопал и потом откопает. В бумажник положил поддельную карточку сотрудника ООН и доллары, мелкими купюрами — на случай, если полицейские потребуют бакшиш. Одевшись, он вышел во двор виллы, где жил уже несколько дней.

Для вас в возмездии — основы жизни, о обладатели разума! Быть может, вы станете богобоязненными…

Атомную мину, он привез и закопал во дворе, поверх положил восемь мешков с рисом, которые купил на базаре — рис был из гуманитарной полмощи для беженцев, распродавался военными. Сейчас, с самого утра он вышел во двор, разобрал эти мешки с рисом, осторожно раскопал землю, достал большой, пыльный мешок из белого пластика, на нем тоже было написано «рис» и стояла эмблема ООН. Но там был не рис, там была смерть.

Открыв мешок, он активировал мину. Точно так же, как его учили, сам процесс активации мины был несложным, самое главное было — атомный детонатор. Без него мина — всего лишь обложенный взрывчаткой плутоний с каким-то там нейтронным донором в центре, кратно увеличивающим силу взрыва. Детонатор представлял из себя гладкий, блестящий стальной цилиндрик длиной и толщиной примерно с многоцветную ручку, какие выпускали в Советском союзе. На нем не было никаких подвижных частей, он был тяжелым, и казалось, что он был выточен из цельного куска какого-то тяжелого металла. Полковник вставил детонатор в отверстие, набрал на примитивной клавиатуре код активации и выставил время — три часа. Кода отмены не предусматривалось, изменить время было нельзя, извлечь детонатор после активации устройства было невозможно. Устройство было простым, даже примитивным — но действенным и смертоносным, как и все советское оружие.

Он засунул ядерную мину обратно в мешок, зашил его и положил в багажник пикапа. Затем перетаскал в багажник все остальные мешки. Взглянул на часы.

Время еще было…

Дженне Вард удались оба дела из тех, какие она запланировала. Это неправда, что если погнаться за двумя зайцами, не поймаешь ни одного. Американец, погнавшись за двумя зайцами, поймает трех, вот почему Соединенные штаты Америки, основанные двести с чем-то лет назад, являются самым сильным государством в мире.

Прибыв в Пешавар, первым делом она пошла на базар и купила там — а деньги у нее были, трофейные можно сказать — диктофон и видеокамеру. И того и другого на базаре в Пешаваре было навалом, продавалось все это по оптовым ценам, потому что скупали афганские покупатели, перевозили все это через границу, а потом продавали шурави за чеки. И видеокамера и диктофон были японскими, фирмы Aiwa, к диктофону еще прилагался небольшой микрофон, который можно было прикрепить к одежде с помощью канцелярской скрепки. Несколько кассет — и независимая журналистка Дженна Вард получила орудия для своего труда. Она сама пока не знала какого — но получила.

Потом — она раздобыла машину. Взяла ее напрокат, здесь это было можно сделать, если были деньги. Машина была пикапом на базе старого, японского внедорожника годов семидесятых, она чихала, пырхала — но ездила. Можно было бы купить и что-то подороже — но денег у нее все же было ограниченное количество…

Второе дело, которое она сделала, было куда опаснее первого, она сознавала это. Если все-таки трупы нашли и сложили вместе два и два — то ее начнут искать. Один раз, она уже убедилась в эффективности пакистанских разведывательных служб и не хотела повтора. Она знала, что ночью на пешаварских улицах много чего происходит и можно, выйдя из дома потемну пропасть без вести, тем более женщине и безоружной. Но она решилась на это — потратила целую ночь и все же изъяла пленки. Они могли размагнититься, их могла повредить вода — но она надеялась, что их все-таки можно восстановить.

Ночевала она прямо в машине. Купила шерстяное одеяло и ночевала в машине где-нибудь на окраине. Ни один отель не гарантировал безопасность, после того, что произошло, она опасалась и американского консульства и представительства ООН, хотя представительство ООН пугало ее все же меньше, и она рассматривала его как запасной вариант эвакуации. Так ведь, в конце концов, не только американцы работают, можно посмотреть, кто есть кто и обратиться к кому то из европейцев за помощью. Возможно даже советских наблюдателей, если они там есть. Американцы всегда боялись советских людей — но сейчас Дженна Вард гораздо больше боялась своих соотечественников. Боялась и не верила им после того, как один из них, дипломатический работник, предпринял попытку ее убить.

Почти сразу — она поняла, что в городе происходит что-то неладное. Вначале она увидела на улице города военную транспортную колонну. Для Пакистана это было нормально, в конце концов, тут с завидной регулярностью происходили военные перевороты — а вот для американки это было дико.

Заинтересовавшись этим, она нашла способ наблюдать за американским консульством, благо оно находилось на оживленной улице, где постоянным было движение и людей и машин. И там — почти сразу она сорвала джек-пот. Один из людей, который вышел из консульства и сел в машину с красно-белыми номерными знаками и американским гербом на дверце — был ей хорошо знаком, правда не лично. Полковник, затем бригадный генерал Оскар Дальтон, специалист по грязным войнам из министерства обороны. Ошивался он в Сальвадоре, отвечал за борьбу с коммунистическими террористами этой стране — и сам готовил террористов для Никарагуа, курировал подготовку боевиков Контрас в приграничных лагерях. Носил кличку El Buro, что значит «осел» из-за специфической формы лица, близко посаженных глаз и длинного, уродливого носа, отличался особой жестокостью. В восьмидесятые годы его фамилия неоднократно всплывала на слушаньях в Конгрессе США, связанных с фактами массовых расправ над крестьянами в Латинской Америке и организации концентрационных лагерей, наподобие фашистских. Его так и не удалось ни в чем обвинить, потому что он сам не подписывал никаких документов, не оставлял никаких следов, в показаниях не путался. Он был всего лишь военным советником — как он объяснил — и не имел права приказывать противопартизанским частям армии Сальвадора совершать те или иные действия. Когда его спросили, видел ли он, чтобы армейские части Сальвадора совершали массовые расправы над мирным населением — он улыбнулся, и сказал, что не припомнит такого. Но факты были, и все кто хотел знать — об этом знали.

Если El Buro был здесь, и — судя по тому что он выходил из консульства в обнимку с какими-то подозрительными штатскими — с официальным визитом, значит — происходило что-то неладное. Могло быть, конечно, что его убрали из Сальвадора, чтобы не мозолил глаза, но даже в этом случае — El Buro сложа руки, сидеть не будет.

На следующий день она пять увидела генерала у консульства и поняла, что он здесь частый гость и это не простое совпадение. За два дня — она следила очень осторожно — ей удалось проследить маршрут генерала до аэропорта Пешавара, и она подумала, что он собирается покинуть страну, в которую прибыл с инспекционной поездкой. Но потом она поняла — нет, здесь что-то не то. Этот международный аэропорт, как и все международные аэропорты Пакистана — по совместительству был военной базой и, вероятно, El Buro нашел там себе подходящее стойло. В тот же день, она заметила интенсивное движение военно-транспортных самолетов, причем некоторые из них — были явно американскими, военными. Конечно, у Пакистана тоже могли быть Геркулесы — но не столько же!

А на следующий день ей удалось проникнуть в аэропорт, там она увидела самолет AWACS на базе С130, который официально армия покупать отказалась — и окончательно убедилась в своих подозрениях. Готовилось что-то крупное.

Самолеты, El Buro, самолет AWACS. Что это все значит?

Она лихорадочно вспоминала. Русские в Женеве подтвердили намерение прокинуть Афганистан — но потом в Москве произошел государственный переворот и…

Если русские отказались от своего намерения — неужели Пакистан готовится напасть на Афганистан, а значит — и на СССР. Они что там — совсем?!

Ей удалось отснять немного материала, в основном в движении, из кабины автомобиля, благо аэропорт находился в городской черте. Потом ей повезло еще раз — на пригородной дороге, под вечер, она увидела трейлеры. Большие трейлеры, зеленого цвета, на полуприцепах платформах — что-то большое, закрытое брезентом. Что это такое? Догадайтесь с трех раз, что это может быть?

Утром, она взяла с собой две кассеты, все кассеты, отснятые за день она прятала, не держала при себе. Проснувшись в машине, она допила воду из бутылки — такие продавали на каждом шагу, гуманитарная помощь, доела черствую лепешку. Взглянула на себя в зеркальце — краше в гроб кладут. Оголодала, отощала, одичала, волосы как метла… черт.

— Опустилась ты, старушка… — сказала она сама себе. Потом — завела мотор.

Уже выехав на дорогу, она догадалась — началось, причем началось сегодня, сейчас. Вперемешку — полицейские и военные машины на улицах, военные — на старых маленьких маттах, американских армейских джипах. Никого вроде не задерживают, но наблюдают. В небе — столпотворение, непрекращающийся гул моторов, армейские транспортники не соответствуют гражданским требованиям по шумности, и поэтому их бывает очень хорошо слышно. Стоит ли вообще сегодня снимать? Или стоит вообще сматывать удочки, потому что если они нападут на русских — русские то могут и ответить.

Все-таки решила снимать. Работа тянула на Пулицеровскую премию — единственная журналистка в самом эпицентре войны. Конечно, кадры для новостной программы не перебросишь, но — можно даже книгу будет написать. Потом. С фотографиями.

Да и — она журналистка или кто?

На Аэропорт роад ее излюбленное место было занято каким-то белым ООНовским пикапом с мешками в кузове, с сорго, что ли. Если бы это были местные или не дай бог полицейские — она просто проехала бы дальше, потому что с первыми объясниться не смогла бы, а от вторых надо просто держаться подальше. Но это были ООНовцы, они в обязательном порядке знают английский язык. Мало того — мелькнула мысль, что вот сейчас и можно будет познакомиться с кем-то из ООН, чтобы выяснить, нельзя ли вернуться в Штаты или просто выехать в какую-либо цивилизованную страну ООНовским транспортом.

И она решительно нажала на клаксон

Подполковник Басецкий спокойно, не нарушая никаких правил и выдерживая скорость движения уличного потока — свернул на Аэропорт роад, ближайшую дорогу, ведущую прямиком к международному терминалу. Посмотрел на часы — осталось чуть более пятидесяти минут. Пятьдесят минут для того, чтобы выйти из-под удара, зона сплошных разрушений будет примерно километр — но и тем, кто дальше — тоже не поздоровится. Надо будет поймать машину или сесть на какой-нибудь автобус… нельзя оставаться в городе. Можно добраться до объездной и там попроситься автостопом, только заранее снять ООНовский значок.

В его кармане был пистолет, он прятал его вне дома и, выезжая на дело — забрал. Стандартный советский Макаров, привычный как носки или фуражка, такой он носил на поясе больше двадцати лет. Не поделка местных пакистанских оружейников — а трофейный, снятый с убитого советского офицера в Афганистане, больше ему здесь взяться было неоткуда, мы в Пакистан оружие не поставляли. Из него он стрелял как и все советские офицеры, то есть более-менее. Если его остановят — он не будет оказывать сопротивления до тех пор, пока полицейские или военные не захотят обыскать машину или его самого, правила, предусмотренные в мандате ООН, запрещают делать это и если они это сделают — это будет нарушением закона. Патрон в патроннике, предохранитель снят — если они это сделают, то он выхватит пистолет и попробует убить столько пакистанских полицейских, сколько сможет. Потом убьют его, наверняка убьют и так будет лучше — чем сгореть в атомном пламени. Потом вызовут старших, перестрелка и убийство сотрудника ООН это чрезвычайное происшествие и они не тронут машину до приезда криминалистов и старших по званию полицейских офицеров. А когда они приедут — то будет уже все равно, разверзнется ад и свершится тризна. Тризна по его дочери и по всем убитым в Афганской войне.

Он ехал по улицам Пешавара, и смотрел по сторонам. На улицах были люди. Их было много, чуть ли не больше, чем в Москве, люди были бедные и передвигались в основном пешком. Очень много молодежи… он никогда нигде не видел столько молодежи. Рикши… трехколесные мотоциклы с огромными грузовыми тележками сзади, такие же, но с пассажирскими — как дешевое такси, и их тоже полно. Шум, гам. Все женщины в парандже.

Он прекрасно знал, что будет. Смотрел фильмы вместе со всеми остальными офицерами в рамках занятий. Их сгоняли в клуб и включали учебный фильм с грифом совершенно секретно, потом была проверка личных противогазов и зачет по РХБЗ. За несколько сотен метров от эпицентра — зона сплошных разрушений, километра три — пятидесятипроцентные разрушения. Аэропорт накрывается с гарантией. Ударная волна как основной поражающий фактор, дальше — высокая температура, в зоне сплошных и пятидесятипроцентных разрушений — выше точки воспламенения. Он видел в фильме, как от людей остаются только черные тени на стенах, как трактористы в противогазах разгребают завалы, висел трупы с серой кожей. Все это было настолько далеко от него, что офицерские занятия по РХБЗ казались блажью командования. Никто из них не верил в войну — американцы не идиоты, нажмешь кнопку и сгоришь сам, вот и все. Худой мир лучше доброй ссоры.

Он сам служил так, что ему не приходилось сталкиваться с американцами и с войсками НАТО — но офицеров, которые служат в престижной ГСВГ он знал, и знал, что к НАТОвцам они относятся с уважением. Он подозревал, что точно такое же уважение испытывают к ним и НАТОвцы, может быть этого не показывают — но достойного врага всегда уважаешь, хотя бы потому что без достойного врага невозможна достойная победа. А если служить не ради достойной победы — то ради чего вообще тогда надевать форму?

А вот что делать с этими?

С теми, кто четвертует пленных и выкалывает глаза раненым? С теми, кто закопал пленного солдата по шею в землю и испражнялся на него, пока тот не задохнулся в дерьме? С теми, кто так ненавидит нас, что готов умереть сам, только чтобы убить и нас. С теми, кто убивает детей, чтобы устрашить взрослых?

Эти, которые идут по улице — сказал ли хоть кто-то из них слово против жестокостей джихада?

И чем отличается восемнадцатилетний пацан, сгоревший в бензовозе у Саланга от восемнадцатилетнего пацана, который сгорит в атомной топке?

Да ничем.

Нет здесь невиновных, нет здесь гражданских. Все они воюют, весь народ воюет, все мусульмане воюют. Значит, все должны отвечать. Сначала они взорвали кинотеатр, потом они взорвали бомбу у посольства, они обстреливают ракетами городок советников, стараясь попасть по площадке, где играют дети? Кто-нибудь из них, делая это, задумался о своих женщинах и детях в одном из лагерей близ Пешавара?

Нет? А стоило бы.

Нет здесь невиновных. Все — ответят.

Найдя место у тротуара — кажется, здесь разрешена была стоянка — он ювелирно втиснул туда свой пикап. Заглушил двигатель. Посмотрел на часы.

Все, пора.

В этот момент, откуда-то из-за плеча пронзительно и неприятно заверещал клаксон.

Дженна Вард увидела, как мужчина лет сорока, роста выше среднего, в брезентовой куртке — ветровке со знаком ООН вышел из-за пикапа и направился к ее машине. Правую руку он держал в кармане — и неприятное предчувствие кольнуло ее где-то под ложечкой. Она приоткрыла дверь потому, что ветровое стекло не опускалось.

— Да, мэм?

Эй! Может, вы меня подвезете? Будете любезным до конца? У вас же есть машина!

Здесь есть две машины, возьмите одну из них!

— Вы?!

Журналистка сама не поняла, как сказала это. Но сказала

Да человека, мужчина и женщина смотрели друг другу в глаза — и ничто в мире не могло прервать воцарившегося молчания. Кроме разве что — ядерного взрыва…

Подполковник потянул дверь машины на себя

— Подвиньтесь.

Они выехали за город, поехали по объездной. Потом выехали на федеральную дорогу. Они ехали на север, в сторону Малаканда и на дороге было много военных машин, но проехать можно было.

Отъехав от города километров на семь — восемь — подполковник внезапно свернул на какую-то стоянку рядом с дорогой, остановился. Рядом были горы, было видно, что в воздухе много самолетов, и военных, и гражданских. Им было хорошо видно — они стояли у самой дороги.

— Кто вы? — спросила Дженна Вард — зачем мы остановились?

— Сейчас… — подполковник посмотрел на часы.

Самый первый момент, момент срабатывания ядерного взрывного устройства — почувствовали все, это потом говорили многие, те, кто был на достаточном расстоянии, чтобы выжить. Ничего пока не было видно, ничего не было слышно — но все как-то разом почувствовали, что что-то не то.

Осознать никто не успел — через миллионную долю секунды была вспышка. Это была ослепительно яркая вспышка, по яркости сравнимая с вспышкой фотоаппарата или огнем электросварки — но масштабами она превосходила их в десятки, сотни раз — и эта вспышка озарила горизонт и небо нереально ярким, ослепительным светом. От электромагнитной вспышки выключились все электроприборы в радиусе нескольких километров. Потом пошла ударная волна, это было похоже на обычную волну в океане, только распространялась она от одной точки, эпицентра взрыва и была она серо-бурой. На месте эпицентра вспух большой, черный нарыв диаметром в несколько сотен метров, он рос все выше и выше. Потом он прекратил расти вширь и начал расти в высоту, а шляпка его все истончалась. На земле бушевали пожары, загорелось все и разом, дома, машины, идущие по улицам люди, военный и гражданский сектор аэропорта, самолеты — все. Но с расстояния в двадцать с лишним километров, на которые отъехал полковник, смотреть на это было почти безопасно, просто горизонт озарила вспышка, потом подул теплый ветер, и они, подполковник Советской армии и американская независимая журналистка увидели растущий на горизонте атомный гриб.

— Вот и все — сказал подполковник Басецкий по-русски

Дженна Вард с ужасом смотрела на своего попутчика. Несмотря на то, что она не знала русский язык — каким-то образом она уловила смысл сказанного.

— Зачем… — наконец выдавила из себя она — зачем… ты это сделал? Там же… там же люди… просто люди…

Подполковник мог ее убить. И должен был убить. Но не убил. После того, как месть свершилась — он чувствовал в себе потребность поговорить с кем-то, хоть с одним живым человеком. Месть свершилась, оставив в душе пустоту и отвращение ко всему миру…

— Простые люди… У меня была дочь. Эти простые люди… они убили ее. Просто за то, что ей было восемь лет, у нее были голубые глаза и светлые кудряшки. Пошла в мать. Она ехала в школу, а они взорвали мину и убили ее. Они хотели убить еще больше детей, они ждали автобус с детьми… но убили только ее.

— Это было в Кабуле?

— Да. Это было в Кабуле.

Дженна почувствовала, что попутчик не врет. Она слышала про недавний кабульский взрыв. Но это…

— И тебе… тебе дали атомную бомбу… чтобы ты…

— Никто мне ничего не давал.

— Но как…

— Так. Ты журналистка?

— Допустим — осторожно ответила Дженна

— Тогда сними то, что ты видела. Снимай всё… пусть все видят. И передай — я, подполковник Советской Армии Басецкий Владимир Викторович, объявляю им войну.

— Им? Кому — им?

— Всем. Простым людям, которые идут через границу и убивают детей. Тем, кто дает им в руки оружие и бомбы. Тем, кто освящает это, говоря, что джихад — от Аллаха. Всем этим людям — я объявляю войну.

Дженна ждала, что этот странный и страшный человек что-то скажет еще, как-то объяснит. Но он ничего не объяснил — просто хлопнул дверью машины и пошел в сторону гор…

Всем этим людям — я объявляю войну. Это звучало бы глупо — если бы не черный гриб, растущий на горизонте…

Всем этим людям — я объявляю войну.

Непослушными пальцами Дженна Вард достала из кармана на водительской двери небольшую кассету, вставила ее в видеокамеру. Она не знала, будет ли они жива через день, через два… как подействует радиация — но она знала, что должна это снять. Она вставила в камеру кассету, потом зарядила диктофон, прицепила на воротник маленький микрофон, чтобы вести репортаж без оператора. Повернулась… из машины снимать было неудобно, и она придумала — забралась в багажник и встала в нем в полный рост, направив объектив на горизонт.

Большой черный гриб рос на горизонте, она не видела места, откуда он растет, его ножка постепенно истончалась, а шляпка — наоборот чернела, наливалась тяжелой, грозовой чернотой. В облачной дымке образовалась ясно видимая дыра, белесые облака не соприкасались с черным грибом, в промежутке между ними было видно насмешливо-синее небо. Облака вокруг гриба — постепенно желтели…

Она нажала кнопку записи на диктофоне, потом на камере

— Я, независимая журналистка Дженна Вард из США веду свой репортаж из окрестностей пакистанского города Пешавар, где только что произошел ядерный взрыв…

Примерно в это же время, на территории секретного испытательного атомного центра в зоне племен — произошел еще один ядерный взрыв.

Пакистан, севернее Хайберского перевала

Через несколько дней после войны

Наступала весна.

Холодный, пронизывающий ветер с утра утих, совсем весеннее солнце ласкало своими лучами серые, ноздреватые скалы. Но скалы эти были безжизненны, их склоны не давали урожая, не могли вскормить новую жизнь — и люди здесь не жили. Только иногда — одному ему ведомой тропой проходил одинокий путник или даже небольшой караван. Это и была — вся жизнь, какая здесь была вот уже несколько сотен лет.

На гладком, отшлифованном не водой, но постоянно дующим здесь ветром сидел старик. Тепло одетый, с длинным посохом, который был намного выше его самого, в аккуратной чалме, из-под которой выбивались пряди седых волос. Рядом с ним было небольшой мешок с нехитрой снедью, и одному Аллаху ведомо, сколько тут сидел этот старик. Минуту? Час? День? Больше? Этот старик так сливался с унылым местным пейзажем, что казался просто еще одним камнем.

Вдалеке, на горном склоне показались пастухи. Их было двое — крепкие, видимо купленные на пешаварском базаре ботинки, широкие штаны, меховые безрукавки, накинутые на плечи пуштунские шерстяные одеяла из шерсти овцы, с которыми можно спать на голых камнях, просто завернувшись в них. Перед пастухами — трусило стадо коз, примерно тридцать животных, белые, пегие, самые разные. Один из пастухов подгонял коз длинным, метра четыре шестом, умело управляя стадом, и не давая ему разбредаться, второй — шел рядом и пел какую-то местную, заунывную песню. У второго пастуха было оружие — старая, потемневшая от времени винтовка тридцать восьмого года выпуска, сделанная в Его Императорского Величества Королевском оружейном арсенале в Ишрапуре. На прикладе винтовки блестели шляпки гвоздей, по местной моде, второй же пастух, с шестом — на вид был безоружен.

Старик спокойно смотрел на приближающееся стадо, он был слишком стар и слишком беден, чтобы его грабить. Воистину, эти пастухи, у которых целых тридцать здоровых коз — состоятельные люди по местным меркам, зачем им грабить старика?

Когда до сидящего старика осталось с десяток метров — пастухи оставили своих коз, вышли вперед поприветствовать старика

— Ас салам алейкум ва рахмату Ллахи ва баракатух — сказал один из пастухов, вежливо поприветствовав старика полным приветствием

— Ва алейкум ас салам ва рахмату Ллахи ва баракатуху — таким же полным приветствием оказал путникам уважение старик.

— Айибуна, тайибуна, абидуна ли Рабби на хамидуна.[91] — сказал вооруженный пастух.

— Аллаху Акбар — ответил старик, подтверждая, что все чисто и можно спокойно говорить

— Его не было, товарищ полковник — сказал младший из пастухов по-русски — мы выждали все сроки. Он не пришел…

Тяжелое молчание повисло над склоном, нарушаемое лишь беспокойным блеянием коз

— Аль-хамду ли Ллахи аля кулли халин…[92] — наконец, вздохнул старик и добавил по-русски — тогда пошли…

И трое путников со стадом коз отправились на запад…

Примечания

1

битва состоялась

2

отличие от того, как это было описано в романе «Фредерика Форсайта» Афганец, выпущенном через пару лет после смерти писателя.

3

Это реально существовавшая система. Она предлагалась и еще в Афганистане, потом ее показывали командованию ВВ МВД России, отзывы были самые положительные, но до серии дело так и не дошло. А такой вертолет был бы немалым подспорьем, что в Афганистане, что в Таджикистане, что в Чечне.

4

Источники утверждают, что эта гондола действительно включала в себя целых четыре пулемета ГШГ. Как организовали их питание — не знаю, но это не выдумка автора.

5

реальные данные.

6

Вьетнам

7

Лейтенант Келли — взводный командир, при сомнительных обстоятельствах приказал расстрелять целую деревню. За это получил какое-то наказание…хотя автор считает, что судить его может лишь тот, кто сам там побывал.

8

Отец

9

Намус — честь. Интересно, но точно так же честь называется на Кавказе, в частности в чеченском языке. Видимо, обмен произошел во время хаджа, чеченцы, побывавшие в Мекке, принесли это понятие к себе домой.

10

Муаллим — ханум — женщина — учительница.

11

Седым, в арабском именно так обозначается это понятие — старый волосами.

12

Товарищ командир.

13

Огонь!

14

У палестинских беженцев в Ливане в восемьдесят втором была бронетехника, около тридцати самолетов, в том числе истребители Миг-21 и подводная лодка. Так что это были уже не террористы, а по сути — протогосударственное образование с армией.

15

Ликвидация лагерей палестинских беженцев в Иордании. Именно генерал уль-Хак командовал операцией, в которой погибло по разным данным от трех до двадцати тысяч палестинцев. В те дни некоторые части иорданской армии повторили преступления гитлеровцев в Бабьем Яре.

16

В нашей реальности на обратном пути с полигона, где испытывались танки Абрамс, которые испытания кстати не прошли — самолет С130 с президентом Пакистана, армейским генералитетом и послом США в Пакистане потерял управление и врезался в землю, никто не выжил. Произошло это 17 августа 1988 года.

17

В нашей реальности лагерь взорвался в апреле 1988 года.

18

Самое смешное из объяснений. Да, в Афганистане можно создать ударную группировку и коротким ударом на Карачи отрезать Пакистан от возможной помощи и соединиться с индийской армией, которая видя такое тоже на месте сидеть не будет. Но это в теории — а на практике воюющую группировку придется снабжать либо по воздуху, либо через единственную дорогу с тоннелем на Саланге. Насколько неустойчив этот путь снабжения, как легко его перекрыть — думаю объяснять не надо.

19

Сейчас, когда мы видим толпу, несущуюся по улице с криком Аллах Акбар в это сложно поверить. Но надо помнить, что Пакистан создал собственную атомную бомбу, пусть и не без помощи — но создал, чего тому же Ираку не удалось.

20

Партия Арабского социалистического возрождения, это не чисто иракская, это межарабская партия фашистского типа. Кроме Ирака БААС пришла к власти в Сирии и находится у власти до сих пор.

21

русско-афганская дружба.

22

Уже после войны выяснилось, что нарком авиации Шахурин приказывал принимать самолеты с откровенным браком, они разваливались в воздухе при резких виражах. Таких самолетов наделали как минимум несколько сотен штук.

23

Только недавно автор прочитал весьма интересное исследование. Все снабжение восточного фронта держалось на двенадцати ключевых точках — это были мосты и ключевые дорожные узлы. Если уничтожить их с помощью массированного налета стратегических бомбардировщиков и не дать восстановить — восточный фронт рухнет максимум через две недели, он мог рухнуть даже в конце сорок первого. Но вместо этого Сталин приказывал гнать потоком Ил-2, которые могут быть признаны самым БЕСПОЛЕЗНЫМ самолетом за всю войну. Не верите? Посмотрите две цифры — процент потерь от общего количества выпущенных самолетов и количество самолетовылетов, необходимых для того, чтобы уничтожить один танк противника — это не данные немцев, это наши данные.

24

Сейчас много говорят о налетах авиации на мирные города. Это было — но следует отметить, что этим почти всегда занимались не американцы, а англичане во главе с маршалом авиации сэром Артуром Харрисом. Англичане по подлости и жестокости мало отличались от гитлеровцев, только для них не было трибунала

25

У нас принято считать, что СССР едва ли не единственный как следует воевал с фашизмом. Если считать по уровню потерь — да, мы впереди планеты всей. Но если оценивать вклад разных стран в победу над фашизмом другими категориями — тут все далеко не так просто. Те же рейды американских летающих крепостей вообще советской историографией не рассматривались — а ведь они очень сильно подорвали и так не великую мощь промышленности рейха. Недооцениваем мы и роль морских битв, в частности борьбы с подводным лодками. Американцы помогли СССР куда больше, чем это признается, и вопрос тут не во втором фронте — они просто воевали иными методами.

26

Агентство, которого не существует.

27

Степданс, чечетка — система шифров, основанная не на логическом алгоритме шифрования, а на случайных числах и одноразовых шифроблокнотах, которые находятся у отправителя шифровки и получателя и после расшифровки становятся бесполезными. Для того, чтобы получить последовательность случайных чисел, ЦРУ записывает атмосферные помехи и преобразовывает их в числа.

28

Яма существует в ЦРУ, верней, существовала. Когда компьютеры были большими — под основной вычислительный центр ЦРК отводилось целое здание, сам компьютер был заглублен, он то и назывался "яма". Работать в яме — значит, работать на приеме-передаче информации.

29

что-то типа народной дружины, но не с повязками, а с автоматами. Подчинялись местным партийным комитетам или пятеркам.

30

Пошли, пошел (пушту)

31

командир (пушту)

32

Юлий Воронцов — в описываемый период первый заместитель министра иностранных дел СССР, поскольку Громыко был стар и сильно загружен в ЦК — фактически и.о. министра иностранных дел.

33

Главная военная академия, учебное заведение для подготовки офицеров.

34

Это Каскад, единого отряда не было, воевали группами, формируемыми республиканскими УКГБ из состава офицеров, прошедших подготовку в КУОС. Тибет — грузинская группа, но в КГБ практиковалась ротация кадров и там мог оказаться и украинец.

35

запасы на подобный случай, так из называли.

36

Офицер. Многие военные термины в пушту и дари — искаженные английские слова, все это потому что тут долго были англичане.

37

именно автомат 5,45. Шурави калаков — то есть автомат шурави, которым вооружены советские. 7,62 — просто Калаков.

38

то есть с наценкой 1000 процентов, дороже в десять раз. В советские времена — не самая большая наценка, те, кто имел доступ к дефициту — с одной крупной сделки могли обогатиться.

39

Автор долго искал информацию — что же такое Симург. На самом деле — это копия не японского пикапа, как многие считают. Это лицензионный вариант американского Джип Хончо, который производился в Иране при шахе и производится там по сей день. Шах Ирана, развивая свою промышленность, купил у американцев целый завод полного цикла по производству Джип Вагонер и Джип Хончо. Это и есть Симург.

40

Да, я говорю по — арабски. Все- на йеменском диалекте. Нет — будет "ля".

41

Как дела? Слава Аллаху — хорошо. Тоже йеменский арабский. Плохо будет "муштамам".

42

разрешение, вид на жительство в Йемене.

43

В самом деле опасная. Салафи. Салафит — сторонник т. н. чистого ислама — то есть ваххабизма.

44

до свидания (пушту) Сафар бахайр — счастливого пути.

45

Аэропорт Джона Ф Кеннеди, основной аэропорт Нью-Йорка.

46

Боинг 747.

47

в США зарплату часто выплачивают раз в неделю.

48

Так оно и было. Отель строился для американских рабочих, которые в шестидесятые годы тянули дорогу Карачи-Кветта-Кандагар-Кабул.

49

Сленговое название американских долларов, одно из многих.

50

Музей в Нью-Йорке, специализируется на современном искусстве.

51

Куда идешь? (пушту).

52

И в самом деле не стоит. Женщина, идущая одна по проезжей дороге — в глазах пуштуна все равно, что проститутка.

53

Вероятно, из-за широкого солдатского шага, и из-за того, что она смотрела по сторонам. Женщина в арабских странах всегда идет семенящим шагом и никогда не смотрит по сторонам.

54

профессиональный сленг, операция по заброске агента.

55

Я не понимаю. Меня зовут Ареф. Я говорю по-арабски.

56

Да, да… Мир вам. Вы говорите по-арабски.

57

Чем больше автор изучает те времена — тем больше поражается. Даже в конце восьмидесятых СССР обгонял США по многим направлениям технического прогресса. Не хватало только одного — свободного предпринимательства, чтобы коммерциализировать разработки. Если бы выпустить гражданскую версию КСБУ — то Интернет родился бы на десять лет раньше и был бы русским.

58

В нашем мире часть сети Маневр, а конкретно та часть, которая была установлена в ГСВГ попала к американцам. Американцы сказали большое спасибо за помощь в преодолении технологического отставания. Известно, что во время Бури в Пустыне использовались какие-то системы управления войсками и разведки, не поставленные на вооружение американской армии. Известен и рывок, который сделала американская армия в области "компьютеризации поля боя" как раз в начале девяностых.

59

Это и в самом деле планировалось, и планировалось задолго до американцев.

60

Восточногерманский грузовик, сейчас почти забытый. Благодаря простоте, хорошему немецкому качеству и дешевизне был очень популярен в странах третьего мира, их было полно в Ираке, в Ливии, вообще в африканских странах.

61

Впервые, подобные приспособления неофициально появились именно в Афганистане, бывали они и в Чечне. На Западе такого нет, потому что ни один автоматический гранатомет на Западе в одиночку переносить невозможно, даже очень сильному человеку.

62

Автору интересно, почему таких устройств до сих пор нет в войсках, хотя они были разработаны еще в конце семидесятых. В условиях городских боев и вялотекущих конфликтов — практически незаменимая вещь.

63

Таслим — сдавайся.

64

Это название имеет свою предысторию. Во время антиалкогольной кампании водку начинали продавать с 11 утра. На здании театра Образцова был красочный циферблат часов, каждому часу соответствовало какое-то животное. На одиннадцати часах был волк, поэтому и пошло название — час волка.

65

В нашем мире авианосец Карл Винсон в описываемый период уже находился в Аравийском море, поддерживая операцию Эрнест Вилл, о чем автору известно.

66

Моряки и пилоты морской авиации недолюбливали друг друга.

67

Сьюбик Бей — крупная база ВМФ США на Филиппинах.

68

Anti-aircraft artillery в широком контексте — ПВО вообще.

69

loud and clear, аналог "вас понял".

70

Лебедь командовал учебным взводом в Рязанском училище ВДВ. Ротным был Павел Сергеевич Грачев.

71

Радиационная химическая и биологическая защита.

72

В нашей реальности он станет генералом армии, в августе 1991 года будет назначен начальником Генерального штаба.

73

Вертолет восьмидесятых, соперничали Ми-28 и Ка-50.

74

Ми-40 — ВБМП, вертолетная боевая машина пехоты. Спаренная 23 мм носовая, 12,7 мм в корме, на пилонах — четыре точки подвески НУРС или ПТУР, можно было подвесить контейнеры с АГС или пулеметами.

75

Это обычная тактика асов еще со времен ВОВ. Сначала остаться в живых самому, потом уже сбить, выбрав самую уязвимую машину, желательно поврежденную или без БК. Ничего в этом такого нет, сбитый противник он и есть сбитый, честно — нечестно, какая разница.

76

движение самолета носом вверх, получается — по смыслу противоположно пикированию.

77

сорок тысяч футов. Один фут — 30 см.

78

BUFF, В-52.

79

Американский красный крест плотно работал в Российской империи до революции, потом — контактировал с Лениным и Троцким. Вероятно, это все же законспирированная спецслужба.

80

добрый вечер, господин (арабск).

81

Привет. Как тебя зовут? (арабск).

82

Меня зовут Махмуд. Можете подвезти меня до Пешавара, эфенди? Бесплатно (арабск).

83

Спасибо, господин. Да смилостивится над тобой Аллах. И человек из Кабула, да будет доволен им Аллах (арабск).

84

Человек из Кабула. Как он поживает? (арабск)

85

Слава Аллаху (в смысле, хорошо).

86

Что вы сказали? Я вас не понимаю (арабск).

87

О Аллах, поистине, мы просим Тебя о благочестии и богобоязненности в этом нашем путешествии, а также о совершении тех дел, которыми Ты останешься доволен! О Аллах, облегчи нам это наше путешествие и сократи для нас его дальность! О Аллах, Ты будешь спутником в этом путешествии и Ты останешься с семьей, о Аллах, поистине, я прибегаю к Тебе от трудностей пути, от уныния, в которое я могу впасть от того, что увижу, и от неприятностей, касающихся имущества и семьи. Ду'а, которое произносится перед отправлением в путь.

88

Прибегаю к Аллаху от шайтана: от высокомерия, которое он внушает, от его зловонного дыхания и слюны и от его наущений, приводящих к безумию.

89

Вероятно, Змарай намекает на Иорданию. Мухаммед Зия уль-Хак служил там командиром элитной дивизии, он служил не советником — а именно командиром после того, как окончил в США академию в Вест-Пойнте. Именно уль-Хак несет основную ответственность за геноцид палестинцев в Иордании — события, которые стали известными под названием «Черный сентябрь» ю

90

О Аллах, я прошу Тебя помочь мне Твоим знанием и Твоим могуществом и я прошу Тебя оказать мне великую милость, ибо Ты можешь, а я не могу, Ты знаешь, а я не знаю, и Ты знаешь все о сокрытом! О Аллах, если знаешь Ты, что это дело (и человеку следует сказать, что он намерен сделать,) станет благом для моей религии, для моей жизни и для исхода моих дел (или:…рано или поздно), то предопредели его мне, облегчи его для меня, а потом дай мне Своё благословение на это; если же Ты знаешь, что это дело окажется вредным для моей религии, для моей жизни и для исхода моих дел, то уведи его от меня, и уведи меня от него и суди мне благо, где бы оно ни было, а потом приведи меня к удовлетворённости им. Это произносится при испрашивании помощи.

91

Мы возвращаемся, каемся, поклоняемся и воздаем хвалу Господу нашему. Это следует произнести при возвращении из путешествия, но в данном случае, это и условная фраза, означающая, что за ними не следят и с ними все в порядке.

92

хвала Аллаху, что бы ни случилось.

Content

Афанасьев Александр
Наступление

Часть 4

Примечания