Ханс Фаллада

Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды…

Wer einmal aus dem Blechnapf frißt…

Предисловие

Ханс Фаллада (1893–1947) — один из виднейших немецких романистов — личность уникальная в истории литературы своей страны. В отличие от других ведущих мастеров немецкоязычной прозы XX века — от Томаса и Генриха Маннов, Германа Гессе, Роберта Музиля, Лиона Фейхтвангера, Альфреда Деблина — Фаллада вовсе не был склонен к философствованию, не тяготел ни к интеллектуальному, ни к историческому роману, не прибегал ни к притче, ни к трагическому или сатирическому гротеску. Его герои, погруженные в мир повседневного немецкого быта, житейски достоверны, и мысли и заботы у них самые заурядные, будничные. И в то же время его лучшие романы богаты конкретно-историческим, социальным содержанием: они представляют как бы летопись жизни народа Германии от начала первой до конца второй мировой войны.

Настоящее имя Фаллады — Рудольф Дитцен. По свидетельству самого писателя, он взял псевдоним персонажа одной из сказок братьев Гримм «Гусятница» — верного коня Фалады, который всегда, даже после смерти, говорил правду, — и добавил в его имя еще одно «л». Потребность в псевдониме возникла, вероятно, прежде всего потому, что его отец, Вильгельм Дитцен, видный судейский чиновник, успешно делавший карьеру в аппарате вильгельмовской Германии, воспротивился намерению сына опубликовать первый его роман «Юный Годешаль» (1920) под настоящим именем. Дело в том, что это произведение, хак и последовавшее вскоре за ним другое, «Антон и Герда» (1923), носили явный автобиографический характер. Многие обстоятельства семейных отношений были изложены в них с беспощадной откровенностью. Это могло повредить карьере отца. Поэтому Вильгельм Дитцен потребовал от сына, дабы спасти от «позора» семью, — и в первую голову самого юного автора, — чтобы тот опубликовал свое сочинение под псевдонимом, «ибо рудольштадтские события, — как он писал в одном из писем врачу сына, — еще живы в памяти немцев». Что же это были за события?

Известно, что Фаллада рос очень болезненным, впечатлительным, легко возбудимым ребенком. Чинный бюргерский уклад отчего дома, где будущий писатель не находил должного понимания, чувствовал себя никому не нужным, чужим, постоянные «несчастья», преследовавшие его все детские годы, угнетающая казарменная дисциплина имперской гимназии, пренебрежительное, издевательское отношение к нему (да и не только к нему) учителей, сложные взаимоотношения со сверстниками и вообще вся атмосфера вильгельмовской Германии, сковывавшая юное поколение, — все это самым непосредственным образом сказалось на и без того нелегком характере мальчика, заставило его замкнуться в себе, уйти в вымышленный им мир, сделало его одиноким и пагубно отразилось на его психике. Еще в отроческие годы он неоднократно предпринимал попытки добровольно уйти из жизни. После длительного санаторного лечения в одной из клиник он переехал в город Рудольштадт, где учился в местной гимназии. Но мысли о сведении счетов с жизнью по-прежнему не покидали его. Восемнадцатилетним гимназистом он с приятелем задумал двойное самоубийство. Они стрелялись в октябре 1911 года на горе близ Рудольштадта, и Фаллада застрелил приятеля, а сам нанес себе два тяжелейших ранения. Врачи признали его невменяемым, он попал в психиатрическую клинику, а потом провел два года в частном санатории для душевнобольных.

Депрессивное состояние Фаллады во многом обусловило его дальнейшую судьбу. Он так и не смог получить диплом об окончании гимназии. Восполнить пробелы в образовании помогла ему сестра отца Аделаида Дитцен. Благодаря ей Фаллада овладел французским и английским языками, немного научился итальянскому. Много внимания Ада Дитцен уделяла литературе. Она была первой, кто пробудил в Фалладе неосознанное желание стать писателем, и на протяжении долгих лет подогревала его.

Ради заработка Фаллада поступил учеником-практикантом в крупное имение. Первые годы его самостоятельной жизни прошли в частой смене жилья и профессий, в поисках постоянного места, в настойчивых попытках совместить будничный труд с писательством. Он работал в сельскохозяйственных предприятиях — кассиром, секретарем, письмоводителем: два раза был судим за растрату и сидел в тюрьме, сначала три месяца, а потом два с половиной года; поселившись на время в городе Ноймюнстере, зарабатывал на жизнь в качестве сборщика объявлений, а потом — репортера местной националистической газеты «Генераль Анцайгер».

За первое десятилетие своей самостоятельной жизни он собрал такой богатый материал о быте, нравах, типах немецких «маленьких» людей, каким не располагал, быть может, ни один из его литературных современников.

В годы скитаний и житейской неустроенности он пристрастился к алкоголю и наркотикам — и в течение последующей жизни не смог радикально избавиться от этих привычек, несмотря на неоднократные курсы лечения. Его здоровье было основательно подорвано уже в ранней молодости. Он часто поддавался депрессии, а иногда им вдруг овладевало непонятное беспокойство.

Биографы Фаллады охотно цитируют его признание, сделанное им в личном письме: «Я — комок нервов, и мне действует на нервы многое, чего другой человек на моем месте и не заметил бы. С этим надо бороться — так сказали бы мещане. Но преимущество, которое дает мне эта сверхчувствительность, — в том, что я воспринимаю и переживаю много такого, что людям толстокожим недоступно…»[1]

В начале тридцатых годов наступил перелом в горестной судьбе Фаллады. Он случайно встретил на прогулке своего бывшего издателя Эрнста Ровольта, который, несмотря на полный провал первых литературных опытов Фаллады (он скупил все оставшиеся экземпляры романов «Юный Годешаль» и «Антон и Герда» и пустил их на макулатуру), не дал смутить себя этими неудачами и поверил в его дарование. Он принял Фалладу на службу и в 1931 году выпустил его по сути первый роман «Крестьяне, бонзы и бомбы», обративший на себя внимание читателей.

Сюжет этого романа Фаллада почерпнул из своей практики провинциального газетчика: он присутствовал в качестве репортера на суде над зачинщиками крестьянского бунта на севере Германии, в Шлезвиг-Гольштейне. Расстановка политических сил тут была непростая. Крестьяне протестовали против непосильных налогов, против произвола социал-демократических «бонз» (чиновников, бюрократов), засевших в местном государственном аппарате, — и романист разделяет их гнев. Но он не умалчивает и о том, что к крестьянскому движению сумели примазаться ультраправые авантюристы, которые постарались направить недовольство крестьян в русло антисемитизма и травли «красных»… Роман, написанный неровно, еще не очень опытной рукой, пришелся ко времени. Он прозвучал как острый сигнал неблагополучия в Веймарской республике, где — в условиях нарастающего экономического кризиса — широкие массы бедствовали, а фашисты набирали силу.

Рецензенты хвалили роман за новизну материала, за отличное знание изображаемой среды, проявленное автором. Но все же знание это было неполным. Крестьяне предстают у Фаллады как своего рода монолит, как социально однородная масса. Зато среда косных городских обывателей изображена действительно очень достоверно. Наиболее запоминающийся персонаж — журналист Тредуп, живущий впроголодь, вечно неуверенный в себе и в своем завтрашнем дне, — образ отчасти автобиографический, первый в ряду «маленьких людей» Фаллады.

Казалось бы, после этого успеха положение писателя упрочилось. Но во второй половине 1931 года он снова попал в полосу трудностей. В связи с крахом крупного банка Ровольт был вынужден прекратить платежи авторам — это коснулось и Ханса Фаллады. Большую часть причитавшегося ему гонорара он долго не мог получить, службу в издательстве тоже пришлось оставить: он был уволен наряду с другими сотрудниками издательства Ровольта. Ситуация осложнялась еще и тем, что незадолго до всех этих событий он женился и у него родился сын. Перед Фалладой неумолимо вставал вопрос — как прокормить семью? «Нам, в общем и целом, живется лучше, чем десяти тысячам безработных, но этот хлеб очень горек и скуден, он не дает уверенности в завтрашнем дне. Но что такое уверенность?» — писал Фаллада в этот очень тяжелый для него период. Именно в эти дни у него зреет план создания еще одного романа, судьба героя которого сродни судьбе самого автора. Это «Маленький человек, что же дальше?». Он делится своими замыслами с Ровольтом, и тот определяет ему жесткие временные рамки написания романа: четыре месяца. Деваться Фалладе некуда. И вот в очень короткий срок он сочиняет роман, прославивший его имя не только в Германии, но и далеко за ее пределами.

Сюжет романа несложен. Торговый служащий Ганс Пиннеберг женится, переезжает из провинции в столицу, перебивается кое-как на убогое жалованье, больше всего на свете боится потерять работу — в конце концов все-таки ее лишается и обречен на полную нищету… В годы мирового экономического кризиса безработица стала во всех странах капиталистического мира настоящим массовым бедствием. К середине 1932 года, когда вышел роман о Пиннеберге, число безработных в одной только Германии перевалило за пять миллионов. Эрнст Ровольт правильно рассчитал, что книга на такую животрепещущую тему, как безработица, будет хорошо принята читателем. Успех романа превзошел все ожидания, повторные тиражи быстро расходились; одна из крупных немецких газет, «Фоссише цайтунг», печатала роман по главам в каждом номере; его стали переводить на иностранные языки. Миллионы читателей — и не только немецких — увидели в истории Пиннеберга самих себя, свою судьбу.

Уточним: Пиннеберг на протяжении всего повествования имеет работу, он становится безработным только в эпилоге. Но угроза безработицы с самого начала висит над ним, отравляет жизнь, делает его игрушкой в руках работодателей, будь то торговец зерном Клейнгольц или администраторы разного калибра в столичном магазине мужского готового платья. Они пользуются своей властью, и Пиннеберг находится в состоянии непрерывного страха: вдруг он не угодит, нечаянно проштрафится — и вылетит на улицу. Пиннеберг привык жить скудно, ему совсем немного нужно, — он убеждается, что быть зависимым еще более тяжко, чем быть неимущим. Мы тут вправе вспомнить пушкинское: «О бедность, бедность, как унижает сердце нам она!»

Пиннеберг, человек с униженным сердцем, внушает читателю острую жалость. Но одной жалости было бы мало, чтобы обеспечить роману такой массовый успех. Ибо Пиннеберг способен вызвать и симпатию. Конечно же, он не герой, не борец, не подвижник, он вряд ли пошел бы на личную жертву во имя убеждений. Но у него есть врожденный инстинкт порядочности, уберегающий его от низких поступков, — есть в нем и некая нравственная брезгливость, в силу которой он совершает и такой решительный шаг, как разрыв с родной матерью, ведущей постыдный образ жизни. Мы вправе предполагать, что в годы фашизма Пиннеберг — в отличие от многих своих сограждан — не даст себя превратить в палача или доносчика: при всей узости кругозора он от природы честен и добр. А это уже не так мало, когда человек живет в жестокие времена.

В западной критике Пиннеберг не раз сопоставлялся с героями фильмов Чарли Чаплина. Возможны и другие сопоставления — за пределами XX века. Любимыми иностранными классиками Фаллады были Диккенс и в особенности Достоевский, — известно, что еще в юности будущий писатель делал обстоятельные выписки из повести «Бедные люди», сильно его захватившей. Мы помним, как Макар Девушкин наивно восторгается той силой и правдой, которую он чувствует в пушкинском образе станционного смотрителя, «…это читаешь — словно сам написал, точно это, примерно говоря, мое собственное сердце, какое уж оно там ни есть, взял его, людям выворотил изнанкой, да и описал все подробно — вот как!» Герой Фаллады тоже взволнован, когда видит свое подобие в искусстве; но ситуация, быть может, подсказанная Достоевским, здесь трансформируется, приобретает оттенок горестной иронии. Пиннеберг смотрит фильм — мелодраму; ему кажется, что актер Шлютер, так выразительно передающий переживания своего неимущего и страдающего героя, сам должен быть из братства «маленьких людей»; встретив Шлютера в реальной жизни, он надеется найти в нем сочувствие. И как же горько ему приходится разочароваться!

В изображении эпохи, в которую живет Ганс Пиннеберг, Фаллада не во всем оказывается на высоте. Он столь же аполитичен, как и его герой. Роману недостает исторического фона. Действие происходит в те же годы, когда роман создавался и вышел — в 1931–1932 году. Это было тревожное время: острая политическая борьба сотрясала Германию, дестабилизировала повседневную жизнь страны. Фашисты рвались к власти, устраивали (с разрешения правителей Веймарской республики) многолюдные демонстрации, шумные массовые митинги; вооруженные банды нападали на рабочие собрания. В романе Фаллады мы находим лишь очень слабые отзвуки этих событий. В одной из первых глав эпизодически появляется нацист Лаутербах, придурковатый парень, вступивший в партию Гитлера от скуки. По воскресеньям он участвует в местных «баталиях», которые фашисты устраивают в соседних деревнях, а в понедельник появляется на работе весь в синяках и шрамах, свидетельствуя самим своим видом, что его агитация против «евреев, социалистов и КПГ» не встречает горячего сочувствия населения. Мимоходом дается и другой характерный штрих политической жизни тех лет. В доме будущей жены Пиннеберг становится свидетелем семейной ссоры: отец, социал-демократ, и сын, коммунист, не могут найти общего языка, сын обзывает отца «социал-фашистом». Так писатель затрагивает проблему, ставшую впоследствии одной из причин национальной трагедии: коммунисты и социал-демократы, которые соединенными усилиями могли бы дать отпор Гитлеру, даже и в час опасности не сумели преодолеть разногласий и объединиться… Но все это — вне сферы интересов Пиинеберга и его создателя.

Готовясь к выступлению перед читателями (или по радио), Фаллада написал на листке, датированном сентябрем 1932 года: «Меня спрашивали: почему ты не даешь ответа на вопрос — что же дальше? Мой ответ — „Овечка“, я не могу найти лучшего ответа. Счастье и бедность, забота о ребенке, забота и ребенок, удачи и неудачи жизни — ни больше, ни меньше»[2]. И в самом деле: Овечка, жена Пиннеберга, — в большей мере, чем сам Пиннеберг, — воплощает положительный идеал Фаллады.

Прислушиваясь к семейному дуэту Пиннебергов, мы улавливаем существенное различие между этими крепко любящими друг друга людьми. Развитие характеров обоих супругов идет, по сути дела, а противоположных направлениях. Глава семьи, Иоганнес Пиннеберг, по мере наслаивания жизненных неудач постепенно впадает в отчаяние, теряет уважение к себе. В финале — когда на одной из центральных улиц Берлина полицейский сталкивает его с тротуара, приняв за нищего бродягу, — Пиннебергу кажется, что он достиг предела падения: он в собственных глазах перестает быть человеком. Иное дело его жена. В ней происходит любопытная перемена. Невзрачная с виду девушка, получившая прозвище Овечка за кротость, привыкшая быть Золушкой в суровой рабочей семье, — воспринимает замужество как неожиданную удачу. Подумать только: она не просто вышла замуж за любимого человека, но и превратилась из дочери рабочего в жену служащего, получила новый, более престижный социальный статус. И она быстро смелеет, душевно взрослеет, житейские невзгоды не подавляют ее, а укрепляют ее природную цепкость. Она легко находит контакт с людьми, умеет помогать другим и спокойно принимать помощь от других, — она, дитя пролетариата, лучше знает цену солидарности, чем ее муж. Мимоходом переданы мысли Пиннеберга: ей бы, собственно, быть коммунисткой! Но нет. Овечка так же мало интересуется политикой, как и ее супруг. Однако, в отличие от него, она не падает духом. И даже заменяет Пиннеберга в роли кормильца семьи, когда он теряет заработок: она шьет, штопает, чинит одежду, получает по нескольку марок то там, то здесь, — с ней не пропадешь.

Пусть это не покажется парадоксом: быть может, именно принципиальная аполитичность Фаллады и его героев стала одним из факторов его успеха. Недаром современники сравнивали роман Фаллады по уровню популярности с романом Ремарка «На Западном фронте без перемен». Вслед за Ремарком Фаллада создал повествование на актуальную тему, оно захватило самую широкую публику, далеко не только любителей литературы. Причем захватило и тех читателей, которые в ответственный момент истории, требовавший от каждого гражданина четких политических позиций, вообще не хотели принимать никаких решений, старались, елико возможно, оставаться вне борьбы. Таких людей в догитлеровской Германии были миллионы.

Секрет успеха романа заключен и в его художественной манере — такой бесхитростной на первый взгляд и все же такой своеобразной.

Иоганнес Р. Бехер в короткой статье-некрологе о Фалладе тонко подметил существенные особенности его мастерства:

«Ему удалось уничтожить разлад между искусством и развлекательной литературой, его изобразительная манера развлекает, чтение доставляет эстетическую радость, он всегда захватывает и увлекает, и если он включает лубочные элементы, то только потому, что сама действительность лубочна… Он не всегда мог избегнуть слащавости, но его тоска по идиллии, его романтическая сумеречность порождены — это ощущается между строк и за строками — невыносимой смятенностью времени и эксцессами собственной жизни. По богатству и многообразию своих персонажей он был, пожалуй, самым значительным из нынешних немецких прозаиков»[3].

Эта характеристика относится ко всем лучшим вещам Фаллады. Многообразие персонажей, которое налицо в «Маленьком человеке…», свойственно и последующим большим романам писателя. Однако умение стереть грань между высокой литературой и занимательным чтением более всего, пожалуй, проявилось именно в романе о Пиннеберге. Здесь вроде бы не происходит никаких значительных событий, но повествование захватывает читателя не меньше, чем любой авантюрный роман. Прежде всего потому, что автор сумел нам внушить сочувствие к своим героям и показать повседневную жизнь как цепь малых, будничных, но по-своему драматичных конфликтов. Его герои то и дело поставлены перед необходимостью преодолевать препятствия. И Фаллада умеет убедительно показать нам ход этой борьбы — там ли, где речь идет о первых попытках неопытной хозяйки Овечки сварить обед, или о ее поисках дешевого жилья, там ли, где описано, как Пиннеберг, продираясь сквозь канцелярские заслоны, добивается встречи с влиятельным господином Леманом, от которого зависит его зачисление на службу, или где мы наблюдаем отчаянные попытки Пиннеберга уговорить клиентов купить хоть что-нибудь, не костюм, так куртку или брюки, ведь от них, покупателей, зависит его, Пиннеберга, судьба! Фалладе удается заинтриговать читателя, сыграть на его любопытстве. Даже название глав иногда заключает в себе загадку, причем часто с оттенком юмора. Это само по себе привлекает читателя и смягчает сумеречный колорит повествования о бедных людях.

«Тоска по идиллии», о которой говорит Бехер, проявилась не только в сюжете этого романа. На рубеже трагического 1933 года Фалладе еще хотелось верить в идиллию. Для большинства немцев фашистский переворот был сродни грому среди ясного неба, — писатель, упоенный своим первым большим успехом, и подумать не мог, что в его стране произойдет нечто подобное. После поджога рейхстага в стране началась кампания массовых арестов. Творческая интеллигенция поголовно внушала гитлеровским властям подозрение, — не пощадили и Фалладу. Его арестовали по смехотворному обвинению в участии в подготовке покушения на жизнь фюрера (!). Издатель Ровольт не покинул своего автора в беде и обратился к влиятельным лицам. Через две недели Фалладу освободили. Но и после этого он не представлял себе достаточно ясно, что грозит его стране и ему самому. Он готов был надеяться, что фашистская диктатура просуществует недолго. Фаллада был одним из очень немногих известных немецких писателей его поколения, кто не эмигрировал и все двенадцать лет гитлеровской диктатуры безвыездно прожил в рейхе. Это обернулось для него тяжкими личными страданиями, подчас мучительными компромиссами. Эмигрировать он не хотел ни в коем случае — он не представлял себе жизни вне Германии и не думал, что сумеет хоть что-либо написать, не видя перед собой родной природы и лиц соотечественников. Но из Берлина он как бы то ни было решился уехать, чтобы не быть на виду у властей. Он купил деревенский дом в Карвице, в округе Нойбранденбург, поселился, в нем со своей семьей и занялся сельским хозяйством. Там его мало кто знал, — для жителей Карвица он был не знаменитый писатель Фаллада, а просто «господин Дитцем».

Теперь дом в Карвице принадлежит Союзу писателей ГДР и превращен в музей Фаллады. Хранящиеся там документы дают представление об условиях его жизни в третьем рейхе. Фаллада, естественно, хотел не только пахать и сеять, но и писать и печататься. Для этого он должен был быть зачислен в «Имперскую палату словесности», куда принимали лишь тех, кто представит доказательства расовой чистоты. И Фаллада, сколь ему это ни было противно, выправил себе «расовый паспорт», где на основании старых церковных книг были выписаны имена всех его предков до XVII века: этот паспорт, документальное свидетельство варварских расистских порядков, хранится теперь в Доме-музее как исторический раритет. Там имеется также каталог музыкальных пластинок, составленный самим Фалладой. Отдельные строки в нем старательно зачеркнуты черной тушью: писатель сам изъял из своей коллекции записи выступлений музыкантов еврейского происхождения. Законопослушным подданным Гитлера было «не положено» слушать Менухина или Горовица, не говоря уже об Ойстрахе или Гилельсе… Но, конечно, неизмеримо более тяжкими были те унижения, которые Фаллада испытал как писатель.

В 1934 году вышел его роман «Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды…»; в нем отразились и воспоминания автора о его сравнительно недавнем арестантском прошлом, и тяжелое настроение, одолевавшее его после прихода Гитлера к власти. Роман этот, где снова идет речь о злоключениях «маленького человека», о его неравной борьбе с судьбой, гораздо более сумрачен по атмосфере, чем книга о Пиннеберге. Вилли Куфальт, отсидевший срок за растрату, выходит на свободу, мечтая о достойной человека жизни: работе, семье. Но что делать вчерашнему заключенному в условиях массовой безработицы? Общежитие для безработных, куда попадает Куфальт, — та же тюрьма, только с несколько более вольным режимом. В бюро машинописи, куда он устраивается, работа каторжная, а зарплата нищенская… После тщетных попыток остаться «на плаву» Вилли Куфальт отчаивается, озлобляется, звереет — и становится профессиональным грабителем. Теперь ему одна дорога — в ту же тюрьму, из которой он недавно вышел.

Понятно, что эта мрачная, горькая книга была по своему направлению прямо противоположна той барабанно-бодряческой «стальной романтике», которой требовал от писателей Геббельс. Фаллада пошел на хитрость, в сущности, обидную, чтобы роман мог выйти: он снабдил его довольно двусмысленным предисловием, где указывалось, что в романе речь идет о временах минувших; о «гуманном законодательстве» Веймарской республики Фаллада говорил с иронией. Эта ирония была сама по себе искренней: писатель был недоволен Веймарской республикой за то, что она была недостаточно гуманна. Но по гитлеровским понятиям она была слишком гуманна: можно было толковать предисловие Фаллады и в этом духе. Томас Манн, находившийся в то время в Швейцарии, с огорчением заметил в дневнике: «Теперь книга может выйти в Германии только в том случае, если автор в предисловии отречется от своего человеколюбия и растопчет его»[4]. Для Томаса Манна, который в 1934 году еще колебался — примкнуть ли ему открыто к антифашистской эмиграции, случай Фаллады стал еще одним доказательством, что честный писатель не должен и не может сосуществовать с гитлеровской диктатурой.

Злополучное предисловие не помогло Фалладе. Его роман подвергся изничтожающей критике в официальной печати рейха и был мало-помалу изъят из продажи, — по сути дела, запрещен. Подобная же судьба постигла и следующий его роман — «У нас был ребенок». Все эти неудачи пагубно сказались на здоровье Фаллады, он вынужден был много месяцев проводить в больницах и санаториях. Временами ему казалось, что единственная возможность литературного творчества для него — развлекательные повествования или, в лучшем случае, книжки для детей. Наряду с несколькими книгами сомнительного художественного достоинства он за годы своей жизни в карвицком уединении опубликовал и ряд сказок в фольклорном духе — тут он мог безбоязненно проявить своеобразие своего таланта. В повести «Фридолин, нахальный барсучок» он сочетал сказочные мотивы с зарисовками жизни в Карвице — тут фигурируют и его дети, и он сам, «папа Дитцен». Для юных читателей предназначена и его автобиографическая книга «У нас дома в далекие времена», где воспоминания детства поэтически приукрашены.

Фаллада был романистом по природе своего таланта, — его влекло к произведениям большого масштаба, где судьбы персонажей развертываются на широком эпическом фоне. Но в тех тяжелых моральных условиях, какие сложились для писателя в годы гитлеровской диктатуры, работа над крупными произведениями была делом рискованным, — а вдруг новый роман опять не понравится, а вдруг опять разругают, разнесут, запретят? Отчасти именно такие соображения заставляли Фалладу часто обращаться к малой прозе, которая давала верный заработок. Помимо книжек для детей, он писал рассказы на темы повседневного быта «маленьких людей». Тут на разные лады варьировались те мотивы, которые он сам определил в выступлении перед читателями, цитированном выше: «счастье и бедность, забота о ребенке, удачи и неудачи жизни». Такие рассказы легко находили сбыт в периодической печати, — читателям они нравились, цензура не находила в них ничего крамольного. Здесь проявилось умение Фаллады строить несложный, но напряженный сюжет, присущая ему безыскусственность разговорных интонаций, искусство детали. Но в этих рассказах нет той глубины, проникновения в жизнь, какою отмечены лучшие романы писателя.

И все-таки Фалладе удалось и в эти тяжелые для него годы создать два значительных реалистических произведения — большие романы «Волк среди волков» (1937) и «Железный Густав» (1938).

«Волк среди волков» был обстоятельно проанализирован Б. Сучковым во вступительной статье к русскому изданию[5]. Однако в ней есть утверждение, с которым трудно согласиться полностью: «Волк среди волков» вводится тут в традицию немецкого «воспитательного романа», классическими образцами которой являются «Вильгельм Мейстер» Гете и «Волшебная гора» Томаса Манна. Действительно, в повествовании Фаллады, как и в названных классических романах, появляется молодой человек, который познает жизнь, обретает зрелость, необходимую для практической деятельности. Но от традиции «воспитательного романа» эта книга Фаллады отходит потому, что в ней отсутствует интеллектуальный компонент: никак не отражены духовные искания героя. Кроме того, «Волк среди волков» повествует не только о судьбе молодого человека: это роман многоплановый, панорамный: в нем много сюжетных линий, и центральный персонаж Вольфганг Пагель подчас надолго исчезает из поля зрения читателя, уступая место другим героям (или антигероям). Роман поражает обилием действующих лиц. Среди них — и отставные офицеры, которым приходится искать себе в побежденной Германии новое поле деятельности и которые легко дают себя втянуть в реакционные заговоры; и большая помещичья семья, окруженная разнообразными типами челяди; и арестанты, проститутки, городская беднота и официальные блюстители порядка. «Волк среди волков», таким образом, роман не только и не столько «воспитательный», сколько нравоописательный и отчасти даже приключенческий, с захватывающим сюжетом: тут и сложные семейно-имущественные конфликты, и секретные склады оружия, и похищенные письма, и крупные или мелкие преступления, и побеги, и полицейские преследования… Фаллада охотно идет навстречу запросам массового читателя, часто вводит в действие элементы неожиданности и тайны и при всем том создает повествование широкого социального масштаба.

Название романа может быть прочтено двояко. «Вольф» по-немецки значит волк; но это и — уменьшительное имя героя. А юноша Вольфганг Пагель, в отличие от большинства персонажей, вовсе не волчьей породы. Он инфантилен, в его образе действий немало дурашливого, вздорного, но он не зол, не жесток. Он не виноват, что ему приходится пробивать себе дорогу в жестоком мире. Изображенная в романе Германия 1923 года, поистине страна, где человек человеку волк. Действие происходит в те месяцы, когда хозяйственная разруха и инфляция достигли своей высшей точки. Девальвация немецкой марки влечет за собой девальвацию нравственных ценностей: исчезают барьеры совести, рвутся семейные и дружеские узы, люди поддаются злым стихиям животного эгоизма, стяжательства, равнодушия к ближнему. На этот раз Фаллада не замыкает действие в рамки частной жизни и стремится — местами даже с помощью прямых публицистических пассажей — показать общественные, исторические истоки этой почти тотальной деморализации. По ходу действия он вводит эпизоды «чтения газет». Во всей Германии люди раскрывают газеты, чтобы узнать последние новости о падении курса марки, — но заодно узнают и о событиях международной и внутренней жизни, о судьбах Рурской и Рейнской областей, оккупированных французскими войсками, о конфликтах внутри правительства. «Они читают о том, что экспорт прекращен, что в хозяйственной жизни Германии полный развал; они читают также о стычках между сепаратистами и полицией и что полицейских французы сажают в тюрьму.

За это время, за эти несколько недель, пока шла уборка хлеба, доллар с четырех миллионов марок поднялся до ста шестидесяти миллионов.

„Для чего мы работаем? — спрашивали люди. — Ради чего мы живем? — спрашивали люди. — Мир гибнет, все распадается, — говорили они…“»

По мысли Фаллады, развал народного хозяйства и развал общественной нравственности — звенья единой цепи. И одним из проявлений этого морального распада становится подпольная деятельность реакционных военизированных групп.

Известно, что год 1923 стал вехой в становлении германского фашизма. Именно на волне деморализации широких масс смог возвыситься и приобрести популярность в Баварии Адольф Гитлер. Правда, его «пивной путч», сатирически изображенный Л. Фейхтвангером в романе «Успех», кончился провалом, но он обнаружил известную притягательность фашизма для обывателей, выбитых из колеи хозяйственной разрухой. Понятно, что Фаллада не говорит прямо о фашизме, о национал-социалистах — он вовсе не хотел подставлять свою голову под топор. Но он дает понять, что не только в Баварии, но и в других областях бывшей германской империи плелись политические интриги, готовились или даже происходили вооруженные выступления правых сил. Один из запоминающихся, безусловно удавшихся автору действующих лиц романа — лейтенант Фриц, типичный головорез фашистского образца. Жизненный принцип Фрица выражен в словах «цель оправдывает средства». Но по сути дела у него нет цели, нет идеи, которая одушевляла бы его поступки. Стимулы его подпольной деятельности — авантюризм, неуемное властолюбие, потребность самоутверждения, ради которой он готов шагать по трупам. Его двойник и подручный — лакей Редер, человек с «мертвыми глазами», — подобострастный и наглый, способный ка любое преступление, — своего рода немецкий Смердяков. Оба эти персонажа очерчены Фалладой отчетливо и беспощадно, — именно людьми такого склада фашистская диктатура пополняла свои кадры.

Но в этом романе, где столько ущербных типов, отталкивающе грубых ситуаций, проявилась свойственная романисту «тоска по идиллии». В финале доминируют примиряющие мотивы. После денежной реформы жизнь обывателей входит в свою колею. Беспутный Вольфганг Пагель, обогатившись жизненным опытом, берется за ум, женится на матери своего ребенка, брошенной им, — все хорошо, что хорошо кончается. Рисуя благополучный финал романа, Фаллада-реалист изменил себе. Он чрезмерно идеализировал образ главного героя, Вольфа Пагеля, лишил его жизненности. Такая непоследовательность в трактовке главного персонажа отрицательно сказалась на художественной цельности «Волка среди волков». Некоторые сцены чрезмерно растянуты, иные — слащаво-чувствительны. И все же автор заставляет читателя задуматься над тем, какой болезненный след в жизни людей оставили описанные здесь события. Одна из глав романа недаром названа «Гроза прошла, но духота осталась».

Фаллада не был политическим мыслителем. Он не предполагал, что господство фашизма окажется гораздо более долговечным, чем ему поначалу казалось. И как истинный художник он не мог не задумываться: почему гитлеровцы сумели прийти к власти, почему они так долго держатся у власти? Его мысль упорно возвращалась к минувшим десятилетиям, к тем потрясениям, которые довелось перенести его народу.

Случай подсказал ему выигрышную тему. Откликаясь на просьбу популярного киноактера Эмиля Яннингса, он стал писать роман о «последнем берлинском извозчике», который на старости лет совершил конный пробег по маршруту: Берлин — Париж и обратно. (Такой пробег действительно был устроен в 1928 году, и Яннингс полагал, что тут можно найти подходящий материал для кинобоевика.) Но когда Фаллада стал обдумывать этот сюжет, когда он представил себе характер упрямого и энергичного старика, — перед его взором вырос не только его будущий герой, Густав Хакендаль, но и его семья, — в конечном итоге получилось масштабное повествование, где поездка в Париж стала лишь одним из заключительных эпизодов, а история семьи Хакендалей отразила в себе существенные моменты истории страны почти за четверть столетия.

Роман «Железный Густав» (1938) — одно из лучших произведений Фаллады, и больше того — одно из классических произведений немецкой литературы XX века. В лице Густава Хакендаля романист создал образ большой обобщающей силы. Тут неуместны школьные обозначения — «положительный» или «отрицательный» тип. Густав Хакендаль — образ многогранный, воплощающий в себе многие — и светлые, и темные — черты своего народа.

Об этом верно писал Б. Сучков. «Фаллада не прощает Густаву ни его деспотизма, ни педантичного следования заскорузлым нормам мещанской морали, не снимает он с Густава и вины за горестные судьбы его детей. Но он видит реальную сложность характера Густава, характера народного и национального в своей основе»[6].

В начале повествования Густав Хакендаль — человек преуспевающий и самоуверенный. Он гордится, что в юности успел принять участие во франко-прусской войне; гордится и своим извозным предприятием, созданным в результате упорного труда; он беззаветно привержен «идеалам» прусского милитаризма. Начало первой мировой войны вызывает в Густаве прилив патриотических чувств. Он сдает своих породистых коней военному ведомству, подрывая тем самым основу своего благосостояния. В дальнейшем он жертвует на «военный заем» все свои сбережения, накопленные за много лет. Так становится неизбежностью превращение былого предпринимателя в рядового извозчика, а в конечном итоге — нищая старость.

Нам хорошо памятен сатирический образ буржуа-верноподданного, созданный Генрихом Манном в его знаменитом романе «Верноподданный». Густав — иной тип немецкого верноподданного, менее однолинейный. Для Генрих-манновского Дидериха Геслинга преданность кайзеру — выгодное дело, она способствует его возвышению и обогащению. Иное дело Густав Хвкендаль; он по натуре скорей прижимист, чем щедр, но готов отдать все ради кайзера и фатерланда. Правда, четыре года спустя, он с нескрываемым презрением судит о Вильгельме II, который не оправдал надежд своих подданных, трусливо бежал в Голландию…

Густав — человек по-своему сильный, по-своему цельный. Но его непреклонность иной раз оборачивается упрямой жестокостью, его скрупулезная честность — казарменным педантством. Так обозначены в романе истоки семейной драмы; отец, искренне желавший вырастить детей порядочными и счастливыми, по сути дела морально изуродовал каждого из них. Вялый, во всем покорный отцовской воле старший сын Отто бессмысленно гибнет на фронте; Зофи, унаследовавшая от отца неумолимый властный характер, делает карьеру медсестры, а потом администратора частной клиники; Эрих, рано покинувший родительский дом, пускается в политические и финансовые авантюры и в конечном счете становится преступником крупного калибра. С уголовным миром связана и судьба его сестры Эвы, которая по слабоволию дает себя втянуть в кражу и попадает в рабскую зависимость от профессионального вора и сутенера Баста. И лишь младший из Хакендалей, Гейнц, оказавшийся было в дурной компании, находит в себе достаточно порядочности, чтобы выйти на честный трудовой путь; но на него, как на миллионы других, обрушивается беда — затяжная безработица и связанные с нею бесправие и бесперспективность.

Как видим, в истории Хакендалей Фаллада коснулся по преимуществу тех тематических областей, которые были им разработаны в предыдущих романах. Безработица, инфляция, быт городской бедноты, среда люмпенов и уголовников — все это было ему знакомо по личным жизненным впечатлениям. В романе «Железный Густав» вместе с тем немало нового, не только в живых картинах быта, но и прежде всего — в самом диапазоне повествования. Впервые у Фаллады жизнь «маленьких людей» дана с большим охватом времени и вписывается в историю страны. Действие не раз выплескивается из домов и квартир на улицы, — будь то в картинах воинственного возбуждения берлинцев в августе 1914 года, или — в эпизодах ноябрьской революции 1918 года, в зарисовках шествий рабочих и солдат. Но все-таки на всем протяжении романа народ по преимуществу не действующая сила, не субъект истории, а пассивный, страдающий ее объект.

Характерно авторское отступление, в котором переданы разговоры и размышления рядовых берлинцев. Почему растет преступность? Понятно почему, — ведь законы написаны давно, а теперь жизнь пошла другая, на заработную плату не проживешь, приходится подворовывать или покупать у спекулянтов. Народу безразлично, кто «сидит наверху», Шейдеман, Вирт или Куно, или кто еще, — так или иначе есть «бонзы» и «шиберы», которые наживают миллионы, и масса маленьких людей, которым жить не на что…

В романе сказалось, не могло не сказаться, мировоззрение Фаллады, его принципиальная отчужденность от политики, от борьбы классов. Но существенно, что романист с большой реалистической зоркостью запечатлел повседневный быт страны, движущейся навстречу катастрофе.

Понятно, что в романе социальная панорама страдает неполнотой. Коммунисты, ставшие к концу двадцатых годов внушительной политической силой в стране, для него как бы не существуют. С другой стороны, романист старательно избегает упоминаний о нацизме и даже вообще не касается правых групп или организаций, — тут нет ни одного персонажа, подобного, скажем, лейтенанту Фрицу из «Волка среди волков». Казалось бы, повествование о честном немце Густаве и его семье не содержало ничего такого, что могло бы рассердить идеологов гитлеровской Германии. И тем не менее — публикация романа натолкнулась на препятствия. Ведомству Геббельса оказалась неугодна общая критико-реалистическая направленность романа. От Фаллады потребовали, чтобы он приписал бодрый «хэппи-энд» а официальном духе, привел старого Хакендаля и его сына Гейнца в ряды национал-социалистского движения.

Что было делать писателю? Вовсе отказаться от намерения напечатать свой роман — или подчиниться требованиям цензуры? После мучительных раздумий он выбрал второе. В Доме-музее Фаллады в Карвице хранится рукопись «Железного Густава», где бисерным, малоразборчивым почерком писателя обозначены купюры и добавления. (После смерти Фаллады литературовед Гюнтер Каспар, проделав поистине гигантскую текстологическую работу, восстановил текст романа, каким он был до вынужденной «доработки», и «Железный Густав» появился в ГДР, а потом и у нас, в своем первоначальном виде.)

Моральная капитуляция, на которую пошел Фаллада, не спасла его от разносной критики. Фашистская прессе травила его, экранизация романа не состоялась. Писатель-реалист оставался на подозрении у власть имущих. Его силы были надломлены, он утратил веру в себя, впал в тяжелую депрессию. Его поместили в психиатрическую больницу тюремного типа в Штрелице. То. что он пережил в последние годы гитлеровской диктатуры, отражено в двух автобиографических повестях, — сами их названия говорят за себя: «Пьяница», «Кошмар». Во второй из этих книг, впрочем, отражено и начало духовного возрождения, которое Фаллада испытал после войны.

Последние месяцы войны герой повести «Кошмар», писатель Долль, проводит в состоянии уныния и горькой бедности. Он на грани полного духовного краха — не только из-за своих житейских невзгод, но прежде всего потому, что он чувствует свою причастность к национальной вине: как и миллионы других немцев, он пассивно терпел господство преступников, опозоривших Германию в глазах всего мира. Он встречает приход советских войск с грызущим чувством стыда — но и с надеждой. Так было и с самим Фалладой.

Девятого мая, в День Победы, советский военный комендант города Фельдберга созвал на митинг население города и его окрестностей. Деревня Карвиц примыкает к Фельдбергу, — Фаллада был тоже приглашен, и его спросили: согласен ли он выступить перед своими согражданами. Писатель никогда в жизни не выступал на собраниях, не произносил политических речей. Но тут он согласился. Говорил он экспромтом, однако текст его речи сохранился в сокращенной записи, которую сделал один из присутствовавших:

«Дорогие жители Фельдберга! Этой минуты я ждал двенадцать лет. Всем нам тяжко пришлось, — и все потому, что мы, множество маленьких Пиннебергов, не сумели вовремя понять, что к чему. Теперь все у нас пойдет лучше! У нас еще не хватает хлеба, не хватает молока для наших детей. Но если удалось, благодаря разумным и осмотрительным действиям Красной Армии, уберечь наш город от бессмысленного разрушения, то нам удастся также, приложив все силы, справиться с нынешними трудностями. Поблагодарим Советский Союз и примемся за работу, чтобы утолить наш голод. Поклянемся: пусть мы будем есть один черствый хлеб — только бы не было больше войны! Маленький человек — иди дальше! Научись жить по-новому, теперь это возможно, и мы все тебе в этом поможем»[7].

Через неделю советское военное командование предложило Фалладе стать бургомистром Фельдберга, — он согласился и с большим рвением принялся за работу. Но административная деятельность оказалась для него не только непривычной, но и физически непосильной. В августе его болезнь обострилась, и после пребывания в больнице он переехал в Берлин.

Фалладе хотелось возобновить литературную работу, и он получил эту возможность. Ему помог Иоганнес Р. Бехер, который, вернувшись из эмиграции, организовал и возглавил Культурбунд — Союз демократического обновления немецкой культуры. Бехер стремился объединить лучшие силы творческой интеллигенции, — не только тех, кто теперь возвращался в страну, но и тех, кто из нее не уезжал. По просьбе Бехера Фалладу привлекли к сотрудничеству в газете «Теглихе Рундшау», органе Советской военной администрации, выходившем на немецком языке. Там появилось несколько очерков и рассказов Фаллады, там были напечатаны и отрывки его повести «Кошмар». Писателя радовало, что ему оказано доверие, что ему представляется возможность участвовать в строительстве демократической немецкой культуры.

В конце повести «Кошмар» литератор Долль размышляет над своими новыми задачами, — ему хочется писать по-иному, не так, как он писал раньше. Ему хочется, чтобы его читатели извлекли уроки «из собственных страданий, крови, слез…». Самому Фалладе хотелось, пока силы его еще не оставили, создать большой роман, где отразилось бы то, что было пережито его народом в черные дни фашизма.

И снова случай помог ему. Публицист и общественный деятель Гейнц Вильман, один из ближайших помощников Бехера, получил для просмотра материалы из архива гестапо, касавшиеся подпольщиков-антифашистов. Он нашел там документы следствия по одному необычному делу: некий рабочий вместе со своей женой по собственной инициативе составлял и распространял антифашистские листовки — пока не был пойман и казнен. Вильман хотел было написать об этом очерк, но Бехер сказал ему: «Тут есть материал не только для очерка… Пусть об этом напишет писатель. Поговори с Фалладой. Я думаю, он возьмется. Ему надо дать задачу».

И действительно — эта задача увлекла Фалладу, Он написал статью «О все же существовавшем сопротивлении немцев против гитлеровского террора». Статья, появившаяся в конце 1945 года, заканчивалась словами:

«Отто и Анна Квангель когда-то жили. Их протест отзвучал и не был услышан, они, казалось бы, напрасно пожертвовали свои жизни во имя бесполезной борьбы. Но быть может, все-таки не совсем бесполезной? Быть может, все-таки не совсем напрасной?

Я, автор романа, который мне еще предстоит написать, надеюсь, что их борьба, их страдания, их смерть не были совсем напрасны».

И тут произошло чудо, о котором свидетельствует Вильман в своих мемуарах. «Насколько было тогда возможно, мы избавили его от житейских забот. Он писал как одержимый, днем и ночью. За четыре недели он управился с рукописью романа „Каждый умирает в одиночку“ объемом в пятьсот сорок печатных страниц. Конечно, потом потребовалась еще некоторая шлифовка, но в октябре 1946 года рукопись пошла в набор»[8]. За предельно короткий срок Фаллада не просто изложил в виде связного повествования, богатого неожиданностями и перипетиями, историю подвига супругов Квангель и их гибели, но и создал силою творческого воображения ряд персонажей, о которых ничего не мог прочесть в документах гестапо. Примечательно при этом, что среди вымышленных действующих лиц романа присутствуют люди гуманные, оказывающие супругам Квангель поддержку а трудные минуты, — таковы советник Фром, музыкант Рейхард, пастор Лоренц; на стороне Квангелей и невеста их сына Трудель Бауман. В замысел писателя явно входило показать, что в немецком народе имелись пусть малочисленные, пусть недостаточно активные — потенциально антифашистские силы.

Фаллада, как мастер прозы, в последнем своем романе верен себе: он создал еще одно остросюжетное повествование, в котором большое место занимают криминальные мотивы. Но в прежних романах писателя, — по крайней мере, в отдельных эпизодах, — власти Веймарской республики боролись с преступностью. Здесь иное соотношение сил: преступная система борется с порядочными людьми, не приемлющими фашизма.

Исторические корни гитлеровской диктатуры, ее социальная природа, ее идеология — все это вне поля зрения Фаллады. Он силен в другом: он чутко передает общественную атмосферу страны; он хорошо знаком с полицейским аппаратом власти, с механизмом сыска и режимом тюрем. Охота гестаповцев за «невидимкой», распространявшим антифашистские открытки, допросы супругов Квангель, суд над ними — все это дает ему материал для драматичных эпизодов. В них обнажается антигуманная, по сути дела враждебная всякому праву и законности, природа фашистского правящего аппарата. Штатные чиновники гестапо опираются на преступный сброд, находят добровольных или платных осведомителей в среде люмпенов, тунеядцев, алкоголиков, воров. В этом смысле символична судьба многоопытного полицейского чиновника Эшериха: он пытается придать своим поступкам некий декорум правопорядка, но в конечном счете сам превращается в уголовного преступника. И перед лицом мужественного Квангеля, который даже на пороге смерти не склоняется перед своими мучителями, Эшерих вынужден признать свое поражение.

Впервые у Фаллады в центр повествования встала тема сопротивления, освободительной борьбы. Притом писатель вовсе не отрешился от своего былого недоверия к организованной политической деятельности: эпизод тайной сходки нелегальной антифашистской группы, образ руководителя этой группы, бессердечного Григолейта — все это написано недостоверно, малоубедительно. (О деятельности подпольных антифашистских организаций в гитлеровской Германии Фаллада прежде не знал и не мог ничего знать — материалы об этой деятельности стали появляться в печати ГДР лишь годы спустя.)

Борьба и судьба супругов Квангель привлекли Фалладу как сюжет для романа, возможно, именно потому, что тут он нашел героев, поднявших знамя борьбы в одиночку, из побуждений не политических, а стихийно-нравственных.

Превращение аполитичного, замкнутого, осторожного в словах и поступках мастера мебельной фабрики в активного, безоглядно отважного противника фашизма тщательно мотивировано художником. Квангель по сути своего характера прежде всего труженик и человек долга. Он знает себе цену, ему в высокой степени свойственна рабочая гордость, — в этом основа его твердого и независимого характера. Он полон презрения к фашистским бездельникам и крикунам, в нем нет ни тени приниженности, робости, — уже поэтому он был и остался невосприимчив к культу фюрера. Смерть единственного сына, погибшего на фронте, дала ему толчок к действию.

Ведя свою незаметную, упорную, оригинальную по своим формам антигитлеровскую пропаганду посредством открыток, которые он разбрасывает в разных уголках Берлина, Квангель руководствуется вовсе не одним лишь желанием успокоить свою совесть. Он думает не только о себе, обличает фашистов не только от своего имени. Еще в самом начале своей деятельности он говорит жене, что каждая написанная им открытка — пусть она и попадет в руки нацистов — «свое дело сделает, даже если только лишний раз им напомнит, что не все покорились, не все стоят за их фюрера».

Трагическая ошибка Квангелей в том, что они недооценили силу фашистского аппарата власти, зловещую власть страха над умами людей. Именно страхом, сковывающим громадное большинство подданных Гитлера. объясняется тот факт — болезненно поразивший Отто Квангеля, — что почти все его открытки оказались в гестапо.

В романе прослежена судьба лишь одной, первой открытки, написанной Квангелем. В числе эпизодических персонажей романа — популярный киноактер Хартейзен. Ему иронически дана фамилия, означающая «твердое железо». Нет, Хартейзен совсем не из железа. И в момент, когда он появляется в романе, — он глубоко встревожен: он попал в немилость к «самому» Геббельсу, когда имел неосторожность оспорить какие-то его вздорные высказывания по поводу искусства. Всесильный рейхсминистр мстит артисту, осмелившемуся иметь свое суждение. Хартейзен отстранен от работы в кино, — если так будет продолжаться, ему грозит творческая смерть (все это напоминает ситуацию, в которой оказался сам Фаллада после написания романа «Железный Густав»). А тут еще эта злополучная открытка! Желая показать свою лояльность фашистскому режиму, Хартейзен немедленно сдает крамольный документ в гестапо… И читатель может себе представить, что многочисленные рабочие, служащие, лавочники, безработные, в руки которых попадали воззвания Квангелей, оказались не храбрее, чем известный во всей стране артист.

Квангель испытывает своего рода шок, когда узнает, что гестапо завладело его открытками. «Я хотел действовать один, а ведь знаю же я, что в одиночку ничего не сделаешь. Нет, мне незачем стыдиться того, что я делал. Только делал я неправильно… Дайте мне волю, и я опять буду бороться, только по-другому, совсем по-другому…» Так говорит Квангель комиссару гестапо Эшериху. Как видим, он осознал ошибочность своего образа действий, но ни в коей мере не сломлен. Не сломлен и тогда, когда изверги приходят ночью к нему в камеру, издеваются над ним, бьют его, обливают водкой. В этой пьяной оргии гестаповцев принимает участие и комиссар Эшерих. «И все время он чувствовал на себе строгий, презрительный взгляд Квангеля, молча смотревшего, как топчут его достоинство». И не Квангель, а Эшерих чувствует себя побежденным.

В прежних романах Фаллада безраздельно отдавал симпатию людям кротким, покорным судьбе. Таковы у него прежде всего образы женщин: Овечки в «Маленьком человеке…» и родственных ей фигур в других романах — Петры в «Волке среди волков», Тутти в «Железном Густаве». Мягкосердечие, связанное с известной пассивностью, присуще и молодым людям — Пиннебергу, Пагелю, младшему из Хакендалей. Активность, сила воли чаще всего оказывалась у Фаллады привилегией людей деспотичных и, в сущности, недобрых. В последнем романе — иная концепция личности. Если человек хочет быть в полной мере человеком, он должен жить не только для себя, не только для своей семьи, следовательно должен обладать сильной волей и уметь сопротивляться обстоятельствам. Именно так изменяются на глазах у читателя Отто и Анна Квангель.

Поэтому понятно, отчего романист не торопится завершить свое повествование и после того, как супруги Квангель попали в лапы гестапо. Их участь предрешена, их ожидает казнь, — казалось бы, о чем же еще рассказывать? Но Фаллада знает, о чем еще стоит рассказать. Его герои продолжают борьбу и после ареста, обретают новых друзей, находят в себе резервы духовного величия.

Фаллада и тут, как обычно, избегает патетики. Благородство его героев проявляется не в каких-либо громких речах, а скорей в том, что они презирают официальную ложь и демонстрируют это презрение. Советский литературовед Н. Павлова верно говорит об эпизодах, где описывается расправа над Квангелями: «Открывается внутренняя свобода поступкам героев, рождается раскованность и раскрепощение. Согласившись погибнуть за свою правду, человек может позволить себе все. Озверевшему чиновнику, выведенному из себя бесстрашием Квангеля, приходится выслушать от своего коллеги, что приговоренного к казни, в сущности, наказать больше нечем. В самые трагические сцены романа неожиданно прорывается смех. В нем же — высвобождение и фамильярность, как и в непристойном ругательстве, которым равнодушно кроет своих палачей Отто Квангель»[9]. И эта же стихия высвобождения — добавим — проявляется в возгласе: «Прощай, товарищ!», которым Отто Квангель отвечает на прощальные слова, несущиеся ему навстречу, когда его ведут мимо камер смертников на казнь.

«Но мы не хотим смертью заключить эту книгу, она посвящена жизни», — такими словами начинает Ханс Фаллада последнюю главу своего последнего романа. Здесь появляются персонажи, которым до тех пор была отведена роль скорей эпизодическая — почтальонша Эва Клуге и ее приемный сын Куно: теперь, после краха третьего рейха, они живут в деревне, работают на земле. В таком завершении повествования есть своя художественная логика — и не только потому, что Эва Клуге, принесшая Квангелям известие о смерти сына, открывала повествование. Фалладе было необходимо закончить роман картиной мирного труда, чтобы в этой картине воплотить начало новой жизни народа, избавленного от гнета фашизма, от позора и слез.

Ханс Фаллада скончался вскоре после завершения работы над романом — в феврале 1947 года. Стоит в заключение еще раз предоставить слово Иоганнесу Бехеру:

«Он владел широчайшей шкалой человеческих чувств. Ничто человеческое, ничто бесчеловечное не осталось ему чуждым. Он касался самых сокровенных чувств, в его клавиатуре не отсутствовало ничто бессознательное; простым, народным языком он умел сделать понятным и доступным необычное и сомнительное. Но любовь его принадлежала простой жизни и маленьким людям. Насколько простая жизнь порой бывает сложной и сколько величия таится в маленьких людях — это он рисовал мастерски. Он знал жизнь маленьких людей, как вряд ли кто другой, и точно отражал их настроение; но его сила в то же время была и его слабостью как человека и художника. Он часто слишком легко поддавался настроениям и колебаниям этих слоев, регистрировал их, колебался вместе с ними, вместо того, чтобы противостоять им и оказать сопротивление. Но поскольку он сердцем чуял правду, он скоро начинал противодействовать бесчеловечности, так же, как лучшие из его героев, — вместе с ними, на их, на свой лад: упорно, упрямо, чудаковато, сам по себе»[10].

Т. Мотылева

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Перед выходом на волю

1

Заключенный Вилли Куфальт слоняется по камере из угла в угол. Пять шагов туда, пять — обратно. Снова пять туда.

На минуту он останавливается под окном. Оно немного скошено, насколько позволяют железные жалюзи; снизу доносится шарканье множества ног и окрик надзирателя:

— Держать дистанцию! Пять шагов!

У секции В-4 прогулка, полчаса будут кружить по двору, дышать воздухом.

— Не разговаривать! Ясно?! — опять орет надзиратель, и шарканье продолжается.

Куфальт подходит к двери, замирает и прислушивается: в тюрьме тихо.

«Если от Вернера сегодня не будет письма, — думает он, — придется пойти к попу и поклянчить, чтобы взяли в приют. А то куда мне деться? Больше трех сотенных я тут вряд ли заработал. На них долго не протянешь».

Он опять прислушивается. «Через двадцать минут прогулка у них кончится. Тогда наш черед. Надо успеть раздобыть табачку. Не могу же я последние два дня сидеть без курева».

Он открывает шкафчик. Заглядывает. Конечно, табаку и в помине нет. «Да, не забыть выдраить миску, а то Руш наорет. Где взять пасту? Стрельну у Эрнста».

Он кладет на стол куртку, шарф и шапку. Даже если на дворе солнечный майский день, всем положено надевать шапку и шарф.

«Через два дня забуду про эту муру. И буду надевать, что захочу».

Он пытается представить себе, как сложится его жизнь на воле, но ничего не получается. «Иду себе по улице, а тут кабачок, запросто открываю дверь, захожу и бросаю: „Кельнер, пива!“»

Где-то там, в центральной дежурке главный надзиратель Руш постучал ключом по железной решетке. Стук разносится по всей тюрьме, его слышат во всех шестистах сорока камерах.

«Сволочь, вечно громыхает, чуть что не так! — ворчит Куфальт. — Ну, чем тебе на этот раз не угодили, дорогуша? Только бы знать, чем я займусь, когда выйду на волю! Ведь спросят же, куда мне выписывать документы… И если не смогу назвать конкретного места работы, весь здешний заработок переведут благотворителям, а те будут выдавать раз в неделю какие-то гроши… Черта с два! Лучше уж проверну с Бацке солидное дельце».

Погруженный в эти мысли, он переводит взгляд на свою синюю куртку с тремя белыми нашивками на рукаве. Нашивки означают, что он, Куфальт, относится к третьей категории заключенных, то есть его поведение «позволяет сделать вывод о глубоком нравственном выздоровлении и примерном поведении по выходе на свободу».

«Как изгилялся, чтобы заполучить эти нашивки! А что толку? Чуток табаку, да лишних полчаса на прогулку, ну еще радио послушать раз в неделю вечером, и камеру днем не запирают…»

Это и впрямь так: дверь камеры Куфальта не заперта, вообще двери камер третьей категории не запирают, а лишь прикрывают. Странная она, эта привилегия: распахнуть дверь, выйти в коридор и сделать хотя бы два шага и думать не моги! Запрещено. Стоит хоть раз нарушить, третью категорию отберут. Вот она и не заперта, эта дверь, и уже одно то, что он об этом знает, считается подготовкой к жизни на воле, где двери комнат тоже не запираются… Постепенная акклиматизация, выдумка какого-то тюремного чина.

Куфальт опять стоит под окном и раздумывает, не взобраться ли ему наверх и выглянуть. Может, увидит за тюремной стеной женщину?

«Не, лучше не буду, потерплю уж до среды».

Чтобы чем-то заняться, хватает сеть и вяжет шесть, восемь, десять ячеек. И тут ему приходит в голову, что и табак, и пасту для чистки посуды можно выклянчить у кальфактора, который раздает работу. Он бросает деревянный крючок и идет к двери. На секунду он останавливается, раздумывая, стоит ли рисковать. Потом его осеняет, он быстро расстегивает штаны, садится на парашу и справляет большую нужду. Потом наливает немного воды, закрывает крышку, застегивает штаны и берет парашу в руки.

«Если засекут, скажу, мол, уборщики утром позабыли опорожнить парашу», — соображает он на ходу и локтем распахивает дверь.

2

Через плечо он бросает, однако, косой взгляд на застекленную дежурку, где обычно, как паук на паутине, сидит главный надзиратель Руш и обозревает коридоры и двери всех камер тюрьмы.

Куфальту повезло: главного нет на месте. Вместо него в стекляшке торчит старший надзиратель, которому служебная маета давно надоела: он читает газету.

Стараясь не топать, Куфальт направляется в уборную. Проходя мимо камеры кальфактора, ведающего вязанием сетей, он застывает, прислушиваясь: за дверью спорят двое. Один голос ему знаком — чистый елей, ни с кем не спутаешь: это мастер по сетям. А вот другой…

Постояв с минуту и послушав, он идет дальше.

В уборной полно народу. Кальфакторы В-2 и В-4 укрылись тут, чтобы покурить.

И еще кое-кто оказывается здесь.

— Господи, Эмиль, это ты, Брун, приятель, неужели я и впрямь тебя вижу?! Ведь и у тебя скоро выходит срок?!

Говоря это, Куфальт выливает содержимое параши в унитаз.

— Ну и свинство! Мы же здесь курим! — возмущается один из кальфакторов.

И Куфальт тут же взрывается:

— А ну, закрой поддувало, гнида! Сколько ты вообще отмотал? Полгода? Мелочь пузатая, а туда же еще! «Свинство» ему, видите ли! Вот и гулял бы себе на воле, раз ты у нас такой чистенький. Клозет со смывом тебе не новость! Заткнись лучше! А у меня третья категория, ясно? Эй, у кого табачку найдется?

— Бери, Вилли, — говорит Малютка Брун и протягивает ему целую пачку дешевого табака и резаную папиросную бумагу. — Бери все. У меня еще есть, до среды за глаза хватит.

— До среды? Значит, ты в среду выходишь? Так ведь и я тоже!

Малютка Брун спрашивает:

— Вилли, а ты как решил: здесь и осядешь, в этой дыре?

— Еще чего! Тут на каждом шагу тюремщики! Нет уж, я махну в Гамбург.

— А работа у тебя есть?

— Пока нету. Но что-нибудь наверняка подвернется. Может, родня поможет… Или там поп… Как-нибудь перебьюсь!

И Куфальт улыбается. Но улыбка у него какая-то вымученная.

— А у меня кое-что наклевывается. На деревообделочной фабрике. Сбивать контрольные гнезда для курятников, сдельно. Мастер сказал, буду огребать не меньше полсотни в неделю.

— Это уж точно! — соглашается Куфальт. — Ты же на этом деле собаку съел. Как-никак девять лет тренировался.

— Не девять, а десять с полтиной, — поправляет его Малютка Брун, помаргивая водянисто-голубыми глазками. Он похож на тюленя — голова круглая, физиономия добродушная. — Всего было бы одиннадцать. Но потом полгода скостили — перевели на условно-досрочное.

— Эмиль, дружище, я бы ни за что не согласился! Полгода скостили! А условно сколько?

— Три года.

— Вот и видно, что дурак. Проштрафишься самую малость — ну там стекло разобьешь по пьяной лавочке или поскандалишь на улице — и, пожалуйста, загремишь опять на полгода. Лучше уж все сразу отсидеть, и баста.

— Знаешь, Вилли, когда отмотаешь десять с половиной…

— Меня и директор, и воспитатель, и поп все время уговаривали — подай и подай прошение о досрочном освобождении с условным сроком. Но я не такой дурак. Зато когда выйду отсюда в среду, то полечу, куда захочу…

Один из кальфакторов вмешивается:

— Небось прошение-то твое отклонили?

— Отклонили? Да я его и не писал, ты что, оглох, что ли?

— Слышать-то слышу, а только кальфактор кастеляна по-другому рассказывал.

— Этот-то? Да что он смыслит?! Знаю я эту гниду, вокруг кастеляна крутится! Только нос дерет, а сам шпана шпаной! Запросто пнет под зад малыша и отберет монету, с которой того мать в лавку послала. И такое дерьмо ты слушаешь! А паста для посуды у тебя есть?

— Этот Калибе еще говорил…

— Чушь собачья! Лучше скажи, есть у тебя паста или нет? Покажи-ка. Годится, беру. Обратно не получишь. Мне нужно еще кое-что подраить. А ты, парень, поменьше трепи языком. Кстати, у меня в вещах есть большой кусок туалетного мыла, дам его тебе за пасту. Приходи в среду к расчетной кассе. Хочешь, письмо вынесу? Ладно, заметано. В среду у расчетной…

Кальфактор из В-3 подает голос:

— Во расхвастался. Совсем башку потерял — как же, послезавтра воля!

Но Куфальт вдруг взвивается:

— Это я-то из-за воли башку потерял?! Ты сам спятил! А мне начхать, просижу еще пару недель или в срок выйду. Двести шестьдесят недель оттрубил, значит, тысячу восемьсот двадцать пять дней, как отдать. И буду теперь выпендриваться за-ради воли?

Потом, уже спокойнее, обращается к Малютке Бруну:

— Слушай, Эмиль… Ого, тебе пора сматываться? Прогулка сейчас кончится. Постарайся сегодня как-нибудь подгадать под третью категорию…

— Может, и получится. У нас дежурит Петров. Он сговорчивый.

— Лады. Надо кой о чем потолковать. А теперь дуй.

— Пока, Вилли.

— Пока, Эмиль. Тогда я сейчас тоже… — говорит Куфальт и берет в руки пустую парашу. — Да, вспомнил! Знает кто из вас, куда девался кальфактор, который сетями заправляет?

— На него кто-то настучал. Сидит теперь в карцере.

— Вот это да! А за что?

— За то, что в мешке с грязным бельем какой-то бабе в женскую тюрьму письма носил.

— Какой именно?

— Не знаю. Говорят, маленькая такая, чернявенькая.

— A-а, знаю, — роняет Куфальт. — Она из Альтоны, под Гамбургом. Маруха взломщика. Навела пяток ребят на дело, а куш себе замылила… Кто же теперь кальфактор?

— Еще не познакомился. Новенький какой-то, прихлебала у мастера. Толстый такой еврей. Говорят, за ложное банкротство сел.

— Да ну?! — восклицает Куфальт, и на ум ему приходит обрывок разговора, который он подслушал, когда проходил с парашей мимо камеры сеточника. — Вот оно что. Ну, на этого слизняка-сеточника я давно зуб имею, теперь самое время приложить его как следует. Эй, новенький, зыркни-ка в коридор, чисто там? О, господи! — кричит он тут же вне себя от злости. — Насовали сюда всяких молокососов! Дергает дверь, аж стены трясутся! Тебе говорят: погляди, сидит ли Руш в стекляшке? Нет? Тогда я потопал к сеточникам, так сказать, визит вежливости. Общий привет!

Куфальт берет парашу и отправляется в обратный путь.

3

По дороге он бросает взгляд на стекляшку: там ничего не изменилось, старший надзиратель Зур по-прежнему сидит, уткнувшись в газету «Городские и сельские новости».

У двери кальфактора-сеточника Куфальт делает шаг в сторону, вжимается всем телом в дверную нишу и прислушивается.

Вот он стоит: на нем синие холщовые штаны, полосатая тюремная рубаха, на ногах сабо, нос у него острый, желтоватый, сам бледный, тощий, но с большим животом. На вид ему лет двадцать восемь. Глаза темные и смотрят на мир беззлобно, только все время беспокойно бегают, блуждают, ни на чем подолгу не останавливаясь. Волосы у него тоже темные. Он стоит у двери и прислушивается, стараясь понять, что говорят в камере. Парашу все еще обеими руками прижимает к животу.

За дверью взволнованный голос говорит:

— Эти десять марок вы мне дадите! Разве не для этого жена постоянно присылает вам деньги?

И робкий, елейный голосок сетевого мастера отвечает

— Я делаю для вас все, что в моих силах. Я добился, чтобы инспектор по труду назначил вас кальфактором. А где благодарность?

— Еще чего, благодарности захотел! — злобно бросает первый. — Уж лучше пойти клеить пакетики. А с этими сетями все руки в кровь раздерешь.

— Это только на первых порах, — успокаивает елейный голос. — Мало-помалу привыкнете. Пакетики куда хуже. Оттуда все ко мне просятся.

— И ножницы мне достаньте, а то руки вон все в заусенцах…

— Тут уж придется вам самим записаться в среду на прием к кастеляну. Ножницы только у него. Он вас примет, и вы прямо там обрежете себе заусенцы.

— А когда он примет?

— Когда у него будет время. В субботу или в понедельник. А может, уже в пятницу.

— Да вы в своем уме?! — кричит первый. — В следующий понедельник! Руки-то у меня уже сегодня все в крови! И вся сеть в крови, не видите, что ли? — Он уже не кричит, а вопит.

Куфальт, стоя за дверью, ухмыляется. Он по себе знает, каково это, когда руки кровоточат от жесткого шпагата, и утром, когда берешься за работу, тоненькие колючие волоконца забираются в трещины кожи. Ему-тο никто не подсказал, что у кастеляна есть ножницы. И он научился обрезать заусенцы с помощью двух черепков.

«Психуй на здоровье, милок, — думает он про себя. — Срок тебе, надеюсь, приличный навесили, так что всему еще научишься. Однако параша моя здорово воняет. Придется почистить соляной кислотой. Вот сегодня, как пойду к врачу, выклянчу чуток у лазаретного кальфактора…»

— А ну, выкладывайте эти десять марок. И нечего мне зубы заговаривать. Свои собственные деньги и то никак не получишь.

— Смотрите, господин Розенталь, только подведете и себя, и меня под монастырь, — доносится просительный голос мастера. — На что вам тут, в тюрьме, деньги? Я ведь приношу вам все, что вы хотите. Даже ножнички согласен вам купить. Но деньги здесь, в тюрьме, — за это нам обоим не поздоровится!

— Не прикидывайтесь, — говорит заключенный Розенталь. — Вы же не тюремщик и присяги не давали. Вы здесь представитель фирмы рыболовных сетей, распределяете работу среди заключенных. Так что ничего вам не грозит.

— Но все же — на что вам нужны наличные? Скажите хотя бы это!

— Хочу купить табаку.

— Но это неправда, господин Розенталь. Табак вы всегда можете получить через меня. Так для чего же вам деньги?

Тот молчит.

— Если честно скажете, получите эти десять марок. Но я хочу знать, кому вы хотите их дать и за что. Люди тут разные, есть и могилы, с этими можно иметь дело.

— Что значит «могилы»?

— Это люди, которые не настучат, не заложат, не сдадут. Так это здесь называется, господин Розенталь. Короче, они на нас не донесут.

— Так я вам скажу, — второй понижает голос до шепота, и Куфальту приходится плотно прижать ухо к дверной щели, чтобы расслышать, — но смотрите, никому ни слова. Тут есть такой высокий, черноволосый, настоящий бандит, скажу я вам, грозится, что пришибет, если я его выдам. Он в котельной работает и на прогулке пристал ко мне как банный лист…

— Это Бацке, — перебивает мастер. — Нарвались на самого что ни на есть отпетого.

— Он пообещал, что, если я дам ему десять марок… Мастер, вы нас не выдадите? Как раз против окна моей камеры, за тюремной оградой, на той стороне улицы стоит дом. — Розенталь глотает слюну и делает глубокий вдох. Потом продолжает: — Из моего окна видно все, что внутри. И я два раза уже видел там одну женщину. А черноволосый пообещал, что, если я дам ему десять марок, завтра утром в пять часов она подойдет к окну совершенно голая, и я ее увижу. Ах, мастер, ну дайте же мне эти злосчастные десять марок! Я погибаю здесь, я уже наполовину свихнулся! Мастер, вы просто должны мне их дать!

— Ну и ловкачи! — говорит мастер, и в голосе его слышится восхищение и гордость. — Какие номера откалывают! Но если Бацке сказал, он сделает. И нас не заложит. Вот вам…

Куфальт просовывает ногу в щель между дверью и притолокой, толкает дверь плечом и, шагнув в камеру, говорит вполголоса:

— Отступного или заложу!

И застывает в выжидательной позе.

Те двое стоят как громом пораженные. Глаза у мастера рыбьи, выпуклые, лицо мясистое, усы моржовые. Он пялится на Куфальта, судорожно сжимая в руке бумажник. Под окном трясется от страха новый кальфактор Розенталь — бледный, одутловатый, черноволосый, слегка заплывший жирком.

Куфальт резким движением ставит парашу на пол.

— Только не пытайся запудрить мне мозги, мастер, а то заложу, и сам загремишь как миленький. Потому как прежнего кальфактора упек в карцер, чтобы этого гада пристроить на теплое местечко. Да не трясись ты так, ублюдок, чего бояться-то? Деньги на бочку, и баста! А завтра в пять я и сам не прочь поглядеть в окошко. Так что, давай, мастер, выкладывай! В долю? Какой уж тут дележ? Я ж не знаю, сколько ты хватанул. Беру недорого: всего сто марок.

— Ничего не попишешь, Розенталь, — сразу сдается мастер. — Придется отстегнуть ему эту сотню, если не хотите угодить в карцер минимум на два месяца. Я этого Куфальта знаю.

— А там такой холод, приятель, — ухмыляется Куфальт. — Полежишь денька эдак три на каменных нарах, все кишки насквозь промерзнут. Ну, так как?

— Соглашайтесь, господин Розенталь, — канючит мастер.

Два удара колокола разносятся по всему зданию. В их секции начинается суета, лязгают дверные замки…

— Теперь по-быстрому! А то через минуту стукну главному.

— Да соглашайтесь же, господин Розенталь!

— Еще и Бацке натравлю на тебя, хряк поганый. Бацке — мой кореш. Он тебе покажет, где раки зимуют.

— Ну, пожалуйста, соглашайтесь, господин Розенталь!

— Ладно, дайте ему… Только почему это я один должен нести убытки?

— Почин дороже денег, — говорит Куфальт и символически плюет на сотенную. — Послезавтра я на воле, кабанчик. И как пойду к девочкам, обязательно помяну тебя добром. Эй, мастер, отнесешь парашу ко мне в камеру, пока я на прогулке. И кислоту достанешь для чистки. Не то я тебе такое устрою! Привет!

И Куфальт тенью проскальзывает в свою камеру.

4

С шумом, стуком и гомоном восемьдесят арестантов скатываются по четырем пролетам железной лестницы вниз. У дверей во дворик стоят два надзирателя и повторяют как автоматы:

— Держать дистанцию! Не разговаривать! Держать дистанцию! За разговоры подам рапорт!

Но арестанты все равно разговаривают друг с другом. Вблизи от надзирателя умолкают, но едва отойдут, вновь начинают оживленно беседовать тем громким шепотом, который слышен как раз при интервале в пять шагов: надо только наловчиться не шевелить губами, а то нарвешься.

Куфальт возбужден сверх всякой меры. Он общается сразу с двумя: с идущим впереди него и позади. Оба хотят услышать от него, третьекатегорника, какие-нибудь новости.

— Брехня, что второй категории теперь тоже разрешат слушать радио. Не верь, лажа чистой воды! — Ага, послезавтра на волю. — Пока не знаю. Может, проверну какое дельце, а то, может, и к зятю в контору подамся. — Ну как же они разместят сто двадцать пять человек из второй категории в классной комнате?! Туда и полсотни-то едва втискивается! Да ты просто болван, приятель. Всякой брехне веришь! — Кто такой мой зять? Тебе наверняка интересно. У него своя фабрика. Производит войлочные шлепанцы из каменного угля. Могу и тебя устроить, коли будет охота.

— Куфальт, замолчите наконец! — говорит надзиратель. — Вечно эти третьекатегорники нарываются!

— А я и не разговаривал, господин надзиратель, я просто глубоко дышал.

— Заткнитесь в конце концов, а то подам рапорт.

— Шмотки мои у кастеляна. Все шик-блеск, фрак на шелку, лаковые штиблеты… Вот чудно будет после пяти-то лет! — Да плюнь ты на эту образину-надзирателя! Пусть только пикнет, я его заложу. Заставил меня связать для него налево гамак и сумку. — Боюсь вот только… Ты давно тут кукуешь? Три месяца? Тогда скажи: бабы все еще носят короткие юбки? Мне рассказывали, будто в моде опять длинные… — Не смогу доказать? Еще как смогу! Стоит только сказать директору: гляньте-ка на сумку: в четвертом ряду одна петля двойная. Вот он и влип! — Слава тебе господи! Раз так, значит, когда сидят, все ляжки видны? А на велосипеде — даже то местечко над чулком?

— Куфальт, а ну-ка выйдите из круга! Вы сегодня как с цепи сорвались. Хотите на последние деньки загреметь в карцер? Вот здесь будете прогуливаться, вдоль стены. Особый терренкур для господ из третьей категории.

Теперь Куфальт гуляет один. Из круга долетают до него ехидные выкрики:

— Ясное дело — высшая лига! — Прихлебатели! Радиослушатели! — Что нос-то дерешь? Подумаешь, три нашивки! — Подхалим!

— А пошли вы все…

А сам думает: «Сто марок. Здорово! В сумме получается четыре сотни как минимум, а если от Вернера Паузе сегодня придет письмо, и там деньги…»

— Скажите, господин надзиратель Штайниц, сколько стоит третий класс до Гамбурга?

— Решили еще и со мной побеседовать? Угомонитесь наконец, а то прикажу отвести вас в камеру.

— Что вы, господин надзиратель, зачем так сурово? А ведь я хотел связать вам на память сумку!

— Так ты еще и наглеть?! Ну, погоди, приятель, вот огрею ключами по кумполу! А ну…

— Нет, честно, сегодня у меня как раз есть время, господин надзиратель. А тот фунт маргарина, что вы за гамак посулили, мне тоже все еще светит.

— Ах ты, сволочь полосатая! Вымогать вздумал? Напоследок заложить меня хочешь? Гнида вонючая! Ладно, вставай в круг. Еще нервы на такого тратить! Пять шагов дистанция! И чтобы язык за зубами, Куфальт!

— Молчу как могила, господин надзиратель. Ни звука!

На дворе май, небо голубое, по ту сторону тюремной ограды, возвышаясь над ней, цветут каштаны. Круг, по которому ходят арестанты, обсажен брюквой. Она только что взошла — хилые жухлые ростки на унылом сером фоне: шлак, пыль, цемент.

Они ходят по кругу и шепчутся. Ходят и шепчутся. Ходят и шепчутся.

5

Вернувшись в камеру, Куфальт сразу падает духом. С ним так всегда. На людях он оживлен, вечно что-то рассказывает, хвастается, старается произвести впечатление закоренелого уголовника и бывалого арестанта, но наедине с самим собой чувствует себя очень одиноким и ничтожным и быстро впадает в уныние.

«Не надо было хамить надзирателю Штайницу, — думает он. — Подло с моей стороны. И все ради того только, чтобы эти птенцы желторотые, эти салаги, убедились, что он у меня на крючке. Не стоит овчинка выделки, все я делаю шиворот-навыворот — как-то пойдут мои дела на воле?»

«Если бы хоть зять успел прислать письмо! А так… Вся эта жизнь на воле, эти города и комнаты, которые придется снимать, да еще поиски работы, не говоря уже о деньгах, — не успеешь оглянуться, как они кончатся. Что тогда?»

Он сидит, уставясь в одну точку. До освобождения, о котором мечтал все пять лет, осталось меньше сорока восьми часов. А теперь вот боится. Здесь ему жилось неплохо, он быстро освоился с местными правилами и обычаями, быстро сообразил, когда надо изображать смирение, а когда можно и похамить. Камера его всегда была выдраена, крышка параши блестела, как зеркало, а цементный пол он дважды в неделю чистил графитом и скипидаром, так что тот сиял и сверкал, как зад у павиана.

Норму по сетям он всегда выполнял, иногда даже перевыполнял вдвое, а то и втрое, мог покупать в лавке продукты и табак сверх положенных. Получил вторую категорию, потом третью, считался образцовым арестантом, начальство ему доверяло и водило в его камеру разные комиссии, а он всегда отвечал на задаваемые ими вопросы скромно и почтительно.

— Да, господин тайный советник, мне здесь очень хорошо живется.

— Нет, господин старший прокурор, здешний режим мне на пользу.

— Нет, господин президент, я ни на что не жалуюсь.

Но иногда… Он улыбается, вспомнив, как огорошил молоденьких студенток, готовившихся работать в комитетах общественного призрения и жадно расспрашивавших его о совершенном им преступлении: не сказал о растрате и подчистке денежных документов, а, скромно опустив глаза, признался: «Кровосмешение. Переспал с родной сестрой. Весьма сожалею».

На память приходит одобрительная ухмылка, какой отметил эту его выходку инспектор полиции, а также горячие взгляды одной студентки, все время старавшейся держаться к нему поближе. Симпатичная такая девочка. Благодаря ей сколько приятных картин рисовалось ему перед сном!

Дорогого стоило и то блаженное времечко, когда ему пришлось помогать католическому священнику готовить алтарь к службе. Тот, правда, энергично возражал против «протестанта», но среди заключенных «не было католиков, внушающих доверие», так гласил язвительный ответ тюремных чиновников-протестантов католическому священнику.

Куфальт стоял позади органа и раздувал мехи, и кантор всякий раз угощал его сигарой, а однажды на мессу к ним припожаловал католический церковный хор, и девицы из хора подарили ему шоколад и душистое туалетное мыло. Правда, главный надзиратель Руш потом все у него отобрал. «Бордель! Чистый бордель! — воскликнул он, потянув носом в камере Куфальта. — Пахнет, как в борделе!» И искал, пока не нашел, так что старое доброе хозяйственное мыло вновь вступило в свои права.

Нет, хорошее это было время, в общем и целом, и освобождение, в сущности, свалилось на его голову несколько преждевременно. Ничего как следует не подготовлено, он с радостью остался бы еще недель этак на шесть или восемь, продумал бы все, что надо, в деталях. А может, он уже тоже слегка того, умом тронулся? Ведь сто раз видел, как самые что ни на есть разумные и спокойные из арестантов перед самым выходом на волю вдруг слетали с тормозов и начинали нести околесицу. Неужто и его уже заносит?

Вполне может быть, ведь раньше он бы ни за что не решился ворваться в камеру к этому толстяку еврею и взять их с мастером за жабры. Да и Штайницу тоже не рискнул бы хамить!

Только бы зять прислал письмо! А раздавал ли главный сегодня почту? Подонок, на него вообще нельзя положиться, не захочет — три дня не будет раздавать!

Куфальт делает несколько шагов по камере и вдруг застывает как вкопанный. Таз для умывания всегда стоял у него на шкафчике так, что его край совпадал с ребром шкафчика с точностью до миллиметра, так? А теперь он отступает минимум на сантиметр!

Он открывает шкафчик.

«Гляди-ка, этот старый востроглаз-сеточник шмонал мою камеру! Никак не может попрощаться с сотенной! Ну погоди, малый, я тебе коготки-то оттяпаю!»

Куфальт бросает быстрый настороженный взгляд на глазок в двери и щупает рукой шарф. Уловив внутри слабый хруст, успокаивается. Но тут же вспоминает, что максимум через полчаса предстоит врачебный осмотр, придется раздеваться и, значит, сотенную нельзя держать при себе. Сеточник тоже об этом знает и, значит, опять заявится…

Куфальт напряженно думает, наморщив лоб. Он, конечно же, знает, что в камере нет и не может быть укромного местечка, о котором бы не знали тюремщики. У них в конторе есть такой список, — надзиратель как-то ему рассказывал, — там перечисляются двести одиннадцать мест, где можно что-то спрятать в этой говенной камере.

Но ему-тο сейчас надо бы придумать, куда спрятать ассигнацию часа на полтора. Дольше врачебный осмотр не займет, и значит, дольше тот не сможет искать.

Сунуть за переплет молитвенника? Нет, не пойдет. Может, зашить в тюфяк? Это бы еще ничего, но времени в обрез, за полчаса не успею и распороть, и зашить. Кроме того, еще пришлось бы разжиться у шорника подходящими нитками.

Выходит, зря он ходил опорожнять парашу, полтора часа ассигнация уж как-нибудь полежала бы на дне под дерьмом, ничего бы ей не сделалось, зато потом можно было бы оттуда ее извлечь. А теперь параша пуста.

Может, приклеить снизу к столешнице?

Точно — приклеить хлебным мякишем к столешнице!

Он уже крутит в ладонях хлебные шарики, но потом отказывается от этой мысли: слишком известно, одного взгляда достаточно. Лучше не надо.

Куфальт начинает нервничать. Уже звонят — конец последней прогулки, через четверть часа начнется прием у врача. Может, все же взять сотенную с собой? Свернуть плотно и засунуть себе в зад. А вдруг сеточник дал знать главному в лазарете, и тогда его так обшмонают! С них станется — возьмут и обследуют на рак прямой кишки!

Он в полной растерянности. Вот точно так будет, когда он отсюда выйдет. Там тоже тысячи возможностей и в каждой своя закавыка.

Нужно уметь принимать решения, а он именно этого и не умеет. Да и откуда бы? Ведь в течение пяти лет за него все решали другие. Они говорили: «Ешь!» — и он ел. Они говорили: «Проходи в дверь!» и он проходил. А когда говорили: «Сегодня напишешь домой», — он садился и писал письмо.

Форточка тоже неплохая вещь. Но каждому дураку известна. В одной из досок на койке есть трещина, но если кто случайно кинет взгляд, бумажка сразу бросится в глаза. Он мог бы поставить табуретку на стол и положить эту штуковину сверху на плафон лампы, но так все делают, а кроме того, вдруг кому-то взбредет заглянуть в глазок как раз в тот момент, когда он залезет на стол.

Куфальт рывком оборачивается и глядит на глазок. Точно, нутром учуял, — это он и есть, это его рыбий глаз зырит в камеру!

С наигранным бешенством он подскакивает к двери, молотит по ней кулаками и вопит:

— Проваливай от глазка, кальфактор, чего пялишься, падла проклятая!

Гремят ключи, дверь распахивается, и в проеме возникает главный надзиратель Руш.

Теперь полагается разыгрывать сцену, ибо Руш любит только собственные шутки. Главный надзиратель ценит в арестанте в первую очередь смирение, поэтому Куфальт изображает полную растерянность и, заикаясь от робости, лепечет:

— О, простите, господин главный надзиратель! Господин главный надзиратель, простите, я думал, это гад кальфактор, он вечно подглядывает, куда я табак прячу.

— Ну и что? Ну и что? Чего шум-то поднимать. А то краска с двери облетит!

Куфальт, льстиво улыбаясь:

— Господину главному надзирателю известно, у меня всегда все в наилучшем виде, и в краске ни одной трещинки.

Главный надзиратель Руш — этакий маленький, заросший щетиной бонапартик, истинный властитель тюрьмы, молчун и любитель ошарашить арестантов неожиданным ходом, непримиримый враг любых новшеств, противник деления арестантов на категории, а так же директора, других тюремщиков и каждого заключенного в отдельности, — главный надзиратель Руш не отвечает, а молча направляется к шкафчику, на котором висит табличка с личными данными и перечнем положенных льгот.

— Что с птицами? — спрашивает он.

— С птицами? — переспрашивает Куфальт, еще не зная, обернется все шуткой или нет.

— Да, да! С птицами! — злобно рычит деспот и тычет пальцем в перечень льгот. — Тут написано: две канарейки. Где они? Продал, так?

— Что вы, господин главный надзиратель, — обиженно тянет резину Куфальт, а сам с ужасом думает об ассигнации, засунутой в шарф. — Желтые пичужки загнулись зимой, когда отказало отопление. Я же вам докладывал!

— Враки. Враки. Чистая брехня. Враки. У сапожника две лишних. Наверняка твои. Продал!

— Что вы, господин главный надзиратель, я же вам заявлял, что они подохли! Ходил к вам в стекляшку и докладывал!

Главный стоит под окном, повернувшись к Куфальту спиной. Тому видны лишь пухлые белые руки, играющие ключами.

«Только бы ушел! — мысленно молит Куфальт. — С минуты на минуту объявят медосмотр, а у меня ассигнация в шарфе! Я же завалюсь! Опять попаду под следствие!»

— Третья категория! — ворчит главный. — Вечно третья категория… Все беспорядки от нее. Ваши деньги, те, что здесь заработаны…

— Да? — спрашивает Куфальт, поскольку никакого продолжения не следует.

— В благотворительном обществе. Можешь еженедельно получать по пять марок.

— Господин главный надзиратель, — канючит Куфальт, — пожалуйста, не делайте этого, ведь я так старался, так драил камеру!

— Ну и что? Сделаю. Еще как сделаю. Мне все едино. Драил? А с птицами — полный порядок! Ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха! — послушно вторит ему Куфальт.

— А что случилось, — спрашивает главный (вдруг оказывается, что он умеет говорить связно), — что случилось с сетевым мастером и новым кальфактором?

— Новый кальфактор? — удивляется Куфальт. — Разве теперь у нас новый? Я его еще и в глаза не видел.

— Трепня! Пудри мозги кому другому! Десять минут пробыл у них в камере!

— Что вы, господин главный надзиратель, я сегодня выходил из камеры только на прогулку!

Главный надзиратель задумчиво проводит пальцем по крыше шкафа. Осматривает палец — не сказать, чтобы недовольно, — потом обнюхивает его, но нет: на шкафу нет и намека на пыль. Он спохватывается и направляется к двери.

— Значит, так: заработанные деньги — через благотворителей.

Куфальт судорожно соображает: «Если сейчас ничего не скажу, он уйдет, и я смогу притырить сотнягу, но зато завязну у благотворителей. А заложу этих двоих, потеряю сотню, зато послезавтра получу свои кровные на бочку. Правда, тоже не верняк».

— Господин главный надзиратель…

— Ну?

— Был я у них в камере.

Тот стоит молча, ждет. Наконец не выдерживает:

— Ну и что?

— Он получает для толстяка-еврея письма. Стоило бы там у них пошмонать.

— Только письма?

— Не за красивые же глаза он это делает.

— Знаешь что-нибудь?

— А вы пошмонайте, господин главный надзиратель. Сегодня же, да прямо сейчас — найдете кое-что стоящее.

Дверь распахивается:

— Куфальт, к врачу!

Куфальт молча глядит на Руша.

— Дуй! — милостиво разрешает тот. — Птицы здесь все как одна дохнут.

«Этой падле — мастеру — я здорово вмазал, — думает Куфальт, спускаясь по лестнице. — Некогда будет в моей камере ковыряться. Господи, да что я, теперь же это без разницы! А сотняга-то все еще при мне, проклятье!»

6

Перегнувшись через перила, надзиратель глядит Куфальту вслед:

— Поторапливайся, Куфальт! Чего мнешься, будто дорогу забыл? Небось частенько к врачу заглядывал!

«А вот и нет, — думает Куфальт. — С тех пор как он на меня настучал за симуляцию, — я разодрал палец и не мог вязать сети, — и трех раз у врача не был. И вовсе я не симулировал и палец на самом деле раскровянил».

Нет, похоже, шансы притырить куда-нибудь кредитку равны нулю. Во всех коридорах толпится народ. Кто на прием к директору, кто к инспектору полиции, кто к инспектору по труду, к врачу, к пастору, к воспитателю — во всех секциях лязгают замки, звякают задвижки, бегают тюремщики со списками, плетутся арестанты в синих мешковатых штанах.

«Все-то у меня выходит вкривь и вкось. Раз в кои веки наберусь храбрости и отхвачу кус, а все равно настоящим вором никогда не стану…»

Внизу его приветствует старший надзиратель Петров, старый поляк из Познани, еще с довоенных времен служащий в тюряге, любимец всех заключенных.

— А, Куфальт, старина, отбарабанил свой срок? Видишь, пролетел как один миг! И зачем только главный предоставил тебе камеру? Мог бы и на лестнице отбыть это времячко! Сколько, сколько? Пять лет? Ну, Куфальт, дружище, время и впрямь несется как угорелое; зато как твоя милашка обрадуется тому, что ты для нее сберег!

Толстяк Петров радостно хмыкает, арестанты одобрительно ухмыляются.

— Нет-нет, брат Куфальт, стань-ка вон там, браток. Не рядом с Бацке, а то начнете болтать. Главный-тο зыркает из своей стекляшки, так и зыркает, так и зыркает! Давай-ка вот сюда и чтоб три шага дистанция. Эй, новичок-очкарик, куда собрался? Ишь разлетелся на всех парах! В Гамбург захотелось? Побудь с нами, сынок, постой, отдохни малость… Дальше ходу нету.

Чуть ли не три десятка арестантов столпились уже у врачебного кабинета в ожидании осмотра, а из всех секций тюрьмы все подходят и подходят жаждущие приема. Куфальт углядел в толпе Малютку Бруна и издали дружески машет ему рукой.

— Ну, сегодня опять простоим тут до скончания века, — жалуется он спине стоящего впереди. — И жратва наверняка простынет, пока мы тут толчемся. А ведь сегодня на обед горох.

Сосед спереди оборачивается. Это долговязый доходяга в немыслимом тряпье: штаны — сплошь из синих и голубых заплат, кургузый жилет, из-под которого торчит рубаха, и куртка с рукавами до локтей. Венчает все это маленькая головка тыковкой с испитой и злобной физиономией.

— Ну и вырядили же тебя, — говорит Куфальт. — Наверно, не потрафил кастеляну. На сколько загремел?

— Вы ко мне обращаетесь? — спрашивает долговязый. — Разве здесь можно разговаривать?

— Ясное дело, нельзя. Можешь спокойно мне «тыкать», наши параши в одно место сливают. Так на сколько ты загремел?

— Приговорили к двум годам тюрьмы. Но я невиновен, двое свидетелей оклеветали меня под присягой. Я уже подал ходатайство прокурору.

— Ну, попав за решетку, мы все плетем, что нас оклеветали, — утешает его Куфальт. — Дело знакомое. Когда ты сидел под следствием, перед судом, какая буква была написана на твоей табличке?

— На какой еще табличке? А, над дверью камеры? При чем здесь это? Ну, буква «П» — подследственный.

— Мура. «П» — значит «подозреваемый». А что теперь написано у тебя на табличке над дверью?

— «В». Это буква моей секции.

— Опять мура. «В» — значит «виновен»! Все проще пареной репы. Раз загремел, значит, виновен, и все дела, и толковать не об чем. Приговор есть приговор. Так что насчет лжесвидетелей кончай вешать нам лапшу на уши, с нами этот номер не пройдет. А будешь продолжать, имеешь шанс нарваться на таких, которым эта лажа не по вкусу придется.

— Позвольте, позвольте, я действительно невиновен, жена и мой поверенный получат за лжесвидетельство несколько лет тюрьмы. Послушайте же, я вам сейчас все расскажу…

Но до рассказа дело не доходит. Из стекляшки разносится по всему зданию громкий металлический звон.

— Господин Петров, извольте обратить внимание: этот долговязый, Мендель, все время треплется с Куфальтом.

Петров злобно набрасывается на «невиновного»:

— Ты что, в зубы захотел? Ах ты, верзила, гад ползучий! Ты что себе думаешь? Это тебе не хедер! А ну, марш в карцер, левой, правой, левой, правой, поговоришь там на свободе с решеткой, пока врач не вызовет! Ишь язык распустил!

Щелк, щелк, дверь камеры захлопывается, долговязый новичок, вконец растерянный, исчезает за ней, а Петров, проходя мимо Куфальта, быстро шепчет, излучая доброжелательность:

— Здорово в штаны наклал, новенький-то? Ну как, нагнал я на него страху? Сынок, не води с ним дружбу, этот подонок то и дело шляется к директору и инспектору и выкладывает все, что услышал.

И Петров уже далеко впереди. Там стоят в стороне от остальных двое бравых молодцов в коричневом, — видимо, каторжные, ждут здесь пересылки. Эти двое под шумок успели сделать три шага к остальным и сошли с линолеума на натертый цементный пол — наверное, хотели поговорить со здешними обитателями, может, разжиться табачком…

— Стоять, где стояли, господа хорошие, на линолеум, прошу на линолеум! Попрошу вот сюда!

Каторжане не удостаивают его взглядом, оба стоят, глядя в одну точку прямо перед собой, будто ничего не слышат, и с места не двигаются. Куфальт опять отмечает про себя, что эти совсем по-другому обращаются с начальством. Здешние заключенные стараются втереться в доверие, чуть ли не набиваются в приятели, а каторжане тюремщиков как бы не видят, они для них пустое место.

Тут Петров уже всерьез бесится:

— А ну, на линолеум! На линолеум!

Те двое по-прежнему ничего не видят и не слышат. Однако вроде бы невзначай делают шаг назад, потом другой, третий и оказываются на линолеуме. Надзирателя они как бы вовсе не видели.

Дверь в лазарет открывается. Появляется главный больничный надзиратель в белом халате:

— Начинаем прием!

— По двое в лазарет! Марш! — рявкает Петров.

И в тот же миг рушатся тишина и с таким трудом восстановленный порядок. Полсотни арестантов с шумом и гамом втискиваются в узкий коридорчик с лесенкой, ведущей в лазарет. Петров старается не потерять из виду хотя бы тех двоих, в коричневом, но они тут же смешиваются с толпой местных арестантов, с кем-то заговаривают, что-то хватают…

— Ну, погодите! Все равно обыщу и отберу табак, собачьи души! Эй ты, отвали от них! А вы оба — сюда!

— По двое разберись! Лицом к стене, спиной друг к другу! Обувь снять и поставить рядом! — командует главный больничный надзиратель.

Все повинуются, кого-то вызывают, один из арестантов исчезает за дверью врачебного кабинета, вслед за ним туда же проскальзывает и надзиратель.

— Сегодня опять будут тянуть резину до скончания века, — шепчет Куфальт Малютке Бруну, оказавшемуся теперь рядом.

— Как знать, Вилли, — тоже шепотом отвечает тот. — Раз на раз не приходится. Иногда больше полсотни за полчаса пропускают. Слышишь, уже завелись.

Из кабинета врача доносятся ругань и крик, дверь распахивается, вылетает красный от бешенства пациент.

— Но я же в самом деле болен! Я буду жаловаться в управление! Я этого так не оставлю!

— Да ладно, идите уж, идите! — подталкивает его в спину надзиратель.

— Симулянты проклятые! — слышен крик врача. — Я вам покажу! Следующий!

— Похоже, нынче дело не выгорит, — произносит Бацке, оказавшийся тоже рядом с Куфальтом, но по другую руку. — Уж коли на первом так завелся…

— По крайней мере, до нас очередь быстрее дойдет. Хочу еще в футбол поиграть. Ты небось тоже?

— Пока не знаю. У меня сало все вышло, придется раздобывать.

— А что — раздеваться догола придется? — спрашивает Куфальт.

— В Фульсбюттельской тюрьме догола требовали. А как тут у вас, в Пруссии, не знаю, — отвечает тот.

— Чепуха, — шепчет Брун с другой стороны. — Ничего врач не будет смотреть. Он на нас и не взглянет.

— Не верю, — отвечает Куфальт. — В Уголовном кодексе написано, что перед освобождением заключенных положено тщательно обследовать на предмет установления здоровья и трудоспособности.

— Мало ли что там написано.

— Значит, ты считаешь, не придется нам раздеваться?

Бацке шепчет

— Ну, Куфальт, выкладывай, что ты там стибрил и на себе прячешь? Либо бери в долю, либо…

— А ну тихо, разболтались, как бабы, — кричит Петров. — Не то ключами по шее съезжу!

— Господин старший надзиратель, можно в уборную? В животе что-то режет и пучит! Да и врача до смерти боюсь! — ухмыляется Куфальт.

— Ладно уж, сходи, оправься, старина. Вон в ту, ближнюю. Смотри, не кури там, а то запах останется, доктор будет ругаться.

— Будьте спокойны, господин старший надзиратель.

Куфальт заскакивает в уборную и прикрывает за собой дверь.

На всякий случай он спускает штаны, но потом, заслонив спиной глазок, быстро вынимает из шарфа банкноту и сует ее поглубже в носок («Так-то, Бацке, нечем нам с тобой делиться»), потом приводит себя в порядок, спускает воду и вновь становится в строй.

Петров приоткрывает дверь уборной, всовывает голову в щель, принюхивается и удовлетворенно возвращается на свое место.

— Не курил, не дымил, молодец, Куфальт.

Куфальт искренне тронут этой похвалой.

Однако Бацке не отстает:

— Ну, Куфальт, друг, как сделаем — явишься к доктору с товаром или мне придется?..

И Куфальт решается на ответный удар:

— А у тебя как дела с толстым евреем и голой девкой в окне? Так что, друг, отвали, не на такого напал!

— Ага, понял! — ухмыляется Бацке. — Ты тоже взял этого дурня за жопу! Чисто сработано! Чисто!

Из угла доносится раздраженный голос:

— Сколько нам еще здесь стоять на холодном полу в одних носках? Черт те что вытворяют! Буду жаловаться!

Петров отвечает с ухмылкой:

— А, господам-каторжанам что-то не по нраву? Так доктор распорядился. Ничем не могу помочь, господа хорошие. Жалуйтесь ему самому.

— Я бы тоже не прочь выяснить, — тихонько говорит Куфальт Бруну, — зачем заставляют стоять в носках на каменном полу. Сколько раз уже именно после этого долго кашлял.

— А затем, чтобы не поцарапать линолеум в кабинете, — отвечает Бацке.

— Какое там, — возражает Брун, который всегда все знает. — Дело в том, что шесть или восемь лет назад один арестант запустил деревянные сабо врачу в голову. С тех пор и заставляют снимать обувь за дверью.

— Безобразие! — ворчит Куфальт. — Пускай мы все тут простудимся, лишь бы…

— Они нас всех тут за скот держат, — вмешивается Бацке. — Вот выйду на волю, покажу им, какой я скот!

Толпа заключенных перед дверью кабинета таяла быстро, как снег на солнышке, — скандалы случались все чаще, крик поднимался все громче, слышались то возмущенные протесты, то слезные мольбы, но кончалось и то, и другое одинаково: мускулистые руки главного больничного надзирателя выталкивали пациентов за дверь. Петров препровождал их дальше, сочувственно выслушивая жалобы и радуясь, что хотя бы для них прием у доктора окончен. Остались на очереди только двое каторжан да те, у кого срок отсидки истек.

— Ручаюсь, сейчас опять начнут скандалить, — утверждает Куфальт.

— Не думаю, — сомневается Брун. — Вроде бы не с чего.

Через пять минут те двое выходят из кабинета врача, лица их по-прежнему невозмутимы, но из-за их спин вдруг появляется собственной персоной сам господин доктор.

— Главный больничный надзиратель сию минуту принесет вам лекарство. Да, и вату, конечно, о чем речь?

— Знают свое дело ребята, — завистливо произносит Куфальт.

— Да при чем тут это, — замечает Брун. — Просто доктор трус, каких мало. Может, у них пожизненное — чем они рискуют, если засветят ему по роже? Пожизненное, оно и есть пожизненное. И доктор прекрасно это знает.

— Кругом! Смотреть на доктора! Господин доктор, вот люди, которых на этой неделе выпустят!

— Хорошо! — Доктор и глаз на них не поднимает. — Можете их увести. Все здоровы, все трудоспособны.

— И ради этого мы торчали здесь битый час, — говорит Брун.

— Я на него напишу куда надо, дай только выйти, — заявляет Куфальт.

— Со скотом и обращение скотское, — ухмыляется Бацке. — Этот живодер прав!

7

Вернувшись в камеру, Куфальт опять начинает бурлить и злиться. Потому что за это время разнесли обед и его миску наполнили. Но супу налили только один черпак! Жмоты проклятые! В последние деньки, да еще голодать. И как назло суп-то гороховый, он так его любит!

Но потом, когда Куфальт уже сидел за столом и лихорадочно хлебал из миски (ему пришлось глотать не жуя, потому что в любую минуту мог прозвонить колокол — сигнал на прогулку третьей категории), он вдруг почувствовал, что с еды его воротит. Так с ним уже бывало не раз за эти годы: неделями, месяцами не мог заставить себя проглотить тюремную баланду.

Без всякого аппетита он уныло помешивает ложкой суп — может, попал туда ненароком кусочек свинины? Но нет, пусто.

Он выливает суп в парашу, ополаскивает миску, отрезает ломоть хлеба и намазывает топленым салом со шкварками. Сало у него вкусное, душистое, арестанты из портняжной мастерской в первом этаже перетапливают ему сало с луком и яблоками на печурке для утюгов. Они относятся к нему по-приятельски, забирают за свою работу не больше четверти с каждого фунта, другим приходится отдавать половину или даже три четверти, а новичкам вообще достается шиш. Дескать, главный засек и все сало отобрал. А они, мол, еще всю вину на себя взяли. В общем, наврут с три короба. Да что с них возьмешь!

Куфальт сидит на табурете и зевает. Больше всего на свете ему хочется сейчас завалиться на койку, но главный с минуты на минуту может ударить в колокол, давно вроде бы пора.

Как медленно тянется время в эти последние недели и дни! Оно просто не идет! Стоит, и ни с места, как приклеенное, не идет, и все тут. Раньше-то он старался каждую свободную минуту вязать сети, но теперь его от них с души воротит, не дотронется больше, в руки не возьмет! И вообще ничего больше не хочется. Даже на волю. Вернер наверняка ничего ему не пришлет, и придется вымаливать у попа место в приюте.

Самым лучшим выходом был бы какой-нибудь приличный верный заработок, пусть даже небольшой, лишь бы надежный. Не видеть бы никого из уголовников и поселиться где-нибудь в глухомани — живет, мол, здесь какой-то никому не известный и не интересный Вилли Куфальт. А у него есть своя комнатка и в ней ему всю зиму тепло. Может, иногда и в кино сходит. Работенка у него конторская, непыльная, и так далее в том же духе. Лучшего ему и не надо. Аминь.

Раздается звук колокола.

Он вскакивает, хватает шапку и шарф, еще раз щупает, на месте ли сотенная, — и Штайниц уже распахивает дверь.

— Третья категория, на прогулку!

Собираются они, как обычно, под стекляшкой, — одиннадцать человек из шестисот.

— Ну, все тут? — спрашивает Петров.

— Нет, Бацке еще не явился.

— Дрыхнет небось, отдельного приглашения ждет.

— Да нет, просто не хочет, и все.

— Хороши же мы будем в глазах начальства! Заметят, что мы не ходим на добавочную прогулку, возьмут и отменят ее.

— У кого футбольный мяч?

— Новый надо бы попросить. Этот весь латаный-перелатаный.

— Заткнись, сапожник, вполне можно еще залатать, тебе просто возиться неохота!

— А вы, господа хорошие, могли бы по случаю освобождения и отстегнуть десять марок от своего заработка на новый мяч.

— Деньги мне и самому пригодятся.

— Эге, господин старший надзиратель, почему это сегодня ведете нас через подвал?

— Потому что так ближе.

— А ведь запрещено через подвал-то.

— Кто запретил? Никто не запрещал!

— Руш, вот кто!

— Ну, на его запреты я чихал.

— Там кто-то стоит!

— Эй, Брун, идешь с нами?

— Отлично, Эмиль, вот уж потреплемся всласть.

— Петров вывел меня по-тихому, потому как Руша на месте нет. Здорово, правда, Вилли?

— Да это же черт знает что! Он еще и второй категории не имеет! Господин старший надзиратель!

— Ничего не видел. И не знаю, как Брун оказался во дворе.

— А ты захлопни хайло, пес завистливый! Жалко тебе, что ли, что Брун разок с нами пройдется?

— Ах ты, болван тупорылый, а когда мне чего-нибудь хочется, тут же настучать норовишь!

— Брун — другое дело, о Бруне ни один надзиратель слова не скажет.

— Почему это «другое»? Потому что он твой полюбовник, что ли? Черт те чего делают! Заложу вас обоих, и все тут!

— Только попробуй! Я тоже о тебе кое-что знаю…

Они выходят во двор, прилегающий к тюрьме для несовершеннолетних; здесь им разрешается играть в футбол и гулять без надзора. Петров быстренько куда-то смылся; все это задумано, как подготовка к свободе; правда, вокруг дворика стена в пять метров высоты.

— Брось его, Вилли, пускай себе тявкает, я все равно уже тут.

— Ладно, давай ходить вдоль стены, не будем мешать игре.

— А тебе, выскочка, стоило бы по харе съездить!

— Вот и съезди, съезди, коли ты такой храбрый!

— Я-то докажу еще, какой я есть, докажу, курец паршивый!

— Ну как, сапожник, играешь или нет?

— Просто руки об тебя марать неохота! Вали отсюда со своим красавчиком! Но Рушу я на вас все равно стукну!

— Да пойдем же наконец, Вилли!

— Ну и мразь этот сапожник! А ведь я знаю, Эмиль, из-за чего он на меня взъелся. Я загнал ему двух желтых пичужек за четыре пачки табаку. А Руш пронюхал про это дело. И теперь у него ни пташек, ни табака. Оттого он и бесится, ты тут ни при чем.

— Когда у сапожника срок-то кончается? А то он уже слегка того.

— И не слегка! Ему еще три года трубить. Но он куда хочешь без мыла влезет, начальству задаром подметки ставит, а теперь еще и католиком решил заделаться. Наверняка условно-досрочного добивается!

— Да он все время выслуживается, понимает, значит, что к чему.

Они прохаживаются вдоль стены под теплыми лучами майского солнышка. Кругом ни зеленой травки, ни ветки, но небо ярко-голубое, и после сумрачной камеры солнце кажется вдвое ярче и теплее.

Оно прогревает до костей, тело становится вялым, ленивым, постоянное напряжение, взвинченность, настороженность улетучиваются, на душе у обоих мир и покой.

— Послушай, Вилли, — начинает Малютка Брун.

Брун — толстоватый, флегматичный парень двадцати восьми лет от роду, в семнадцать угодил за решетку. Глаза у него светло-голубые, лицо румяное, круглое, волосы льняные — он похож на большого ребенка. Но на табличке над дверью его камеры написано «убийство с целью ограбления», он и получил в свое время пятнадцать лет — самый большой срок, предусмотренный для несовершеннолетних. Но по нему этого никогда не скажешь, парень он добрый, покладистый, и все в тюрьме его любят. Он никогда ни к кому не подлизывается, а его все равно любят.

Между прочим, в те редкие минуты, когда он заговаривает о своем деле, он тоже уверяет — как-то беспомощно и робко, — что осудили его неправильно. Не с целью ограбления он убил, а в приступе злобы и отчаяния. Убил он капитана баркаса, избивавшего юнгу Бруна до крови. А что потом пожалел бросить в воду и золотые часы капитана, на его взгляд, никакого отношения к делу не имеет. Ведь не из-за часов он того укокошил.

Вот прохаживаются на солнышке два молодых человека, за плечами у одного пять, у другого одиннадцать лет тюрьмы, через два дня все это будет позади, и жизнь вновь наладится.

— Ну так как же, Вилли? — спрашивает Малютка Брун.

— Ты о чем, Эмиль?

— Я еще в уборной спросил тебя, собираешься ты тут оставаться? То есть в этом городишке. Погоди, не отвечай. Я так думаю: а не снять ли нам с тобой на пару комнату, так будет дешевле. И если тебе не удастся сразу найти работу, ты будешь пока стирать, готовить и все прочее. Зарабатывать я буду прилично. А вечером разоденемся как фраера и пойдем гудеть.

— Все-таки мне нужно постараться получить работу. Эмиль. Не могу же я вечно быть у тебя в услужении.

— Конечно, ты найдешь настоящую работу. А это я так сказал — для начала. Был бы ты покрепче, я бы устроил тебя на деревообделочную фабрику, но тебе, наверное, больше подойдет всякая писанина или еще что-то в этом роде. Старикан тебя любит, небось раздобудет тебе что-нибудь подходящее.

— А, ты имеешь в виду директора. Ну, тот тоже может не все, что хочет. И потом, Эмиль, в этом захудалом городишке всюду мельтешат надзиратели и полицейские, да и тюрьма вечно торчит у тебя перед глазами. Через три дня уголовная полиция будет знать, откуда ты взялся. Слушок поползет по городу, хозяйка квартиры услышит и выставит тебя за дверь…

— А мы снимем у такой, которой на это плевать.

— То есть у такой, которая тут же захочет втянуть нас в свои делишки.

— Не обязательно, Вилли, уж поверь мне, совсем не обязательно. Бывают и другие. Я все время мечтаю, что у меня будет порядочная девушка, не из потаскушек, я на ней женюсь, стану мастером, и у меня будет куча детишек.

— Расскажешь ты ей о себе?

— Не знаю. Поживем — увидим. Но скорее всего — нет.

— Эмиль, ты должен ей все рассказать! Иначе будешь вечно бояться, что это как-нибудь выплывет, и она тебя бросит.

Они стоят на самом солнцепеке, но глядят не друг на друга, а на серый песок под ногами, который Куфальт ковыряет носком сабо.

Брун еще раз просит:

— Ну так как же, Вилли? Давай будем жить вместе!

А Куфальт ему:

— Нет, нет и нет. Живи мы вместе, тюрьма оставалась бы с нами. Только бы и разговору у нас было, что о тамошних порядках да о сроках. Нет уж, спасибо.

— Верно, лучше не надо! — теперь уже и Брун не хочет.

— Мы с тобой были здесь, как все, научились выкручиваться, подличать и стучать на других, да и зад лизнуть начальству тоже не брезговали. Но теперь все, хватит!

— Верно, хватит! — вторит Брун.

— И еще из-за другого тоже… Знаешь, когда я учился в школе, совсем еще мальчишкой, я влюбился, любовь была издали, мы и говорили-то с ней всего два раза, а один раз я видел, как она поправляла подвязку за кустами в парке. В ту пору девушки еще носили длинные юбки, понимаешь…

— Да, — откликается Брун.

— Но все это не идет ни в какое сравнение с первым годом здесь, когда твоя камера была как раз напротив моей, и я видел тебя каждое утро. Ты появлялся в дверях в штанах и рубахе и выставлял в коридор парашу и кувшин для воды. А рубашка на груди была распахнута. Потом ты стал мне улыбаться, и я всегда ждал, когда начнут отпирать камеры, — может, удастся тебя увидеть… Потом ты переслал мне первую записку…

— Да, — подхватывает Брун. — Через долговязого кальфактора Титьена, что сидел за грабеж. Тот был могила, он и сам тем же грешил.

— А потом в душевой, когда надзиратель отвернулся, и ты впервые юркнул в мою кабинку. А потом всегда прятался за занавеской, когда тот зырил в нашу сторону… Господи, до чего же прекрасные минуты выпадали нам тут иногда…

— Да, — опять соглашается Брун. — Но девушка все равно лучше.

Куфальт спохватывается:

— Понимаешь, я потому и вспомнил обо всем этом: если бы мы стали жить вместе, между нами опять бы все пошло по-старому…

— Ну, нет, — на этот раз возражает Брун. — У нас были бы девушки.

— Все равно, — стоит на своем Куфальт. — А надо со всем этим кончать. Как ни славно у нас было, но что прошло, то прошло. Теперь начнется новая жизнь, и я хочу быть как все.

— Значит, ты точно отправишься в Гамбург?

— Точно, в Гамбург, там никто в мою сторону и не взглянет.

— Вот и ладно. Только уж там и оставайся, Вилли. Пройдемся еще немного.

— Хорошо, пошли, солнце уже печет по-настоящему.

И вдруг Малютка Брун роняет:

— Тогда я сниму комнату вместе с Крюгером. Он выходит шестнадцатого мая.

Куфальт пугается не на шутку:

— Разве у тебя теперь с ним, Эмиль? Он же подонок.

— Да знаю я. Табак у нас у всех всегда тащит. И штраф на него три раза накладывали — воровал у тех, с кем вместе работает.

— Вот видишь!

— А что мне остается? Мне нужен кто-то, один я не выдержу. А большинство не захотят на воле со мной знаться, все из-за этого дурацкого приговора, понимаешь.

— Только не с Крюгером!

— А кто ж еще согласится? Ты вон и то отказался.

— Но не из-за этого же, Эмиль!

— Я еще и потому не могу жить один, что мне помощь нужна, Вилли. Ведь я одиннадцать лет оттрубил в тюряге и о жизни на воле понятия не имею. Иногда меня просто жуть берет, все мне кажется, сделаю что-то неправильно, и все опять пойдет кувырком, и я опять загремлю — уже пожизненно.

— Хотя бы из-за одного этого я бы не стал иметь дело с Крюгерам.

— Ну, так давай ко мне.

— Нет. Не могу. Хочу в Гамбург.

— Значит, съедусь с Крюгером.

Некоторое время они идут рядом, не произнося ни звука. Брун заговаривает первым:

— Мне нужно еще кое о чем тебя спросить, Вилли. Ты в таких вещах разбираешься.

— В каких?

— В денежных. К примеру, в сберкнижках.

— Немного, может, и разбираюсь.

— Вот если кто-то — ну, скажем, один тип — имеет на руках сберкнижку на мое имя и жетон к ней. Может он взять деньги с книжки? Ведь не может, верно?

— В большинстве случаев может, если на вклад не наложен арест или если вкладчик заранее не оговорил сроки снятия денег со счета. В общем, может. Разве у тебя есть сберкнижка?

— Да. То есть нет. Просто на мое имя положили деньги…

— Еще перед арестом?

— Нет, уже здесь…

— Давай, Эмиль, выкладывай начистоту, уж я-то тебя не заложу. Может, могу как-то помочь?

— Я всегда работал в третьем бараке, сперва у столяров, а потом для фирмы «Штегувейт» — делал оборудование для птицеферм…

— Ну и что?

— А потом Штегувейт отхватил на большой выставке домашней птицы золотую медаль за контрольные гнезда для яиц, и заказы посыпались к нему со всех сторон. А чтобы мы вкалывали на совесть, его мастера тайком приносили нам табак. Это было в ту пору, когда заключенным вообще не разрешалось курить.

— Еще до меня…

— Да, так вот, когда все это выплыло, разразился грандиозный скандал, и наш табачок сгинул. Но те придумали кое-что почище. Нам-тο никакой охоты не было пупок рвать ради того, чтобы Штегувейт греб деньги лопатой, вот мы и сколачивали эти гнезда ни шатко ни валко — только чтобы день скоротать. Тогда мастера с фирмы пришли к нам и сказали: «Ребята, за каждое гнездо, которое вы сделаете сверх пятнадцати на человека в день, получите двадцать пфеннигов. Причем деньги эти будут положены на сберкнижку каждому отдельно. Так что когда вас выпустят, вы придете к нам и заберете свои денежки».

— Чисто сработано, а? Тут уж вы навалились на эти гнезда?

— Не то слово, скажу я тебе! Бывали дни, когда мы выдавали по тридцать два, а то и по тридцать пять с носа сверх нормы. Но и вкалывали до седьмого пота, поглядел бы ты тогда на мои руки, да, мы себя не жалели!

— И деньги действительно положены на твое имя?

— Ясное дело. За первый год набежало больше двух сотен. За следующий и того больше. Теперь, наверное, набралось больше тысячи.

— Ну, так потребуй свою книжку. И просто забери, когда тебе ее предъявят.

— Да, забери. Теперь мне ее уже не показывают. Слишком опасно, говорят, дело, мол, пахнет керосином. За это время куча народу освободилась, и некоторые подняли шум и побежали к директору тюрьмы — мол, денег меньше, чем заработано. Ну, тут Штегувейт и сказал директору, мол, все это враки. Никаких сберкнижек, естественно, никто не заводил, поскольку законом запрещено давать заключенным дополнительные заработки.

— За это время часть выпущенных наверняка вернулась в тюрьму, они-то что говорят?

— Говорят, когда к Штегувейту заявились, он их спросил: вы что, бредите? Ничего, мол, про сберкнижки не знаю. А когда они стали на него наседать, пригрозил вызвать полицию. Некоторым, кто особо унижался, дал по двадцать марок, кое-кому даже пятьдесят. Но это же не идет ни в какое сравнение с теми сотнями, что им причитались? Правду сказать, мне-тο больше всех положено, я работал там с первых дней.

— А что говорят мастера с фирмы?

— Что наши всё врут. Мол, деньги ими давно получены, а они просто не признаются, потому как сразу все пропили и прокутили с девочками.

— Может, так оно и было. Ведь в тюрьму возвращаются одни слабаки. Но почему тебе тогда не хотят показать твою книжку? Зажилили небось твои денежки, вот и боятся! Надо бы тебе вчинить иск Штегувейту. Хотя нет, ни к чему, лучше не надо. А то еще один срок схватишь — за шантаж, как Зете, вон он у стены стоит.

— У него вроде были какие-то дела с главным поваром?

— Были. Замнем для ясности, а то меня начинает трясти, как вспомню. Зете тоже вышел бы послезавтра на волю, а вместо этого прокукует тут еще три месяца — из-за того, что я протрепался. Он меня сейчас на месте готов пришить. Так что замнем…

— Я уж думал — самое умное, что я могу сделать, это пойти к директору. Он дядька симпатичный и помогает нашему брату, когда может, — говорит Малютка Брун.

— Вот именно — когда может. Да только может он куда меньше, чем хочет.

— Почему это он мало может? Пусть спросит любого из третьего барака, каждый подтвердит, что я говорю сущую правду.

— Ну поверит он тебе, а сделать-то все равно ничего не сможет. Ведь сберкнижки нам не положены, не будет же он ради тебя нарушать закон! Вот, к примеру, случай со стариком Зете. Там было все чисто, и все равно старику придется оттрубить еще квартал.

Они стоят в укромном уголке двора. Игравшие в футбол притомились и теперь лежат у стены на солнышке, кто спит, кто курит.

— Опять дымят во дворе, падлы, — ворчит Куфальт. — Знают, что запрещено здесь курить, малолетние рядом. А, черт с ними, послезавтра перейду в четвертую категорию, и мне будет до фени, что случится с третьей. Ну, в общем, старина Зете работал при кухне — чистил картошку. Сидел свои шесть или восемь лет в погребе и чистил. И каждый месяц записывался на прием к инспектору по труду — мол, прошу перевести на другую работу, давно уже сижу в погребе, хочу поработать на свежем воздухе. И всякий раз его просьбу отклоняли. В конце концов он дознался, что это кухонный надзиратель настраивает инспектора, чтобы тот не выпускал его из подвала. Потому как Зете вкалывает за двоих. Вот как у нас здесь работяг ценят.

— Верно.

— И Зете стал просить этого жирного борова, чтобы тот отпустил его на другую работу, мол, в сыром темном подвале он скоро свихнется. А тот и говорит: «Хорошо, хорошо, еще три месячишка, а весной переведем тебя на огород». А сам и не думает переводить. Наконец у старика Зете терпение лопнуло.

Про дела на кухне он много чего знает, в том числе и про то, что кухонный надзиратель каждую среду и субботу прячет под жилетку пять-шесть фунтов мяса и тащит домой. И еще: всему персоналу тюрьмы разрешается брать в столярке мешок опилок для растопки и везти на тележке домой. Но у того в мешке опилки только сверху, а под ними горох с чечевицей да гречка с манкой. Самая же соль вот в чем: обычно именно старику Зете достается катить тележку борова к нему на дом.

Ну, Зете прикидывает и так и сяк, как бы ему прижать толстяка и заставить прислать замену, а ему самому избавиться от погреба. Наконец рассказывает мне всю эту историю и спрашивает: «Куфальт, что мне делать?» А я ему: «Зете, дело яснее ясного. Мы с тобой пойдем к директору и выложим ему все это дерьмо». А он мне на это: «К самому! Да ни за что! Только еще хуже влипну!» А я ему: «Да как ты можешь влипнуть, дело верняк, провернем так, что выйдешь чистеньким». А он мне: «Господи, зачем я тебе только все рассказал, влипну как пить дать, ты просто еще салага». А я ему на это: «Я не салага, а вот ты через неделю будешь работать на огороде». И записываюсь на прием к директору. Потому как внутри у меня давно накипело на эту жирную свинью. У нас, у несчастных арестантов, животы подводит от голода, а этот обжора наше мясо ворует.

— И что сказал тебе директор?

— Выслушал всю эту историю, покачал из стороны в сторону лысым черепом и говорит: «Вот оно, значит, как. Слышать я уже кое-что слышал, но подробностей пока не знал». А я ему на это: «Но надо, чтобы Зете не погорел. Вот если бы вы, господин директор, в следующую среду или субботу к шести часам подошли к воротам… Тут вы и увидите кухонного надзирателя с тележкой и мешком опилок, да и Зете в упряжке. Если Зете моргнет, значит, на этот раз в мешке и впрямь одни опилки, а если нет, приступайте к делу. Вот и захватите жирного борова с поличным». — «Что ж, — отвечает мне директор, — это вы хорошо придумали, так и сделаем. И спасибо вам, Куфальт!»

«Ну, — говорю я старику Зете, — дело в шляпе». И он тоже радуется. Но в следующую среду говорит мне: «Директора у ворот не было, а три банки свиной тушенки в мешке лежали!» В субботу же сказал: «Выдали меня борову, он теперь на меня зверем смотрит». А кончилось дело тем, что Зете прямо в камеру принесли бумагу, — обвиняется, дескать, в оскорблении должностного лица. И все повара как один клянутся и божатся, что никогда видеть не видели, чтобы надзиратель взял себе мяса или гороха и что это вообще невозможно. Вот старик Зете и огреб еще три месяца. А то бы вышел вместе с нами послезавтра.

— Может, ему и впрямь померещилось? С чего бы директор так повернул?

— А это не директорских рук дело, это обстряпали его подчиненные. Не нравится им, что какой-то там арестант закладывает старого служаку из их числа! Так что образумься, послушайся моего совета и не ходи к директору.

— Не знаю, Вилли. У меня все-таки все по-другому.

— Конечно, у тебя все по-другому. Но и общее есть: Зете арестант и ты арестант. А кто таким верит? Делай, как я сказал. Молчи в тряпочку и радуйся, что вышел на волю и нашел работу!

— Ты это серьезно, Вилли?

— Ясное дело, серьезно. Я и сам так сделаю.

8

После обеда Куфальта вдруг охватил трудовой пыл. Собственно, собирался-то он только выдраить камеру, но потом заметил, что до полной нормы по сетям ему оставалось связать еще около двух тысяч узлов, и если сейчас взяться, еще можно успеть. Тогда при освобождении он получит на восемнадцать пфеннигов больше.

И он набросился на эти узлы как бешеный. Вязал, правда, кое-как, хотя знал, что слабые узлы для рыбаков все равно что нож в спину. Но главным в его глазах были все же восемнадцать пфеннигов. Если сетевой кальфактор растянет сеть как следует, все будет в лучшем виде.

Покончив с узлами, он садится на пол и начинает натирать. Это дело тоже навыка требует, скипидара и графита надо брать самую малость, иначе пол останется матовым и не заблестит, сколько его потом ни три. Под конец он делает себе «трафаретку» — приспособление, в последнее время сильно вошедшее в моду у них в тюрьме: из картонной крышки вырезают себе какой-нибудь шаблон по своему вкусу и трут пол щеткой через шаблон «против шерстки». Получается узор из светлых и темных фигур — цветы, звезды и маленькие зверушки. Этого никто не требует, но такое художество радует глаз главного надзирателя Руша и внушает ему симпатию к самим художникам.

Покончив и с этим, Куфальт принимается драить металлические предметы. Хуже всего поддается внутренняя сторона крышки параши, на которой от мочи и кала всегда образуется беловатый слизистый налет. За это надо браться умеючи — сперва потереть кирпичной крошкой, а потом уже…

Сначала его раздражало, что открытая параша все это время распространяла по камере удушливую вонь, теперь он ничего не замечает. Параша воняет, тут уж ничего не попишешь и вонь еще долго стоит, потому что камеры маленькие и плохо проветриваются.

Потом надо взять немного пасты…

Но тут дверь его камеры распахивается и входит сеточник со своим кальфактором. Только это уже не Розенталь, опять какой-то новенький.

— Ого, мастер, — ухмыляется Куфальт, энергично надраивая крышку, — гляжу, у вас опять новый кальфактор? Да вы их меняете как перчатки!

Мастер не отвечает и говорит, обращаясь к своему помощнику:

— Вон ту сеть вынести, а также весь шпагат и железный стержень… Где ваш нож, Куфальт?

— Лежит в шкафчике, возле Библии. Нет, на окне. Мастер, я только что всю норму выполнил.

— Какую еще норму? Не угодно ли прикрыть парашу? А то вонь как в аду.

— А ваше фиалками, что ли, пахнет? Какую норму? Последнюю, конечно.

— С первого числа вами выполнено шестнадцать норм. Да закройте же наконец парашу, я вам приказываю!

— Не могу, драю крышку. А ты, медведь косолапый, подбери сетку аккуратненько и не затаптывай пол! Не видишь, я только что натер?

Заключенный — «из образованных», как сразу же определил Куфальт, — говорит:

— Не орите на меня, я этого терпеть не могу! А кроме того — прикройте-ка парашу, слышали, что было сказано, вонь здесь и впрямь невыносимая.

— А с тобой я вообще говорить не намерен, небось зажилил у старушки-тетушки жалкие ее сбережения? Почему это шестнадцать норм, мастер? Теперь уже семнадцать, и завтра чтобы мне заплатили все до грошика, не то устрою вам всем такой скандал!

— Не наглейте, Куфальт. — Мастер говорит просительным тоном. — Не то позову главного.

Но Куфальту уже вожжа под хвост попала.

— Зови давай. У меня есть что ему порассказать. Что бур· калы-то вылупил, дубина стоеросовая, выноси сетку и сам убирайся из моей камеры! А вы, мастер, видать, назло хотите у меня одну норму притырить?

Сетевой мастер даже растерялся.

— Что вы, Куфальт, как с цепи сорвались! Ерунду мелете. Инспектор по труду еще нынче утром потребовал данные по выработке на всех подлежащих освобождению! Так что я не в силах уже ничего изменить, Куфальт. Образумьтесь же!

Но Куфальт орет:

— Значит, должны были меня предупредить!

— Вы были у врача.

— Все равно! Думаете, подарю вам эти четыре тысячи пятьсот узлов? Черта с два! Эй ты, тащи сеть обратно, сейчас все развяжу!

— Куфальт, — убеждает его мастер, — ну возьмите же себя в руки. Чтобы развязать, нужно шесть — восемь часов.

— Все равно! — опять орет Куфальт. — Ты ко мне придираешься! Просто мстишь мне, потому и платить за работу не хочешь, знаю я тебя! Тащи сюда сеть, а то огрею парашей с дерьмом…

— Что такое! Что такое! — доносится от двери, и в камеру протискивается повелитель центральной тюрьмы, главный надзиратель Руш. — Парашей с дерьмом? Круто, круто! Но потом все собрать, своими руками! Своими собственными!

— И этот человек собирается послезавтра на свободу, — ввертывает сетевой мастер, вдруг обретая уверенность в себе.

— А вас это вообще не касается! — заводится Куфальт по новой. — Вас тут никто не спрашивает! Вы здесь не начальство, понятно? Я на вас директору пожалуюсь! Это вы, вы довели меня! Придирались ко мне изо дня в день! Я ведь не забыл, мастер, что вы всегда давали мне самый плохой шпагат, а мои узлы браковали — мол, недостаточно прочные. И я затягивал и затягивал их изо всех сил, так что уже все руки были в крови, а вы только улыбались себе в усы и говорили: все еще недостаточно прочные.

— С чего это вы так разошлись, Куфальт? — спрашивает главный. — Вы что, больны?

— Вовсе я не болен. Но я семнадцать норм выполнил, а мастер хочет начислить только за шестнадцать. Это справедливо? Я-то думал, здесь с нами обращаются по справедливости.

— Если он выполнил семнадцать, должен и получить за семнадцать, — заявляет Руш.

— Но я уже подал списки инспектору…

— Что такое! Что такое! Никаких «но»! Сделал он семнадцать?

— Да. Но…

— Что такое! Что такое! Какие еще «но»? И получит за семнадцать! Все ясно?

— Но я уже подал списки.

— Значит, пойдете и скажете, что ошиблись.

— Да весь сыр-бор из-за того только, — говорит Куфальт, внезапно расплываясь в ухмылке, — что он думает, будто я заложил их с Розенталем. Вот и зажиливает у меня одну норму. Потому я так и разозлился.

Главный надзиратель молча стоит и ждет. Это его час. В такие часы он собирает свой урожай, в часы, когда приятели ссорятся, а друзья поливают друг друга грязью, он собирает материал против заключенных и против деления их на категории, содержание его докладных само плывет к нему в руки. Все он знает, обо всем узнаёт, а директор тюрьмы в своем кабинете только воздевает руки к небу и вопрошает в отчаянии: «Неужели нет среди них ни одного порядочного?»

Мастер густо заливается краской и выдавливает:

— Господин Руш, если уж на кого доносить, то…

— Ну, что такое? — подбадривает его Руш, добродушно и широко улыбаясь. — Вы ведь не имеете в виду нашего образцового подопечного Вилли Куфальта? Посмотрите, как выглядит у него камера, разве найдется еще такая во всей тюрьме? Все начищено, надраено, блестит, как зад у павиана.

И Куфальт до такой степени проникается уверенностью в своей безнаказанности, что еще подливает масла в огонь:

— Ясное дело, мастер, меня следует заложить. Вам, мастер, до зарезу нужно меня заложить. Тоже ведь небось присягу давали, как вспомогательный персонал, верно, мастер?

После чего уже тот срывается с тормозов:

— Этот шантажист, скажу я вам, господин главный надзиратель… — И вдруг спохватывается. Кровь бросается ему в голову, но он все же спохватывается: — Значит, так, Куфальт. Вы получите за семнадцать норм. Даже если мне придется выложить эти восемнадцать пфеннигов из своего кармана. Получите их послезавтра у ворот от меня лично!

Сетевой мастер уходит. Теперь уже Руш недоволен и постепенно наливается злобой.

— Господин главный надзиратель, а не было ли мне письма? — спрашивает Куфальт.

— Письма. Письма! Получите, когда придет время. Вы вообще обнаглели сверх всякой меры. Сетевой мастер — ваш начальник. Вот впишу вам в справку об освобождении, что поведение было неудовлетворительное. И при повторном сроке вам и второй категории не видать.

Сказал, и дверь за ним захлопнулась, прежде чем Куфальт успел заново завестись.

9

В восемь часов вечера у третьей категории начинается еженедельный сеанс радиопрослушивания. В здании тюрьмы уже тихо, несколько надзирателей из ночной смены шлепают войлочными туфлями по пустым коридорам и осторожно, стараясь не шуметь, еще раз отпирают уже запертые иа ночь двери камер арестантов третьей категории. Так же осторожно те спускаются в классную комнату, ибо нет ничего страшнее, чем тюрьма, разбуженная ночью. Стоит нарушить драгоценный сон заключенных, и поднимается такой крик, стук и рев, что потом ничем не остановишь.

В классной комнате собираются двенадцать человек; еще довольно светло, сапожник уже крутит ручки приемника.

— Что передают? — спрашивает Куфальт, но сапожник все еще злится на него и не отвечает.

Зато Бацке, долговязый Бацке, распоряжающийся прелестями обнаженного женского тела и обеспечивающий бесперебойную работу котельной, с готовностью откликается:

— Оперу Верди. Хочешь послушать?

— Нет, лучше не надо. Не пойму, почему они вечером никогда не передают что-нибудь смешное. Могли бы хоть изредка подумать о бедных арестантах.

И Бацке сразу же садится на своего любимого конька:

— Почему это они должны о нас думать? Да они до смерти рады, что им не нужно о нас думать. Счастливы, что от нас избавились. Мы для них скот.

Передача началась, и Куфальт с Бацке стали прохаживаться по проходу между партами.

— Табачок найдется? Ого, приятель, откуда у тебя всегда такой фартовый табак? Я тут тоже научился уму-разуму, но где мне до тебя…

— Отзвонил бы, как я, четырнадцать годочков, — говорит Бацке, которому стукнуло тридцать шесть, — знал бы эту лавочку не хуже меня.

— Нет уж! — вырывается у Куфальта. — Лучше подохнуть!

— Не скажи! — примирительно заявляет Бацке. — Зато потом житуха на воле кажется во сто крат слаще.

— Нет уж, спасибочки, я теперь завязал.

— Вот и зря, — предупреждает Бацке. — Все равно ведь сорвешься. Поболтаешься месяца два, а то и три или даже все пять, оголодаешь и начнешь высунув язык искать работу. Вполне может быть, что и найдешь и будешь вкалывать, чтобы только не выгнали. Но потом каким-то путем все же выплывет, что ты сидел, и хозяин выставит тебя за дверь, или же сотруднички — эти обычно хуже всех — не захотят работать бок о бок с уголовником. Я это все уже на своей шкуре испытал. Но когда ты дойдешь до ручки и не жравши три дня кряду что-то там стащишь и на этом погоришь, они тут же скажут: «Так мы и знали. Хорошо, что в свое время сразу от него избавились». Вот они какие, и если у тебя котелок варит, ты послушаешься меня и не будешь зарекаться. А станешь работать со мной на пару.

— Но нас опять схватят, и мы опять увидим небо в клеточку.

— Не так-то скоро, если мы будем в хорошей форме и при деньгах. Хватают тех, кто голоден, всего боится и ни гроша в кармане. Когда-нибудь, конечно, все попадаются, но за мной им придется побегать высунув язык.

— А разве нет таких, чтобы вообще не попадались?

— Ну кто? Кто? Ты сколько лет тут отзвонил? Сам видел, сколько народу за это время вернулось. Вот то-то и оно! А те, кто не вернулся, отсиживают новый срок в другой тюряге. Я тоже собираюсь провернуть следующее дельце уже не в Пруссии, а в Гамбурге, но там мне придется взламывать замки с планом города в руках, а то ненароком еще залетишь в Альтону. Тюрьма в Фульсбюттеле куда лучше, чем в Пруссии, там уже второй категории положен футбол.

— Но я не хочу быть взломщиком. Не по мне это дело,

— И не надо, парень. Я и сам знаю, что не по тебе. Разве такими ручками замок взломаешь? Нет, такого парня, как ты, я давно поджидал. У тебя воспитание тонкое, всякие иностранные слова знаешь и по-английски немного парлекаешь. Ты даже не представляешь, как мне всего этого не хватает. Я бы тоже предпочел другое занятие.

Куфальт польщен.

— Я учился что было сил, — продолжает Бацке, — но настоящих манер так и не приобрел. Сколько-то времени пытался разбогатеть брачными аферами, — риск не велик, да и на шлюх денег не тратишь. Ну и что, думаешь, удалось мне подцепить хоть одну девицу из хорошего дома? Уж я во все глаза глядел, как такие дела делаются, и на бегах, и в барах, и ногти-то я себе наманикюрил — никакого толку. Воспитанным кавалерам обламывалось будь здоров сколько, а на мою долю оставались либо конторские барышни, либо в лучшем случае горняшки с парой сотен на книжке. Не стоит овчинка выделки.

— Ну, манерам-то я бы смог тебя обучить.

— Видишь ли, меня вот что точит. Я все понимаю и сейф могу вскрыть автогеном как никто. Но достаются мне всегда какие-то жалкие гроши, а жирные куски, как правило, уплывают к другим. Вот что точит, когда чувствуешь себя мастером своего дела.

— Но взломщику вроде бы никакого образования и не нужно, Вальтер!

— Много ты понимаешь! Явиться в шикарный клуб в качестве доктора Бацке или ехать в спальном вагоне первого класса и чтобы холуи тут же не учуяли, что к чему, либо же подняться по парадной лестнице особняка знатных господ так, чтобы у швейцара не хватило духу спросить тебя, к кому ты и зачем, — вот чему ты должен меня обучить, скажу я тебе.

— А я думал, ты все это давным-давно умеешь. И выдул за свою жизнь больше шампанского, чем я.

— Наверняка… Да в том-то и дело, что именно выдул… Причем со шлюхами. А я, понимаешь, хочу научиться пить шампанское и при этом вести беседу с настоящей дамой, а не лапать ее после третьей рюмки!

Так они прохаживаются взад-вперед по проходу. Все разговаривают, курят, спорят, двое в углу играют в шахматы. Мелодии Верди тонут в общем шуме.

Вальтер Бацке начинает мечтать:

— Слушай, мы с тобой шикарно заживем! Только выйдем отсюда, — деньжата у нас у обоих водятся, — и житуха у нас пойдет, скажу я тебе! Знаешь, как ты проведешь первую ночь?

— Нет! А как?

— Ничего-то ты не знаешь! Подцепишь фартовую девочку на Реепербане или на Фрайхайт и пойдешь к ней. А когда она заведет речь о бабках, мол, пора тебе отчаливать и так далее, ты хрясть на стол справку об освобождении и говоришь: «Крошка моя, сегодня ты платишь! Ставь шампанское!»

— Она меня живо выставит!

— Он даже этого не знает! Во дает! Первая ночь после отсидки у всех шлюх Гамбурга бесплатно. Это железно, можешь мне поверить. Выполняют все как одна.

— Правда?

— Верняк! Ну, а в воскресенье я и сам подъеду.

— Мне тебя встречать на вокзале? — спрашивает Куфальт.

— Да нет, лучше не надо. Сперва заскочу домой, со старухой повидаться.

— А ты, значит, еще и женат?

— Да ты что! Разве я похож на женатого? Есть у меня вдовица лет эдак под пятьдесят, на которую уже никто глаз не положит, а я иду ей навстречу, за что и имею две шикарные комнаты с ванной и шикарную жратву — пальчики оближешь, скажу я тебе! Пожалуй, и ты мог бы у меня пожить, поглядим-увидим. Адрес — Харвестехудервег, вдова Антония Герман. Она из семьи богатеев-пароходчиков — небось слыхал о таких?

— Думаешь, она сидела и ждала тебя все эти годы?

— Ну ты даешь! Само собой, завела себе другого и понятия не имеет, что я отбарабанил свое и опять на воле. Но ты же знаешь мой нрав, я деликатничать не стану. Подойду к ее хахалю и брякну ему в рожу: «Хозяин пришел. Выметайся!» И еще посмотрю, что она ему там надарила, и лишнее враз отберу!

Куфальту все это нравится, он расплывается в довольной ухмылке:

— И она все это стерпит?

— Она-то? Я ж знаю, где плетка висит, отлупцую ее за милую душу, так что она о хахалях и думать забудет!

У Куфальта голова начинает идти кругом, табачный дым застилает глаза, все кругом кажется сумрачным, и музыка оперы звучит глухо, словно вдали. Вдовица с улицы Харвестехудервег, владелица пароходства, и плетка в руках Бацке — явный перебор. Но когда отсидишь пять лет за решеткой, все кажется возможным, — тут на такое насмотришься!

Он решает не вдаваться в подробности, только спрашивает:

— Где мы встречаемся? И когда?

— Знаешь что, — предлагает Бацке, — давай встретимся на центральном вокзале… Нет, лучше не надо — там всегда полным-полно легавых, они все меня в лицо знают. Встретимся в восемь на рыночной площади у ратуши, под Конским хвостом.

— Это где такое?

— Ты что, где Конский хвост не знаешь? Никогда, что ли, в Гамбурге не был?

— Только пару дней.

— На рыночной площади перед ратушей стоит памятник Вильгельму — кайзер на коне. И в Гамбурге каждая собака знает, что значит «встретимся под Конским хвостом».

— Ладно. Уж как-нибудь найду. Значит, в восемь.

— Договорились. И оденься пофартовее. Гульнем на всю катушку.

— Идет. За мной дело не станет.

— За мной тоже.

10

Куфальт тащится за дежурным надзирателем по полутемным коридорам спящей тюрьмы в одних носках — сабо он снял и несет в руке.

Надзиратель отпирает его камеру и, положив палец на выключатель, медлит на пороге.

— Может, разок уляжетесь без света, Куфальт? А то мне через десять минут опять тащиться наверх — выключать. Я день-деньской пилил дома дрова и устал как собака.

— Само собой, — говорит Куфальт. — Запросто. Спокойной ночи, господин Тиссен!

— Спокойной ночи, Куфальт! Кажется, это ваша последняя ночь у нас?

— Предпоследняя.

— И сколько же пришлось отзвонить?

— Пять годков.

— Большой срок. Как ни крути — большой, — говорит старик надзиратель и сокрушенно покачивает головой. — На воле такое творится, что у вас глаза на лоб полезут. Пять миллионов безработных, Куфальт. Тяжкое дело, Куфальт, очень тяжкое. Два моих сына тоже без работы.

— Что ж, подожду. Ждать-то я научился.

— Научились? Но не здесь же! Здесь еще никто этому не научился. Ну ладно, Куфальт, всего вам доброго, может, больше не увидимся. Нелегко вам придется, прямо-таки трудно придется. Выдержите ли? Кто хлебнул тюремной баланды…

Старик надзиратель стоит на пороге и ждет, пока Куфальт разденется, — свет от коридорной лампы падает в камеру сквозь отворенную дверь.

— Неплохой вы парень, Куфальт, только вот ветер в голове. Правда, и трудолюбия хватает, что есть, то есть. И вежливы тоже, если с вами по-хорошему. Но и заводитесь с полоборота, если что не по нраву, и каждой брехне верите. Пять миллионов безработных, подумать только, Куфальт…

— Не очень-то вы стараетесь меня подбодрить, господин Тиссен.

— А чего мне стараться — об этом позаботятся девочки да водочка, уж они вас взбодрят, только за ворота выйдете. Помните об одном, Куфальт: у нас тут около семисот камер, и им без разницы, кто в них сидит. Нам тоже без разницы, кого мы запираем. Мы уже все на свете перевидали.

— Но ведь люди-то все разные, господин Тиссен.

— На воле — да. А тут все одинаковые. Да вы и сами знаете, Куфальт. И как быстро все это смекают. Ну ладно, ложитесь спать. Койку вы уже опустили. Тихо, спокойно. Приятно поглядеть. Сразу видать, что вы человек образованный. Не то что другие прочие. И хуже всех — Бацке. Этот в двенадцать часов ночи бухает койкой об пол. И всю тюрьму будоражит. Ну ладно, спите спокойно, как-никак предпоследняя ночь! Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, господин Тиссен. И спасибо вам за все!

11

В камере не темно. Сквозь окошко внутрь проникает лунный свет. Куфальт становится ногами на койку и, держась за железные жалюзи, подтягивается, чтобы поставить одно колено на узкий подоконник: оттуда, сверху, из-под самого потолка, он глядит в ночь за окном.

Тишина. От того, что где-то вдруг тявкнет собака или по двору тюрьмы протопает часовой, ночь кажется еще тише.

Нет, звезд он не видит. Да и луны тоже, только ее свет, разлитый в воздухе. Темные, тяжелые и длинные полосы — это тюремные стены, а то, что шарами высится над ними — это каштаны. Они сейчас цветут, только вот запах сюда не доносится. Пахнут они слабо, да и запах у них противный.

Но они еще не отцветут, когда он выйдет на волю. И он сможет прохаживаться под ними, когда они в цвету, и гулять, когда их листва станет гуще, когда появятся первые желтые листья, когда плоды станут трескаться, когда деревья оголятся и когда вновь зацветут, — он в любое время сможет к ним подойти и вообще пойти куда захочет и когда захочет.

Это трудно себе даже представить. За пять долгих лет он сотни раз забирался сюда под потолок, подвергая себя опасности грохнуться вместе с жалюзи или быть застигнутым надзирателем; теперь это все в прошлом.

«Тиссену хорошо болтать языком, — думает он. — Он уже ничего не смыслит, такой, как он, в сущности, отбывает пожизненный срок. А что до его сыновей… Точно знаю, что младший запустил руку куда не надо и угодил бы за решетку, если б папаша не выплатил все до гроша. А жалованье у старика не бог весть какое».

Вдруг ему захотелось курить, и он спускается на пол. И пока нащупывает в темноте камеры штаны и пачку табаку в кармане, его вдруг охватывает странное чувство… И он застывает посреди камеры.

«Не хочу ничего этого, — проносится у него в мозгу. — Хватит, сыт по горло. А Тиссен — хороший старик и всегда всем сочувствовал. Жизнь — как вот эта ночь за окном: сперва темно, потом выходит луна, потом опять светлый день, все очень просто…»

Он старается привести в порядок свои мысли. «Все эти пакости, которым я здесь научился, только затрудняют жизнь. Раньше, когда я просто сидел в своей камере, не умел ни ловчить, ни стучать, было куда легче. Надо постараться, чтобы жить опять стало легче. Иначе сорвусь, я слишком слаб, старик прав. На многое меня не хватит. И начать новую жизнь надо честно, все равно как, но честно. Может, стоит все же завтра сходить к пастору».

Он скручивает сигарету и закуривает. «Надо постараться, чтобы получилось. Завтра же утром начну новую жизнь — не стану в пять утра пялиться в окно на шлюху этого Бацке».

Он сидит в одной рубашке на краю койки, потерянно уставясь в пространство. И не замечает, как пепел падает на великолепно натертый пол с рисунком из звезд, луны и солнца.

ГЛАВА ВТОРАЯ

На волю

1

Проснись Куфальт в пять утра, еще неизвестно, устоял бы он перед соблазном лицезреть обнаженное женское тело. Ибо он просыпается только без четверти шесть, когда колокол двумя резкими ударами дает сигнал к побудке.

Он вскакивает, натягивает на себя штаны и с особой тщательностью заправляет постель, ибо сегодня предстоит осмотр камер всех заключенных, выходящих на волю. Потом умывается в эмалированной миске для еды, потому что заново драить сверкающий никелированный таз уже некогда.

В шесть часов, когда кальфакторы начинают носиться по коридорам с парашами и водой, когда щелкают замки и звякают запоры, Куфальт уже поглощен натиркой цементного пола в камере. Необходимо восстановить узор, подпорченный за ночь. После этого он расставляет все предметы, находящиеся в камере, по свято соблюдаемой системе, чтобы главный надзиратель с первого взгляда мог убедиться: гляди-ка, все на месте.

И при всех этих занятиях он непрерывно думает о том сне, который привиделся ему этой ночью. Сон, преследовавший его в первые недели после ареста, теперь, в эту ночь, вновь приснился ему.

Будто бы он бежит по дороге к густому, засыпанному снегом лесу. И бежит изо всех сил, — полиция гонится за ним по пятам. На дворе ночь, мороз лютый, лес впереди такой, что конца-края не видно (ему как-то попалась на глаза карта этих мест — лес тянется вдоль шоссе восемнадцать километров). Но ему необходимо одолеть весь этот путь, — за лесом проходит другая железнодорожная линия, там они не додумаются его искать, там ему авось еще удастся улизнуть.

Но прежде чем нырнуть на четыре часа в мрачную глубину леса, обступающего путника со всех сторон, нужно пройти через деревню. А в деревенском трактире еще светятся окна. Он входит и просит рюмку водки. Потом еще одну. И еще. Ему кажется, он никогда не согреется. И он покупает бутылку коньяку. Кладет ее в портфель и расплачивается.

При этом успевает заметить, что двое за столиком очень внимательно следят за ним. Один помоложе, с бледным лисьим лицом, другой постарше, одутловатый, с лысиной, едва прикрытой жиденькими прядями. Двое бродяг.

— Снегу навалило — не пройти, — хрипло заводит разговор тот, что постарше.

— Да, — рассеянно отвечает Куфальт, а сам следит, чтобы трактирщик не забыл сдать ему сдачу с сотенной. Бумажник он держит в руке, и молодой с лисьим лицом не сводит с него горящих жадностью глаз.

— За ночь еще подвалило, сосед, — не отстает старый. — Не для гулянья погодка.

— Да, — коротко бросает Куфальт и прячет бумажник в карман. Потом, сказав трактирщику «до свиданья», идет к выходу. Когда он проходит мимо столика, за которым сидят бродяги, молодой поднимается и канючит:

— Подайте на рюмку водки двум продрогшим путникам! Мы тоже хотим добраться до Кванца.

Куфальт быстро проходит мимо, как будто ничего не слышал.

За дверью порыв сильного ветра сразу бьет его по лицу колючим снегом. Приходится с бою брать каждый шаг по направлению к лесу, темной стеной обрамляющему поле всего в нескольких сотнях метров от деревни.

«Надо было заказать для них порцию горячего грога, — мысленно упрекает себя Куфальт. — Они бы задержались еще на четверть часика, дали бы мне фору. Видно же, что они на мои деньги зарятся. И почему он сказал — „мы тоже хотим добраться до Кванца?“. Почему он знает, куда я направляюсь?»

Он оборачивается, пытаясь разглядеть уже пройденный отрезок пути.

Но ничего не видно, кроме снега, вихрем крутящегося над дорогой.

«В лесу будет потише. Зато снегу, наверно, намело! Еще восемнадцать километров! Все же я совсем обезумел, ведь как хорошо жилось мне в Берлине! Вот доберусь до леса, выну тысячные из бумажника и спрячу на теле. Тогда они найдут только сдачу с сотни — пусть забирают!»

Он бежит вперед, как в атаку, бежит против ветра, хлещущего снегом в лицо. Водка все еще согревает его изнутри, так что от него пар валит. И снег приятно холодит лицо.

Внезапно все вокруг стихает, — он попал в полосу, защищенную от ветра лесом. Еще несколько шагов, и он спрячется за елку, растущую у самой дороги. Но тут он проваливается по пояс в заваленный снегом кювет и с трудом, то и дело оступаясь и увязая в снегу, начинает карабкаться обратно на дорогу.

А выбравшись, даже не позволяет себе стряхнуть снег с одежды. Сразу ставит ногу на выступ километрового столба и торопливо расшнуровывает ботинок. Ботинки у него добротные, с высокими непромокаемыми крагами, ноге в таком ботинке тепло и сухо. Он осторожненько засовывает плоский конверт с тысячными — к сожалению, их осталось всего три — в носок, щупает рукой, ладно ли конверт прилегает к ноге, и вновь надевает ботинок.

Потом выпрямляется и отхлебывает порядочный глоток коньяку из бутылки. Теперь он совсем успокоился и вновь обрел уверенность в себе. Им его не сцапать, ни тем, ни другим. Он хитрее их всех. Надо только пошевеливаться, им его теперь ни за что не догнать.

Он пускается в путь. Путь этот оказывается и труднее, чем ему думалось, и в то же время легче. Ни тех, ни других не видать, не слыхать, зато снегу намело столько, особенно против просек, что он проваливается в сугробы по самые подмышки. И с шоссе сбивается так часто, что в конце концов даже приспосабливается: как только земля уплывает у него из-под ног и он начинает соскальзывать в кювет, он рывком меняет курс на прежний и, как правило, тут же ощущает под ногами твердую землю.

Время от времени он обмахивает снег с километрового столба и светит фонариком на цифру. Продвигается он очень медленно. Больше трех километров в час не получается. Хорошо еще, что коньяк догадался захватить, но на утренний поезд в Кванце он все равно не поспеет. Первым делом надо будет снять номер в гостинице и спать, спать, спать!

Когда он отбрасывает прочь опорожненную бутылку, до Кванца остается четыре километра. Значит, раньше восьми туда не попасть. Последний отрезок пути он уже не идет, а падает всем телом вперед, едва успевая подставлять под себя ноги — несмотря на то, что шоссе под конец оказалось почти не заснеженным: за лесом боковой ветер сдул снежный покров.

Потом, уже в Кванце, он сидит на кровати в гостинице «Германский орел». В номере ледяной холод, только что растопленная печь дымит. Он то и дело засыпает и валится на бок, но чувствует, что надо бы раздеться, нельзя спать в насквозь промокшей одежде. Руки-ноги закоченели, он весь промерз до мозга костей.

Он стаскивает с ноги носок…

И тупо глядит, ничего не понимая и не двигаясь. Потом пытается пальцами нащупать то, чего глаза не видят. Они находят бумажную труху и жидкую кашицу почти без цвета и запаха — все, что осталось от бумажных ассигнаций, в течение восьми часов тершихся между влажной ногой и носком.

Три тысячи — его последние деньги, все, что осталось от похищенной суммы! Он бросается на кровать и лежит пластом, без всяких мыслей. Немного позже он велит принести в номер коньяк, а также горячий крюшон с гвоздикой и сахаром.

Три дня кряду он не встает с кровати и все время пьет без продыху, потом бумажник пустеет. Он поднимается и идет отдаваться в руки полиции, точнее, старшему жандарму Кванца, городишки с тремя тысячами жителей. Все кончено.

Это случилось пять с лишним лет тому назад. И снилось ему много-много ночей подряд, все первые месяцы после ареста: и бегство ночью через лес, и та минута, когда он достал из носка труху, оставшуюся от тысяч.

Это был жестокий удар, самое страшное из всего, что с ним случилось за жизнь. Этот удар навсегда сломил в нем чувство собственного достоинства, навсегда лишил его ощущения, что он тоже не лыком шит. Нет, он даже в жулики не годится. Никогда и никому не расскажет он об этом ударе, он всем говорил, что растранжирил все денежки, в том числе и эти последние три тысячи.

Впоследствии сон этот стал сниться ему все реже, но время от времени все же возвращался. Вот и сегодня ночью тоже. Этой ночью. Захотел жизнь начать сначала, старая цепь и зазвучала.

Но вот что странно: сон изменился самую малость, всего лишь одна ничтожная деталь была другой.

Он точно помнит: и сегодня ночью он поставил ногу на выступ дорожного столба, расшнуровал ботинок, снял его. Только… в носок он засунул не три тысячных билета, а один сотенный…

Тот самый!

2

Вилли Куфальт сидит, глубоко задумавшись. Рука его неуверенно тянется к носку. «Надо бы вернуть сотнягу мастеру. А я вот не могу, и все. Лучше порву».

Он явственно ощущает ту новую жизнь, которая вот-вот должна начаться. Она похожа на лунный свет, что льется в окно. «Ясное дело, — думает он. — Все здешнее надо оставить здесь».

Он сует руку в носок…

И тут же ее отдергивает. Вскакивает рывком и становится под окном по стойке «смирно», потому что в камеру входит главный надзиратель Руш.

Секционный надзиратель остается у двери.

Руш и не глядит на арестанта. Он осматривает сперва парашу, потом инструменты, разложенные на столе, затем миски, щетки, банки и коробки, аккуратно разложенные на полу. Что-то ему не нравится, он гремит мисками, потом так пинает щетки носком сапога, что они разлетаются.

— Сперва для пола, потом для одежды, — роняет он.

Куфальт подскакивает, опускается на корточки и кладет щетки в требуемом порядке.

— Чему-то научился? Так? — спрашивает Руш уже другим тоном, помягче. — Не такая свинья, как раньше?

— Не такая, — поддакивает Куфальт, а сам думает, что здесь он научился, к примеру, умываться в миске для еды и есть ржавым обломком ножа, выдаваемым для работы, чтобы только не нарушить приказного парадного блеска посуды.

Главный надзиратель направляется к двери. Но тут ему еще что-то приходит в голову, он останавливается и в раздумье разглядывает стенной шкафчик. Потом проводит пальцем по выступу, завершающему его.

— Господин Зум, — произносит он, — раздайте почтовую бумагу. Закончу обход сам.

Надзиратель удаляется.

— Этот Зете. Этот Зете, — тянет Руш, разглядывая потолок. — Как он — согласится?

Куфальт лихорадочно соображает. Правда, он понятия не имеет, примирится ли старик Зете с тремя месяцами добавочного срока, которые ему навесили за оскорбление кухонного надзирателя, или же будет подавать на пересмотр, ведь они со стариком теперь не общаются. Но об этом Рушу лучше не знать.

— Не думаю, господин главный надзиратель, — говорит он. — Скорее всего подаст жалобу.

— Ни к чему. Глупо и ни к чему. Поговори с ним. Пусть согласится, тогда условное, завтра на волю. А то здесь застрянет. Предвариловка — для выяснения.

«Гляди-ка, — думает Куфальт, — ловко сработано. Старик Зете отбарабанил восемь лет, им ли не знать, что теперь ему каждый лишний день невмоготу. На этом и играют».

А вслух говорит:

— Могу сегодня в обед поговорить. Только не думаю, что толк выйдет. Уж больно в нем все клокочет.

— Нечего дурака валять, пусть соглашается. Тогда условно-досрочное. А то — опять засадим!

Главный надзиратель ненадолго умолкает, потом продолжает со значением:

— И тогда уж…

Он не договаривает. И эта недоговоренность придает особое значение сказанному.

«Вот-вот, — и тогда… — думает Куфальт. — Догадываюсь, что ты хочешь этим сказать. Что еще неизвестно, выйдет ли Зете отсюда через три месяца. Небось для начала старика обработают как следует в темном подвале кухонные прихлебалы, и все шито-крыто: заключенные — не свидетели. И так возьмут его за жабры, что услышит свой собственный крик. А потом уж и персонал за него возьмется — старик и сейчас уже весь кипит и бурлит, как забытый на плите чайник, — пока он не брякнет что-нибудь такое, за что его опять обвинят в словесном оскорблении должностных лиц. А может, еще и в оскорблении действием, — не важно, было оно или нет, уж они-то сумеют упечь его за решетку на такой срок, что он совсем спятит…»

— Да, разумнее ему согласиться, — говорит поэтому Куфальт.

— Вот видишь, — милостиво замечает Руш. — Скажешь ему. Пусть обратится к секретарю суда. Сегодня будет у нас здесь. Тогда завтра в семь утра за ворота.

— Слушаюсь, господин главный надзиратель, — чеканит Куфальт, прекрасно зная, что ни словом не обмолвится с Зете.

Руш кивает:

— Толково. Ты всегда вел себя толково — за редким исключением. Собирайся. Пойдешь со мной к директору. И — язык за зубами.

Руш удаляется осматривать остальные камеры на предмет соблюдения чистоты и порядка.

Куфальт стоит посреди камеры как приклеенный.

Сейчас еще нет восьми — и к директору! Значит, зять прислал письмо! Может, даже сестра сама за ним приехала! Вроде бы рановато — ведь срок только завтра?! Навряд ли это из-за чего-то другого, из-за Зете, к примеру. Почему Руш под конец сказал: «Язык за зубами»?

А он все равно скажет директору все, что собирался. Директор Греве — единственный человек здесь, которому можно все сказать. Правда, сделать он может немного, подчиненные вечно суют ему палки в колеса, но он человек порядочный, всегда делает все, что в его силах. И хочет только хорошего.

На ум Куфальту опять приходит сотенная. Но он уже не пытается нащупать ее в носке. Он убирает инструменты и думает про себя: «А, чушь! Именно в тюряге приспичило мне начинать жить по-честному. Совсем сдурел!»

И еще: «Ну и дурак бы я был, если б порвал сотню. Все они одним миром мазаны — что тут, что на воле. И с Зете после восьми лет отсидки расправятся по-своему. А я должен быть честным? Совсем сдурел».

Главный надзиратель просовывает голову в дверь.

— Пошли, — бросает он.

3

Куфальт очень любит бывать в тюремной конторе — у «начальничков».

Он идет мимо стекляшки на полшага впереди Руша. Здесь все выглядит не так, как у них в секции, здесь расположены просторные камеры мастеровых: тут и сапожники, и портные, и литографы, тут и библиотека. Двери камер распахнуты настежь, и мастеровые снуют туда и обратно, то к крану, то к мастеру, с утюгами и кожаным кроем.

Но вот перед ними тяжелая, обитая железом дверь.

Руш дважды поворачивает ключ в замке. Куфальт проходит в дверь и оказывается в коридоре тюремной конторы. Он пуст и гол, — чисто побеленные стены, пол, устланный блестящим, как зеркало, линолеумом без единого пятнышка, и двери по обеим сторонам, двери, двери, двери без конца. Куфальту они все знакомы: вот приемная, учительская, а вот комната пастора, вторая приемная, два старших секретаря инспекции по труду, приемная директора, кабинет директора, комната надзирателя, ведающего почтой тюрьмы. А на другой стороне, если начать с того конца: телефонный узел, инспектор полиции, инспектор по труду, инспектор по хозяйству, касса, инспектор по финансам, врач, инспектор по делам несовершеннолетних, зал для заседаний, следователь и приемная для вновь прибывших.

Почти во всех этих комнатах Куфальт побывал то с просьбами, то с заявлениями, сюда его вызывали для нагоняя или подписать какую-нибудь бумагу. Отсюда руководили его судьбой, будили и рассеивали его надежды.

Инспектор полиции как-то раз в течение трех месяцев обещал навестить его в камере, но так и не пришел. С тех пор Куфальт его ненавидит. Зато учитель однажды дал ему с собой в камеру двадцать почти свежих журналов и вообще держался пристойно. А вот с инспектором по труду у Куфальта частенько случались стычки, потому что тот его обсчитывал. Инспектор по хозяйству как-то в течение двух месяцев слишком щедро отпускал продукты на кухню, так что в конце квартала тюрьма сидела на таком голодном пайке, что всеми владела одна-единственная мысль: где бы раздобыть жратвы… А что до пастора, то о нем вообще и говорить не стоит. Ему за шестьдесят, и он около сорока лет служит в тюрьме — фарисей из фарисеев на этой фарисейской земле.

Другое дело директор; о нем тоже много говорить не приходится, одно слово — хороший человек… Может, даже слишком хороший, безусловно, слишком хороший. Ему уже не раз платили злом за его доброту, так что у него подчас пороху не хватает пробить что-нибудь против воли своих подчиненных; те всегда оказываются правыми. Но все же он очень хороший.

Главный надзиратель стучит в одну из дверей.

— Заключенный Куфальт прибыл, — докладывает он.

Директор, сидящий за письменным столом, отрывает глаза от бумаг:

— Хорошо, Руш, можете идти. Заключенного я потом отошлю.

Куфальт уверен, что такой прием обижает главного надзирателя, этого всемогущего владыку. При прежнем директоре Руш всегда присутствовал во время разговора и принимал в нем активное участие. Но Руш не подает вида, что недоволен, поворачивается налево кругом и выходит из комнаты.

Директор сидит за своим столом. Лицо у него румяное, на левой щеке несколько шрамов, глаза голубые. Он лыс, и лысина его тоже цветет, как маков цвет, — у лба она нежно-розовая, на темячке — алая.

— Присаживайтесь, — говорит директор. — Ведь вы не откажетесь от сигареты, Куфальт, не правда ли?

И он протягивает Куфальту пачку дорогих сигарет. Куфальт знает этот сорт — шесть пфеннигов за штуку, не сигареты, а мечта. А потом подносит и горящую спичку.

Руки у директора холеные, спортивного покроя костюм сидит безукоризненно, манжеты рубашки сверкают белизной. Рядом с ним Куфальт чувствует себя свинья свиньей.

— Завтра ваши муки кончаются, — говорит директор. — И я хочу спросить, не могу ли я чем-то вам помочь?

В теперешнем своем состоянии Куфальт готов согласиться со всем, что предложит ему директор Греве, но о чем того просить, не знает — несмотря на то, что очень нуждается в помощи. Поэтому он просто выжидательно смотрит на директора.

— Какие у вас планы? — спрашивает тот. — Ведь у вас же есть какие-то планы на будущее?

— Я и сам не знаю. Надеюсь, родственники все-таки ответят на мое письмо.

— Вы с ними регулярно переписываетесь? — И поясняет, дабы избежать недоразумений: — Ведь вы знаете, я не читаю писем здешних обитателей. Это обязанность пастора.

— Регулярно? Да нет. Но последние три месяца я писал им в каждый почтовый день.

— И они не ответили?

— Пока нет.

— Ваши родные — люди обеспеченные?

— Да.

— А если они так и не ответят, — конечно, они еще могут ответить, но все же, если ответа не последует, — не собираетесь ли вы просто взять и приехать к ним?

— Нет-нет! — испуганно восклицает Куфальт. — Ни в коем случае.

— Хорошо. И вы всерьез хотите работать?

— Больше всего мне бы хотелось, — выдавливает Куфальт, запинаясь, — поехать куда-нибудь, где никто ничего про меня не знает. Я подумывал о Гамбурге.

Директор с сомнением покачивает головой.

— Гамбург… Огромный город…

— Боже мой, господин директор, я в самом деле сыт по горло. Меня ничто больше не соблазнит.

— Вы имеете в виду соблазны большого города? Нет, Куфальт, я не о них. Вернее, в маленьких городках они точно такие же. Но безработица в Гамбурге, естественно, куда страшнее. У вас никого там нет, кто бы мог вам помочь? Здесь я еще мог бы, пожалуй…

— Нет, пожалуйста, только не здесь. Все те же лица…

— Хорошо, хорошо. Вероятно, вы правы. Но что ждет вас там? Как вы себе представляете свою жизнь в Гамбурге?

— Не знаю еще. К бухгалтерии и кассе меня, конечно, не допустят. И вообще мне будет нелегко устроиться, раз у меня в послужном списке пяти лет как не бывало…

— Да, — соглашается директор. — Пожалуй.

— Но я умею печатать на машинке. Может, стоит купить машинку и печатать адреса на конвертах за сдельную оплату? А впоследствии открыть машинописное бюро? Я хорошо печатаю, господин директор.

— Значит, машинки у вас нет? А деньги есть?

— Только то, что здесь заработал.

— И сколько же?

— Думаю, марок триста. Ах, господин директор, вот если бы вы распорядились, чтобы мне при выписке сразу выплатили всю сумму! Чтобы мне не пришлось каждую неделю таскаться в благотворительный комитет за очередной порцией?

Директор колеблется.

— Я буду экономить на всем, господин директор! — умоляет Куфальт. — Не потрачу зря ни пфеннига. Только бы не являться за своими же деньгами в этот комитет! — И добавляет едва слышно: — Мне так хочется и с этим покончить.

Директор не умеет отказывать, когда его просят. И говорит:

— Хорошо. Вопрос решен. Я распоряжусь, чтобы вам выдали все, что вы заработали. Но, Куфальт, ведь на эти триста марок вам придется жить два, а то и три месяца, так что о покупке машинки и речи быть не может.

— А в рассрочку?

— Нет, в рассрочку не получится. Ведь вы не можете рассчитывать на постоянные доходы, из печатанья адресов, может, ничего и не выйдет. Так чем же…

— Мои родственники…

— Сбросим их пока что со счетов. Так чем же вы займетесь?

— Я… еще… не знаю…

Голос директора набирает силу:

— И сколько времени вы не прикасались к машинке? Пять лет? Даже больше пяти? Ну тогда поначалу вам трудновато придется, много не заработаете…

— Я могу за час напечатать сто адресов с гаком.

— Вернее — могли. А теперь вряд ли. Вам кажется, что вы здоровы. Вам кажется, что раз вы здесь выполняли две нормы, то и на воле горы свернете. Но здесь вас ничто не отвлекало, Куфальт, а там на вас навалятся и все заботы, и все соблазны. Вы ведь отвыкли от общения с людьми. А тут и кинотеатры, которые вам недоступны, и кафе, которые вам не по карману. Трудно вам будет со всем этим справиться, Куфальт. Главные трудности у вас впереди.

— Да, — соглашается Куфальт. — Все верно.

— Вы достаточно долго пробыли в этих стенах, Куфальт. Видели, сколько народу вернулось?

— Много, очень много.

— Вы должны быть сильнее, чем они все. И часто вам будет казаться, что игра не стоит свеч. Ради чего? Все равно, мол, в люди мне не выбиться. Но ведь кое-кто все-таки выбивается. Для этого, Куфальт, нужно одно: взять себя в руки и держаться, изо всех сил держаться.

— Да, господин директор, — послушно кивает Куфальт.

Стены комнаты окрашены в мягкий коричневатый цвет. Окна здесь — не просто отверстия в наружной стене, они завешаны гардинами, белыми кисейными гардинами в нежно-зеленую полоску. На полу — настоящий ковер.

— Вы сейчас — словно больной, долго пролежавший в постели, вам придется заново учиться ходить, шаг за шагом. А тому, кто долго пролежал в постели, на первых порах необходима опора — либо палка, либо поводырь. Хотите еще сигарету? Хорошо.

Выждав несколько секунд, директор продолжает:

— Вы сейчас, наверное, думаете: пускай себе говорит, что хочет, уж как-нибудь и сам справлюсь. Но это — на самом деле — очень трудно. Пока пристроитесь… Вы ведь раньше никогда не жили без твердого жалованья? Вот видите! Пока вы пристроитесь, деньги у вас кончатся. Что тогда делать?

— Выходит, мне в самый раз просить, чтобы меня тут оставили, — говорит Куфальт, улыбаясь через силу. — Выходит, у меня сейчас руки вроде обрублены.

— Не обрублены, — поправляет его директор, — а парализованы или, вернее, не двигаются. Хочу вам кое-что предложить. Есть в Гамбурге такой дом, куда вы можете пойти, там принимают на жительство безработных торговых служащих, в том числе и отбывших тюремный срок. При этом доме есть машинописное бюро. Вы сможете там работать, как и во всяком другом бюро, и за это получите комнату и стол. Если заработаете больше, чем положено платить за полный пансион в этом доме, деньги положат на ваше имя в банк. Вам не придется расходовать заработанные здесь у нас деньги, и если будете добросовестно трудиться, ваш счет даже возрастет. А как только вернете себе уверенность в своих силах и найдете какую-то другую работу, съедете из этого дома. Причем в любой день, когда захотите, Куфальт.

— Понял, — говорит Куфальт, проворачивая в голове эти сведения. — А там живут сплошь такие, как я, отсидевшие свое?

— Да нет, — отвечает директор. — Насколько я знаю, и просто безработные тоже.

— И я запросто могу туда явиться?

— Совершенно верно. Вы будете там как бы заново учиться ходить, только и всего. Само собой, в этом доме имеется своего рода устав, да и роскоши там особой ожидать, очевидно, не приходится, но ведь вы не избалованы.

— Да, — облегченно вздыхает Куфальт. — Чего нет, того нет. Что ж, очень хорошо. Так я и поступлю.

Он сидит, уставясь в пространство перед собой. Сотенная в носке жжет, нога горит и чешется, как от сыпи. Он борется с собой. Его так и подмывает отдать ассигнацию директору и сказать: «Вот, возьмите это, я хочу начинать жизнь с чистыми руками». Тот поймет и не станет его ни о чем расспрашивать. Но Куфальт так и не решается это сделать, получится чересчур демонстративно, как будто он таким жестом хочет отплатить директору за его доброту. Но зато уж у себя в камере он сразу разорвет сотнягу в клочки. Это уж как пить дать.

— Хорошо, — подводит итог разговору директор. — Тогда все ясно. И если что-то не заладится, напишите мне.

— Непременно. Я вам очень благодарен, господин директор. Спасибо вам за все.

— Ну хорошо, — еще раз говорит директор и встает. — А теперь я отведу вас к пастору. В его обязанности входит извещать приют о новых постояльцах.

— К пастору? — переспрашивает Куфальт. — Так этот ваш «дом» — церковный приют? — Куфальт говорит это сидя, он не в силах встать.

— Отнюдь, с чего вы взяли? Хотя руководит им пастор. В этом доме полная свобода вероисповеданий. Там и иудеи, и христиане, и вообще неверующие. — Директор добродушно смеется, чтобы его успокоить.

— Но я бы не хотел идти к пастору.

— Не делайте глупостей, — энергично возражает тот. — Пастор сообщит о вашем приезде, это простая формальность, которую мог бы выполнить инспектор полиции или надзиратель, ведающий почтой. Случайно этим занимается пастор.

— Я не люблю ходить к пастору.

— Ну ладно. Что вы предпочитаете: вынести пять неприятных минут у пастора или пойти ко дну? Вот видите! Так что пойдемте!

Директор уже вышел в коридор и торопливо зашагал впереди Куфальта.

4

Вдруг Куфальт окликает директора, который уже почти достиг пасторской двери:

— Господин директор, еще одна просьба!

Директор оборачивается:

— Да?

— Господин директор, ведь Брун тоже послезавтра выходит на волю. Не могли бы вы с ним побеседовать?

— А в чем дело?

— У него какие-то нелады. Кажется, ему что-то наобещали, а теперь начисто отказываются.

Директор на минутку задумывается — видно, что думает он очень напряженно, — а потом спрашивает:

— И в ком закавыка? В мастере?

Куфальт глядит директору прямо в глаза, но молчит, как рыба.

— Вы не хотите сказать больше того, что сказали?

И Куфальт сквозь зубы выдавливает:

— После того, что случилось с Зете, предпочитаю помалкивать.

Они стоят друг против друга в коридоре тюремной конторы, заключенный и директор тюрьмы, и оба думают о том разговоре, когда директор пообещал своему подопечному помощь и покровительство. Лоб директора багровеет, и он говорит примирительно:

— Все не так-то легко и просто, Куфальт. Приходится ловчить, то и дело ловчить…

И вдруг, решившись, резко меняет тон:

— Хорошо, я поговорю с Бруном, чтобы он не наделал глупостей.

И директор быстрыми шагами первым входит в комнату пастора.

— Вот, господин пастор, я привел к вам Куфальта. У него к вам просьба. — И, обернувшись к Куфальту, добавляет: — Итак, до свидания, желаю вам всего хорошего. Но чтобы ушки всегда были на макушке. Всего вам доброго!

Он пожимает Куфальту руку, тот бормочет что-то неразборчивое, и директор исчезает.

Тут разговором завладевает пастор:

— Итак, дорогой мой юный друг, у вас есть ко мне некая просьба. Выскажитесь же, откройте мне свою душу, расскажите, что у вас на сердце.

«Ишь чего захотел», — думает про себя Куфальт и с едва скрываемым отвращением глядит тому прямо в гладкое, упитанное лицо.

У пастора Цумпе волосы белые, как снег, кожа на лице тоже белая, матовая, зато глаза у него темные и брови густые, кустистые и черные, как вороново крыло. По тюрьме ходит слух, будто брови эти не настоящие, будто пастор каждое воскресенье перед проповедью заново их наклеивает. А в доказательство того, что это не брехня, рассказывающие добавляют, что иногда одна бровь бывает выше другой.

Пастор взирает на заключенного дружелюбно, даже ласково, но ласковость эта — кошачья. Куфальт всем своим существом чувствует, что он глубоко безразличен этому человеку.

Помолчав, пастор опять спрашивает:

— Итак, Куфальт, что вас заботит? Вам что-нибудь нужно? Например, хороший костюм в честь такого торжественного события, как выход на волю? Костюм стоит много денег, но на вас, может быть, не грех и потратиться. Вы не безнадежны.

— Спасибо, — обрывает его Куфальт. — Не нужен мне костюм. Директор сказал, что мне надо обратиться к вам по поводу устройства в приют для безработных торговых служащих. Вот почему я здесь.

— Значит, вы хотите попасть в приют «Мирная обитель»? Это отрадно. Весьма отрадно. Для вас будет большой удачей попасть туда, дорогой мой. Вам там очень понравится, смею вас уверить. Отличный стол. Уютные спаленки. И великолепная гостиная с отличной библиотекой. Я сам там был, своими глазами все видел. Образцовое заведение.

— А как там с работой? — недоверчиво уточняет Куфальт. — Что там за работа?

— Ах да, — спохватывается пастор, — разумеется, там все работают. Труд превосходно организован. В большой комнате стоит множество пишущих машинок, все сидят за столами и печатают. Очень мило.

— И сколько там можно заработать?

— Но, дорогой мой юный друг, как бы поточнее выразиться? Ведь все это вместе — благотворительность, оказываемое вам вспомоществование. Но труд ваш, само собой, будет соответственно оплачен. Точную сумму я не могу назвать, но зарабатывать вы будете вполне прилично.

— Ну ладно, — сдается Куфальт. — Тогда пишите направление.

— Хорошо. Вот у нас тут имеются чистые бланки, которые надо заполнить. Как вас зовут? Я знаю, но Куфальт — это фамилия. А имя? Вилли? Значит, Вильгельм.

— Нет, не Вильгельм, а Вилли. Такое имя дали мне при крещении.

— В самом деле? Но ведь Вилли — это искаженное «Вильгельм». Ну да ладно, пускай будет Вилли. Гм, Вилли. Когда родились? Ого, так вам скоро тридцать стукнет! Пора взяться за ум, дорогой друг, пора! За что получили срок? Растрата и подделка документов? Злостная? Значит, растрата и злостная подделка документов. Какой именно срок?

— Для чего им там в приюте про все это знать? Сколько дали — все мои, я их отсидел от звонка до звонка.

— Но ведь они хотят вам помочь, дорогой Куфальт. А помогающий должен знать того, кому помогает. Так какой срок?

— Пять лет.

Чем больше раздражается Куфальт, тем мягче и приветливее становится пастор. И очередной вопрос звучит уже чуть ли не вкрадчиво:

— А как насчет гражданских прав, мой дорогой? Вы ведь не лишены гражданских прав?

— Да, не лишен.

— А что с вашими дорогими родителями? Кто по профессии ваш уважаемый батюшка?

Куфальт окончательно теряет терпение и взрывается:

— Знаете что, господин пастор, прекратите эту бодягу, или я… При чем тут мои старики?

— Дорогой Куфальт, успокойтесь, пожалуйста… Все, что делается, делается для вашего же блага. Надо знать, из какой вы среды. Нельзя же, к примеру, сына какого-нибудь рабочего рекомендовать влиятельному лицу на должность личного секретаря. Ведь это ясно, не правда ли? Так кто же ваш уважаемый батюшка?

— Он умер.

Пастор не совсем удовлетворен ответом, но почитает за лучшее отступиться.

— Так-так. Но ваша матушка, она-то ведь жива, не правда ли? Ее-то не отнял у вас злой рок?

— Господин пастор! — взрывается Куфальт и вскакивает со стула. — Попрошу зачитать мне вопросы коротко и ясно — так, как они записаны в анкете!

— Что с вами, дорогой мой юный друг? Я вас не понимаю. То есть я, конечно, чувствую — видимо, я задел ваше больное место, — вы порвали со своими близкими. Этого лучше не касаться. Но ведь ваша матушка пишет вам, не так ли, она вам все-таки пишет?

— Нет, не пишет! — орет Куфальт. — И вы это знаете совершенно точно! Вы же читаете все письма, вы же у нас тут за цензора!

— Но тогда вы должны, вы просто обязаны к ней поехать, мой юный друг! К родной матери! Тогда вас нельзя направить в приют. Вы должны ехать к матери, и она наверняка вас простит!

— Господин пастор, — ледяным тоном вдруг спрашивает Куфальт, — как обстоят дела с букетом цветов?

Пастор Цумпе ошарашен. И уже совсем другим голосом, начисто лишенным даже намека на ласковость, он спрашивает:

— С букетом цветов? С каким еще букетом?

— Вот именно — с каким?! — теперь уже открыто язвит Куфальт. — С тем самым, который вы через три недели после Рождества принесли в камеру чахоточного Зимзена. И как обстоят дела с жалобой этого самого Зимзена, которую он подал на вас председателю уголовного суда? Не попала ли она в вашу корзину для бумаг?

И Куфальт свирепо оглядывает комнату в поисках корзины, словно и теперь, спустя три месяца, жалоба все еще может в ней лежать.

Пастор потрясен.

— Успокойтесь же, мой дорогой, мой юный дpyг! Вам вредно волноваться. Вы стали жертвой заблуждения, жертвой отвратительной клеветы. Если я и принес больному заключенному букет цветов, то только для того, чтобы доставить ему радость, а вовсе не…

Задохнувшись от праведного гнева, пастор обрывает себя на полуслове.

— Вы, господин пастор, пообещали Зимзену с женой полтонны угольных брикетов и продуктовую посылку в качестве рождественского подарка его семье. На все это было получено разрешение попечительского комитета. Жена Зимзена с детьми ждали-пождали, но так ничего и не дождались. Вы изволили просто-напросто позабыть об обещанном. И когда жена Зимзена потом все же пришла к вам, вы велели сказать, что вас нет на месте. А когда она заговорила с вами на улице, вы просто отмахнулись от нее, сказав, что помочь ей нечем, денег больше нет. Вот как было дело, господин пастор, и об этом знают все заключенные и все тюремное начальство.

— Послушайте! — вне себя от бешенства кричит пастор. — Все это ложь, наветы, чистой воды клевета! Да знаете ли вы, что я могу подать на вас жалобу за оскорбление должностного лица? Жена этого Зимзена — особа сомнительного поведения, путается с кем попало, такой, как она, нечего рассчитывать на вспомоществование!

— Выходит, по-вашему, лучше уморить своих детей голодом, чем пойти на панель! А не явились ли вы к Зимзену с букетом как раз в тот день, когда он с отчаяния настрочил на вас жалобу председателю уголовного суда?

— Я пришел к нему из сострадания. А жалоба эта не имела никакого смысла, поскольку попечительский комитет существует на пожертвования частных лиц и не входит в компетенцию председателя суда!

— Оттого-то вы и мели хвостом перед Зимзеном, уговаривая его взять жалобу обратно? И этот идиот послушался! Зато я напишу за него, как только выйду отсюда, во все газеты сообщу о ваших художествах…

— Попытка — не пытка, — ехидничает пастор. — Поглядим, что получится. Я уже сорок лет пастор этого заведения и не таких, как вы, видывал… Ваша мать в состоянии вас содержать?

— Нет.

— Ваше вероисповедание?

— Пока евангелическое. Но при первой возможности переменю.

— Значит, евангелическое. Что вы умеете делать?

— Конторскую работу.

— Какую именно?

— Любую.

— Можете писать деловые письма по-испански?

— Нет.

— Так какую же конторскую работу вы умеете делать?

— Печатаю на машинке, знаю стенографию, двойную, американскую и итальянскую бухгалтерию, причем баланс всегда в ажуре. Ну и все прочее.

— Значит, испанского языка не знаете. Умеете ли обращаться с множительной техникой?

— Нет.

— А с фальцевальной?

— Нет.

— А с машинами для печатания адресов?

— Нет.

— Да, весьма скудно. Ну что ж, распишитесь вот тут.

Куфальт пробегает глазами опросный лист. Вдруг взгляд его застревает на одной строке.

— Здесь написано, что я обязуюсь выполнять устав приюта. А где он?

— Устав есть устав. И конечно, вы обязаны его выполнять.

— Но я должен знать, что я обязуюсь делать. Можно мне взглянуть на этот устав?

— У меня его нет. Дорогой мой Куфальт, для вас лично не догадались прислать мне экземпляр. Но все этот устав соблюдали, значит, и вам придется.

— Не подпишусь под тем, чего не знаю.

— Я-то думал, вы действительно хотите попасть в приют.

— Да, хочу, но сперва хочу взглянуть на устав. У вас наверняка есть экземпляр.

— У меня его нет.

— Тогда я не подпишусь.

— А я не дам вам рекомендацию.

Куфальт стоит в некоторой растерянности и напряженно глядит на пастора. Тот как ни в чем не бывало разбирает груду лежащих на столе писем.

— Надо бы побыстрее цензурировать письма, господин пастор, — наконец выпаливает Куфальт. — Свинство держать их здесь по две недели.

Но пастор даже не поднимает головы:

— Значит, вы отказываетесь подписать?

— Значит, отказываюсь, — бросает Куфальт и идет к двери.

5

В коридоре Куфальт оглядывается и видит, что в конце его, возле двери в приемник для вновь поступающих, толпятся шесть — восемь человек в вольной одежде — новенькие. Дежурит возле них старший надзиратель Петров. Этот не почешется, пока не припечет. Больше в коридоре никого нет.

Куфальт идет мимо всех конторских дверей в противоположную сторону, все дальше и дальше от входа во внутреннюю тюрьму, от Петрова, и наконец достигает лестницы, ведущей вниз. Это лестница для персонала тюрьмы, заключенным запрещено пользоваться ею, но он махнул на все рукой.

Никто не встретился ему здесь, и он спокойно спустился в подвал и остановился перед второй массивной железной дверью, ведущей в царство кастеляна. Пастор невольно навел Куфальта на мысль проверить, в каком состоянии его костюм.

Прошло пять лет с тех пор, как его посадили, он с трудом вспоминает, во что был тогда одет. Собственно, у него и было-то только что на нем: костюм, зимнее пальто, шляпа да в портфеле зубная щетка и пижама.

Значит, и белье придется покупать. Он еще и за ворота не успел выйти, а денежки уже тают, на глазах тают. И в каком виде его костюм после пяти-то лет?

Он стоит у железной двери и озабоченно смотрит в одну точку. Он уже убежден, что освобождение пришло слишком рано, ничего не готово, прежде всего он сам не готов. Вот и с приютом ничего не получилось, придется снимать комнату… Но хоть деньги выплатят здесь и сразу, хоть этого добился у директора, месяц-другой как-нибудь протянет. Даже сможет кое-что себе купить. А потом?..

Появляется надзиратель Штрелов.

— Это что такое, почему вы здесь? Где ваш надзиратель?

— Я был на приеме у директора и пастора. А теперь мне нужно к кастеляну — посмотреть, что с моими вещами. — И добавляет для ясности: — Ведь я завтра освобождаюсь.

— Может, вам, третьей категории, и ключи вручить прикажете? А мы, судя по всему, никому уже не нужны. Расхаживаете себе по всему зданию! И пока кому-нибудь из нас не проломят голову, важные господа не сообразят, что они наделали этими льготами!

Тем не менее Штрелов пропускает Куфальта в дверь, ворчит, но пропускает, запирает за ним и поднимается вверх по лестнице.

Куфальт оказывается в длинном подвальном коридоре, справа и слева открытые двери кладовых. Проходя мимо, он видит целые батареи мисок, целые дивизии параш. Под бесконечными стопками белья прогибаются полки. Все ближе святилище, где восседает кастелян. Сердце колотится, как от быстрого бега, — теперь все будет зависеть от настроения подвального владыки.

Дело в том, что кастелян — вообще-то неплохой мужик и с заключенными обращается точно так же, как со всеми прочими: по-дружески, когда он в хорошем настроении, и по-хамски — когда в плохом. Так что если он сейчас в плохом, то просто-напросто вышвырнет Куфальта за дверь, а может, еще и посадит в карцер за то, что явился к нему самовольно и без сопровождающего.

Важно еще правильно к нему обратиться. Вся тюрьма делится на два лагеря: одни утверждают, что кастеляну нравится, когда его называют «главным надзирателем», другие возлагают все надежды на обращение «господин кастелян».

Раньше Куфальт принадлежал к первому лагерю, но несмотря на обращение «господин главный надзиратель», дважды пулей вылетал от кастеляна вместе со своими просьбами.

При обращении же «господин кастелян» он накололся только раз, да и то скорее всего потому, что осмелился попросить пасту для чистки посуды. Это было расценено как наглость с его стороны, поскольку пасту выдают только кальфакторам и только для чистки посуды персонала.

Он набирается духу и является пред очи кастеляна:

— Господин кастелян, меня послал к вам господин пастор. Я хотел только справиться, в порядке ли мои вещи. Если что не так, господин пастор, вероятно, попробует помочь.

— Откуда вы взялись? Где ваш надзиратель? — вскидывается кастелян.

— Мне разрешили самому к вам явиться, — выпаливает Куфальт.

— Кто разрешил? Пастор?

Куфальт кивает.

— Проклятый поп! — взрывается кастелян. — Вечно одно и то же. Когда мы хотим ввести какое-то послабление, он всегда против, поскольку «кара есть кара», но пройти двадцать шагов по коридору ему лень. Ну погоди, на следующем собрании персонала я доложу об этом случае.

Куфальт благоговейно внимает. Кастелян явно в хорошем настроении: у него есть повод напуститься на попов, что он и делает с превеликим удовольствием, ведь кастелян — «красный». А следующее собрание персонала состоится только во вторник, когда за Куфальтом уже захлопнутся ворота.

— Чего вам, собственно, надо? — наконец милостиво снисходит к нему кастелян. — Хотите выклянчить новый костюмчик? Ваш еще вполне прилично выглядит.

— Вот бы примерить его, господин кастелян. — Голос Куфальта источает мед. — От вечной каши у меня здесь брюхо выросло!

— Никакого брюха я у вас не вижу. Ну да ладно, примеряйте. Хотя, по правде говоря, не стоило бы идти попу навстречу. Бастель, принесите Куфальту его вещи. — И добавляет, полистав регистрационную книгу: — Его номер 75–63. А вернулся его костюм от портного?

— Так точно, господин главный надзиратель, — раскатисто гремит под сводами подвала, и кальфактор кастеляна Бастель появляется с большим мешком, внутри которого на плечиках развешаны вещи заключенного Куфальта.

— Погоди-ка, — говорит Бастель Куфальту. — Лучше я сам сниму костюм. А то ты все изомнешь.

Костюм у Куфальта темио-синий с белой искоркой, и сердце Куфальта радостно замирает при его виде, — он и надевал-тο его раз пять-шесть, не больше.

— Шикарный костюм, — признает и кастелян. — Сколько заплатили?

— Сто семьдесят шесть, — наобум брякает Куфальт.

— Это уж чересчур, — качает головой кастелян. — Красная цена ему девяносто.

— Но ведь и покупал я его почти шесть лет назад, — уточняет Куфальт.

— Правда ваша, тогда костюмы были еще в цене. А нынче идут по шестьдесят — семьдесят марок. Бывают даже за двенадцать и пятнадцать.

— Надо же! — с готовностью изумляется Куфальт.

— Нет-нет, белье не снимайте. Ваша сорочка еще не вернулась от прачки, к ней сегодня вечером нужно будет заглянуть, Бастель. Да, выходите вы от нас в лучшем виде, ребята. Мы вам картину не портим — франты хоть куда!

Кастелян и в самом деле славится тем, что хранит вещи арестантов лучше некуда, и хвастает, что у него ни одна ниточка не пропадет. Так что его кальфакторы трудятся в поте лица.

— Великолепно! Куфальт, да вас не узнать. Бастель, вы только поглядите на него…

И вдруг, не договорив, бросает с досадой:

— Зачем этот Бацке явился? Господин Штайниц, я не желаю видеть здесь этого типа, разве что в случае крайней нужды. Только и знает, что скандалить. Да, Бацке, вы скандалист, и сейчас вы пришли сюда, чтобы поскандалить.

— Да я же и рта не успел открыть, — парирует Бацке, делая глазами знак Бастелю. Куфальта он вообще не замечает.

— Так распорядился директор, — говорит надзиратель Штайниц. — Бацке разрешено примерить его вещи. Мол, годятся ли еще.

— Что у меня тут, примерочная, что ли? Скоро вся тюрьма сюда заявится и начнет примерять. Директор мог бы заняться чем-нибудь более дельным. Куфальт, ушли бы хоть вы. Ваши ботинки? Да бросьте вы, уж ботинки-то, конечно, годятся.

И уже мягче:

— Ну, ладно, примерьте еще и ботинки. Бастель, принесите-ка вещи Бацке. Номер 24–19!

Бастель появляется с новым мешком, и Бацке успевает что-то шепнуть ему на ухо — тот кивает, потом отрицательно мотает головой. Из шапки, которую Бацке держит в руке, вдруг одна за другой выныривают четыре пачки табака и исчезают в руках Бастеля.

Бастель удаляется в глубь подвала, кастелян и надзиратель все еще беседуют у окна.

А Куфальт мается с ботинками. Ему никак не удается втиснуть в них ноги, скорее всего из-за толстых шерстяных носков. А его собственные носки еще в стирке. И все равно — не были ботинки тогда такими тесными! Разве в тридцать лет ноги все еще растут?

И вдруг по подвалу прокатывается рокочущий бас Бацке:

— Моль проела!

Кастелян инстинктивно бросается к нему. Но, сделав три шага, останавливается:

— Ясное дело — Бацке, он и есть Бацке! Ему бы только поскандалить! Моль проела! Да я семнадцать лет тут кастеляном, и еще не было случая, чтобы у меня что-то проела моль.

Повернувшись на каблуках, он возвращается к окну.

— А вот и еще дырка! И под отворотами все молью трачено.

— А ну, покажите! Вы в своем уме… Да никогда еще моли…

— А в моих вещах есть! — жестко бросает ему в лицо Бацке и с безразличным видом глядит на беснующегося кастеляна.

Тот подносит пиджак к свету:

— Да быть этого не может… Ах вы, бездельники проклятые… Бастель, скотина, почему не доложил, что в вещах Бацке завелась моль?

Бастель прикидывается полным идиотом:

— Не посмел, господин кастелян.

— А почему портные ничего не сказали?

— Струсили, господин кастелян, не посмели.

— Почему ты не отдал костюм в штопку?

— Боялся, что мне за это шею намылят.

— И штаны моль проела, — невозмутимо басит Бацке.

— Безобразие, черт бы вас всех побрал! Я же знал, что этот Бацке… Никогда у меня не было моли… Тут что-то нечисто, Бацке, тут… — И вдруг его осеняет: — Моль была в ваших вещах еще тогда! Вы ее принесли с собой, Бацке!

— Было бы в протоколе. И стояла бы моя подпись, господин кастелян.

— Она и стоит! Подождите-ка! — Кастелян выхватывает из стола папки с бумагами. — Сколько времени сидите? Когда поступили?

— Откуда мне знать, господин кастелян? — добродушно улыбается Бацке. — Я ведь частенько туда-сюда мотаюсь. Это у вас все по книгам расписано.

Кастелян уже нашел запись.

Наморщив лоб, он внимательно читает протокол. Потом перечитывает его во второй раз. И в третий. После чего произносит с притворным спокойствием:

— Значит, так: я отошлю ваш костюм в штопку, Бацке.

— Ничего не знаю и знать не желаю. Я пришел сюда в целом костюме и уйти хочу в целом. А штопаный мне не к лицу.

— Да никто и не заметит, что он штопаный, Бацке. Заштопанные места будут прочнее целых.

— Не нужны мне эти прочные места, а нужен костюм без дырок.

— Откуда он теперь возьмется, Бацке? Будьте же благоразумны. Раньше воскресенья портным нового костюма не сшить.

— Придется прогуляться в город, господин главный надзиратель. И купить готовый. Я ведь и готовое платье ношу, не брезгую.

— А деньги? Что мне, ради вас идти к попу унижаться, чтобы попечители раскошелились? А вы чего здесь торчите, Куфальт? Не угодно ли убраться отсюда подобру-поздорову?

— Да вот с ботинками неладно, господин кастелян!

— Что там с вашими ботинками? Тоже небось моль завелась? Идите же! Господин Штайниц, выпустите Куфальта. Просто выпустите, и все. Он и сюда сам собой явился, как большой начальник.

— Но эти ботинки я не могу…

— Я тоже не могу! Черт вас всех побери! Штайниц, захватите этого типа с собой! А вы, Бацке, послушайте, что я вам скажу…

Куфальт уже в коридоре. Надзиратель Штайниц отпирает перед ним дверь, ведущую во внутреннюю тюрьму.

— Идите прямо в свою камеру, Куфальт. Хотя нет, — сначала доложите главному надзирателю, что вы вернулись.

6

Подойдя к стекляшке, чтобы доложиться, Куфальт видит, что она пуста. Главного надзирателя и след простыл. Куфальт задирает голову и оглядывает все этажи: пусто. То есть, конечно, по коридорам снуют кальфакторы, чистят, мажут воском и натирают линолеум, да и надзиратели попадаются, но никто из них не смотрит в его сторону.

Куфальт заглядывает внутрь стекляшки. Раздвижная дверь наполовину открыта. Видимо, почта только что пришла, на столе высится целая стопка писем, и сверху лежит продолговатый желтый конверт с белым листочком квитанции — письмо заказное.

Он оглядывается. Вроде никто не обращает на него внимания. Он просовывает голову в дверь. И разбирает на конверте слова, о которых мечтал: «Господину Вилли Куфальту, в Центральную тюрьму».

Долгожданное письмо от зятя Вернера Паузе, письмо с деньгами или предложением места!

Одно движение — и конверт с квитанцией исчезает в его кармане. Куфальт медленно поднимается по лестнице в свою камеру.

И вот он стоит у стола под окном, повернувшись спиной к глазку двери, чтобы никто не видел, что у него в руках.

Осторожно ощупывает он конверт. Там что-то лежит. Деньги! Они послали ему денег! Само письмо, по-видимому, не очень длинное, но в конверт еще что-то вложено, потолще.

Значит, Вернер все же решил ему помочь. В глубине души Куфальт никогда в это не верил. А Вернер оказался человеком порядочным, что бы там ни говорили. И за то, что он тогда, когда все случилось, рвал и метал от злости, на него теперь грех обижаться.

Ах, какая жизнь теперь начнется! Все пойдет как по маслу! Не придется терпеть никаких лишений, хотя, конечно, он будет очень и очень бережлив. И все же сможет пойти в кафе, а то и в бар…

Меньше тысячи марок они никак не могут прислать, потому что с меньшей суммой и начинать смешно. А через четыре-пять недель можно будет попросить уже более солидную сумму, скажем, три-четыре тысячи, и открыть собственное дело, к примеру, табачную лавку… Нет, не то…

В конверте вместо денег оказывается ключик, плоский такой ключик, от чемодана. Жаль… А письмо гласит:

Господину Вилли Куфальту

Временный адрес:

Центральная тюрьма, камера 365.

По поручению господина Вернера Паузе мы имеем честь сообщить Вам, что господин Паузе получил Ваше письмо от 3.4., равно как и все предыдущие. Господин Паузе весьма сожалеет, что в настоящее время в его конторе нет вакантного места, которое он мог бы Вам предложить, но что даже в том случае, если бы такое место имелось, он вынужден был бы из соображений социальной морали предоставить его одному из множества безработных, не привлекавшихся к уголовной ответственности и терпящих в настоящее время большую нужду. Что касается Вашей просьбы о денежной помощи, то господин Паузе весьма сожалеет, что вынужден отказать Вам и в этом: по имеющимся в нашем распоряжении сведениям, за время заключения Вы заработали довольно значительную сумму, которая и защитит Вас от лишений в первое время после выхода на волю. Кроме того, господин Паузе настоятельно напоминает Вам о многочисленных благотворительных обществах, в задачи которых и входит заниматься судьбами таких людей, как Вы, и которые наверняка с радостью изъявят готовность Вам помочь.

Господин Паузе настоятельно просит Вас также впредь не писать ни ему, ни его жене, Вашей сестре, ни матери. Они еще не совсем оправились после пережитых в свое время волнений, и напоминание о них привело бы лишь к еще большей отчужденности. Однако господин Паузе посылает Вам пассажирской скоростью часть принадлежащих Вам вещей, остальное получите только в том случае, если в течение минимум одного года будете вести себя безупречно. Ключ от чемодана прилагается.

Заканчивая сообщение, выражаем Вам наше неизменное и полное уважение.

По поручению фирмы «Паузе и Маргольц»

Рейнхольд Штекенс.

Майский день по-прежнему излучает сияние, камера вся залита светом. Час прогулки. Со двора доносится шарканье ног.

— Держать дистанцию пять шагов! Держать дистанцию! — надрывается надзиратель. — Прекратить разговоры или подам рапорт!

Куфальт безучастно сидит с письмом в руке. Глаза его тупо уставились в одну точку.

7

Куфальт еще хорошо помнит, что случилось три-четыре года назад, когда Тильбург вышел на волю. В тюрьме он вел себя как все и ничем не выделялся из общей массы. И особо тяжкого преступления за ним не числилось, и срок отсидел обычный — не то два, не то три года. А что он за эти годы пережил и передумал, этого никто не знал. О таких вещах в тюрьме обычно не распространяются.

Так вот, этого Тильбурга в один прекрасный день выпустили. Но повел он себя после этого не так, как обычно ведут себя выпущенные на волю, — не напился и не провел первую ночь с девками, не стал метаться в поисках работы и комнаты, а прямиком махнул в Гамбург и купил себе револьвер.

Потом приехал обратно, послонялся возле тюрьмы и направился за город.

Когда он прошел по шоссе довольно большое расстояние и вышел на равнину, навстречу ему попался какой-то человек. Человек был ему незнаком, Тильбург его никогда в глаза не видел.

Тем не менее он вытащил револьвер и выстрелил в того. Попал в плечо, пуля раздробила кость, человек упал. Тильбург зашагал дальше.

Потом он встретил еще одного человека и в того тоже выстрелил, на этот раз попал в живот.

Спустя полчаса Тильбург увидел сельских жандармов, догонявших его на велосипедах. Быстро свернув с шоссе, он прямо по лугам побежал к крестьянскому хутору. Выстрелив несколько раз в воздух, он крикнул, чтобы хозяева не выходили из дома, и начал отстреливаться. Наконец-то ему выпал случай проявить себя тем, кем он себя, наверное, все эти годы ощущал в тюрьме: диким и злым зверем. И единственное объяснение, которое услышали от него на суде, звучало так: «Я был так зол на людей!»

Он подстрелил еще троих жандармов, прежде чем им удалось свалить его. Но его подштопали, чтобы было кого судить и запрятать за решетку на такой срок, после которого уже не выходят.

«В сущности, Тильбурга можно понять», — думает Куфальт, сидя у себя в камере с письмом в руке.

А несколько позже его посещает еще одна мысль: «Какой же я идиот! Уж это-то письмо мог бы спокойно оставить в стекляшке. А теперь что мне делать, если его хватятся?»

8

— Куфальт, в расчетную часть! — кричит надзиратель, появляясь в дверях.

— Слушаюсь, — отвечает Куфальт и медленно поднимается.

— Быстрее поворачивайся, парень, мне нужно обежать еще двадцать камер!

— Да, надзиратель у нас бегает, как лось, — замечает Куфальт.

— Так что давай, дуй сам к стекляшке. А я тут только…

Куфальт опять является в стекляшку. Главный надзиратель Руш поднимает голову от бумаг и пялится на него сквозь очки. И даже шевелит губами, но Куфальта так и не окликает.

«Ну и наделал я бед! Чемодан прибудет, а ключа-то и нет. То есть он у меня в кармане, но я не имею права его иметь. И даже не имею права знать, что чемодан должен прибыть. Влип по самые уши! Веселенькое начало для новой жизни! Лучше уж сидеть спокойно в камере и вязать сети, зная, что тридцать норм закреплены за мной!»

— Слушай, парень, — шепчет ему Бацке тут же, в стекляшке. — Видал, как я довел кастеляна? Чуть не лопнул из-за этих дырок!

— И теперь ты получишь новый костюм?

— Как пить дать! Сегодня после обеда мы с ним пойдем в город покупать. Платят попечители. А старый мне заштопают, я и его получу в придачу.

— С чего это он так подобрел?

— А чтобы я не разболтал про моль. Начальнички взбесятся, если прослышат, что в кладовых завелась моль. И прогонят его в три шеи, красную сволочь! — Бацке самодовольно ухмыляется. — А моли он все равно не найдет.

— Не найдет?

— А ты, парень, и впрямь поверил, что дырки от моли? Ну и болван же ты! Моль-то была из бутылочки.

— Как это — из бутылочки?

— Ты что, не видел, что ли, как я передал табак Бастелю? Мы с ним это дельце вместе провернули. А придумал я. Штаны у меня были старые, ну а выйти отсюда хотелось в приличной одежонке. Вот Бастель и покапал на мой костюм соляной кислотой из бутылочки, а дырки потом немного ножом потрепал и паутиной потер. Получилось натурально, не подкопаешься, любой бы купился.

— Только не наш кастелян…

— Именно он-то в первую голову! Он упрямый осел, сейчас же взбрыкивает, чуть что не по нем. Я все заранее рассчитал. С Рушем такой номер бы не прошел, тот взял бы лупу, стал бы думать, думать и додумался бы. А мне бы еще один срок навесили. Но с кастеляном…

— Если уважаемые господа из третьей категории закончили беседу, мы можем, пожалуй, проследовать к кассе, не так ли? — ехидничает надзиратель.

9

— Куда вы направитесь по выходе из тюрьмы, Куфальт? — спрашивает инспектор.

— В Гамбург.

— У вас там есть работа?

— Нет.

— У кого будете там жить?

— Еще не знаю.

— Значит, так. Пишите: «Собирается бродяжничать», — говорит инспектор секретарю.

— Да не собираюсь я бродяжничать. Я сниму себе комнату.

— Это наше дело, что писать. Мы делаем так, как здесь принято.

— Но это же неправильно. Не буду я бродяжничать. Я же не бродячий подмастерье.

— Прикажете написать: «Отправляется путешествовать»? Слышите, Эльмерс, господин Куфальт отправляется путешествовать. По-видимому, завтра в семь утра за воротами его будет ждать собственный автомобиль.

Куфальт бросает подозрительный взгляд за барьер, разделяющий комнату:

— Надеюсь, в справке не будет указано, что я из тюрьмы?

— Да что вы, как можно! Там будет указано, что вы выписались из отеля «Четыре времени года»!

— Такую справку, где будет указано, что я из тюрьмы, я не возьму. В Уголовно-процессуальном кодексе сказано, что в справке отбывшего срок наказания не должно указываться, откуда он выпущен.

— Мы делаем все, как положено по инструкции.

— Но я же вижу — тут написано: «Освобожден из Центральной тюрьмы». Такую справку я не возьму. Как ее покажешь квартирной хозяйке? Я требую, чтобы мне выдали другую.

— Вы получите только такую. Ни о какой другой и речи быть не может. И вообще — хватит качать права, Куфальт!

— Но в Уголовно-процессуальном кодексе написано…

— Это мы уже слышали. А теперь — попридержите-ка язык, не то прикажу вывести вас отсюда.

— Господин надзиратель! Я требую, чтобы меня принял директор!

— А ну, заткнитесь! Кстати, директора нет, уехал.

— Это неправда! Час назад я был у него.

— А полчаса назад он уехал. И если вы сейчас же не угомонитесь…

— Бацке, Брун, Ленау — неужели вы стерпите?! Вы же знаете — в синей брошюрке, там, в камере, написано…

Куфальт заводится все больше и больше.

Тогда инспектор выходит из-за перегородки:

— Куфальт, предупреждаю вас! Я вас предупреждаю, Куфальт! Только что, на моих глазах, вы занимались подстрекательством! И завтра утром, когда ваш срок истечет, я посажу вас под следствие за призыв к бунту.

— Вы? Вы посадите?! Предвариловку навешивает судья, а не вы! Расскажите эту байку новичку, господин инспектор, но не мне!

— Эльмерс, полюбуйтесь на этого молодца! И такие типы еще хотят, чтобы их выпустили!

— Получу я справку, какую положено по Уголовному кодексу, или нет?

— Вы получите такую справку, какую у нас принято выдавать.

— И там будет указано, что я прибыл из тюрьмы?

— Естественно. А то откуда же?

— Тогда я требую, чтобы меня принял заместитель директора.

— Надзиратель, отведите Куфальта к инспектору полиции. Так, теперь займемся вами, Бацке. Вы, надеюсь, не придаете особого значения тому, чтобы в вашей справке вместо тюрьмы значился соседний отель?

— По мне — лишь бы денежки сполна выдали, а там — пишите, что хотите, хоть отцеубийцей называйте.

— Вы слышите, Куфальт? — победительно бросает инспектор.

10

Полицейский инспектор — мягкий, седой и ласковый человек, очень тучный, очень тихий и спокойный, до того тихий и спокойный, до того ласковый, что его и не приметишь. И все же его не любят, пожалуй, больше всех тюремщиков. Арестанты называют его Иудой.

Куфальт не может забыть, как этот человек в первый же месяц отсидки заявился к нему в камеру, изображал доброту и участие, а уходя, сказал: «Если у вас, Куфальт, появится в чем-то нужда, изложите свою просьбу лично мне. Я буду приходить к вам раз в месяц».

У Куфальта накопилось много просьб, и он ждал прихода инспектора. В тюрьме заведен такой порядок, что заключенные могут высказывать свои просьбы и пожелания только в определенный день и час, и если шанс упущен, приходится опять ждать целый месяц.

Три месяца ждал Куфальт обещанного визита, чтобы изложить свои просьбы лично инспектору. Но тот не пришел. За пять лет так ни разу и не появился в его камере. Он пообещал «просто так», чтобы в ту минуту расположить к себе Куфальта, и потом никогда больше о нем не вспомнил. Просто из любопытства один-единственный раз заглянул к новичку в камеру.

Но Куфальт ему этого не простил. Все эти годы не мог заставить себя еще раз обратиться к инспектору с какой-нибудь просьбой, и теперь цедит сквозь зубы:

— Господин инспектор, согласно Уголовному кодексу в справке, выдаваемой при освобождении, не следует указывать, что она выдана при освобождении из тюрьмы. А мне хотят всучить справку об освобождении из Центральной тюрьмы с печатью «Центральная тюрьма».

Полицейский инспектор устремляет на заключенного долгий взгляд. При этом он сочувственно покачивает седой круглой головой, а потом переводит взгляд в угол, где нет ничего, кроме шкафа с папками.

— Вот опять, — говорит он с сожалением в голосе. — Опять! — Снова покачивает головой. — Беда, да и только!

Куфальт стоит перед ним и терпеливо ждет, чем кончится этот спектакль. Ибо не в силах поверить, что инспектор может действительно в чем-то посочувствовать заключенному.

Позади Куфальта стоит по стойке «смирно» приведший его надзиратель. Стенные часы, украшенные дубовыми листьями, мечами и орлом, гулко тикают, отсчитывая время. Полицейский инспектор вновь обращает взгляд на заключенного.

— И что же нам надлежит сделать?

— Выдать мне такую справку, как положено.

— О да, конечно! — радостно восклицает инспектор. — Конечно же! — Но вдруг вновь впадает в сочувственный тон: — Вот только… — Это говорится уже тихо и доверительно: —…есть некоторые препятствия.

Он откидывается на спинку кресла и принимается поучать:

— Разные бывают пункты в инструкциях: одни выполнимые, другие — нет. Я не собираюсь возражать против этого пункта, напротив, он общественно значим и гуманен и соответствует нынешнему демократическому духу. Вот только выполнимым его никак нельзя назвать. Ну подумайте сами, Куфальт, я обращаюсь сейчас к вам не как к заключенному, я обращаюсь к вам как к человеку разумному и образованному.

Инспектор делает паузу и ласково смотрит на Куфальта. А потом произносит очень медленно и терпеливо, как бы втолковывая:

— Центральная тюрьма находится в городе. В городе этом имеется паспортный стол. В паспортном столе имеется картотека на всех жителей города. Согласно букве инструкции, на которую вы ссылаетесь, мы получаем из паспортного стола бланки для выписки. Заполняем их, хотим выдать их на руки выпускаемым на свободу и… и…

Полицейский инспектор опять глядит в угол. Куфальт терпеливо ждет, он уже успокоился, в голове у него созрел план. Пусть себе мелет, а он все равно получит такую справку, какую хочет.

— и… — наконец заканчивает фразу инспектор, — заключенный не хочет ее брать. Вы улыбаетесь, Куфальт (тот и не думает улыбаться), вы мне не верите. И все же заключенный действительно отказывается ее брать. Вы меня, видимо, недостаточно внимательно слушаете. Чего не хватает в справке о выбытии? Печати не хватает! И что мы можем тут поделать? Либо оттиснуть печать Центральной тюрьмы, и тогда не будет выполнен пункт инструкции, либо же оставить вообще без печати, но тогда справка недействительна. Есть еще и третий выход: раздобыть печать городского паспортного стола. Куфальт! Куфальт! Вы же разумный и образованный человек! Здесь, у нас, в Центральной тюрьме, не может же быть печати паспортного стола! — И с глубокой печалью в голосе: — Нет, этот пункт инструкции невыполним, каким бы идеальным и гуманным он ни казался. Теперь вы это видите?

— Я прошу дать мне справку о выбытии согласно Уголовному кодексу.

— Да я бы с удовольствием, Куфальт, с большим удовольствием! Но это не-воз-мож-но! Надзиратель, заключенный получил разъяснение, уведите его…

— Если мне выдадут справку с печатью Центральной тюрьмы, я в день своего освобождения пошлю ее в правовую комиссию ландтага и повторю ваши разъяснения слово в слово…

Молчание.

— О, конечно же, — говорит наконец полицейский инспектор, только уже не ласковым, а резким и скрипучим голосом. — Ко-неч-но! Хотите прошибить лбом стену. Ничего другого от вас и не ждал. Это же неумно, Куфальт. Сейчас вы думаете только о том, что выходите на свободу, И совсем не думаете о том, что в один прекрасный день вновь…

Он не договаривает. Но Куфальт сразу взвивается:

— Что «в один прекрасный день»? Что «вновь», господин инспектор?

— Ну ладно, ладно. Надзиратель, уведите его. И скажите там, что справку о выписке этого заключенного нужно взять в городском паспортном столе.

— Сердечно благодарю, господин инспектор.

Но господин инспектор не может ответить, как раз в эту минуту на него нападает приступ кашля.

11

Куфальт опять стоит в комнате выписки. Надзиратель передал распоряжение полицейского инспектора. Остальные «выпускники» уже ушли, их бумаги оформлены.

И вдруг инспектор заявляет:

— Ваш срок истекает в тринадцать часов двадцать минут.

На что Куфальт возражает:

— Прошу, чтобы меня выпустили утром, как здесь принято.

Но инспектор уже накаляется:

— Что значит «как здесь принято»? Ведь вы у нас знаток Кодекса! А по нему отпускать заключенных на свободу положено с таким расчетом, чтобы они могли попасть в место своего назначения в тот же день. Вы выбрали местом своего назначения Гамбург. Значит, и во вторую половину дня вполне успеете туда добраться.

Но Куфальт еще ерепенится:

— Однако всех остальных вы отпускаете в семь утра!

— А это уже наше дело. Не хотим рисковать — может, вам взбредет в голову пожаловаться, что вам не дали досидеть частицу вашего срока.

Тут уж Куфальт не находит, что ответить, и умолкает.

Дело ясное, ему бы радоваться, что легко выпутался. У начальства столько способов превратить оставшиеся двадцать четыре часа в ад кромешный.

Однако инспектор заходит с другого конца:

— Заработанная вами сумма составляет триста марок восемьдесят семь пфеннигов.

Куфальт робко вставляет;

— Можно мне взглянуть на расчетный лист?

— Эльмерс, подайте господину Куфальту его расчетный лист для проверки и утверждения.

Куфальт просматривает расчет. Интересует его только последняя выработка. Ну, конечно! Кальфактор засчитал ему не семнадцать, а только шестнадцать норм.

Прикинув, стоит ли опять начинать склоку, он решает плюнуть и промолчать.

— Прошу разрешения на покупку еще сегодня пары ботинок за заработанные мной деньги. Старые стали мне узки — здесь я ходил в сабо на деревяшках, ноги и раздались.

— Просьба отклоняется, — сразу обрезает его инспектор. — Могу лишь подсказать кастеляну, чтобы он выделил вам пару старых рабочих башмаков из тех, что выдаются для работ под открытым небом. Вам они вполне подойдут.

— Но не могу же я…

— Придется смочь, Куфальт… На билет до Гамбурга вам нужно пять марок, на жизнь в первую неделю — десять, итого выплате подлежат пятнадцать марок восемьдесят семь пфеннигов. Остальная сумма будет переведена на ваше имя в благотворительное общество.

— Но господин директор сказал… — Куфальт умолкает в нерешительности.

— Ну так что же сказал господин директор? Выкладывайте уж начистоту, Куфальт. Время у меня есть, сегодня мне осталось разобраться только с вами одним.

— Господин директор сказал, что распорядится выплатить мне всю заработанную мной сумму при выписке.

— Вот оно что! Почему же мне ничего не известно об этом распоряжении?

— Наверное, потому, что он пообещал мне это только сегодня утром, — стоит на своем Куфальт.

— Вы лжете, Куфальт. Господин директор не мог дать такого распоряжения, это противоречит букве и духу Кодекса. Выдать вам деньги на руки, чтобы они улетучились в первую же неделю, и на нас, налогоплательщиков, легла обязанность вас содержать? Ишь чего захотели!

— Но господин директор распорядился именно так.

— Тогда об этом была бы запись в вашем деле. Но здесь ничего нет.

— Я требую, чтобы мне выплатили всю сумму!

— Будет сделано. Пятнадцать марок восемьдесят семь пфеннигов. Распишитесь вот здесь — мол, с расчетом, согласен.

— Прошу приема у…

— Ну, у кого еще? — ехидно ухмыляется инспектор.

И Куфальта вдруг осеняет:

— У господина пастора!

— У пастора?

— Так точно, у господина пастора!

— Надзиратель! Смотрите, Куфальт, я в последний раз позволяю отвести вас на прием! Сыт вашими придирками по горло! Надзиратель, отведите этого субъекта к пастору!

— Ну чего вы кипятитесь, Куфальт! — неодобрительно бурчит надзиратель, пока они идут по коридору. — Под собой же сук рубите. Поглядели бы на себя: на вас же лица нет.

— Пусть дадут нам все, что положено! — отзывается Куфальт.

— Болван, он и есть болван, — размышляет вслух надзиратель. — А влезли бы инспектору без мыла в зад, как сделал Бацке, денежки бы вам сразу и выплатили. Так нет — вам бы только его позлить!

— Я требую, что мне положено по закону, — настаивает Куфальт.

— Потому я и назвал вас болваном, — подводит итог беседе надзиратель.

— Господин пастор, — говорит Куфальт священнику, разглядывающему его с нескрываемой досадой, — я передумал, я согласен подписать заявление в приют.

— Вот как? Теперь вы согласны? А если я теперь не считаю, что вы достойны того, чтобы вас туда приняли? Ведь приют — учреждение общественно полезное.

— Господин директор посоветовал мне туда.

— Значит, господин директор ошибся в вас. Ну да ладно, подписывайте.

Куфальт подписывается.

И потом с видом победителя заявляет инспектору:

— Заработанные мной деньги прошу перевести в приют «Мирная обитель». Господин пастор только что решил положительно вопрос о моем приеме.

— Вы поедете в этот приют? Куфальт, дружище, и вы согласились?! Господи боже, и язык человеческий способен сказать такое! — Инспектор буквально трясется от злорадного хохота.

Куфальт едва сдерживается, чтобы не взорваться.

— Значит, сдаетесь по всем пунктам, голубчик! Ну, вы еще не раз вспомните, как я смеялся!

И Куфальт сразу сникает, ему становится не по себе:

— А что, разве с этим приютом что-нибудь неладно?

— Отнюдь! С чего вы взяли? Наоборот. Все ладно. Но тогда вам и пятнадцати марок не надо. На дорогу вполне хватит и пяти. Пишите, Эльмерс: «Пять марок восемьдесят семь пфеннигов — на руки, триста десять — в адрес приюта „Мирная обитель“».

Куфальт вспоминает о сотенной, спрятанной в носке, и потому не протестует.

— Ну, слава тебе господи, наконец-то мы заполучили вашу подпись, Куфальт. Мы закончили, надзиратель. Отведите Куфальта в его камеру. Боже милостивый, славься во веки веков. Трое таких, как вы, Куфальт…

Когда Куфальт проходит мимо стекляшки, главный надзиратель опять поднимает голову и опять впивается в Куфальта взглядом. Но опять ничего не говорит.

«Дело пахнет керосином», — думает про себя Куфальт и, едва войдя в камеру, свертывает письмо вместе с квитанцией в трубочку, подбирается к окну и привязывает трубочку сбоку к одному из прутьев решетки так, что ее не видно ни снаружи, ни изнутри.

Потом вытаскивает из носка сотенную и, свернув ее трубочкой, засовывает в щель между ягодицами.

«Какой-то шухер в воздухе. Не зря же Руш на меня воззрился».

Но тут он чувствует, что вконец выдохся, опускает койку и валится на нее в полном изнеможении.

12

Спал он, no-видимому, весьма крепко. Потому что, проснувшись, вдруг обнаруживает прямо перед собой затянутую в мундир приземистую фигуру с круглым, коротко стриженым затылком: перед шкафчиком, спиной к нему, стоит главный надзиратель Руш собственной персоной.

В руке он держит молитвенник. Вот он, разогнув половинки переплета, трясет молитвенник — на пол ничего не падает. Тогда Руш заглядывает и под его корешок.

А Куфальт думает про себя: «Ищи свищи!» и продолжает лежать, хотя глаза его открыты.

Руш закрывает шкафчик и подходит к столу. Присев на корточки, он заглядывает под столешницу. И, уже собираясь встать, вдруг встречается взглядом с арестантом. Но главный надзиратель умеет владеть собой. Ничуть не смутившись, он направляется к койке, покрикивая на ходу:

— Что это? Спать? Среди бела дня? Работать!

— Так забрали же у меня работу, — слабо обороняется Куфальт.

— Убирать, мыть, чистить! Столешница вся в грязи! Снизу! Снизу!

— Будет сделано, господин главный надзиратель! Будет сделано! Отдраю столешницу снизу — любо-дорого поглядеть! — бодро ответствует Куфальт и подскакивает к столу.

— Стоп! Когда получали почту?

— Когда? Да уж давненько, господин главный надзиратель. Погодите-ка…

— Сегодня письма не получали?

— Да нет. А что, мне пришло письмо? Вот здорово, небось от зятя, денег мне, наверно, прислал.

— Вот как!! — восклицает Руш, еще раз испытующе глядит на своего подопечного и, грозно рявкнув: «Убирать! Мыть! Чистить! Поднять койку!», выходит из камеры.

— А как же мое письмо? — кричит ему вслед Куфальт, но Руш уже далеко.

И Куфальт принимается всерьез драить столешницу, ему и в голову не приходило, что стол можно мыть и снизу. А покончив со столом, снимает со стены шкафчик и принимается тереть его заднюю стенку.

Углубившись в это занятие, он вдруг улавливает какой-то странный шум, идущий со всех сторон тюрьмы. Во всех секциях отпирают подряд камеру за камерой и что-то спрашивают у сидящих внутри… Куфальт вскакивает на ноги и прислушивается. Но не может ничего понять, пока не разбирает слов «письмо» и «по ошибке». Губы его сами собой растягиваются в ухмылке.

Все ближе и ближе шум, вот они уже у соседней камеры, сейчас…

Его дверь отворяется, надзиратель просовывает голову внутрь и спрашивает:

— Не получили ли по ошибке чужое письмо… А, это вы, Куфальт. Ничего, ничего, все в порядке.

— А что случилось-то, господин надзиратель?

Но того уже нет.

Покончив со шкафчиком, Куфальт обнаруживает, что возникла необходимость заново натереть пол. Надо делать вид, что ты исполнителен, как всегда. Здание тюрьмы заполнено обычными приглушенными звуками дня — то звякнет металлический крючок у вяжущего сеть, то громыхнет крышка параши, то кто-то вдруг начнет насвистывать и тут же смолкнет, из соседней камеры выбросили в коридор несколько бобин сетевого шпагата.

Солнце стоит в зените и заливает камеру Куфальта ярким светом.

«Интересно, как они выкрутятся».

Незадолго до ужина, то есть после пяти, дверь его камеры вновь распахивается. Входят трое: полицейский инспектор, пастор и главный надзиратель. Дверь тщательно притворяют. Куфальт стоит, как положено, под окном лицом к вошедшим и ждет, что будет.

Первым решается заговорить пастор:

— Послушайте, Куфальт! Произошло досадное недоразумение. Со временем все разъяснится и уладится. Сегодня на ваше имя пришло письмо…

— Я знаю. Господин главный надзиратель уже сообщил мне. Письмо от зятя. С деньгами.

— Ничего я не говорил, — рокочет Руш. — Врешь. Совсем ничего. Это вы сами сказали.

— Нет, мой дорогой юный друг, не с деньгами. В письме был… ключ.

— Вот как? — удивленно тянет Куфальт. — Можно мне получить письмо?

— В том-то все и дело. Письмо куда-то запропастилось. Вскоре наверняка найдется. Но вы-то уже завтра утром отбываете…

— Как это запропастилось? — переспрашивает Куфальт. — Здесь ведь вроде никогда ничего не пропадает? Почему мне не хотят выдать мои собственные деньги? Господин полицейский инспектор, директор распорядился, чтобы мне выплатили всю заработанную мной сумму, а мне собираются выдать на руки только шесть марок. Это же несправедливо. Если уж господин директор распорядился…

— Ну, хорошо, хорошо, Куфальт, не волнуйтесь! Это дело, скорее всего, можно уладить. А вот…

— А вот деньги от моего зятя — мои деньги! И вы обязаны выдать мне их из рук в руки. Почему не даете мне письма?

— Куфальт, — не выдерживает Руш. — Не мели чушь! Никаких денег там не было. Пастор это точно знает. Письмо украдено у меня.

— Я как раз прочитал ваше письмо, — опять включается в разговор пастор. — Оно написано даже не вашим зятем, а его поверенным, которому он поручил сообщить вам, что не сможет помочь вам с работой. Денег он тоже не собирается вам давать, так как у вас есть определенная сумма, заработанная в тюрьме…

— Ее мне тоже отказываются выдать!

— Но зять выслал вам часть ваших вещей. Остальное получите спустя некоторое время.

— Я навел справки, Куфальт. Ваш чемодан уже прибыл. В порядке исключения вы сможете сегодня же осмотреть его содержимое, мы откроем его в вашем присутствии. Кастелян задержится вечером специально ради вас. — Голос полицейского инспектора источает елей.

— Куфальт, — опять подключается Руш. — Письмо и впрямь пропало. Если вы потребуете, полицейский инспектор будет вынужден составить акт, и мне придется отвечать.

Полицейский инспектор перебивает его:

— Но, Куфальт, вы же человек разумный, образованный. Зачем вам причинять неприятности господину Рушу? Такой промах может случиться с любым и каждым.

Куфальт переводит взгляд с одного лица на другое. И наконец говорит всем троим:

— А когда у меня в бане сперли носки, так меня же и лишили на три дня горячей пищи, а стоимость носков вычли из моего заработка, верно? Это ведь вы тогда так распорядились, господин инспектор! Почему же Руш должен выйти сухим из воды, ведь письмо-то у него украдено?

Все трое вздрогнули, когда он назвал главного просто Рушем.

В разговор включается пастор:

— Дорогой Куфальт, нужно уметь прощать. Ведь и вы будете совершать ошибки и нуждаться в прощении.

И тут Куфальт не выдерживает. Вне себя от бешенства он орет:

— Вон из моей камеры, господин пастор! Вон! Не то все разнесу! И вы, господин инспектор, тоже убирайтесь!

— Сдается мне, вы чересчур обнаглели… — возмущается инспектор.

— Стыдитесь, Куфальт… — вторит ему пастор.

Но Руш энергично пресекает обмен репликами:

— Прошу, господа, очень прошу!

Они уходят. Уходят весьма раздосадованные. Ушли наконец.

Куфальт стоит посреди камеры и налитыми кровью глазами смотрит на дверь. Он все еще вне себя от бешенства и говорит, захлебываясь словами:

— Зачем вы привели с собой этих двоих, господин главный надзиратель? Оба соврут — недорого возьмут. Меня бесит один вид этих лицемеров. Вот вы, вы никогда меня не обманывали, господин главный надзиратель. Можете теперь пообещать, что завтра я получу на руки все, что здесь заработал?

— Обещаю, Куфальт.

— Давайте квитанцию, я подпишу, что письмо получено.

Руш не дает квитанцию, он раздумывает.

— А откуда вы знаете. Куфальт, что письмо было заказное?

— Не станет же зять посылать ключ от чемодана в простом письме!

Руш все еще раздумывает.

И Куфальту приходится поднажать:

— Если уж и заказные письма пропадают…

Руш тотчас вынимает из кармана квитанцию:

— Ну и подлец же ты, Куфальт. Да ладно уж, подписывай. Получишь, получишь свои денежки — хоть и не стоило бы…

13

Наступает следующий день. Время близится к одиннадцати. Куфальт стоит посреди камеры для освобождающихся. Его чемодан, большой, присланный зятем Паузе чемодан, рядом. Куфальт просто стоит и ждет.

А время ползет еле-еле, и взяться он ни за что не может. В чемодане у него есть книги, но разве в такие минуты до чтения? Через два часа истекают ровно пять лет его житья-бытья здесь, через два часа он будет свободным человеком, может пойти, куда захочет, может поговорить, с кем пожелает, может погулять с девушкой, выпить вина, сходить в кинотеатр… Нет, все это даже представить себе трудно… Он все еще внутренне так скован…

По утрам больше не будет тюремного колокола. Не будет и дневной нормы сетей. И грызни с другими заключенными. А на обед вечной каши. Не надо будет драить камеру. И тревожиться, хватит ли табаку. Ни тебе надзирателей, ни вонючей параши, ни заношенного тряпья на теле… Нет, даже помыслить страшно…

Как плотно сидит на нем костюм! На животе даже в обтяжку, хоть он и расстегнул все пряжки на жилете и брюках. Брюшко наросло от жидкой пиши. Бывали дни, когда он на обед проглатывал два литра похлебки и еще какую-то дрянь. В жилетном кармане у него часы, его серебряные часы, подаренные ему еще при конфирмации. Часы идут, сейчас восемнадцать минут двенадцатого.

Остальные арестанты уже вышли на волю четыре часа назад. Дурака он свалял, вполне мог выжать из Руша и это. А теперь они все уже далеко. Бастель, кальфактор кастеляна, рассказал, пока Куфальт переодевался в свое, что и Зете выпустили. Рано утром у него на всякий случай еще раз спросили, признает ли он себя виновным в оскорблении должностного лица, в противном случае останется в тюрьме на новый срок… Ну, он и признал. Получил условно-досрочное. Все ж таки… Свиньи они все тут. Свиньи. И все тут становятся свиньями. И он сам, Куфальт, с письмом вчера вечером вел себя по-свински, да и в истории с сотенной был свинья свиньей, что там говорить — за эти пять лет тысячу раз поступал по-свински. И все для чего? Веди он себя иначе, все равно ведь вышел бы на волю в тот же самый день и час… Но чувствовал бы себя по-другому.

Теперь, во всяком случае, все позади. И отныне он будет жить по-честному. Он хочет спать спокойно и жить без тревог. Главное, чтобы без тревог! Хотя сотенную он все же отсюда вынесет. Но это в последний раз.

Куфальт меряет шагами комнату из угла в угол, из угла в угол. Камера опять залита солнцем. Чудесный день нынче. Все последние дни в его камере было так светло, как ни разу не было за пять лет. Бог даст, хорошая погода подержится и когда он уже будет на воле…

Вот только этот приют… Уж очень нахально смеялся ему в лицо инспектор. Правда, потом он все-таки получил в кассе все причитающиеся ему деньги, так что, если в приюте будет совсем уж невтерпеж, он просто-напросто плюнет на них…

Кто-то скребется в дверь. Куфальт одним прыжком подскакивает к ней.

— Да?

— Эй! Это ты, Вилли?

— Ясное дело я, ты что, ослеп?

— Так ведь тебя теперь не узнать — вон как вырядился! Я — кальфактор из твоей секции. Туалетное мыло у тебя в чемодане?

— Да.

— Оставь его мне, парень. Положи под парашу. Я заберу, как только ты уйдешь.

— Ладно.

— Только точно, Вилли.

— Возьми и погляди в глазок. Вот сейчас, при тебе, выну и…

— Эй, Вилли, у тебя и табачок остался? На воле-то сможешь сразу себе еще купить. Положи и табак туда же.

— Грабители вы, ох, грабители!

— Парень, мне еще три года здесь трубить!

— Ну и что с того? Я оттрубил пять, а Брун, который сегодня освободился, так целых одиннадцать!

— Ой-ой-ой! Брун-то! Так ты еще ничего не знаешь?! Ну, парень, в тюрьме только и разговору что об этом.

— Да в чем дело-то? Что с Бруном?

— Он уже опять тут! Только три часа и побыл на воле — и опять за решеткой.

— Да ты бредишь! Брехня все это!

— Сам кастелян рассказал! Как они вышли отсюда компанией, так компанией пошли и напились. Один Зете уехал на поезде. А кто-то из них знал, где девок найти. Вот они и заявились к ним на дом. А те еще спали и не хотели открывать пьяным. Ну они подняли шум, прибежал хозяин дома и стал их гнать. Тогда они спустили хозяина с лестницы — в его собственном доме! Тот в полицию, а когда вернулся с полицейскими, оказалось, что парни все-таки прорвались к девкам! Ну, когда явилась полиция, те в крик, дескать, ворвались к ним силой, дверь взломали. Что тут скажешь, изголодались ребята, ясное дело! И теперь все, как один, сели на казенный харч. Сегодня к вечеру, сказал кастелян, их переведут в предвариловку.

— Не верю! И никогда в жизни не поверю! С другими вполне могло случиться, понятное дело, но не с Эмилем Бруном! Только не с ним!

— Шухер! Руш!!

Куфальт отскакивает от глазка к окну. И слышит, как за дверью главный изрыгает потоки ругани вслед кальфактору.

«Что ж, все, конечно, возможно! — думает Куфальт. — Эмиль Брун, бедняга! Такие, как он, вечно попадают в передряги. Тише воды ниже травы, никого не задел, не обидел — ни разу за одиннадцать-то лет! Здорово они тебя подкузьмили, зря ты, значит, воле радовался! Стоит теперь получить даже две-три недели, условное освобождение летит к чертям собачьим, и тебе светит начать все сначала».

Вилли Куфальту страшно, он боится, потому что чувствует — с ним может случиться то же самое. Никто не может за себя полностью поручиться, где-то и сорвешься…

«Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды, тому так и придется ее хлебать!»

Отмахнувшись от этих мыслей, Куфальт берет висящую на гвоздике синюю брошюрку с выдержками из Уголовного кодекса. Перевернув всего несколько страничек, он натыкается на такой текст:

«При отбывании установленных приговором сроков заключения тяготы и лишения тюремного режима, равно как и поддержание чистоты и порядка должны содействовать духовному и нравственному возрождению, охране здоровья и работоспособности заключенных. Особые усилия должны быть направлены на воспитание в них способности после освобождения вести честную, сообразующуюся с законами жизнь. Необходимо также всячески щадить и укреплять в них чувство собственного достоинства».

Куфальт захлопывает брошюрку. «Вот оно как! — думает он. — Что ж, тогда все в наилучшем виде. Полный порядок. Все путем. И что только люди думают, сочиняя такую туфту…»

14

Тринадцать часов пятнадцать минут. Куфальт стоит с часами в руке. Он ждет. Сердце колотится так, что слышно. Из коридора доносится звук шагов; шаги приближаются к его камере и — минуют ее. «Забыли они про меня, что ли, сволочи! Или назло заставляют тут торчать лишние три минуты!»

Звук шагов опять раздается в коридоре, приближается и замирает перед дверью его камеры. Шелестит бумага. Потом в скважину вставляется ключ, щеколда отскакивает, и старший надзиратель Федер со скучающим видом говорит:

— Ну, Куфальт, выкатывайтесь отсюда со своими манатками!

Куфальт выходит и в последний раз оборачивается, чтобы взглянуть на стекляшку. Перед ним, как на ладони, все огромное здание тюрьмы с семью сотнями камер, здесь был его дом много лет подряд, здесь он чувствовал себя дома. Из-за угла выглядывает кальфактор его секции — можно ли уже проскользнуть в его камеру? Куфальт кивает — давай, мол, можно.

Потом они идут подвалом мимо кастеляна. Тут царит тишина. И вдруг Куфальту приходит в голову спросить:

— Скажите, господин старший надзиратель, правда ли, что Брун опять сел?

— Слышал что-то такое, но может, и брехня.

— Но сюда он пока еще не попал?

— Да нет, сюда он и не может пока попасть. Сперва поведут к судье, чтобы тот дал ордер на арест.

Они пересекают передний двор. Перед воротами стоит старший надзиратель Петров.

— Давай сюда, сынок! Тут тебе кучу денег отвалят.

В караулке Куфальт расписывается в ведомости.

— Спрячь подальше, целее будут. Денежки тебе еще ох как понадобятся. Погоди-ка! Кредитки положи в бумажник. Вот так! Бумажник у тебя классный. Пусть всегда будет полон! В кошелек положи серебро отдельно, медяки отдельно. А, теперь иди, сынок!

Они стоят под аркой ворот. Петров отодвигает одну задвижку за другой. Потом достает ключ.

— Дуй и не оглядывайся. На тюрьму не след оглядываться. Я плюну тебе в спину три раза, а ты не вытирай, — это такая примета, чтоб сюда не вернуться. Ну, сынок, с богом!

Ворота распахиваются. Перед Куфальтом расстилается большая, залитая солнцем площадь. Газоны покрыты сочной зеленью. Каштаны в цвету. Снуют прохожие, женщины в светлых платьях. Куфальт медленно и робко выходит на свет божий. Нет, он не оглядывается.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Приют «Мирная обитель»

1

Во-первых. Петров слишком рьяно исплевал ему сзади пальто; Куфальту все время мерещилось, что прохожие ухмыляются за его спиной. Поэтому он снял пальто и перекинул его через руку, стерев таким образом плевки, но это ничего не значило: он все равно не вернется в тюрьму!

Во-вторых, уже сидя в поезде, он оглянулся на город, и вдруг между домами еще раз вынырнула высокая серая бетонная громадина, усеянная множеством зарешеченных отверстий, — это тоже ничего не значило, потому что в этот миг он удалялся от нее: он все равно не вернется в тюрьму!

Однако уже в поезде, обдумав каждый свой шаг, он понял, что наделал массу глупостей. Прежде всего: поехал к вокзалу на такси только из-за того, что люди как-то не так на него смотрят, а он не может вынести этих взглядов. Потом: пообедал на вокзале, потому что в тюрьме к своей порции баланды так и не смог притронуться. Затем: купил десяток сигарет по шесть пфеннигов штука — того же сорта, что курит директор. К тому же еще и газету. Но что всего хуже — за обедом выпил кружку пива, хотя поклялся ничего крепкого в рот не брать. В итоге пять марок девяносто пфеннигов пустил по ветру, то есть свой тюремный заработок за шестьдесят три дневных нормы. За эти деньги ему пришлось шестьдесят три дня вкалывать, не разгибаясь, — ведь поначалу он справлялся с дневной нормой только за двенадцать — тринадцать часов. И теперь за два часа профукал то, что заработал за шестьдесят три дня, — хорошенькое начало!

Если по-честному, он совсем иначе представлял себе свою первую поездку на поезде.

Правда, за окном мелькали залитые солнцем сельские пейзажи, и смотреть на них было приятно, но разве он мог себе это позволить? Нужно подумать о том, о другом, выходит, опять заботы, как и в тюрьме. И как еще сложатся его дела в приюте?..

— Господа, не может ли кто-нибудь сказать, на какой остановке мне нужно выйти в Гамбурге, чтобы попасть на Апфельштрассе?

Молчание. И Куфальт уже боится, что никто не ответит на его вопрос, уже сомневается, достаточно ли громко спросил. Но тут господин, сидящий в углу, опускает газету и говорит:

— Апфельштрассе? На Центральном вокзале сойдете и пересядете. Вам надо доехать до Берлинер Тор.

— Позвольте, позвольте! — возражает ему сидящий рядом с Куфальтом. — Вы ошибаетесь! Нет там никакой Апфельштрассе. Да и откуда бы ей там взяться?

— Конечно, есть. Это улица возле водолечебницы…

— Господин путает и только сбивает вас с толку, — замечает сосед Куфальта. — Вам надо сойти на остановке Гольштенштрассе. Апфельштрассе там рядом…

В разговор вмешивается низенький толстячок:

— Этот господин прав. Но и тот господин тоже. Дело в том, что есть две улицы с этим названием: одна Апфельштрассе в Альтоне, другая — в Гамбурге. Вам-то какую нужно?

— Мне сказали — в Гамбурге.

— Значит, вам надо ехать до Берлинер Тор, то есть пересесть на вокзале.

Снова молчание.

Вдруг сосед Куфальта возобновляет разговор:

— А куда конкретно вам нужно на Апфельштрассе? Потому что часто скажут «Гамбург», а потом оказывается, что имели в виду Альтону.

— Простите, но господин сказал, что ему нужно в Гамбург, значит, ему ехать до Берлинер Тор.

— А что, вам точно сказали — Гамбург? Или так, вообще?

— Да не знаю уж. Я еду к родственникам.

— А куда вы адресовали письма к ним — в Гамбург или в Альтону?

— Видите ли, я… Я никогда сам с ними не переписывался. Это всегда делал кто-нибудь за меня… Моя матушка.

У соседа Куфальта прыщеватое лицо и подслеповатые глазки. К тому же изо рта у него скверно пахнет, — Куфальт это почувствовал, когда тот доверительно шепнул ему на ухо:

— Ты ведь едешь — туда?

— Куда — «туда»? — изображает недоумение Куфальт.

— Брось, парень. Что я, не вижу. Потому и говорю: сходи у Гольштенштрассе, там это. А то придется топать с сундуком через весь город.

— Спасибо, спасибо. Право, не знаю, что вам и сказать. Я еду к родственникам в Гамбург.

— Если у тебя такие родственнички…

Куфальт уже проклинает себя за то, что затеял этот разговор. И хватается за газету.

— На твоем месте, парень, я бы лучше навострил лыжи к аллилуйщикам на Штайнштрассе.

Куфальт разворачивает газету.

— Там тоже берут всего четыре гроша за ночлег.

Куфальт делает вид, что читает.

— Хочешь, поднесу твой сундук.

Куфальт не слышит.

— Да не сбегу я с ним, не сбегу. Понесу хоть до Бланкенезе, если тебе туда надо. Понял?

Куфальт молча встает и идет в уборную.

2

— Апфельштрассе? — переспрашивает полицейский и пристально смотрит на Куфальта. — Ах, ну да. Прямо, вторая улица направо.

— Спасибо, — бормочет Куфальт и поспешно удаляется. Этот тоже сразу догадался. Наверное, из-за землистого цвета лица. Хоть бы поскорее это прошло, а то людям в глаза смотреть стыдно…

Вот и Апфельштрассе. Дом номер двадцать восемь. «Городской клуб миссионеров. Спальни во дворе. Ночлег пятьдесят пфеннигов».

«Неужели это и есть то самое?»

Под аркой ворот стоит толстяк с мрачноватой физиономией.

Куфальт нерешительно направляется к нему. Фуражка у толстяка какая-то особенная, вроде бы форменная. Но тот еще издали начинает орать;

— Чего надо в такую рань? Ночлежка работает с семи!

«В чем тут дело? — в ужасе думает Куфальт. — Я и одет прилично, не хуже, чем раньше, однако все, как один, сразу смекают, что к чему».

А вслух говорит:

— Я не собираюсь тут ночевать. Я хотел только спросить, здесь ли приют «Мирная обитель»?

— «Мирная обитель»? Что ж, можно и так назвать, мне без разницы. Вечером так. А утром небось иначе его обзовете.

— «Мирная обитель» — приют для торговых служащих, оставшихся без работы. Это здесь?

— Нет, здесь такого нет.

— Не скажете ли, где он находится?

— Не скажу. Почем мне знать, где обретается ваша братия.

Толстяк исчезает в воротах, и Куфальт возвращается на тротуар. Нет смысла пытаться здесь еще кого-то расспрашивать. Номер дома правильный — двадцать восемь. Значит, приют все-таки в Гамбурге. Он крепче сжимает ручку чемодана и шагает обратно к вокзалу.

На звонок дверь открывает девушка в синем переднике, молодая, но весьма непривлекательная. Она окидывает его цепким оценивающим взглядом. Он это скорее чувствует, чем видит, — так сильно она косит.

«Эта-то наверняка из приютской обслуги, — думает Куфальт. — Значит, я наконец на месте».

— Что вам надо? — спрашивает девушка негодующим тоном. — Почему являетесь вечером?

— Меня направили сюда, в приют «Мирная обитель».

— Мне об этом ничего не известно. Денежки, видать, пропили, а теперь свалились на нашу голову. И сейчас, может, еще под градусом? — Она теснит его от двери. — Ну-ка, подайтесь немного назад, молодой человек, поближе к свету, а то и не разберешь, под мухой вы или нет.

Шаг за шагом девушка оттирает его за дверь, а потом захлопывает ее перед самым его носом.

И Куфальт опять оказывается на улице, вернее, в обнесенном решетчатой оградой мощеном «палисадничке».

«Ну и стерва! — думает про себя Куфальт с некоторым даже интересом и косится на готические буквы вывески „Мирная обитель“ над своей головой. — Вряд ли такая уж мирная, если заправляет тут эта ведьма».

Из-за двери доносится ее пронзительный голос:

— Господин Зайденцопф, тут один какой-то явился… Не пьяный. С чемоданом. Нет, лучше сами спуститесь, он стоит в полисаднике.

Тишина.

Апфельштрассе в Гамбурге — типичная окраинная улица большого города. Три десятка маленьких двухэтажных домишек, похожих на тот, где приют, некоторые окружены настоящим садом с кустами и деревьями, и восемь десятков пятиэтажных доходных домов, похожих на казармы.

На улице полно прохожих. Все больше мелкий люд. И Куфальт чувствует, что здесь ему нечего стесняться, пусть даже они все поголовно догадаются, по какой причине он маячит перед приютом с чемоданом в руке. Им и догадываться нечего, они и так все знают, и это их не интересует. И вообще, нельзя сказать, что оказанный ему прием задел его за живое, наоборот, ничего лучшего для начала и придумать нельзя: все знакомо, привычно, как у них в тюрьме тоже любили обложить человека ни за что ни про что.

Однако лора бы уже этому Зайденцопфу появиться.

И он тут же появляется. Дверь распахивается, низкорослый человечек в черном мешковатом костюме проворно протискивается наружу, дверь за ним тут же захлопывается.

Господин Зайденцопф, стоящий перед Куфальтом, очень похож на пинчера, до такой степени лицо его заросло черными, густыми, как шерсть, волосами, что из зарослей выступает только большой белый нос, да сверкают блестящие черные глазки. Зато на голове волосы прилизаны и напомажены так, что переливаются маслянистыми пятнами.

Господин Зайденцопф разглядывает вновь прибывшего долго и молча. Его внимание распространяется не только на лицо и руки, нет, пальто и брюки, ботинки и чемодан, воротничок рубашки и шляпа — все осматривается весьма тщательно и придирчиво.

Наконец коротышка откашливается: по-видимому, осмотр окончен. Кашляет он почему-то очень громко и в неожиданно низком регистре.

— Я могу и подождать, — скромно роняет Куфальт.

— Вы-то можете, да вот вопрос, есть ли смысл? — возражает коротышка. — Я о вашем приезде не извещен. — Раскаты его баса, напоминающие львиный рык, разносятся по округе, так что к решетке палисадника тут же льнут несколько ребятишек, запускавших волчок на улице.

— Извещение было послано. И должно бы уже прийти. Я еще вчера утром его подписал.

— «Вчера утром!» — вопит коротышка. — И «еще»! Да вы ничего не понимаете, ничего не знаете, а еще заявляете, что можете подождать.

— А я и могу. — Куфальт говорит все тише, в то время, как коротышка рычит все громче.

— Извещения поступают сначала к нашему председателю, его преподобию доктору Герману Марцетусу. Дня этак через четыре они попадают к нам. Можете столько времени ждать под дверью?

— Нет, не могу. — Куфальт уже совсем спокоен и очень доволен приемом.

«Главный надзиратель Руш вот так же всегда накручивал, — мысленно говорит он сам себе. — Такую комедию ломают только ради того, в ком видят свой интерес».

— А если не можете ждать так долго, то вам придется хорошенько попросить меня, мой юный друг. — И повышая голос: — Просить отнюдь не стыдно, как вам, вероятно, кажется, ведь и наш Господь Иисус Христос не стыдился обращаться с просьбами к своим апостолам, не говоря уже об отце небесном.

— Вот и я тоже — прошу, значит, принять меня нынче вечером в ваш приют, — кротко говорит Куфальт.

— То-то! И кого вы об этом просите?

— Господина Зайденцопфа, если я правильно расслышал.

— Вы расслышали правильно. Но называйте меня отцом. Ведь я всем вам отец.

И совсем другим голосом, не рассчитанным на публику:

— Остальные вопросы решим уже внутри дома. Это еще не значит, что я согласился вас принять, однако…

И вдруг опять львиный рык, на этот раз обращенный к противоположной стороне улицы:

— Ничего у вас не выгорит, Бертольд, зря только шастаете вокруг и прячетесь за углом. Я давно уже вас увидел. Вы не получите у меня ни койки, ни еды, потому что опять напились! Ступайте отсюда!

На той стороне улицы пошатывающаяся фигура в грубошерстном пальто вздымает руки к небу и кричит срывающимся голосом:

— Сжальтесь надо мной, господин Зайденцопф! Где же мне приклонить голову ночью? На бульварах пока еще холодно.

Фигура поспешно перебегает улицу.

— Пошли, скорее! — шепчет Зайденцопф. Дверь приотворяется, Куфальта вталкивают, Зайденцопф протискивается следом — рраз! Перед самым носом торопящегося Бертольда дверь захлопывается.

— Выключите звонок, Минна! За дверью Бертольд! — кричит Зайденцопф.

В прихожей темно, но не настолько, чтобы Куфальт не мог разглядеть на лестнице, ведущей на верхний этаж, две женские фигуры — давешней служанки и дородной расплывшейся дамы тремя ступеньками выше.

Последняя разражается капризно-плаксивой тирадой:

— Ах, отец! В этакий поздний час ты пускаешь в дом незнакомого человека. А он наверняка пьян и прокутил все деньги с дурными женщинами. Из тюрьмы не приходят вечером.

Ей возражает пронзительный голос косоглазой:

— Нет, госпожа Зайденцопф. Он не пьян. И прямо из тюрьмы, потому как в глаза глядеть боится. Брюки у него свежеотглажены и не измяты, — значит, у девок еще не был…

— Тихо! — рычит лев. — Займитесь своим делом, женщины! Ни слова больше!

Обе фигуры исчезают.

Из-за входной двери доносится жалобное нытье:

— Отец Зайденцопф, где же мне ночевать?! Отец Зайденцопф…

— Пшел! Пшел отсюда! — шипит Зайденцопф в сторону двери. — Долг иногда повелевает голосу милосердия умолкнуть… Пойдемте, юный друг.

Сквозь замочную скважину все еще слышится:

— Отец Зайденцопф, отец Зайденцопф…

Но они переходят из прихожей в другую комнату; там еще довольно светло.

Коротышка в черном опускается в огромное кресло с подголовником, стоящее за письменным столом, — половинки подголовника торчат над ним, словно крылья. Куфальту милостиво разрешают сесть по другую сторону стола.

— Мой юный друг, — сразу же начинает разговор коротышка, — вопрос моей супруги попал в самую точку. Откуда вы пожаловали к нам так поздно?

— Из Центральной тюрьмы.

— Но в Центральной тюрьме выпускают на свободу в семь утра. Вы могли бы попасть сюда к двенадцати. Где же вы провели это время?

— Меня… — начинает Куфальт.

Тут коротышку словно подбрасывает:

— Стоп! Стоп! Молчите, дорогой! Не говорите, не подумав! Ложь так легко слетает с наших уст! Лучше ответьте: «Мне стыдно сказать вам правду, отец!» Тогда мы оба помолчим и поразмыслим над тем, как мы все слабы.

— Но меня выпустили только в час двадцать, господин Зайденцопф.

— Отец Зайденцопф, — поправляет тот. — Запомните: отец. Я вам верю, друг мой, но будет лучше, если вы покажете мне выданную вам в тюрьме справку.

Куфальт достает бумажник, роется в нем, вынимает справку и протягивает ее через стол.

Зайденцопф сведущ в этих бумагах, ему достаточно одного взгляда.

— Хорошо. Вы сказали правду. И все-таки… Нет, оставьте бумажник на столе, пусть полежит. Мы еще вернемся к нему. А сейчас я только…

Коротышка рывком поворачивается к окну и начинает сильно барабанить пальцами по стеклу:

— Ты уйдешь или нет? Уйдешь или нет? Что мне — полицию вызвать? Убирайся сейчас же!

Куфальт едва успевает заметить за стеклами бледное длинноносое лицо Бертольда, тут же отпрянувшего от окна.

А Зайденцопф весь сияет:

— Боится меня, как видите! Еще как боится! Да, мы шутить не любим. Мы предпочитаем строгость. С заблудшими душами надо обращаться строго. Строго и в то же время милосердно. Однако вернемся к нашему разговору. Но даже если вы вышли на волю в час двадцать, вы могли бы быть здесь на час раньше!

— Сперва я попал на другую Апфельштрассе, — ту, что в Альтоне. Так что битый час тащился с тяжелым чемоданом через весь город.

— Обойдите стол! — вдруг кричит Зайденцопф. — Подойдите ко мне! Поглядите-ка в ваш бумажник!

Он успел его открыть и изумленно уставился в одно из пустых отделений.

Куфальт ничего не видит, кроме того, что там пусто, не понимает, чего от него хотят, и молча ждет, что за этим последует.

— Подуйте-ка в него, приятель. Разве вы не видите, что там сидит паук?

Куфальт ничего не видит, но добросовестно дует.

Зайденцопф принюхивается.

— А вы все же выпили, мой юный друг! Правда, совсем немного. Всего лишь рюмочку, не так ли? Вроде бы ничего страшного, но лучше совсем бросить. Посмотрите на Бертольда, он и умен, и не лишен нравственных и религиозных принципов, однако пьет. В «Синем кресте» уже трижды давал обет бросить — я руковожу этим обществом и именно по поручению «Синего креста» возглавил этот приют — и каждый раз нарушал! Каждый раз!

— Я бы и так дохнул на вас, не стоило ломать комедию.

— Охотно верю. Охотно. Вы человек порядочный. Сразу видно. Вы нас еще порадуете, вот увидите, вы у нас далеко пойдете. Ну вот, а деньги свои вы сдадите мне на хранение…

— Нет. Деньги я хочу держать при себе.

— Спокойно, спокойно. Вы ведь не хотите, чтобы они пропали? Знаете ведь, что у нас тут за народ! Мы не отвечаем за деньги, которые не сданы. И само собой вы получите расписку, а когда вам понадобится, я вам выдам столько, сколько нужно. Итак: четыреста девять марок семьдесят семь пфеннигов. Сейчас дам вам расписку.

Куфальт злобно смотрит на свои деньги и начинает закипать.

— Но деньги мне нужны немедленно. Надо купить подвязки для носков и домашние туфли. Я отвык от кожаной обуви, ноги очень болят.

— Скоро привыкнете. Оставляю вам три марки. Но вы не потратите их на пустяки, верно? Три марки не так-то легко заработать.

— Мне нужно минимум десять, — совсем мрачнеет Куфальт.

— Что вы! Господь с вами! Мы что — миллионеры? Когда израсходуете эти три марки, попросите еще. И вы их получите. Но, вспомнив, что за деньгами надо обращаться к отцу Зайденцопфу, вы сразу одумаетесь. Вот денежки и останутся целы.

Коротышка уже у шкафа; бумажника как не было.

«Что бы мне раньше догадаться, — думает вконец растерявшийся Куфальт. — Припрятал бы сколько-нибудь. Вечно попадаюсь на удочку этим святошам».

— А теперь быстренько распишемся под уставом приюта и под распорядком работы машинописного бюро, затем вы подниметесь наверх, распакуете свои вещи и приготовите себе постель.

— Нельзя ли зажечь свет? — спрашивает Куфальт, тупо глядя на два листка, заполненных убористым типографским шрифтом. — Неплохо бы знать, под чем ставишь свою подпись.

— Неужто вы хотите все это прочесть? Дорогой друг, это же бессмысленно! Тысячи до вас подписали, значит, и вы подпишете.

— Но мне хотелось бы знать, что здесь и как. Лучше дайте мне спокойно все это прочесть.

— Зря вы волнуетесь, дорогой друг. Пожалуйста, читайте, если вам угодно. Возле окна еще достаточно светло.

Но и у окна уже ничего не видно. Куфальт ищет глазами выключатель, взгляд его ненароком падает за окно и в сгущающихся сумерках различает фигуру человека, скорчившегося на плитах палисадника. Заметив его, человек поднимает к окну испитое лицо с длинным носом и мимикой изображает полное отчаяние.

— А Бертольд-то здесь! — вырывается у Куфальта.

— Где? О, несчастный! Опять придется выдворять его с помощью полиции. Дорогой господин Куфальт, сделайте одолжение, подпишите скорее. Мне нужно уладить дело с этим бедолагой. Наш приют не должен нарушать покой жителей, он должен быть воистину мирной обителью. Ну, вот вы и подписались. Жму вашу руку. Отныне вы мой сын. Да благословит Господь ваше прибытие под этот кров!

— Надеюсь, на вероисповедание вы тут внимания не обращаете?

— Разумеется! Абсолютно не обращаем! Минна, принесите господину Куфальту постельное белье и полотенце. Минна, это ваш брат Куфальт. Куфальт, это ваша сестра Минна.

«Господи боже!» — думает Куфальт.

— Пожмите друг другу руки. Но обращаться друг к другу, разумеется, будете на «вы». Куфальт, идите прямо по лестнице наверх. Выберите себе кровать. Теперь вы здесь дома. Наверху вы увидите еще одного брата…

— Но брат Беербоом заговаривается, отец, — вставляет Минна.

— Да, он болен. Все еще болен, дорогая Минна. Длительное тюремное заключение…

— Он спросил меня, не хочу ли я с ним поразвлечься, — успевает ввернуть косоглазая Минна.

— О! О! Но в том, что он приглашает вас погулять и развлечься, может быть, и нет ничего безнравственного. Тем не менее я с ним, конечно, серьезно поговорю. Куфальт, ступайте к себе, а мне придется заняться этим несчастным, этим падшим братом.

Одного взгляда в окно Куфальту достаточно, чтобы убедиться: брат Бертольд и впрямь «падший». Он ползет на четвереньках через палисадник, держа шляпу в зубах.

— Делать нечего, придется звонить в полицию, — говорит Зайденцопф при виде людей, столпившихся у ограды.

Рывком открыв окно, он кричит:

— Бездельники, ротозеи! Чего уставились! Разве ваше сердце не сжимается от жалости?

В ответ звучит грубый голос из толпы:

— Уймись, Волосатик, а то, гляди, обмараешься…

Куфальт ощупью поднимается по темной лестнице наверх.

3

Наверху в коридоре тоже уже почти совсем темно. Куфальт с трудом находит какую-то дверь. Он нажимает на ручку, дверь отворяется. Темная, no-видимому, довольно большая комната. Куфальт не сразу нащупывает на стене выключатель, а когда в конце концов находит, под потолком загорается тусклая шестнадцатисвечовая лампочка.

Двенадцать кроватей выстроились строго в ряд, как по линейке. Двенадцать узкогрудых черных шкафов. И один-единственный дубовый стол.

«Да, не больно-то роскошно в этой уютной обители, — думает Куфальт. — Хорошо еще, что на окнах нет решеток. А во всем остальном — та же тюряга. Койки тоже ничем не лучше тамошних».

Только теперь он замечает, что и постельное белье у него в руках — тоже тюремное, та же голубая клеточка. «Небось выклянчили у судейских. Во всяком случае, тут никто не живет. Поглядим, что в соседней комнате».

Но следующая дверь заперта.

А последняя ведет в освещенную комнату, где на кровати лежит один-единственный постоялец. Тот отрывает голову от подушки, разглядывает Куфальта и говорит:

— А, и ты попался наконец, старый плут, арестант? Давно пора! Сколько отзвонил? Отобрал Волосатик деньги? В чемодане водка есть? У девочек успел разговеться?

— Добрый вечер! — сдержанно говорит Куфальт.

Постоялец встает и смущенно улыбается. Роста он среднего, широк в плечах, кожа на лице серая, грубая, словно дубленая, глаза черные, без блеска, и такие же черные курчавые волосы.

— Извините, бога ради, за приветствие. Это я так неловко пошутил. Как-никак мы с вами сейчас наслаждаемся так называемой «сладкой свободой». Моя фамилия Беербоом…

— Куфальт.

— Мой отец — профессор университета, только знаться со мной не желает. Одиннадцать лет пришлось оттрубить от звонка до звонка — убийство с целью ограбления. Сестренка у меня младшая есть, прелестная была крошка, теперь, наверно, совсем взрослая стала. А у вас есть сестренка?

— Есть.

— Ясно. Так хочется повидаться! А нельзя. Папаша тут же стукнет фараонам, если я заявлюсь, и тогда — прощай, условное! Между прочим, если моя болтовня вам в тягость, пройдите в заднюю комнату, там тоже можно расположиться.

— Поглядим-увидим, — уклончиво отвечает Куфальт. — Кроме нас двоих, здесь никого больше нет?

— Вот именно. Я уже два дня тут загораю. Подумал было, что я — единственный идиот, по доброй воле заточивший себя в эту исправиловку. Ну, я залягу. До ужина еще полчаса.

— Пойду погляжу в самом деле, — бормочет Куфальт, кивая в сторону задней комнаты.

— Да вы не стесняйтесь. Прекрасно вас понимаю. Я вообще все понимаю. Кстати, перед сном я обычно плачу, целый час плачу, вам бы это помешало. В тюрьме мне за это частенько делали темную, но я ничего не могу с собой поделать. Какое хорошее имя — Куфальт, сразу приходит на память и святая простота, и святая троица[11]. А что, собственно, значит «святая троица»?

— Что-то связанное со святым духом. Да я тоже не очень-то разбираюсь. Так я схожу туда, погляжу…

— Конечно, сходите, дружище, Куфальт, святой дух. И не стесняйтесь. Когда вижу свежего человека, говорю, говорю и не могу наговориться. Так уж привык в тюряге. А вы не слушайте. Я и сам себя не слушаю…

— Так я пойду…

— Видали, какую хитрую штуку придумали тут с окнами? Почище чем в тюрьме. Никаких решеток, зачем же так грубо, просто рамы мало того что узкие, еще и вращаются на стальной оси и больше чем на десять сантиметров не открываются. К тому же и рамы, и коробка — железные. Так что оторваться ночью и слетать к девочкам — и думать забудь, старый греховодник, пустой номер. Папаша Зайденцопф знает свое дело.

— Так я пойду.

— Да идите себе, ради бога! Вы такой же болван, как и я. Вечером, когда на меня находит, — плачу, а сам думаю: нет, такого кретина, как я, поискать. А оказывается, и еще находятся. Вот вы, например. Какого рожна вы все еще здесь…

— Меня уже нет, — перебивает его Куфальт и невольно улыбается.

Задняя комната — такая же унылая дыра, четыре голые стены, четыре узеньких шкафа, четыре незастеленных койки. Куфальт решает занять крайнюю, у дальней стены. Швырнув чемодан на кровать, он отпирает его. Дверь шкафа распахнута, ключа не видно. Да и замок — жестянка, слова доброго не стоит, любым гвоздем откроешь. Куфальт немного повозился с замком и бросил.

— Запечатай шкаф плевком, — кричит Беербоом через стенку. — И не бойся за свое барахло. Стащи я у тебя, из дому все равно не вынесу, косоглазая бдит денно и нощно, она на это натаскана…

— И с такой вы хотели поразвлечься? — спрашивает Куфальт, перекладывая верхние рубашки в шкаф.

— Почему бы и нет, баба есть баба. Значит, настучала-таки Волосатику. Ну, погоди, красотка! Мы еще разукрасим тебе вывеску! А случай наверняка подвернется…

Куфальт раскладывает вещи. «Да он совсем свихнулся. Одиннадцать лет каторги — не шутка, укатали сивку крутые горки, вряд ли очухается».

И продолжает распаковывать чемодан.

Вдруг в дверях вырастает сосед — бесшумно подкрался в одних носках.

— На самом деле никакого ограбления и не было. Просто прикончил я своего лейтенанта, а когда этот хмырь хлопнулся, я сообразил, что денег-то у меня нет, бежать не на что… Шикарные у тебя шмотки, надо признать. Мне в каторжной выдали при выписке одну рвань, мое все истлело за столько-то лет. Рубашки — только хлопчатобумажные. А уж костюм… Да разве это костюм? Так, дешевка, красная цена такому — тридцать марок. Но этот ханжа в черном, тюремный поп, терпеть меня не мог. Продадите мне эти носки? Вот эти мне приглянулись, лиловые. Сколько за них хотите?

— Нет, я ничего не продаю, — отвечает Куфальт. — А вот подарить их вам могу, они мне не очень нравятся.

— Ну что ж, дают — бери, как говорится. Сперва приговорили меня к вышке, потом заменили на пожизненное, потом — на пятнадцать лет каторжной. И вот через одиннадцать выпустили. Причем ни «примерного поведения», ни ходатайств. И все же досрочно выпустили! А почему? А потому, что дело мое липовое и сляпано кое-как! Надо бы пойти к красным и все им рассказать…

— Но теперь-то вы на свободе.

— Однако под надзором. И лишен гражданских прав, пожизненно. А черт с ними, с правами, плевал я на них, не нужно мне от них никаких прав. Но с попом я бы хотел рассчитаться. Через месяц он прибудет сюда, этот ханжа из тюряги. Слыхали, у них тут праздник намечается — двадцать пять лет ихнему приюту?

— Нет.

— Бандиты они все тут. И этот напомаженный хмырь Зайденцопф бандит из бандитов, а уж святоша Марцетус — гад ползучий, еще в десять раз хуже; но самый наиподлейший из всех — заведующий канцелярией плешивый Мергенталь. Сосут нашу кровь, кровопийцы! И вся эта богадельня, и вся их благотворительность только для того и устроены, чтобы эти блюдолизы и пустобрехи могли жрать за наш счет. Я такое мог бы вам порассказать…

— Но вы ведь здесь всего два дня, кажется?

— Разве? Пошли покурим? Курить запрещено, но ведь нас все равно не вышвырнут, покуда у них тут пусто… Выкурим по одной, а дым в форточку, как в тюряге… Насчет того, откуда я что беру и почему могу рассказать… Тут такое дело, знаете… У меня бывают видения… А скажешь тому же попу, он тебе на это: «Идите к себе, Беербоом», или Зайденцопф: «Вы лжете!» И вечером, когда лежу в постели и плачу, я опять вижу разные картины, придумываю вокруг них целые истории, и тогда я проникаю сквозь стены… Потому я и плачу, уж больно мне себя жалко…

— Но теперь-то все уже позади?

— Вовсе нет! Теперь только все и начинается, дорогуша. Причем в сто раз хуже, чем было. Из этого приюта у меня только два пути — либо в психушку, либо обратно за решетку, третьего не дано. Слышите, что это там за шум? Пошли, постоим наверху на лестнице, послушаем, что там стряслось. В окно окурок не выкидывайте, там внизу садик, косоглазая утром наверняка найдет…

Снизу доносится дикий шум. Зычно рокочет бас Зайденцопфа, пронзительно вопит Минна, визгливо голосит госпожа Зайденцопф, и на фоне их всех кто-то четвертый канючит одно и то же нудным голосом…

— Я требую, чтобы вы покинули этот дом, которого вы недостойны, — орет Зайденцопф.

Нудный голос канючит:

— Сжальтесь надо мной, отец1

Куфальт шепчет:

— Это тот самый пьянчужка, Бертольд…

На что Беербоом реагирует весьма странно:

— Какой Бертольд?

— Вы нарушили неприкосновенность жилища! — вопит Зайденцопф. — Причем уже в третий раз!

Глухой удар, как при падении тела на землю.

Женщины хором причитают:

— Боже мой, боже мой, боже мой!

А Зайденцопф:

— Меня вы не проведете…

Его жена взвизгивает:

— Он весь в крови…

А Минна:

— О, мой линолеум! Он же блестел, как зеркало!

Зайденцопф орет:

— Господин Беербоом! Господин Куфальт! Помогите, прошу вас…

В несколько прыжков они скатываются вниз по лестнице. Прямо на полу лежит Бертольд в своем грубошерстном пальто. Рот его открыт, лицо бледное, лоб залит кровью, он без сознания.

— Прошу вас, дети мои, отнесите несчастного в вашу спальню. На лоб достаточно положить холодный компресс. Минна, подайте вашему брату Куфальту полотенце…

Не так-то легко тащить вверх по крутой, тускло освещенной лестнице, покрытой скользким, как лед, линолеумом, человека в глубоком обмороке, чьи конечности будто свинцом налиты и то и дело норовят разлететься в стороны, как шарики ртути.

— Давайте положим его сюда, на кровать рядом с моей, — говорит Беербоом. — Мне будет сподручнее врезать ему по роже, когда проспится… До чего ж люблю такие радости…

— Надо бы сразу сделать ему компресс.

— Еще чего! Из-за какой-то ерундовой царапины? Обойдется! Поглядели бы вы, как меня отделывали в тюряге! Под орех!

— А чего вы, собственно, взъелись на Бертольда? Вроде ничего плохого он вам не сделал?

— Мне бы так нализаться, как он! Просто завидки берут. В последний раз я прилично набрался на Рождество в двадцать восьмом году: пили политуру из столярки…

— Здорово, ребята, — вполне явственно произносит вдруг пьяный Бертольд и садится. — Видать, сверзился чуток шибче, чем хотел. Зато Волосатика в угол припер, — пришлось ему-таки впустить меня сюда! Завтра пастор вправит ему за это мозги!

— Да вы трезвы, как стеклышко, — возмущается Беербоом. — В таком случае подло заставлять других тащить себя по лестнице.

— С чего ты взял? Ну, поддатый я, поддатый, это само собой. Просто я не пьянею, как вы, молокососы. Когда я выпью, мне все нипочем, а вы всего боитесь. Выпив, я способен на все, а вы — ни на что… Слушайте, ребята, шикарная идея: кто-нибудь из вас, — ну, скажем, вот ты, блондинчик-ангелок, — скажешь Волосатику, мол, приспичило выйти за чем-то в город. А сам пойдешь и возьмешь бутылку.

— Бред, — заявляет Беербоом. — После восьми он нас из дому не выпустит, хоть тресни. Да и где взять деньги?

— Где деньги, где деньги? Есть у вас денежки, овечки тюремные. Вы же ради них вкалываете. А я… Поглядите на руки — ничего не держат, такая трясучка напала.

— И ты еще бахвалишься этим, старый пропойца!

— Где уж мне бахвалиться! — сразу меняет тон Бертольд. — Беда, да и только! Нет, решено: отблагодарю Волосатика за все. Опять вступлю в «Синий крест». Поклянусь не пить и слово сдержу. Настоящий мужчина может все, что захочет. Ну, а если и не сдержусь, то разве что самую малость…

— Скажи-ка, — спрашивает вдруг Беербоом, — ты хоть сидел?

И Бертольд уже опять ухмыляется:

— Да нет, браток, врать не буду. Чего не было, того не было. Я всего лишь тунеядец и пьяница.

— Тогда зачем сюда лезешь? — Беербоом пылает праведным гневом. — Этот приют для сидевших! Работать не желаешь, а жрать желаешь. Чтоб мы на тебя ишачили?

— О-о, только не заводись, — опять начинает скулить пьяница. — Не люблю ни с кем ссориться. Мне сейчас до того хорошо, я опять здесь, у старого доброго Волосатика. Слушай, шикарная идея! У меня тут в кармане кое-что есть. — Он роется в кармане и вытаскивает на свет божий аккуратную стопку бумажек. — Это рецепты, вернее, бланки для рецептов. Сегодня утром спер у одного лекаря.

— Чего это тебя к врачу понесло?

— Просто взял и пошел на прием, никому не заказано. А уже в кабинете попросил у него взаймы пять марок. Он поднял крик, дескать, это наглость, убирайтесь, мол, вон, и все такое. А я ему спокойненько так — уйду, мол, коли дадите, чего прошу. Он по комнате бегает, руками хлопает, словно курица крыльями, а я сижу себе, посиживаю. Кончилось дело тем, что он выскочил из кабинета звать на помощь, чтобы меня, значит, выставить. А я рецептики со стола — хвать и по-тихому смылся.

— Ну и что? На кой тебе эти рецепты? Что с ними делать?

— В том-то вся и соль. Выпишем на бланках морфий, кокаин и прочее добро, а потом загоним у ночных кабаков.

— Толково. А сумеешь выписать рецепт-то?

— А то! Я ведь с одним лекарем знакомство водил! Еще бы мне не уметь! Пойдет как по маслу.

— Вот откуда у тебя деньги, старый алкаш! Ну погоди. Когда я…

Звенит колокольчик.

— Ужинать! Идешь с нами?

— Лучше полежу здесь, ребята. Стоит подумать о еде, как все нутро выворачивает. Такой уж желудок.

— Ну, лежи, коли охота. Но смотри, шелудивый пес, если только дотронешься до наших вещей!..

— Чего взъелись? Я просто подремлю! Нужны мне ваши вещи! Мне уже давно никаких вещей не нужно.

4

На следующее утро уже в половине девятого Куфальт в машинописном бюро. Он пока сидит без дела, другие работают. Их тут много, не то десять, не то двенадцать человек, явились и тут же уселись за столы. Все пишут одни только адреса, кто от руки, кто на машинке.

Бледнолицый Беербоом тоже сидит за столом рядом с Куфальтом и строчит как одержимый.

— За тысячу адресов платят четыре пятьдесят, — шепчет он. — Хочу сегодня спроворить не меньше полутора тысяч. Две с половиной марки вычтут за содержание в приюте, почти пять марок мои. Здорово, а?

— А можно успеть полторы тысячи?

— Ясное дело. Вчера написал почти пятьсот, а сегодня я ведь уже набил руку.

Тут появляется папаша Зайденцопф в люстриновом пиджаке. За ним семенит человечек с седой бородкой клинышком и головой, голой, как колено. Зайденцопф проходит между столами в глубь комнаты и обратно, два раза произносит, ни к кому не обращаясь, «доброе утро!» и удаляется. Лысый молча следует за ним.

Куфальт все еще сидит, как приклеенный, и от нечего делать глядит в окно. Садик весь в зелени, и травка кажется такой свежей.

— А садик тоже наш? — шепотом спрашивает он Беербоома.

— Наш-то наш, да только вход туда нашему брату заказан. Он — так, для блезиру, чтобы пыль в глаза пускать, если кто заявится с проверкой…

Куфальт улыбается в знак полного понимания.

Один из пишущих на машинке, долговязый парень, вдруг говорит вполголоса, но так, что все слышат:

— Вот напишем эту партию адресов и опять закукуем без работы.

— А сколько еще осталось?

— Тридцать тысяч.

— Этого хватит максимум на два дня. А потом опять сиди и жди у моря погоды.

— До той поры, может, еще что подвернется.

— Как же, дожидайся!

Лысый вновь вырастает на пороге, на этот раз с конвертом в руках:

— Господин Куфальт, напишите-ка вот тут свой адрес. Просто свой собственный адрес: господину Вилли Куфальту, Гамбург, Апфельштрассе, приют «Мирная обитель». А лучше не можете? Ладно, поглядим.

Он исчезает с конвертом в руке, и Куфальт опять принимается разглядывать садик.

Один из работающих вдруг спрашивает соседа:

— Что вы будете делать, когда работа здесь кончится?

— Сам не знаю, останется только уповать на благотворителей.

— Меня, может, возьмут агентом по продаже пылесосов.

— В таком случае можете сразу вешаться. Пылесосы идут еще хуже, чем маргарин.

В разговор включается новый голос:

— А воск для натирки полов и пульверизаторы пока еще покупают.

— Да вы что? Это было когда-то. А теперь все давно всё проели.

Опять появляется тот лысый; на лице его написано безмерное удивление.

— Надеюсь, всем известно, что разговаривать здесь запрещено? Настоятельно прошу помнить об этом!

— А никто и не разговаривает, господин Мергенталь.

— Еще раз убедительно прошу. Все вы знаете, что воспоследует за нарушение правил работы в бюро. Может, кое-кто из вас предпочитает очутиться на улице? — В ответ раздается только скрип перьев, стук машинок. — Господин Куфальт, господин Зайденцопф просит вам передать, что вам следовало бы стать врачом.

— Мне — врачом? Почему это?

— А потому, что почерк у вас абсолютно неразборчивый. Вы когда-нибудь а жизни работали в конторе? Так-так. Странная была контора, по всей видимости. Но на машинке-то вы можете печатать?

— О, да!

— Это вы так считаете. Однако у меня нет оснований вам верить.

— Но я на самом деле умею печатать на машинке. И даже вполне прилично.

— Слепым методом? И всеми десятью пальцами?

Куфальт мнется:

— Не совсем. Но шестью свободно.

— Вот видите. А на деле тычете, наверное, двумя пальцами и радуетесь, найдя нужную букву. Сначала вам придется привести машинку в порядок. То есть разобрать, почистить и смазать. Справитесь?

— Зависит от того, какая марка.

— Машинка «мерседес». Ну что ж, за работу!

— Мне понадобятся бензин, масло и тряпка.

— Господин Зайденцопф даст вам монетку на бензин, у Минны возьмете тряпку и масло для швейной машины.

Полчаса спустя Куфальт сидит перед миской с бензином, в которой отмокают рычажки от машинки: руки его в лиловой краске от машинной ленты и в черных пятнах от грязного масла.

Едва он приступает к чистке шрифта, как в дверях появляется Минна:

— Новенький пусть идет полы натирать.

— Как же так? — протестует Мергенталь. — Он сейчас занят, у него срочная работа. Пусть пойдет господин Беербоом.

— Госпожа Зайденцопф сказала, чтобы пришел новенький. Беербоом плохо натирает. Если новенький не придет, я ей скажу, что это вы его не пускаете!

— Ладно, идите натирать полы, — говорит Мергенталь Куфальту. — Только вытрите руки тряпкой. Скоро вернетесь.

Это «скоро» длится, однако, полтора часа. Под неусыпным контролем косоглазого цербера — сестры Минны — Куфальт натирает полы во всех спальнях, в прихожей и всю лестницу.

— А почему вы сами не натираете полы? — вежливо интересуется Куфальт.

— Еще чего! Очень надо убирать за всякими! Я обслуживаю только Зайденцопфов!

Под конец выплывает дебелая госпожа Зайденцопф в пышном пеньюаре, и Куфальт приветствует ее со всей изысканностью, на какую только способен:

— Доброе утро, сударыня! Надеюсь, хорошо почивали?

Но госпожа Зайденцопф не чувствует скрытой в вопросе иронии и потому милостиво роняет:

— Что ж, для начала неплохо. Но впредь, Минна, пусть тщательнее трет по углам.

Потом Куфальт возвращается за свой стол и принимается тереть щеткой шарниры. Работа близится к концу, когда на пороге комнаты вновь вырастает Мергенталь, у которого, видимо, только и дела, что сновать взад-вперед между бюро и кабинетом Зайденцопфа. и возвещает:

— Господина Куфальта и господина Беербоома просит пожаловать господин Зайденцопф!

Отец всех и каждого восседает в своем люстриновом пиджаке за огромным письменным столом:

— Итак, мои юные друзья, вы оба приступили к работе. Желаю успеха! Сколько у вас сейчас денег, Куфальт?

Куфальт буркает сквозь зубы, поскольку задето самое больное место:

— Сами знаете. Три марки.

— Покажите-ка мне ваш кошелек! Так, все правильно. Раз деньги на месте, значит, вы — человек чести. А у вас что, Беербоом? Не надо ничего говорить, просто покажите. Пусто? Где же ваши три марки?

— Утром нечаянно в клозет уронил.

— Беербоом! Господин Беербоом! Сын мой, Беербоом! Ну как мне поверить этому?

— Ну, не проглотил же я их, в самом деле! — переходит в наступление Беербоом. — И вообще — сидишь тут, как в капкане, носу за порог не высунешь, — где же деньги потратить? Думаете, отдал их вашей Минне за ее красивые глазки?

— Нет, не Минне. Вы дали их Бертольду.

На секунду Беербоом смешался.

— Бертольду? Какому еще Бертольду? А, этому старому перечнику? Чего это ради стану я отдавать какому-то пьянчуге свои последние деньги? Уронил нечаянно в унитаз. Еще попробовал было рукой достать, можете убедиться своими глазами, весь локоть раскровянил об трубу.

Беербоом делает движение снять пиджак.

— Бросьте, Беербоом, — останавливает его Зайденцопф, не скрывая презрения. — Я в курсе дела. Теперь не скоро получите у меня деньги. Итак, Куфальт и Беербоом, сейчас я отпущу вас в город одних…

— Вот как?

— В самом деле?

— Это будет ваш первый выход на свободу…

Дверь отворяется, и в комнату входит светловолосый молодой человек.

— О, простите, господин Зайденцопф, я, вероятно, помешал…

Отнюдь, господин Петерсен, наоборот, вы весьма кстати. Разрешите представить вам наших новых постояльцев. Это господин Беербоом, он у нас с позавчерашнего дня, а это — господин Куфальт, наш гость со вчерашнего вечера. Надо вам сказать, Бертольд опять явился, я опять пожалел его, и он опять меня разочаровал. Нынче утром я сижу и жду, когда он придет клянчить у меня денег — без этого он ведь никогда не уходит, — и в тот момент, когда мне… когда я… когда мне пришлось ненадолго выйти по естественной надобности, он воспользовался моим кратковременным отсутствием и удрал. Боюсь, что он прихватил с собой деньги нашего питомца Беербоома.

— Украл?

— Да нет же! Мои деньги провалились в унитаз!

— Оставим этот разговор! Мои юные друзья, господин, которого вы видите перед собой, — его зовут Петерсен, — ваш друг и брат, ваш защитник и советник. Он… — Зайденцопфа понесло, и дальше он говорит без пауз, как по-писаному: — Господин Петерсен — молодой человек с общественным темпераментом, прочными моральными принципами и высокой нравственностью. Он составит вам компанию, будет жить вместе с вами, обедать и вообще во всех отношениях станет вам другом и защитником. Вечера н воскресенья он будет проводить в вашем обществе, будет стараться создавать атмосферу высокодуховного общения и влиять на вас в сторону нравственного усовершенствования в тех пределах, в которых вы сами сочтете это приемлемым. Он сдал экзамен на звание учителя народной школы и теперь уже четвертый семестр изучает политическую экономию в университете. После работы в приюте у него остается достаточно времени для научных занятий. Пожмите друг другу руки, господа.

Они подают друг другу руки.

— Господин Петерсен, я собираюсь послать этих господ одних в город. Вы не возражаете?

— Разрешите узнать: с какой целью?

— Им надлежит отметиться в соответствующем полицейском участке.

Петерсен благожелательно улыбается:

— Нет, господин Зайденцопф, я не возражаю.

— И вы полагаете, что и господин пастор Марцетус не будет меня упрекать за это? То есть за излишнюю доверчивость?

— Уверен, что не будет. Можете спокойно отправить их одних. Они не обманут вашего доверия.

5

— Вот видите, — уже на улице говорит Беербоом Куфальту, — этот тип Петерсен — или как его там — еще один надсмотрщик, а попросту — шпик, приставлен следить за нами. Черт бы его побрал!

— А мне он даже понравился. Так мило смеялся одними глазами, когда папаша Зайденцопф произносил свою речь.

— И Волосатика пускай бы черт побрал! Даже истории с моими собственными деньгами не верит.

— А вы на самом деле их выронили?

— Отнюдь. Я их дал Бертольду. Думаете, он мне их вернет?

— А зачем же тогда дали?

— Чтобы пустить в оборот. На эти деньги он добудет морфий, а прибыль разделим пополам.

— Этой прибыли придется долго ждать.

— Мне нужны деньги, Куфальт, я не могу жить без гроша в кармане. Не одолжите ли мне одну марку?

— Зачем вам сейчас деньги?

— Просто так. Чтобы знать, что в кармане что-то есть. Можно будет выпить на них по кружке пива. Я угощаю.

— Зайденцопф зацапал у вас, наверно, кучу денег. Как-никак накопилось небось за столько-то лет.

— Да, денег у меня куча. Девяносто марок.

— Что-о? Всего девяносто марок за одиннадцать лет отсидки?

— Ну, сначала была инфляция, так что плакали все наши денежки. Получили всего по тридцать марок возмещения за все, что набежало за годы в тюрьме. А потом уже неохота было копить, только и ждал, что будет амнистия. А ее так и не было. Ну тогда у меня и вовсе всякая охота пропала.

— Девяносто марок уплывут, не успеешь оглянуться.

— Нет, девяносто марок — это куча денег. Дали бы мне их в руки, уж я бы развернулся. Знаете хоть, сколько тут девочкам платят? Не за всю ночь, а так, по-быстрому…

— Понятия не имею.

Они идут дальше. Дует приятный ветерок, деревья одеты свежей листвой. Улица, на которую им надо свернуть, отходит от главной под острым углом. Так приятно, переходя на другую сторону, глядеть вдоль длинной, играющей всеми цветами улицы, уходящей далеко вниз. Прямо перед ними оказывается бензоколонка, выкрашенная в огненно-красный цвет.

— Вон та девушка посмотрела на меня.

— Почему бы и нет? Вы мужчина хоть куда.

— Вы так думаете? Как по-вашему, — могу я рассчитывать на успех у женщин? Ведь я брюнет, а женщины, говорят, любят брюнетов. Вот только цвет лица у меня того… Как вы думаете, стоит попросить у Волосатика денег на облучение кварцем? В тюрьме сказали, будто от него цвет лица быстро приходит в норму.

— Думаю, не стоит. Теперь вы ведете другой образ жизни, чем в тюрьме, так что цвет лица сам собой исправится.

— Гляньте-ка сюда, Куфальт, премиленькая кафешка, скажу я вам. И наверняка с женской обслугой. Одолжите мне две марки и зайдем на минутку. Я угощаю.

— Сперва надо отметиться в участке, — урезонивает его Куфальт, который в эту минуту кажется сам себе мудрым и опытным, как старый дед. — С двумя марками в таком кафе и делать нечего.

— А вдруг одна из девушек влюбится в нас и платить вообще не придется.

— Господь с вами! Этого еще не хватало!

— Разве у вас уже есть девочка? Возьмете меня с собой, когда к ней пойдете?

— Да нет у меня никого.

— Почему же тогда не хотите, чтобы в вас влюбились?

— Не хочу этих, из кафе. Я мечтаю совсем о другой.

— Ах, вы мечтаете! А я хочу не мечтать, а иметь! Причем как можно скорее!

В полицейском участке двое полицейских стоят друг против друга у своих конторок и целиком поглощены беседой. Один — взъерошенный, с редкой бородкой клинышком, крючковатым носом и быстрыми глазками очень похож на птицу, другой — заморыш, щуплый и плюгавый.

— Понимаешь, — говорит плюгавый, — есть у меня клочок земли возле Горнского ипподрома. Душой я весь там. Страсть как люблю в саду возиться.

— В саду возиться! — пренебрежительно кривит губы взъерошенный. — Не могу этого спокойно слышать! Вы же не садовник! Все это чушь собачья. Предположим, вы добились своего и вырастили, скажем, кольраби. Так этого добра в овощных лавках завались!

— Я же не ради денег стараюсь, — возражает щуплый. — Просто мне это дело… ну, по душе, что ли.

— Чушь! — стоит на своем взъерошенный. — Ерунда. А вот я, представьте себе, играю в скат. Все свободное время играю в скат. И в иные вечера приношу домой по две-три марки. Я действительно дока в этом деле. И дело не пустяковое. Не ерундистика какая-то.

— Конечно, если у кого талант на эти дела, — соглашается плюгавый.

— Когда идут призовые игры — ну, скажем, на карпа, домашнюю колбасу или гуся, меня вообще дома не найдешь, я что ни день играю в каком-то другом месте. Прошлой зимой шесть гусей выиграл! Хозяева трактиров только меня завидят, сразу скисают: «Проваливай, — говорят мне, — только и знаешь выманивать денежки у наших завсегдатаев». А я им на это: «А что тут у вас за заведение? Надеюсь, вход для всех открыт? Значит, комиссар полиции тоже имеет право выпить у вас кружку светлого пива? И в скат тут играют все желающие или только постоянные посетители?» Ну, тут уж им крыть нечем, зато глядят на меня, скажу я вам… Чего надо? — набрасывается он на Беербоома, который довольно настырно покашливает, стараясь обратить на себя внимание.

— Осмелюсь потревожить, господин начальник, — угодливо изгибается Беербоом. — Нам бы только отметиться.

— Объявления не видите, что ли? Там черным по белому написано, что сперва нужно заполнить бланки.

— Видеть-то видим, да у нас особь статья, — возражает Беербоом и подмигивает Куфальту, гордый своим умением разговаривать с низшими чинами. — К нам объявление не относится, господин лейтенант. Мы другого поля ягоды.

— Так они… — вмешивается плюгавый, — видать, оттуда оба… — он кивает куда-то в угол. — Да вы понимаете…

— Ну, тогда давай сюда бумаги, посмотрим, разберемся…

— Ах, господин комиссар, неужто так по уставу положено? Или только для Гамбурга издана такая инструкция? Вот чего не знал и даже предположить не мог!

— Чего вы не знали? При чем здесь устав? Какая такая инструкция? — Взъерошенный накаляется все больше и больше, вот-вот взорвется.

— А чтобы к таким, как мы, выпущенным из… — Беербоом повторяет кивок плюгавого, — чтобы, значит, к таким, как мы, обращаться на «ты». Придется справиться на этот счет у вашего начальника. Зайду-ка я сейчас к нему в кабинет.

На несколько секунд воцаряется молчание. Затем:

— Дайте, пожалуйста, вашу справку об освобождении.

На что Беербоом сияет улыбкой:

— Пожалуйста, господин комиссар, с готовностью. Я тоже совсем не стремлюсь занимать ваше драгоценное время. И вообще не очень-то люблю бывать здесь. Как, впрочем, и вы, не так ли? Вы ведь тоже больше любите играть в скат?

— У меня нет времени на частные беседы.

— Конечно, и это вполне естественно. Я только так, к слову пришлось, потому как невольно слышал ваш разговор с коллегой.

— Кто вы такой?

— Я-то? Убийца. Так и в справке написано, господин комиссар. Убийца я.

— Я спрашиваю, кем вы были раньше?

— А никем. Впрочем, нет, раньше я был солдатом. Так сказать, защитником отечества, господин комиссар. И убил своего лейтенанта.

— Это нас не интересует.

— А я только потому и рассказал, что вы спросили, господин комиссар. Думал, раз спросили, значит, интересуетесь.

Второй полицейский, все это время копавшийся в бумагах, теперь нашел и вытащил из стопки какой-то документ.

— Должен сообщить вам следующее… Последние четыре года тюремного заключения заменены вам тремя годами условно-досрочного освобождения. Вы находитесь под надзором полиции. И должны ежедневно между шестью и семью вечера являться сюда в участок. О перемене адреса обязаны заранее сообщить. Стоит вам один раз не явиться, будете немедленно взяты под стражу. Поняли?

— А если я заболею, господин комиссар?

— Пришлете сюда кого-нибудь со справкой о болезни.

— Ну, посудите, кого я могу послать?

— Хорошо, мы сами побеспокоимся насчет вас, сами к вам заглянем.

Беербоом делает вид, что погружен в глубокое раздумье.

— А все же это неверно, господин комиссар!

Тот взвивается:

— Что неверно?!

— А то, что вы мне только что зачитали.

— Все верно: будете немедленно взяты под стражу, если хоть раз не явитесь в участок.

— Нет, не буду взят. И вообще не буду являться. — Полицейский уже с трудом сдерживается. — У меня есть разрешение Главного полицейского управления не отмечаться в участке, потому как приют сам взял на себя надзор за мною. — Порывшись в карманах, он подает полицейскому какую-то бумажку.

— Почему сразу не показали мне это разрешение? Почему заставляете меня попусту тратить на вас столько слов? Попрошу немедленно предъявить мне все ваши бумаги.

— Всех-то у меня нет с собой. Кое-какие еще дома остались.

— Какие именно?

— Справка о прививке и школьное свидетельство.

Взъерошенный не выдерживает и срывается на крик.

— Вы!.. (Беербоом расплывается в улыбке радостного ожидания.) А, да ладно! — И обернувшись к плюгавому: — Вы закончили со своим? Да? Прекрасно, можете идти!

— Я тоже?

— Да! Вы тоже! Вы тоже!

Беербоом и Куфальт опять на улице.

— Зачем вы их нарочно заводите? Какой в этом смысл? — сразу набрасывается на напарника Куфальт. — Мне за вас просто стыдно.

— Этих типчиков обязательно надо драить с песочком. Они же тупы, как пробка. И я не знаю радости слаще этой. Своего надзирателя в тюряге я, знаете, как…

— Да я не против, если кого за дело. Но просто так… Нет, я с вами в участок больше не пойду.

— А я при вас больше не буду, раз вам неприятно. Ну, чем мне было заняться, сидя в каменном мешке столько лет? Когда каждый день похож на другой и ничего не происходит… Начинаешь скандалить, чтобы хоть как-то душу отвести.

— Ваша правда, в тюрьме я тоже скандалил. Но теперь-то мы оба на свободе.

— До меня это все еще не доходит. Понимаете, в глубине души я не верю, что вышел на волю. И надолго ли? Скоро опять окажусь за решеткой.

— Да бросьте вы!

— Видите вон ту девушку, что на скамейке сидит, с детской коляской? Мила, правда? Что, если подойти к ней и спросить: «Фройляйн, не хотите ли заиметь еще одного, уже от меня?»

— Зачем? Что она вам сделала? Она и сама еще почти ребенок.

— Не знаю. Но во мне такая злость кипит. На все! Ей хорошо, живет себе и не знает что почем. Почему бы не открыть ей глаза? Все люди — мразь. Почему бы и ей не быть мразью? Ах, Куфальт, у меня так тяжело на душе, сейчас бы залечь и поплакать вволю!

6

Настроение — лучше быть не может. И обед был хорош, по две мясных зразы на брата.

А теперь Куфальт опять возится со шрифтом машинки, буквы уже отмыты, теперь он их просушивает и смазывает шарниры промасленной тряпкой. Работает он спокойно, не спеша, и на душе у него светло и благостно.

Беербоом сразу после обеда смылся и залег, опять, наверное, поплакать захотелось. Но его отсутствие очень быстро заметили. До бюро донеслись сверху раскаты начальственного баса и протестующие выкрики Беербоома, после чего он и сам явился, подгоняемый Зайденцопфом.

— Время работы — это время работы. Вы подписались под правилами распорядка дня.

— А я и не читал, что подписывал.

— Нечего-нечего-нечего! Садитесь и работайте, как все…

— У меня нервы не выдерживают, не могу я сидеть сиднем девять часов кряду.

— Но деньги вы хотите заработать? Так что давайте пишите! Ну, пишите! Смотрите, вон у Маака сколько сделано, а у вас…

Да, непохоже, чтобы Беербоом сегодня успел написать полторы тысячи адресов. Куфальт прикидывает на глаз, сколько конвертов в стопке, что высится перед Беербоомом. Примерно сотни три. Сорок пять пфеннигов за сотню. Нет, нынче Беербоому и на харч не заработать…

Зато Маак, этот тощий бледный верзила, строчит как заведенный. Бросит беглый взгляд в список адресов, и рука уже пишет, миг — и адрес готов. Сотня за сотней, стопка за стопкой вырастают перед ним на столе. Но он и головы не поднимает, работает ритмично, как машина, адрес за адресом, лицо каменное, он пишет.

Лишь время от времени от встает, — как, впрочем, и все остальные, — шествует мимо лысого цербера Мергенталя в прихожую и спускается в подвал. И Мергенталь каждый раз ворчит ему вслед что-нибудь вроде: «Опять приспичило!», «Не задерживайтесь там!», «Могли бы еще потерпеть!»

Когда Маак поднимается в очередной раз, Куфальт выходит вслед за ним. Мергенталь бормочет себе под нос: «Там уже занято», но Куфальт, как и все остальные, не обращает внимания на эту воркотню и спускается в подвал.

Как и следовало ожидать, внизу находится клозет. Как и следовало ожидать, он занят. И как опять-таки следовало ожидать, там сильно накурено.

Дожидаясь своей очереди, Куфальт тоже сворачивает себе самокрутку и закуривает.

Слышно, как спускают воду; Маак выходит из уборной и молча направляется мимо Куфальта. Но, заметив, что тот приветливо улыбнулся, вполголоса бросает на ходу:

— Курить только внутри уборной. Если Зайденцопф застукает, наложит штраф. Мергенталь только ворчит, с таким надсмотрщиком еще жить можно.

— Спасибо, — говорит Куфальт и опять улыбается. — Большое спасибо!

И Маак уходит. Но вдруг оборачивается:

— На вашем месте я бы спросил Зайденцопфа, когда он в следующий раз появится у нас в бюро, сколько он вам заплатит за чистку машинки. А то на бобах останетесь.

— Верно, — благодарно отзывается Куфальт. — Обязательно спрошу.

— Тридцать пфеннигов в час, такой здесь тариф.

— Еще раз большое спасибо. Запомнил — тридцать пфеннигов. А вы живете здесь, в приюте?

— Мне уже пора, — отвечает Маак и удаляется.

Когда Куфальт возвращается в бюро, никто не обращает на него внимания. Все поглощены скандалом, вернее, своего рода бунтом, который учинил Беербоом.

Отшвырнув ручку, он завопил, что не в силах больше строчить и строчить, что от этого свихнуться можно, что эта писанина хуже тюрьмы и каторги. Зачем же его на волю выпустили? Разве для того, чтобы опять запрячь?

Мергенталь пытается его успокоить:

— Это только поначалу тяжко. А потом втянетесь, обвыкнете, и в конце концов все пойдет само собой, как будто так и надо.

— Да не могу я, не выдержу я этой принудиловки! Выпустите меня отсюда, хоть на полчаса! Обещаю, что вернусь! Но я больше не могу здесь торчать… Кругом город, а я сижу, как в клетке! Я уже одиннадцать лет просидел, хватит!

Его понесло, он клокочет и захлебывается словами.

На шум появляется Зайденцопф.

— Ну, что тут опять стряслось? Послушайте, дитя мое, дорогое, милое дитя мое, так нельзя. Вы мешаете работать остальным.

— Выпустите меня отсюда. Просто на улицу. Почему вытащили меня из постели? Я бы всласть поплакал во сне… Выпустите меня!

— Но, господин Беербоом, вы же взрослый человек, вы же знаете, что такое правила. Здесь каждому положено отработать в день девять часов.

— А я хочу выйти отсюда! Не то все перебью…

— Беербоом, может, мне вызвать полицию? Сами знаете…

Мергенталь прошептал что-то на ухо Зайденцопфу, тот задумался.

— Ну, хорошо. Возьму всю ответственность на себя. Беербоом, еще три часа посидите здесь и поработаете, а потом отвезете на тележке готовые конверты на почту. Господин Мергенталь проводит вас. Вот вы и выйдете отсюда. Нет, больше никаких возражений. Сначала поработайте как следует, иначе и этого не разрешу. У вас же еще почти ничего не сделано. За почерком тоже надо бы последить. Кто сможет разобрать такие каракули? Написанные у нас адреса должны производить приятное впечатление, адресат должен радоваться при одном взгляде на письмо. Понимаете, Беербоом, вот если вы пишете «господину обер-секретарю», вы должны с чувством выписать частичку «обер», чтобы адресат это ощутил и порадовался тому, что многого в жизни достиг. Писание адресов — это своего рода искусство, а вовсе не тягомотина какая-то. Вот это хорошо, дорогой мой Маак, на ваш стол и посмотреть приятно. Вскоре я раздобуду для вас хорошее место.

— Вы обещали мне это еще полтора года назад, господин Зайденцопф.

— Ну, а у вас как дела, дорогой Куфальт? О, прекрасно, замечательно, все опять блестит и сверкает. Не правда ли, вам доставляет радость наводить чистоту и порядок? Настоящего мужчину это всегда радует.

— Господин Зайденцопф, а как вы собираетесь заплатить за эту работу — сдельно или повременно?

— Но это всего лишь подготовка к вашей завтрашней работе, мой дорогой Куфальт. Вы от этого только выиграете, завтра все пойдет как по маслу. Ха-ха-ха! Каламбур получился: машинка и в самом деле смазана маслом.

— И все же — сколько я за это получу? Вон руки-то как вымазал.

— Господин Куфальт, у нас здесь машинописное бюро. Мы выполняем заказы фирм за определенную плату. И оплачивают они написанные от руки или на машинке адреса, а вовсе не чистку машинки!

— Но и я не могу работать целый день задаром! Разве вы предоставите мне еду и ночлег бесплатно?

— Надеюсь, мой юный друг, вы не обуреваемы греховной жадностью, я имею в виду жадность к деньгам.

— Но нам было сказано, что здесь нам дадут хорошо оплачиваемую работу!

Однако Зайденцопф уже проследовал дальше.

— А как вы, дорогой Лейбен? О, медленно дело двигается. Ведь сами видите, что медленно?

Долговязый верзила Маак встречается с Куфальтом глазами и подбадривает его, кивнув головой в спину удаляющегося начальства.

Куфальт вскакивает и подлетает сзади к Зайденцопфу:

— Я вас спрашиваю, сколько мне заплатят за эту работенку! Пять часов на нее ухлопал. И знаю, что у вас тут платят тридцать пфеннигов за час.

Зайденцопф меряет его злым и холодным взглядом.

— Вы получите одну марку. И больше я не хочу говорить об этом. Совершенно недопустимо вскакивать со своего места и наседать на меня. Садитесь! Вы меня жестоко разочаровали. — И, уходя, добавляет со вздохом: — Безработных сейчас пруд пруди, не так ли?

Верзила Маак незаметно кивает Куфальту в знак одобрения.

И Куфальт чувствует, что и сам доволен собой.

7

Ужин позади. Для Вилли Куфальта рабочий день окончен. Впереди свободный вечер, второй вечер на свободе после тысячи восьмисот вечеров в тюрьме.

Он сидит у окна в общей комнате приюта и смотрит на улицу в сгущающихся сумерках. Большое окно со сверкающими, чисто вымытыми стеклами забрано снаружи красивой решеткой художественного литья. Н-да, что тут скажешь…

Вечер теплый, мимо снуют прохожие, одни спешат домой, другие, наоборот, из дому. Попадаются и девушки. Не такая уж радость, как казалось в тюрьме, глядеть на их ножки, прикрытые короткими юбочками.

И все-таки… Здесь поблизости должен быть большой парк, вот бы погулять там. Но для такой прогулки нужно выпрашивать официальное разрешение у Зайденцопфа, а Куфальт чувствует, что от этого Волосатика его скоро стошнит.

Беербоом слоняется по всему дому как неприкаянный, то взлетает наверх, то спускается вниз, пробует окна, двери, но все крепко заперто. Бедняга Беербоом, он ждет не дождется первого навара от своих трех марок. Мало шансов, что Бертольд явится с деньгами сюда. А когда совсем стемнеет и последняя надежда исчезнет, он бросится на кровать и зарыдает. Слезы приносят душе облегчение, но голова от них пухнет и мысли ворочаются вяло и лениво.

Куфальт включает свет и подходит к книжному шкафу. На полках хаос и запустение, книги стоят вкривь и вкось, некоторые обрезом наружу. Куфальт берет в руки одну из них: «Наши герои-подводники». Тогда он вынимает соседнюю, в темном переплете: «Гамбургский песенник».

«Погляжу-ка еще одну…»

В дверях возникает Минна:

— Ради одного постояльца не разрешается включать свет, — шипит она и, выключив свет, исчезает.

— Провались! — рычит Куфальт и вновь включает свет.

Он берет из шкафа еще одну книгу. На этот раз «Грех против духа» Артура Динтера. Он наугад открывает книгу и углубляется в чтение.

От дверей раздается плаксивый голос госпожи Зайденцопф:

— В такую рань нечего зря жечь свет. На дворе еще совсем светло. Один будет жечь свет наверху, другой внизу. Какой счет за электричество нам пришлют?

Госпожа Зайденцопф выключает свет и уходит. Дверь она оставляет открытой. Куфальт осторожненько ставит книжку обратно в шкаф, прикрывает дверь и садится на стул у окна.

На улице совсем стемнело.

Внезапно резкий свет заливает комнату. В дверях стоит молодой человек с прочными моральными принципами и высокой нравственностью — студент Петерсен, советник и защитник бывших заключенных, проживающих в приюте «Мирная обитель». На вид ему лет двадцать шесть.

— Вы нарочно сидите впотьмах? Вам так нравится? — спрашивает он.

— Да, мне так нравится, — выжидательно тянет Куфальт и, щурясь, смотрит на долговязого юношу.

Петерсен задергивает занавески. Смачно крякнув, он плюхается в кресло и с наслаждением вытягивает ноги.

— О боже, до чего же я устал! Сколько исходил!

— Что, университет далеко отсюда?

— Это самой собой. Но сегодня я там и не был. Навещал тут одного, раньше он работал у нас в бюро.

Куфальт вопросительно поднимает брови.

И Петерсен с готовностью рассказывает:

— Он живет с одной девушкой. И вот она решила от него уйти.

— Не держи, что бежит, а держи, что лежит, — вставляет Куфальт.

— Но она ждет ребенка.

— И что же вы сделали? Вернее, что же вы им сказали?

— А что тут скажешь? Я просто посидел с ними. Сначала они мне обрадовались. Я принес им, кстати говоря, небольшую сумму от нашего общества. Но потом они поссорились.

— Из-за чего?

— Из-за флакона одеколона, почти пустого. Видите ли, он такой аккуратист, все вещи у него должны лежать на своих местах. А тут он нашел флакон одеколона в кухонном шкафу. Тогда как ему положено стоять на умывальнике. Из-за этого и поссорились!

— Бред!

— И ведь не на шутку поссорились. В конце концов подняли такой крик! А когда ссора выдохлась, они и сами выдохлись. Тут полились слезы.

— Не в одеколоне тут дело, — заключил Куфальт, — а в том, что им плохо. А когда тебе плохо, за все цепляешься. В тюрьме я тоже собачился из-за всякой ерунды.

— Да, — соглашается студент. — Это, вероятно, так и есть. Да только что поделаешь?

— На что они живут?

— Раньше он работал у нас в машинописном бюро. И работал хорошо. Но потом вдруг ни с того ни с сего заявил, что не может переходить через улицу. У некоторых бывает. Сразу по выходе из тюрьмы ничего не заметно. Все им внове, все интересно. А потом вдруг на них находит…

— Заскок! Верно, Беербоом тоже с заскоком. За ним нужен глаз да глаз!

— Да, надо будет приглядеться, — неуверенно говорит Петерсен. — Но сделать мы можем так мало!

— А вы бы поговорили с Зайденцопфом. Какой же смысл заставлять человека со сдвигом работать по девять часов в день. Он же совсем спятит!

— Таков порядок, видите ли, таковы правила приюта. Каждый должен девять часов отсидеть в бюро.

— Отсидеть — это одно, а вкалывать — другое.

Дверь распахивается. Минна тянется к выключателю и, не глядя на них, злобно шипит:

— Госпожа Зайденцопф просит передать вам, господин Куфальт, что за свет…

— Что случилось, Минна? — спрашивает Петерсен.

— Ах, и вы здесь, — спохватывается Минна. — Плату за час пользования электричеством вычтут из вашего заработка, господин Куфальт, — объявляет она и удаляется.

Петерсен и Куфальт молча глядят друг на друга.

Петерсен заговаривает первым:

— Я поговорю с господином Зайденцопфом. С вас не вычтут за свет.

Куфальт отмахивается:

— Не в этом дело. Но за намерение спасибо. — И добавляет: — Каков тут, собственно, порядок? Нам разрешается выходить из дому только вместе с вами?

— Нет, конечно, и самим тоже. Правда, рекомендуется, особенно вечером… Знаете, лучше я буду повсюду ходить с вами.

И тихонько, лукаво прищурившись, добавляет:

— Я тоже люблю танцевать.

— Что мы наметим на воскресенье?

— Можем сходить в порт. А потом посидеть в каком-нибудь уютном недорогом кабачке. На ужин мы возьмем с собой бутерброды.

— Я условился встретиться кое с кем в воскресенье вечером. Так что на часок я вас покину. Обещаю вернуться минута в минуту.

Студент мнется:

— Идите один. Никто не запрещает.

— Нет, — настаивает Куфальт. — Один я не пойду. Я хочу, чтобы официально считалось, будто мы вместе…

Петерсен резко встает и начинает мерять шагами комнату. Потом говорит смущенно:

— Дорогой господин Куфальт! Лучше не надо. У меня могут быть неприятности.

— Вот и прекрасно, — подытоживает Куфальт. — Эта моя встреча не так уж и важна. В сущности, никакой договоренности у меня и не было. Просто я хотел выяснить, что вы за человек. Спокойной ночи, господин Петерсен.

8

Куфальт сидит за машинкой и печатает адреса. Второй день вот так сидит и печатает. Вчера отстукал семьсот конвертов, сегодня надеется сделать побольше. Получается у него неплохо, правда, частенько случаются опечатки, да ведь как не сбиться, когда адресов сотни. Каждые два-три часа является Мергенталь, записывает, сколько сделано, связывает конверты в пачки и уносит.

Со своего места Куфальт не видит Беербоома, но пока ищет очередной адрес в списке и, следовательно, не стучит на машинке, он слышит, как тот шелестит бумагой. У Беербоома нынче опять плохой день, он уже три раза вскакивал, чтобы удрать из бюро. Ему все время чудилось, что Бертольд его зовет. И каждый раз Мергенталь его перехватывал и уговорами, а то и пинками возвращал на место. Но и сегодня Беербоому не написать тысячи адресов, силы его день ото дня тают.

Вдруг в комнату входит Зайденцопф и вызывает Куфальта. Тот поднимается, кипя от злости. Наверняка где-то недодраил пол до блеска, поспешил, хотел скорее вернуться к работе в бюро.

Но на этот раз пол оказался ни при чем.

— С вами хочет поговорить господин пастор Марцетус. Он ждет вас вон там.

Куфальт стучится в дверь, голос изнутри отвечает «Войдите!», и он входит.

За письменным столом сидит прямо против солнца высокий представительный человек с пышной седой шевелюрой, свежим цветом лица, мясистым носом и выступающим вперед подбородком. Бороды нет. Руки большие, холеные.

У торцовой стороны письменного стола сидит молодая дама с блокнотом, рядом стоит пишущая машинка. Перед столом удобное кресло для посетителей, но Куфальта присесть не просят.

Пастор, не поднимая головы, перелистывает какие-то бумаги. Куфальт сразу узнает папку: это его дело, переслали сюда, значит, из Центральной тюрьмы.

Пастор не торопится. И на приветствие Куфальта буркает что-то неразборчивое.

Вот он открывает одну из страниц его дела и говорит, так ни разу и не взглянув на вошедшего:

— Вы — Вилли, то есть Вильгельм Куфальт, по профессии бухгалтер, были приговорены к пяти годам заключения за растрату и злостную подделку денежных документов…

— Да, — говорит Куфальт.

— Родом вы из хорошей семьи. Что вас толкнуло на этот путь? Женщины? Выпивка? Карты?

Пастор говорит с Куфальтом холодным, деловым тоном. Куфальту знаком этот тон. Человек, сидящий за письменным столом, не глядит на него, ему не нужно видеть человека по имени Куфальт, ему достаточно видеть его «дело». Куфальту знаком этот тон, знает он и чем этот разговор кончится, и поэтому уже весь дрожит: тот мир, из которого он только что вырвался, опять хватает его за горло, эти годы, эти пять лет не кончаются. Неужели им никогда не будет конца?!

Пусть зайденцопфы говорят с ним, каким угодно тоном, пусть беербоомы позволяют себе, что угодно, но этот пастор, он-то должен бы разбираться. Он не имеет права! Не имеет!

Куфальт не может унять дрожи, он чувствует, что бледнеет и холодеет, однако находит в себе силы спросить тем же тоном, каким с ним разговаривал пастор:

— Обязательно ли этой даме присутствовать при нашей с вами беседе?

Пастор Марцетус впервые отрывает глаза от бумаг и тяжелым безразличным взглядом упирается в лицо Куфальта.

— Фройляйн Мацке — моя секретарша. Через ее руки проходят все бумаги. Она в курсе всех дел.

— Приводилась ли она к присяге?

— Что это значит? Вы здесь не для того, чтобы задавать вопросы. Эта дама — моя служащая.

— Я спрашиваю, потому что не знаю, положено ли частным лицам знакомиться с моим делом.

— Фройляйн Мацке можно доверять.

— И тем не менее. Я не знаю, допускается ли это законом.

— Вы же сами видите, администрация тюрьмы переслала мне ваше дело.

— Она переслала его вам! Скажите, эта дама привлекалась ранее к уголовной ответственности?

Человек, сидящий за письменным столом, вздрагивает всем телом.

— Знаешь что, приятель…

— А спрашиваю я вот почему: если бы она была, так сказать, моим товарищем по несчастью, тогда, конечно, был бы другой разговор.

Воцаряется тишина. Потом пастор выдавливает из себя:

— Прошу вас, фройляйн Мацке, посидите в другой комнате.

Дама удаляется, Куфальт понуро стоит перед письменным столом.

— Тюремный священник характеризует вас не с лучшей стороны.

— Понятное дело, — поднимает голову Куфальт. — Потому что я собираюсь отказаться от веры.

— Это не имеет отношения к делу.

— Может, и имеет.

Пастор Марцетус заходит с другого бока:

— Не очень обнадеживает и отзыв господина Зайденцопфа о вашем поведении и трудолюбии.

— Я ничем не провинился.

— Вы постоянно вступаете в пререкания.

— Постоянно? Я только один раз позволил себе возразить, когда хотели, чтобы я целый день работал задаром.

— В вашем положении надо быть поскромнее.

— Скромным бываешь со скромными.

— Вы ничего не умеете делать. Почерк у вас отвратительный…

— Я не был писарем.

— Да и на машинке плохо пишете. Опечатка на опечатке, и к тому же медленно, ничего не успеваете.

— После долгой отсидки нужно время, чтобы опять втянуться в работу.

— Это все отговорки. Если умеешь печатать, никогда не разучишься, через два часа навык возвращается.

— Или нет, если на тебя давят пять лет тюрьмы.

— Большинство заключенных плохо владеют своим делом. Потому ничего и не достигли в жизни и ступили на неправедный путь.

— Может быть, господину пастору будет угодно взглянуть на мои аттестаты?

— Зачем? Мне известно, как вы теперь трудитесь. Настоящие мастера своего дела встречаются только среди тех арестантов, которые преступили закон в состоянии аффекта. Те, кто поднял руку на чужую собственность, никогда ничего не умели. На свободе настоящую работу всегда оценят по достоинству.

— И пять миллионов безработных — лучшее тому доказательство.

Темп обмена репликами все убыстряется. Упитанный пастор утратил свой нежный и здоровый цвет лица, он налился кровью и сделался багрово-красным. Куфальт, наоборот, побледнел, как полотно, лицо его нервно подергивается.

Помолчав, чтобы перевести дух, пастор злобно выпаливает:

— Думаю, лучше всего сразу передать вас в полицию…

Куфальт взрывается:

— Пожалуйста! Сделайте милость! Это и называется у вас заботой о бывших заключенных.

Но в голове у него стучит: «Это он не просто так брякнул, что-то про меня знает. И где я успел наследить? Вроде нигде. Но пастор не дурак, это ясно».

— За шесть часов, истекших от вашего освобождения из тюрьмы до прибытия в этот приют, вы успели присвоить чужую собственность.

— Я что-то украл? Ну, господин пастор, конечно, не станет возводить на меня напраслину. Священники не лгут. Но и я, по всей видимости, проспал тот момент, когда совершил кражу.

— Вы прибыли сюда, — говорит пастор, впиваясь глазами в лицо Куфальта, — имея в кармане на сто марок больше, чем вам выплатили при выписке из тюрьмы.

В голове Куфальта мысли с быстротой молнии сменяют одна другую, возможные варианты ответов возникают и тут же отвергаются, но рот сам собой открывается и произносит:

— Правильно! Я их, конечно, украл. Спрашивается только: у кого?

— Значит, вы не хотите дать никаких сведений относительно происхождения этих денег?

— А зачем? Раз господину пастору и без того известно, что я их украл.

— В таком случае я вызываю полицию. — Пастор протягивает руку к телефону, но трубку не снимает, как с удовлетворением отмечает про себя Куфальт.

— Звоните же, господин пастор, не стесняйтесь, — с напускным спокойствием подбадривает его Куфальт. — Мне что, я не против. Ваш коллега, пастор из Центральной тюрьмы, охотно расскажет вам о том, как было потеряно в тюрьме заказное письмо моего зятя. Или сам пастор, или главный надзиратель затеряли его. В этом ему придется признаться перед судом.

— Не понимаю, что вы мне тут рассказываете?

— Да так, разные истории из жизни, господин пастор. Однако многое, что записано в бумагах, нуждается в прояснении. Во всяком случае, стоит сообщить в тюрьму, чтобы они там осмотрели как следует решетку в моей камере, письмо привязано к ней.

— Я думал, письмо затерялось?

— А вашему коллеге посоветуйте впредь заглядывать и за подкладку конверта: деньги были спрятаны там. Моя сестра сунула их туда. Тайком!

— Что вы мне тут плетете? — недовольно кривится пастор. — Все это сказки.

— В конце концов все обнаруживается, — невозмутимо продолжает Куфальт. — Хотя кое-кто, конечно, охотно прибрал бы деньги к рукам.

— Ничего не понимаю. Мне кажется, пастор Цумпе как раз и не обнаружил этих денег в конверте? Все это дело представляется мне весьма неясным.

— А вы позвоните в полицию, все сразу и прояснится. Или еще лучше — напишите господину пастору Цумпе. И он вам наверняка ответит: Куфальт — отвратительный тип, но на этот раз не лепит чернуху.

— Не лепит — чего?

— Ну, значит, правду говорит.

— Хорошо, я напишу, но горе вам, если хоть одно слово не подтвердится. Я ни минуты не колеблясь передам вас полиции.

— И я опять загремлю за решетку, ясное дело, господин пастор.

Пастор безнадежно вздыхает:

— Ну хоть пока ведите себя примерно.

Куфальт перегибается через стол. Сейчас он накален до предела. И уже ничего не боится. А потому и шипит прямо в лицо ошарашенному такой наглостью пастору:

— Когда вам в следующий раз случится разговаривать со старым арестантом, перво-наперво вежливо поздоровайтесь с ним. И в присутствии хорошеньких девушек не спрашивайте его, не попал ли он за решетку из-за баб. Лучше предложите ему сесть. И не орите на него. Мы давно привыкли, что на нас орут все кому не лень, господин пастор, мы от этого только свирепеем и прем на рожон… И жизнь уже не кажется нам пресной, как суп без соли. В следующий раз стоит, вероятно, попробовать другую тональность, Moll вместо Dur[12], и дружелюбие вместо враждебности. До свиданья, господин пастор.

— Стоять! — рычит пастор. — Вас надо немедля…

— Вышвырнуть из приюта, так, что ли? — спокойно интересуется Куфальт.

— Да что и говорить! Ладно, идите, работайте. Все вы не стоите того, чтобы…

— Конечно, мы все недостойны трудов господина пастора. До свиданья, господин пастор!

— Идите же! Идите! И скажите фройляйн Мацке, чтобы вошла.

— До свиданья, господин пастор!

— Ну, ладно. До свиданья.

9

В субботу студент вдруг заявляет за ужином:

— Хочу пойти прогуляться. Может, кто-нибудь из вас захочет составить мне компанию?

Куфальт и Беербоом уже настолько освоились, что как по команде поворачивают головы и вопросительно глядят на Зайденцопфа. Но тот настроен весьма миролюбиво:

— Почему бы не погулять? Вечер такой чудесный, тепло…

Госпожа Зайденцопф не упускает случая заметить:

— Но ровно в десять входную дверь запирают и потом уже не откроют.

— Тогда сверим наши часы, — отвечает ей Петерсен. — Сейчас двадцать минут восьмого…

А Беербоом начинает канючить:

— Я пойду гулять только, если господин Зайденцопф даст мне денег. Без денег я и носа на улицу не высуну, без денег тебя всяк норовит облаять.

— Тогда я скоренько рассчитаюсь с ними обоими, господин Петерсен.

Длится эта процедура, однако, довольно долго. Куфальт стоит у окна в коридоре и глядит на медленно темнеющий сад, из-за двери бюро доносятся два голоса, то накаляющиеся до крика, то затихающие до шепота. Контуры кустов постепенно сливаются с темным фоном садовой ограды, в то время как верхушки деревьев еще озарены последними лучами солнца. За дверью голос Беербоома скулит униженно, а бас Зайденцопфа гремит грозовыми раскатами. Наконец дверь распахивается, и Зайденцопф кричит:

— Убирайтесь вон, наглец! Сейчас же убирайтесь! Одно расстройство с вами! Ни пфеннига больше не дам. Входите, дорогой Куфальт.

Куфальт входит.

— Ну, вы проработали пока всего три дня. За чистку машинки в четверг вам полагается, ну, скажем, пятьдесят пфеннигов…

— Вы же сами сказали — одну марку.

Долгий взгляд.

— Ну, хорошо, одну марку. За пятницу и субботу по семьсот адресов в день — кстати, Куфальт, это очень мало, да и напечатано безобразно, — шесть марок за тысячу, значит, восемь сорок, а всего заработано вами девять марок сорок пфеннигов. С вас причитается за пять дней — питание и ночлег — по две с половиной марки в день, то есть двенадцать пятьдесят. Таким образом, вы остаетесь должны нам три марки десять, которые мы и снимем с вашего счета. Все ясно?

— Отнюдь! — решительно заявляет Куфальт и набирает побольше воздуху в легкие. — Ишь как у вас все просто получается. Почему это с меня вычитаете за пять дней?

— День прибытия считается за полный день.

— Но я ведь только ужинал.

— Неважно, таковы правила, вы сами подписались под ними.

— А пятый день откуда?

— А пятый — это воскресенье, то есть завтра.

— И за него я должен платить почему-то вперед? Тоже согласно вашим правилам?

— Зато при следующем расчете этот день не зачтут. К вашей же выгоде.

— Значит, я не зарабатываю здесь даже на свое содержание?

— Придет со временем, мой юный друг, все еще придет.

— На этой машинке особо много не наработаешь.

— Нет, нет, это вы напрасно. Поработайте-ка на ней с полгода.

— Но мне сейчас нужны деньги и на будущую неделю.

Зайденцопф хмурится и мрачнеет.

— Только в среду я дал вам три марки. Сколько же еще нужно?

— Десять марок.

— Это абсолютно исключено. Пастор Марцетус никогда этого не разрешит. Десять марок в неделю на карманные расходы! Таким манером мы только приучили бы вас к расточительности!

Куфальт мрачнеет:

— Я хочу вам кое-что сказать, господин Зайденцопф. Ведь деньги, которые мне приходится у вас выпрашивать, мои. И мне противно, что все время приходится клянчить. В среду вы мне сказали, что я в любое время могу получить свои деньги. Вы ведь не имеете обыкновения лгать, господин Зайденцопф?

— Зачем вам нужно так много денег? Объясните мне по-человечески, я постараюсь понять!

— Во-первых, на почтовые расходы.

— На почтовые расходы? Какие у вас могут быть почтовые расходы? Ваши родные не хотят вас знать, — с кем же вы собираетесь переписываться?

— Хочу разослать свои данные вместе с просьбой о работе по специальности.

— Это выброшенные деньги, пустая затея. Кто вас возьмет? Потерпите, пока мы узнаем вас поближе и сможем рекомендовать на хорошее место. Еще на что вам нужны деньги?

— Надо отдать белье в стирку.

— Десять марок на стирку? Что вы собираетесь отдавать? Одну рубашку и один воротничок! Нижнее белье можете спокойно носить две недели, я тоже меняю не чаще. Восьмидесяти пфеннигов на это за глаза хватит. Ну, еще на что?

Их голоса то взлетают под потолок, то опускаются до свистящего шепота. Через четверть часа Куфальт признает себя побежденным несмотря на то, что дважды повышал голос и один раз стукнул кулаком по столу. Он выходит из бюро с пятью отвоеванными марками в кармане.

— Если и дальше так пойдет, ваши сбережения скоро растают, дорогой Куфальт, — шипит ему в спину Зайденцопф.

Зато потом… Потом Куфальт выходит на улицы, погруженные в искрящиеся сумерки.

На фоне глубокого темного неба призывно и ярко сверкает цепочка фонарей. Повсюду полно народу. Многие просто прогуливаются. Слышно, как люди беседуют между собой, то тихо, то чуть громче, изредка раздается девичий смех.

Заглушая звуки толпы, рядом с Куфальтом оживленно спорят Беербоом и Петерсен. Беербоом вне себя от бешенства: ему пришлось доплатить за свое содержание девять марок тридцать пфеннигов. Петерсен пытается его урезонить.

Куфальт плетется рядом с ними, не вмешиваясь в разговор. В беседках перед кафе за столиками сидят люди, едят и пьют. Изнутри доносится музыка. Ложечки позвякивают о чашки. Спутники Куфальта обсуждают, не зайти ли в кафе. Дороговато встанет. Лучше пойти в Хаммер-парк, музыку там можно послушать бесплатно.

Теперь Беербоом доказывает Петерсену, что жизнь его все равно пропала и что он почел бы за лучшее сегодня же подвести черту, а Петерсен старается его разубедить.

Вдруг перед ними вырастает что-то темное и величественное, навстречу веет сыростью и прохладой от множества высоких деревьев. Это и есть Хаммер-парк.

Сначала они просто прохаживаются по слабо освещенным аллеям, заполненным влюбленными парочками. Потом прибиваются к ярко освещенному кафе под открытым небом в центре парка. На эстраде в виде раковины играет оркестр, перед эстрадой расставлены столики, свободных мест почти нет. Пришедшие только послушать музыку отделены натянутым канатом от сидящих за столиками.

И трое «приютских» какое-то время тоже стоят в толпе слушающих. Слушать не запретишь, как бы кое-кому ни хотелось.

Публика, толпящаяся за канатом, веселится вовсю, девушки роятся целыми стайками, парни заигрывают с ними, то и дело вспыхивает смех. Группа парней едва не сбивает с ног Куфальта. Его тянет вернуться в темные аллеи парка, спутникам хочется побыть здесь, на свету. Он решает отделиться от них и говорит, ткнув пальцем в сторону одной из аллей:

— Посижу там где-нибудь. Приходите за мной немного погодя.

В темной аллее он находит наконец скамейку, на которой сидит только одна парочка. Присев с краешку, скручивает сигаретку, с удовольствием откидывается ка спинку и смотрит в пространство перед собой.

Ночной ветерок иногда колышет ветви деревьев, шелест листвы начинается издалека, приближается тысячью отдельных шорохов и вновь теряется вдали в общем смутном шуме.

Мужчина и женщина, сидящие на той же скамье, тихонько разговаривают друг с другом. Куфальт невольно улавливает, что речь у них идет о саде, о старушке-матери, за которой все труднее ухаживать… «На влюбленную парочку что-то не похоже», — думает Куфальт. Как бы ему хотелось иметь девушку, с которой можно было бы вот так посидеть на скамейке и поболтать. Да только о чем стал бы он с ней болтать?

Мимо идут и идут люди, некоторые держатся за руки. Нет, даже в тюрьме Вилли Куфальт не ощущал, до какой степени он далек от всего этого. Он оторвался от нормальной жизни — удастся ли когда-нибудь вернуться к ней? Но о том, что было с ним последние пять лет, он никогда и никому не сможет рассказать.

Женщина встала со скамейки и прошлась немного взад-вперед.

— Прохладно стало. Я что-то озябла, — говорит она мужчине. Тот никак не реагирует. Сочетание «ст» она произносит по-гамбургски. Вот она попадает в конус света от фонаря — легкая, изящная фигурка, острый подбородочек, светлые волосы. Вновь в тени.

— Может, пойдем? — говорит она.

Мужчина молча встает.

Появляются Петерсен с Беербоомом.

— Пройдемся по этой аллее, — говорит им Куфальт и идет за удаляющейся парой. — Ну как, понравилась музыка?

Те настроены весьма словоохотливо и начинают подробно делиться впечатлениями, но Куфальт не слушает, боится упустить из виду свою парочку.

— Нет, нет, пойдем лучше так. Вы даже не представляете себе, как я здорово ориентируюсь на местности. Приведу вас прямиком домой.

— Но мы идем совсем в другую сторону!

— А вот и нет. Мы потом свернем. Спорим, что выведу вас, куда надо.

— На что спорим?

— На десять сигарет.

— По рукам. Пошли, Беербоом!

Не очень-то легко следовать за парочкой так, чтобы те ничего не заметили. Куфальт придерживается противоположной стороны улицы и время от времени с глубокомысленным видом роняет фразы, долженствующие свидетельствовать о его топографической интуиции:

— Нет, лучше здесь свернем за угол. А теперь опять прямо. Нет, все же лучше налево.

— Вот это да, — говорит Беербоом. — Так чувствовать местность!

После подземного перехода парочка внезапно сворачивает налево и в тот момент, когда Куфальту с большим трудом удается уговорить спутников свернуть туда же, исчезает в каком-то подъезде.

Куфальт останавливается, тяжело дыша.

— Что-то я совсем заплутал. Где мы очутились? Как улица-то называется?

— Ну, вы даете, — говорит Петерсен. — Теперь-то мы как раз и идем в нужном направлении… Это Мариенталерштрассе, через четверть часа мы дома. — А взглянув на часы, вдруг спохватывается: — Бог ты мой, у нас всего девять минут! Бегом! И как можно быстрее!

— Наверное, все не так уж страшно, — говорит Куфальт на бегу. — Пять минут как-нибудь подождут.

— Он выгоняет, даже если опоздаешь на три минуты. Сперва не пускает в дом, то есть не отпирает дверь, а на следующее утро — собирай вещички и скатертью дорога!

— Это все для того, чтобы мы по девкам не шлялись, — хрипит Беербоом, совсем запыхавшись. — Все: больше не могу бежать, пошли шагом.

— Бред какой-то! — кипит Куфальт. — Раз вы с нами, господин Петерсен, опоздание не в счет.

— Моя особа ничего не меняет, — выдыхает на бегу Петерсен. — Я нужен только для вывески. Ну, Беербоом, подтянитесь! Рысью марш! Осталось всего четыре минуты!

У входной двери возникают жаркие дебаты с Минной на тему: ровно десять сейчас или одной минутой больше. Во всяком случае, она доложит господину Зайденцопфу, когда они вернулись.

10

На следующее утро — было уже воскресенье — им пришлось идти в церковь: согласно правилам, каждый постоялец обязан раз в неделю посещать церковь, соответствующую его вероисповеданию. Потом Куфальт с Петерсеном до обеда играли в шахматы, а Беербоом «утюжил» перекинутые через спинку стула брюки, водя по ним доской. Когда после обеда все трое отправились погулять, он до слез расстроился, обнаружив на брюках две складки вместо одной. Все у него не ладится!

Вид порта поднял им всем настроение, и некоторое время они бродили вдоль набережной, с интересом разглядывая портовые сооружения. Но потом все устали. Беербоом начал ныть, что умирает от голода и жажды, что приютской еды ему не хватает, порции мизерные, то ли дело у них в тюрьме…

Так они добрели до парка возле памятника Бисмарку и сели отдохнуть в тенечке. Рядом оказался ларек с прохладительными напитками, Беербоом набросился на сельтерскую — выпил сначала с лимонным, потом с малиновым сиропом, съел все бутерброды, выданные им на ужин, поскулил еще немного и уснул. Куфальт и Петерсен, усталые и умиротворенные, сонно разглядывали воскресную толпу, изредка обмениваясь короткими репликами насчет Беербоома, — он может плохо кончить.

— Но Зайденцопф и слышать об этом не хочет, а Марцетус сам лучше всех знает, как надо опекать бывших заключенных. Этому вообще никто не указ.

Так они сидят и глядят на гуляющих, подхватывая Беербоома, как только тот начинает заваливаться на бок.

Просыпается Беербоом, когда время близится к шести. И сразу же набрасывается на них: почему не разбудили его пораньше, ведь к десяти нужно возвращаться в приют, там бы он и выспался, а не здесь!

Потом он покупает себе сардельки с картофельным салатом и на десерт мороженое. Покончив со всем этим, встает и говорит:

— Ну, пошли, чего тут сидеть.

На улицы Реепербан, Гросе и Кляйне Фрайхайт уходит около часа. Но в кармане у них считай что пусто, а кроме того, Петерсен заявляет, что все равно не пошел бы с ними в злачное место в этой части города, потому что за одно это лишился бы работы. Если очень хочется, он готов посидеть с ними в каком-нибудь кафе с музыкой в районе Главного вокзала. Но и то при условии, что они будут держать язык за зубами.

Дело кончается тем, что все трое усаживаются за столик в полупустом привокзальном кафе. Народу мало, потому что в этот час — с семи до восьми — у оркестрантов перерыв. Беербоом опять скулит и пьет пиво, Куфальт думает о своем и пьет кофе, Петерсен стреляет глазами в сторону сидящих неподалеку молоденьких девушек. Он пьет чай.

Когда Куфальт начинает свертывать сигарету, Петерсен шепчет ему на ухо:

— Не знаю, принято ли здесь курить самокрутки. Может быть, купите себе нормальных сигарет. А то на нас станут коситься. Потратьте пятьдесят пфеннигов из той суммы, что я у вас выиграл.

— Идет, — говорит Куфальт, вставая. — Но куплю я их не здесь, а на вокзале. Здешние цены мне не по карману.

Куфальт уходит. Шляпу он оставляет на вешалке. Скоро восемь. На улице он спрашивает у прохожего, как пройти к площади перед ратушей.

— На том углу начинается Менкебергштрассе, прямо по ней, отсюда меньше пяти минут ходу.

Куфальт спешит.

Вот и площадь, часы на ратуше как раз бьют восемь. Куфальт растерянно оглядывается, ища глазами конный памятник.

Ничего похожего не видать.

И он решается спросить.

— Да-да, стоял здесь когда-то. Но потом его убрали. Давненько, видать, вы не были в Гамбурге.

Куфальт для начала обходит по периметру всю площадь. Потом пересекает ее вдоль и поперек. И все время ему мерещится, будто Бацке где-то рядом, в двадцати метрах. Иногда он его догоняет, но оказывается, что обознался, иногда тот куда-то испаряется, и тогда Куфальту кажется, что на этот раз ошибки не было. Кроме того, ему трудно себе представить, как должен выглядеть Бацке на воле, в глазах все время стоит арестант в синих штанах и куртке, обутый в тюремные сабо.

Часы на ратуше показывают четверть девятого, потом половину. Куфальт упрямо продолжает искать. Он должен прийти. Бацке не может не прийти.

Куфальту смертельно не хочется возвращаться в приют. Эта убогая, нищенская жизнь, эта борьба за каждый грош, эти дрязги с Зайденцопфом, это выматывающее сидение за машинкой, этот Беербоом, этот Петерсен, этот Марцетус — разве это та свобода, которой он ждал долгие пять лет? О боже! Настоящая свобода — когда делаешь только то, что хочешь…

Часы показывают начало десятого, когда он вновь появляется в кафе. Значит, чему быть, того не миновать, и ему на роду написано прозябать в этой «Мирной обители». Что ж, он и это вынесет, придется, видно, еще немного потерпеть… Но если Петерсен ему сейчас хоть слово скажет! Однако Петерсен так поглощен танцами, что даже не замечает, как долго Куфальт отсутствовал.

И за столиком он только и говорит о девушке в голубом, несомненно принадлежащей к высшему свету.

Беербоом пьет вторую кружку пива и рассуждает на тему: можно ли завтра опять попросить денег у Зайденцопфа? С одной стороны — вроде бы да, но с другой…

Стрелки показывают без двадцати десять.

— Пора трогаться, иначе опять опоздаем.

На улице Петерсен сразу мрачнеет и говорит:

— Придется воспользоваться трамваем.

Беербоом тут же взвивается:

— Только если сами заплатите! Опаэдываем-то из-за ваших идиотских танцулек!

В трамвае Беербоом вдруг покрывается мертвенной бледностью:

— Мне плохо!

И, шатаясь, выскакивает на площадку, где его тут же выворачивает.

Кондуктор набрасывается на них:

— Нет уж, господа хорошие, так дело не пойдет! Немедленно выходите!

Петерсен в полном отчаянии:

— Ничего не получается, хоть тресни. Придется ехать на такси. А вы, господин Беербоом, постарайтесь взять себя в руки, а то не дай бог еще и машину испакостите.

Беербоом только хрипит в ответ.

А очутившись в машине, то и дело сдавленно вскрикивает:

— Платок, быстро! Дайте же платок, побыстрее! Ну вот! Вытрите же!

И вдруг начинает голосить:

— Да что ж это со мной?! Я же ничего крепкого не пил! Сколько я мог выпить раньше! Господи боже мой, что они со мной сделали, эти сволочи, эти подлые сволочи… Ничего уже нельзя себе позволить…

В приют они являются с опозданием на две минуты. Папаша Зайденцопф отпирает дверь с похоронным видом, не отвечает на приветствие и пристально вглядывается в Беербоома.

— Господин Петерсен, попрошу вас заглянуть ко мне. После того, как уложите в постель своего подопечного. Мне надо с вами поговорить.

11

Проходят две недели, потом три. Куфальт все сидит в бюро и печатает. Дело продвигается не так быстро, как он рассчитывал, тысячью адресов в день и не пахнет. То адрес в списке неразборчив, то сам он плохо себя чувствует.

Он неохотно возвращается мыслями к окружающей действительности. И тогда любой звук действует ему на нервы, а уж ворчание и нытье Беербоома за его спиной вообще выводят его из себя. Он сидит за машинкой, но вместо того чтобы печатать, думает: «Может, встать и врезать Беербоому по физии?» Теперь эта мысль уже его не отпускает: сидит и все время прислушивается: «Сейчас врезать или…» А ведь надо бы печатать!

Но выстукивать без передышки адреса кажется ему бессмысленным занятием, все равно при расчете с Зайденцопфом в конце недели его сбережения уменьшаются на пять или десять марок. Неужели так будет всегда? Тут есть несколько человек, которые годами приходят сюда работать.

Заведующий бюро Мергенталь не самый плохой начальник. К примеру, помогает своим подчиненным, если работа срочная. И то, что сам сделал, раздает им, чаще всего Беербоому, но и Куфальту как-то раз досталась сотня штук. Еще он делает вид, будто не слышит, когда они перекидываются друг с другом двумя-тремя словами, конечно, если Зайденцопфа нет поблизости. В таких случаях Мергенталь стоит за дверью. Может, и подслушивает, но главное — не доносит.

— Сколько сделали? — спрашивает Куфальта Маак.

— Четыре сотни. Даже триста восемьдесят. О господи, до чего трудно! С каждым днем у меня получается не больше, а меньше.

— Верно. — Маак согласно кивает. — Поначалу так бывает почти со всеми. Получается все меньше и меньше.

— А вы… тоже? — спрашивает Куфальт и обрывает сам себя.

— Да, я тоже, — улыбается Маак. — Да, пожалуй, таких здесь большинство. Может, только двое-трое просто безработные. Но точно никто не знает.

— Что, и Мергенталь тоже из наших? — шепчет Куфальт.

— Мергенталь? — Маак задумывается. А может, ему просто неприятен вопрос. — Точно не знаю. — И снова углубляется в работу.

А Беербоом уже опять бушует. Накануне вечером он отвозил на тележке готовые адреса и разузнал на фирме, сколько они платят за тысячу.

— Двенадцать марок! Целых двенадцать! А нам платят пять или шесть! Здесь заправляют бандиты, обиралы, разбойники с большой дороги!..

Но тут открывается дверь, и Мергенталь входит в комнату:

— Беербоом, вам положено писать, а не болтать языком! Ведь знаете же, если услышат госпожа Зайденцопф или фройляйн Минна…

— «Фройляйн Минна!» — передразнивает его Беербоом. — Уши вянут, когда слышу «фройляйн Минна»! Подголосок ханжей-попечителей! Мы тут и пресмыкаемся, и писаниной себя гробим, чтобы эти бабы как сыр в масле катались! Сами двенадцать марок гребут, а нам — шесть в зубы, и баста! Это называется справедливость!

— Господин Беербоом, сейчас же замолчите! Я не могу это слышать, мне полагается обо всем докладывать Зайденцопфу…

В конце концов Беербоом успокаивается, и Мергенталь никому ничего не говорит. Но Минна опять подслушала, а от нее все узнал Зайденцопф.

— Беербоом, я передам вас полиции! И ваше условное освобождение полетит к чертям! Выбирайте: или — или. Это мое последнее слово!

На следующий день ему мылит шею уже сам пастор. Беербоома изничтожают, попирают ногами, растаптывают, его жалкие попытки протеста заглушаются громоподобными раскатами начальственного баса. Беербоома обязывают исправиться и работать продуктивнее.

За этот день он успевает написать только шестьдесят восемь адресов.

Но и Куфальта опять вызывают к пастору Марцетусу.

— Мне сказали, что вы все еще здесь.

— Пастор Цумпе, конечно, уже написал вам все, касающееся денег?

— Пастор Цумпе? — пренебрежительный жест. — Я и не думал заниматься этим вопросом. Вы написали своему зятю?

— Да.

— Он запрашивает, довольны ли мы вами.

— Ну и как — довольны?

— Частенько являетесь домой с опозданием.

— Но всегда под опекой господина Петерсена.

Пастор на мгновенье задумывается:

— Ваш зять — человек состоятельный?

— У него своя фабрика.

— Так. Фабрика. Вы просили, чтобы все ваши вещи переслали сюда. Естественно, сделать этого нельзя. Если что-нибудь пропадет, мы окажемся в ответе.

— И поэтому вы мной недовольны?

Вид у пастора и впрямь недовольный. Но отвечает он весьма уклончиво:

— Ну и тон у теперешней молодежи! А ведь мы стараемся вам помочь.

— Значит, вы мною все же довольны?

— Работой вы себя не слишком-то утруждаете.

— Господин пастор! Разрешите мне выехать из приюта и ежедневно приходить сюда на работу, как это делают другие.

Пастор отрицательно мотает головой:

— Рановато, рановато! Переход должен быть плавный.

— Но в уставе написано, что пребывание в приюте ограничивается месячным сроком.

— «Как правило», — сказано там, — «как правило».

— А разве я — какой-то особый случай?

— На что вы собираетесь жить?

— На то, что заработаю здесь.

— Но вы зарабатываете меньше четырех марок в день. Нет-нет, у вас, видимо, что-то другое на уме.

— Что у меня на уме?

Но пастор не желает отвечать: то ли устал, то ли чем-то раздосадован, то ли просто заскучал.

— Здесь вопросы задаю я, господин Куфальт. Нет, я напишу вашему зятю, что на ближайшее время вы останетесь пока у нас. Может быть, в июле… Нет-нет, идите. Впрочем, до свиданья.

12

В пятницу Зайденцопф медоточивым голосом возвещает за ужином:

— Господин Петерсен, мне бы хотелось, чтобы в воскресенье вы открыли нашим юным друзьям красоты природы, созданной Богом в окрестностях Гамбурга. И поэтому отпускаю вас всех на целый день. Можете отправиться утром пораньше и в виде исключения вернуться вечером часов в одиннадцать или даже двенадцать. Что вы на это скажете, господа?

Петерсен выпаливает одним духом:

— Я бы предложил им съездить в Бланкенезе, господин Зайденцопф. Может быть, удастся искупаться. А вечером пошли бы в хороший театр.

— Прекрасно, замечательно, — по-отечески мягко улыбается Зайденцопф. — Со своей стороны я готов выдать каждому из вас по пять марок из приютской кассы. Эта сумма — подарок, следовательно, не будет вычтена ни из вашего заработка здесь, ни из ваших сбережений, хранящихся у нас.

— Вот это да! — Беербоом в восторге.

— А вы, дорогой Куфальт, почему молчите? Нравится вам мой план?

— Само собой, это было бы прекрасно. Да только если мы уедем на целый день, то пяти марок не хватит, — ведь надо и на проезд, и на театр.

— В эту сумму вполне можно уложиться. Возьмете с собой побольше бутербродов.

— Пять марок — все равно что ничего, — тут же подключается Беербоом. — Придется накинуть еще по пяти марок на брата, господин Зайденцопф.

Начинается обычная торговля. Куфальт отключается и погружается в свои мысли.

На следующий день Маак предупреждает:

— Держи ухо востро, кореш. Они что-то финтят. Завтра приют празднует свой юбилей.

Куфальт кивает.

— Спасибо, дружище! — и крепко задумывается.

В воскресное утро все трое сидят на высоком обрывистом берегу Эльбы и глядят на реку, суда и раскинувшийся перед ними сельский пейзаж.

Стоит томительная жара, автомобили поднимают густые облака пыли, толпы горожан, вырвавшихся на лоно природы, бродят повсюду, обливаясь потом и жалуясь на жару.

Куфальт брюзжит:

— Да тут загнуться можно. Все провоняло бензином и потом. Пошли подальше!

Петерсен возражает:

— Куда идти-то? Сегодня повсюду так.

— Ну, что-нибудь да найдем.

И находят в конце концов огромный запущенный сад.

— Вот это то, что нам надо! — в полном восторге восклицает Куфальт. — Через проволоку мы уж как-нибудь перелезем. А за ней наверняка прохладно и тихо.

— Но это наверняка запрещено, — опять возражает Петерсен.

— Это уж само собой! — смеется Куфальт. — Не хотите с нами, — ждите здесь, пока мы вернемся. Ну, а вы-то, Беербоом, согласны?

Беербоом согласен, и Куфальт уже пролезает между рядами проволоки. Беербоом лезет следом, но тут же цепляется штанами за колючки.

— Давай побыстрее, друг, — торопит его Куфальт. — Сюда идут!

Петерсен от растерянности и отчаяния резко дергает за проволоку, что-то трещит и рвется, Беербоом жалобно стонет, Петерсен лезет вслед за ним, и вот уже все трое продираются сквозь кусты.

— Штаны наверняка пополам, — нудит Беербоом. — Такое только со мной может случиться.

— Не горюйте, заштопают, — утешает его Куфальт. — Да и порвалось-то в шагу, там не видно, а в такую жару вентиляция весьма кстати.

— «Заштопают»! А платить кто будет? О, боже, боже, хоть бы эта чертова Минна чинила наши вещи! Ведь не зря я просился в тюрьме работать в портновской!

— Не надо было нам лезть через изгородь, Куфальт. Если об этом узнает пастор Марцетус…

— Конечно, не надо было. Глядите…

В этот момент кусты кончились и перед ними открылся большой фруктовый сад. Там от улья к улью, попыхивая массивной трубкой, бродил старик в соломенной шляпе. Воздух был напоен ароматом полевых цветов.

— Ну, что я говорил? Разве здесь не красиво? Не тихо? Не прохладно? Погодите-ка, вон там я вижу уютное местечко, заляжем и вздремнем часок-другой. Бог ты мой, какая же тут тишина!

Они решают передохнуть. Петерсен тотчас подкладывает руку под голову, Куфальт опускается на корточки и терпеливо наблюдает, как Беербоом, тихонько поскуливая, стаскивает с себя штаны. В конце концов он складывает их, кладет себе под голову и засыпает.

Кругом тихо, ни ветерка, ни шелеста листвы. От жары как будто даже звенит в ушах, и жужжание пчел на пасеке то нарастает, то вновь стихает.

Куфальт осторожно приподнимается и вглядывается в лица спящих. Потом тихонько встает и вновь вглядывается, затаив дыхание. Затем, неслышно ступая по траве, удаляется в сторону, сломя голову несется по дорожке к изгороди, и как раз в тот момент, когда он пролезает через проволоку, откуда ни возьмись появляется целая орава гуляющих горожан.

От неожиданности те застывают и подозрительно таращатся на него. Нагло фыркнув им в лицо, Куфальт сломя голову несется вниз по крутому берегу к пристани.

Через пятнадцать минут отчаливает катер до Гамбурга. Теперь все зависит от того, хватятся они его за эти четверть часа или нет. Он облегченно вздыхает, когда катер отваливает.

Спустя три часа разгоряченный и запыхавшийся Куфальт добирается до Апфельштрассе. А увидев фасад «Мирной обители», издает тихий, но весьма многозначительный свист. На фасаде развеваются два флага: городской и республиканский. Над дверью свисают зеленые гирлянды. На улице перед домом стоят два больших автобуса.

— Ну и мерзавцы! — бормочет он себе под нос. — Ну и сволочи! Хотели просто-напросто убрать нас с глаз долой!

Входная дверь открыта, и видно, что прихожая и лестница, столько раз натиравшаяся им до блеска, устлана красной ковровой дорожкой. Справа из-за двери бюро смутно доносится многоголосый говор.

Куфальт тихонько прокрадывается вверх по лестнице и открывает дверь в спальню. От изумления он замирает на пороге, и рот у него сам собой открывается.

Голые окна теперь завешаны светлыми, нарядными кисейными занавесками. На полу — красная ковровая дорожка. Стол покрыт скатертью, красивой, яркой и праздничной скатертью. На подоконнике цветы в горшках. На стене — картины и литографии разных размеров. А уж кровати…

— О боже, какие кровати! — шепчет Куфальт вне себя от восторге.

Все, как одна, застелены белоснежным льняным бельем, ни следа не осталось от хлопчатобумажного тюремного в синюю клеточку.

— Это надо же! — уже вслух произносит Куфальт.

Голоса приближаются, очевидно, гости уже поднимаются по лестнице.

Куфальт скрывается за дверью своей комнаты. Он оглядывается в поисках выхода, но выхода нет, если он сейчас бросится в коридор, то просто-напросто напорется на гостей.

Только теперь он замечает: возле стола стоит пара мягких стульев — видать, за одно утро выросли из-под линолеума. Но он не осмеливается присесть и лишь растерянно мечется из угла в угол, — комната убрана слишком красиво. Но когда распахивается дверь соседней спальни (где обычно спит Беербоом), он решительно садится на свою койку.

Из-за стены доносятся шаги и голоса, кто-то откашливается, звонкий женский голос восклицает:

— Нет, до чего прелестно!

Ему вторит низкий мужской:

— Не слишком ли вы их тут балуете?

— Нет, — слышит Куфальт голос пастора Марцетуса, — мы их не балуем, уважаемые дамы и господа, не балуем, а стараемся постепенно приучить к порядку и вообще к нормальной жизни в обществе. Бывшему заключенному жизнь у нас должна казаться приятной, мы хотим, так сказать, задним числом привить ему еще больший страх перед тюрьмой. И если он вновь впадет в соблазн, он вспомнит об уютной комнатке в «Мирной обители», и голая, унылая камера покажется ему вдвойне невыносимой.

Бывший заключенный, сидя на своей кровати и подперев голову руками, вспоминает о том, какую комнату он оставил нынче утром: незастеленные железные койки с отвратительными серыми матрацами, ни занавесок на окнах, ни картин на стенах, ни ковра на полу, ни мягких стульев, ни цветов…

А за стеной юбиляр, отмечающий сегодня двадцатипятилетие своей деятельности, отвечает на чей-то вопрос:

— Нет-нет, мы вынуждены прилагать усилия, чтобы наши постояльцы не засиживались в приюте. Вы, наши покровители и благодетели, хорошо знаете, что приют не может существовать без субсидий. Нам приходится постоянно взывать к вашему великодушию. И потому мы не вправе допускать, чтобы лишь немногие из нуждающихся получили возможность вкусить от щедрот ваших. Слишком многие стучатся в нашу дверь. Месяц — это предельный срок для наших постояльцев. За это время они акклиматизируются, и мы снимаем для них комнату с помощью нашего воспитателя господина Петерсена. При этом мы, конечно, не теряем их из виду, многие из них продолжают у нас работать…

— А сейчас в приюте много постояльцев? — спрашивает кто-то.

— Сейчас? Не могу сказать точно. Во всяком случае, почти все места заняты. Но мы не хотим увеличивать их число. Мы хотим сохранить присущий этому приюту характер семейного пансиона. Через ту дверь мы попадем в следующую спальню, точно такую же, как эта…

Куфальт сидит, не меняя позы. Он слышит приближающееся шарканье ног. И хочет встретить гостей сидя. Но в последнюю минуту почему-то вскакивает. В дверь протискивается человек пятнадцать-двадцать, и все смотрят на него. В том числе и пастор Марцетус, но с ним он старается не встречаться глазами. Напустив на себя серьезный и в то же время смиренный вид — научился в тюрьме за столько-то лет, как надо встречать инспекции, — он кланяется.

Кое-кто из вошедших отвечает ему тем же — с ним раскланиваются!

— Господин Куфальт! — после слегка затянувшегося молчания представляет его присутствующим пастор Марцетус. Откашлявшись, он обращается к Куфальту уже другим, более добродушным тоном: — Дорогой Куфальт, вы разве не участвуете в прогулке? — И добавляет, обернувшись к гостям: — Как я уже говорил, наши постояльцы по случаю юбилея совершают нынче небольшую прогулку по берегу Эльбы.

— Я почувствовал себя нехорошо, — бормочет Куфальт едва слышно. — Наверное, из-за жары.

— И господин Петерсен отослал вас обратно?

— Вообще-то нет.

— Так. Ах, вот как. По-ни-маю… — И вновь обернувшись к гостям: — Вы видите, эта спальня такая же, как та, рядом. Светло… уютно… В общем, такая же, как та. — И Куфальту: — К сожалению, нам придется еще два-три раза потревожить вас, дорогой господин Куфальт. Господин Зайденцопф и господин Мергенталь приведут сюда еще две группы гостей. Не знаю, побывала ли уже здесь фройляйн Мацке со своей группой. Желаю поскорее поправиться.

И поворачивается к двери.

Но гости все еще глядят на Куфальта, может быть, им кажется, что с единственным обитателем приюта, которого им показали, поговорили недостаточно обстоятельно. И рослый мужчина с сильно развитым подбородком и гладким упитанным пасторским лицом вдруг спрашивает:

— Вы себя здесь хорошо чувствуете? Вам здесь нравится?

Пастор Марцетус покорно склоняет голову перед судьбой.

Но Куфальт отвечает вежливо, как послушный мальчик:

— Теперь мне здесь очень даже нравится. Теперь здесь очень хорошо.

— И работа вам по вкусу?

— Да, и работа тоже, — говорит Куфальт и улыбается смиренно и в то же время приветливо.

— Что ж, нам всем на роду написано трудиться в поте лица своего, — замечает рослый плечистый священник и смеется. — Ибо мы, к сожалению, не птицы небесные, верно? — Многие одобрительно смеются. — И давно пребываете тут под крылышком нашего брата Марцетуса?

— Больше трех недель.

— Значит, вы скоро покинете эту обитель?

— Да, к сожалению, вероятно, вскоре придется отсюда уйти.

Пастор Марцетус бросает на Куфальта многозначительный взгляд.

— С господином Куфальтом мы расстанемся уже в начале следующей недели. Он желает жить в городе. Мы выполняем его желание. Но он будет работать у нас, пока мы не подыщем ему хорошее постоянное место.

Куфальт опять кланяется.

— Ну, тогда, значит, все прекрасно, — говорит рослый пастор. — Так держать, мой юный друг! А знаете ли вы, что пастору Марцетусу, вашему защитнику и покровителю, нашему дорогому собрату по трудам праведным, за его заслуги перед всеми нами сегодня присвоено почетное звание доктора наук? Doctor honoris causa!

— От всего сердца поздравляю господина пастора Марцетуса! — торжественно возглашает Куфальт и в третий раз кланяется.

Пастор Марцетус делает три шага вперед и протягивает Куфальту руку.

— Благодарю вас, дорогой Куфальт. И, как я уже сказал, мы надеемся в скором времени подыскать вам хорошее место, соответствующее вашим выдающимся способностям.

Куфальт отвешивает поклон, гости удаляются. Он подходит к окну и долго молча смотрит в сад, куда таким, как он, вход запрещен.

И тихонько насвистывает какой-то мотив. Он вновь чрезвычайно доволен собой.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Путь к свободе

1

Едва последний гость покинул «Мирную обитель», Куфальт немедленно и полностью оправдал высокую оценку, данную пастором Марцетусом умственным способностям своего подопечного. С невиданным усердием он помог Минне и благостно настроенной госпоже Зайденцопф снять с окон занавески, сложить картины в сундук, свернуть ковровые дорожки и отнести на чердак. Потом вместе с Минной аккуратно сложил белоснежное постельное белье по заутюженным складкам. После того как они сбегали через улицу к садовнику, чтобы вернуть взятые напрокат горшки с цветами, после того как пол был заново натерт и с него исчезли следы резиновых каблуков многочисленных гостей — священников и попечителей, — комнаты приюта вновь обрели тот уныло-казенный вид, который делает бывшим заключенным переход из тюрьмы на волю столь легким и незаметным. Но когда около половины седьмого вернулись запыхавшиеся Петерсен с Беербоомом, не обошлось, конечно, без миленькой небольшой стычки между Куфальтом и студентом. Но Куфальт уже отнюдь не был склонен выслушивать чьи бы то ни было замечания, отнюдь.

— Хочу вам кое-что сказать, Петерсен, — заявил он. — Что вы тут плетете, будто беспокоились и волновались, это все чушь собачья, вам на меня в высшей степени наплевать.

— Я попрошу!

— Лучше помолчите! Да, наплевать! Просто дрожите за свое место. И все эти разговорчики насчет того, что вы наш друг и советчик — брехня чистой воды. Потому что если вы за нас, значит, вы против Марцетуса и Зайденцопфа, и тут уж вас уволят как пить дать.

— Я попрошу! На самом деле все обстоит не так. Я всегда могу быть посредником между вами.

— То есть и нашим, и вашим. Ну, скажите тогда, почему мы получаем за тысячу адресов только шесть марок, а иногда даже четыре с половиной, в то время как эта шарашкина контора гребет двенадцать?

— К денежным расчетам я не имею никакого касательства.

— А именно о них-то вы и должны были бы подумать в первую голову. Каждую неделю слышите, какие скандалы возникают при расчетах с Зайденцопфом, видите, как все кипят и клокочут, и заявляете, что не имеете ко всему этому никакого касательства. И ведь знаете, не хуже меня знаете, что нельзя заставлять Беербоом а день-деньской сидеть в бюро, не ровен час еще спятит…

Беербоом вставляет жалобным голосом:

— Вот именно — спячу!

— …но наш защитник и пискнуть боится.

— Беербоому надо постепенно привыкать к систематическому труду.

— А вчера я зашел в табачную лавку, — здесь неподалеку, через несколько домов от нас, — чтобы купить, как всегда, сигарет «Юно», и вдруг продавщица говорит мне: «Вы тоже оттуда?» — «Откуда оттуда?» — спрашиваю. «Ну, сами знаете, — мнется она. — Скажите, а это правда, что тот брюнет, который с вами ходит, убийца и грабитель? Он меня спросил, не пойду ли погулять с ним или так деру нос, что не захочу гулять с убийцей? Я бы не прочь, говорю, но матушка не разрешает».

— О господи! — опять жалобно стонет Беербоом. — Я ведь только потому сказал…

— А ты, Беербоом, заткнись! Захотелось порисоваться перед девушкой, понятное дело. Но вы-то, Петерсен, вы-то, наш друг и советчик, почему ничего обо всем этом не знаете? Вам бы уж давно следовало поговорить с Марцетусом насчет того, что у нас кое-кто с приветом… В правилах сказано, между прочим, также, что вы должны спать в одной комнате с нами и вообще жить, как мы. Почему же у вас отдельная комната и хорошее постельное белье? И почему вы не драите сами пол у себя в комнате, а мы делаем это за вас?

— А почему вы все это мне сейчас выкладываете? — злобно вскидывается Петерсен. — Уж коли вы все это знаете, то знаете, наверное, также, что я здесь нуль без палочки!

— Потому что вы навели тут тень на плетень! Дескать, вот как вы из-за меня разволновались! Потому что вы просто приставлены шпионить за нами! Потому что вы мне обрыдли! Потому что я хочу, чтобы вы от меня отцепились!

— Господин Куфальт!..

— А ну вас, отвалите!

— Но послушайте же, господин Куфальт!

— Отвалите, я вам сказал!

— Вы несправедливы ко мне!

— Ишь чего захотел! Справедливости! И именно от меня! Спокойной ночи, господа! — И Куфальт удаляется в спальню, в сердцах хлопнув дверью.

Но на самом деле он вовсе не злился, на самом деле в нем все поет и ликует: «На свободу! На волю! Добился-таки!!»

И снова наступило утро, сияющее и прохладное июньское утро. Куфальт видел, как постепенно светало, но потом позволил себе повернуться на другой бок и на минуточку прикрыть глаза, а когда их открыл и глянул в окно, было уже совсем светло, и солнышко светило, и птицы пели.

И когда папаша Зайденцопф, совершая свой обычный утренний обход, пытается незаметно проскользнуть мимо его стола, Куфальт вполголоса произносит:

— Мне бы хотелось сегодня закончить работу на два часа раньше, господин Зайденцопф.

— Да-да! — бросает через плечо Волосатик и торопится дальше.

— Хочу снять себе комнату.

— Что? Как? Комнаты для наших подопечных снимает господин Петерсен.

— Но не для меня, — говорит Куфальт с вызовом и выжидает, что будет.

— Гм! Гм! Ладно, идите! — смущенно буркает Зайденцопф и семенит дальше.

Маак бросает на Куфальта быстрый взгляд, кивает в знак одобрения и продолжает строчить. Куфальт тоже барабанит по клавишам. «Свободен, свободен, — крутится у него в голове. — Наконец-то…»

После обеда он отправляется в город. И с легкостью находит Мариенталерштрассе. Крепко засело у него в памяти, ничего не скажешь. Но вот в какой дом она тогда вошла? Он и в тот вечер не заметил как следует, а теперь и вовсе не знает. А ведь как важно не ошибиться, ведь это тонкое хорошенькое личико с острым подбородком все время стоит у него перед глазами.

В конце концов он наудачу входит в какой-то дом: была — не была!

— Можно взглянуть на комнату?

Маленькая кругленькая женщина с густой проседью показывает ему комнату («Может, это ее мать?»).

— Есть у вас еще жильцы?

— Нет, больше никого. Со мной живет только дочь, я вдова. Дочь работает в магазине.

— Сколько вы хотите за комнату?

— Тридцать марок, включая утренний кофе. Но обувь мы не чистим.

— И не нужно. — Куфальт оглядывает комнату. — Хорошо, я сниму эту комнату. И дам десять марок задатка. А вот еще шесть марок. Весьма возможно, что в ближайшие дни привезут мои вещи. Заплатите, пожалуйста, за доставку. Первого числа я перееду. Ну, значит, так… Хорошо.

Потом он еще раз оглядывает комнату и вдруг говорит с неожиданной для него самого сердечностью:

— Значит, будем друзьями, госпожа Вендланд! Всего нам доброго.

Пока все идет так гладко, что даже страшно становится. Взять хотя бы расчеты с папашей Зайденцопфом. Вечером, засыпая, Куфальт разыгрывает настоящие сражения с Волосатиком: «Не имеете права задерживать у себя мои деньги, они заработаны моим трудом…»

Но Зайденцопф без всяких разговоров выкладывает на стол всю сумму. Даже воздерживается от каких бы то ни было комментариев, как будто уход Куфальта из «Мирной обители» — самое обыкновенное дело.

Последний постоялец приюта, Беербоом, помогает Куфальту нести вещи.

Они идут по улицам вечернего Гамбурга, и вдруг Куфальт говорит Беербоому:

— Ну, теперь ваша очередь.

Беербоом сегодня тоже настроен радужно:

— Ясно, не вечно же станут меня здесь держать!

— Интересно, доставили ли уже мои вещи?

Да, вещи доставлены, в его комнате стоят два ящика и большой чемодан.

— Ваших денег не хватило, — спешит уведомить старушка-хозяйка. — Три марки десять пришлось добавить.

— Сию минуту верну… Скажите, не найдется ли у вас клещей и ломика, чтобы я мог открыть ящики? Ничего такого нет? Совсем ничего? Но ведь должны же в доме быть какие-нибудь инструменты! В самом деле ничего нет? Где у вас тут ближайшая скобяная лавка? Хорошо. Сейчас без десяти семь, так что надо поторопиться. Беербоом, подождите меня здесь, я мигом обернусь.

Он летит по улице, не чуя под собой ног. Щеки его горят. Боже милостивый, два ящика, большой чемодан, маленький чемодан, две коробки, а полтора месяца назад — голая тюремная камера и ничего за душой. «Я добьюсь своего! — мысленно ликует он. — Что может быть в этих ящиках? Поскорее бы узнать!»

С молотком в одной руке и ломиком в другой он взлетает вверх по лестнице. Звонит, за дверью слышится шепот, он различает два голоса — старушечий, жалобно-плаксивый, и молодой, визгливо-сердитый. («У той, с острым подбородком, совсем другой голос!») Он звонит еще раз, шепот за дверью слышнее, он звонит в третий раз, теперь уже не звонит, а трезвонит!!!

— Почему так долго не отворяли? Где мой приятель? Уже ушел? Как это? Почему? Что с вами? Что случилось?

— Прошу вас, молодой человек, сделайте милость, уезжайте от нас поскорее. Я верну вам все ваши деньги.

Куфальт совершенно ошарашен:

— Как это «уезжайте»? Почему?

Она лепечет что-то совсем несуразное:

— Видите ли, мой сын… То есть мой зять… В общем, нам нужна эта комната, он сейчас приедет.

— Вам нужна эта комната? Да вы же сами мне ее сдали!

— Молодой человек, пожалейте меня, старуху, забирайте свои вещи!

— И не подумаю! Сейчас, на ночь глядя…

Из-за двери вдруг раздается молодой и визгливый женский голос:

— Если этот господин не уберется немедленно, мы позовем полицию. Таким, как он, комнат не сдают. Ваш приятель сам сказал, что он убийца и грабитель.

Помолчав, она как бы собирается с новыми силами, и голос ее уже звенит, почти переходит в крик:

— И сами вы каторжник!

Куфальт стоит как громом пораженный. Потом стремительно бросается к двери, из-за которой слышался голос. И тут замечает свое отражение в зеркале. Вот значит, как он выглядит. Стоит как истукан. Уже темно, а он все стоит. Странное дело — молоток немного дрожит в его руке и даже как бы сам собой поднимается, словно замахиваясь. Значит, он и сам дрожит, значит, он волнуется, конечно, есть из-за чего волноваться. А может, и не из-за чего?

И вдруг видит — тоже в зеркале — темные, полные страха глаза старушки-хозяйки, ее побелевшее от ужаса лицо.

— Будь по-вашему, — говорит Куфальт и крепче сжимает в руке молоток. — Самое позднее через час заберу свои вещи. Верните мои деньги. Ну, быстро!

Девять часов вечера.

Куфальт стоит перед одним из ящиков и раздумывает, открывать его в столь поздний час или не стоит. Не побеспокоить бы соседей или хозяйку. Нельзя нарываться на скандал, не надо, чтобы о нем чесали языки. Что поделаешь, если и здесь пронюхают о его прошлом, придется опять переезжать, и наверное, еще не раз придется, так или иначе все выплывает на свет божий.

Ну ладно. Как ни подмывает его узнать, что в этом ящике, вскрыть его он не решается. Не решается, и все. Просто стоит посреди комнаты, окна открыты, здесь много воздуха, как это приятно, в приюте всегда было душно, как в камере.

Теперь воздуха хватает, большое окно открыто настежь, белоснежная кровать. Но он не решается.

Поселился он у высокой тощей женщины, тоже вдовы. Зовут ее вдова Бен, муж ее был рабочий. Двадцать пять марок в месяц, комната сверкает чистотой. Хозяйка измождена работой, лицо у нее не слишком приветливое, скорее мрачноватое и злое, худые цепкие руки со скрюченными пальцами.

«Остаться здесь, — думает он. — Хотя бы короткое время пожить спокойно на одном месте. Что ни говори, а старуха успела за то время, что я ходил за вещами, поставить мне на стол букет сирени. Так что надо надеяться, я здесь приживусь. Нехорошо получилось — у молодой такой визгливый голос, а у меня в руке молоток. Но слава богу, пронесло!»

В дверь стучат.

— Войдите!

Дверь распахивается. На пороге стоит молоденькая девушка.

— Не хотите ли чашку чая?

И вот она уже входит с подносом в руках, ложечка тихонько позвякивает о блюдце.

У нее изящная фигурка, ловкие движения, светлые волосы и тонкое лицо с острым подбородком…

— Я — дочь вашей хозяйки, госпожи Бен. Добро пожаловать! — И она протягивает ему руку.

— Благодарю, — говорит он и смотрит на нее, не отрываясь.

— Вот только не знаю, с чем вы пьете чай — с лимоном или с молоком?

— Благодарю, — машинально опять говорит он. — Очень хорошо! Очень!

Она удивленно глядит на него, слегка заливается краской, поджимает губы, чтобы не рассмеяться.

— А может, ни с чем? — Она не выдерживает и прыскает в ладонь.

— Вот именно — ни с чем! — Теперь уже и он смеется. Но не сводит с нее глаз. — Какая прелесть! — вырывается у него. — Я имею в виду комнату, — добавляет он смущенно.

Наверное, зря он это сказал.

— Больше ничего не нужно? — спрашивает девушка. — Матушка уже легла. Спокойной ночи!

— Спо-кой-ной но-чи!

2

Когда Куфальт на следующее утро приходит в бюро, Беербоом уже сидит, сгорбившись, на своем месте и усиленно строчит. Куфальт хватает его сзади и приподнимает над стулом. И опять у Беербоома тот же плаксиво-просительный взгляд: он несчастен, потому что все у него получается наперекосяк.

— Идиот проклятый! — вопит ему в лицо Куфальт, нимало не смущаясь тем. что нарушает священный порядок работы бюро. — Если вы еще хоть раз вздумаете сказать моей хозяйке или кому бы то ни было в доме, что вы — убийца и грабитель, я… Я не знаю, что с вами сделаю…

И трясет того что есть силы.

Тело Беербоома мотается в его руках из стороны в сторону, как ватное.

— Тесс! — шипит Мергенталь. — Господин Куфальт, я вынужден просить вас…

— Вы идиот! — говорит Куфальт Беербоому уже спокойнее. — Но будь вы трижды идиот, я все равно измолочу вас, если…

— Я больше не буду! — Беербоом искренне раскаивается в содеянном. — Боже, до чего же мне не везет! Она была так участлива, что я подумал, наверно, она нас пожалеет. Ведь она спросила, почему у нас такой желтый цвет лица, уж не работаем ли мы оба на химической фабрике. Вот я и…

— Идиот! — в третий раз повторяет Куфальт, напоследок дает Беербоому подзатыльник и садится на свое место. — Но если вы еще раз смешаете мне все карты, я пришью вас на месте, ясно?

— В последний раз прошу прекратить разговоры! — вмешивается Мергенталь. — Иначе позову господина Зайденцопфа.

Беербоом тяжко вздыхает. И строчит, строчит, не отрываясь, Куфальт тоже усердно стучит на машинке. А сам думает: «Нет, больше болтать он не станет. Но есть столько других возможностей. Из участка могут намекнуть хозяйке. Или переслать мне письмо из тюрьмы. Или поступит какой-нибудь запрос…» Куфальт тоже тяжко вздыхает.

Но потом, во время обеденного перерыва, великодушно продленного Зайденцопфом, чтобы Куфальт успел съездить в универсальный магазин за покупками для обустройства его холостяцкого быта, — правда, в сопровождении Петерсена, — оказывается, что Куфальт все же в хорошем настроении.

— Так, тарелку, чашку, блюдо для закусок мы купили. Что еще нужно холостяку в домашнем хозяйстве, фройляйн?

— Может быть, сырницу?

— Сырницу? Пожалуй. Сколько она стоит? Нет, лучше не надо. А вот масленку надо! Как же вы о ней не подумали, фройляйн?

Куфальт и Петерсен с помощью продавщицы выбирают масленку. Но меблированная комната — не погреб с ледником, часто бывает жарко, так что вот эта керамическая масленка с водяным охлаждением…

— Очень дорого. Да и практична ли она?

Студент тут же начинает объяснять:

— Видите ли, Куфальт, эта масленка работает на принципе охлаждения при испарении. Чем жарче солнце, тем холоднее в ней масло, понимаете? Еще древние египтяне…

— Ну, хорошо. Фройляйн, что еще требуется для холостяцкого хозяйства? Ничего? Все уже куплено? Тогда выпишите, пожалуйста, чек… А посуда с красным ободком и впрямь очень мила.

— На вашем месте, — говорит фройляйн, подняв глаза от чековой книжки и быстро метнув на Куфальта кокетливый взгляд, — на вашем месте я бы сразу купила все в двойном количестве…

— Зачем в двойном? — переспрашивает Куфальт. — И масленку в двойном?

— Нет, масленку не надо. — Продавщица уже веселится. — А вот тарелки и чашки. Не вечно же вам быть одному.

— Да что вы! — смеется и Куфальт. — Впрочем, вам лучше знать. — И как бы в раздумье упирается глазами в вырез черного платья, оттеняющий ее нежную белую кожу.

— А я и знаю. — Она еще смеется, но уже слегка смущена. — И потом посуды с таким рисунком не найдете. Получится разнобой.

— Да, получится разнобой, — рассеянно повторяет Куфальт, поглощенный созерцанием мерно вздымающегося и опускающегося бюста продавщицы. За пять лет, проведенных за решеткой, знакомые девушки стерлись из его памяти. Воспоминания о них как-то расплылись, рассеялись и так часто сводились к простейшим физическим действиям, что все лица слились воедино. Сначала они стали просто походить друг на друга, потом исчезать в какой-то дымке, сквозь которую едва различаешь длинные волосы и женское тело. И ничего больше…

А теперь, в этот сверкающий июньский день — Куфальт резво вставляет в машинку один конверт за другим, отстукивает адрес, вынимает, — перед ним вновь открывается жизнь, переливающаяся радужными красками: и личико с острым подбородком, и молочно-белая трепетная грудь. Уже две. А недавно не было ни одной.

Все на свете как-то связано. Взять, например, свидание с Бацке. Если бы они тогда встретились, жизнь покатилась бы по наклонной плоскости, и он вернулся бы туда, откуда с такой радостью вырвался.

Яркая весенняя зелень сада, сияние солнца, тонкое личико с острым подбородком и: «Не вечно же вам быть одному!» Может ли пишущая машинка петь? И Куфальт начинает ей подпевать: «Есть чудный путь к свободе — Не вечно вам быть одному — Есть чудный путь к свободе — Вдвоем мы пойдем по нему…»

«Как славно жить на свете», — думает он.

Вдова Бен у него в комнате — пришла помочь своему новому жильцу распаковать вещи.

— А что поделывает ваша дочь?..

— Лиза-то? — переспрашивает старуха. — Уж и не знаю, что вам сказать. Не знаю, чем она там занимается, только каждый вечер куда-то уходит. Говорит, слушаю, мол, музыку в Хаммер-парке. И что это за музыка такая, чтобы каждый вечер ее слушать.

«Ах ты, старая ведьма!» — думает про себя Куфальт, а вслух спрашивает:

— Она у вас одна, госпожа Бен?

— Да нет, их у меня тринадцать было… Ведь вот, вместо того чтобы вам помочь, побежала на эту музыку. Знаете, когда я была молодая, ничего я не знала, кроме работы с четырех утра и почитай до десяти вечера. С четырнадцати лет батрачила…

— И у вас тринадцать детей?

— Было. Но в живых только двое. Да, а потом я в город подалась. Ну и глупа же была! В городе-то хозяйка, бывало, скажет: «Сходи, купи четыре фунта бекона» (она произносит «беконя»). А я стою на улице и думаю: «Нет уж, конину есть она меня не заставит». И говорю хозяйке-то: «Беконь кончился». Ну и устроила она мне головомойку, когда догадалась, почему мне беконя никогда не хватало.

Старуха смеется своим воспоминаниям, Куфальт вежливо вторит ей.

— Нынче девушки куда хитрее стали. Но моя Лиза могла бы вести себя поскромнее. Слыханное ли это дело — что ни вечер, все норовит из дому…

— Дело молодое, госпожа Бен.

— А я что, я ничего и не говорю! Лиза еще ничего, не такая отпетая, как другие, по крайности деньги за харч всегда мне вовремя отдает. Зато уж парень мой, Вилли! Деньги гребет лопатой, он у меня шофер. Ну и разбойник, сущий разбойник с большой дороги. Придет и сразу требует: «Мать, есть что пожрать?» Съест все, что я себе наготовила, и опять: «Мать, есть у тебя десять марок? Вечером отдам, мне бы только сейчас заправиться». Уходит — и целый месяц только его и видели. Нет, молодой человек, детей иметь не стоит. На что они? Ты надрываешься, жилы из себя тянешь, чтобы их прокормить, а они вырастут и уйдут из дому, только для того и являются, чтобы тебя обобрать.

— Но ведь не все же такие, госпожа Бен. Вы же сами сказали, что ваша дочь…

— Что я сказала? Что она за харч платит? А почему платит-то? Потому, молодой человек, что, если подзалетит, подкинуть мне своего детеныша надеется, вот почему! Я не дура, да и родом из деревни, так что знаю, как это бывает. А то они, девки-то молодые, больно умные стали, все смеются. Моя мне говорит: «Мать, ничего такого нет, что ты себе думаешь…» А я ей: «Как это нет?» Она только смеется: «Да ладно, мать, не волнуйся. У меня не будет тринадцати, как у тебя, не на такую напали». Но я говорю…

Куфальта даже в жар бросило, так что пиджак прилип к телу. Подвигав плечами, чтобы он отстал, Куфальт с надеждой поглядел на окно.

Да нет, окно открыто, приятный вечерний ветерок колышет занавески.

— А вот что делать с книгами! — говорит он рассеянно. — Куда их поставить? Может быть, вы уберете безделушки с этажерки, госпожа Бен?

— А что ж, можно и убрать, — соглашается старуха. — Мне все едино. Один жилец требует убрать картинки со стены, другому не нужен ночной горшок в комнате, а вам вот безделушки мешают. Мне это без разницы. Такие уж мы уродились, что над нами всяк командовать норовит. Из книг тоже ума не наберешься.

— Уж это точно, — с готовностью соглашается Куфальт.

— А я все вижу, все знаю, — успокаивается вдруг старуха. — У вас вон круги под глазами, а как о Лизе речь заходит, вы глаза-то отводите. Я все понимаю, молодой человек, да мне до всего этого дела нет. Одно могу вам посоветовать — только вы вряд ли послушаетесь: не связывайтесь с Лизой. Это такая стерва, никого не пожалеет…

— Это кто же стерва? И никого не жалеет? — раздается от двери. Старуха и Куфальт, склонившиеся над ящиком, вздрагивают, как нашкодившие шалуны, застигнутые на месте преступления.

В проеме двери стоит Лиза. Она миниатюрна, изящна, у нее милое личико с остреньким подбородком. Но лоб пересекает злая вертикальная складка. И губки у нее алые, но сейчас злобно поджаты.

— Что, мать, опять сплетничаешь? Опять язык распускаешь? Небось рассказывала, что я чуть ли не шлюха, верно, господин Куфальт? Что я путаюсь с кем попало? Иди спать, мать, убирайся! Постыдилась бы. Тьфу!

Во время этой тирады старуха тупо сидит возле ящика, сгорбив натруженную спину, не издавая ни звука, не пытаясь спорить, не меняя выражения лица. Потом так же молча встает и, шаркая, плетется к двери, понуро опустив голову. У двери она застывает: дочь стоит в проеме и не думает посторониться. Старуха робко глядит на дочь, потом протискивается в дверь, так и не проронив ни звука. Шарканье удаляется по коридору, хлопает дальняя дверь. Тишина. Куфальт, смущенный не меньше старухи («Теперь за меня примется!»), искоса бросает испуганный взгляд на девушку. Она стоит в той же позе, покусывая нижнюю губу и не глядя на него. Он вынимает из ящика стопку книг и идет к этажерке, краем глаза наблюдая за Лизой.

На ней белое платье в красный горошек и светлая шляпа на красной подкладке. Да нет, наврала старуха, не похожа она на…

— Мать просто больна, — говорит Лиза, запинаясь на каждом слове. — Лучше бы вам вообще не вступать с ней в разговоры, она вам про каждого с три короба наплетет, всех грязью вымажет…

— О да, конечно! — с готовностью поддакивает Куфальт. — Стоит только посмотреть на вас, фройляйн Бен…

— Нечего на меня смотреть! — взрывается вдруг она и топает ножкой. — Сейчас уже нечего!! После того, что было. Вчера вечером другое дело, а сегодня…

— Да я и не смотрю, — испуганно бормочет Куфальт. — Я книги расставляю.

Воцаряется молчание. Сердце у Куфальта сильно колотится, все оказались другими, все как-то изменилось, чего он только не насмотрелся…

Девушка откашливается. Берет какую-то книжку, вертит ее в руках, кладет обратно, берет другую, что-то говорит. Что она говорит?

— Ну, спокойной ночи.

И уходит, не взглянув на него, не подав руки.

3

В бюро давно уже поговаривали о том, что писчая контора на Апфельштрассе — не единственная у пастора Марцетуса, есть и еще одна в центре города, оборудованная по последнему слову техники, и там печатают не только адреса на конвертах, но и более сложные вещи: письма, рукописи, иногда даже под диктовку. Но все это были лишь слухи, толком никто ничего не знал. Время от времени в бюро появлялся низенький прыщеватый толстяк по фамилии Яух, причем и Зайденцопф, и Мергенталь были с ним крайне любезны. Время от времени из бюро исчезал тот или другой из работавших на машинках; Зайденцопф уводил его с собой, и тот больше не возвращался.

Существовала ли эта мифическая контора на самом деле?

Спустя несколько дней после переезда Куфальта на Мариенталерштрассе папаша Зайденцопф вдруг заявляется в бюро и командует:

— Господин Маак! Господин Куфальт! Сдайте готовую работу. Верните адресные книги. Приведите в порядок свое рабочее место. Наденьте пальто и шляпы. Мы встретимся с вами в прихожей.

Остальные лишь на мгновенье поднимают головы и тут же вновь принимаются за работу, лишь вечный нытик Беербоом заводит свою обычную песню:

— О господи, значит, вы совсем отсюда уходите? Когда же я-то выберусь из этой шарашкиной конторы? Хорошо вам. Не пойму только, почему это вас выбрали, Куфальт. Вы ведь пишете не больше семисот адресов.

Куфальт пожимает руку Мергенталю и уже в дверях произносит в пространство: «Всего доброго!» В прихожей его уже ждет Зайденцопф:

— А где же господин Маак? А, вот и вы, дорогой Маак. Ну, пошли. Нам надо поторопиться, у меня сегодня куча дел. Чудесный нынче денек, прямо божья благодать, да и вообще лето в этом году на редкость удачное…

Пожилой коротышка с черной курчавой бородой семенит между ними, высокими, молчаливыми парнями, и без умолку тараторит.

Наконец Куфальт не выдерживает:

— Куда мы, собственно, идем, господин Зайденцопф?

— Молчок, мой юный друг. Тсс! — останавливает его папаша Зайденцопф. — Умейте ждать. Терпенье, мой друг, терпенье. Вас отличили, избрав среди многих других. Слышали ли вы о таком машинописном бюро «Престо», лучшем в Гамбурге? Вскоре сами увидите, сами убедитесь.

И у кассы надземки:

— Ну, как, господа, не желаете ли сами приобрести для себя билеты? Ну уж ладно, я заплачу, потом вычтем эту сумму из вашего заработка. Или даже… — он борется с собой и наконец принимает героическое решение: — Да, покажем, что мы можем быть щедрыми. Отнесем этот расход на счет бюро.

Зайденцопф находит свободное местечко и садится. Маак и Куфальт стоят у дверей и курят.

Первым заговаривает Куфальт:

— Я так рад, что в новое бюро мы попадаем вместе.

— Рад? А говорят, что Яух — сволочь, каких мало.

— Какой Яух?

— Ну этот прыщавый толстячок, что к нам заглядывал. Он у них там заведующий.

— Это точно? Ну, Маак, а мне ни слова не сказали! Там такая же шарага, как у нас? А там можно заработать побольше?

— Ну, разве что пошлют временно на какую-нибудь фирму. Или же писать под диктовку. Но до тех пор много воды утечет. А сперва опять засадят за адреса. Потом дадут писать копии аттестатов и прочее в том же роде. И если дело пойдет хорошо, а главное, если ваш нос понравится Яуху, вас могут временно послать на фирму.

— А ведь в правилах сказано, что нас следует как можно меньше держать в писчих конторах и как можно скорее отправлять на производство.

— Знаешь, друг, что я тебе на это скажу: все это брехня. И выдумано для того, чтобы запросто выставить нас на улицу, если им что-то не понравится или работы будет мало. Вот я, я работаю у них уже полтора года, а меня до сих пор даже не застраховали на случай потери работы. И если заболею, должен обращаться к благотворителям и выпрашивать врачебную помощь, зато им не приходится тратиться на больничную кассу.

— Но ведь по закону все, работающие по найму, должны быть застрахованы!

— Ну и темный же ты! Мы работаем на благотворительное общество. И деньги, которые нам платят в конце недели, мы получаем из милости. И никаких прав у нас нет!

— Ну знаешь ли…

— Знаю. Знаю, что надо бы сделать. Надо подобрать трех-четырех надежных парней и разжиться парой-другой монет. Я уж и так из кожи вон лезу, чтобы скопить хоть немного, но этот чертов ханжа Марцетус считает, что больше трех марок в день зарабатывать вредно — деньги разлагают.

— А как ты думаешь, — сам-то он тоже по три марки в день получает?

— Вот именно! Разве тебе заработать больше двадцати марок в неделю? Все пальцы отобьешь, тогда, может, и набежит двадцать одна или двадцать две. Но тут они сразу делают кислую мину и норовят опять снизить расценки. Вот возьми меня. Я живу тут с одной. Она продавщица, получает шестьдесят пять марок в месяц. Много ли тут отложишь?

— Как ты думаешь, можно прожить на сто марок в месяц? — робко спрашивает Куфальт.

— Запросто! И еще останется! Сколько ты платишь за комнату?

— Двадцать пять!

— И зря. Найду тебе за пятнадцать. Или даже за двенадцать. Что человеку надо? Койку и стул. Все остальное — ерунда, если хочешь выбиться в люди. Убирать свою каморку под крышей будешь сам. Вот и считай: еда утром и вечером — пятьдесят пфеннигов, днем — еще пятьдесят…

— За пятьдесят пфеннигов нигде не пообедаешь!

— Кто сказал «обедать»? Ты что — хочешь каждый день обедать по-настоящему? Кто может себе это позволить в наше время? Хлеб, маргарин, копченая селедка, поллитра молока — на этом вполне можно продержаться: и ослабнуть не ослабнешь, и этот (жест рукой) торчком не встанет. В воскресенье можешь пообедать как следует — не дороже девяноста пфеннигов. Вот и смотри: пятнадцать марок за комнату, тридцать пять максимум за еду, ну, на стирку марок пять, еще пять на кино и курево — в месяц выходит за все про все шестьдесят. Может, мне удастся и девушку тебе подыскать, которая бы хоть немного сама зарабатывала. Тогда и стирка отпадет, и за комнату пополам.

— Вон ты как устраиваешься! — говорит Куфальт восхищенно, а про себя решает жить по-другому.

— А что прикажешь делать? Подумай, и если захочешь, только скажи, — комнату я тебе найду.

Поезд останавливается. Люди входят и выходят. Поезд трогается.

— А скажи, — мнется Куфальт, — ты ни разу не подумал, что бабки можно добыть и более легким путем?

Молчание.

Наконец Маак решается:

— По правде сказать, друг, мы, само собой, всегда об этом подумываем. И зарекаться я не хочу. Я не из тех, кто кричит: «Ни за что!» Почем знать, как жизнь повернется? Может, моя девушка меня бросит — подвернется ей какой-нибудь богатый фраер, или, может, вдруг подзалетит. Ведь вот еще свинство — резинки-то эти тоже нашему брату не по карману! Так что хочешь не хочешь, а возьмешь и запустишь лапу куда не надо. Но пока — завязал, хватит, сыт по горло.

— Ну а так что хорошего ты видишь в жизни? Все, что получше, стоит денег, а ты смотри и облизывайся.

— А я и не зарекаюсь. Потому что не знаю, выдержу или нет. Но ведь жизнь может и так повернуться, что устроишься где-то марок на сто сорок или сто шестьдесят. А пока я пробую пробиться таким манером.

— Ну как, дорогие мои друзья, успели полюбоваться видом порта при ярком солнце? «Кап Аркона» стоит у причала, заметили? Прекрасное судно! Можем гордиться тем, что мы немцы!

— Так точно, господин Зайденцопф!

— А теперь, дорогие, я поведу вас в наше машинописное бюро «Престо». Смотрите, не опозорьте нашу «Мирную обитель». Докажите, что мы в вас не ошиблись.

Оба бормочут что-то неразборчивое.

Потом все поднимаются по лестнице здания, занятого разными конторами, и останавливаются у вывески: «Машинописное бюро „Престо“. Переписка любых текстов. Неслыханно дешево! Неслыханно быстро! Неслыханно точно!»

— Дорогой господин Яух, я привел к вам двух новых подопечных, наилучшим образом зарекомендовавших себя в моем бюро. Господин Маак. Господин Куфальт. Вы уже видели их обоих у меня в конторе.

— Почему их двое? На что мне двое? Мне нужен один, было же ясно сказано. Вечно у вас какие-то фокусы! Конечно, почему бы и нет, ведь Яух все равно все устроит и уладит!

Бритоголовый толстяк-коротышка, весь в угрях и прыщах, мечется из угла в угол по комнате.

— А они вообще умеют хоть что-нибудь? По их виду не скажешь! Небось просто хотели от них избавиться? Эй, вы! Садитесь-ка за машинку! Да вы, вы! Я к вам обращаюсь! Видели когда-нибудь такую машинку? Это пишущая машинка, понятно? На ней печатают, ясно? В двух экземплярах, с нормальным интервалом, приступайте. Буду диктовать. О господи, боже правый, отец наш небесный, как вы вставляете лист?! Разве так вставляют? Бумага перекошена почти на два миллиметра и перекос будет расти! Это-то хоть понятно?

— Понятно, — едва слышно выдыхает Куфальт.

— «Понятно» говорит, а сам ничего не соображает. Итак, диктую: Гамбург, двадцать третьего июля… Дорогой Зайденцопф, ну что у него за удар! Заберите его обратно, нам нужны квалифицированные работники. Итак, диктую: уважаемый господин… Где у вас буква «у»? Залетела бог весть куда. Сделайте одолжение, нажимайте на клавиши как положено! Когда вы печатаете, машинка должна строчить как пулемет. На фронте были? Ну конечно, не были, откуда же вам знать, что такое пулеметная очередь?! Дорогой господин Зайденцопф, заберите его обратно. У меня не школа машинописи. Мне нужны специалисты! Итак, диктую: в ответ на ваше любезное письмо от марта текущего года… О боже, боже, боже!

— Дорогой Яух! Прошу вас, господа, пройдите в бюро, осмотритесь там. Послушайте, дорогой Яух, пастор Марцетус выразил желание…

— Ну и подлюга! — одними губами шепчет Куфальт.

— А ты не поддавайся, он же нарочно тебя заводит.

— Что ж, он так и будет каждую минуту цепляться!

— Пускай цепляется, а ты пропускай мимо ушей.

Они осматриваются. В сущности, здесь все такое же, как на Апфельштрассе, только всего больше: не десять, а двадцать машинок, не десять, а двадцать работников,

Дверь в смежную комнату приоткрывается. В щель просовывается женская головка, потом еще одна. Девицы бесцеремонно оглядывают новичков и вновь исчезают.

— А козочки, оказывается, любопытны, — шепчет Куфальту Маак.

— Нашего поля ягоды?

— Куда там! Благородных кровей. С нашим братом и разговаривать не станут. Эти попрыгушки на штатной должности. Множительные машины обслуживают. А бывших арестантов к этим машинам на выстрел не подпускают.

Дверь кабинета заведующего открывается, на пороге озабоченный Зайденцопф. Он явно торопится.

— Прощайте, юные друзья, прощайте.

Через некоторое время из кабинета выходит господин Яух, очень мрачный.

— Вот эта машинка ваша. А та — ваша. Сегодня работы для вас нет. Ознакомьтесь с машинками. Вот вы, вы можете поупражняться с прописной буквой «У». Такой халтуры я еще в жизни не видел! Послушайте. когда я с вами говорю, надо смотреть на меня, а не на машинку! Ясно? А теперь: какой шрифт на этой карточке?

— Машинописный, но размноженный на множительной машине, — отвечает Куфальт, подумав.

— О боже, о господи боже, отец наш небесный! И с такими людьми мне приходится работать! Фиолетовый тут шрифт! Цвет у него фиолетовый или нет?

— Да.

— Ну, слава тебе господи, я уж думал, вы скажете «зеленый».

Яух явно придирается, и кое-кто из сидящих за машинками поднимает голову и препротивно хихикает. Маак оглядывает их и запоминает, кто от работы не отрывался.

А Яух не унимается:

— Вон там стоит ящик. Видите там черный ящик?

— Да.

— В нем лежат ленты для пишущих машинок. Найдите в нем фиолетовую ленту для своей машинки, не зеленую, заметьте себе, уважаемый (да зеленую там вряд ли найдете), а фиолетовую, чтобы точно подходила к цвету печати на этой карточке. Но абсолютно точно! Тот же оттенок. С точностью до одной десятой. Понятно?

— Да.

— Значит, за работу.

Яух уходит, Куфальт и Маак роются в ящике.

— Маак, что значит «с точностью до одной десятой», когда речь идет о краске?

— Понятия не имею. Да, вам здесь не сладко придется. Этот тип невзлюбил вас с первого взгляда. Тем вольготнее будет мне. Возьмите вот эту ленту. Она больше всех подходит к той карточке. Я возьму другую. Ну, а теперь испробуем-ка наши машинки.

4

Да, Куфальту не сладко пришлось. С того дня, когда он вышел за ворота тюрьмы, дела его шли в гору, он кое-чего добился, начал на улице спокойно смотреть людям в глаза, заработок его рос, хоть и медленно, но верно, а тюрьма с ее похабными разговорами осталась где-то позади, далеко позади! Он устроился в жизни на воле — и комната у него есть, и вещи, и нормальный заработок, а тут…

А тут за его стулом стоит настырный прыщавый толстяк и брюзжит, и причитает:

— О боже, боже, чем я перед тобой провинился! По клавишам надо бить с одинаковой силой, тупица! Неужели сами не видите, что «р» у вас темнее, чем «е»? И как вас только земля держит! Нелегкая вас принесла — и как назло именно ко мне!

Куфальт сидит и печатает, будто ничего не слышит, только бледен, как полотно, хмурится и крепко стискивает зубы.

И пока он вот так сидит и печатает, о чем он только не думает… «Можно бы, например, встать и уйти, совсем уйти, на кой ляд они мне все сдались? Денег у меня пока хватит, а там, глядишь, что-нибудь подвернется, да и Бацке можно будет разыскать. Этот парень Енш, что сидит в заднем левом углу, сказал мне: „Если Яух чересчур распояшется, мы его подкараулим и отдубасим как следует“. Он же рассказал, что Яух — нашего поля ягода, тоже сидел, такие всегда самая мразь. Да заткнись же ты, падла, в четверть восьмого я буду дома и, может быть, увижу Лизу Бен, в четверг вечером дверь в кухню была открыта, а она как раз мылась — белая обнаженная спина и белые проворные руки…»

Теперь он и в самом деле ничего не слышит, последнее время у него кружится голова, как только он подумает о какой-нибудь женщине, сердце бьется еле-еле и кажется вот-вот остановится, а вся кровь приливает к причинному месту…

«Надо бы к шлюхе сходить, — думает он. — Спустить пар. А то я что-то заклиниваюсь. Лизы мне так и так не видать…» В эти раздумья врывается и возвращает его к действительности дикий вопль:

— Да вы что — совсем спятили? Таких, как вы, в три шеи гнать! Вон отсюда! Собирайтесь, и чтобы духу вашего тут не было! Как вы пишете слово «господин»?

В самом деле… Куфальт смотрит на типографский текст письма одной лаборатории, рекламирующей какое-то патентованное средство, где Куфальту остается впечатать только адрес и фамилию соответствующего врача…

У него получилось: «Многоуважаемый госпадин Матиес!»

Да, уж не скажешь, что это правильно. То ли, печатая, он так задумался, то ли под градом придирок утратил всякую способность соображать, стал похож на Беербоома и с семисот адресов в день скатывается на триста?..

Куфальт стоит возле машинки совсем потерянный. На дворе лето, по девять часов он сидит и печатает, вечером бродит по улицам среди незнакомых людей, ночи простаивает у открытого окна: не спится, сом, который спасал его пять лет в тюрьме, теперь не спасает, он стал ни на что не способен…

Он стоит и как-то криво улыбается, — еще не решил, как обставить свой уход, ведь и документы надо получить на руки, да и деньги кое-какие причитаются, а так-то он готов…

— Стоит себе и еще ухмыляется! Это надо же написать — «госпадин»! Да я за всю свою жизнь не видал такого! Ну что, пинка вам дать, чтоб убрались подобру-поздорову?!

В этот момент происходит нечто необычайное.

Из угла большой комнаты, где сидят за машинками двадцать человек, вдруг раздается возглас:

— Сука!

Яух мигом оборачивается и, помертвев лицом, глядит в тот угол:

— Что?! Как?! — в полной растерянности бормочет он.

Тут в двух метрах за его спиной кто-то вполголоса произносит:

— Вздрючить шкуродера!

Яух подозрительно смотрит на Маака, но тот, по-видимому, так поглощен вкладыванием нового листа в машинку, что ничего не видит и не слышит.

И прежде, чем Яух успевает на что-то решиться, вновь раздается с другой стороны, нет, с двух, с трех сторон:

— Заткнись, падла! — Шкуру спустим! — Давно не бит, что ли?

К сожалению, только четверо или пятеро из двадцати рискнули поднять голос, не хотят больше терпеть издевательств, их наконец прорвало…

Куфальт сразу приходит в себя, он вдруг осознает, что чуть было не сдался без боя, он делает над собой усилие, рывком бросается к машинке и принимается стучать как одержимый: «Уважаемый господин Матиес…»

А Яух в это время озирается, побагровев до корней волос, губы у него дрожат от бешенства. Но все печатают как ни в чем не бывало, ни звука, кроме трескотни машинок. И Яух вдруг находит выход: мелкими семенящими шажками он направляется в свою комнату. Но на пороге так же внезапно останавливается и бросает:

— Господин Пациг, прошу ко мне!

Пациг, долговязый, нескладный очкарик (наверняка мелкий казнокрад), встает со своего места, боязливо оглядывается и идет в комнату Яуха. Енш шипит ему вслед:

— Если заложишь!.. Гляди, малый!

Пациг растерянно бормочет что-то себе под нос и исчезает за дверью. Выдаст, кто кричал, или не выдаст?

Видимо, не выдал. Потому что ничего не происходит. Они все перепугались, и Яух этот, и его подлипалы. Значит, Куфальт может остаться и работать. Но… Разве это меняет дело?

Ничего не меняется даже от того, что Яух больше не взъедается и не ворчит. Ведь Яух знает своих подчиненных как облупленных и, выставив на улицу пятерых или шестерых, почти наверняка не ошибся бы в выборе, но в этом случае почти наверняка пострадал бы и сам. Попал бы таки в оборот!

Поэтому Яух решает поостеречься. Не издавая ни звука, он по полчаса простаивает за стулом Куфальта и примерно каждые две минуты тычет пальцем в напечатанное: не говоря ни слова, указывает на опечатку. Куфальт вновь стрекочет, — и вновь указательный палец с отвратительными заусенцами и толстым, плоским, желтым от никотина ногтем тычется в текст.

— Не можешь сосредоточиться, что ли? — спрашивает Куфальта Маак. — В принципе он прав: у тебя опечатка на опечатке.

— Да, пишу все хуже и хуже, — признает и Куфальт. — Я стараюсь, но чем больше стараюсь, тем хуже получается. А потом вдруг все куда-то проваливается, и внутри все пусто, как будто я уже…

— Правильно, — говорит Маак и кивает в знак того, что все понял. — С нами, с долгосрочниками, всегда так бывает. Называется «тюремная болезнь». Постарайся побыстрее выздороветь. Девушки у тебя так и нет? А надо бы, хоть и немного, но помогает.

Нет, у Куфальта все еще нет девушки, и не похоже, чтобы в ближайшее время удалось выздороветь таким путем. На улице Штайндамм полным-полно девиц и стоят недорого. Но разве он для того отмотал срок, чтобы с этого начать новую жизнь? Ведь она кое в чем и впрямь совсем непохожа на прежнюю. Так что же — все перечеркнуть? Нет-нет, дело вовсе не в Лизе…

Несмотря на все что он узнал о фройляйн Бен, — начиная с того вечера в Хаммер-парке и поисков квартиры, сперва неудачных, но затем увенчавшихся полным успехом, и кончая разговором с хозяйкой о ее дочери, и тем, что он увидел вечером через открытую дверь кухни, где мылась Лиза, — для него существовала лишь одна девушка: фройляйн Бен.

У него не было никаких надежд, никаких перспектив, эта бессердечная стерва крутила налево и направо с мужчинами, и он не решался даже заговорить с ней. Но разве ночами, лежа в постели, он не заклинал ее: «Приди! Приди! Ты не можешь не прийти ко мне! Хотя бы один-единственный раз! Я умираю от тоски по тебе! Приди же!»

Может быть, он легче перенес бы все эти муки, если бы о них никто не знал. Но он нутром чувствовал — и это было для него самое страшное, — что она обо всем догадалась. Она лежала у себя в комнате, отделенная от него тремя стенами, а он чувствовал: догадалась. Может, она даже наслаждалась своей победой, может, гордилась и ликовала. Но так и не пришла.

Окно было открыто, теплый летний ветерок трепал занавески. За окнами с грохотом приближались и удалялись поезда городской электрички… Дорогой Куфальт, это и впрямь грозное и жестокое испытание: выйдя на волю, лежать вот так одному и сходить с ума от тоски и желания. Ведь до этого он целых пять лет пролежал в крохотной камере со скошенным окном, мечтая: «Выпустите меня на волю, о выпустите меня, негодяи, только на одну ночь, даже на один час, иначе я сойду с ума!..»

Однажды кто-то сказал Куфальту: «Вот выйдешь на волю — узнаешь по-настоящему, почем фунт лиха!»

Все равно, кто сказал. Важно, что попал в точку.

5

По вечерам иногда приходил в гости Беербоом. Он не остался единственным обитателем приюта на Апфельштрассе, прибыли новые постояльцы, так что недостатка в общении он не испытывал. Но тем не менее он частенько навещал старину Куфальта, может, успел к нему привязаться, а может, просто в память тех дней, когда они оба были единственными питомцами «Мирной обители».

Беербоому не стало лучше, с первого взгляда было заметно, что ему стало хуже, намного хуже. Лицо желтое и какое-то помятое, набухшие голубовато-серые мешки под глазами и взгляд трусливо-бегающий и в то же время горящий каким-то черным пламенем, которое обжигало любого, кто встречался с ним глазами. И безудержная, бестолковая болтовня, целые потоки слов без связи и смысла…

— А пошли они все в зад, — и Зайденцопф с Мергенталем, и этот их распрекрасный святоша Марцетус! Я теперь вообще ничего не делаю, вчера только сорок адресов написал! Ух и разъярились они!

Он сияет.

— Так ваши денежки скоро кончатся, — замечает Куфальт.

— Мои денежки? Они все равно уже почти кончились. А мне плевать. Скоро вообще не будет в них нужды.

Куфальт пристально вглядывается в желтое, исступленное лицо.

— Выбросьте это из головы, Беербоом. Наверняка попадетесь в первый же раз.

— Подумаешь! — Беербоом опять сияет. — Ну и пускай. Зато буду знать, что имел то, чего хотел.

Куфальт настолько ошарашен, что не сразу приступает к расспросам. Но на эту тему вечно болтливый нытик Беербоом не желает распространяться.

— Вот увидите. Впрочем, может, ничего и не сделаю.

Но Куфальт не отстает:

— А с Бертольдом вы, случайно, не встречались?

Беербоом делает пренебрежительный жест:

— С кем? С Бертольдом? Встречался, как же, как же. Он теперь проживает на улице Ланге Райе. У него там шик-блеск, видать, как сыр в масле катается.

— Только не связывайтесь с Бертольдом! — предостерегает Куфальт.

— С ним связываться? Что я, кретин, что ли? Я пошел получить обратно свои три марки, так он выставил меня еще на пять и дал честное слово, что первого числа вернет двадцать. — И без всякого перехода вдруг начинает жалобно ныть в своей обычной манере: — Как вы думаете, я получу эти деньги? Думаете, он отдаст? Ведь должен же отдать, верно? Я ведь могу и в суд на него подать, правда?

— Кажется, вы сказали, что скоро у вас вообще не будет нужды в деньгах? — замечает Куфальт.

— Да бросьте вы. — Беербоом вдруг опять мрачнеет. — Деньги всегда нужны. Думаете, я подарю Бертольду свои кровные? Как бы не так!

Нет, интересным собеседником Беербоома никак не назовешь, а все же с ним легче, чем одному, если ждешь, когда хлопнет входная дверь, легкие быстрые каблучки простучат по передней, и ты услышишь две-три обыденные фразы, вполголоса брошенные матери.

— Да помолчите вы хоть минуту! — вдруг вскидывается Куфальт, обрывая Беербоома на полуслове. — Да, да, входите, пожалуйста.

Да, это она постучалась в дверь, как нарочно теперь, когда тут торчит Беербоом, она пришла к нему.

Лиза остановилась на пороге, Беербоом неуверенно поднялся со стула и уставился на нее.

— Можно предложить вам чаю — вам и вашему другу?

О, нынче она так благосклонна! Или что-то задумала? Может, у нее сегодня что-то сорвалось, вот она и вспомнила о жильце, зашла предложить им с Беербоомом чаю.

Беербоом сразу заторопился:

— Нет-нет, мне не надо. Мне пора. К десяти я должен вернуться в приют.

И Куфальт выпаливает вне себя от бешенства:

— Беербоом! Я же вам сказал: если вы хоть раз…

А Лиза Бен все стоит на пороге, переводя глаза с одного на другого. И Беербоому хочется быстренько загладить свой промах:

— Я вовсе не его друг. Господин Куфальт лишь изредка приглашает меня зайти. — И добавляет для вящей убедительности: — У нас с ним нет ничего общего.

На Лизе светло-голубое платье без рукавов с неглубоким квадратным вырезом. Волосы — вероятно, из-за жары — распущены и легким ореолом обрамляют ее лицо, а рот по-детски полуоткрыт.

— Ну, значит, я пойду приготовлю вам чай, — говорит она, как бы не слыша Беербоома. — Вода сейчас закипит.

Но не уходит. Наоборот, она прикрывает за собой дверь и говорит:

— Вы, может быть, представите мне своего друга?

— Беербоом, — сквозь зубы цедит Куфальт. — Фройляйн Бен.

— В каком же приюте вы живете, господин Беербоом? — спрашивает она.

На Куфальта она и не глядит.

— Да как вам сказать, — мямлит Беербоом. — Даже не знаю… — И вдруг его осеняет: — Настоящей психушкой это не назовешь, но я ведь и впрямь слегка со сдвигом. — И, явно гордясь тем, как ловко он выкрутился, еще и добавляет для ясности: — Потому-то мне и разрешается иногда заходить к господину Куфальту.

Куфальт чувствует, что от крайнего отчаяния на него накатывает приступ неудержимого хохота, но Лиза даже не улыбается. Присев на краешек плюшевого кресла, она ласково смотрит на Беербоома.

— Как это — «со сдвигом»? То есть, как это — «слегка со сдвигом»?

— О, знаете, это долго объяснять, а мне на самом деле пора, — Беербоом напряженно соображает, как бы ему не навредить Куфальту, и наконец говорит: — Видите ли, фройляйн, это связано с женщинами. Не могу же я вам рассказывать о таких вещах, верно?

— Вот оно что! — возражает Лиза. — Уверена, что понимаю в этих вещах больше, чем вы думаете.

И очень вдумчиво разглядывает Беербоома, потом переводит взгляд на Куфальта. А тот уже дрожит от страха, — ведь глядя на них обоих, так легко обо всем догадаться! Почувствовала же она, как он ночами желал ее и боялся себя выдать, желал и боялся. Они с Беербоомом оба скованные, заторможенные, и мозги у таких всегда со сдвигом — ей нетрудно сообразить.

И вдруг она улыбается как ни в чем не бывало:

— Ну расскажите же, хоть немножко. Я остановлю вас, если вы зайдете слишком далеко.

«Ей бы только помучить», — думает Куфальт, а вслух говорит:

— Между прочим, вода для чая наверняка давно кипит, фройляйн Бен. Я только в том смысле… Вы ведь хотели…

Окончательно смутившись под ее взглядом, он умолкает.

— Да, совсем забыла вам сказать, господин Куфальт, — заявляет Лиза. — Мать говорит, на днях приходил тут один, в штатском и с бляхой, понимаете, какое дело. О вас справлялся. Пропадаете ли вечерами, водятся ли деньжата, с кем встречаетесь и все такое.

Она умолкает и не глядит уже в сторону Куфальта, все ее внимание приковано к Беербоому.

— Не понимаю, с чего бы это… — Куфальт как громом поражен.

— Просто чтобы вы были в курсе, — говорит Лиза. — А нам с матерью все равно. Ну, так что же с вами, господин Беербоом?

Куфальт стоит столбом, словно прирос к полу. Он и раздавлен, и счастлив, потому что его не гонят. И в то же время ему стыдно перед ней — ведь она все поняла, и скорее всего уже давно. Что же теперь будет?

Он глядит и глядит на нее, но она уже забыла о нем, до того увлеклась беседой с Беербоомом, — щеки порозовели, глаза блестят, так она возбуждена. Вот встает с кресла, подходит к Беербоому, подсаживается к нему на тахту, они начинают шептаться… Сколько же ей лет? Двадцать один? Двадцать два? Никак не больше.

— Дело в том, — говорит Беербоом, — что стоит мне посмотреть на женщину, и я сразу начинаю думать об этом. Понимаете? Всегда только об этом. И если хочу поболтать или погулять с какой-нибудь одной, вспоминаю о них всех. И не могу решиться… Столько лет…

— А сколько?

— Одиннадцать. И асе одиннадцать я думал только об этом, а теперь столько всего навалилось, и все такое разное, понимаете…

Он растерянно смотрит на нее.

— А вы и теперь думаете о том же, о чем… о чем в тюрьме? — Она оттопырила нижнюю губку и неотрывно смотрит на него. Словно ласковое крыло птицы осеняет ее лоб копна мягких распущенных волос.

— Я не в простой тюрьме сидел, а в каторжной, — с каким-то странным азартом уточняет Беербоом. — Это Куфальт в простой… — Он с виноватым видом поднимает глаза на Куфальта. — Ничего, что я об этом рассказал, Куфальт? Фройляйн ведь так и так все знает.

Куфальт только молча глядит на него.

— Нет, — отвечает Беербоом на вопрос Лизы. — Или, вернее, да, думал. До последнего времени. Но теперь у меня все по-другому…

Он не договаривает. Двое других сидят, не двигаясь, и ждут, продолжит он или нет. В комнате душно, воздух сухой, горячий, нечем дышать… Оба глядят в пространство. Никто ни на кого не смотрит.

— Знаете… — вновь начинает и вновь не договаривает Беербоом.

Куфальт решается взглянуть на него. Вечно сумрачное желтоватое лицо Беербоома как-то посветлело, разгладилось, оно сияет, даже светится. Словно вдруг открылся вид из окна — горы, долины, дальние дали… Что это — счастье? Может, так и выглядит счастье?

— У меня есть сестренка, — медленно, с трудом выговаривая слова, начинает Беербоом. — Когда я исчез из дому, она была еще совсем маленькая, лет десять, может, двенадцать… — Помолчав, он продолжает тем же тоном: — Понимаете, я все знаю о детях, вернее, о маленьких девочках, у меня ведь есть сестренка. И в тюрьме я всегда о ней думал… А теперь…

Он опять умолкает. Остальные тоже молчат. Беербоом встает, быстрыми шагами меряет комнату, вновь садится и говорит:

— Дети, вернее, маленькие девочки, гуляют в сквериках, понимаете…

Опять молчание, опять все трое стараются не смотреть друг на друга.

Если бы можно было встать и распахнуть окно, чтобы свежий ночной ветерок развеял это наваждение! А это, конечно же, наваждение, колдовство, вот она, колдунья, сидит тут и мучает, мучает…

— А я стою и гляжу на них всякий раз, как удается уйти из приюта, стою и гляжу. И такие страшные мысли приходят в голову! В тюрьме такого не было, там казалось, это только за решеткой об этом думаешь, а потом все будет по-другому.

Вновь надолго воцаряется молчание. Куфальт делает над собой усилие, чтобы сбросить чары, открывает рот, силится что-то сказать, откашливается и, выдавив «Итак…», умолкает.

А Беербоома, наоборот, как прорвало:

— Да, женщины и девушки, они ведь все знают про меня. Или, вернее, я все знаю про них. И я не могу с ними… Понимаете, ведь каждая из них может оказаться моей сестренкой! Это ощущение так ново для меня…

Он задумывается. Его желтоватая длинная рука с черными волосами и синеватыми набухшими венами вползает на стол, распрямляется и вдруг резко сжимается в кулак, словно раздавливая и ломая что-то невидимое…

— Я-то уж думал, — шепчет он едва слышно. — Я-то уж думал, они меня совсем доконали, ан нет, вроде все сызнова начинается…

Он чуть ли не рыдает от счастья и все шепчет, шепчет:

— Детки, маленькие девочки с голыми ножками… Плохо только, что мало видно, но может быть…

Он умолкает и дико глядит на Лизу и Куфальта. Губы его дрожат.

— Вон отсюда! — вдруг взвивается фройляйн Бен. — Сию минуту вон!

Вся дрожа, она вскакивает и, вцепившись в спинку стула, бормочет:

— Убийца вы, убийца, уходите сейчас же…

И с Беербоома моментально все слетает — нет ни сияния, ни счастья, ни общительности.

— А что я… — лепечет он. — Вы же сами…

— Пошел отсюда! — теперь уже и Куфальт орет и подталкивает того к двери. — Несет всякую гнусь, мерзавец! Убирайся! Вот тебе ключ от входной двери. Завтра за ним зайду.

— Да ведь я что… Фройляйн, вы же сами просили…

— Пошел, пошел! — Куфальт выталкивает его за порог.

Входная дверь за ним захлопывается. Куфальт плетется в свою комнату и в нерешительности застывает на пороге…

Может, она просто шлюха, холодная, извращенная, испорченная до мозга костей шлюха, может, ей хочется пощекотать нервы чем-то запретным, почуять запах крови…

А она, оказывается, лежит на его кровати и плачет. И увидев, что он вошел, приподнимается ему навстречу и, заливаясь слезами, протягивает к нему обнаженные руки:

— Иди же, иди же ко мне! Этот твой приятель так ужасен! Иди же ко мне, иди же!

6

Принесло ли это счастье? Или хотя бы облегчение?

В те ночи, когда его мучили мысли о Лизе, ему казалось, что жить будет легко и счастливо, стоит ей один только раз прийти к нему. И вот она пришла, — но где же ощущение легкости и счастья? Он по-прежнему сидит за машинкой — с той ночи прошло две недели, а может, и три, — а жизнь все так же тяжела. Или еще тяжелее?

Вот он сидит и стучит на машинке. Несколько дней — сразу после той ночи — ему работалось лучше, настолько лучше, что Яух перестал торчать за его стулом: не к чему было прицепиться. Но потом он понемногу начал сдавать. Он старался взять себя в руки, не хотел опять становиться козлом отпущения. Вон Маака уже два-три раза вызывали в другую комнату — писать под диктовку клиентов. А ему что же — вечно сидеть на этих адресах?

Жизненные силы его были как бы заторможены изнутри: только что он был бодр, погружен в работу и даже весел; и вдруг мозг его как бы отключается, в голове пусто, как будто никакого Куфальта уже и нет на свете. Может быть, в мозгу тоже есть такая тесная клетка с решеткой и замком вроде тюремной камеры, в которой из угла в угол мечется что-то бесформенное, заточенное туда навек?

— Куфальт, шухер! — шепчет Маак.

И Яух уже тут как тут.

— Вот пять аттестатов, господин Куфальт. Это подлинники. Нужно сделать по четыре копии с нормальным интервалом, через час за ними придут. Но прошу обойтись без опечаток, ничего не забивать и чтобы заглавное «С» не выскакивало из строки!

— Хорошо, — говорит Куфальт.

— «Хорошо»! Конечно, что же вам еще сказать! Ну ладно, посмотрим. Во всяком случае, это моя последняя попытка.

Куфальт взялся за дело с охотой — как же, впервые ему доверили квалифицированную работу, он им еще покажет, на что способен, они еще увидят, а уж у Яуха и вовсе глаза на лоб полезут!

Но странно: этот Яух обронил всего несколько слов — «без опечаток», «не забивать» и «чтобы „С“ не выскакивало». И каждое слово превратилось в препятствие.

И препятствий было не два и не три, все становилось препятствием.

К примеру: надо сделать четыре копии. А ведь как легко просчитаться! Правильно ли вложена копирка? Раз подлинники, значит, нельзя запачкать, а у него большой палец в черной краске от копирки, скорей к умывальнику, три минуты потеряно. За работу!

«Свидетельство об окончании ученичества. Эльмсхорн, 1-го октября 1925 года.

Господин Вальтер Пукерайт, род. 21 июля 1908 г. в семье булочника Вальтера Пукерайта, проработал в моей лавке скобяных товаров, издавна пользующейся отличной репутацией, с 1-го октября 1922 года до сегодняшнего дня в качестве ученика…»

И так далее и тому подобное.

— Ну как, господин Куфальт, скоро закончите?

— Да-да, скоро.

— Что-то не похоже. Лучше сразу скажите, если чувствуете, что не справитесь. Ведь вы не справитесь?

— Отчего же, справлюсь.

— Ну что ж, поглядим-увидим. Только учтите — при четырех копиях надо гораздо сильнее ударять по клавишам. Дайте-ка взглянуть… Ну, конечно, так я и знал: текст слепой, нечеткий. Все переделать!

Когда Куфальт заправляет в машинку чистую бумагу, Маак шепчет:

— Спокойно! Только не заводись! Он тебя нарочно запугивает.

Куфальт отвечает ему робкой и благодарной улыбкой и начинает все сначала: «Свидетельство об окончании…» Разве пишется «Свидетельство», а не «сведетельство»? А, плевать, раз здесь так написано, значит, так и правильно. О господи, надо «Пукерайт», а я «Пакерайт»! Что делать? Забить? Нельзя! Стереть резинкой? Придется стирать пять раз. Начать сначала? Опять сначала? Зато на этот раз все будет правильно!

Маак больше не смотрит в его сторону. Яух ушел в свою комнату, никто на него не глядит. Или, может, краем глаза все же поглядывают?

На этот раз все идет гладко до третьей строчки, но тут из строки выскакивает заглавное «Г» (правда, не «С»), что рубит его под корень. Заново вкладывая копирку между листами бумаги, он косится в сторону Маака, но Маак ничего не видит, строчит как одержимый.

Куфальт опять берет себя в руки, и все идет как по маслу, строчка за строчкой, без опечаток, без помарок. Первая страница вот-вот будет готова… И вдруг его пронзает предчувствие. Так и есть! Он вложил копирку обратной стороной, на четырех страницах получилась зеркалка, пятая — пустая!

Он сидит, безвольно опустив руки, какой смысл бороться с дьяволом, который сидит в нем самом и ему же вредит. Пять лет его выращивали и сделали Куфальта ни на что не годным. «Иди туда», говорили ему, «сделай то-то», приказывали, и теперь, на воле, пружинка внутри ослабла и не срабатывает… Какой смысл!

Через трое суток после той ночи, дождавшись, когда хлопнет входная дверь, он выбежал в коридор и, задыхаясь от счастья, выпалил:

— Радость моя, я так по тебе соскучился! — и обнял ее за шею.

— Что вы себе позволяете?! — холодно спросила она, отстраняясь, и удалилась в кухню к матери…

Какой смысл…

— Куфальт, давай сюда по-быстрому, — шепчет Маак. — Я за тебя сделаю! Скорее! Осторожно, чтобы никто не засек, они тут все стукачи, одна шайка-лейка! Спасибо! А ты берись за адреса.

Как затрещала, как застрекотала машинка Маака! Динь-динь — готова строчка, динь-динь — вторая, динь-динь — третья…

Не открылась ли проклятая дверь? Еще одиннадцать минут, Маак кончает уже третий аттестат, нет, дверь не открылась, осталось не больше полстраницы…

— Ну, Куфальт, сдавайте работу! — И тоном глубочайшего изумления: — Как? Почему вместо вас печатает господин Маак? Кому я поручил эту работу — ему или вам?

— Я… Я его попросил, — лепечет Куфальт, запинаясь на каждом слове. — Я так нервничал… Несколько раз ошибся…

— Та-а-а-к! — с видимым удовольствием констатирует Яух. — Так. А почему не обратились ко мне? Кто заведует бюро — я или вы? Во всяком случае, я доложу об этом происшествии господину пастору Марцетусу. Жульничества я не потерплю! Хотели меня провести… Давайте сюда работу, господин Маак!

«Надо работать и работать, ни на что не отвлекаясь, больше пятнадцати марок в неделю все равно не выгонишь, а в эту, может, всего двенадцать получится, но сегодня только еще вторник, а Марцетус является в „Престо“ вершить суд и расправу по пятницам. Не сидеть же без дела столько времени, так что придется браться за адреса… Мучительница!»

— Не бери в голову, Куфальт! С этим попом я сам поговорю. А если нас в самом деле выставят, у меня есть шикарная идея! Нет, вовсе не то, что ты думаешь, ничего общего. Дело вполне реальное. Ну, ладно, там видно будет…

— И вообще, господин пастор, — говорит Маак седовласому доктору honoris causa, — я придерживаюсь того мнения, что запугиванием немногого добьешься. Вот, к примеру, мой друг Куфальт…

— Минуточку, — перебивает его пастор Марцетус, останавливая Маака еще и жестом белой пухлой руки. — Минуточку! Вы прекрасно знаете, господа, что я не одобряю дружеских отношений между бывшими заключенными. Вам обоим именно потому и разрешили жить в городе, чтобы вы могли приобрести круг знакомств среди приличных людей и получить доступ в нормальное общество, живущее в ладу с законами. А вы говорите: «Мой друг Куфальт!» — Он бросает на них строгий взгляд. — И вообще, как вам, вероятно, известно, разговоры среди работающих в машинописных бюро строжайше запрещены. Откуда же вы знаете друг друга?

И испытующе глядит на них, словно ожидая ответа. Но они молчат.

— Вы говорите «запугивание»! — рокочет пастор. — Да я знаю господина Яуха уже десять лет и всегда считал его человеком доброжелательным, преданным делу и исключительно добросовестным. Но может быть, именно потому вы и говорите о «запугивании», что он и от вас требует добросовестного отношения к делу?

— Но… — только и успевает ввернуть Маак.

— Минуточку! Когда господин Куфальт прибыл к нам, его отнюдь нельзя было назвать хорошим работником. И тем не менее, он зарабатывал у нас — я специально проверил — восемнадцать — двадцать, а один-два раза даже двадцать две марки в неделю. Но с некоторого времени его работоспособность резко упала. Как мне сообщил господин Яух, за эту неделю он не заработает и десяти. Итак, господин Куфальт…

Куфальт открывает рот, чтобы достойно ответить. Ведь еще совсем недавно он диктовал пастору Марцетусу свои условия и даже до некоторой степени держал его на поводке. Но и до того случая он умел с ним разговаривать. Куда все это девалось? Теперь он лишь робко мямлит:

— Господин пастор, вы думаете, это все потому, что я покинул приют и у меня на уме что-то другое. Но поверьте, господин пастор, я стараюсь, я изо всех сил стараюсь. Но как ни стараюсь, что-то во мне вдруг обрывается, я как бы заболеваю, но не по-настоящему, понимаете, а просто от долгого сидения в тюрьме кажется, будто у тебя совсем нет сил и ты ни на что не способен…

— Ах, вон оно что, — говорит пастор. — Вон оно что. Значит, вы утверждаете, что теперь, как бы задним числом, приобрели нечто вроде тюремного синдрома. Звучит не очень правдоподобно. От господина Петерсена мы узнали, что у вашей квартирной хозяйки чрезвычайно миловидная дочь, девица сомнительной репутации. Так ли это, господин Куфальт?

Куфальт молчит, словно воды в рот набрал. «Хоть бы Маак сказал что-нибудь!» Но Маак тоже молчит, то и дело поправляет очки и молчит. Он, конечно, злится, потому что Куфальт никогда ему про эту дочку не рассказывал и равнодушно выслушивал его описания предлагаемых девиц. А оказывается, дело было совсем в другом!

— Значит, так, — после затянувшегося молчания подытоживает беседу Марцетус. — Посмотрим еще неделю. Если с работой не наладится — то есть получится меньше восемнадцати марок в неделю, — нам придется отказаться от ваших услуг, господин Куфальт. Кроме того, я скажу господину Яуху, чтобы он оставил вас в покое, дабы не давать повода к разговорам о запугивании. До свидания, господа! Ах, одну минутку, господин Маак! Нет-нет, господин Куфальт, вы можете идти.

7

Только после работы Куфальту удается поговорить с Мааком без помех: в бюро соглядатаев и доносчиков пруд пруди. Солнце еще ярко светит, и они медленно спускаются по набережной Альстера, пересекают Глокенгисерваль и выходят на берег Аусенальстера, по-летнему усеянный белыми парусами и пароходиками.

— Чего ему, собственно, было от тебя надо? — начинает разговор Куфальт.

— А, обычные игры, — отмахивается Маак. — Все надсмотрщики в них играют. Хочет натравить нас друг на друга. Зависть, она, знаешь…

— Да ладно уж, расскажи толком, — просит Куфальт. Он слегка встревожился, только сейчас до него дошло, каково бы ему было в бюро без Маака.

— Завтра мне светит временная работа в какой-то экспортной конторе. И если понравлюсь, меня там оставят. Так он сказал.

— Ага. Ну а ты что?

— Обернись! — шепчет Маак. — Быстро, быстро!

Он хватает Куфальта под руку и тащит к дереву, за которым пристроился долговязый парень с соломенной шляпой в руках, глубокомысленно наблюдающий за резвящимися на воде жителями Гамбурга.

— Добрый вечер, господин Пациг.

Долговязый явно смущен, он приветствует их, помахав шляпой, и эхом откликается:

— Добрый вечер…

— Вот это и было главным условием, Куфальт: работу в экспортной конторе я получу только в том случае, если перестану общаться с тобой. Понимаешь, какое дело: негоже преступнику общаться с себе подобными, ничего хорошего они друг от друга не почерпнут.

Они оба хмуро разглядывают юнца, а тот с каждой минутой все сильнее заливается краской.

— Да я просто прогуляться вышел, — оправдывается бывший растратчик.

— Вот так, и теперь место в экспортной конторе получит господин Пациг.

Указательным пальцем Маак поправляет очки на переносице, затем с глубокомысленным видом трет подбородок. Хотя на Мааке все поношенное, вид у него всегда безукоризненный: свежевыбрит, руки ухожены и брюки отлично выглажены.

— А ведь подхалимство ему, пожалуй, когда-нибудь боком выйдет, как ты думаешь? — небрежно спрашивает Маак.

Куфальт не отвечает, он неотрывно глядит на Пацига, который теперь, наоборот, бел как полотно.

— Да я, правда, только прогуляться вышел, — заверяет тот еще раз. — Правда-правда, честное слово…

— Как же, как же, — издевается Маак. — Прямо от дверей бюро за нами следом…

— Берегись! — успевает крикнуть Куфальт.

Но Маак уже получил удар хуком в челюсть — совсем неплохо для такого задохлика, как Пациг.

— А пошли вы все.. — говорит он и с удовольствием смотрит, как Маак потирает подбородок. Потом энергично напяливает соломенную шляпу, бросает «до свидания» и собирается уйти.

— Минуточку, — останавливает его Маак. — Минуточку, Пациг. Вы в самом деле просто гуляли, Пациг?

— Еще врезать, да? Мало тебе?

— Разве тебя не подослали выследить нас? Яух или, скажем, пастор?

— Я вам сейчас кое-что скажу, — заявляет Пациг, напуская на себя важный вид. — Да такое, что ахнете! Вы, старые уголовники, много о себе воображаете. И поплевываете на всех, потому что отмотали пять лет или там десять. А я всего полгода сидел…

— Погоди-ка, — перебивает его Маак.

— Не, не буду годить. Полгода или десять — все одно: мне так же трудно вернуться в нормальную жизнь, как и вам, да чего там, мне еще труднее, потому как вы держитесь друг за друга, а мне не за кого…

— Погоди, погоди же! Слушай! А как насчет настучать?

— Стукнул я на тебя хоть раз? Или на этого размазню, твоего дружка? Гляди, как бы он тебя не заложил, на него это больше похоже…

— Опять нарываешься, Пациг…

— А что — схлопочу еще раз по роже, да? — спрашивает Пациг и нагло ухмыляется. — Ясное дело, мне приходится ползать на брюхе и шестерить перед Яухом и пастором, но чтобы еще и стучать — и не подумаю! В жизни стукачом не был — ни в тюряге, ни на воле. Но вы-то, вы, только своих за людей считаете, а я, мол, чужой, красный, думаете, ваша круговая порука — это и есть солидарность? А на самом-то деле вся ваша братия — просто бандиты… Думаешь, если ты здоров, как бык, то можешь любому на голову… Своим только и можешь, да и то не всем, а что такое солидарность, так ты об этом и понятия не имеешь, вот что я тебе скажу!

Он так распалился, что опять сдернул соломенную шляпу и размахивал ею перед самым носом Маака.

— Ну ладно, кончай тут махать, а то еще карточку мне попортишь, — говорит Маак, смягчаясь. — Понял я, куда ты клонишь: такие, как ты, хотят, чтобы все люди были счастливы и чтобы все было по справедливости и прочую чепуху. Я политикой не занимаюсь, думаю только о себе и о своей бабе. Иногда, может, еще и о Куфальте и паре-тройке настоящих парней, которых как раз и ищу…

— Разве так ищут? Тут таким дельцем запахло, а ты ничего и не чуешь, — что, угадал?

Он выжидательно переводит взгляд с одного на другого и, заметив, что Маак и впрямь ошарашен, вдруг разражается хохотом. А тот бормочет:

— Какое еще дельце? Да будет тебе известно, я со всем этим завязал, так и доложи своему Яуху.

— Да не заводись ты по новой. Я говорю о настоящем деле, то есть о большом заказе для нашей конторы. Не заметил разве, что Яух каждое утро названивает по телефону, а потом убегает в город?

— Ну и что? — хором спрашивают оба.

— А то, что нам заказывают двести пятьдесят тысяч адресов, может, даже триста тысяч. Оптовая торговля текстилем. Реклама тканей к осенне-зимнему сезону.

— Было бы здорово, если бы нашей конторе достался такой заказ. На месяц работы бы хватило, — соглашается Маак.

Но Пациг опять закатывается:

— Вот именно — если бы достался! Яух требует двенадцать марок за тысячу адресов, включая раскладывание по конвертам и наклеивание марок, а машинописное бюро «Цито», что в Гросер Буршта, наверное, согласится на одиннадцать. Только там одни халтурщики. Если бы кто-нибудь взялся за эту работенку по десять или, еще того лучше, по девять марок за тысячу…

Он умолкает, как бы замечтавшись. И добавляет для вящей убедительности:

— Триста тысяч адресов!

— Три тысячи марок можно заработать! — Куфальт потрясен. — Ребята, что делается!

— Если разделить на десятерых, за месяц получится по триста марок на брата, — прикидывает Маак. — Слушай, Пациг! — вдруг вырывается у него. — Если бы нам ухватить эту работенку, я бы взял тебя в нашу компанию! И ты перестал бы обзывать солидарность круговой порукой. И заработал бы большие деньги!

— Да нет, ни к чему это, — отмахивается Пациг. — Я вам рассказал про это дело, просто чтобы вы поняли: я не таковский. И чтобы убедились, какие вы сами шляпы, не смекаете, что к чему. Но сам-то я буду и дальше держаться за Яуха, со святошами вроде как надежнее.

— Ну что ж. — Маак явно разочарован. — Каждый своим умом живет. Ладно, когда до дела дойдет, мы тебе отстегнем кое-что, попируешь за наш счет.

— Что ты говоришь?! — притворно всплескивает руками Пациг. — Вы так щедры! А сами названия фирмы не знаете! И пишущих машинок у вас нет! И заказ пока не за вами! Так что лучше пойду домой и поем, а то ваших пиров долго ждать…

И поворачивается, чтобы уйти.

Они его удерживать да уговаривать — как вдруг изменился тон разговора с этим мальчишкой-растратчиком, Теперь они его просят, чуть ли не молят:

— Только адресок скажи, ведь ты тоже парень что надо, только название и адрес. А мы тебе за это сотнягу отвалим.

— Оставьте ее себе, больно уж долго ждать. Название «Зайльман и Лобке», Бармбек, Гамбургерштрассе, 128.

Наконец-то! Уфф! Ну мерзавец паршивый, поизмывался-таки! Получит он свои сто марок, как же, держи карман шире! Ах ты шкет недоделанный, еще издеваться над нами!

8

Ясно одно: действовать надо быстро и держать все в тайне. При этом по-прежнему бодро-весело являться в бюро, — ведь заказ может уплыть, и тогда проклятая контора останется единственным источником их существования. Нужно еще разузнать, на каких условиях можно приобрести пишущие машинки — само собой, в рассрочку, и присмотреть помещение. И в это же время день-деньской сидеть в «Престо» за машинкой!

Куфальт и Маак развили бешеную деятельность, и к вечеру того же памятного дня им удалось вовлечь в дело пять надежных парней, работавших вместе с ними: Енша, Загера, Дойчмаиа, Фассе и Эзера.

После работы все они собрались в мансарде Маака — кто сидит на кровати, кто на подоконнике, кто на единственном стуле, кто взгромоздился на умывальник. Девушку Маака они выставили, заявив:

— Сходи-ка подыши воздухом, Лизхен! Сделай такое одолжение своему милому!

— Да мне еще лучше! — отозвалась она, тряхнув завитыми в кольца кудряшками и весело блеснув темными, как вишни, глазами.

— С каждого по десять пфеннигов. Вот моя доля. Можешь посидеть в кафе, Лизхен.

— Вот еще! В кои-то веки выдался свободный вечерок. Лучше скажите, когда вернуться.

— Ладно, катись! Можешь вообще не возвращаться. Ну, скажем, в двенадцать, — отвечает Маак.

Поначалу их всех ослепляет шанс получить самостоятельную работу и такую кучу денег! Перебивая друг друга, все доказывают себе и другим, что дело у них пойдет, что их семерка вполне справится, что они будут строчить, как пулемет, и не по девять часов, а по двенадцать, а то и по четырнадцать в день, без всяких выходных, и на Лизхен свою целый месяц не взглянешь, а ты, Куфальт, тоже подтянешься, и как будем делить деньги — всем поровну или сдельно, как в «Престо»?

— Но заказ-то пока не у нас!

— Верно, кто пойдет выбивать заказ?

— Куфальт, тебе придется бросить бюро, все равно ведь выгонят!

— Почему это меня выгонят? Уж как-нибудь справлюсь. Мне работа нужна не меньше, чем вам.

Выяснилось, что никто из их семерки не склонен выпустить синицу из рук ради журавля в небе.

— Значит, придется найти кого-то, кто пойдет на фирму вместо нас.

— Но такого, кто выглядит как порядочный.

— Ясно и понятно, чтобы не смахивал на урку.

— И чтобы разговаривал как образованный.

— И одет с иголочки.

— Ну, кто такого знает?

Никто.

— А фирма ведь может навести о нем справки!

— Верно. Что же делать?

Вот оно как сложно, оказывается.

С ума сойти: вот они тут сидят, все семеро, и не могут придумать, кого бы попросить раз-другой сходить за них на фирму, кого-нибудь из чистой публики, из другого мира, из порядочных.

Нет, не могут.

Безработных хватает, бывших заключенных — тоже. Да разве таким поручишь?

— А если попробовать провернуть все по телефону?

— Не выйдет! Они же должны вручить нам почтовые марки, конверты и рекламные проспекты, значит, должны хоть кого-то в глаза увидеть, так?

Предложения сыплются со всех сторон, одно нелепее другого.

— Бред! Знаю я твоего зятя! Он уже начинает заикаться, когда на него собака тявкнет!

— Отше? Да на нем сроду целых штанов не было! Такого прямиком в участок отправят.

Наконец все выдохлись и теперь молча сидят, поглядывая друг на друга. Потом Енш тяжело поднимается со своего места и говорит:

— Пошли по домам, ребята. Ничего у нас не выйдет. Так и будем строчить адреса для Яуха и жирного пастора по пять марок за тысячу. Пять марок этой парочке, пять — всем остальным. Поровну, ничего не скажешь.

Все стоят, переминаясь с ноги на ногу, и не могут уйти, так трудно расстаться с мечтой. Все было бы у них свое — и работа на свой страх и риск, и деньги, и помещение, и машинки, а главное — какие-то шансы выбиться в люди, может быть, даже со временем основать свое большое машинописное бюро…

— Ну, значит, покедова, — говорит Енш.

— Знаете что, — не очень уверенно подает голос Куфальт. — Я сперва не хотел говорить, но я знаю тут одного, может, сгодится. Правда, пьет он по-страшному…

— Не подойдет.

— Но из образованных, учился в университете и вообще… Может, и справился бы.

— А как его звать?

— А откуда ты его знаешь?

— Можешь сейчас сходить за ним?

Да, трудности громоздятся одна на другую, адрес Бертольда знает один Беербоом, к тому же Куфальт поклялся никогда больше не встречаться с Беербоомом, сейчас уже около девяти, надо успеть сперва в приют к Беербоому, а застанешь ли его там, еще вопрос, потом дома ли Бертольд, да захочет ли тот пойти с ним и не будет ли пьян в стельку…

— Ну ладно, наверное, не стоит, — упавшим голосом роняет Куфальт, отступая перед таким множеством трудностей.

— Как это «не стоит»? А ну, дружище, одна нога здесь, другая там, и чтоб через час приволок сюда своего Бертольда!

— Дуй, а то с лестницы спустим!

— Сам пойдешь, или нам тебя вытолкать?

И Куфальт идет, затея безумная, но он идет, никаких шансов нет, но он идет…

О, «Мирная обитель», добрый старый приют на Апфельштрассе, где жилось без забот и тревог…

— Добрый вечер, Минна! Волосатик дома? Не, я вовсе не к нему. А Петерсен? В гостиной? Не, и он мне не нужен. А Беербоом тут? Да нет, не подведу я вас, разве я на это способен? Так где Беербоом? Наверху, в спальне? Плачет? Ну ладно, пустите меня к нему. Не положено? Ах, Минна, золотая моя, драгоценная моя уродина, пустите меня наверх, на минуточку, я как-никак ваш старый постоялец! Мне только спросить его кое о чем, Минна, и тут же уйду, а вам я дам…

— С кем это вы там беседуете в дверях, Минна? — раздается нудный голос госпожи Зайденцопф. — Не вздумайте в моем доме заводить знакомства с посторонними мужчинами!

— Да это Куфальт, госпожа Зайденцопф. Пришел к Беербоому. Да я его не впущу, госпожа Зайденцопф…

И Минна с силой захлопывает дверь.

Куфальт стоит на крыльце, лихорадочно соображая: «Что же мне теперь делать, господи? Если вернусь к ребятам без Бертольда, они взбесятся… А если еще раз позвоню в дверь, Зайденцопф расскажет Марцетусу, и я вылечу на улицу в тот же день…»

Помявшись в нерешительности перед дверью, он наконец решается и, проскользнув через палисадник, — тот самый, по которому когда-то полз на карачках, держа шляпу в зубах, столь срочно понадобившийся ему сегодня Бертольд, — Куфальт заглядывает сквозь зарешеченное окно в гостиную и сильно стучит по стеклу.

И правда — на его стук в окно выглядывает Петерсен, за ним угадываются еще две-три головы.

— Добрый вечер, господин Петерсен. Не откажите в любезности попросить господина Беербоома подойти к окну! Речь идет об очень важном деле…

Однако Куфальт с Петерсеном ведь так и не помирились по-настоящему после той злополучной прогулки и всего, что за ней последовало. Так что Петерсен лишь озабоченно морщит лоб:

— Вы же знаете, Куфальт, — простите, господин Куфальт, — у нас тут свои правила, я должен сперва спросить господина Зайденцопфа…

— Ну ладно, господин Петерсен, не стройте из себя. Знаете ведь прекрасно, что за фрукт папаша Зайденцопф, из-за всякого пустяка поднимает крик и шум. Обещаю вам, наш разговор займет не больше двух минут. И вы сможете при нем присутствовать. — Увидев, с каким выражением лица выслушал все это Петерсен, Куфальт добавляет упавшим голосом: — Это на самом деле очень важно для меня и моего будущего…

Но Петерсен, студент Петерсен, советчик и лучший друг бывших заключенных, отрицательно качает головой:

— Не могу, дорогой Куфальт, никак не могу: правила! Но к господину Зайденцопфу готов сходить, пожалуйста, раз вы настаиваете…

— А черт с тобой, ничего мне от тебя не надо, осел! — вдруг взрывается разъяренный Куфальт. Бесится он главным образом потому, что зря унижался. Поворачивается и уходит.

Но вслед ему Петерсен кричит сразу изменившимся голосом:

— Куфальт! Господин Куфальт! Послушайте-ка…

«Эх, ты, — с горечью думает Куфальт. — Теперь по-другому запел: „Послушайте!“ Такая же тряпка, как я. Сперва нос дерет, а потом хвост поджимает. Вернуться сейчас к ребятам, — они меня с лестницы спустят. Заварили кашу, а есть нечем. Пойти домой — буду лежать и думать о Лизе, опять о том, что заварил кашу и так далее. А вот если отправиться…»

Его словно осенило, он круто поворачивает обратно, пробегает мимо приюта (окно гостиной все еще открыто), вскакивает в трамвай и едет в сторону улицы Ланге Райе.

Улица эта не очень длинная, но и не слишком короткая, заходить в каждый дом и спрашивать Бертольда трудновато. Но на этот случай есть на свете кабаки! Уж в них-то Бертольда наверняка знают как облупленного, тем более теперь, когда у него, по словам Беербоома, деньжата водятся!

— Бертольд? — уже во втором по счету кабаке интересуется хозяин из-за стойки. — Вы, вероятно, имеете в виду господина доктора Бертольда? Что вам от него нужно? Денег?

— Я сам доктор политической экономии, — укоризненно роняет Куфальт.

— Ах, вот оно что, вот оно что, извините, пожалуйста, господин доктор! Господин доктор Бертольд в задней комнате. Сюда пожалуйте!

— Бертольд! Господин Бертольд! — взывает Куфальт к длинноносому бледнолицему пьянице. — Ну, очнитесь же хоть на минуту! Есть шанс заработать деньги! Много денег! Три тысячи марок.

— Гроши! — мычит пьяный. — Разве это деньги? Или ты требуешь денег у меня? Тогда Ади — тот, что за стойкой, — вышвырнет тебя, как котенка.

— Да послушайте же, господин Бертольд, — снова заводит свою песню Куфальт. — Речь идет о том…

И он рассказывает все по порядку еще раз, медленно, раздельно. Ему кажется, что тот вроде бы слушает, кивает, но потом вдруг вставляет «Ваше здоровье!»

— Все правильно, и марки наклеивать, и по конвертам раскладывать. Черт подери! Грогу хочешь?

— Вы же понимаете, господин Бертольд, нельзя упускать такой шанс заработать кучу денег.

— Да разве это деньги? — стоит на своем Бертольд и продолжает пить.

— Но я же вам все как есть объяснил, триста тысяч адресов, вероятно, по десять марок за тысячу, получается три тысячи марок. И вам перепадет кругленькая сумма, господин Бертольд!

— Вас обвели вокруг пальца, — кривит губы в пьяной ухмылке Бертольд. — Нет в Бармбеке Гамбургерштрассе!

— А я говорю — есть! Да сейчас и не надо туда ехать, сейчас надо только зайти к моим друзьям и все обсудить.

— Ади! — кричит Бертольд. — Дай-ка нам план города. Этот парень верит только тому, что напечатано. — И, обращаясь к Куфальту: — Ты болван! И все вы болваны! И любой мошенник обведет вас вокруг пальца. Разве вы урки? Вы олухи царя небесного, рохли и кретины!

Он встает — оказывается, он еще довольно твердо держится на ногах — и спрашивает:

— Как фирма-то называется?

— Зайльман и Лобке, — выпаливает Куфальт одним духом, и в ту же минуту в глубине комнаты появляется ухмыляющийся кабатчик Ади с планом в руках.

— Зайльман! — восклицает Бертольд и вдруг хватает рукой воздух. — Ну и болваны! Зайльман и… и Лобке! — Он еще раз хватает рукой воздух. — Заело и лопнуло у вас, вот что! Ну и олухи! Передай от меня привет своим баранам, пламенный привет от Бертольда…

Но Куфальт уже мчался со всех ног. В мозгу у него словно зажглась тысячесвечовая лампочка. Так вдруг стало вез ясно.

9

Семерке простаков оставалось одно утешение: на следующий же день сполна рассчитаться с Пацигом за обман. Увы! Увы! Пациг куда-то испарился.

— Небось отхватил твое место в экспортной фирме как пить дать, — шепчет Куфальт Мааку.

— То-то он строил из себя, трус и подлюга.

— Ничего, он еще попадется нам в лапы, — на ходу бросает им обоим Енш, направляясь к ящику с лентами для машинок.

— Моя лента тоже что-то выцвела, — говорит Маак Куфальту и устремляется туда же.

— Да и мне надо бы тоже… — произносит Куфальт, обращаясь к самому себе, и присоединяется к ним обоим.

— Весьма вероятно, что он все же протрепался Яуху, — говорит Енш Мааку.

— И тебе срочно сюда понадобилось! — ворчит Маак на Куфальта. А Еншу отвечает: — Надеюсь, что нет. О боже, еще и Дойчман сюда идет! Послушай, друг, что, если Яух увидит нас всех вместе?..

— Лента совсем стерлась, — бурчит Дойчман. — А Яух висит на телефоне. С моего места все слышно через дверь. Речь идет о большом заказе. Вот я и думаю…

— Я тоже, — перебивает его Маак. — Этот подлюга Пациг сперва не собирался вешать нам лапшу на уши. Насчет заказа на триста тысяч все верно, с этим в порядке. А вот когда мы стали выпытывать адрес фирмы, ему вздумалось нас разыграть.

— Похоже, что так, — соглашается Куфальт. — А может, он сам решил захапать этот заказ?

— Одному-то ему не справиться.

— Почем знать, с кем он собирается провернуть это дельце?

— Кто собирается провернуть дельце?! — Пышущий злобой Яух протискивается прямо между ними к ящику. Усердно роясь в лентах, они не обратили внимания ни на внезапную тишину, воцарившуюся в комнате, где кроме трескотни машинок не было слышно никаких звуков, ни на предупреждающее покашливание Загера.

Яух, весь багровый, чуть не трясется от бешенства.

— Сдается, здесь замышляется какое-то преступление? Так, что ли, господа? Ну, дожили, что называется…

Он срывается на крик. Дверь в соседнюю комнату приоткрывается, в щель просовываются головы двух вольнонаемных девиц, и та, что повыше, шипит:

— Не так громко, господин Яух. Клиенты услышат.

И обе нахально продолжают торчать в дверях, наблюдая за происходящим.

Отвечать Яуху берется Маак:

— Мы говорили о господине Пациге. Как, мол, удалось ему провернуть это дельце: ведь временная работа в экспортной фирме была обещана мне. А на ваши выпады насчет «преступления» и прочего я буду жаловаться господину пастору Марцетусу.

С этими словами Маак берет из ящика ленту и спокойно идет к своему месту.

— Я тоже! — подхватывает Енш. — Вы вообще не имеете права говорить такие вещи, тем более в присутствии этих…

Кивнув в сторону двери с торчащими головами девиц и взяв из ящика ленту, он тоже удаляется.

— А я… Я подам на вас в суд, господин Яух! — пылая благородным гневом, выпаливает Дойчман и исчезает за своей машинкой.

— Но, господа… — начинает Яух и растерянно умолкает, ловя ртом воздух. Все бюро уставилось на него. Куфальт молча смывается со сцены.

— Все началось, как только вы к нам пожаловали, Куфальт! — Яух вновь пышет злобой. — Стойте! Следуйте за мной! В мою комнату!

— Не поддавайся, Вилли, — довольно явственным шепотом напутствует его Маак.

И Куфальт, растерянный, подавленный — «Почему именно на меня всегда все шишки валятся?» — послушно плетется за Яухом а его комнату и старательно прикрывает за собой дверь.

Но взрыва, которого он опасается, пока почему-то не происходит. Правда, Яух мечется по комнате, как разъяренный бык. Но вот он замедляет шаги, отрывает глаза от пола, взглядывает на фигуру у двери, направляется к письменному столу и берет в руки какой-то листок.

Потом отходит к окну и говорит, глядя в окно, а не на Куфальта:

— Банкир Хоппензас получает очень много писем от бывших заключенных с просьбами о помощи. Потому что, по слухам, помогать им — его конек. Вот какие дела. Да.

Он надолго умолкает. Куфальт стоит и ждет.

— У этого банкира, — продолжает Яух, глядя уже не в окно, а в сторону стоящей на письменном столе лампы, — у этого банкира возникла идея, обсуждать которую я не берусь. Он задумал поручить кому-то из бывших заключенных провести расследование с целью выяснить, достойны ли его помощи те, кто к нему обращаются, или нет. Он считает, что человеку из их среды будет легче в этом разобраться. Вот так.

Куфальт выдерживает взгляд злых свиных глазок Яуха, затуманенных напряженной работой мысли. «Вот бы мне поручили это дело!» — первое, что приходит ему в голову. Но он тут же спохватывается: «Никогда этого не будет. На сало мышей ловят».

— И нам нужно порекомендовать ему кого-то, пользующегося нашим полным доверием. Понимаете, господин Куфальт?

Молчание. Долгое молчание.

Наконец Куфальт, глотая слюну и запинаясь, но тем не менее весьма решительно заявляет:

— Мы на самом деле говорили только о том, почему место в экспортной конторе досталось Пацигу. Он печатает едва ли лучше меня.

— Ах, вот как! — сухо роняет Яух. — Что ж, дело ваше, — добавляет он уже злобно. — Хочу вам кое-что сообщить, — начинает он уже другим тоном, но так и не успевает это сделать, так как звонит телефон.

— Машинописное бюро «Престо». Да, Яух у аппарата. Что? Надо наконец договориться? Должен решиться? Ну конечно же! Одиннадцать марок это минимум. И только потому, что триста тысяч, а так всегда двенадцать. Ваш материал легко печатать? Ну, мне надо сперва на него взглянуть. Хорошо, хорошо, раз уж он так легок, можно, пожалуй, скинуть полмарки. Я сейчас же переговорю с пастором Марцетусом. Нет, нет, нынче же к вечеру получите окончательный ответ. Что ж, тогда я сейчас к вам приеду, через четверть часа я у вас.

Яух вешает трубку. Он напрочь забыл о Куфальте. И теперь вдруг обнаруживает, что тот по-прежнему стоит у двери, внимательно изучая корешки томов адресной книги.

— Сейчас мне некогда разбираться с вами, — хмуро бросает Яух. — Мне надо уходить. Но позже мы вернемся к этому разговору.

— У меня к вам нижайшая просьба, — льстивым голосом вворачивает Куфальт, изображая рабскую покорность и смирение. — Ужасно зубы болят. Разрешите отлучиться к врачу?

— Сейчас мне некогда выписывать вам направление на бесплатное лечение! — обрывает его Яух. — Позже, в середине дня.

— Да я заплачу из своих, господин Яух. Я вовсе не хочу причинять вам лишних забот. — И с наигранной робостью: — Выдернуть зуб вряд ли стоит больше полутора марок?

— Мне пора идти, — говорит Яух.

— Да я быстро обернусь, — заверяет Куфальт, — Нет больше сил терпеть.

— Ну, ладно, идите! — бросает через плечо Яух, выбегая из комнаты.

10

Куфальт на минуту заскакивает в бюро, на бегу шепотом бросает Мааку:

— Не соврал Пациг! — и тут же вылетает за дверь, так что Маак ничего не успевает сообразить.

Хватает пальто и шляпу — господи, надо скорее! Шагов Яуха на лестнице уже не слышно, ах ты черт, теперь все будет зависеть от того, поедет ли Яух или пойдет пешком. Куфальту ехать не на что, ему слишком хорошо известно содержимое его кошелька: один-единственный грош — как раз на три сигареты «Юно». («Лучше не иметь лишних денег — нет соблазна потратить».)

Вот он на улице. Взгляд направо, взгляд налево: Яуха нигде нет. Топтанием на месте делу не поможешь. Куда бежать? В сторону центра? Или к окраине? Оптовая фирма по тканям — значит, в центре. И Куфальт бежит сломя голову.

Уже на ближайшем перекрестке приходится выбирать: прямо, налево или направо. Куфальт наугад сворачивает направо. Нет, это все пустое. Какая-то гонка вслепую получается.

Здесь Яуха нет. И здесь нет. А людей столько, что в глазах рябит. Но Яуха нет. Вернуться? Вернуться!

Куфальт мчится обратно, добегает до перекрестка, светофор красный, но разве он может ждать? Ему некогда. И он бросается на проезжую часть в гущу машин и трамваев, застревает в этой гуще, кто-то ругает его, ему приходится вернуться на тротуар, и, оглядевшись, кого же он видит? Кто выходит из угловой табачной лавки, раскуривая сигару? Да-да, он самый, — господин Яух!

— Ба, Куфальт! В какую вам сторону?

— Вон туда! — Куфальт наугад тычет пальцем. Он плохо ориентируется в Гамбурге. А вдруг тот спросит название улицы и фамилию врача?

Но тот не спрашивает.

— Постарайтесь обернуться побыстрее. Сами знаете, за эту неделю вам надо наработать на восемнадцать марок. И никого не интересует — болели у вас зубы или нет. Надеюсь, вы меня понимаете? И никаких оправданий!

— Да-да, конечно, — покорно соглашается Куфальт и снимает шляпу, прощаясь с Яухом.

И тут же, прячась за какой-то парочкой, пускается за ним следом. Тот шествует по улице слегка пружинящей походкой толстяков, с удовольствием попыхивая сигарой, а если и оборачивается раз-другой, то вовсе не из-за Куфальта: его больше интересуют молодые девушки в легких блузках, их обнаженные руки и длинные стройные ноги.

— Прыщавый кобель, чтоб тебе пусто было, — шепчет себе под нос Куфальт и ради пущей безопасности перебегает на другую сторону улицы. Там легче укрыться.

Но и Яух перемещается — туда же. Куфальт бросается обратно и видит, что Яух на той стороне сворачивает за угол и исчезает из виду. Куфальт бросается за ним, улица как на грех безлюдна! Трудновато будет. Придется намного отстать. Яух за угол. Куфальт чуть ли не бегом — за ним. И вдруг Яух исчез. Как сквозь землю провалился!

Тяжело дыша, Куфальт замирает на месте. Неужели все зря? И Яух сгинул, окончательно и бесповоротно сгинул в одном из этих домов?

Но потом мысль Куфальта начинает работать, и он соображает, что у торговой фирмы должна быть лавка или хотя бы вывеска у входных дверей и что, следовательно, речь может идти о десятке или дюжине домов. Он принимается за поиск.

Лавки никакой нет. А что до фирм, то на пятнадцати домах имеется всего две подходящие вывески: «Лемке и Михельсен, детское платье. Оптовая торговля» и «Эмиль Гнуцман, наследник Штилинга, оптовая торговля тканями».

«Порядок!» — ликует в душе Куфальт и занимает наблюдательный пост за афишной тумбой. Действительно, двадцать минут спустя он видит, как Яух выходит из этого дома, останавливается, смотрит на небо, достает из кармана сигару, откусывает ее, раскуривает, доходит до угла, скрывается за ним…

И вдруг Яух резко поворачивает обратно и держит курс прямо на афишную тумбу, за которой прячется Куфальт. Тот, замирая от страха, начинает красться по кругу, а в голове колотится: «С какой стороны он подойдет? Вдруг мы столкнемся лицом к лицу? Видать, все же заметил меня, сволочь». И тут Яух ныряет в дверь маленького уютного кафе с занавешенными окнами, а Куфальт смекает: «Яух обо всем договорился и сейчас будет звонить Марцетусу!»

Куфальт все еще стоит за афишной тумбой, а голова его лихорадочно работает: «Уплывает работенка, уплывает! Такой редкий шанс, такой крупный заказ бывает не чаще двух раз в год… Надо бы мне сейчас подняться в контору фирмы. Через неделю вылечу на улицу, восемнадцати марок мне не заработать, покуда Лиза… А если он сидит у окна, мне не удастся даже незаметно пересечь улицу. Да нет, это безумие, надо свернуть за угол и вернуться в бюро, Бертольда бы сюда, а я, может, и заработаю восемнадцать…»

И тут же решается, перебегает улицу и уже стоит у подъезда конторы «Эмиль Гнуцман, наследник Штилинга», а сам краем глаза косится на кафе, не откроется ли дверь, не появится ли из-за занавески угрожающий кулак Яуха…

Медленно поднимается Куфальт по лестнице. Слава богу, хоть из-за внешнего вида не надо волноваться. На нем безукоризненный костюм, синий со светлой искоркой, и элегантная рубашка, ничто не выдает в нем человека с уголовным прошлым (конечно, если манеры не подведут!), и вообще он выглядит так, как такой вот Куфальт мог выглядеть в свои лучшие дни.

— Шеф у себя? — спрашивает он деланно-развязным тоном, некогда подслушанным им в одной конторе у какого-то разбитного коммивояжера.

— Извините, вы по какому делу? — вопросом на вопрос отвечает ему хорошенькая белокурая секретарша тем деланно-вежливым тоном, который всегда наготове в любой конторе, у любого служащего, для любого нежелательного посетителя.

— Насчет заказа на печатание адресов, — отвечает Куфальт, а сам прислушивается — с лестницы доносятся чьи-то шаги.

— Этим занимается господин Бер, — отвечает барышня. — Но мне кажется, заказ уже сделан. Минуточку! Не угодно ли присесть?

Шаги на лестнице проследовали мимо, но Куфальт все же не решается сесть, Яух может появиться в любую минуту. И он ходит из угла в угол, а сердце колотится уже где-то под горлом, храбрость трусов опять испаряется, как дым.

«Боже, боже, зачем я все это затеял?»

— Господин Бер просит войти, — говорит барышня и предупредительно проходит перед ним в кабинет шефа. Дверь зловещей приемной захлопывается за его спиной, Куфальт чувствует себя немного увереннее.

— Что вам угодно? — Господин Бер деловит и лишних слов не тратит.

Куфальт молча кланяется. Он почему-то представлял себе этого Бера пожилым и задерганным толстяком, а перед ним молодой, холеный и подтянутый человек, явно уделяющий время спорту.

— Мы узнали, — приступает к делу Куфальт, выпрямляясь, — что вы собираетесь сделать крупный заказ на печатание адресов. Наша фирма крайне заинтересована в этом заказе. Фирма молодая, только что создана, поэтому мы готовы выполнить эту работу по таким низким расценкам, на какие вряд ли пойдет любая другая конкурирующая фирма.

— А именно — сколько вы просите?

— Если материал легко читаем, мы попросили бы десять марок за тысячу.

Лицо молодого человека сразу тускнеет.

— Заказ, можно сказать, уже обещан другой фирме. Я в какой-то степени связан словом.

А сам вопросительно смотрит на Куфальта.

— В таком случае, — торопится укрепить свои позиции Куфальт, — мы готовы выполнить эту работу за девять пятьдесят.

— За девять, — уточняет господин Бер. — Ведь мне придется изыскать способ отказаться от данного мною слова.

Видя, что Куфальт колеблется, Бер добавляет:

— Если уж навлекаешь на себя неприятности, то надо, чтобы игра стоила свеч.

— Девять двадцать пять, — начинает торговаться Куфальт, но в этот момент дверь приоткрывается, хорошенькая секретарша просовывает голову в щель и сообщает:

— Господин Яух пришел, господин Бер.

Куфальт в полной растерянности смотрит на дверь… Сейчас она распахнется… и он встретится со своим шефом нос к носу… в качестве конкурента… Да ведь это бывший уголовник… и кроме того, отпросился к врачу. Однако ведь законом запрещено публично упрекать кого-либо в том, что он отбывал наказание… А может, в моем случае и разрешено?..

— Пусть подождет, — недовольно бросает Бер. И, обращаясь к Куфальту, поясняет: — Кстати, это ваш конкурент. Берется за восемь пятьдесят.

— Знаю я его, — упорствует Куфальт. — Меньше десяти с половиной не возьмет.

— Ах, вот как, — несколько ослабляет напор господин Бер. — А как называется ваша контора?

Мозги у Куфальта словно судорогой свело. «…Срочно какое-нибудь название! Только срочно!»

— Цито… Престо, — выпаливает он одним духом. В голове его как будто что-то щелкнуло и высеклась искра. И уже спокойнее поясняет: — Машинописное бюро «Цито-Престо».

— Вот это да! — смеется господин Бер. — Вы вдвойне обставляете своего конкурента. Ну ладно. Когда вы могли бы приступить?

— Завтра утром, — выскакивает у Куфальта изо рта как бы помимо его воли, и в глазах у него мутнеет. («Ни машинок нет, ни помещения, да и телефон в конце концов необходим».)

— И сколько сможете сдавать ежедневно?

— Десять тысяч.

— Прекрасно. Значит, за месяц справитесь. Ах, нет, еще пять дней накинем — воскресенья ведь выпадут.

— Мы сделаем триста тысяч ровно за месяц.

— Что ж, пре-крас-но, — в задумчивости тянет господин Бер, глядя на Куфальта и думая явно о чем-то другом. — Значит, завтра утром вы можете забирать конверты и списки адресов. А где, вы сказали, находится ваше бюро?

— Мы как раз переезжаем, — поспешно объясняет Куфальт. — Мы уже не там, но еще и не здесь. Как только переберемся окончательно, я сообщу вам наш новый адрес. — А сам думает в полном отчаянии: «Ну и бред! Должен же я знать, куда мы переезжаем!»

Но мысли господина Бера все еще витают где-то далеко.

— Ну ладно, — задумчиво роняет он. И вдруг, как бы очнувшись: — Послушайте-ка, знаете что… — Запнувшись, он вдруг спохватывается: — Я даже не знаю еще вашего имени, господин…

«А вдруг все сорвется, зачем мне вляпываться в это дело? За дверью сидит Яух…» — молнией проносится в мозгу Куфальта. И он говорит первое, что приходит в голову:

— Мейербер. Моя фамилия Мейербер!

— Вы в родстве с композитором Мейербером? Или — хотя бы отчасти — со мной? Ха-ха-ха! — Господин Бер заливается смехом. — В общем так: господин Мейербер, вас не затруднит выйти на улицу черным ходом? Сами понимаете, ваш конкурент, господин Яух… Я в какой-то степени связан словом… Придется как-то выкручиваться… Короче, вы меня поняли?

— Да ради бога! — Куфальт от души смеется, и сердце его уже не так колотится. Вдруг до него доходит, что сегодня ему наконец улыбнулась удача. — Мне и самому было бы не слишком приятно столкнуться с конкурентом, у которого я только что выхватил из-под носа заказ.

— Вот именно! — кивает Бер. — Так что пойдемте.

— А много ли страниц печатного текста надо вложить в каждый конверт? — вдруг спохватывается Куфальт.

— О, сущие пустяки! — успокаивает его Бер. — Проспект в восемь страничек и открытку для заказа.

— Вкладывать открытку — это уже дополнительная работа.

— Сущие пустяки! — опять успокаивает его Бер.

— Нет, уж извините! При трехстах тысячах это четыре-пять лишних рабочих дней!

— Ну, значит, договорились — по девяти марок за тысячу, — говорит господин Бер и протягивает ладонь для рукопожатия.

— Девять пятьдесят — крайняя цена, — возражает Куфальт и прячет руку за спину.

Бер возмущается:

— Позвольте, позвольте, вы сами назвали девять двадцать пять.

— Но без открыток, — парирует Куфальт. Он стоит на верхней ступеньке лестницы, Бер на пороге двери.

— Что ж, оставим этот разговор, — говорит Бер и убирает руку. — Там ждет господин Яух.

— Но ведь и нам жить хочется, — настаивает Куфальт, уверенный, что Яух никогда не согласится на такую цену. — А уж за чистоту и аккуратность ручаюсь, никакая другая фирма не сделает лучше!

— Все вы так говорите! — вдруг вспыхивает Бер. — А потом половина писем возвращается недоставленными из-за путаницы в адресах.

— Такое может случиться лишь из-за путаницы в первичных списках.

— Только не у нас! У нас все адреса выверены.

— А это тоже говорят все заказчики! — добродушно улыбается Куфальт.

— Ну, назовите же наконец какую-то разумную цену, господин Мейербер, — говорит Бер и вновь невольно улыбается, произнося это имя. — А как вы пишете свою фамилию — через одно «е», как я, или через два?

— Через одно, как и вы, — отвечает Куфальт. — Девять пятьдесят.

— Скажем так: девять двадцать пять, и вот вам моя рука.

— Да я что, я ничего, — смягчается Куфальт. — Девять сорок.

— Господин Яух говорит, что не может больше ждать, — просовывается в дверь голова секретарши.

— А пусть его катится!.. — раздраженно рявкает Бер, но спохватывается: — Нет-нет, подождите, фройляйн, пусть пока не катится. Еще три минуты. — И просительно Куфальту: — Девять тридцать?

— Девять тридцать пять, — сдается Куфальт. — Бог с вами. Но оплата наличными за каждые десять тысяч.

— По рукам! — восклицает Бер. — Подтвердите мне это письменно. Я со своей стороны сделаю то же самое.

— По рукам! — говорит и Куфальт. Их руки наконец-то встречаются. — Итак, завтра утром…

И вдруг Куфальт вновь впадает в официально-деловой тон:

— Сердечно благодарю вас за заказ также и от имени нашей фирмы! — И опять трясет руку Бера. — За наше дальнейшее успешное деловое сотрудничество.

Куфальт с солидным видом спускается по лестнице, в то время как Бер скрепя сердце приступает к разговору с Яухом, в ходе которого надо как-то изловчиться и увильнуть от выполнения только что данного слова.

11

Получасовой обеденный перерыв только что кончился. Палящий летний полдень. В бюро душно и жарко, нечем дышать, матовые стекла окон мешают порадоваться хотя бы виду голубого неба и яркого солнца. В комнате удушливая жара и ничего больше.

Пальцы вяло касаются клавиш, каретку переставляют медленно, как бы нехотя, и не сразу берутся за новую строку, а секунду-другую пережидают.

Горячие потные лбы, замкнутые, хмурые лица, — ни обычной болтовни, ни перешептываний, только раздражение и вялость.

Зато в соседней комнате девицы, работающие на множительной машине, чешут языки напропалую. Делать им нечего, у них не то третий, не то четвертый день нет работы, нечего размножать. Но жалованье свое они все равно получат, беспокоиться им не о чем. В самом деле, почему одним пирог сам лезет в рот, а кто голодом сидит, на того и не глядит.

Двадцать машинок трещат, это верно, но тем не менее все слышат, как в кабинете Яуха сперва рывком распахивается, а потом с грохотом захлопывается дверь: тррах!

Все трясется.

Куфальт со значением смотрит на Маака. Маак со значением смотрит на Куфальта. После чего Маак прикрывает веки в знак того, что взгляд понят.

Слышно, как в кабинете Яух мечется из угла в угол, как он распахивает окно. Енш вдруг начинает давиться от смеха, — он расслышал, как Яух сам себя обзывает. Но смех тут же обрывается, ибо в дверь бюро просовывается багровая от злости голова Яуха, который орет, как будто его режут:

— Фройляйн Мерциг!! Фройляйн Мерциг!!

— Иду, господин Яух!

В другом конце комнаты приоткрывается дверь, и фройляйн Мерциг (та тварь, что повыше) тоже просовывает голову в щель:

— Да, господин Яух?

— Адресную книгу Гамбурга, да поживей!

— Сию минуту, господин Яух!

Ясно: близится гроза, надвигается шквал. Фройляйн Мерциг перебегает по комнате от одного рабочего места к другому в поисках адресной книги.

Яух, все еще багровый, следит за ней глазами:

— У кого из вас, черт побери, эта книга! Неужели сами сказать не можете?!

Фройляйн находит книгу у Загера и забирает ее.

— Слушайте, фройляйн, она мне нужна для работы, — слабо протестует Загер.

Но она уже несется с книгой в руках к Яуху, а тот рявкает:

— Вскорости многие из вас, горлодеров, насидятся без работы.

Схватив адресную книгу, он исчезает.

— А вы, фройляйн, могли бы хоть извиниться или вежливо попросить, — негодует Загер.

— С вами я вообще не намерена разговаривать, — парирует та, явно имея в виду не только Загера, а всех, сидящих в этой комнате. Она уходит к своей напарнице, но дверь прикрывает неплотно, так что все слышат:

— Сегодня что-то будет, я еще никогда Яуха таким не видела. Наверняка кого-нибудь из этих выставит!

А пока что Яух у себя в кабинете шелестит адресной книгой, продолжая сыпать ругательствами, и когда вновь появляется в дверях, то уже в полный рост.

— Можно мне получить обратно адресную книгу, господин Яух? — принимается за свое Загер.

— Знает кто-нибудь из вас машинописное бюро «Цито-Престо»? — спрашивает Яух, выходя на середину комнаты.

Молчание.

Потом кто-то один подает голос:

— Может быть, «Цито», господин Яух…

— Я сказал «Цито-Престо», болван! — рявкает Яух и подлетает к двери в соседнюю комнату, где повторяет свой вопрос.

— Машинописное бюро «Цито»… — начинает фройляйн Мерциг.

— Дуры набитые! — рычит Яух, но, опомнившись, берет тоном ниже и просит его извинить, однако дверью хлопает так, что все дрожит.

Он поворачивается, и вот они сидят перед ним, словно школьники в классе, все лица обращены к нему. Привалившись спиной к двери, Яух засовывает руки в карманы, одной перебирает ключи, другой — мелкие монетки, лоб нахмурен, нижняя губа закушена.

— Принесите кто-нибудь мою сигару — лежит на пепельнице…

Прикидывая, кого бы послать, он скользит глазами по ряду сидящих, останавливается на Мааке, но тот как ни в чем не бывало продолжает печатать. Яух переводит взгляд на сидящего за Мааком и зовет:

— Ламмерс!

Тот робко встает, чуть ли не бегом бросается в кабинет шефа, возвращается с окурком сигары и протягивает его Яуху.

— Огня! — приказывает тот.

Ламмерс шарит по карманам, находит спички, зажигает одну, подносит Яуху — и все это, трясясь от страха. Яух затягивается, выдыхает колечками дым и вдруг говорит тому же Ламмерсу:

— Вы же знаете, что курить здесь запрещено? Если еще раз увижу, что у вас при себе спички!..

— Но я же не курил, господин Яух! — едва слышно лепечет Ламмерс.

— Молчать! Ты заткнешься или нет?! Заткнешься?! Не то вышвырну за дверь!! — орет Яух на Ламмерса, у которого уже ни кровинки в лице.

Одно мгновение тот стоит как вкопанный, потом, спотыкаясь, бросается к своему месту, плюхается на стул, втягивает голову в плечи и всеми десятью пальцами впивается в клавиатуру.

Одно мгновение царит тишина. Яух сопит. Все чувствуют, что это был лишь порыв ветра перед бурей, а буря еще впереди. Яух глазами ищет новую жертву, взгляд его останавливается на Куфальте, который печатает как одержимый. Яух уже открыл было рот, но в эту секунду из дальнего угла комнаты раздается звучный бас:

— В этом свинарнике дерьмом воняет!

Яух вскидывается как ужаленный и забывает закрыть рот, отчего вид у него совсем идиотский. Давясь воздухом, словно от удара в живот, он хрипло спрашивает:

— Как, как? Кто это сказал?

Енш встает из-за машинки и, тыча себя в грудь пальцем, как это делают дети, говорит:

— Это я сказал, господин Яух.

Постояв так с секунду и выжидательно глядя на Яуха, который, едва оправившись от растерянности, собирает силы для нового взрыва, он молча ждет и, когда гром уже готов грянуть, спокойненько поясняет:

— Я сказал, что в этом свинарнике воняет дерьмом! Да еще в такую жарищу! А что, разве нет?

— Следуйте за мной! — орет Яух. — Следуйте за мной в мой кабинет! Получите свои бумаги. Вы уволены! Вы… вы… Неблагодарная скотина, вот вы кто! Получите свои бумаги!

— А также денежки, — добавляет Енш невозмутимым тоном и вместе с Яухом направляется в его кабинет.

Они уже почти скрылись из глаз, как вдруг в другом углу комнаты поднимается еще кто-то — на этот раз Дойчман — и кричит вслед Яуху:

— Господин Яух, я тоже считаю, что в этом свинарнике воняет дерьмом!

Яух вздрагивает всем телом и замирает на месте, губы его беззвучно шевелятся, он переводит взгляд с одного на другого, потом задумывается и, наконец, поманив рукой, приглашает:

— Идите и вы, господин Дойчман. Вы тоже уволены.

— Вот и прекрасно, — замечает тот. — Все идет как надо.

Но до кабинета Яуха они так и не успевают дойти. Потому что в этот момент встает Загер и тихим голосом вежливо просит:

— Нельзя ли мне взять обратно адресную книгу, господин Яух? Мне нужно работать.

— Да отцепитесь вы от меня! — рявкает Яух.

— Тогда и я вынужден признать, что здесь воняет дерьмом, — раздумчиво говорит Загер все тем же подчеркнуто вежливым голосом. И добавляет немного поспешнее: — Я сам присоединяюсь к первым двум, господин Яух, я тоже иду за вами.

— Это бунт! — не своим голосом вопит Яух. — Это настоящий…

— Бунт бывает в тюрьме, господин Яух, тут память вам немного изменила, — сухо говорит Маак и тоже встает. — А ведь здесь мы не в тюрьме, не правда ли?

— Разумеется, господин Маак, — раздельно произносит Яух, и вся его злость как бы улетучивается. Кровь отливает от головы, он как-то даже сереет. Внутри у него все кипит, но внешне он уже спокоен. И нарочито медленно говорит:

— Чтобы не затягивать дело, позвольте спросить, кто еще считает, что в этом свинарнике воняет дерьмом? Прошу вас, господа, не стесняйтесь. Ну, так кто же?

Встают еще трое: Куфальт, Фассе, Эзер.

— Кстати, я тоже, — говорит Маак.

— Ну, естественно. Значит, господин Фассе, господин Эзер и сам господин Куфальт! Однако я знаю, в чем тут дело, господа, легко это вам не сойдет с рук. Я-то знаю…

Сердца заговорщиков замирают. «Что, если эта тварь в самом деле знает? И испортит нам всю коммерцию…»

— Это заговор, и милый, добрый и скромный господин Куфальт — его главарь. Своими ушами слышал, как вы нынче у ящика с лентами сговаривались провернуть дельце. Сейчас же сообщу в уголовную полицию, сейчас же…

— А я тоже считаю, что в этом свинарнике воняет дерьмом, — перебивает тираду Яуха звонкий ломающийся голос. Вот это да! Со своего места поднимается Эмиль Монте, изящный светловолосый юнец, похожий на херувима. Сидел по сто семьдесят пятой, — словом, голубой.

— О господи, молчал бы лучше в тряпочку, ты же не из нашей компании! — вырывается у Енша.

— А вот и доказательство! — ликует Яух. — Налицо предварительный сговор. Пройдите по одному в мой кабинет и получите свои бумаги… и деньги. Остальное мы обсудим с пастором Марцетусом. Уж мы позаботимся, чтобы вам все это боком вышло!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Машинописное бюро «Цито-Престо»

1

Здорово все получилось — лучше не придумаешь!

Кто-то из них крикнул:

— Первым делом — айда куда-нибудь пожрать! А то у меня живот подводит — сил нет!

— И у меня!

— У меня тоже!

Слабый призыв к благоразумию «Горячее — в будни?» — все пропустили мимо ушей и восьмером скрылись в пивном погребке. В их компании были представлены все темпераменты — от прижимистого Маака, заказавшего чечевичный соус за тридцать пять пфеннигов, до прожорливого Енша, который, проглотив порцию гуляша, потребовал еще свиную ножку, а к ней две кружки светлого пива (итого — три марки шестьдесят).

Монте звонко выкрикнул, захлебываясь от восторга:

— Ставлю всем по кружке! Слава богу, наконец-то вырвался из этой гнусной конторы!

— Нет уж, спасибочки! — буркнул Енш. — Я сам плачу за свое пиво.

А Маак:

— Пить будете через месяц, если дело выгорит.

— Ну вот, — скисает Монте. — Строите из себя. А я до того рад, что избавился от этих проклятых адресов. Надоело, аж с души воротит. Хватит, в тюрьме досыта навкалывался.

Семеро остальных перестают жевать и смотрят на юнца, потом молча переглядываются.

— Ну, выкладывайте, что вы там задумали. Давайте начистоту, я на все готов.

— А мы нет! — выпаливает Фассе и тут же тушуется под укоризненным взглядом Енша.

Сразу становится ясно, что на роль вожака будут претендовать двое, потому что вместо Енша Эмилю отвечает Маак:

— Ты спрашиваешь, Монте, что мы задумали? Печатать адреса!

— Причем так печатать, — подхватывает Енш, не желая упускать инициативу, — так печатать, как тебе и во сне не снилось: по пятнадцать часов в день. Не нравится — всыплю так, что своих не узнаешь! — И Енш делает выразительный жест своей громадной ручищей.

— Лично я сильно сомневаюсь, что Монте вообще стоит брать в дело. Он не из нашей компании, — понизив голос, быстро вставляет Маак.

— О господи боже мой! — Белокурый красавчик Монте совсем обескуражен. — Вы на самом деле собираетесь вкалывать? Это вы-то? Господи боже! Ну и свалял же я дурака!

— Обо всем этом мы еще потолкуем, — говорит Енш. — А сейчас… Я наелся. Кельнер, получите!

— С нас тоже!

— Пойдем к тебе, Куфальт, ты живешь ближе всех.

2

Здорово все получилось — лучше не придумаешь!

Сперва большинством в два голоса заведующим новым бюро выбирают уравновешенного Маака.

— Я с благодарностью принимаю этот пост, — быстро и уверенно сказал Маак, привычно поправив дужку очков на переносице, — и постараюсь всегда учитывать ваши интересы. Я никому не позволю, — добавил он еще более торопливо, заметив, что Енш что-то завистливо буркнул себе под нос, — действовать на свой страх и риск. Приказывать буду как можно меньше, но что прикажу, должно быть безоговорочно выполнено. Кто будет противоречить…

— Намылим шею, — буркает Енш.

— Вот именно, Енш, вот именно, примерно это я и хотел сказать, — не удержался от улыбки Маак. — Что касается Монте… Я еще раз продумал это дело. И теперь я другого мнения.

— Я тоже, — буркнул Енш.

— Вы теперь против того, чтобы он остался?

— Да, теперь я против.

— А я — наоборот, — возражает Маак. — Нам надо за месяц сделать триста тысяч адресов. Двоим придется все время фальцевать материал и раскладывать по конвертам. Считая Монте, для работы на машинках остается шесть человек. Шестью десять — шестьдесят, шестью шесть — тридцать шесть, то есть девять тысяч шестьсот…

— Какого рожна взялся считать?

— Такого: даже если Монте останется, каждому из нас надо будет сделать за день тысячу шестьсот — тысячу семьсот адресов.

— Вот это да!

— Пуп надорвешь!

— Я сделаю две тысячи, — заявляет Енш.

— И я, — говорит Маак. — Дойчман, ясное дело, тоже. Но среди нас хватает и тех, кто работает медленнее. Поэтому я предлагаю: давайте засадим Монте вместе с Куфальтом за фальцовку и раскладывание по конвертам. Иначе нам не справиться.

Все угрюмо молчат. Наконец кто-то спрашивает:

— Ну ладно. А сколько он заработает?

Монте перебивает:

— А я и не хочу с вами. Я вовсе не для того оттуда…

Енш поднимается со своего места и через всю комнату надвигается на Монте. Обхватив его ручищами так, что тот и пальцем не может пошевелить, он начинает трясти его, приговаривая:

— Ах ты, красавчик! Ах ты, мой миленький!

— Хватит, Енш, — останавливает его Маак. — Итак, ты понял, Монте, что к чему? Через месяц можешь делать, что захочешь. А пока…

— Вот так-то! — говорит Енш и, подняв юнца в воздух, с силой плюхает его на соседний стул.

Монте выхватывает из кармана носовой платок, вытирает вспотевший лоб, разминает пальцами плечи, обводит всех по-детски обиженным взглядом и вдруг начинает совсем по-бабьи хихикать…

— Ну и силен мужик! — давится он смехом.

— Прежде чем распределить работу, — возвращает всех к делу Маак, — нужно установить, какими денежными средствами мы располагаем в качестве оборотного капитала. Нам необходимо купить в рассрочку шесть машинок, — думаю, примерно по тридцать марок первичный взнос за каждую, — кроме того, снять помещение — еще тридцать марок, — купить столы, стулья, — шестьдесят марок…

— Но это все мы можем и так (жест рукой) достать.

— Значит, на столы и стулья — шестьдесят марок, — как бы не слыша, продолжает Маак. — Вот, пожалуй, и все. Итак: сто восемьдесят — на машинки, плюс плата за помещение — двести десять, значит, за все про все — двести семьдесят… Сколько каждый из вас может внести?

Молчание. Прямо-таки мертвая тишина. Все сидят, уставившись в одну точку.

— Нас восемь, — говорит Маак. — На каждого приходится сорок марок. У кого есть такая сумма?

Молчание. Молчание. Молчание.

— Я вношу сорок марок, — говорит Маак. — А ты, Куфальт?

— Но ведь и заказ тоже я выбил, — мнется Куфальт. Он боится — дай он сейчас сорок марок, и все увидят, что в бумажнике у него осталось еще триста сорок. Вот и придется ему платить за всех.

— А вы, Енш?

— Сколько есть — все проедаю, — хмурится Енш. — Другое дело вы, вы заведующий!

— А вы, Фассе? Дойчман? Загер? Эзер? Монте?

— Еще и денег требуют! — взвизгивает Монте. — Это при таком-то обращении!

Долгое тягостное молчание.

— Да, для чего мы вас заведующим выбрали? — еще раз затрагивает эту тему Енш.

— А все Куфальт, он эту кашу заварил, — злобно бросает Эзер.

— Ну и дураки же мы были! По тысяче семьсот адресов в день — ни хрена себе!

— Дерьма вкрутую! — орет Загер и трахает кулаком по столу.

— Дерьмо! — вторит ему Фассе.

И вдруг все орут «Дерьмо!» и, словно обезумев, колотят кулаками по столу и мечутся по комнате в припадке отчаяния: ах, какая жалость, зря они бросили свою прекрасную работу у Яуха, зря!

— Минуточку! — властно произносит Маак, и мало-помалу все успокаиваются.

И Маак говорит — надо сказать, вид у Маака внушительный, прямо-таки безукоризненный: лицо бледное, сосредоточенное, очки в тонкой золотой оправе, — итак, Маак говорит:

— При условии, что деньги мы все же соберем…

— Дерьмо!

— Извините! Я убежден, что у вас у всех есть деньги — за исключением, может быть, Эмиля.

— У меня их нет, — подтверждает Монте. — Хотите, чтобы я у вас работал, дайте мне аванс.

— Итак, при условии, что деньги мы соберем и завтра приступим к работе, послезавтра мы получим от фирмы девяносто три марки пятьдесят за первые десять тысяч адресов и каждый следующий день будем получать столько же. Это и есть наш заработок…

— Если бы да кабы!

— Поэтому я предлагаю выплачивать на первых порах только по двадцать пять марок в неделю, пока не вернем вкладчикам их деньги. Из денег фирмы. Каждый вкладчик получит за десять марок, сданные в общий фонд, уже пятнадцать — как возмещение за риск.

Все молчат и тяжело дышат.

— Если мое предложение будет принято, — торопится закрепить эту мысль Маак, — я готов внести сто марок.

Еще минуту длится молчание. И тогда Маак добавляет нарочито мечтательным тоном:

— Зато потом получу сто пятьдесят!

— Почему это сто марок? — вскидывается Енш. — Почему именно вы — сто марок? Тогда я тоже даю сто!

— И я!

— И я!

— Столько нам и не нужно.

— А я — сто пятьдесят! — старается перекричать всех Куфальт.

— А у меня только сорок и есть. — Монте опять обижен. — Почему-то на мою долю всегда приходится меньше всех.

Оглушительный хохот.

— Гляди-ка, наш херувимчик тоже чует — деньгами запахло!

— А то — аванс ему подавай, ишь чего захотел!

— Значит, так, — опять берет слово Маак, — денежный вопрос можно считать решенным в том смысле, что каждый из нас вносит сорок марок…

— Но обратно получим шестьдесят!

— Само собой! Тогда я прошу всех побыстрее сходить домой и принести деньги. Сегодня нужно еще переделать кучу дел.

Все разбегаются по домам.

— Монте! Слушай, друг, если не вернешься, мы тебя так и так найдем!

— Да приду я, приду, — отмахивается тот. — Раз мне за сорок шестьдесят светит!

Куфальт и Маак остаются одни. Маак разлиновывает лист бумаги, пишет столбиком фамилии всей восьмерки, начиная с себя, и против каждой ставит цифру сорок. Потом вынимает из потрепанного красного бумажника две двадцатки, бережно кладет их на стол и расписывается: «Получено. Петер Маак».

Затем берет из рук Куфальта еще сорок, снова расписывается в получении и с улыбкой глядит в глаза Куфальта.

— Дурачье вы все! Думаете, ни за что ни про что получите по двадцатке, а не соображаете, что ее у вас же вычтут из заработка.

— Ну, ты даешь! — Куфальт ошеломлен. — Значит, ты с самого начала это знал? А вдруг бы все это поняли?

— Я только тебе одному и говорю, — отвечает Маак. — Надеюсь, они не успеют ничего сообразить до того, как выложат бабки.

3

Получилось все на самом деле здорово — и впрямь лучше не придумаешь!

Оказалось, что все — за исключением вечно неряшливого Эзера и как всегда расфранченного Монте, — все остальные поняли и оценили по достоинству торжественность и важность момента: не только принесли деньги, но и переоделись. Даже грубиян Енш тщательно побрился и выглядел чуть ли не элегантным, а Дойчман несмотря на жару напялил визитку и котелок.

Все обступили его и наперебой стали выражать свое восхищение; Дойчман принимал их шумные восторги с несколько снисходительным удовлетворением. Маак тоже по достоинству оценил его внешний вид, сказав:

— Ну, Дойчман, тебе сам бог велел пойти вместе с Фассе и снять для нас помещение. По возможности недалеко от фирмы — как она называется-то?

— «Эмиль Гнуцман, наследник Штилинга», — подсказал Куфальт.

— Ну, хорошо. Одной комнаты вполне хватит. По мне хоть под самой крышей. Но чтобы было светло! И не дороже тридцати марок…

— Я, конечно, постараюсь, но…

— Ни в коем случае не дороже!! Вот деньги, распишись в получении. И не забудь взять расписку у домовладельца…

— Понято, — говорит Дойчман. — Сделаем. Кто возьмет на себя лампы?

— Погоди-ка. Господин Енш…

— Кончай выламываться! Теперь все мы тут на «ты», раз уж наши денежки в общем котле.

Маак, как всегда, вежлив:

— Благодарю, Енш. Тогда так: прошу тебя, отправляйтесь сейчас же с Загером и Монте на поиски мебели. Может, удастся получить что-нибудь напрокат, а нет — купите просто козлы. Потом прибьем к ним доски. И еще три-четыре подержанные лампы на блоках. Вот тебе деньги, распишись. Квитанции принесешь.

— Само собой. Чего зря молоть языком?

— А мы с Куфальтом пойдем раздобывать машинки. В половине восьмого встретимся здесь, у Куфальта, и расскажем друг другу, как обстоят дела. — И тут же добавляет с глубокой тревогой в голосе: — Только смотрите, ребята, надо расстараться, чтобы завтра утром мы могли сесть за машинки и работать.

— Ты достань машинки, а уж мебель я обеспечу.

— А я комнату.

— А мне что делать? — спрашивает Эзер.

— А для тебя, — с какой-то преувеличенной торжественностью тянет Маак, и видно, что у него язык не поворачивается сказать то, что он хочет. — Для тебя у меня задание особого свойства…

— Чего тянешь, выкладывай. Я уже понял, что мне достанется самая грязная работа.

— Ну почему? Просто я не знаю, может, тебе это будет неприятно. И потому хочу сперва кое о чем спросить. Я как-то слышал…

— Да не тяни ты! — не выдерживает Енш.

— Говори. Я слушаю, — спокойно вставляет Эзер. — Отчего не послушать, не сразу же в морду.

— Ну, в общем, я кое-что слышал о тебе, Эзер, — опять мнется Маак, — но, может быть, это одна брехня…

— Ну все, сейчас уже я врежу! — рявкает Енш.

— Насчет фальшивых денег… — неуверенно заканчивает Маак.

У Эзера, долговязого, нескладного парня лет за тридцать, лицо костистое, с резкими чертами, волосы ярко-рыжие, а руки длинные-предлинные, и пальцы на них какие-то странные, будто на шарнирах.

— Давай дуй дальше, а я послушаю… — только и говорит он.

— Как вам известно, Куфальт должен завтра представить письменный текст договора между нашей фирмой и той. Но у нас пока нет фирменных бланков, и за такой короткий срок взять их негде. Да мы и не знаем еще своего адреса. Может, ты, Эзер, сумеешь от руки изготовить один-два экземпляра таких бланков, чтобы вид у них был, как у типографских? Ты когда-нибудь видел бланки «Престо»?

— Дуй дальше. Когда надо будет, успею вмазать по роже!

Но, говоря это, Эзер ухмыляется.

Поэтому Маак продолжает уже увереннее:

— Фирменные бланки нужны нам до зарезу, иначе мы произведем плохое впечатление. И знаешь, нужно придумать что-нибудь покрасивее, в духе времени, — может быть, молоденькую девицу за машинкой? А сверху надпись: «Машинописное бюро „Цито-Престо“ — самое современное бюро континента». А внизу: «Неслыханно быстро — неслыханно дешево — неслыханно аккуратно». И даже, может быть, через всю шапку пустить зигзагом молнию. Мол, вот как быстро мы работаем. Но только выглядеть все это должно так, будто отпечатано в типографии…

— Ах ты, задница! — вопит Эзер, однако видно, что он в полном восторге. — Скотина несчастная! Да я делал двадцатки с линиями Гильеша — это такие тончайшие линии сеточкой, которые никому не подделать вручную, а я подделывал, и ни одна живая душа ничего не замечала, а государственный банк спокойно принимал их к оплате. И вы боитесь, что я не сумею нарисовать какой-то там дерьмовый фирменный бланк?! Дураки набитые, вот вы кто! Придумали какую-то молнию — вот, дескать, как быстро мы работаем! А ну разбегайтесь, чтобы я был тут один, и сегодня вечером в половине восьмого у вас, дубины стоеросовые, глаза на лоб полезут! Дай мне только пять марок, я распишусь, квитанцию потом получишь… Да идите же, чего уставились! Эх, ребятки, вот это работа так работа, для такого дела настоящий мастер требуется! Я давно хотел (да что вы уставились, в самом деле!) хотя бы еще разок показать, на что я способен, — но чтобы все по-честному, вот как сейчас. А то у меня вечно одна уголовщина получается. Ну, ладно, разбегайтесь поскорее, у меня уже руки чешутся… Дайте же мастеру показать свое мастерство!

— Да он не в себе!

— Ну, пока, Эзер!

— Смотри ненароком не нарисуй двадцаток на нашем бланке!

И все, смеясь, уходят.

4

Конечно, каждая задача имела свои трудности, но их задача — и в этом Маак и Куфальт были согласны друг с другом — наверняка была самой трудной. За сто восемьдесят марок купить, взять напрокат или просто на время шесть пишущих машинок — легким такое дело не назовешь.

Все их помыслы теперь были устремлены к Луи Грюншпому.

Этот господин регулярно помещал в гамбургских газетах объявления о том, что у него имеется неслыханно богатый выбор новых и подержанных машинок, в том числе и технических новинок всех систем. Возможна рассрочка, минимальный месячный взнос — десять марок!

Выяснилось, что склад господина Грюншпома находится в отдаленном районе города, в темном закоулке, утыканном лавками старьевщиков, а сам господин Грюншпом оказался долговязым и худосочным стариком с всклокоченной бородой. У него и в самом деле имелись пишущие машинки всех систем, начиная с самой древней, но для рассрочки с месячным взносом в десять марок надо было представить поручительство чуть ли не самого премьер-министра или по крайней мере директора крупного банка.

Грюншпом буравит посетителей быстрыми черными глазками и тараторит:

— Ну, возьмите же вон ту! Прекрасная машинка, сносу не будет! И всего девяносто марок, причем только две трети наличными, а остальное — под вексель на три месяца, если, конечно, найдется надежный гарант.

Куфальт и Маак смотрят на эту машинку: спереди пластинка с буквами. Передвижная ручка со стрелкой указывает нужную букву, валик приходит в движение, медленно подплывает к бумаге, прижимается — ох, эх, наконец буква отпечаталась… Куфальт и Маак только пожимают плечами.

— Чудесная же машинка, — не отстает господин Грюншпом. — А как печатает! Игрушка, а не машинка! (И только в этом безусловно прав!)

— Знаете, что я вам скажу, — перебивает поток слов Маак. — Мы открываем машинописное бюро. Фирма наша молодая, но уже есть солидные заказы, даже можно сказать блестящие. Однако нам необходимо в течение трех часов приобрести шесть машинок — больших, современных конторских машинок, понимаете? Заплатим вам задаток — по тридцать марок за каждую, а остальную сумму выплатим в рассрочку — по тридцатке в месяц. Как твое мнение, Куфальт, можно, пожалуй, и по сорок?

Куфальт согласно кивает, а господин Грюншпом с сомнением качает головой.

— Разрешите узнать, от кого у вас такие блестящие заказы?

Куфальт и Маак переглядываются.

И Куфальт отвечает:

— Ну, скажем, от одной текстильной фирмы. «Эмиль Гнуцман, наследник Штилинга».

Грюншпом одобрительно кивает:

— Хорошая фирма. Солидная фирма. Работает на машинках «адлер», приобретает непосредственно у агента фирмы-изготовителя. Я как-то купил у них несколько подержанных машинок. Ну и торгуется же господин Бер — просто ужас!

— Тут вы правы! — смеется Куфальт. — Со мной тоже ужасно торговался. Семь потов сошло, пока получил заказ!

Господин Грюншпом немного оттаял, уже не глядит на них так недоверчиво.

— Разрешите еще узнать, каков же размер заказа?

— Примерно три тысячи марок чистого заработка, — с достоинством отвечает Маак.

Господин Грюншпом погружается в раздумье. При этом он ходит из угла в угол, пока решение наконец не складывается у него в голове. Тут он останавливается.

— Так как вы молоды, хотите работать и кажетесь мне людьми честными и порядочными, вот что я вам предложу: завтра утром, в десять часов, я предоставлю вам шесть машинок, почти новых…

— Не почти новых, а новых! — перебивает его Маак.

— Почти новых, — не поддается господин Грюншпом. — Товар — первый сорт: «мерседес», «адлер», «ундервуд», «АЭГ». Вы даете мне задаток — триста марок, а также гарантийное письмо от господина Бера в том, что через месяц я смогу получить от фирмы тысячу пятьсот марок в счет оплаты вашего заказа…

— Ни в коем случае! — взрывается Куфальт. — А нам на что жить прикажете?

— То есть вы хотите содрать с нас по триста марок за подержанные машинки? Вы, видно, немного того, — протестует Маак.

— Просто за горло нас берете! Думаете, деваться им некуда: заказ у них есть, а машинок нет!

— Ну, что тут такого, я же только предложил свои условия. Да вы хоть весь Гамбург обойдите, никто не сделает вам такого выгодного предложения.

— Это уж точно! — иронизирует Куфальт. — Никто не осмелится!

— Нет, вы еще подумайте хорошенько, — говорит Грюншпом. — Всего лишь чудненькое гарантийное письмо от фирмы «Гнуцман» за подписью Бера, и я с радостью (тут он делает над собой усилие) — и я с радостью, — я вовсе не такой уж плохой человек, — соглашусь на двести марок задатка…

— Ишь чего захотели! — обрывает его Куфальт.

Но Маак вдруг подчеркнуто вежливым тоном завершает разговор:

— Итак, до свиданья, господин Грюншпом, может быть, мы и в самом деле еще подумаем о вашем предложении.

— Маак, ты что! — недоумевает Куфальт.

— До свиданья, до свиданья, господа. Вы еще вернетесь.

И, провожая их до дверей, повторяет:

— Вы еще вернетесь ко мне. Вот увидите: я дам вам действительно первоклассные машинки.

Куфальт с Мааком сидят на скамейке и курят.

— Не понимаю тебя, Маак, — начинает Куфальт. — Если отдать тысячу двести за машинки да еще вычесть триста двадцать, которые мы собрали на прочие нужды, то на всех нас останется около тысячи трехсот марок, то есть на рыло придется…

Он считает в уме.

— Сто шестьдесят марок и выплаченная пишущая машинка, — опережает его Маак. — А иметь собственную машинку совсем неплохо.

— Но ведь нас восемь человек, а машинок всего шесть, — упорствует Куфальт.

— Этот болван Монте останется с носом. Нечего было навязываться.

— А я?

— А тебе мы выплатим твою долю деньгами.

— Долгонько придется ждать. Тогда и я, пожалуй, останусь с носом, — обиженно поджимает губы Куфальт.

Оба надолго замолкают.

Вдруг Куфальт орет:

— А я возьму и не пойду к Беру! И письма просить не стану! Да он меня просто за дверь вышвырнет, скажи я — мол, заказ взяли, а машинок-то и нету! Не пойду, и все! Ни за что не пойду!

— И не надо, — едва шевеля губами, произносит Маак.

— Как это — «не надо»?

— Я же сказал: и не надо.

— А как же?

— Эзер сварганит нам гарантийку.

Оба долго, долго молчат. И не глядят друг на друга.

Теплый летний вечер. На скамейке сидят два молодых человека. Оба прилично одеты, приятной наружности, курят сигареты «Юно». И руки у них на месте, и головы на плечах, — в общем, посмотреть со стороны — люди как люди. Но ведь Маак сказал: «Эзер сварганит…»

Нет, они люди конченые, отпетые, им уже в плоть и кровь вошло, что нормальным путем им ничего не добиться, что они уже никогда не смогут вернуться к спокойной упорядоченной жизни. Ощущение это пришло к ним сразу после приговора, в тюрьме только усилилось, а по выходе из нее так укоренилось, что не вытравить. Они живут как бы на обочине жизни, боятся любой сплетни, любого полицейского, любого агента уголовного розыска, боятся писем, боятся своих же товарищей по несчастью, боятся проговориться во сне, боятся чиновников благотворительного комитета. Но больше всего они боятся самих себя. Они уже не верят себе и на себя не надеются: все равно когда-нибудь да сорвутся. Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды, тот весь век будет ее хлебать.

Маак сказал: «Эзер сварганит…»

И теперь торопится объяснить:

— Пойми, мы вовсе не собираемся обдурить старика Грюншпома. В конце месяца мы с ним расплатимся честь по чести. В конце концов, не все ли ему равно, от кого он получит свои деньги. В крайнем случае, вернем ему машинки. Там видно будет, месяц — большой срок.

— Но зачем все это? — не понимает Куфальт. — Можем ведь попытать счастья у других торговцев машинками.

— Нет и нет! — резко возражает Маак. — Так наверняка лучше. По крайней мере, знаешь, что можешь добиться того, чего хочешь.

— И это говоришь ты, Маак! — Куфальт поражен. — Не ты ли уверял, что не станешь ввязываться в темные дела? А теперь, когда у нас есть настоящая работа, ты хочешь взяться за старое? Ничего не понимаю…

Вместо ответа Маак закуривает. Потом, слегка прищурившись, довольно спокойно парирует:

— А я и не говорил, что хочу браться за старое, дуралей. Просто хочу как-нибудь обернуться до конца месяца.

— Я знаю, чего ты хочешь! — вопит Куфальт, пронзенный внезапной догадкой. — Ты хочешь загнать наши машинки и смыться с деньгами…

Однако Маак и не думает обижаться. Привычным жестом поправив очки, он сплевывает крошки табака и говорит:

— Но я знаю, что происходит с тобой: прилип к одной юбке и весь кураж растерял.

— А ты? Разве ты не прилип к своей Лизе? — ершится Куфальт, и перед глазами у него встает милая мордашка с блестящими, как вишни, глазами и круто завитыми кудряшками.

— Бабы, они и есть бабы! — отмахивается Маак. — Этого добра везде навалом.

Но, помолчав, добавляет совсем другим голосом:

— Впрочем, моя-то того… С прибытком…

И Куфальт смущенно умолкает. Потому что Мааку туго придется — ведь Лизхен потеряет работу, на что им жить втроем? Но почему же тогда, — мысль Куфальта работает все быстрее, — почему же тогда Маак именно теперь решил распрощаться с постоянной работой в «Престо»? Ведь верный был заработок, да и немалый при его-то сноровке!

И опять его мозг пронзает внезапная догадка, и опять он вопит вне себя от возмущения:

— О, Маак, раскусил я тебя наконец: ты всех нас хотел надуть! И бабки прикарманить! Еще не знаю как, но хотел, это точно! А потом смыться!

— Ну, какую-нибудь малость я бы вам все же оставил, — криво усмехается Маак.

— А зачем же сейчас раскалываешься? — Куфальт совсем обескуражен.

— Потому что сыт всем этим по горло! — внезапно взрывается спокойный и сдержанный Маак. — Так сыт, что уже блевать хочется! Вся эта жизнь на воле во как мне осточертела! Понимаешь, дружище, разыгрываю тут перед вами какого-то уркагана, а сам и сидел-то всего три месяца, — меньше, чем Пациг. С тех пор прошло четыре года, и все эти годы я вкалываю до седьмого пота, надрываюсь, как тягловый скот, во всем себе отказываю и ни на шаг не двигаюсь с места, ни на шаг! Кругом неудачи, а этот Яух, сволочь отпетая, и этот ханжа Марцетус только и норовят ноги об тебя вытереть. Два раза у меня было приличное место, я уж думал: ну все, теперь начну жить как порядочный и выбьюсь наконец в люди. Но каждый раз кто-нибудь дознавался о моем прошлом, и начиналось: все на меня косятся, все нос воротят, шпильки подпускают. Пропала у кого-то резинка, тот и говорит: «Ясно, Маак свистнул, больше некому». А другой хватился — нет мелочи, оставленной в кармане пальто. Опять ясно — дело рук Маака, только Маака, кого же еще…

Он вскакивает и уже не говорит, а кричит. Прохожие оборачиваются, и Куфальт усаживает его на скамью, старается успокоить.

Маак срывает очки и вытирает вспотевший лоб.

— А потом тебя вызывает шеф и говорит: «Сами видите, так дальше продолжаться не может. Я вас ни в чем не упрекаю, но ведь вы и сами понимаете, верно?» А теперь, когда моя девчонка забрюхатела и избавляться ни в какую не хочет, — она, видишь ли, рада до смерти, дуреха, потому как ребенок-то от меня, вот ей что дорого, черт ее побери…

Маак переводит дух, Куфальт сидит молча: что тут скажешь?

— Еще вчера утром, когда мне светило получить место в экспортной фирме, я радовался, как дитя малое, и думал: все наладится, мы с Лизой найдем себе какое-нибудь жилье, у нас будет ребенок, как у других прочих…

Он опять переводит дух. А потом добавляет:

— А когда и это место уплыло у меня из-под носа, я понял: чтобы выбиться, надо лизать зад начальству. Вот тут я и решил: теперь мне на все плевать. Теперь главное — поскорей раздобыть немного денег, все равно, каким путем. Надо же мне хоть как-то обеспечить Лизу, пусть и ей что-то перепадет.

Он говорит все это, сидя на скамье среди зелени Зоологического сада, и солнце ласкает его лучами, пробивающимися сквозь листву.

— Знаешь, что я тебе скажу, Петер, — наконец решается Куфальт, — давай сейчас посмотрим по телефонной книге, какие еще есть торговцы пишущими машинками. Я сам их всех обегаю, и вот увидишь: в семь я явлюсь к тебе с машинками…

Маак отрицательно мотает головой.

— Именно так! Так и будет! — настаивает Куфальт. И даже улыбается. — Мне кажется, это вовсе не так уж трудно. Просто мы с самого начала дали маху: не надо было добывать все шесть машинок сразу. Вот увидишь, все у нас получится, и бюро заработает, и заказы появятся, и ты будешь у нас настоящим шефом с твердым жалованьем и станешь орать на нас почище Яуха. А твоя Лиза родит тебе ребеночка, вот увидишь!

5

Солнечным летним утром весь личный состав машинописного бюро «Цито-Престо» движется по направлению к конторе фирмы «Гнуцман». Время приближается к девяти часам. По проезжей части Фассе и Монте катят ручную тележку, взятую взаймы у их нового домовладельца, Эзер подталкивает ее сзади.

По тротуару, несколько опережая тележку, шествуют Маак с Куфальтом, позади них Енш. Он следит за тем, чтобы трое с тележкой не нарушали правил уличного движения. Шествие замыкают Загер и Дойчман.

Процессия движется в полном молчании, если не считать слов Енша:

— Монте, приятель, если хочешь повернуть вправо, вытяни правую руку в сторону!

Выглядит это довольно буднично, но все сознают значимость момента.

— Здорово, а? — бросает Загеру Дойчман.

И Загер, эта хитрая, льстивая лиса, восклицает в ответ с искренним восторгом в голосе:

— Не просто здорово, а потрясающе!

Прибыв на место, Маак, заведующий новым бюро, отдает отрывистые и четкие команды:

— Фассе и Монте — на ближайшие углы! Появится в поле зрения Яух или кто другой из «Престо», — свистнете, как условлено, и смоетесь.

— Загер, твой пост в подъезде. Услышишь свист — дуй вверх по лестнице и предупреди нас.

— Енш, Дойчман и Эзер пойдут с нами, чтобы забрать конверты и списки адресов.

— Куфальт, ты представишь меня Беру. Мы вместе вручим ему наш фирменный бланк с текстом трудового соглашения.

— Мне тоже хочется присутствовать, — просит Эзер. — Только поглядеть, Маак!

— Заметано! — соглашается Маак. — Пошли!

Секретарша в приемной, оказывается, в курсе дела.

— Вон там коробки с конвертами. Первые сто тысяч. Картотека с адресами в этих вот ящичках. Только смотрите, ничего в них не переставляйте!

— Ну что вы, фройляйн! — вмешивается Енш. — Мы работаем аккуратно!

— Осторожно несите по лестнице, — говорит Маак.

— С карточек печатать — одно удовольствие, — подает голос и Дойчман.

— Нельзя ли поговорить с господином Бером, фройляйн? — вежливо осведомляется Куфальт.

— Минуточку, сейчас справлюсь. — Секретарша исчезает за дверью кабинета.

— Возьмите меня с собой! — умоляюще шепчет Эзер.

— Если будет удобно, — так же шепотом отвечает Маак.

— Господин Бер приглашает войти, — сообщает секретарша, появляясь в дверях.

Куфальт входит первым, потом Маак, следом за ними протискивается Эзер.

— Разрешите, господин Бер, представить вам заведующего нашим бюро господина Маака. — Сзади раздается робкое покашливание. — Ах да, я и забыл: господин Эзер, один из наших сотрудников…

— Позвольте вручить вам текст соглашения, любезно заключенного вашей фирмой с нашим бюро! — торжественно говорит Маак, вынимает из бумажника белоснежный конверт и передает его сидящему за письменным столом Беру,

Тот небрежно берет конверт и говорит:

— Однако о вашем бюро ни одна собака не знает, господин Мейербер.

— Наша фирма только недавно возникла, — отвечает Маак.

— Но через полгода весь Гамбург будет о ней знать, — самоуверенно утверждает Куфальт.

— Ах, вот как, — сухо бросает Бер и разворачивает вложенную в конверт бумагу.

Эзер стоит и молчит. Но глаза его так горят и так впиваются в руки Бера, разворачивающие письмо, что, кажется, от напряжения они вот-вот выскочат из орбит.

Но Бер и не смотрит на бумагу. Вместо этого он говорит, улыбаясь:

— Понял я, что вы за птица.

У всех троих сердце перестает биться. Наконец Куфальт берет себя в руки, откашливается и говорит каким-то не своим хриплым голосом:

— То есть как это, господин Бер?

Но тот настроен вполне добродушно:

— Извините, вы, видно, совсем перепугались. Просто я лишь задним числом сообразил, что вы безработные, что вы каким-то образом пронюхали про этот наш заказ и что с вами можно было бы столковаться и по восемь марок за тысячу.

Три сердца вновь начинают работать нормально.

— Ну что ж, — заключает Бер, — теперь уж все равно. Главное, чтобы работа была выполнена без сучка и без задоринки. Могу я на это рассчитывать?

— Конечно, господин Бер! — в один голос отвечают все трое вне себя от счастья.

— И чтобы у меня не было никаких неприятностей с биржей труда. Вдруг вы и пособие получаете, и левую работу делаете, — говорит Бер и берется за письмо.

— Это исключено, — возражает Маак. — Никто из нас пособия не получает.

— Однако это прелестно! — восклицает Бер, разглядывая фирменный бланк. — Просто чудо какое-то!

Счастливый Эзер заливается краской до корней волос.

Нет, никакой молнии он изображать не стал («Что мы. фирма громоотводов, что ли!»). Сверху красивыми крупными буквами выведено: «Машинописное бюро „Цито-Престо“», ниже, помельче: «Выполнение любых канцелярских работ». Еще ниже, опять крупно: «Исключительно дешево — исключительно быстро — исключительно аккуратно! — Полное соблюдение деловой тайны!» Совсем внизу дата и название города, как это принято на всех формулярах и бланках. Но все свободное поле слева занято серией рисунков: сверху — девушка, сидящая за пишущей машинкой, передает напечатанное ею письмо молодому человеку, стоящему несколько ниже. А тот другой рукой протягивает уже целую пачку писем здоровенному широкоплечему бородачу, который — уже у нижнего обреза листа — стоит за каким-то столом вроде упаковочного.

— Прелестно! — еще раз повторяет Бер. — Я сохраню этот бланк на память. — Он глядит и глядит на рисунок, словно не может налюбоваться. Потом вдруг задумывается. — Но девица за машинкой мне как будто знакома. Да и молодого человека я где-то видел! И бородача тоже! Скажите, откуда вы их всех взяли?

— Понятия не имею! — Маак искренен, как никогда. — Это нарисовал для нас один художник.

— Странно! — произносит Бер, откладывая письмо и нажимая на кнопку звонка. — Я это непременно выясню. Уверен, что я их где-то видел.

И, обращаясь к вошедшей секретарше, говорит:

— Напечатайте трудовое соглашение с машинописным бюро «Цито-Тресто». Вот вам образец. Только осторожно! Не помните, не запачкайте… «Согласно вашему письму от 15-го числа сего месяца и т. д. С уважением…» Ну вот, благодарю вас, надеюсь, все будет в полном порядке.

Телерь процессия движется в обратном направлении — к бюро «Цито-Престо». В ее составе: сто тысяч конвертов, печатный материал для вложений, картотека на триста тысяч адресов и восьмерка счастливчиков.

— Эзер, поди-ка сюда! — вдруг окликает товарища Куфальт.

Эзер подходит.

— Ну, чего тебе?

— Мы с Мааком шевелим мозгами, но никак не можем сообразить: кого это ты нарисовал на бланке? Вроде и нам знакомыми кажутся, а вспомнить не можем. Скажи по чести — кто эта девушка?

Эзер весь сияет от гордости, но отвечает кратко:

— Елизавета Гольбейн, урожденная Шмидт, из Базеля.

— Что-о-о? — оба поражены и поначалу ничего не понимают. — Королева красоты, что ли?

— Вы спрашиваете, я отвечаю, — заявляет Эзер с невинным видом. — А молодой человек — это Дитрих Борн, коммерсант. Бородача же зовут Херман Хиллебранд Ведиг, он из Кёльна.

— Никогда не слыхали. Откуда же мы их знаем?

— Ну и болваны же вы, ребята1 — Ликующий Эзер не в силах дольше сдерживаться. — Дурачье тупорылое! Девица срисована с двадцатки, парень — с десятки, а бородач — с тысячного билета. Я только снял с них головные уборы. А на кредитки они попали с картин Гольбейна — и никто не догадался! Никто! — И он тычет смущенных Маака и Куфальта в бок.

— Ну, ребята, до чего же я доволен!.. Отколоть такой номер и всех подряд одурачить!

— А ты, оказывается, порядочная свинья! — хмурит брови Маак. — Дурачить вообще не твое дело. Твое дело — сидеть за машинкой и печатать адреса!

— «Но девица за машинкой мне как будто знакома!» — кривляется Эзер, передразнивая Бера.

И все трое закатываются от хохота.

6

Время — около десяти утра.

В бюро «Цито-Престо» шесть машинок стоят наготове. Рядом с каждой стопки голубых конвертов; ящички с голубыми, зелеными, красными, желтыми карточками открыты, часть карточек уже выложена на столы — с них будут списывать адреса. За машинками сидят шестеро, руки у них пока еще покоятся на столе или на коленях.

За столиком в углу сидят Куфальт и Монте. Перед ними стопками высится печатный материал, который предстоит разложить по конвертам, почтовые открытки для заказов фирме еще не развязаны и лежат рядом, у каждого под рукой деревянные ножи для фальцовки.

В комнате мертвая тишина. Все чего-то ждут.

И вот Маак встает, поправляет очки и начинает речь:

— Господа! — Запнувшись, он краснеет и поправляется: — Друзья! — Он переводит взгляд с одного лица на другое и видит, что все глаза устремлены на него. — Друзья! — заново обращается к ним Маак, и голос его крепнет. — Сейчас мы приступим к работе, которая давно нам знакома и привычна: к печатанию адресов. И тем не менее сегодня мы будем работать по-новому, ибо сегодня мы будем работать на себя! — Немного помолчав, он продолжает: — Если мы хотим осуществить то, что затеяли, мы все как один должны выложиться. Каждый из нас сможет за этот месяц подзаработать деньжат. Друзья! Отложите их на потом. Чтобы весь этот месяц ни девочек, ни кино, ни выпивки. Может, тогда все у нас и получится.

Он опять умолкает.

Но так как никто не пытается взять слово, Маак улыбается и говорит:

— Перед нами как бы месячный испытательный срок… То ли судьба нас испытывает, то ли мы сами еще раз испытываем себя…

Он все еще улыбается, но постепенно улыбка гаснет, и, оглядев сидящих, Маак говорит:

— Пожалуй, можно приступать.

— Минуточку! — кричит Енш со своего места. — Хочу внести предложение.

— Да? Какое?

— Предлагаю запретить разговоры во время работы. За нарушение — штраф десять пфеннигов в общую кассу.

Маак вопросительно оглядывает всех.

— Думается, предложение разумное. Кто против?

— Но как же… — пытается что-то возразить Монте.

— А ты, Монте, лучше помалкивай, тебя тут никто не спрашивает.

— Если уж я работаю с вами, то и высказываться имею право, — стоит на своем Монте.

— Заткнись, говорю тебе! — заводится Енш. — А то… — И он выразительно поднимает кулак.

— Предложение принято, — подытоживает Маак. — Есть еще пожелания?

— Есть, — отзывается Дойчман. — Предлагаю запретить и курение во время работы.

Все смущенно молчат, потому что почти все — заядлые курильщики.

— На курево сколько денег зря переводим, — уговаривает Дойчман. — Да и работе мешает. А комната не так велика, чтобы восемь человек могли беспрерывно дымить.

— Ну вот и получится, как в тюрьме, — буркает Эзер.

— Если нельзя курить, мне лично вся наша затея без радости, — заявляет Фассе.

— Но ведь это разумная мера, — настаивает Дойчман.

— Я тоже так считаю, — вставляет Маак. — В конце концов, если кому приспичит, можно покурить в уборной.

— А время? Время-то теряется? — возражает Загер. — Нет уж, курить надо без отрыва от работы.

Опять все угрюмо молчат.

— Может, проголосуем? — неуверенно спрашивает Маак.

— У меня другое предложение! — вдруг азартно выскакивает Куфальт. — Через каждые два часа или, пускай, через полтора разрешается выкурить по сигарете. Сигнал подает Маак. Тогда мы будем заранее предвкушать удовольствие и работать еще быстрее.

— Молодец, Куфальт! Хорошо придумал! — хвалит его кто-то.

— Что ж, дельно, — одобряет другой.

— А лучше — раз в час!

— Или раз — в полчаса!

— А раз в десять минут не хочешь, болван?

— Значит, будем курить раз в полтора часа, — подводит итог Маак. — Кто против, поднимите руки. Против нет. Предложение Дойчмана — Куфальта принято. Есть еще предложения?

Минутная тишина, которую нарушает Енш:

— Предлагаю начать наконец работать. Уже двадцать минут одиннадцатого.

— Приступаем! — командует Маак. — За работу, друзья! За нашу работу!

И в тот же миг комнату заполняет громкий, дробный перестук машинок, звенят звоночки, дребезжат каретки, конверт летит за конвертом, дело пошло!

Куфальт складывает листочки, один за другим, один за другим, как заведенный. «Фирма „Эмиль Гнуцман, наследник Штилинга“, оптовая торговля тканями. Товар только наилучшего качества!» — только и успевает он прочесть заголовок проспекта.

«Найдется ли когда-нибудь время почитать, что там написано? Монте фальцует довольно ловко, во всяком случае, не хуже меня, нужно только втянуться и набить руку. А здорово я это провернул, в сущности все мною сделано — и заказ, и машинки. На худой конец через месяц их верну…»

Нагнувшись к его уху, Монте шепчет:

— И чего он из себя строит, этот Маак? Из-за такого дерьма, как эта работа, такую речугу толкнул!

— Маак! — зовет Куфальт громко, чтобы все слышали. — Монте не терпится внести в общую кассу десять пфеннигов. За разговоры…

Монте открыл рот, чтобы возразить, но Енш тут же его одернул:

— Заткнись, падла!

На что Маак спокойно заметил:

— Енш, и с тебя десять!

Общий смех. И снова пошло-поехало. Первые сотни конвертов готовы. Куфальт берет их со столов, записывает, сколько кто сделал (работают они сдельно), начинает раскладывать проспекты по конвертам. Сперва в углу комнаты лежит небольшая кучка, но ока на глазах растет и вверх, и вширь…

— Без десяти двенадцать, — объявляет Маак. — Перекур!

И опять стук машинок, складывание листочков, стук машинок, всовывание листочков в конверты. А небо за окном такое голубое. И солнце сияет вовсю… Комната их — под самой крышей, воздух в ней накаляется с каждым часом. Маак молча встает и распахивает окно, потом Дойчман так же молча открывает дверь. Енш первый снимает пиджак, за ним и все остальные. Енш первый отстегивает воротничок и отбрасывает галстук, за ним и все остальные. Енш первый снимает рубашку и работает голый до пояса — общий хохот. Потом и все снимают рубашки.

И опять стук машинок. Складывание листочков. Стук машинок. Всовывание в конверты.

— Двадцать минут второго, — объявляет Маак. — Полчаса обеденный перерыв! Можно разговаривать.

Все возбуждены, наперебой считают, сколько уже сделано и сколько придется вкалывать, чтобы за сегодня сделать десять тысяч.

— Наверно, придется сидеть до двенадцати, — говорит Маак, озабоченно хмурясь.

— Еще чего! — отмахивается Енш. — Нужно только втянуться. К одиннадцати наверняка кончим.

— Ну и видок у нас! — смеется Дойчман. — Вот бы Яух поглядел на голеньких!

— Это все — для пользы дела!

— А ты молчи, херувим! — орет Фассе.

— Не смейте так меня называть! — визжит Монте.

— За работу! — перекрывает шум зычный голос Маака. — Прекратить разговоры!

В двадцать минут десятого Куфальт торжественно объявляет:

— Десять тысяч конвертов готовы, господа, первые десять тысяч!

— Ура!

— Ай да мы!

И сквозь общий шум пронзительный голос Монте:

— А с Куфальта десять пфеннигов!

— Ладно, ладно, заплачу! — примирительно кивает Куфальт и, сгибая и разгибая онемевшие от работы пальцы, говорит: — Ребята, до чего же я счастлив!

— Завтра утром в восемь! — кричит Маак.

— Полный порядок! — орет в ответ Загер.

— До свиданья, господа хорошие!

— Вот здорово!

7

— Уж не становитесь ли вы ветрогоном, господин Куфальт? — спрашивает Лиза, когда он, возвратившись домой в десять часов вечера, натыкается на нее в темной прихожей. Лица ее он не видит, скорее угадывает, зато явственно слышит насмешку в ее голосе.

— Да, — бросает он коротко и идет в свою комнату.

— Неужели вы все еще на меня сердитесь? — смеется она и идет вслед за ним.

Войдя, он щелкает выключателем, кладет портфель на стул и снимает пиджак.

— Я устал, фройляйн Бен, — говорит он. — И хочу сразу же лечь спать.

Она по-прежнему стоит в дверях. Бросив в ее сторону беглый взгляд, он видит, что она уже была в постели, когда он пришел: на ней только веселенький, белый с желтым купальный халатик, из-под которого выглядывают голые ноги в голубых туфельках.

— Странный вы народ мужчины, — говорит она. — Думаете, стоит вам разок переспать с женщиной, и вы уже навсегда приобрели на нее права!

Куфальта бросает в жар. Он вновь чувствует, как на него накатывает исходящая от нее горячая волна. Но он не хочет поддаваться. Как сказал Маак, — весь этот месяц никаких девочек. Этот месяц — наш испытательный срок. А она, как нарочно, явилась сегодня, в первый же день этого месяца… У, мучительница!

— Ничего я не думаю, — раздраженно бросает он. — Просто я устал, целый день вкалывал и хочу спать. Один! — Он спохватывается, хочет прикусить язык, но горячая волна вновь накатывает, и он смотрит ей прямо в глаза. — Кроме того, вы переспали не со мной, а с Беербоомом.

— Раздевайтесь себе спокойно, — говорит она как ни в чем не бывало. — Не станете же вы меня стесняться?!

— Не буду, — говорит он и садится на стул у окна спиной к ней.

Тишина. Ничего не происходит,

А за окном рельсы блестят в свете фонарей, мигают огоньки — то красные, то зеленые, щиток на светофоре с легким стуком перемещается по стеклу, мимо проносится скорый поезд, мелькая освещенными окнами и громыхая буферами на стыках. Да, на дворе ночь, теплая летняя ночь. И деревья, что смутно угадываются внизу, растут так быстро, что кора лопается, все тянется вверх, заливается соком, переполняется жизненной силой, словно нет на свете ни холода, ни увядания, ни смерти. Как это в песне поется: «Эта ночь — ночь любви…»

Нет, нет и нет! Она злая, она мучительница. Сегодня одно, завтра другое. Такую не удержать…

Вот что-то тихо прошелестело за спиной, наверное, она все же вошла в комнату — кажется, дверной замок тихонько щелкнул? Может. она уже стоит за его стулом, может, уже протягивает руку, чтобы запрокинуть его голову для поцелуя, может, она уже готова упасть в его объятья… Что же она медлит?

Эта ночь с грохочущими внизу поездами оглушает его мертвой тишиной! Кажется, все замерло, затаив дыхание в напряженном ожидании — чего? Новой жизни? Бедное, слабое, мятущееся сердце… Зачем в ту ночь она оказалась в Хаммер-парке, зачем сидела на одной с ним скамье, но с другим?

Но ведь он-то не искал встречи с ней! И комнату снял у совсем других людей. Но потом второпях сменил ее на первую попавшуюся. И там вдруг встретил ее. Что это — случай? Разве от случая, расставляющего свои западни, не уйдешь? И бороться с ним бесполезно?

То ли дело — тихая, спокойная камера. Сидишь, вяжешь сети, выполняешь норму, получаешь дополнительное питание — горшок сала, перетопленный портными, — и две книжки в неделю. Можно бы выйти сейчас на улицу, на Менкебергштрассе всегда стоит полицейский, разбить витрину и вытащить что-нибудь оттуда — дамскую сумочку или фотоаппарат. Тебя посадят, и наступит наконец желанный покой — ни проблем, ни забот, ни борьбы.

Разве она не позвала его: «Ну иди же!»

Нет, он не пойдет. Сейчас не пойдет. А может, и никогда.

Другие и не подозревают о том, что существует такой простой выход, ничего о нем не знают. Одни открывают газ, другие вешаются или глотают яд и подыхают в собственной блевотине с вздувшимися животами и закатившимися глазами… А он просто пойдет, стащит что-нибудь и сразу обретет покой в тиши и вечном смирении, по ту сторону жизненных бурь.

Маак тоже все это знает, знают и Монте, и Енш, и Эзер, и Дойчман, и Фассе — каждый из них знает! А другим этого не понять. Не понять, почему отсидевшие свой срок стали такими, не понять, что их изменил сам воздух тюрьмы, что в их крови что-то разложилось, а в мозгу сместилось. Вся их жизнь здесь, на воле, висит на ниточке, и эта ниточка в любой миг может оборваться.

Он мог бы прикончить Лизу или ее мать, другим до такого ни в жизнь не додуматься: «Как это? И почему?! И зачем?!» А для него это в порядке вещей. Он прожил пять лет с сутенерами, убийцами, грабителями — и знал, как просто это сделать, ничуть не труднее, чем тысячи других вещей, которые приходится делать в этой жизни, и уж наверняка легче, чем повеситься.

Люди на воле какие-то чудные, никак не могут понять того, что ясно каждому, кто сидел. Да, он не приспособлен к жизни, да, он закоснел в своих пороках, да, он паразит на теле общества. Все это так. Ну и что же, что так. Вот он сидит, Вилли Куфальт, ему за тридцать, но он, словно незрелый подросток, пасует перед любой трудностью. Разве он всегда был таким? Нет, таким он стал, таким его сделали! Его там сломали! Вот и выражение — «что ты плетешь?», — оно ведь тоже в тюрьме родилось, потому что в тюрьме раньше, наверное, плели корзины. Вообще-то плести корзины — нормальный ручной труд, не хуже любого другого, только не в тюремных стенах. А в тюрьме из него родилось: «Что ты плетешь?» Куфальта вернее было бы спросить: «Что ты вяжешь?», потому что он пять лет подряд только и делал, что вязал сети. А теперь сам в них попался. На всю жизнь. На — всю — жизнь.

Разве она не позвала его: «Ну иди же!»? Да, он пойдет к ней или нет, не пойдет, но, конечно, все же пойдет. Он привык приспосабливаться, привык делать то, чего от него ждут, и всегда будет делать то, что потребуют. К этому его приучили, это вошло ему в плоть и кровь: «Иди в эту дверь…», «Сегодня напишешь письмо…»

Так-то оно так.

Но сегодня он будет посиживать у окна. А она пускай ждет. Ему тоже пришлось ждать — сперва пять лет, потом три с половиной недели и еще четыре, — когда же некая молодая особа соизволит прийти к нему в постель.

Вихрь страсти, ее чудные волосы, ее тело.

Как хорошо: вихрь — волосы — тело.

Глупо было заводить собственное бюро, зря он уговорил Маака. И сам до того распалился, что убедил шесть торговцев продать ему в рассрочку по одной машинке, сунув им под нос один-единственный документ — свидетельство о прописке. Но себя-то ведь не обманешь… Куда ему до них. Он пишет «господин» через «а», ему бы спать с простой девушкой, а он прилип к этой Лизе…

— Послушай, Лиза… — говорит он.

Ни звука.

Наверняка залезла в его постель, как в тот раз, и уже спит. Ах, эта шейка, эта слегка изогнутая нежная шейка, сквозь кожу которой едва заметно проступают позвонки…

— Лиза, любимая моя…

Он оглядывается.

Кровать пуста, в комнате никого нет, дверь прикрыта снаружи.

И ведь он это знал, все время знал, просто фантазировал. Может, даже к лучшему, что она ушла? Мечта всегда лучше, чем ее исполнение, эту премудрость он постиг еще в тюрьме. Желать женщину лучше, чем обладать ею, — тюремная премудрость. И вообще любой замысел лучше, чем его осуществление, — тоже вынесено из тюрьмы.

Немного помявшись в нерешительности, он начинает медленно раздеваться. Белье аккуратно кладет на стул, пиджак, жилет и брюки вешает на плечики. Потом моет лицо и руки, полощет рот…

А потом берет с кровати подушку и одеяло, босиком тихонько крадется в переднюю, к дверям ее комнаты, кладет на пол свою постель, возвращается к себе, чтобы погасить свет. Потом ложится у ее двери и заворачивается в одеяло.

В ее комнате темно, сквозь дверную щель не видно даже слабого проблеска, она, наверно, уже спит, не слышно ни звука.

А он лежит без сна, и ум, и душа его заняты одной мыслью: «Вот я лежу здесь и прошу тебя: не приходи, не гони меня. Мне так приятно лежать у твоей двери и знать, что ты меня презираешь…»

Наконец он все-таки засыпает…

А просыпается от ее взгляда. Она стоит рядом на коленях, обхватила его шею руками, голову прижала к груди.

— О, любимый мой, — шепчет она. — Любимый… Тебе так тяжко?

— Нет, мне хорошо, — шепчет он в ответ, еще не совсем проснувшись. — Мне очень хорошо…

— Уже очень поздно, любимый, — шепчет она. — Тебе надо вставать. И мне пора бежать на работу. Но сегодня вечером… Правда, сегодня вечером мы…

— Оставь меня, не мучай, пусть все будет как было.

— Все будет хорошо, — опять шепчет она. — Я постараюсь, чтобы тебе было хорошо. Ведь ты сумеешь прийти пораньше, правда? Я буду ждать.

— Оставь меня, оставь!

— Придешь пораньше? Совсем-совсем рано?

О, как пахнет ее грудь!

— Постараюсь… Как можно раньше… Как только смогу…

— Любимый мой!

9

— Что ж, неплохо, — говорит Бер. — Совсем неплохо. — Он наугад выхватывает из первых десяти тысяч конвертов то один, то другой и просматривает адреса. — Если и дальше так пойдет, между нами не возникнет никаких шероховатостей.

Слегка поклонившись в знак благодарности, Куфальт заверяет:

— Дальше пойдет еще лучше, намного лучше. Как только втянемся в работу по-настоящему…

— Что ж, неплохо, господин Мейербер, — повторяет Бер и приветливо смотрит на Куфальта. — Итак, до свиданья.

Но Куфальт не трогается с места, да и Монте недовольно хмурится.

— Нам бы немного денег, господин Бер, самую малость.

— Ладно, ладно, — сразу соглашается Бер. — Вы, значит, в самом деле хотите каждый день получать то, что заработали. Ну что ж. Сколько вам причитается?

— Девяносто три пятьдесят, — отвечает Куфальт.

— Хорошо. Вот вам распоряжение для кассы. Вам сейчас же выдадут деньги. До свиданья.

— Большое спасибо. До свиданья!

Куфальт и Монте, довольные, выходят из здания фирмы: получается почти по двенадцать марок на брата, подумать только, и это за один-единственный рабочий день!..

— Стой! Там кто-то прячется за афишной тумбой! А ну, Монте, быстро туда!

Оба мчатся к тумбе, обегают ее с двух сторон: никого!

— Значит, привиделось. Но я мог поклясться, что за нами следил Яблонски из «Престо», — знаешь, тот, что прихрамывает.

— Померещилось.

— Вроде бы так. Странное дело: когда совесть нечиста, вечно что-то мерещится. А ведь у меня совесть чиста, верно?

Слухами полнятся не только казармы и тюрьмы. Когда Куфальт с Монте вернулись в бюро, там уже было известно, что фирма «Гнуцман» не смогла заплатить, не захотела платить, что Куфальт принесет вместо денег либо необеспеченный вексель, либо недействительный чек, а то и вовсе вернется несолоно хлебавши, не получив ничего, кроме пустых отговорок или даже угроз расторгнуть соглашение.

Явочным порядком отменив запрет на разговоры и подавив два-три слабых протеста, все ожесточенно спорили между собой об этом и так разъярились, что уже осыпали друг друга руганью. В комнате было накурено, Енш принес себе три бутылки пива, Эзер — соленый огурец, за два с половиной часа с восьми до половины одиннадцатого не напечатали и тысячи адресов…

И вот явился Куфальт с деньгами, с живыми деньгами, с бабками.

Все были даже немного разочарованы.

— Ну так как — кто на этот раз пустил слух?!

— Да ты сам и пустил! И нечего из себя строить, ишь какой чистенький нашелся!

— А ты сказал, что если эти сволочи не заплатят…

— Да я…

— Тихо! — положил конец распрям Маак. — За работу! Нужно наверстать потерянное за два часа, а то опять придется сидеть до десяти. Енш, убери свое пиво! Прекратить разговоры!

— Когда я пью, я не разговариваю, — ворчит Енш, но принимается за работу.

Тут уж и все остальные начинают печатать, кое-кто еще медлит, копается минуту-другую, но ритм, заданный соседями, постепенно захватывает и их, и все погружаются в привычную работу, при которой они умеют думать совсем о другом и мысленно витать в облаках…

При фальцовке листочков с текстом тоже можно мечтать о своем, тем более — при раскладывании по конвертам; даже при подсчете готовой продукции и то получается: «Хоть бы сегодня не пришлось засиживаться здесь допоздна! Она будет его ждать! Как она сказала: милый? или: любимый? Может, все еще будет хорошо, может, именно этого ему не хватало и все эти годы: именно это и даст ему хоть немного радости!»

Он предвкушает предстоящий вечер. Сегодня утром она была совсем другая, такая ласковая, нежная. Наверняка сидит сейчас у него в комнате и ждет…

Но кто же ждал его, не зажигая света, забившись в угол дивана? Кто даже не встал, а только посмотрел на него, когда он вернулся домой около десяти? То была не Лиза, то был Беербоом!

Куфальт включает свет. Он так зол, что даже не глядит в его сторону и лишь бросает через плечо:

— Зачем вы пришли? Я же сказал, что не желаю видеть вас здесь!

Беербоом — его злой рок, его несчастливая звезда. Он испортил ему первую любовную ночь и теперь пришел — только бы не выдать себя! — испортить вторую?! Ибо дверь уже открывается, и Лиза входит.

На ней белое платье, усеянное пестрыми цветочками, и вид у нее веселый, довольный, она без всякого смущения подает ему руку и говорит:

— Добрый вечер!

— Добрый вечер, Лиза!

Он думает при этом только о том, как бы спровадить того, другого, если бы не тот, она была бы уже в его объятиях.

— Господин Беербоом попросил разрешения подождать вас здесь. Он сказал, дело очень важное. — Немного помолчав, она предусмотрительно добавляет: — Я предоставила его самому себе. Даже свет зажечь забыла.

— Так в чем же дело, Беербоом? — спрашивает Куфальт.

— Да так, пустяки, — говорит Беербоом. — Я уже ухожу.

И продолжает сидеть.

Голос его звучит так странно, что Куфальт внимательно всматривается в своего давнишнего приятеля, вечного нытика.

Лицо у Беербоома всегда было бледным и каким-то пергаментным, но сегодня оно пылает огнем. Волосы слиплись от пота, глаза горят и сверкают…

И руки его беспокойно дергаются, он не знает, куда их деть, — то на стол положит, то сунет в карманы, то ощупывает свое лицо, то ищет что-то, чего не найти…

— Так в чем дело-то? — уже накаляется Куфальт. И, взглянув на часы, добавляет тоном ниже: — Опоздаешь в приют, скоро десять.

— Не опоздаю.

— Как это? Ты с ним распростился, что ли?

— Распростился? Меня вышвырнули!

— Ах, вот оно что! — растягивая слова, восклицает Куфальт и спрашивает: — А твои вещи?

— Пока еще там. Я же тебе сказал, они меня вышвырнули, набросились вдесятером, если не дюжиной, и вышвырнули.

— Да за что же? — спрашивает Куфальт. — Что случилось-то? Ни с того ни с сего ведь не выгонят.

— А я машинку расколотил, — спокойно заявляет Беербоом. — Не мог больше видеть эту злодейку. Только и делает, что скалится на меня: «Давай сто адресов, давай пятьсот, давай тысячу!»

Он встает с дивана, быстро оглядывается, вновь садится и говорит:

— А, все равно. Будь что будет.

— Послушай, — решительно берет инициативу в свои руки Куфальт. — Это все враки, что ты нам тут наплел. Наверняка враки, что тамошние жильцы вышвырнули тебя только из-за машинки. Зайденцопф еще куда ни шло. Но остальные не стали бы. А чем ты ее?

— Молотком.

— А молоток где взял?

— Слямзил. То есть нет, купил.

— Опять врешь. Все врешь. Тамошний народ только обрадовался бы, что ты угробил машинку этих живодеров. Волосатик способен тебя за это выставить, это понятно, но чтобы все прочие за это тебя вздули — исключено!

— Так ведь я и ихнюю работу похерил. Из огнетушителя. Все как есть пеной залил. Вот они меня и вышвырнули. Избили и вышвырнули.

— А папаша Зайденцопф?

— Ему я съездил по роже.

— Ну, после этого он бы тебя так просто не отпустил на все четыре стороны. Он бы полицию вызвал.

— А он и вызвал, да только меня там уже не было.

— Так тебя, значит, не выгнали, ты сам удрал?

— Какая разница, — бурчит Беербоом, встает и подходит к открытому окну. И, внезапно оживившись, спрашивает. — А что, если сигануть отсюда на рельсы, сразу убьешься?

И заносит ногу на подоконник.

— Да не дури ты, — вяло замечает Куфальт. — Не хочу иметь из-за тебя неприятности.

Он крепко держит Беербоома. Но если бы тот всерьез решил выброситься, его бы не удержать. Это Лиза удерживает его. Не дотрагиваясь.

— А почему вы, собственно, так разбушевались у себя в бюро, господин Беербоом? — спрашивает она.

— Психа разыгрывал, знаю я эти номера, еще по тюрьме, — замечает Куфальт.

— Обрыдло мне все, — отвечает Лизе Беербоом, взглянув на нее. Он возвращается в здешний мир настолько, что снимает ногу с подоконника. — С утра до вечера стучишь, стучишь, стучишь по клавишам, так что голова кругом идет.

— Но ведь вам уже давно все это обрыдло, — возражает Лиза. — Почему же вдруг именно сегодня?..

— Потому что дошел до ручки, фройляйн, — спокойно объясняет Беербоом. — Наступает минута, когда тебе все нипочем — значит, дозрел.

— До чего дозрел?

— Ах, оставьте, фройляйн, — начинает раздражаться Беербоом. — На самом деле вы не хотите ничего этого знать. Только опять завопите: «Убийца!»

Надолго воцаряется молчание.

Его нарушает Беербоом, который говорит уже более спокойно:

— Я-то думал, сейчас меня в психушку отправят, а они просто взяли и вызвали наряд полиции. Тут я и решил: пора рвать когти. — И вдруг закатывается от хохота. — По дороге Минна попалась, я ей так врезал промеж глаз, наверняка нос набок!

Лиза немного отошла от него и стоит теперь в дверях, как бы готовясь удрать, но взгляд ее прикован к нему.

Куфальт боится отойти, ведь Беербоом все еще стоит, прислонившись спиной к переплету окна.

— Что же нам теперь с тобой делать?

— Что делать? — протяжным эхом отзывается Беербоом. — Может, вниз головой, и точка.

И он чуть не до пояса высовывается в окно.

— Стой! — вопит Куфальт.

Зря, однако, он так встревожился. Голова Беербоома вновь выныривает из пространства за окном.

И на лице у него ухмылка:

— Нет уж, если сам по себе угроблюсь, только сыграю на руку всем, кто постарался меня доконать, — родителям, судьям, прокурорам, святошам и тюремным наседкам! Еще бы! Им только того и надо! Нет уж! — Он постепенно взвинчивает себя. — Я им сперва такое устрою, что они своих не узнают. Довели меня до ручки, ладно, черт с ними, но тогда и я свое возьму: будет громкий судебный процесс, и каждый день по два столбца во всех газетах. Я им всем покажу! Посыплются со своих насиженных мест, шкуродеры проклятые! И Волосатик первый на улицу вылетит.

И опять закатывается истерическим хохотом, да так, что весь трясется.

— Я ему полбороды выдрал! Ну и вопил же он! Как хряк недорезанный!

Лиза и Куфальт не разделяют его веселья и глядят на него хмуро и неодобрительно. Но Беербоому сейчас уже на все наплевать.

— Как насчет сигарет, Вилли? — спрашивает он как ни в чем не бывало. — У меня пусто. Денег тоже ни шиша.

Куфальт протягивает ему одну сигарету.

— Ну, и как думаешь жить дальше? — спрашивает он.

— А, будет день, будет пища, — отмахивается Беербоом, с наслаждением затягиваясь.

— Послушайте, господин Беербоом, — после довольно долгой паузы говорит Лиза.

— Вас, что ли, слушать? — Беербоом бросает на нее косой взгляд и злобно кривится. — А сами-то вы кто, фройляйн? От вас тоже смердит, хоть и моетесь каждый день.

Лиза делает вид, будто не слышит.

— Вы сказали, что, мол, надеялись, что вас в психушку отправят. Вот и пойдите туда сами!

— А что, неплохая мысль, — оживляется Куфальт.

Беербоом долго думает, потом говорит:

— А если меня не примут? Возьмут и вызовут полицию? — И уже совсем решительно добавляет: — Если уж попадать в их руки, то хотя бы за что-то крупное. За сломанную машинку и побои дадут месяца три, — не стоит мараться.

— Мы можем обстряпать все это в лучшем виде, — загорается Куфальт. — Скажем, ты живешь у нас, с тобой случился припадок буйного помешательства, и ты на нас набросился. Потом пришел в себя, но боишься, как бы опять не накатило. Пусть тебя подержат один-два дня.

— А потом?

— За это время с тобой поговорит ихний старшой, ну, в общем, главный среди врачей. И будь он даже последний кретин, все равно поймет, что ты и впрямь спятил. Только расскажи ему про себя все как следует, особенно насчет сестренки. — Куфальт бросает взгляд в сторону Лизы.

Беербоом тоже глядит на нее.

Она стоит у дверей, вся такая светлая, нежная, белокурая, и личико у нее такое розовое, совсем детское…

— И это рассказать?

— Обязательно. Это в первую очередь.

— Ты считаешь, что я на этом свихнулся?

— Хватит разговоров, пошли, — торопит Куфальт. — Не ночевать же тебе здесь. Я тоже не хочу иметь неприятности с полицией. Где ближайшая психбольница, Лиза?

— На Фридрихсберге, — едва слышно отвечает та. — Тут совсем рядом.

— Знаете что, фройляйн, — вдруг заявляет Беербоом. — Я пойду в психушку только в том случае, если вы сами меня туда отведете. — И уже орет: — Клянусь богом, с места не сойду, если вы меня не проводите!

Куфальт и Лиза переглядываются.

— Ну, ладно, — решает Лиза. — Я иду. Но вы обещаете, что действительно пойдете в больницу?

— Слушай, Куфальт, — говорит вдруг Беербоом. — Одолжи мне двадцать марок, и я отвалю. И никаких тебе хлопот, сможешь тут же залечь со своей милкой в постель.

— Во-первых, у меня нет двадцати марок, — мрачнеет Куфальт. — Во-вторых, я бы тебе их все равно не дал. Ты напьешься до чертиков, по пьянке чего-нибудь натворишь, и меня же притянут, потому что напился ты на мои.

— Ну, ладно, — сразу соглашается Беербоом. — Пошли! Куда, я пока не знаю. Может, и в психушку.

9

— Послушай, дружище… — совсем другим тоном начинает Беербоом, как только они выходят на улицу.

Как все-таки удачно, что им удалось вытащить его из дома. Тут тебе и ветерок, и прохожие, и фонари, и ты понимаешь, что все это — реальность, нормальная, человеческая жизнь, а то, что произошло наверху, в полутемной комнате, и что все больше и больше от тебя отдаляется, кажется уже нереальным.

Лиза взяла Куфальта под руку, пальцы их переплелись, и внешне они вполне могут сойти за влюбленную парочку.

Беербоом плетется рядом. Там, в комнате, они его боялись, а что же здесь, на улице? А здесь можно подозвать такси и укатить без него, а можно и подойти к полицейскому, — тогда он сам удерет. Тут Беербоом не так неотвратим, он здесь временно и случайно, этот неприятный, вздорный человечишка, которого тюрьма доконала… Тут от него запросто можно отделаться. И тогда они с Лизой останутся вдвоем. И в его жизни будут любовь и работа, работа и любовь…

Беербоому на улице тоже как-то полегчало. Совсем другим тоном начал он разговор, как только они вышли из дома:

— Послушай, дружище, с тобой тоже не все ладно. Тебя они тоже взяли на заметку. Нынче утром в приют нагрянули Марцетус с Яухом и долго совещались с Волосатиком. Причем речь шла в основном о тебе…

— Ты-то откуда знаешь? — недоверчиво спрашивает Куфальт.

— Подслушал, — с гордостью заявляет Беербоом. — Пошел в уборную, а потом постоял под дверью у Волосатика. Ну, у них тоже ушки на макушке: не прошло и трех минут, как меня саданули дверью по башке.

— И что же?

— Набросились на меня всем скопом и давай отчитывать, то один орет, то другой. Потому я после и взбесился!

— Что же они обо мне сказали?

Беербоом задумывается. И вдруг скороговоркой выпаливает:

— Дашь двадцать марок, если расскажу?

— И полмарки не дам, — смеется Куфальт. — Чем напиваться, отправляйся уж лучше в психушку.

— Но ты загремишь, если я не скажу, что они задумали. Говорили и насчет того, что надо обратиться в полицию.

— Да знаю я, о чем речь, — опять смеется Куфальт. — Могу себе представить. Ведь я с «Престо» расплевался.

— Ну, и что тебе будет?

— Думаю, ты и сам знаешь. Ничего эта шайка-лейка не может мне сделать, ни самой малой малости.

— Ну что ж, не хочешь — не надо! — злится Беербоом и снова погружается в угрюмое молчание.

— А что же ты делаешь целые дни, раз в бюро не ходишь? — вмешивается в разговор Лиза.

— Новую работу нашел, куда лучше прежней! — шепчет ей на ухо Куфальт.

— Знаю, знаю, у Куцмана или вроде того, — вставляет Беербоом.

— Что-о?! — вырывается у Куфальта, и он сразу настораживается: — Что ты знаешь о Гнуцмане?

— Двадцать монет, — отвечает Беербоом.

— Ни за что, — стоит на своем Куфальт. — И не только потому, что двадцать марок — большие деньги, но именно потому, что ты черт те чего натворишь и меня же подведешь под монастырь.

— А я, может, и так натворю, — говорит Беербоом.

— Но тогда я ни при чем. Ну, пожалуйста, Беербоом, будь другом, скажи, о чем они говорили!

— С приятелем так не поступают, — подает голос Лиза. — Вилли вам тоже помогает.

«Вилли! Она назвала меня Вилли!» — поет в душе у Куфальта.

— Ничего себе помощь — тащит меня в психушку! Тоже мне приятель. Нет уж, ничего вам не скажу.

— Ну и кончим об этом! — рявкает Куфальт.

А сам ворчит себе под нос:

— Если они что и пронюхали, все равно ничего нам не сделают! Мы просто их конкуренты, все по закону, да и Бер не таковский. Попросим его как следует, он и оставит работу за нами, хоть мы и сидели в тюряге.

— Вот и Фридрихсберг, — говорит Лиза.

Большую часть пути они прошли парком. Кусты, подстриженные лужайки, розарии. Небольшой прудик.

А ночь такая тихая, теплая, на всех скамейках парочки. Сквозь ветви доносится шепот, шелест, тихие голоса, влажный воздух прямо-таки напоен жизненными соками…

За парком тянется низкое мрачное здание с порталом — психиатрическая больница Фридрихсберг. В окнах темно.

— Они там все спят, — говорит Беербоом и останавливается. — Ну дай мне хоть пять марок!

— В любой психушке так же, как в тюрьме, дежурят и ночью. Идем! — говорит Куфальт.

— И внутри у них тоже как в тюрьме, — криво усмехается Беербоом. — Фройляйн, подарите мне три марки. Ну, две. Или хотя бы одну.

Но тут Куфальт взрывается:

— Ах ты, сволочь, дерьмо вонючее! Только и знаешь, что другим жизнь портить! Загубил мне весь вечер. Так идешь или нет?!

Он хватает Беербоома за руку и силой тащит к порталу.

— Ну зачем же так! — испуганно вскрикивает Лиза. — Зачем так!

Но Беербоом вдруг вполне миролюбиво смеется:

— Ты меня лучше не хватай, Вилли, ведь если я врежу, полетишь вверх тормашками…

И, освободившись из рук Куфальта, он поворачивается спиной к больнице и глядит в глубь парка.

— Расселись по скамеечкам и обжимаются досыта, а наш брат… — И, кивнув на Куфальта, спрашивает: — А с вами он как, фройляйн, — досыта? Строит из себя порядочного, а самому небось все мало.

— Кончай трепать языком, — обрывает его Куфальт. — Так ты идешь или нет? Если нет, мы уходим.

— Ясное дело, иду, а что мне еще остается? Денег-то вы не даете! — вдруг опять подпускает слезу Беербоом.

Но с места не трогается. Только теперь он не глядит в глубь парка. Не глядит он и на спутников. Он что-то ищет. Руки его обшаривают карманы, осторожно общупывают все тело и откуда-то вытаскивают — Лиза даже тихонько вскрикивает, — бритву, открытую опасную бритву!

Беербоом держит ее в руке, слегка приподняв, а бритва не складывается, он, видимо, чем-то ее обмотал, прежде чем спрятать…

Куфальт и Лиза не отрываясь глядят на него, глядят на это старое, злое и обиженное лицо — лицо ребенка, которому не дали пирожного, — на его темные волосы и кустистые брови…

— К черту eel — вдруг говорит Беербоом и швыряет бритву куда-то в кусты. Блеснув в темноте светлой серебристой полоской, она с легким стуком падает на землю.

— Размазня! — говорит Беербоом, глубоко вздохнув. — А я-то думал, что смогу. Даже на это неспособен. Совсем меня доконали! Так что идем.

Они молча подходят к темному зданию. Лиза крепко прижимается к Кульфату. Он чувствует, что она буквально висит на его руке, чувствует, что она вся дрожит от страха, что нуждается в его защите.

В больнице, как и следовало ожидать, есть звонок. Они звонят. Но ни в одном окне не вспыхивает свет. Они звонят еще раз. По-прежнему темно…

Но Беербоом не принимается за старое — не уговаривает их уйти, не просит денег, он стоит и терпеливо ждет.

После третьего звонка загорается свет, заспанный сторож, шаркая, подходит к двери и спрашивает сквозь решетку:

— Чего надо?

— Извините, пожалуйста, — захлебывается словами Куфальт. — Вот это — мой шурин, сегодня вечером у него был приступ буйного помешательства. Все в доме переколотил и нас тоже хотел прикончить. Теперь он успокоился, но чувствует, что припадок может повториться. Нельзя ли ему остаться здесь не одну ночь? Ну, пожалуйста!

Сторож этот — долговязый, нескладный дядька с испитым, изможденным лицом — кожа да кости. Он похож скорее на здешнего больного, чем на сторожа.

— Не давайте ему больше пить, — советует он, подумав. — Пускай протрезвится.

— Да он и не пил вовсе, — возражает Куфальт. — И вдруг ни с того ни с сего начал буянить.

Беербоом стоит рядом и не произносит ни звука.

— У какого врача он лечился? — недоверчиво спрашивает сторож.

— Да пока ни у какого, — вновь наседает Куфальт. — Я и говорю: ни с того ни с сего на него накатило.

— Так не бывает, — не сдается сторож. — Чем этот ваш шурин занимается?

— В настоящее время он безработный, — сразу сбавляет тон Куфальт.

— До свиданья! — спокойно и даже как-то небрежно вдруг роняет Беербоом, поворачивается и уходит.

Сторож уже с интересом глядит ему в спину и говорит Куфальту:

— Послушайте, уважаемый. Я верю, что вы хотите добра тому человеку. Но знали бы вы, сколько безработных приходит к нам и прикидывается сумасшедшими, надеясь получить тут еду и кров… А что он там делает? Что он там ищет?

— О господи! — вскрикивает Куфальт, обернувшись. — Скорее, на помощь! Он ищет бритву, которую только что выбросил…

— Да поворачивайтесь же! — визжит Лиза.

Но сторож медлит:

— Не имею права выходить с территории. Я как-никак на дежурстве… — и запирает дверь снаружи.

Куфальт и Лиза со всех ног устремляются в темноту парка, причем Куфальт на бегу бормочет, ни к кому не обращаясь:

— Просидел за решеткой одиннадцать лет, а может, и больше, кто его знает, только полгода как вышел… Ясно, со сдвигом…

Темная фигура впереди уже пересекла лужайку и скрылась за кустом…

— Быстрее, Лиза! Где этот чертов сторож? Он-то небось умеет обращаться с этим народом…

— Бегите на улицу и постарайтесь найти полицейского. А я не могу далеко отлучаться, калитка-то открытой осталась.

Они бегут уже по аллее. На скамейке сидит парочка…

— Никто здесь не пробегал?

Те даже отпрянули друг от друга.

— Что? Как?

В ту же секунду поблизости раздается крик. Пронзительный, срывающийся на визг; крик внезапно обрывается, сменяясь хриплым, сдавленным бульканьем…

— Туда! Туда! Скорее туда!

Густой кустарник. Такая страшная ночь, такой ужасный миг, а парк благоухает себе как ни в чем не бывало…

Они осторожно раздвигают ветви…

На земле что-то белеет, какая-то груда белой одежды, все белое-белое… И по белому растекается от головы, от шеи что-то темное, густое и липкое, это кровь, кровавое пятно на глазах растет, расплывается и все темнеет, темнеет… И так странно булькает…

— Караул! На помощь! Полицию! — пронзительно кричит кто-то.

И в этот момент Куфальт видит лицо Лизы Бен, стенографистки Лизы Бен. Видит ее рот, жадно хватающий воздух, горящие глаза, вытянутую шею…

И ужас охватывает его. О, эта жизнь, что же это за жизнь…

— Бежим отсюда! — шепчет он ей. — Быстрее! А то потянут в свидетели!

— Дай мне взглянуть… Дай только взглянуть, — шепчет она в ответ, едва дыша от возбуждения.

Он хватает ее за руку и протискивается сквозь толпу, набежавшую со всех сторон.

10

У каждого бывают дни счастливые и несчастливые. Это знают все. Знал об этом и Куфальт. Он предчувствовал, что этот день — шестнадцатое августа — принесет ему одни беды. Но что еще он ему готовит?

Для начала он сразу же заявил Лизе, что съедет с квартиры не позднее первого сентября: не мог он забыть ее лицо в ту минуту. Этот жадно дышащий рот, эта сладострастно вытянутая шея!

— Так… — только и сказала она. И повторила: — Так… — А помолчав, добавила: — Пожалуйста! Скатертью дорога!

Она вышла из его комнаты, дверь за ней хлопнула: конец, точка. Хватит с него такой любви! Конечно, она крутила с ним только для того, чтобы поближе познакомиться с убийцей-маньяком Беербоомом. Нет уж, благодарю покорно!

Все прошло… прошло…

Потом, по дороге на работу, Куфальт купил газету, утренний выпуск, и прочел сообщение об убийстве, совершенном неким Беербоомом. Кое-что в статье заставило его горько усмехнуться, — например, упоминание о том, что Беербоома поместили в больницу Фридрихсберг («временно, дабы поскорее оградить от возмущенной толпы, жаждавшей с ним расправиться»), то есть в ту самую больницу, куда Куфальт тщетно пытался его сбагрить…

«Наверное, там он и останется до конца своих дней», — подумал Куфальт.

В той же заметке сообщалось, что жертвой Беербоома («скончавшейся той же ночью») оказалась одинокая тридцатисемилетняя швея, старая дева, которая, вероятно, только потому отправилась ночью в парк возле больницы, чтобы, глядя на целующиеся парочки, получить свою долю любовного волнения. А ведь и Беербоом добивался того же…

Ох уж этот великий и жестокий, неистовый убийца-маньяк Беербоом!

Нет, этот несчастный, вечный неудачник, сумасброд и рохля, которого газета изобразила этаким зверем, чуть ли не дьяволом, одержимым жаждой убийств! А он всего лишь жалкий урод, порожденный темной стороной жизни!

Этого великовозрастного ребенка разлучили с любимой сестренкой, заставили одиннадцать лет жить монахом, извратив в нем все естественные инстинкты, так что пылающей осталась только плоть, а потом, когда его выпустили на волю, он уже был неспособен спать с женщиной и отрешиться от диких фантазий, теснившихся в его мозгу, и потому загорелся безумной страстью к маленьким девочкам, почти детям, загорелся мечтой о голеньком детском тельце… И уже готов был смириться, отказаться от своих необузданных желаний и укрыться в психушке, как в камере, отказаться от их исполнения, от всякой надежды на их исполнение в этой жизни…

Однако и в этом ему было отказано, и почти против воли он оказался ввергнутым в жизнь, лишенную надежд, где для него не было ни крова над головой, ни работы, ни пищи, ни шансов на успех, ни доброго слова, ни верного друга и вообще никакого места под солнцем…

Вот он и бросился с бритвой в руке исполнять свое единственное, оставшееся еще доступным желание.

И наткнулся на полную противоположность того, что искал, — не на девушку-полуребенка, а на высохшую старую деву, своего двойника в образе женщины…

И Куфальт живо представил себе, как этот несчастный безумец Беербоом проведет остаток своей жизни — долгий ли или краткий — в каменной клетке с зарешеченным окном, вновь и вновь прокручивая в уме одну и ту же мысль: «Если бы мне тогда попалась хотя бы молоденькая… Если бы в ту ночь мне повстречалась маленькая девочка… Хоть бы напоследок мне улыбнулось счастье!»

Счастье! У Куфальта, ясным солнечным утром направлявшегося на работу в бюро «Цито-Престо», даже мороз пробежал по коже… Что люди называют счастьем, что это вообще за штука — счастье… Для Беербоома было бы счастьем, если бы на месте тридцатисемилетней старой девы оказалась девочка девяти или одиннадцати лет, маленькая девочка в носочках…

Вот уж воистину: счастье!

11

Во всяком случае, в «Цито-Престо» еще никто ничего не знал о ночном происшествии. Чтение газет не входило в круг жизненных потребностей бывших заключенных, и даже при самых заманчивых заголовках они ни за что не стали бы тратить десять пфеннигов на утренний выпуск; за десять пфеннигов можно купить целых три сигареты, — так что и говорить не о чем!

— Упакуйте готовый материал и доставьте на фирму, — сказал Маак Куфальту и Монте.

— И не берите двадцатимарковых, как в прошлый раз, — их не разделишь! — потребовал Енш.

— Ладно, возьмем тысячными, — отшутился Монте, и они двинулись в путь, нагрузившись тяжелыми пачками по пять тысяч писем в каждой.

— Вот, фройляйн, очередные десять тысяч, — говорит Куфальт секретарше. — Наверное, незачем отрывать господина Бера от дел, все у нас в полном порядке. Нам бы только записочку в кассу, если можно.

— Нет, господин Бер хотел бы с вами переговорить, господин Мейербер, — отвечает секретарша. — Конверты можете здесь оставить, и ваш спутник тоже может здесь подождать. Господин Бер хочет поговорить с вами лично. Как пройти к нему, вы знаете.

Да, Куфальт знает. Но идет не с легким сердцем. Этот Яблонски вчера… Может, за афишным столбом и вправду прятался Яблонски? А потом эта бессвязная болтовня Беербоома о том, что он подслушал… Может, надо было дать ему двадцать марок, которые он клянчил? О, господи! Неужели не видать им покоя до конца дней?!

Господин Бер сидит за своим столом, курит сигарету и листает какие-то письма. Он не поднимает головы, когда Куфальт входит и вежливо здоровается.

Он даже не отвечает на приветствие.

Ах нет, в конце концов он все же отвечает:

— Здравствуйте, господин Мейербер. Ведь ваша фамилия Мейербер? — спрашивает он.

Куфальт молчит. («Значит, все же дознался, значит, дознался…») Бер бросает на посетителя быстрый взгляд.

— Ведь ваша фамилия Мейербер, не так ли? — повторяет он свой вопрос, но в тоне уже чувствуется угроза.

— Да, — упавшим голосом роняет Куфальт.

— А имя?

— Вилли.

— Ага, значит, Вилли Мейербер. Не Джакомо слава богу.

Господин Бер как бы в раздумье разглядывает свою сигару, стряхивает пепел и спрашивает:

— И если я вас правильно понял, вы безработный. То есть были безработным до того, как получили у нас заказ.

— Так точно.

Вновь возникает напряженная пауза — на этот раз надолго.

— И это все? Только безработный? — вдруг нарушает ее Бер.

— Все, — покорно соглашается Куфальт.

Толково придумано: одни люди сидят за письменными столами и имеют право задавать вопросы другим, а эти другие обязаны стоя на эти вопросы отвечать. Немыслимо даже представить себе, чтобы Куфальт вдруг стал спрашивать Бера, как он до этого додумался и почему, да отчего… Просто немыслимо!

Его дело — стоять и ждать, пока господин Бер, оглядев Куфальта с головы до ног, спросит:

— И все, что вы мне тут наговорили, тоже чистая правда, так, господин Мейербер?

Куфальт не сразу решается ответить. В голове у него проносится: «Какой смысл раскалываться? Еще никому от этого пользы не было. Любому бывалому уркагану известно — на допросах все отрицай».

— Да, господин Бер, все — чистая правда, — твердо говорит он.

— Что ж, прекрасно, — говорит Бер и опять принимается листать бумаги. — Значит, все, что вы мне сказали, правда. А больше и нет ничего. Больше я ничего не знаю.

— Да, — подтверждает Куфальт. — Больше ничего и нет.

— Хорошо, благодарю вас. Деньги получите в кассе, распоряжение возьмите у фройляйн Бекер. До свиданья, господин Куфальт.

Только закрыв за собой дверь кабинета и отойдя от нее шагов на десять, Куфальт вдруг соображает, что Бер назвал его Куфальтом. Ну и что ему теперь делать? Может, тот даже нарочно проговорился, из лучших чувств, чтобы как-то предупредить его о грозящей опасности. Теперь надо быть начеку, гром, того гляди, грянет. Но они ничего, ничего не могут им сделать!

Хуже всего, что с Монте об этих делах говорить нельзя. Вот он вышагивает рядом, красивый, в сущности, парень, и волосы у него на редкость красивые — светлые, вьющиеся. Но в голове у него одни мерзости. Он ко всему равнодушен, терпеть не может изо дня в день вкалывать и всегда ищет повод смыться… Куфальт, спотыкаясь, тащится рядом с ним. «Такой уж сегодня день — что ни час, то хуже. Так и жди беды».

И все-таки застывает на пороге их мансарды, оторопев от неожиданности: в треске и грохоте машинок посреди комнаты стоит — кто бы вы думали? — не кто иной, как папаша Зайденцопф, их общий любимец Волосатик.

Как только Куфальт с Монте появляются в дверях, он резко поворачивается к ним:

— А вот и вы, мой дорогой Куфальт! Я так по вас соскучился.

И он бросается к Куфальту, излучая доброжелательность и заранее протягивая руку для приветствия.

— Не подавай ему руки, Вилли! — перекрывая треск машинок, кричит Енш.

— Разговоры запрещены! — напоминает Маак.

Куфальт едва успевает отдернуть руку — она уже почти коснулась пальцев Зайденцопфа. Вместе с Монте он направляется к своему месту, садится, не поднимая головы, и принимается рассовывать материал по конвертам.

Один-второй-третий… Быстрее, быстрее, еще быстрее…

— Дорогие мои юные друзья, — стоя посреди комнаты, начинает речь Волосатик, по-видимому нимало не обескураженный оказанным ему приемом…

А машинки трещат и позванивают, и на Енше опять ни пиджака, ни жилета, ни рубашки…

— Дорогие мои юные друзья, всяческого уважения достойно усердие, с каким вы отдаетесь столь общественно полезной работе. Было время, когда кое о ком из вас, в частности о вас, мой дорогой Куфальт, высказывались злокозненные суждения… Но, слава господу, они не оправдались и развеялись как дым, да, как дым…

Зайденцопф стоит посреди комнаты и медленно, с наслаждением потирает руки. При этом он обводит глазами сидящих за машинками, проверяя, не глядит ли на него хоть один из них. Но нет, никто не глядит. Все работают.

Глава приюта «Мирная обитель» делает несколько шагов и останавливается за стулом одного из печатающих. Через плечо сидящего он разглядывает машинку, бодро постукивающую рычажками, и многозначительно произносит, ни к кому не обращаясь:

— И все как одна — новые… Прекрасные новые машинки… «мерседес»… «адлер»… «ундервуд»… «АЭГ»… «ремингтон»… Да, на таких работать — одно удовольствие. Чудеса, чудеса…

Глаза Куфальта и Маака на миг встречаются. А Зайденцопф, нимало не смущаясь, продолжает:

— Триста тысяч адресов — неплохой заказец, надолго хватит работы, думается, месяца на полтора. А что потом?

Никто не отвечает.

— В Гамбурге такой заказ выпадает от силы два-три раза в год. А что делать остальное время? О, мои юные друзья… — Голос его крепнет, звучит уже как колокол, а черная курчавая борода топорщится… — О, мои юные друзья, мы с распростертыми объятиями приняли вас и в «Мирную обитель», и в «Престо», когда вы вышли на свободу из мест заключения, когда вы были в отчаянии и растерянности, без средств к существованию. Мы дали вам хороший обильный домашний стол, кров над головой и все условия для нормальной жизни. — Голос его уже гремит набатом. — В «Мирной обители» вас приучили трудиться, с неизбывным терпением мы возвращали вам привычку к каждодневному труду. И вот как вы нас отблагодарили!

Кажется, он и впрямь огорчен, взволнован и огорчен. Кто знает, может быть, этот ханжа и фарисей в эту минуту искренне верит тому, что говорит.

Зайденцопф ненадолго умолкает. А когда вновь начинает говорить, голос его исполнен глубокого неподдельного возмущения.

— И по какой же цене вы взялись выполнить этот заказ? Я спрашиваю — по какой? Наверное, по десять марок за тысячу или по девять пятьдесят, а то и по… — Он обводит взглядом их лица. — А то и по девять марок. А мы получили бы на две марки больше. Шестьсот марок заработка несведущие люди просто-напросто выбросили в окно, пустили по ветру. Я вас не упрекаю, но подумайте сами — что вы наделали! Ведь вы сбили цену на несколько лет вперед!

Бюро зашевелилось, но Зайденцопф уверенно продолжает:

— И что станется с вами самими по прошествии этих полутора месяцев? Никакой работы не будет, а уж всякие попечительства, благотворительные общества и приюты — ведь это мы и есть, мы с ними тесно спаяны и ведем все переговоры. Все справки, расследования, запросы идут через нас… — Он качает головой и вдруг рычит, как разъяренный лев: — На коленях к нам приползете, выть и скулить будете: «Отец Зайденцопф, дайте нам кров над головой, накормите нас! Бога ради, помогите, отец Зайденцопф, не подыхать же нам!» Но тогда уж мы…

Что именно они сделают, уже никто не слышит, последние слова тонут в общем шуме. Почти все бросают работу, выскакивают из-за столов и, захлебываясь словами, нервно ловя ртом воздух, выплескивают ему в лицо давно копившуюся ненависть:

— Шкуродер проклятый, отъелся за наш счет!

— А ты сколько платил нам за тысячу? Четыре пятьдесят!

— А кто нас пугал: не хотите, не надо, вышвырну вон, безработных и без вас пруд пруди!

— Врезать гаду промеж глаз! (Енш.)

— Лучше вывесить за ноги из окна! (Эзер.)

— Правильно, там он по-другому запоет! (Куфальт.)

— Тихо! — перекрывая общий галдеж, кричит Маак. И еще несколько раз: — Тихо!

Протиснувшись сквозь плотную, отчаянно жестикулирующую группу, столпившуюся вокруг бледного, но не слишком испуганного Зайденцопфа, он говорит:

— А теперь уходите!

— И не подумаю! — орет тот в ответ. — Я хочу вас усовестить! И внушить: вернитесь а наше лоно, и мы вам все простим…

— Взяли! — командует Маак Еншу.

Они хватают Зайденцопфа за руки и ведут его к выходу. Но тот продолжает выкрикивать:

— Кто в течение трех часов вернется, будет тут же принят! Кто вернется первым, будет назначен помощником господина Яуха!

Дверь захлопывается, с лестницы еще доносятся неразборчивые угрозы. Маак и Енш возвращаются.

— Вот так! — говорит Маак, и его белое, как мел, лицо нервно подергивается. — Вот так! — Поглядев вокруг, он добавляет:

— За работу! Нам нужно успеть сделать положенные десять тысяч. Сегодня это тем более необходимо! Разговоры отставить!

И еще раз обводит глазами всех по очереди. Остановив взгляд на Енше, он ободряюще кивает ему. А потом говорит тихо, но внушительно:

— А может, кому-то охота принять предложение папаши Зайденцопфа? Так пожалуйста! Но тогда уж сразу!

Все принимаются за работу.

12

В обеденный перерыв только и разговору что об этом визите. Все страшно гордятся, что сумели выставить самого Зайденцопфа, недавнего властителя их судеб…

— Ему только того и надо, чтобы мы ввязались с ним в спор!

— Воображает, что может вправлять нам мозги!

— Жди-пожди, чтоб мы вернулись!

— Не мы будем выть и скулить — сам первый завыл!

— Ловко вы его выставили! Хватка, как у заправских фараонов! Раз — и нету Волосатика!

— Вряд ли опять сюда сунется!

— Это еще вопрос! Скорее всего, сунется. Триста тысяч адресов! Да он за таким заказом высунув язык побежит!

— Наверно, теперь Яух явится!

— Эх, здорово было бы! Я бы со смеху помер!

— Нет, Яуха Марцетус вряд ли пошлет, не хуже нас знает, чего тот стоит. Пес он и есть пес!

— А что, если Марцетус сам к нам заявится?

Все растерянно умолкают.

И кто-то один не очень уверенно говорит:

— Навряд ли. Больно уж важная птица.

— Почему же? Очень даже возможно.

— Конечно, все на свете возможно. Только не верится.

— И мы опять отмолчимся. Никто ему не ответит, он и уйдет.

Но на все лица уже легла тень сомнения.

— Да, Марцетус… Только бы не пришел. Этот ханжа — хитрая бестия.

— Пора за работу, друзья! — напоминает Маак. — Время подпирает, так что давайте в темпе!

Машинки только застрекотали, только разогнались, как вдруг все разом запнулись и — тишина!

Все взгляды прикованы к одной машинке, к той, за которой никого нет. Одно место пустует!

Все обводят глазами комнату, словно стараясь найти того, чье место пустует. Но не находят.

И кто-то издает протяжный свист.

— Эй! Эй! Человек за бортом!

— Где Загер?

— За пивом пошел!

— Будущий помощник заведующего!

— Заведующий помощник будущего!

— Ну, погоди же, собака!

— Эй! Эй! Человек за бортом!

— Друзья! — начинает Маак и умолкает, запнувшись.

— Плевать я хотел на таких друзей! — вдруг срывается на крик бешеный Енш. — И на дружбу со всякой сволочью! Мразь! Вон дверь! Куфальт, открой ее, распахни ее шире! Вот так! А теперь — ну-ка, все спиной к двери, лицом к стене! И подальше друг от друга, чтоб не касаться! Глаза прикрыть руками! Кто откроет, схватит по морде! Ну, быстро! — Он уже вопит во все горло: — Вон отсюда, падлы, скоты, трусы проклятые! Убирайтесь, никто не смотрит на ваши подлые рожи, уматывайте, пока целы и никто не видит! Выкатывайтесь по-тихому! Вон!

Молчание. Все стоят лицом к стене, закрыв глаза, и молчат. Не скрипнула ли половица? Кажется, кто-то ушел? А может, тихонько прокрался, так что никто и не слышал! Где ты, детская доверчивость, где вера в ближнего? Все пошло прахом. Енш шумно дышит, накаляясь, и наконец не выдерживает:

— Ты уже смылся, Монте? И тебя ждет у них теплое местечко!

— Дурак набитый! — тявкает Монте.

Значит, Монте покуда тут.

И Енш уже не рычит, а басисто и раскатисто рокочет в ответ:

— Сознайся уж — небось на меня глаз положил, красавчик!

Безудержный хохот, — и все вновь обретают зрение, и новыми глазами глядят на солнце, на окружающих: нет, больше никто не удрал, кто был, тот и остался.

— Ладно, — буркает Енш. — Завтра утром еще поглядим, может, за ночь кто передумает. Я больше никому не верю.

— А я никогда и не верил.

— Все люди — сволочи!

— Знаешь что, — говорит Маак Еншу. — Будет лучше, если с сегодняшнего дня ты возглавишь нашу контору. У тебя лучше получается.

— Что правда, то правда, Маак, — соглашается Енш пренебрежительным тоном. — Ты слишком тонко воспитан. Я всегда считал: кто тонок — у того просто кишка тонка. А наша жизнь — сплошное дерьмо. Значит, так: за работу! Куфальт, садись за машинку. И поднапрягись, понял?!

— Понял, — кивает Куфальт.

— А как же я? — заныл Монте. — Не могу же я один разложить десять тысяч!

— Вот и убирался бы, пока дверь была нараспах! — отмахивается Енш. — Ну ладно, ладно, не устраивай сцен. Вечером навалимся всем скопом и поможем. За работу!

И работа кипит.

Куфальт, вновь оказавшийся за машинкой, такой новой и такой прекрасной, поистине счастлив. Счастлив, но встревожен.

Счастлив, ибо пальцы сами пускаются порхать над клавишами, едва только глаза успевают прочесть адрес на карточке, и порхают без ошибок и задержек. Куда подевалась прошлая ночь? Забыта, растаяла, он просто переедет на новую квартиру, и все. Все кончено. Лиза, все кончено? Жизнь, слава богу, так устроена, что все время возникает что-то новое, нет нужды цепляться за старое: что ушло, то прошло!

Чистые конверты у него, как и у всех, лежат на столе аккуратно перевязанными пачками по сто штук. Куфальт срывает бандерольку, его сосед, Фассе, сделал то же самое раньше, опередив Куфальта на три-четыре конверта. А когда Куфальт покончил с этой сотней, у Фассе оставались несделанными еще несколько штук. О, Куфальт нынче в хорошей форме! Странно, но факт: никогда ничего не знаешь заранее. Сегодня у него должно бы все идти вкривь и вкось, а все, наоборот, получается удачно. Он счастлив.

Но встревожен. И все остальные тоже. Никогда раньше не перешептывались так часто, не прерывали работу, не насвистывали в раздумье, не бормотали что-то себе под нос. Зайденцопф побыл и ушел, и хоть гремел и грохотал, но на том гроза не кончилась — молнии-то еще не было. Зайденцопф — не удар молнии. И Загер — не удар… Но грозовые тучи все еще висят над ними — когда же ударит молния?

Ровно в тридцать пять минут шестого она ударила. Ровно в тридцать пять минут шестого раздался резкий стук в дверь.

Маак (конечно же Маак, хотя он уже не был здесь старшим!) крикнул: «Войдите!» Все лица повернулись к двери, вошел пастор Марцетус.

— Добрый вечер! — сказал он и, сделав несколько шагов, остановился посреди комнаты.

— Добрый вечер! — робко и послушно откликнулись несколько человек и тут же прикусили языки.

Четверо (Маак, Куфальт, Енш и Дойчман) вновь принялись за работу, машинки вновь застрекотали, и вдруг…

— Тихо! — спокойно сказал Марцетус. И уже более властно: — Тихо!!!

Трое (Маак, Куфальт, Енш) продолжали стучать по клавишам.

— Тихо! — сказал пастор в третий раз. — Надеюсь, у вас достанет вежливости в течение пяти минут соблюдать тишину и выслушать то, что я хочу вам сказать.

Один (один из всех! А именно Енш) продолжает как ни в чем не бывало стучать на машинке, делает опечатку, исправляет ее, вновь стрекочет. Одинокий перестук звучит так беспомощно, так потерянно в большой комнате, которая только что была заполнена шумом до краев. И вдруг Енш злобно роняет:

— А, пошли вы все! — и его машинка тоже смолкает.

— Правильно! — строго говорит пастор, обращаясь к Еншу. — Совершенно правильно изволили заметить. Вы все, как говорится, хорошенько влипли.

Он опять умолкает. Енш что-то злобно бурчит себе под нос, пастор оглядывает комнату и говорит очень вежливо:

— Господин Монте, уступите мне, пожалуйста, ваш стул на пять минут, я старый человек.

Монте послушно вскакивает и слегка заливается краской, Енш уже дрожит от злости, но не мешает Монте поставить стул посреди комнаты.

— Благодарю вас. — Марцетус вежливо благодарит и садится.

Он удобно устраивается на стуле и обводит взглядом всех присутствующих. Куфальту кажется, что на него он смотрит особо пристально и особенно сильно морщит при этом лоб.

— Итак… — неспешно начинает пастор.

Но не доканчивает.

В одной руке Марцетус держит красивую черную велюровую шляпу с жесткой тульей, в другом — большой носовой платок из тонкого полотна. Время от времени он изящным движением вытирает пот со лба. Лицо у него полное, розовое, рот четко очерченный, выразительный, а подбородок энергичный, сильно выступающий вперед. (У всех, находящихся в комнате, подбородки безвольные, скошенные, и только у Енша нижняя челюсть сильно развита, но в другом роде: это скорее челюсть боксера.)

И именно он в конце концов нарушает молчание, злобно бросив в лицо незваному гостю:

— Господин пастор, нам надо работать, у нас не так много свободного времени, как у вас.

Но тот, как бы не слыша сказанного, спрашивает у Енша:

— Вы здесь за старшего, не так ли? То есть заведуете этой конторой? А может быть, все же не вы, а господин Маак?

— Загер вам наврал, — криво усмехается Енш. — Я заведующий.

— Так-так, — говорит пастор, что-то соображая. И потом еще раз: — Так-так. — Он явно что-то тщательно обдумывает. А потом вдруг спрашивает: — Значит, именно вы и производите все операции, как то: выплаты, расчеты и так далее?

Енш тоже начинает напряженно думать. И бросает быстрый взгляд на Маака, но пастор перехватывает его взгляд, так что им не удается объясниться без слов.

Поэтому Енш ворчливо выдавливает:

— Ну, произвожу.

На что пастор замечает ласковым голосом:

— Следовательно, вы, надо полагать, зарегистрировали свое предприятие в соответствующем отделе полиции?

Молчание.

— А также произвели вычеты из заработной платы в счет подоходного налога?

Молчание.

— А также подали списки сотрудников в больничную кассу? И наклеили марки?

Длительное молчание.

Пастор больше не наблюдает за выражением лиц своих слушателей, его задумчивый и мягкий взгляд устремлен к голубому летнему небу, пронизанному золотыми лучами солнца.

Зато сами они обмениваются между собой беглыми взглядами как бы исподтишка, что-то такое чувствуется в воздухе…

— Мы чрезвычайно благодарны вам, господин пастор, за ваши советы, — вежливо говорит Маак. — И непременно воспользуемся ими в ближайшее время. Ведь мы работаем лишь третий день.

— Так-так, — говорит пастор.

— А три дня как раз и даются на оформление всех бумаг, — вворачивает Енш, тоже вежливым тоном. — Не напомни вы, я бы, пожалуй, забыл.

— Так-так, — еще раз говорит пастор. И видно, что он уже не так спокоен, как вначале.

— Дело, которым я занимаюсь, — заводит он разговор с другого конца, — неблагодарное дело. Каждому из вас всегда кажется, что его обсчитали. Потому что вы видите только одну сторону: мы получаем одиннадцать за тысячу, а вам платим только шесть…

— Четыре пятьдесят, — уточняет Енш.

— Хорошо, четыре пятьдесят, — соглашается пастор. — Но вы не учитываете того, что нам приходится платить за аренду помещения, за отопление и освещение, что машинки изнашиваются и что мы выручаем вас в период кризиса и избытка рабочих рук. А ваш заработок — о боже правый! — Он саркастически смеется. — Вы думаете, у меня только и дела, что раз-два в неделю отчитывать вас за грехи. А на самом деле я день-деньской сочиняю прошения в вашу пользу, разыскиваю и привлекаю благотворителей, жертвователей. Один внесет пять марок, другой десять, восемьсот таких взносов, тысяча таких взносов за год — этим и живет все дело…

— А также его глава — пастор Марцетус, — опять вворачивает Енш.

— Да, и его глава — пастор Марцетус, — соглашается тот. — Вы ведь горой стоите за то, чтобы любая работа оплачивалась по справедливости. Почему же вы хотите, чтобы я работал даром?

— Послушайте, господин пастор, — медленно, чеканя каждое слово, вступает в разговор Маак. Он бледен, как мел, очки то и дело сползают с переносицы, и он привычным жестом возвращает их на место. — Все, что вы говорите, вероятно, верно и правильно, мы не хотим с вами спорить, но… — Тут Маак начинает заводиться. — Но почему бы вам не предоставить нас самим себе? Мы сами нашли себе работу, сами взяли на себя весь связанный с нею риск, и если дела у нас пойдут плохо, к вам мы все равно не побежим. Так что оставьте нас в покое. Здесь работа доставляет нам радость, а пока работали у вас, не доставляла. И нечего нам угрожать — «барыш пополам или донесу», этот финт нам давно знаком. Дайте нам идти своей дорогой, ведь мы ничего плохого вам не делаем.

— Правильно! — выкрикивает Енш, и еще кто-то бормочет нечто нечленораздельно-одобрительное.

— Я не буду говорить вам о том, — пастор опять берет инициативу в свои руки, — что именно мы сделали из вас классных профессионалов. Не буду говорить и о том, что считаю некорректным выведывать адреса нашей клиентуры. Не буду говорить о том, что подло сбивать цены, заключая договор по расценкам ниже наших тарифов. И скажу лишь о том, что никто из вас не достигнет намеченной цели, что для всех вас этот неблагодарный поступок станет началом гибели и новых преступлений…

— Это почему же? — ехидничает Енш, ничуть не задетый за живое речью пастора.

— Да потому, что вы… — Но пастор не договаривает и поднимается со стула. — Вот стоят эти ваши новенькие пишущие машинки. Они блестят, они сверкают, они такие чистенькие и красивенькие… Но как они куплены, а? Как они куплены?

Молчание.

Потом Енш говорит:

— В рассрочку, наверное.

Только они собрались разразиться хохотом, как пастор разражается гневом:

— Они куплены путем обмана, наглого преступного обмана!

Куфальт стоит, как под перекрестным огнем, — да, на него устремлены взгляды всех — горящие, злобные, испуганные, уничтожающие…

А пастор тем временем продолжает:

— Когда господин Зайденцопф вернулся от вас и поведал нам сказочку про новехонькие машинки, мы, конечно, сразу же сообщили в полицию. Расследование еще не кончено, но уже установлено, что все машинки приобретены одним и тем же субъектом без гроша в кармане, и трое пострадавших уже предъявили иск…

Долгое, долгое молчание.

Пастор пронзает Куфальта горящим взглядом:

— Да, теперь вам страшно, теперь вам хочется скрыться с глаз долой, но теперь уже поздно. Я вас предупреждал, Куфальт, я вас много раз предупреждал! — И, повернувшись к двери, кричит: — Господин Шпехт, прошу вас, входите!

И дверь отворяется, и в комнату входит широкоплечий приземистый человек с пышными фельдфебельскими усами, тронутыми сединой, густыми, кустистыми седыми бровями и совершенно лысым черепом.

— Вот Куфальт, господин комиссар Шпехт, — указывает пастор.

— Ну что ж, господин Куфальт, следуйте за мной, — говорит комиссар вполне доброжелательно. — Только спокойно и без всяких штучек.

Он легко подхватывает Куфальта под локоток, белые, как мел, лица товарищей проплывают мимо, потом они исчезают, а дверь, наоборот, наплывает («Неужели никто так и не скажет мне ни слова?»), дверь перед ним открывается, потом, уже за ним, закрывается, и они оказываются на лестнице. И тут изнутри, из мансарды, доносится сочный, уверенный голос:

— А теперь, мои юные друзья, мы можем…

Все потеряно, все мимо. Все мимо, все потеряно.

13

Проснувшись, Куфальт сперва подумал, что все еще видит сон. Этой ночью его преследовал какой-то мрачный, жуткий кошмар. То он бежал от преследователей и глупо прятался там, где был у всех на виду, то его в чем-то обвиняли, и ему приходилось оправдываться, и чем прочувствованнее он говорил, тем презрительнее те люди щурили глаза, пересмеивались и не слушали… И так всю ночь.

Ему казалось, что он плакал во сне, что его изголовье еще мокро от слез и что… И что он, no-видимому, даже кричал: «Отпустите меня, я пойду сам!» Да. Да, это было. Было. Но вот он окончательно проснулся, в тесную камеру пробивается сумеречный серый рассвет, а прямо перед ним, у самого лица, сидят два грозных чудища, два древних, как мир, паразита, готовых напасть на него, беззащитного, тело у них коричнево-красное, плоское и как бы бронированное, а усики-щупальцы и жаждущий крови хоботок направлены прямо на него. Они маячат перед ним как призраки, как грозные демоны… И его разум, высвобождаясь из мрачных лабиринтов сна, силится понять: что с ним? Где он? Но потом, почувствовав зудящее жжение на руках и ногах, он слегка поворачивает голову, одеяло соскальзывает, и насекомые мигом разбегаются в стороны…

«А, клопы, — думает он. — Ясное дело, как же без них. Только их и недоставало. Знакомая картина! Разве бывают полицейские участки без клопов?»

Он вскакивает на ноги и бросается к умывальнику. Моясь, он разглядывает свое тело, на котором уже вновь появились следы укусов. Сколько же времени он был на воле? Он подсчитывает. Получается сто два дня! Всего сто два дня — и опять за решеткой! И хорошо. Зачем было так мучиться?

Он ходит из угла в угол по грязной камере полицейского участка, в которой все стены испещрены бурыми пятнами — следами раздавленных клопов. Можно было бы сейчас заняться их истреблением, тогда хотя бы следующая ночь прошла бы чуть поспокойнее. Только какой смысл за ними гоняться? И какой смысл устраивать себе одну спокойную ночь?

Никакого, пора бы понять, дурья твоя башка!

Этот Шпехт, полицейский комиссар Шпехт, вчера вечером ограничился кратким протокольчиком. Составляя его, он ухмылялся и приговаривал:

— Ну конечно же, старина, у вас не было жульнических намерений, отнюдь! Да и с чего бы? И зачем? Сто восемьдесят марок — за шесть машинок — вы собирались каждый месяц выплачивать из своего заработка, все честь по чести… Да я верю, верю, каждому вашему слову верю! Ах, вы хотите сигаретку? Какую еще вам сигаретку, когда вы чушь несете? Так что, старина, если хотите покурить, придется немного развязать язычок! Небось дело привычное: как-никак пять лет просидели. Сигаретку вам? За здорово живешь ничего не наживешь!

Вот-вот, все по-прежнему, знакомая песня, знакомый мотив! Все начинается сызнова, и может статься, что Беербоом сидит тут же, через десяток камер от него, и его так же будут таскать на допросы и есть клопы, и приговор у него будет — либо вышка, либо пожизненное, а он, дурень, наверняка еще и радуется…

Да, еще Лиза. Наверняка давно уже произвели обыск у него в комнате, расшвыряли как попало все его красивые вещи, а она, скорее всего, решила, что пришли из-за того… И все выболтала. Но они явились вовсе не из-за того, а из-за него самого, она же выкладывает им все как есть про Беербоома. И теперь начнется такое, что ему из-под следствия век не выйти…

«Боже правый, отец наш небесный! Что делать? Хоть на стену лезь, хоть на кроватной ножке вешайся. Кажется, просто не бывает в жизни столько забот, сколько выпало на мою долю за последние четыре месяца. Я вполне понимаю того, кто специально глотает ручку от ложки, чтобы попасть в больницу, где ему сделают чудненькую операцию — хоть криком кричи. Я его понимаю, я вообще все понимаю! Когда живот так болит, никакие заботы не лезут в голову…»

А глаза щиплет, хотя слез нет…

Трах-трах — это щеколда. Щелк-щелк — это замок.

По стойке «смирно» спиной к окну.

Серая физиономия надзирателя.

— Имя, фамилия?

— Вилли Куфальт!

— Вильгельм Куфальт?

— Нет, Вилли Куфальт!

— За мной!

Опять коридоры, опять железные лестницы и железные двери, замки у которых всегда громко лязгают, опять надзиратели, которые вечно носятся взад-вперед («Надзиратель бегает, как лось!»), и кальфакторы, которые вечно что-то драют и моют: все, как прежде!

Большая мрачная комната с матовыми стеклами в окнах и уродливыми желтыми стеллажами для папок. За одним из столов сидит высокий силач со свежим цветом лица, двумя-тремя шрамиками на щеке и светлым ежиком волос. Он курит огромную черную сигару.

«Слава богу, не Шпехт, и вообще не похож на этих типов из уголовной полиции, — думает Куфальт. — Слава богу, попал сразу к следователю!»

— Арестованный Вильгельм Куфальт! — докладывает надзиратель.

— Хорошо, — говорит силач. — Я позвоню, когда вы понадобитесь. Присаживайтесь, Куфальт.

Куфальт садится.

Силач перелистывает его бумаги.

— Господин Куфальт, вам, конечно, известно, в чем вы обвиняетесь. Вот и расскажите мне, как вы, почти не имея средств, додумались купить в шести магазинах шесть пишущих машинок под одно-единственное обеспечение — справку о прописке. Зачем вам понадобились шесть машинок?

И Куфальт начинает рассказывать.

Поначалу слова с трудом слетают с языка, он то и дело запинается, возвращается к событиям более ранним, потом ему кажется, что надо бы начать рассказ с самого начала, то есть с того дня, когда он вышел на волю, или лучше еще раньше, иначе всего не понять.

Но этому человеку можно все рассказать. Во-первых, он ничего не записывает, просто слушает. А во-вторых, он умеет слушать. Куфальт видит, что у того пока нет никакого мнения о его деле. Шпехт, тот был заранее убежден, что Куфальт — мошенник, этот пока еще нет.

Он говорит и говорит, и постепенно на душе у него теплеет. Оказывается, это даже приятно — вот так сидеть и рассказывать другому все, что у тебя накипело.

Но, выговорившись, он вдруг обнаруживает, что внутри у него пусто, и уже как-то растерянно и выжидательно заглядывает следователю в глаза.

— Н-да, — говорит тот, задумчиво разглядывая пепел на кончике сигареты. — Н-да, можно и так изложить. Пастор Марцетус и его люди излагали это дело несколько иначе.

— Ах, эти-то! — вырывается у Куфальта, которого вдруг переполняет чувство собственного превосходства. — Они просто лопаются от злости, что я у них из-под носа перехватил заказ!

— Давайте лучше воздержимся от таких заявлений, — строго говорит следователь. — Не будем утверждать, что эти господа, ваши конкуренты, дают о вас заведомо ложные показания. Нет, от этого лучше воздержимся.

Он укоризненно смотрит на Куфальта.

И Куфальт сразу весь съеживается. Ясное дело, он сморозил глупость, ведь и пастор, и следователь — оба из образованных. А образованные всегда будут выгораживать друг друга. Тем более когда речь идет о такой мелкой сошке, да еще с судимостью.

— Послушайте, господин Куфальт, — начинает силач. — Вы же все прекрасно знаете. Достаточно долго пробыли в тюрьме, чтобы понять, как легко человеку впутаться в какую-нибудь историю.

— Что верно, то верно! — искренне соглашается Куфальт.

— И хорошо знаете, что такой человек, как вы, должен быть вдвойне осторожен. Да что там вдвойне? В сто раз осторожнее!

— Знаю.

— Допустим, все, что вы мне рассказали, чистая правда. Но разве из этого не следует, что вы вели себя крайне легкомысленно? Ведь именно вы взяли на себя ответственность за уплату денег, только вы один, согласно вашей подписи, ручаетесь оплатить все шесть машинок. В то время, как у вас не было даже приблизительно такой суммы и в будущем не ожидалось таких больших денег.

— Но ведь мы между собой договорились, что будем вычитать поровну у всех из заработка!

— Хорошо. Но теперь, когда ваше бюро лопнуло и не предвидится заработков, из которых можно было бы вычесть эти деньги, — как теперь расплатиться?

Куфальт пытается выкрутиться:

— Если пастор окажется свиньей и лишит нас работы…

— Не болтайте глупостей, — строго обрезает его следователь. — Пораскиньте лучше мозгами. Какое дело торговцам до всего этого? Вы обязались в течение года платить по сто восемьдесят марок в месяц. Где вы их возьмете?

Куфальта осеняет:

— А я возьму и просто верну машинки! В договоре о рассрочке сказано, что в случае неуплаты в срок они должны быть возвращены владельцу.

Следователь перегибается к нему через стол:

— А если машинки исчезли? Понимаете, если их украли?

Куфальту не верится:

— Ну, наши-то не украдут!

— Этой ночью, — говорит следователь, подчеркивая каждое слово, — этой ночью в вашу мансарду залезли воры. Четыре машинки успели упаковать…

Куфальт сидит как придавленный, а в голове у него проносится: «Сволочи, наверняка кто-то из наших… Только кто? Фассе? Эзер? Монте? Или уж, скорее всего, этот новый „помощник заведующего“, Загер?! А следователь небось думает, что я с ними заодно… Все пропало… пропало!..»

И в полном смятении глядит на следователя.

— Ну, и что же вы теперь собираетесь делать, господин Куфальт?

— Я… — уныло начинает Куфальт и вдруг взбадривается. — Сяду опять в тюрьму. Я понял, нет смысла барахтаться, все равно там окажешься… Ну и пусть… Мне теперь все равно… Уже без разницы…

Следователь зорко приглядывается к нему:

— А зачем на фирме «Гнуцман» вы назвались Мейербером, господин Куфальт? Если дело чистое, вроде бы ни к чему присваивать себе чужое имя?

— Чтобы в «Престо» не поняли, что это я перехватил у них заказ, — спокойно объясняет Куфальт и встает. — Но теперь мне уже все равно, господин следователь. Отправьте меня обратно в камеру. Просто мне всегда не везет.

— Это вам-то не везет?! — язвительно переспрашивает следователь. — Да вы счастливчик! В вашем положении не пускаются очертя голову в такие авантюры. Вы вели себя глупо, легкомысленно и безрассудно. Таким аллюром далеко не уедешь. Вечно вы недовольны, вечно скулите и жалуетесь, не одно, так другое! Сидели бы себе тихо-мирно в этом «Престо», совсем неплохо там было, ничего страшного, если кто на вас и накричит… Но нет, вам подавай приключения, кучу денег… — Он очень разгневан. — Вам бы только вырваться на простор и пуститься во все тяжкие! Словно молокосос какой!

Куфальт стоит в полной растерянности: его сверлит какое-то беспокойство. Ну, ругают его, ладно, дело привычное. Но он чувствует, что за бранными словами скрывается что-то другое, хорошее…

— Комиссар полиции Шпехт пришелся вам, видимо, не по нутру? — спрашивает следователь. — Он мне рассказал, что вы вели себя на допросе как наглый, закоренелый преступник.

— Но господин Шпехт и сам разговаривал со мной как настоящий полицейский с настоящим преступником. Не так, как вы, господин следователь, — лукаво добавляет Куфальт.

— Да где там! Вас именно Шпехт-то и спас, он один! Еще вчера вечером разыскивал эти ваши договоры о рассрочке, и поскольку у вас дома их не было, ночью отправился в вашу мансарду, где их и обнаружил. Но еще раньше он обнаружил — знаете, что?

— Воров…

— И кто были эти воры?

— Почем я знаю, — запинается Куфальт.

— Положим, знаете. А теперь поглядим, имеете ли вы хотя бы представление, кто ваши враги, а кто друзья…

— Я… — начинает Куфальт и умолкает.

— Ну, говорите же, — настаивает следователь.

— Фассе, — говорит Куфальт.

— Эзер, — говорит Куфальт.

— Монте, — говорит Куфальт.

— Загер, — говорит Куфальт немного увереннее.

— Нет, Маак, — говорит следователь.

— И Енш, — добавляет он.

— Ну, теперь вы все знаете. Ваше счастье, что Шпехт на них наткнулся. И ваше счастье, что эти договоры хранились в бюро и что аккуратный господин Маак приложил к ним нечто вроде плана погашения платежей, — там было указано, сколько с каждого из вас причитается… А потом он передумал… Мерзавец он. этот ваш друг, Куфальт! Гнусный мерзавец!

— Его девушка должна скоро родить, — говорит Куфальт.

— Знаете, что я вам скажу, — на этот раз следователь и впрямь взбешен. — Это слюнтяйство, слабость, это чистейшее идиотство с вашей стороны! Либо вы хотите выбраться из всей этой грязи, либо нет. Да или нет?

— Да, — говорит Куфальт.

— То-то! — говорит следователь. — Пишущие машинки сегодня же будут возвращены торговцам, а предъявленный ими иск аннулирован. До тех пор вам придется подождать. Полагаю, сегодня вечером или завтра утром мы вас отпустим.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Сам себе хозяин

1

Молодой человек шагает по Менкебергштрассе. Держа под мышками по большой картонной коробке, он торопливо пробирается через толпу людей, которые гуляют здесь, в это солнечное осеннее утро, останавливаются, рассматривают витрины, заходят в магазинчики и идут дальше — он пробирается торопливо, опустив голову.

Проходя мимо универмага «Карштадт», он краешком глаза видит большую витрину со сверкающими в ней нарядами, полную блеска шелков, мягких светлых красок.

Молодой человек убыстряет шаги, не глядя больше по сторонам, обходит этот подводный камень. Через три дома высится большое здание, бюро, туда ему и нужно. Вахтеру он бросает: «В Китайский экспорт» и мимо лифтов торопливо взбегает вверх по лестнице.

В демонстрационном зале, заставленном хрусталем, образцами тканей, статуэтками будд, фарфором, в этот утренний час еще тихо. Ученик, коренастый парнишка с торчащими ушами, такими красными, будто начальник только что надрал их ему, мягкой, маленькой метелочкой смахивает пыль.

— Что вам угодно? — спрашивает ученик.

— Я к господину Браммеру, — отвечает Куфальт. И добавляет: — Благодарю, дорогу я знаю.

Он проходит через две комнаты, где девушки строчат на пишущих машинках, и попадает в третью. Там среди множества разноцветных карт, карточек и счетов восседает господин Браммер за длинной тарахтящей, звенящей бухгалтерской машинкой.

— Последние две тысячи, господин Браммер, — произносит Куфальт.

Господин Браммер — еще молодой человек со свежим лицом, светлыми волосами и короткой верхней губой, характерной для уроженцев Гамбурга.

Господин Браммер нажимает на клавиши, каретка машинки дергается, стучит, звенит, выбрасывает карточку. Морща лоб, господин Браммер читает ее и говорит:

— Положите вон туда.

Куфальт кладет.

— Сумма соответствует?

— Да, соответствует, — произносит Куфальт.

— Ну и отлично, — говорит господин Браммер, кладет карточку, выуживает откуда-то из-за спины квитанцию, заполняет ее, передает вместе с химическим карандашом Куфальту, и вот уже у Куфальта в руках десять марок.

— Большое спасибо, — говорит Куфальт.

— Спасибо и вам, — с особым нажимом произносит господин Браммер. Он смотрит на свою машинку, затем на Куфальта и, вежливо улыбаясь, говорит:

— Итак, всего доброго, господин Куфальт.

— Всего доброго, господин Браммер, — также вежливо отвечает Куфальт. Но не уходит, хотя от него этого явно ждут, а, помедлив, спрашивает: — Больше ничего нет?

— Ничего, — отвечает господин Браммер.

— Да-да, — торопливо произносит Куфальт.

— Шеф пока не хочет больше заниматься пропагандой. Вы понимаете? Время такое…

— Понимаю, — произносит Куфальт. В глубине кабинета он приметил ящик с деньгами: кажется, в нем полным-полно денег, уйма денег. Их оставили не для того, чтобы сразу истратить, а так, на всякий случай.

— Да… — произносит господин Браммер и очень внимательно смотрит на Куфальта.

Куфальт медленно заливается краской под его взглядом. Он чувствует, как краснеет все сильнее, и смущенно говорит:

— А не могли бы вы порекомендовать меня другой фирме?

— Охотно-охотно, — говорит господин Браммер. — Только… вы ведь знаете…

— Да, — поспешно произносит Куфальт. — Конечно.

Он пытается уйти от взгляда Браммера и снова посмотреть на ящик с деньгами. Он такой привлекательный, но нет, сделать этого не удается, Браммер не выпускает его из поля зрения.

Кстати, кажется, господин Браммер чем-то расстроен.

— И потом, господин Куфальт, вы слишком дорого берете. Пять марок за тысячу адресов! Через день сюда приходят люди, готовые сделать это за три или четыре марки. Я больше не могу оправдываться перед шефом.

— Да, — вдруг говорит Куфальт. Он больше не смотрит на ящик с деньгами. Он знает, что никогда больше его не увидит. — Да, — поясняет он, — дешевле я не могу, господин Браммер.

— Ну что же, — произносит тот. — Тогда всего наилучшего.

— Всего наилучшего, — отвечает Куфальт и уходит.

2

От Менкебергштрассе до Рабойзенштрассе прямиком идти не более пяти минут. Но Куфальт идет в обход. Два дня и почти две ночи он, не разгибаясь, печатал. Теперь у него времени хоть отбавляй, он снова без работы, может спокойно гулять. Но если работы у него нет, то зато есть деньги, целых десять марок, только что заработанных, и марка двадцать сэкономленных, всего одиннадцать двадцать. Совсем неплохо. Кстати, хозяйке Дюбель он должен минимум три марки, иначе она его, пожалуй, выставит за дверь.

Вот это да, прекрасное сегодня утро, только для прогулок! О господи!

Нет, Куфальт больше не живет на Мариенталерштрассе, теперь он живет на Рабойзен, в конуре, окна которой выходят на темные задворки, и он идет сейчас не туда, а гуляет себе ранним солнечным утром, как настоящий пижон, вдоль Альстера. «И потом, вы слишком дорого берете, господин Куфальт. Другие делают это за три марки…»

Ах ты, поганка! Поганка паршивая! Значит, и этой работы больше не будет, а все из-за того, что загляделся на кассу, работы больше нет и не будет. Может быть, поэтому и жрать меньше хочется? Времечко такое, и житуха худая, так что живи пока можешь.

И Куфальт покупает себе четыре булочки и кусок ливерной колбасы, всего на двадцать пять пфеннигов, остается десять девяносто пять.

Ну, так за чем остановка? Устроить пикничок? А что дальше?

Стало быть, прощай комната на Мариенталер. Не будет больше ни колышущихся занавесок, ни трамвайных звонков, ни распутных мамаш, ни извращенных Лизок, больше ничего не будет. Уходим тихо, по-английски. Вернувшись тогда из следственного изолятора, Куфальт никого дома не застал. А раз никого дома не было, он быстренько собрал вещички и ушел. Ушел, не сказав куда.

Честно говоря, был шанс, была секунда ожидания, а точнее целых полчаса, когда Куфальт ходил взад-вперед.

Мог бы такси нанять, уехать и вся недолга, шофер посоветовал — так ведь нет, бегал взад-вперед, ждал.

Придет — не придет.

Не пришла.

Стыдно вспоминать ту ночь, когда лежал под ее дверью… Ну а теперь, пожалуй, можно войти. Да, он действительно сошел с ума, он совсем свихнулся, он вдыхал запах ее платья, обнюхивал ее постель…

Однако стоило внизу хлопнуть двери, и он уже выбежал в коридор, сердце его колотилось от страха: вдруг она. Но оказалось — соседи.

Все, хватит, довольно, дальше так продолжаться не может, не выдержу. За последние дни чего только не было: и Беербоом, и «Цито-Престо», и следственный изолятор, и верные друзья, Маак и Енш… Стало быть, беру такси и давай бог ноги!

Но что толку с того, что нашел комнату на задворках Рабойзен — темную, грязную, вонючую конуру с мутными оконцами, расположенную рядом с прокопченной кухней, размером с простыню, где полчища тараканов и сумасшедшая старуха-хозяйка по фамилии Дюбель… да что там, самое подходящее место для сломленного, павшего духом, отчаявшегося Куфальта, темная нора — лежишь себе на сбитой перине и кемаришь часами. Но от этого никакого толку.

Потому что временами в нем вспыхивает надежда, надежда на то, что все образуется, о господи, может, все еще образуется, и тогда на него нападает жажда деятельности.

И вот он летит куда-то, у него есть идея, разве не внес он аванс за пишущую машинку, разве не заплатил за нее деньги, неужто пропадут эти деньги?..

Эх, была у него голубая мечта — собственная пишущая машинка, великолепная штука, не просто вещь из железа и стали, с шестеренками, пружинками, валиками, резиной, настоящая пишущая машинка — это надежда, с пишущей машинкой можно выбиться в люди, она залог будущего. Нет больше заказов на триста тысяч адресов, но даже лежа в постели, оглушенный глубиной собственного падения, он мысленно бежал куда-то в перерывах между донимающими и изматывающими его вечными упреками: а вот если бы да кабы, да вот если бы! — он мысленно обегал бюро за бюро, один магазин за другим. «Не найдется ли у вас какой-нибудь печатной работы для меня?»

Ведь хоть сколько-то должно же ее быть в великом городе Гамбурге, ровно столько, чтобы не дать человеку сдохнуть с голоду?

Наконец он добился своего: он сослался на того доброго следователя, и опять-таки добрая фирма сжалилась над ним, и он получил пишущую машинку. Пусть не новую, подержанную, зато в хорошем состоянии, цена 150 марок, тридцать марок аванс, остаток — сто двадцать марок наличными.

О господи, как он первое время радовался этой старой пишущей машинке «мерседес»! Как он тер и гладил ее, пылинки сдувал, все пробовал печатать и прислушивался к звонку в конце строки!

Но странное дело: живет он не в комнате, а прозябает в этой конуре, в дыре, где можно разве что переночевать. Залог будущего накрыт клеенчатым колпаком: а может, встать и пойти предлагать свои услуги?

Хорошо, хорошо. Он уже встал, идет; полтора часа телефонная будка на главпочтамте занята, потому что он переписывает в ней половину адресов из телефонной книги…

Затем он отправляется в путь. Два раза звонит, два раза беседует, оба раза ему отказывают, и он отправляется назад в свою нору, в проклятую постель. Заваливается на нее не снимая даже ботинок, зачем, ведь не знаешь, будет ли у тебя сегодня еще желание снова их надеть… Прямо в одежде на простыню, думать… Был вором, вором и останусь, вот и весь сказ.

Придется быть вором, иначе и не выходит; ну хорошо, найду заказ — другой, но как на них жить?..

А деньги тают, даже если есть понемногу, деньги все равно тают. Десять марок девяносто пять пфеннигов между ним и неизвестностью, а что потом?

Можно загнать вещи, загнать машинку, а потом что? Можно отказаться от этой конуры, переселиться в ночлежку, можно даже спать у попов, а дальше что? Решайся, Куфальт, решайся! А что будет после того, как решишься?..

3

И вот Куфальт сидит на скамейке на берегу Аусенальстер и обдумывает решение. При сем он съедает все четыре булочки и кусок ливерной колбасы; вкуснятина, волноваться о своем аппетите ему не приходится. Если бы все обстояло так же хорошо!

Странно, что за последние сумасшедшие недели воспоминания о Центральной тюрьме в маленьком городке всплыли в памяти словно счастливый островок в окутанном туманом сером море жизни. Разве это было не прекрасно? Жил себе преспокойно в камере и не думал ни о деньгах, ни о голоде, ни о работе, ни о крыше над головой!..

Утром вставал, драил камеру, шел на прогулку, во время которой болтал с другими братьями по несчастью, вязал сети — время летело, на обед давали горох, и все радовались, или баланду, и все негодовали, зато радовались завтрашней чечевице — что ни говори, и впрямь счастливый островок.

Неудивительно, что на этом островке всплыла круглая белобрысая тюленья голова Малютки Эмиля Бруна с голубыми, как озера, глазами! Эмиль был прав, лучше бы он пошел с ним, а не поехал в Гамбург.

Ведь было два пути: путь Бацке (вором был, вором и останусь) и путь Бруна (однажды совершил преступление — больше никогда в жизни). А я, Вилли Куфальт, — дурак, вот я кто, не решил для себя, не сказал ни да ни нет, вот и остался на бобах со своими талантами.

Конечно, еще не поздно было принять то или другое решение. Можно написать Бруну, что он, Куфальт, все-таки приедет, или через городскую справочную разыскать Бацке. Но ведь именно об этом предупреждал Бацке: слишком поздно. Все деньги кончились, капитала на настоящее дело, на то, чтобы провернуть, обеспечить, профинансировать его, не оказалось; надо было что-то делать второпях, а это обычно не удавалось. И денег, для того чтобы сняться с якоря и отправиться к Бруну, теперь тоже не было, а тут еще вещи — или, может, уже сейчас сплавить их? Неужели дела и впрямь обстоят так плохо?

Октябрьское солнце еще грело. В его теплых лучах мир выглядел не так уныло. Что-нибудь да найдется, только нужно решиться.

Нужно решиться.

Был еще «вариант», который в эти часы обычно гулял здесь в хорошую погоду, это была альтернатива Бацке, и «вариант» этот звался Эмиль Монте.

Да, два упаковщика проспектов почившего «Цито-Престо» встретились снова. Но в последнее время они не узнавали больше друг друга, не снимали друг перед другом шляпы, презирали друг друга.

А ведь вначале, в первый раз, оба обрадовались встрече, им было что порассказать друг другу. Куфальту о своих впечатлениях от следственного изолятора и об окончательном торжестве истины, а Монте о роспуске машинописного бюро, о том, как они умоляли, как унижались перед Марцетусом, перед Зайденцопфом, перед Яухом, чтобы над ними смилостивились и после «Престо» приняли в приют, пусть даже за полцены, что им оставалось делать на свете, этим бедным, совращенным Куфальтом и Мааком господам Дойчману, Эзеру, Фассе и прочим?

После всяческих проволочек, выговоров, унижений и нагоняев господин пастор Марцетус наконец сжалился над ними: разве мог он бросить их на произвол судьбы в вертепе большого города? И вот они вздыхают, снова встречаются с Монте, снова страдают под тяжким игом Яуха, который постоянно укоряет, бранит, наказывает их: «Еще одно слово и вас выставят на улицу! Вы ведь знаете, не так ли…»

Что до господ Енша и Маака, то они все еще находились под следствием. Эта кража — а она не была кражей со взломом — оказалась довольно сложным дельцем: разве не оплатил каждый из них часть прихваченных ими пишущих машинок? Они нахально утверждали, будто собирались и дальше платить за машинки, а поскольку деньги у них были, и деньги немалые, то доказать, будто они не собирались платить взносы, было невозможно.

Откуда знал это Монте? Монте знал все!

Потому что Монте не ползал на брюхе, Монте, как он сам часто повторял, свое в жизни отработал, Монте вернулся к прежней своей профессии!

И эта старая профессия была причиной того, что чуть ли не каждое погожее утро он прогуливался по оживленным улицам и скверам Гамбурга, которые так любили приезжие: Монте охотился за клиентами, за почтенными пожилыми господами, которые жеманились и стеснялись точь-в-точь как девицы на выданье, охотился за англичанами с кривыми зубами, которые, сделав дело, с бульдожьей яростью торговались за каждую марку.

Из-за этого и поссорились два последних могиканина славного «Цито-Престо», потому-то они и не здоровались больше друг с другом: Монте хотел, чтобы кто-то, то бишь Куфальт, стриг для него кулоны.

Точнее говоря, поссорились они из-за курева, этого источника всех ссор в тюрьме и на воле. Об остальном можно было бы договориться, но в вопросе курева Монте проявил черствость души и мелочность: отсюда и размолвка.

При первом свидании все, конечно, было в самом наилучшем виде. Оба оживленно болтали друг с другом, Монте то и дело протягивал Куфальту свой толстый портсигар, он, конечно, заметил, что Куфальт на мели. Во-первых, потому что тот курил только «Юно» за три тридцать, а Монте «Аристон» за шесть марок, а во-вторых, потому что у Куфальта было всего три сигареты, а Монте мог спокойно сказать: «Когда кончатся, купим в ближайшем ларьке еще».

Ну да ладно, все прошло как нельзя лучше. Куфальт накурился вволю, и они договорились на следующий день встретиться на том же месте.

Но на следующий день Монте принялся рассказывать, сколько у него неприятностей с клиентами из-за денег. Ему позарез нужен был человек, который бы вместо него доил клиента, как он это называл, то есть нужен был компаньон, который за двадцать пять процентов дохода находился бы поблизости и, как только господа снимали верхнюю одежду, делал бы ревизию наличности.

Господи, да нет, зачем хапать бумажник? Не хапать, ни-ни, не красть его, а только для облегчения расчетных операций, не так ли, взять, скажем, купюру марок в десять? Конечно, можно и марок пятьдесят, если бумажник набит деньгами.

До этого все шло гладко: помня, что есть на свете щедрый Монте, Куфальт не взял с собой курева, а то и дело прикладывался к серебряному портсигару. Но вот наступил момент, решающий момент, предложение было сделано, ждали ответа, и тут Монте показалось, что на лице Куфальта отразилось некоторое колебание, своего рода предвестник отказа.

Тогда Монте обстоятельно разъяснил, что при таком раскладе тот вообще ничем не рискует: есть-де параграф 173, а клиенты Монте этот параграф шибко уважают. Кроме того, он научил бы Куфальта, и тот бы быстро сообразил, где стоило рискнуть, а где нет.

Говоря это, он мечтательно заглянул в свой портсигар, взял сигарету, посмотрел на Куфальта, закурил, потом опять взглянул на Куфальта и, дымя сигаретой, говорил, говорил без умолку…

А Куфальт принадлежал к тому типу людей, которые могут смотреть на курящих, только когда сами держат в зубах сигарету. Он вдыхал тонкий аромат «Аристона», уж он-то понял, почему Монте так на него смотрел.

Конечно, само по себе предложение, может, было не таким уж плохим, однако Куфальту оно чем-то не понравилось, во всяком случае, над ним стоило крепко подумать, но если этот парень, этот херувим, сидевший рядом с ним и пускавший ему дым в лицо, решил, что он, Куфальт, у него на крючке, он сильно просчитался!

Последовала короткая перепалка, Куфальт назвал образ жизни Монте гнусным, Монте счел поведение Куфальта глупым, в конце концов они разошлись в разные стороны и с тех пор друг с другом не знались.

Дело было в августе, а теперь на дворе стоял октябрь. Два месяца много значат. И если Куфальт, жуя булочки с ливерной колбасой, внимательно разглядывал прохожих, то делал это, может быть, потому, что появление Монте было бы сейчас весьма кстати. Будь Монте тогда чуть поумнее и пойми он, что куревом ничего не добьешься, можно было бы договориться и работать на пару.

Но Монте не объявлялся, Монте не было.

А вместо него появился высокий темноволосый мужчина с серой пористой кожей, пронзительными черными глазами, в сверхмодном клетчатом костюме.

— Вот так номер! Бацке! — от неожиданности воскликнул Куфальт.

— Привет, Вилли, — произнес Бацке, усаживаясь рядом с ним на скамейку.

4

— Только что о тебе вспоминал, Бацке, — сказал Куфальт.

— Значит, плохи твои дела, — произнес Бацке.

— А твои? — спросил Куфальт.

— Спасибо, тоже, — ответил Бацке. Возникла небольшая пауза, Бацке зашевелился на скамейке, будто вставая, и потому Куфальт торопливо спросил:

— И нет никаких дел, Бацке?

— Дела всегда есть, — заявил великий Бацке.

— Какие именно?

— Ты что, решил, что я тебя наведу?

Долгое молчание.

— Почему ты тогда не пришел к лошадиному хвосту?

— Ладно, кончай болтать, — отмахнулся Бацке.

— Ты, наверное, остановился у своей вдовы-капитанши в Харвестехудевег? — снова осведомился Куфальт.

— Ладно, Вилли, хватит, — сказал Бацке. — Курево есть?

— Нету.

— И у меня нету.

Оба усмехнулись.

— Деньга есть? — снова спросил Бацке.

— Нет.

— А что, на продажу есть что-нибудь?

— Тоже нет.

— Тогда поехали в Ольсдорф.

Тут Бацке встал и так потянулся своим огромным телом, что хрустнули суставы.

Куфальт остался сидеть.

— А что я забыл в Ольсдорфе?

— В Ольсдорфе, — заявил Бацке, — самое современное кладбище в мире.

— А мне оно на что? — спросил Куфальт. — Хоронить мне себя вроде рановато.

Оба опять ухмыльнулись.

— Ладно, поехали, — заторопил Бацке.

— А мне-то зачем туда?

— Я думал, ты хочешь пойти со мной на дело?

— Что за дело на самом современном в мире кладбище?

— Сам все увидишь.

— Только билет я тебе покупать не буду, — решительно произнес Куфальт.

— А кто тебя, кореш, об этом просил? Мелочь у меня самого найдется.

И они пошли на вокзал.

Проезд стоил всего пару медяков, но, стоя у окошка кассы, Куфальт заметил, что бумажник Бацке набит ассигнациями по двадцать и пятьдесят марок. И хотя, казалось, Бацке был не против, чтобы его дружок узнал об этом, он все-таки не стал платить за Куфальта, а лишь удовольствовался выражением растерянности, которое появилось на лице Вилли.

Поезд был битком набит пассажирами, и поговорить не удалось. Но едва только они оставили позади здания вокзала в Ольсдорфе, как Куфальт сказал:

— Послушай, Бацке, да ведь у тебя полно денег.

— А как же, — произнес Бацке, — Так оно и должно быть. А вот и кладбище.

— Да, — сказал Куфальт. Кладбище его не интересовало. Он почувствовал себя уверенней. Уж двадцать-то марок Бацке ему одолжит. А это четыре тысячи адресов. И на какое-то время уверенность в будущем. Приготовившись во всем слушаться Бацке, он спросил:

— Мы сейчас пойдем на кладбище? А ты хочешь?

— Раз нужно.

— Я спрашиваю, ты хочешь?

— Я могу разок взглянуть на него.

— Да нет, — решил великий вор Бацке, — вообще-то кладбище меня не интересует.

— Тогда пойдем куда-нибудь еще.

И Бацке выбрал путь, который вел в противоположную от кладбища сторону.

— Куда же мы теперь идем?

— Не все тебе знать.

— Послушай, Бацке, — попросил Куфальт. — Купи сигарет, а?

— Да ты что, — начал было Бацке, но, одумавшись, сказал: — У меня нет мелочи.

— У тебя полно бумажек по двадцать марок, — сказал Куфальт.

— Не хочу я сейчас менять. Купи сам. А я тебе сегодня вечером отдам.

— Ладно, — сказал Куфальт, поискав глазами табачную лавку.

Он нашел ее и хотел было войти.

— Стой, — крикнул Бацке и вытащил из бумажника двадцатку. — Вот тебе двадцать марок. Возьми сразу пятьдесят штук «Юно». Ну, а я потихоньку пойду вперед, туда, вниз.

— Ладно, — ответил Куфальт.

Колькольчик долго звенел в этой загородной лавке, но никто не выходил.

Куфальт мог набить себе полные карманы сигаретами, которые аккуратными пачками лежали перед ним, но этого он делать не желал. Риск того не стоил.

Он снова подошел к входной двери, открыл ее и еще раз закрыл, дав как следует позвенеть колокольчику. Когда снова никто не вышел, он несколько раз громко крикнул: «Эй!»

Наконец из комнаты вышла сморщенная старушенция с закатанными рукавами и в синем фартуке.

— Извините, пожалуйста, сударь, — произнесла она тонким старческим голосом. — Я мыла полы, а звонок плохо слышно.

— Ясно, — произнес Куфальт. — Мне нужно пятьдесят штук «Аристона».

— «Аристона?» — спросила старуха. — Я не знаю, есть ли он у нас. — Сомневаясь, она оглядела стеллажи. — Понимаете, сударь, всем ведает моя дочка, она только что родила сегодня ночью, а я в лавке просто помогаю.

— Тогда дайте мне одну за пять, — покорно произнес Куфальт. — Только, пожалуйста, побыстрее. Мне нужно идти.

— Да-да, сударь. Я понимаю.

Она вытащила из пачки сигарету и протянула ему.

— Я же просил пятьдесят, — разозлился Куфальт.

— Вы сказали одну за пять, — ответила старуха.

— Ладно, дайте мне пятьдесят штук. Да нет, боже мой, вон тех!

— Так трудно работать, — вздохнула старая женщина. — И люди все такие нетерпеливые. Возьмите! — Она протянула ему пятьдесят штук.

— Держите, — произнес Куфальт и дал ей деньги.

Она издали посмотрела на деньги.

— Двадцать марок? — спросила старуха. — А у вас нет помельче?

— Нет, — упрямо произнес Куфальт.

— Я не знаю, будет ли у нас сдача. — И она пошла в комнату.

— Только побыстрее! — крикнул Куфальт ей вслед, продолжая ждать.

Наконец она вернулась. Три монеты по пять марок, одна монета две марки и пятьдесят пфеннигов:

— Все правильно, сударь?

— Да-да, — произнес Куфальт и поспешил прочь.

Но сколько он ни шел по указанной дороге, Бацке и след простыл. Его нигде не было видно, но вдруг он вынырнул из переулка.

— Пойдем здесь, — сказал он. — Ну, купил сигареты?

— Вот, — ответил Куфальт. — А вот деньги.

— Хорошо, — сказал Бацке. — Возьми десять сигарет себе.

— Спасибо, — сказал Куфальт.

— Кто там в лавке? — спросил Бацке, идя дальше.

— Какая-то старуха, — ответил Куфальт, — а что?

— Да просто долго.

— Вот оно что, — произнес Куфальт. — Да, конечно, долго, она не знала, что к чему.

— Да, — подтвердил Бацке.

— Что да? — переспросил Куфальт.

— Да, очень долго, — засмеялся Бацке.

— Ты какой-то странный, Бацке. — Куфальт заподозрил неладное. — Что-нибудь случилось?

— А что должно случиться? — продолжал смеяться Бацке. — Ты знаешь, куда мы идем?

— Нет, — ответил Куфальт. — Понятия не имею.

— Тогда сейчас увидишь, — сказал Бацке.

И они зашагали дальше, молча, дымя сигаретами. Улица, на которую Бацке привел Куфальта, была застроена большим зданием — целым комплексом, состоявшим из кирпичных бойниц, цементных стен, высокого каменного забора, маленьких четырехугольных окошек с наружными решетками…

— Ведь это же тюряга, — разочарованно произнес Куфальт.

— Это Фульсбюттель, — почти торжественно, изменившимся голосом объявил Бацке. — Здесь я отмотал семь годков.

— Мы для того сюда приехали, чтобы ты посмотрел на эту тюрягу? — возмущенно и вместе с тем разочарованно спросил Куфальт.

— Захотелось еще разок взглянуть на нее, вспомнить старую жизнь, — хладнокровно заметил Бацке. — Хорошее было времечко, не то, что сейчас…

— Ну знаешь ли, не тебе жаловаться: у тебя куча денег и ты еще стонешь…

— Зайдем с другой стороны. Я покажу тебе столярную мастерскую, где я тогда работал.

Куфальт поплелся за ним.

— Видишь, там, вдалеке? Это она! Прекрасная мастерская, скажу я тебе, мастерская что надо, не такая развалюха, как у пруссаков.

Куфальт с интересом слушал его.

— Я там делал шкафы с жалюзийными решетками, — мечтательно произнес Бацке, разглядывая свои ручищи. Теперь они были ухоженные, наманикюренные. — Знаешь, мне это нравилось, Вилли, сделать шкаф так, чтобы решетка не цеплялась, чик — и шкаф открыт, раз — и закрыт! — Куфальт слушает, Бацке углубился в воспоминания. — А еще мы как-то делали для директора встроенные шкафы. Я мог ходить в его особняк. Подожди, мы обойдем кругом, я тебе его покажу.

Они пошли кругом.

— Надо же, — недовольно произнес Бацке. — Отсюда шкафов не видно, но я тебе скажу, здорово получилось. А еще директор купил себе старинную мебель, носился с ней как дурак с писаной торбой. «Зайдите как-нибудь ко мне, Бацке, — говорит он мне. — Взгляните-ка, что за старье я купил, сможете отремонтировать?» — И, глубоко вздохнув, Бацке продолжал: — А я мог починить все что угодно: испорченную мозаику, всякую рухлядь — я все чинил, и как чинил!

— Ну и что? — с неприязнью спросил Куфальт. — Ты ведь всегда можешь туда вернуться, раз там было так хорошо. Они тебя бесплатно привезут с Давидсвахе, а нам из-за этого не стоило столько денег на дорогу тратить.

— Ах вот как? — произнес Бацке, зло посмотрев на Куфальта. — Ты так считаешь? Да? Ты просто дурак, Куфальт, вот что я тебе скажу!

Сказав это, Бацке повернулся и быстро зашагал прочь. Обошел тюрьму раз, другой, а Куфальт молча семенил рядом, дрожа при мысли, что лишился милости столь могучего покровителя.

— Делай что хочешь, — внезапно произнес Бацке. — У меня на сегодня больше нет никаких планов. Пойду-ка я домой.

— И я, — подхватил Куфальт, — я тоже.

Так они и шли весь долгий путь вместе, и Бацке не брюзжал всю дорогу, нет, они вели вполне пристойную беседу. У них было, что вспомнить, и можно было всласть посмеяться над всеми проделками и над болванами, которых удалось провести: над охранниками и арестантами.

А когда Куфальт выкурил свои десять сигарет, Бацке подарнл ему еще пять.

— Но их тебе должно хватить.

Когда они наконец очутились в городе, Бацке на секунду заколебался, увидев закусочную, а затем предложил:

— Ну ладно, пойдем поужинаем, я заплачу.

— Большое тебе спасибо, Бацке, — сказал Куфальт.

Ресторанчик, в который они зашли, широкой известностью не пользовался. Он был скорее похож на прокуренную, грязную пивнушку в квартале Трущоб. Но еда была вкусная и пиво доброе, и Бацке, наконец, спросил:

— Так что же, Вилли, ты и впрямь хочешь пойти на дело?

— Смотря какое, — наевшись до отвала, произнес Куфальт.

— Я кое-что разузнал, — сказал Бацке.

— Что именно? — спросил Куфальт.

— Банк, — отвечал Бацке.

— Там без пушки нечего делать, — со знанием дела произнес Куфальт.

— Ты что, сдурел? Налет!.. — возмутился Бацке.

— А что ж тогда? — спросил Куфальт.

— По средам и субботам, — оглядевшись вокруг, зашептал Бацке, — туда приходит старуха и забирает шесть-восемь стольников. С этими деньгами она идет через полгорода в лавку на Вандсбекершоссе. — Пауза. — Ну что скажешь?

Куфальт скривился.

— Не так это просто.

— Все очень просто, — заявил Бацке. — У Любекских ворот один из нас врежет ей хорошенько, другой вырвет из рук сумку, один побежит направо, другой — налево.

«Чушь, — решил Куфальт. — Смоется с деньгами, а меня сцапают». А вслух говорит:

— Не понимаю, у тебя бумажник битком набит деньгами.

— Перестань болтать о моих деньгах! — в ярости кричит Бацке. И, успокоившись, продолжает: — Значит, не хочешь? Есть еще люди, которые пойдут.

— Нужно подумать, — говорит Куфальт.

— Завтра суббота, — напоминает Бацке.

— Да-да, — задумчиво тянет Куфальт.

— Значит, нет? — переспрашивает Бацке.

— Я не знаю, — колеблется Куфальт. — Мне это кажется немного глупым.

— Почему глупым? Без риска ничего не бывает.

— Но нельзя за такой мизер так рисковать. Я не хочу снова получить срок.

— Так или иначе ты его получишь, — задумчиво говорит Бацке. И после паузы добавляет: — Если я захочу.

— Это как же? — озадаченно спрашивает Куфальт.

— Тебе не кажется, что у этого официанта дурацкий вид? — говорит Бацке, чтобы отвлечь его.

— Это почему же я получу срок, если ты захочешь? — упрямится Куфальт.

— А ты не хочешь расплатиться с официантом? — неожиданно хохочет Бацке. — Я дам тебе одну из своих денежек.

— Твоих денежек…? — Глаза у Куфальта округляются.

— Ты что, до сих пор ничего не просек? — хохочет Бацке. — Они ж фальшивые, деньги, дореформенные, вот так! А он взял и купил на них пятьдесят сигарет!

И тут в памяти Куфальта всплывает недавняя сцена: сморщенная, сбитая с толку старуха с тонким голосом, роженица в задней комнате, может быть, это их последние деньги: какой опасности он себя подвергал? Бацке спрятался в переулке, негодяй, гнида! А если бы в лавке был продавец, любой продавец, будь он чуть повнимательнее, и Куфальт уже давно сидел бы в полиции с перспективой получить хорошенький срок.

А Бацке хохочет прямо ему в лицо, этот подлый мерзавец, прячет сдачу и даже не делится…

— Бацке! — возмущается Куфальт. — Я немедленно…

— Официант, получите с моего приятеля! — кричит Бацке, хватает свою шляпу и, прежде чем Куфальт успевает возразить, исчезает.

Куфальт платит три марки восемнадцать.

Остается семь марок пятнадцать.

5

В этот суматошный роковой субботний день Куфальт проснулся рано-рано. Он лежал в постели и думал. Лежал в грязной, запущенной комнатенке, на сбитой перине, где до него, вероятно, спали сотни мужчин, одни или с женщиной, потому что старая Дюбель ничего против не имела, наоборот, это только поднимало ей настроение. Он выглянул в окно, должно быть, уже рассвело, но в маленький квадрат дворика размером в несколько метров почти не проникал свет. Внезапно он почувствовал, что на улице светит солнце. Он не видел света, а только ощутил его.

Наконец он встал, основательно вымылся, тщательно побрился, надел чистое белье, свой самый лучший костюм и с любимой «мерседес» в клеенчатом чехле отправился в путь. На улице действительно светило солнце.

Первой неудачей было то, что ломбарды открывались только в девять. Откуда ему было знать, когда эта старая грымза идет в банк. Он стоял в очереди, некоторые держали в руках перины, у одного под мышкой были зажаты ходики. Люди стояли тихо, не разговаривая, уставившись прямо перед собой, каждый был занят собой, углубившись в собственные мысли. И только когда подходил кто-то новый, на него бросали быстрый взгляд, чтобы удостовериться, что же он сдает в заклад. Потом все снова смотрели перед собой.

Когда дверь наконец открылась, дело пошло очень быстро.

— Двадцать три марки, — произнес чиновник и, когда Куфальт, подумав о своих ста пятидесяти, чуть-чуть помедлил, тут же добавил: — Проходите, пожалуйста, дальше!

— Нет-нет, — произнес Куфальт. — Давайте деньги.

Какое-то время он ждал у кассы; получив деньги, не пошел, а побежал к пункту проката велосипедов, который разыскал еще вечером. И здесь возникли трудности. Двадцать марок залога показались хозяину проката слишком маленькой суммой за совершенно новый гоночный велосипед. Куфальт не переставая уговаривал его. Наконец он оставил еще и свое удостоверение, добавил квитанцию из ломбарда и только тогда мог ехать.

Непросто было спустя шесть лет сесть на велосипед и лавировать в уличном потоке, хотя прежде он катался прилично. А ведь ему надо вовремя поспеть! Теперь все зависело от скорости, решительности, присутствия духа.

У Любекских ворот, которые не ворота вовсе, а площадь, творится бог знает что. Сюда стекается множество улиц, взад-вперед снуют пешеходы, нужно все время смотреть по сторонам. И кроме того, там есть палатки, затрудняющие обзор; мимо проезжают трамваи, закрывая прохожих на другой стороне.

Вдруг Куфальт увидел — и тут же спрятался со своим велосипедом в укрытие, — как из уборной на другой стороне улицы высунулось лицо, знакомое лицо. Тут только он понял, что, хотя на часах было уже одиннадцать пятнадцать, он не опоздал.

Он продолжал стоять. Наверное, думал о чем угодно, может, даже о том времени, когда был маленьким, и мать после ужина приходила к нему в темную спальню, склонялась над его постелькой и шептала: «Спи спокойно. Только сразу засыпай!»

Так он стоял, и люди торопились, и вероятно, он вспомнил тюрьму, он сжег за собой все мосты, знал: когда-нибудь он снова туда попадет. Когда? Сегодня после обеда? Или лет через пять?

Голова Бацке то и дело выныривала из толпы, он как волк высматривал добычу. Жесткое, злое лицо, с прищуренными глазами. Потом лицо исчезло, Куфальт мог сесть на велосипед и уехать домой. Но зачем ехать домой? Покорно и честно спрятаться в свою нору, унижаться, попрошайничать и все-таки сдохнуть?

Куфальт крепче схватился за руль: откуда ему знать, как выглядит эта пожилая бухгалтерша?

А он знал. Вот она идет мелкими шажками, на ней коричневая юбка, довольно длинная, она немного косолапит, у нее совершенно белое, болезненной белизны, старообразное лицо. Из-под маленькой войлочной шляпки торчат серые, стриженные под мальчишку, волосы.

Она шла, а его сердце стучало все сильнее, молило: «Если он не решится, я поеду домой, пусть лучше струсит».

В первый момент никто ничего не заметил. Бацке шел за ней следом, казалось, проходя мимо, он слегка задел ее, как обычно задевают друг друга прохожие на улице, а затем до Куфальта донесся приглушенный, изумленный крик.

С коричневой сумкой в руке Бацке вбежал в переулок, и вдруг старуха громко закричала. Сбежались люди. И вот Куфальт видел только толпу, он больше не видел Бацке, а затем — как ни трудно ему было решиться на это — он вскочил на велосипед. Пронзительно засвистел полицейский, машины остановились, трамвай так резко затормозил, что взвизгнули колеса, он проскочил мимо него, свернул в переулок — Бацке не было, поехал в другой переулок, прямо, — нет Бацке, значит, все зря? Все напрасно?

Ехать дальше не имело смысла. Он должен был давно увидеть Бацке! Все пропало! И все-таки он ехал дальше.

Нет! Не должно, не может все пропасть. Внезапно Куфальт понял: то, что он желал сегодня утром, не было началом воровской жизни, то было начало честного, спокойного, тихого существования в каком-нибудь маленьком городке далеко-далеко, может быть, с хорошей девушкой, которая нарожает ему детей. Нужно только немного деньжат, вот о каком начале он думал! Не может быть, чтобы все пропало зря!

Вот стоят особняки, а рядышком сдаваемые внаем дома. Шума от Любекских ворот давно не слышно. Вот Максштрассе, Айльбекер Риде. И он снова выезжает на большую широкую улицу. Это Вандсбекершоссе, он туда попал через четверть часа. От Любекских ворот его отделяет не более пяти минут. В том месте, где сходятся Вандсбекершоссе и Айльбекер Риде, образуя маленький островок для пешеходов, стоит полицейская будка, там спокойно, тихо. И там он заприметил Бацке, он действительно увидел его и затормозил, слез с велосипеда, посмотрел на него издали и сказал себе: «Что за глупость, оказывается, я его боюсь».

Полицейский идет в будку, глаза его скользят по Бацке, но Бацке это ничуть не мешает: разве здесь нельзя стоять с сумкой в руке и ждать девушку?

Медленно, не торопясь, Куфальт прислонил велосипед к дереву, пусть себе стоит. Или пан, или пропал, а если все сойдет хорошо, то это не важно.

Бацке смотрит в противоположную сторону. Куфальт подходит к нему на расстояние нескольких шагов, и когда большой черноволосый Бацке поворачивает голову, то видит вчерашнего приятеля. Кладбище в Ольсдорфе, фальшивые деньги, счет вчера вечером.

Бацке хмурит брови, его лицо мрачнеет, можно испугаться. И Куфальту страшно.

Но он знает, что сейчас все зависит от его голоса, от его поведения, от того, что Бацке подумает о нем.

Он говорит и при этом смотрит на окошко будки, за которым виден полицейский:

— Пополам или заложу!

Бацке глядит на Куфальта. Он не произносит ни слова. Куфальт видит, как он поднимает свободную лапищу плотника, и замечает на лице у Бацке что-то, что придает ему смелости: Бацке не уверен.

— Старик, — говорит он. И делает это совсем по-дружески, Неожиданно он чувствует, что оба они стоят на одной ступеньке. Наконец-то, спустя много лет знакомства, они действительно на «ты». Он надул Бацке. Бацке, конечно, злится: вор у вора дубинку украл, но так уж повелось… Закон природы, ничего не попишешь!

Бацке косится в сторону окошка полицейской будки и говорит:

— Только не здесь!

— Именно здесь, — настаивает Куфальт.

Бацке стоит в нерешительности.

Со стороны Любекских ворот по Вандсбекершоссе мчится полицейская машина, останавливается возле будки, из нее выскакивает полицейский, он даже не смотрит на этих двоих: разве вор встанет рядом с полицейской будкой? Все-таки Бацке тертый калач! Он это доказывает еще и тем, что безо всякого стеснения открывает сумку, сует в нее руку, шарит в ней, что-то вытаскивает и протягивает Куфальту.

Но Куфальт не робеет. Разглаживает купюры, пересчитывает их, шесть по пятьдесят, и ласково так, спокойно говорит:

— Я ж сказал пополам! Дай-ка, загляну в сумочку.

Бацке снова колеблется. А затем его ладонь еще раз лезет в сумку. Еще раз эта ладонь вытаскивает небольшую пачку, на сей раз восемь бумажек по пятьдесят марок. Он протягивает их Куфальту и говорит:

— Теперь все. Вилли, или я брошу сумку прямо здесь возле будки. Но сперва отделаю тебя так, что родная мама не узнает.

Теперь растерялся Куфальт. Секунду он стоял, уставившись на Бацке, который снова закрывает сумку, смотрит на Бацке, сует бумажки в карман пиджака и, смеясь, говорит:

— Но три марки восемьдесят за вчерашний ужин ты мне еще будешь должен, Бацке!

— Пока, — произносит Бацке.

— Пока, — отвечает Вилли Куфальт.

И они расходятся в противоположные стороны через дорогу. Куфальт идет по направлению к своему велосипеду, который действительно стоит на прежнем месте.

— Вилли, — раздается неожиданный оклик, — послушай, Вилли.

Они снова идут навстречу друг другу.

Бацке берет Куфальта за плечо, больно берет за плечо и говорит:

— Если ты мне попадешься еще раз…

Куфальт высвобождает плечо.

— Значит, свидимся в тюряге, Бацке, — смеясь, произносит он.

Затем он возвращается к своему велосипеду, садится на него и едет. Он очень торопится. Не позднее чем через два часа ему нужно собрать вещички и уехать из Гамбурга: все-таки Бацке может передумать. Куфальт прописан на Рабойзенштрассе, а там во дворах чужие крики никого не волнуют.

Он изо всех сил жмет на педали.

6

Небольшой промышленный Шлезвиг-Гольштинский городок — с вокзалом, где останавливаются скорые поезда, и маленьким портом — раскинулся посреди ровной безлесой равнины; вокруг, куда ни кинуть взгляд, одни поля; единственное, что в них привлекает, это, пожалуй, заросли, обрамляющие поля, да обсаженные кустарником межи.

Деловитый город, а над городом поважнее церквей и фабрик единственным символом высится здание Центральной тюрьмы из цемента и красного кирпича.

Куфальту не очень нравится этот символ маленького города. Он будто заключенный, добровольно вернувшийся в места заключения, — стоит ему свернуть за угол, как навстречу шагает вахмистр и, ухмыляясь, говорит: «Здрасьте, господин Куфальт!» Или он видит стены. Кирпичные бойницы, маленькие решетки в огромных стенах.

Все мы всегда возвращаемся к нашим истокам. Всегда. Нет ничего глупее болтовни о новой жизни, которую можно начать, старое в нас входит, в нашу плоть и кровь. Вот и он сидит себе в своей каморке на Кенигштрассе, на самом краю города.

Стоит ему выйти из дому и повернуться спиной к городу, как в лицо дует ноябрьский ветер вперемежку с листьями, с пустынными дорогами без конца и без края, ведущими неизвестно куда, где все одно и то же. А когда еще гнилостным запахом тянет из придорожных канав, запахом смерти и тлена, одиночество тут как тут, и никак с ним не сладить; всё снова, тут как тут, неудавшаяся жизнь без будущего, без мужества, без терпеливости.

Вот он сидит в своей комнатке на Кенигштрассе, хорошая бюргерская комната. У Бруна хуже. У Бруна комната работяги, одно слово: берлога. А Куфальт сидит, окруженный мебелью из красного дерева, плюшем, безделушками и картинами. Рядом с пишущей машинкой лежит список адресов, он печатает письма. Для человека, который почти ни с кем не знается, их много, десять или двенадцать писем. Он допечатывает до конца последнее письмо, подписывает его, засовывает в конверт, наклеивает на письма марки, все марки для городских писем по восемь пфеннигов, затем надевает пальто и шляпу, берет письма и застывает на пороге.

Одиннадцать часов. Он как бы завершил свой трудовой день. Трудовой день попрошайки безо всякой надежды, и не всегда удается заснуть, и не всегда удается поразмыслить. Ведь существуют заботы, даже если ты рантье с четырьмястами марок, нет, в кошельке больше четырехсот.

Он стоит на пороге, медлит. Ему все равно, попадут ли письма в почтовый ящик в обед или вечером, когда стемнеет. Ведь ничего не произойдет. Так что все равно, но есть на свете Малютка Эмиль Брун, он переживает за своего друга Куфальта, вчера вечером он сказал: «Попы, дружище, ты вспомни попов, они должны что-то для тебя сделать». Это «должны» он подчеркнул. Сегодня вечером Куфальт встретится с Бруном, а Брун спросит, думал ли он о попах, ходил ли он к ним. Брун человек упрямый, Брун не отступится, пока Куфальт не сделает так, как тот считает нужным. Значит, Куфальт должен сейчас, в одиннадцать, выбраться из своей комнаты в город и получить адреса пяти или шести попов, которые живут в городке.

Стоя в дверях, Куфальт все еще медлит. Неожиданно он решается. Подходит к своему чемодану, открывает его, в чемодане только один ответ, который он получил на все свои письма с просьбами о месте. Его написал человек по имени Мальте Шалойя. Он главный редактор здешней газеты, самой крупной. Главный редактор другой газеты не счел нужным даже ответить. Ну да ладно, однако и этот ответ выглядит не слишком обнадеживающим. И все-таки ему нужно зайти к этому человеку.

Куфальт читает письмо. Оно недлинное, всего несколько строк:

«Многоуважаемый господин! Хотя меня очень тронула Ваша печальная судьба, все-таки полагаю, что не смогу что-либо сделать для Вас. Правда, директор тюрьмы дал Вам отличную характеристику, но Вы, вероятно, сами знаете, какую ответственность берет на себя ведущий редактор, нанимая на работу человека, имеющего судимость. И все-таки я был бы рад, если бы Вы как-нибудь навестили меня между одиннадцатью и тринадцатью часами.

С уважением…»

и так далее.

Читая это письмо, Куфальт вздыхает. «Безнадежное дело, — шепчет он, — совершенно безнадежное. Но если я все-таки пойду за адресами, то могу заглянуть и к этому человеку».

В одной руке он держит двенадцать писем с просьбами о месте. Другой рукой он сует письмо главного редактора Мальте Шалойя в карман. И вот он выходит из комнаты на улицу.

Мальте — нижненемецкое имя. Шалойя — фамилия итальянская. Человек с таким именем и фамилией, известный гольштинский писатель, привязан к этой земле и пишет книги о крестьянах, а они говорят на диалекте, на котором обычно говорит и он. Это совсем не так трудно, как думают. Лет сто тому назад некий итальянский матрос осел в одном из маленьких портовых городков у моря, женился на фризской девушке, и вот его правнук, сидящий за письменным столом в кабинете редактора, роется в бумагах, слушает радио и, честно говоря, ничегошеньки не делает. Он не более как рекламная вывеска газеты и нанят умным хозяином именно с этой целью. Раз в неделю, в воскресенье, в газете публикуется его глубокомысленная статья на родном диалекте.

Но он не последнее лицо. Он в редакции персона, с которой все обращаются осторожно, читатели видят в нем созерцающего, погруженного в грезы поэта. Публике он нравится.

Вот он сидит среди бумаг, собственно говоря, он точно так же мог бы сидеть и у себя дома. Он слышит, как внизу стучит большой ротор, в полпервого будет готов вечерний выпуск, это его никак не волнует. Для этого выпуска расстарались безвестные репортеришки, его это никак не волнует.

У Шалойя бледная кожа, безукоризненный темный пробор и люстриновый пиджак. Он прислушивается к танцевальным мелодиям, время от времени прочитывает несколько строк в рукописи, а затем рассматривает свои ногти. Он большой человек, это он очень хорошо усвоил. Непросто быть большим человеком. Существуют разные обязательства. Он всегда это помнит.

В дверь его комнаты стучат. Он грубо кричит:

— Войдите.

Он всегда грубо кричит «войдите», потому что нельзя, чтобы его отвлекали надолго. Он человек великих дел, живет напряженной внутренней жизнью.

В дверях стоит посыльный, докладывает:

— Некий господин Куфальт желает побеседовать с вами. Он говорит, что известен вам.

Шалойя держит в руке карандаш и пишет. Он даже не смотрит вверх, когда говорит:

— Мне нужно работать. Не знаю я никакого господина Куфальта. Я не знаю, в чем дело.

Дверь снова закрывается. Господин Шалойя снова один. Он кладет карандаш. Слушает музыку. По радио передают танцы. Те самые извращенные танцы, которые так вредят народу. Ведь есть же прекрасные крестьянские танцы, но все это вытесняется асфальтовой безвкусицей. И все-таки он слушает ее. Звучит совсем неплохо. Тем не менее это плохо.

Снова раздается стук в дверь. Опять появляется несносный посыльный, осторожно произносит:

— Этот господин утверждает, что вы пригласили его с одиннадцати до часу.

Главный редактор отвечает:

— У меня так много идей, мне нужно работать, поймите же это! Я не приглашаю посетителей. Выпроводите этого господина.

Дверь снова закрывают. И снова музыка, бумаги, скучные рукописи, написанные не им.

Неужели посыльный придет еще раз? Неужели осмелится прийти? Да, он осмелился. В руках он держит лист бумаги, вероятно, письмо.

— Этот господин не уходит, вы ему написали вот это письмо.

Рассыльный стоит в дверях с письмом в руке. Шалойя пишет. Он резко говорит:

— Подождите секунду, я работаю. — И долго-долго пишет. Затем он кладет карандаш, вздыхает и говорит:

— Ладно, покажите письмо. — Он читает его раз, еще раз, всматривается в подпись. Подписи великих людей можно подделать. Поэтому он рассматривает подпись, а затем говорит:

— Приведите этого господина. Но скажите ему сразу, что у меня есть только одна минута. Мне нужно работать.

Вот Куфальт стоит в секретариате главного редактора перед человеком с белым лицом и темным пробором, который пишет, не глядя на него.

Полчаса назад, находясь в своей комнате, Куфальт сомневался, нужно ли вообще показывать письмо. Но сила действия равна силе противодействия. Раз написал, дружок, действуй.

— Итак, что вам угодно? — спрашивает Шалойя, продолжая писать.

— Я вам подробно рассказал об этом в моем первом письме, — запинаясь, отвечает Куфальт.

Главный редактор поднимает голову. Он улыбается.

— У меня столько разных идей в голове, — произносит он. — Сотни людей приходят ко мне, прося о помощи. Я известен всей стране. Итак, что вам угодно?

— Место, — произносит Куфальт. — Какую-нибудь работу. Все равно какую. — И, понизив голос, добавляет: — Я же ведь вам писал, что был судим, ничего не могу найти. Я думал, что именно вы…

Собственно говоря, это правильное обращение к великому человеку: «Именно вы», но с другой стороны он понимает, что бывают случаи, с которыми он еще не встречался.

И потому он говорит:

— Десятки бывших заключенных приходят ко мне, прося о помощи, говорю вам, десятки, десятки.

Он перестал писать и с холодной любезностью смотрит на Куфальта.

Куфальт стоит и ждет.

— Да, — говорит великий человек и повторяет: — Да.

Куфальт все еще не знает, что ему сказать. И продолжает ждать.

— Видите, — произносит великий человек. — Мне нужно работать, я олицетворяю народ, простой народ, вы понимаете? Землю и пот, вы понимаете?

— Да, — терпеливо отвечает Куфальт.

— Мне нельзя разбрасываться, — продолжает тот. — У меня есть профессия. Вы понимаете, что такое призвание?

— Да, — повторяет Куфальт.

Главный редактор смотрит на просителя так, будто уже все сказано. Но Куфальт считает, что ничего не сказано, что не нужно было вызывать его от одиннадцати до часу и говорить ему, что имеешь профессию, — у него-то профессии нет.

И он продолжает стоять.

— Знаете что, — говорит господин Шалойя. — Может, вы еще как-нибудь зайдете. Я вам уже сказал, мне очень вас жаль, жаль вашей несчастной судьбы. Директор тюрьмы передал мне отличную характеристику.

Значит, все-таки он снова обрел дар воспоминаний, несмотря на тысячу идей, которые вертятся у него в голове. И Куфальт делает еще одну попытку.

— Немного работы, — говорит он. — Час, два в день. — И для приманки добавляет: — У меня есть пишущая машинка.

У его собеседника огорченный вид.

— М-да, я в самом деле не знаю, — с запинкой произносит он, — я ведь живу только работой. Может, вы переговорите с нашим управляющим.

— Вы могли бы порекомендовать меня вашему управляющему? — спрашивает Куфальт.

— Но, дорогой мой, — произносит тот, — я ведь вас совершенно не знаю!

— Но вы ведь говорили с господином директором тюрьмы!

— Директор тюрьмы, — произносит главный редактор и неожиданно выказывает сметку, — конечно же, рекомендует всех своих бывших заключенных, чтобы избавить себя от лишних хлопот.

— Но зачем вы тогда вызвали меня сюда? — спрашивает Куфальт.

— Знаете, — восклицает великий человек, которого осеняет мысль. — У нас есть фонд, я дам вам записку в кассу на три марки, а вы обещайте мне, что никогда больше не придете.

Куфальт на мгновение замирает. Он все понял. Неожиданно он говорит, и голос у него отнюдь не застенчивый:

— Вы живете на Доттиштрассе, господин Шалойя, в особняке?

— Да, — отвечает сбитый с толку главный редактор.

— Вот и хорошо, — произносит Куфальт. — Это то, что надо. А редакция закрывается в шесть?

— А в чем дело? — спрашивает тот.

— Да темно будет, — говорит Куфальт и смеется. И, смеясь, выходит из кабинета.

А в кабинете остается напуганный редактор.

7

Недолго звучал смех, с которым Куфальт вышел из кабинета. Конечно, в шесть часов вечера на Доттиштрассе темно, и, конечно, было очень приятно сознавать, что господин Шалойя, возвращаясь домой, будет испытывать страх, может быть, его будет сопровождать редактор или наборщик. Только какой от этого прок! Четыреста тридцать марок не такие большие деньги, можно легко подсчитать, когда они кончатся. Ну да ладно, он зайдет к шести священникам, адреса которых он прочитал, стоя у окошка вахтера, только из этого ничего путного не выйдет!

Среди шести священников был один знакомый Куфальта, католический священник, которому Куфальт в тюрьме убирал алтарь, старый, строгих правил человек. Куфальт иногда спорил с ним, пожалуй, священник давал ему почувствовать, что чиновники навязали ему «лютеранина» для такой работы.

И все-таки теперь, когда Куфальт, размышляя, шел по улице, священник казался ему неплохим человеком. Он старался для своих заключенных, пусть кричал и бранился, но всегда заботился о них.

Может, он позаботится о Куфальте?

Куфальт принимает быстрое решение: после этого проклятого Шалойя он сейчас же, немедленно пойдет к священнику.

Его встретила монашенка или существо, похожее на нее, он почти не видит ее белого лица, скрытого под большим капюшоном. Куфальту пришлось долго ждать. Он стоит в передней, в доме совсем тихо. Он долго стоит, но терять ему нечего, совершенно нечего терять.

Наконец появляется священник. Высокий крепкий мужчина медленно приближается к нему, тихо спрашивает, что ему нужно. Он не узнает Куфальта, и Куфальту приходится напомнить ему о тюрьме.

— Ах, да, — произносит священник, силясь вспомнить. — Но теперь вы выглядите совершенно по-другому. Очень прилично.

— Другая одежда, — замечает Куфальт.

— Да, конечно, — произносит священник. — Одежда другая, да.

Он продолжает говорить медленно и тихо, наверное, он из крестьян, откуда-то с севера, там они все такие тихие и крепкие.

— Чем я сейчас могу быть вам полезен?

Куфальт рассказывает ему, священник слушает, один раз даже задает вопрос. Куфальт видит, что тот понимает, каково человеку в его шкуре.

Наконец священник коротко произносит:

— Я дам вам письмо к управляющему кожевенного завода. Не обещаю, что письмо поможет. Но я дам вам его.

Он садится и пишет, неожиданно смотрит вверх, спрашивает:

— А вы не нашей веры?

Куфальт хочет солгать, но все-таки тихо признается:

— Нет.

— Хорошо, — произносит священник, продолжая писать.

— Итак, идите немедленно, — говорит он затем. — Сейчас этот господин придет домой обедать. — Он качает головой. — Но не надейтесь, — произносит он. — Есть гораздо более страшная нищета. Вы еще при деньгах?

— Да, — отвечает Куфальт.

— А одежда?

— Да, — произносит Куфальт.

— Вот, может, вы придете еще раз, если ничего не получится. Я подумаю, подумаю…

Он протягивает Куфальту руку.

Тот отдает письмо в квартире управляющего и ждет за дверью. Сердце у него колотится, добрый старый человек, он ничего не обещал ему, но может быть, что-нибудь получится?

Возвращается горничная, она сует ему в руку деньги и говорит: «Больше не приходите». И запирает дверь.

Расстроенный, он стоит на лестнице, считает деньги, тридцать пфеннигов. Он слышит, как служанка возится на кухне, сует тридцать пфеннигов в почтовый ящик и, как только монеты, звеня, падают в ящик, быстро спускается по лестнице вниз.

Хмурый, недовольный он плетется домой. В лавке на Кенигштрассе покупает две селедки, дома есть хлеб, есть молоко, так что обед «а ля Маак» готов. Поев, можно лечь спать или не ложиться спать, как вздумается, а затем наступит радостный момент: вечер, визит к Эмилю Бруну. И может, если Эмиль Брун за неделю хорошо заработал на деревообделочной фабрике, они пойдут на танцы. Вот какие фантастические у него планы! С завернутыми в промасленную пергаментную бумагу селедками в руке Куфальт входит в свою комнатку и останавливается в дверях.

У окна сидит стройный рыжеватый человек с длинным носом и читает газету, теперь он ее складывает пополам.

— Вероятно, вы господин Куфальт? — произнес человек. — Извините, что я у вас расположился. Хозяйка не возражала.

— Ради бога, — недоумевая, произнес Куфальт.

— Дело в том, что моя фамилия Дитрих, — произнес человек, его быстрые мышиные глазки, сидевшие почти на самом носу, ласково смотрели на Куфальта.

— Куфальт, — совершенно ни к месту представился Куфальт. Он все еще не знает, кто этот визитер.

Тот это понял сразу.

— Да-да, — сказал он. — Откуда вам помнить. Ведь вы написали в редакцию «Городского и сельского вестника», что хотите работать. Что у вас трудное положение. В редакции ваше письмо обсудили, но, конечно, никто из больших людей и пальцем не шевельнет. Вот потому-то я здесь!

Он обаятельно улыбнулся, видимо считая, что и так все объяснил.

«Городской и сельский вестник» был конкурентом той самой крупной газеты, в которой Куфальт только что посетил господина Шалойя.

— Да, — с надеждой произнес Куфальт и положил копченую селедку на умывальник. — Значит, у вас есть для меня работа?

— Может быть, — произнес господин Дитрих. — Ищите и обрящете.

— А что нужно, чтобы получить эту работу?

Оба присели и ласково смотрели друг на друга.

— Знаете, — произнес господин Дитрих, наклоняясь к Куфальту так близко, что тот понял: господин Дитрих сегодня уже пил коньяк. — Знаете, я ведь тоже не работаю в штате «Городского и сельского вестника». Я человек свободный.

Куфальт подался назад, как из-за запаха, так и услышанного им.

— Но, — продолжал господин Дитрих, и в этом «но» было по меньшей мере семь «о», — у меня много дел. У меня в голове много планов.

Куфальту показалось, что он сегодня уже слышал нечто подобное, и поэтому сидел молча и выжидал.

— Во-первых, — пояснил ему господин Дитрих, мягко кладя свою руку на руку Куфальта, — во-первых, я вербую подписчиков для «Городского и сельского вестника».

Он поднял руку и внимательно посмотрел на нее. Казалось, он заметил грязь под коротко обгрызенными ногтями. Налюбовавшись на свою руку, он вторично положил ее на плечо Куфальта.

— Во-вторых, — произнес господин Дитрих, — я собираю объявления для той же газеты.

Снова движение рукой. И снова рука вернулась на руку Куфальта.

— В-третьих, — сказал господин Дитрих, — я страхую пациентов добровольной больничной кассы и взимаю с них взносы.

Рука снова взлетела в воздух и снова вернулась на прежнее место.

— В-четвертых, я собираю взносы здешнего союза трактирщиков.

Куфальт был убежден, что господин Дитрих сегодня утром уже собирал взносы у трактирщиков. Он не знал, сколько господин Дитрих пребывал в его комнате, во всяком случае комната успела проспиртоваться.

— В-пятых, — торжественно объявил господин Дитрих, — я собираю также взносы гимнастического общества «Старый дуб». В-шестых, я являюсь еще и управляющим здешнего отделения союза экономики и транспорта и выдаю все справки, которыми обычно ведает целый штат сотрудников «Среднеевропейского бюро путешествий».

Куфальт ждал, будет ли что-нибудь еще, но рука повисла в воздухе, а затем вернулась в карман господина Дитриха, где принялась звенеть мелочью.

«Во всяком случае, он не собирается одалживать у меня деньги», — решил Куфальт.

— Ваша судьба прямо-таки потрясла меня, — произнес господин Дитрих, переходя к делу. — Уверяю вас: меня она прямо-таки потрясла.

Пауза.

Собственно, Куфальту нужно было что-то сказать. Но он ничего не сказал. Внезапно господин Дитрих резко повернулся лицом к собеседнику.

— Как вы думаете, что я могу сделать для вас? — спросил он.

— Ну я не знаю, — помедлив, сказал Куфальт.

— Жалованья я вам платить не могу, — решительно произнес Дитрих. — Но у вас есть шанс.

— Вот как! — воскликнул Куфальт.

— Я вот что вам хочу сказать, — заявил господин Дитрих. — Я хочу откровенно поговорить с вами. Я вообще очень откровенный человек. Моя откровенность, — ласково улыбаясь, он посмотрел на Куфальта, не зная, однако, что сказать дальше. Но тут ему пришла в голову мысль. — Знаете что, — произнес он. — Здесь за углом у трактирщика Ленке заведение. Позвольте мне пригласить вас на кружку пива и рюмочку водки? Там можно потолковать по душам.

Куфальт секунду помедлил, а потом отказался:

— Я никогда не пью до обеда. Я просто не переношу этого.

— Я тоже нет, — произнес господин Дитрих. — Но понимаете, будучи казначеем союза трактирщиков…

Куфальт погрузился в молчание. Господин Дитрих поерзал, недовольно взглянул на свою сигару и затем, как бы обращаясь к сигаре, сказал:

— Вы должны прийти к какому-то решению.

— Да, — вежливо заметил Куфальт.

И тут господин Дитрих встрепенулся.

— Знаете что, дорогой господин Куфальт, — воскликнул он, — В конце концов вы меня не знаете, кроме того, я сегодня уже выпил немного коньяку. Приходите завтра в двенадцать в редакцию. Там сидит наш самый главный начальник, Фреезе, он вам скажет, что я за человек. Кроме того, я передам вам за известный процент право на кассовый сбор у всех союзов и союза трактирщиков. Вы можете также собирать объявления и вербовать подписчиков, а если вы будете делать для меня еще какую-нибудь работу, то я буду платить вам за нее отдельно. Что вы думаете по этому поводу?

— А сколько я буду зарабатывать в месяц? — осторожно спросил Куфальт.

— Это целиком зависит от вас, — произнес господин Дитрих. — Если вы, например, сможете за месяц найти сто подписчиков, за каждого подписчика вы получите марку двадцать пять, сто двадцать пять марок, четвертую часть вы отдадите мне. Это деньги, заработанные, так сказать, между делом.

— Как, — сказал Куфальт, — а собирать взносы! Ведь люди сейчас платят взносы неохотно.

— Конечно, — произнес господин Дитрих, — миллионером вы не станете, но на жизнь хватит. Так да или нет?

— Я бы сходил к господину Фреезе, — сказал Куфальт.

— И еще, дорогой господин Куфальт, — произнес господин Дитрих, наклонившись к Куфальту так близко, что тот почувствовал весь аромат полудюжины рюмок коньяка. — Знаете, что касается наличности, то на руках вы будете иметь сотни марок, а я должен за них отвечать. — Он серьезно и озабоченно взглянул на Куфальта. — Я должен отвечать, — повторил он еще раз.

— Да, — выжидая, произнес Куфальт. Он уже знал, к чему тот клонил, но не хотел облегчить ему дело.

— Вы же знаете, дорогой господин Куфальт, — сказал господин Дитрих. — Ведь вы сами мне об этом писали. Ведь то самое, из-за такой вот истории вы угодили за решетку, то есть поэтому ваша судьба и сложилась столь неудачно.

— Значит, я не могу собирать взносы, — произнес Куфальт.

— Да нет же, нет, — пояснил тот. — Можно ведь как-то договориться. Ведь вы из хорошей семьи, скажем, залог…

— Вот что, завтра я пойду к господину Фреезе, — вставая, произнес Куфальт.

— Вы думаете, что о залоге не может быть и речи? Я бы, конечно, во всех случаях его предоставил.

— Собственно, вы что думаете? — закричал Куфальт. — Думаете, я стал бы писать слезные письма, если б у меня была возможность предоставлять в залог большие суммы денег?

— А маленькую сумму? — спросил господин Дитрих. — Ведь вы могли бы каждый день рассчитываться со мной.

— И маленькую тоже нет, — решил Куфальт. — Я все равно пойду к господину Фреезе.

— Это бессмысленно, — ответил господин Дитрих, направляясь к двери. — Фреезе хам из хамов. А вообще, — сказал он, нащупав наконец дверную ручку, — а вообще, я пришел к вам, потому что меня потрясла ваша судьба, прямо-таки потрясла.

— Да-да, — отрешенно произнес Куфальт, задумчиво глядя на своего длинноносого собеседника. Внезапно его осенило, — А не могли бы вы мне дать взаймы марок двадцать? — спросил он. — Дело в том, что я совсем на мели. — Он рассмеялся.

И случилось чудо. Дитрих, полупьяный субъект, в кармане которого звенело серебро союза трактирщиков, этот самый Дитрих просто засунул руку в карман, вытащил пригоршню мелочи, отсчитал четыре монеты по пять марок, сунул их Куфальту в ладонь, сказав:

— Расписки не надо. Мы таки будем работать вместе.

И, ступая осторожными мелкими шажками, — походка вечно пьяных, понимающих, что им приходится рассчитывать только на себя, — спустился вниз по лестнице.

8

Эмиль Брун жил на Лерхенштрассе далеко за городом, рядом с деревообделочной фабрикой, где он также, как в тюряге, сдельно сколачивал куриные насесты.

В окрашенной а зеленоватую краску каморке он проживал не один. Он делил ее со сторожем с кожевенной фабрики, уходившим в восемь вечера и приходившим в восемь утра, спустя полтора часа после того, как уходил из дома Брун. Они спали на одной кровати. Почти все у них было общим. Если возникали трения, а трения возникали часто, то решались они в воскресенье, когда сторожа с кожевенной фабрики не работали.

За какие-нибудь две недели своего пребывания в городке Куфальт знал их разногласия во всех подробностях, знал, что стервец-сторож никогда не пользовался своим мылом, а всегда брал чужое, что он никогда не убирал свое барахло и каждый воскресный вечер вваливался домой пьяный и с девкой, требуя, чтобы Брун спал на полу. «Погоди чуток, Эмиль. Мы скоро закончим…»

Да, об этих трениях Брун рассказывал долго и подробно. И все же слушать их Куфальту приятнее, чем знать, что Крюгер живет в одной комнате с Бруном.

Слава богу, Крюгер давно попался, он крал у своих коллег по работе. Мелкие, гнусные, бессмысленные кражи табака и запонок. Он снова сидел, и Брун его ничуть не жалел.

Если Эмиль Брун в чем-то изменился, то только в том, что мальчики больше не играли в его жизни никакой роли. Теперь он приударял за девицами, но почему-то у него ничего не получалось. То ли он был слишком робок, то ли слишком дерзок. А может, они чувствовали, что с ним что-то не так, и до серьезного дело не доходило. А он бегал за ними, широко распахнув свои добродушные голубые тюленьи глаза, ходил на танцульки, старался вовсю, покупал для них на свои гроши две-три кружки пива, а они его бросали. Исчезали в темноте или в открытую уходили с другими кавалерами, и Брун оставался в дураках.

Может быть, именно потому он так обрадовался возвращению Куфальта. Такой шикарный парень, так одет, с ним должно все получиться. Девчонки всегда ходят парами. Вот и хорошо, Куфальт возьмет ту, что посимпатичней, ведь та, что покрасивей, обычно ходит с некрасивой, но ведь и у некрасивой есть все, что нужно Эмилю Бруну.

Стоя перед зеркалом, он возился с белым воротничком — в здешних местах его называют крахмальником, — возился, рассказывая, какие симпатичные девочки придут сегодня на танцы в Рендсбургский трактир. Он так надеялся на Куфальта, не подозревая, что у того дела с девицами обстояли ничуть не лучше.

— Только чтобы было не очень дорого, — сказал Куфальт.

— Дорого? — переспросил Эмиль. — Я беру одну кружку пива на весь вечер. Ну конечно, если девочек нужно вначале напоить…

— Это исключено, — произнес Куфальт.

— Еще лучше, — согласился Эмиль. — Я ведь всегда говорил, что с тобой не пропадешь.

— Сколько ты заработал на прошлой неделе? — спросил Куфальт.

— Двадцать одну марку шестьдесят, — ответил Брун. — Эти бандиты каждый раз вычитают у меня все больше, знают, что могут со мной делать что захотят. Недавно рассказали мастеру, что я грабитель и убийца. Теперь тому достаточно открыть рот и шепнуть об этом коллегам, чтобы меня выставили. Ведь если они узнают, то работать с такими, как я, не будут.

Брун стоит перед зеркалом, воротничок и галстук сидят как надо. Он смотрит на Куфальта.

Куфальт — на Эмиля Бруна.

И чувствует прилив нежности. Безвозвратно ушло время, когда они слали друг другу через кальфактора записки, когда в душевой становились под один душ, когда любили друг друга.

И вот они снова рядом. Они разглядывают друг друга. Жизнь не стояла на месте, многое изменилось, в первую голову изменились они сами. Но жив еще дух тех лет, живы еще в памяти прикосновения, жгучие желания, пусть даже и не частые.

Нет, теперь они не жали друг другу рук. Ведь она, эта самая жизнь, шла дальше. Другая плоть, не та, что тогда в тюрьме, другие желания. По улицам спешат девушки, ветер раздувает их юбки; и грудь у них есть. Ах, это прекрасно, это могло бы быть прекрасно!..

— А со сберкнижкой ничего не получилось?

— Не получилось, — произносит Эмиль Брун. — Они меня здорово надули, сволочи. Но если я когда-нибудь попаду в тюрягу…

— Если ты готов, то пошли, — говорит Куфальт.

Нет, все прошло. Другой мир, другие люди, того, что было, не удержишь, не вернешь назад, но всюду — и в доме на Кенигштрассе, и здесь, на Лерхенштрассе. — холодная постель, одни и те же мысли, заботы и лишь желания.

Неужели ничего нельзя изменить?

9

На одной половине прокуренного танцзала, с потолка которого еще свисают гирлянды бумажных цветов и бумажные фонарики, оставшиеся после недавней карнавальной ночи, собрались девушки, а на другой парни.

На девушках короткие простенькие платьица фабричных работниц, у многих парней на голове картуз. Некоторые без пиджаков. Когда им хотелось потанцевать, они махали рукой, и девушка шла через зал и останавливалась перед своим повелителем, который преспокойно доводил беседу до конца и лишь после этого клал на спину своей партнерши руку и пускался с ней в пляс.

Куфальт и Брун сидели за одним из столиков и потягивали пиво. Другие парни в перерывах между танцами направлялись к буфету и стоя выпивали водку или пиво. Или вообще ничего не пили: не зря же они платили тридцать пфеннигов за вход? Музыканты старались вовсю, и девушки, танцуя, пели все шлягеры. А когда танец заканчивался, парни бросали партнерш и шли на свою половину.

— Может, пойдем в другое место, где поприличнее? — спросил Куфальт.

— Где поприличнее и стоит куда дороже, — ответил Брун. — А баба везде баба.

Куфальт хотел что-то возразить, и тут он увидел ее. Она была довольно высокого роста, с веселым открытым лицом, чувственными губами, курносая.

Может быть, платье у нее было немного симпатичнее, чем у других. А может быть, Куфальту это только показалось.

— Кто это? — с интересом спросил он Бруна, уже не думая об уходе.

Брун не сразу понял, кого имел в виду Вилли, а затем сказал:

— А эта, эту можешь забыть. Дело в том, что у нее уже есть ребенок.

— Ну и что? — не понимая спросил Куфальт.

— А то, что никто не хочет за ребенка платить, — пояснил Брун.

— Тогда тем более, — начал было Куфальт.

— Нет-нет, — сказал Брун. — С мужчинами она больше не встречается. Боится. Ее отец, стекольщик Хардер с Лютьенштрассе, отделал ее так, что она больше ни на кого и смотреть не хочет.

— Ах, вот оно что, — медленно произнес Куфальт.

Он тихо сидел и смотрел на нее. Казалось, музыка играла все громче, иногда незнакомка тоже танцевала и смеялась. Ее звали Хильдегард, она была дочерью стекольщика Хардера с Лютьенштрассе. Сегодня ночью она, вероятно, сбежала из дому. А он был Куфальтом с Кенигштрассе и не имел никаких шансов на работу. Но у него оставалось немного денег, был приличный костюм; и иногда она тоже на него поглядывала.

Когда девушки пошли к выходу, он отправился вслед за ними. И ничего страшного, что над тобой посмеялись, потому как оказалось, что ушли они не насовсем, а только в туалет. Что ж, можно спокойно постоять и тут, пусть себе смеются, ведь все равно все поняли: новичок в хорошем синем костюме, которого привел толстяк с деревообделочной фабрики, втюрился. Но кому от этого плохо? Раз в жизни не возбраняется позволить себе то, чего душа желает. Другие для него уже не существовали, он видел только ее, у нее привычка, когда танцует, приглаживать волосы, как будто придерживает голову. Но у нее есть ребенок, у нее уже были мужчины. С ней будет легче…

И еще голова: когда она опускает ее над кружкой, пряди волос закрывают ее лицо. «Ну выйди, — шепчет его внутренний голос, — выйди же скорей, мне нужно поговорить с тобой».

Но она танцует, смеется, болтает и совсем не смотрит на него, потому что знает теперь, что он на нее смотрит.

«Ну иди же!»

Милые одинокие ночи, вы сделали возможным то, что такое может случиться, может стать счастьем, огромным счастьем. И она не откажет, не скажет нет. Пусть они смеются над ним. В следующую субботу он будет танцевать с ней, и он непременно найдет работу, и женится на ней, и у него будет сын.

Ах Лиза, Лиза, как изменилась жизнь!

Вот они, маленькие, плохо освещенные, узкие городские улочки с маленькими домишками. Чувствуешь небо, чувствуешь, как низко висит оно и как оно близко. Ветер взвихривает пыль по углам, две идущие впереди девушки теснее прижимаются друг к другу. Он идет следом за ними. Идет, на шаг отстав от них, и все еще не произнес ни слова. Вот и Лютьенштрассе, она открывает дверь парадного, напоследок болтает с подружкой, а он стоит рядом, совсем рядом, умоляя: «Приди же, приди!»

Дверь дома захлопывается, та, другая, проходит мимо него, смеется, говорит: «Дурачок!» — и идет дальше. А он остается. На дворе темно, и ему становится страшно при воспоминании о своей пустой комнате.

Спустя какое-то время он обнаружил, что за домом есть двор и что калитка во двор не заперта, во двор можно войти, и что в окне на первом этаже еще горит свет.

Он и сам не знает, как это получилось, но надо же когда-то набраться мужества. Он тихо поскреб ногтем по стеклу, постучал громче. Окно распахнулось. И в окне показалась она. Тихонько спросила:

— Да?

— О, пожалуйста!.. — произнес Куфальт.

Окно снова захлопнулось, свет погас. Он стоял один в чужом дворе; неожиданно он посмотрел на небо и увидел звезды, странно, что они были такими близкими и большими. Он стоял и одиноко смотрел вверх и вдруг ощутил чью-то руку в своей руке и услышал шепот:

— Иди!

И снова в комнате зажегся свет, но кровать, которую он увидел, была не ее. Это была детская кровать, в ней спал ребенок. Он свернулся калачиком, подтянув колени под самый подбородок, вероятно, так он раньше сидел в материнском чреве. Щечки у него розовые, волосы на лбу спутаны…

Вдвоем они смотрят на ребенка.

А потом смотрят друг на друга.

О милое, милое лицо!

Вот он поднимает обе ладони и кончиками пальцев касается ее щек, клоня ее голову к своей. Ему кажется, будто он слышит, как шумит ее кровь. Так они долго смотрят друг на друга, он видит ее глаза с дрожащими ресницами, карие глаза. Лицо все ближе, ближе… огромное лицо.

Еще совсем недавно были звезды, и ночь, и безысходное одиночество. А теперь девичье лицо может заменить целый мир. С его горами и долинами, с утонувшими озерами глаз…

О милое, милое лицо!

А еще у нее есть губы. Они крепко сжаты. Они не поддаются, когда к ним прижимаются его губы.

Неожиданно от него отстраняется сначала ее плечо, затем лицо. Ребенок все еще спит. Они стоят: чужой мир.

— Иди, — просит она и за руку выводит его через двор на улицу.

И он идет домой.

Так все началось.

10

Есть множество вещей, о которых с Эмилем Бруном не поговоришь. В тюряге, казалось, была какая-то спайка, а теперь ее нет, есть множество вещей, о которых приходится молчать.

— Куда ты пропал вчера ночью?

— Я так устал, было так скучно…

— Наверное, потому что ушла Хильдегард Хардер?

— Ах, эта!

— И ты еще разрешаешь такой, как Врунка Ковальска с кожевенной фабрики, называть себя дурачком?

— Вранье, — только сказал Куфальт. — Все вранье. — И, видя, что Брун молчит, добавил: — С попами тоже ничего не вышло. Они тоже ничего не хотят делать, говорят, есть ведь собес. Как будто я сам не знаю!

— Ты даже не зашел к ней в комнату!

— Я вот что о тебе думал, Эмиль, — говорит Куфальт, и вид у него деловой. — Твоя деревообделочная фабрика — штука временная. Ведь ты прекрасный столяр…

— Верно, — соглашается Эмиль. — Кто одиннадцать лет столярничал в тюрьме…

— А если тебе сдать экзамен на подмастерье и наняться к настоящему мастеру, в Киль или в Гамбург, где никто тебя не знает?

Брун снова насупился:

— А деньги, дружок, где взять денежки на экзамен и на все то время, когда я ничего не буду зарабатывать? Нет, ты вчера осрамился перед всем городом. С тобой я, пожалуй, больше на танцы не пойду!

Может быть, рассказать ему? Да, можно и рассказать, ведь в конце концов он был в ее комнате, ночью, после двенадцати… Но детская кроватка и близкое милое лицо…

— А что, если мне пойти вместо тебя к директору и поговорить о тебе? — спрашивает Куфальт. — Ведь существует же фонд помощи бывшим заключенным. И есть резон помочь тебе, ведь ты получил бы приличную работу.

— Ты не сможешь это пробить, — примирительным тоном отвечает Эмиль. — Совет инспекторов будет против.

— Значит, я пойду и туда, — говорит Куфальт. — Старик всегда ко мне хорошо относился. Вот увидишь…

Ночь забыта, и забыт друг, которым хотелось похвалиться перед другими и который позволил назвать себя дурачком, так и не влепив польке, как положено, пощечину.

— Вот бы стать подмастерьем у столяра, — мечтательно произносит Эмиль, — Ты не представляешь, как мне надоела эта работа. Я делаю насесты уже восемь лет. Знаю каждый взмах. А вот если бы сделать шкаф или настоящий стол, ножки из хорошего дерева…

— Я скажу директору, — заявляет Куфальт. — Но, наверное, пройдет время, прежде чем это разрешат.

— У меня время есть. Я могу подождать, — говорит Эмиль.

— Ну хорошо! Значит, завтра, — решает Куфальт. — Мне нужно подумать, как у меня со временем. На завтра у меня много дел…

— А какие у тебя дела? — спрашивает Эмиль. — Ты ведь не работаешь.

— Вот поэтому-то у меня и много дел. Я весь день в бегах. — Он делает паузу и откашливается. Смотрит на дорогу — осенняя погода, холодно, ветрено, мокро, часов шесть, — тем не менее не исключено, что Хильдегард Хардер все-таки выйдет на улицу.

Но нет, она не появляется. И он небрежно замечает:

— Наверное, скоро я буду зарабатывать десять — двенадцать марок в день.

— Брехня, — бросает Брун,

— То есть как брехня? Вовсе не брехня, — возмущенно возражает Куфальт. — Я сегодня в обед был у Фреезе…

— Не знаю, — произносит Брун. — Не знаю, кто такой Фреезе. И сколько тебе пришлось заплатить ему за это тепленькое местечко?

— Ровным счетом ничего, — выпаливает Куфальт. — Ни одного пфеннига! Сначала ко мне зашел один тип, зовут его Дитрихом. Хотел получить залог. Ну, того я здорово надул, он хотел иметь двадцать пять процентов с моих доходов. А в конце одолжил мне двадцать марок!

Куфальт хохочет, и Эмиль смеется вместе с ним, хотя ему не все здесь понятно. И Куфальт рассказывает о Дитрихе: за кружку пива и стопку водки в кабаке, вот болван, хотел отнять у меня последние деньги, вот дурак…

Теперь смеется уже Эмиль.

— Поделом ему, стервецу! А потом ты тайком от него пошел к господину Фреезе?

— Да, пошел, — отвечает Куфальт, но отвечает как-то странно.

— Мне разрешили вербовать подписчиков и собирать объявления, и за все я буду получать деньги.

— Вот это, брат, да, ну молодчина! — ликует Брун. — Если ты еще и к директору пойдешь и дело выгорит, тогда мы оба заработаем кучу денег и сможем ходить в шикарные рестораны к настоящим бабам, а все эти Врунки и Хильды пусть…

И в этот самый момент рядом с ними раздался голос:

— Нельзя ли мне на секунду переговорить с вами?

Они смущенно замолчали.

Куфальт первый пришел в себя:

— Может, я сегодня вечером еще зайду к тебе, Эмиль!

— Отлично, — сказал Эмиль. — И помни о директоре!

— Само собой! — произнес Куфальт. — Все будет хорошо, дружище! — Его голос звучал неестественно бодро. А затем Хильдегард Хардер и Вилли Куфальт, миновав темный городской парк, вышли из города.

11

Куфальт не зря умолчал о беседе с господином главным редактором Фреезе. Хотя «Городской и сельский вестник» был меньше «Друга отечества», тем не менее господин Фреезе наверняка был не менее важной персоной, чем господин Шалойя.

Конечно, войти к нему было нетрудно. Ждать не пришлось…

— Идите прямо, — пробормотал долговязый костлявый человек с лошадиным лицом, указывая на дверь. — Но сегодня настроение у него не ахти.

И Куфальт вошел.

За письменным столом сидел толстый, грузный, неряшливый человек с грязно-белой, как у моржа, бородкой, со съехавшим вниз пенсне.

Итак, с одной стороны письменного стола сидит господин Фреезе, а с другой — стоит Куфальт. Между ними на письменном столе куча бумаг, пивные бутылки, пузатая бутылка коньяка, рюмки. У господина Фреезе серое лицо, а вот глаза, красные, смотрят зло.

Он щурится на Куфальта, открывает рот, словно желает что-то сказать, и снова закрывает его.

— Доброе утро, — произносит Куфальт. — Я пришел к вам по совету господина Дитриха.

Фреезе крякает раз, другой, наконец ему удается прочистить глотку так, что можно разобрать:

— Вон!

Куфальт на секунду опешил. Теперь это уже не прежний Куфальт, вышедший из тюрьмы с надеждой, что все пойдет гладко, он знает, что нужно быть немного настырным, глотать обиды, собственно говоря, так же, как в тюрьме. Поэтому он задумывается, а затем произносит:

— Я, собственно, пришел как раз вопреки совету господина Дитриха!

Он стоит и ждет, как это подействует.

Господин Фреезе зло смотрит на него своими маленькими красными глазками. Он снова крякает, прочищает глотку, затем ищет глазами бутылку коньяка, мрачно кивает головой, крякает еще раз и медленно произносит:

— Молодой человек. Вы хитры. Но вам не перехитрить старого человека.

Внезапно он прерывает себя.

— Вам не мешает печка?

Куфальт теряется, оглядывается на большую белую изразцовую печь, которая пышет жаром, стараясь угадать, что же хочет услышать от него собеседник (ему хочется сказать именно это), и потому он говорит:

— Да нет, она мне не мешает.

— А мне мешает, — с трудом выговаривает господин Фреезе. — Здесь холодно, ужасно холодно. Подбросьте-ка три брикета, нет, лучше пять.

В комнате стоит ящик с брикетами угля, но нет ничего, чем можно ухватить эти черные штуковины. Куфальт оглядывается по сторонам, его осеняет идея, он берет с письменного стола бумажку, по всей видимости рукопись, этой бумажкой он берет брикеты, швыряет их в топку, следом за ними и бумагу… поворачивается и смотрит на Фреезе.

— Ну и хитер, — бормочет тот, — ну и хитер. А все-таки не перехитришь.

Он сидит, опустив плечи, и выглядит мрачно, этот старик. Из окна на серое старое лицо, на покрасневший лоб, на редкую поросль седых белых волос падает отсвет осеннего луча солнца.

«Заснул, что ли?» — недоумевает Куфальт. Но тот и не думал спать.

— В тюрьме побывали, — произносит он. Знакомый цвет лица. А руки холит, сукин сын, надеется получить приличную работу.

Он мрачно поднимает вверх собственную лапищу и разглядывает ее. Вероятно, он не моет ее неделями, такая она у него грязная.

Фреезе качает головой. Снова смотрит на Куфальта, говоря:

— Все ерунда, юноша, все ерунда. За городским парком течет Трена, за кожевенной фабрикой есть пристань, везде вода, холодная и мокрая. Вам, может быть, еще есть смысл.

— А вам? — едва дыша, обращается Куфальт к этому призраку, пропитанному алкоголем и меланхолией.

— Стар, слишком стар. Когда больше ничего не ждешь, живешь себе дальше, и все… Вы еще чего-то можете ждать, ну и ладно!

Оба молчат.

— Холодно, — говорит старик и, морщась, глядит на печку. — Хватит, все равно не поможет. А как вы попали к Дитриху?

— Он был у меня на квартире.

— И что он вам предлагал?

— Разную работу, двадцать пять процентов доходов ему.

— Дали ему что-нибудь взаймы? — спрашивает Фреезе.

— Нет, — гордо отвечает Куфальт. — Он мне дал взаймы.

— Сколько?

— Двадцатник.

— Крафт! — громко кричит старик. — Крафт!!!

Дверь в переднюю открывается, и через нее просовывается лошадиное лицо.

— Ну, — спрашивает оно.

— Этот молодой человек с завтрашнего утра работает у нас, подписка и объявления. Ставка обычная. Если он не даст шести подписчиков в день, уволим. А пока уволим Дитриха.

— Но… — начал было Крафт.

— Уволим Дитриха, дает взаймы! — внушительно говорит Фреезе. И добавляет: — Вон!

И господин Крафт выходит вон.

— Значит, завтра утром в девять, — бросает господин Фреезе. — Но я вам сразу скажу, это бессмысленно. Вы никогда не сделаете шести, и я вас выставлю, а тогда вода… — Он сидит, наверняка он видит, видит ее. — Вода, — бормочет он. — Серая, холодная, мокрая. Вода… Мокрая… — морщась, повторяет он.

На сей раз он наливает себе рюмку коньяка. Кривится, когда пьет. Затем внятно говорит: — А как быть с двадцатью марками Дитриха? У него еще есть долги. Оплатите их сразу.

— Но… — начал было Куфальт.

— Ну вот, — говорит старик. — Боитесь, не на что будет жить в ближайшее время, а еще хотите вербовать подписчиков?! Всего хорошего.

— Всего хорошего! — отвечает Куфальт, и, уже стоя в дверях, еще раз слышит «вода», и видит серое оплывшее лицо, грязные седые волосы, видит этого вурдалака с бутылкой водки…

— Вода, — повторяет тот.

12

— Тебе понравился малыш? — спросила она.

— Очень, очень, — торопливо ответил он.

— Его зовут Вилли. Вильгельм.

— Меня тоже так зовут.

— Да, я знаю.

Ночь была темная. Над голыми деревьями городского парка нависло беззвездное небо. Сначала они шли рядом по освещенным улицам, затем, переходя шоссе, взялись под руки, потом, обнявшись, шли по пустынному городскому парку. Так они дошли до скамейки, вокруг которой росли молодые сосны. Ветер шумел над ними, шумел где-то далеко. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, было тепло.

Он видел ее лицо, от которого словно исходило сияние, темнели бархатом впадины глаз, и из этой темноты пробивался наружу яркий свет.

— У детей должен быть отец, — сказала она.

— Я тоже долго жил один, — произнес он, прижавшись головой к ее плечу. Было мягко. Она притянула его к себе ближе, и его рука легла ей на грудь.

— А я и подавно! — произнесла она. — Когда случилась эта история с ребенком и все пялили на меня глаза, я вдруг стала дрянью, отец постоянно бил меня, а мать вечно плакала…

Она погрузилась в собственные мысли.

— А мой отец умер, — сказал он.

— Ах, так было бы лучше! — воскликнула она. — Тогда бы я могла снять комнату и работать для ребенка… а так…

— А почему бы тебе не уехать отсюда? — спросил он. — Ведь ты совершеннолетняя.

— Нет, так нельзя, — убежденно возразила она. — Ведь отец здесь мастер, а до того, как со мной это случилось, он был старшим мастером. И меня здесь все знают! Нет, нет, лучше мне оставаться дома, пока не выйду за кого-нибудь замуж.

Некоторое время царило молчание. Ладонь, прижимавшая его голову к теплой мягкой груди, разжалась. Девушка высвободила другую руку, и вот уже обе ладони подняли его голову, их губы коснулись друг друга, и на сей раз губы девушки не были плотно сжаты. Рот ее полуоткрыт, губы мягкие, кажется, будто от поцелуя они распускаются, как почки.

На секунду губы Хильды отстраняются, она издает звук: удовлетворение, глоток воды после долгой жажды — а затем ее рот словно падает с ночного неба на его губы, пьет, требует, обжигает, становится полным, горячим, нежным…

Ни звука, ни слова, ни ласкового имени. Два страждущих наконец-то утоляют жажду. Тихие бесконечные поцелуи — а в промежутках Куфальт вслушивается в ночной ветер в лесу, сучки со скрипом трутся друг о друга, внезапный ветер кружит осеннюю листву, далеко-далеко слышен гудок автомобиля.

И пока Куфальт, не переводя дыхания, пьет, безграничная печаль наполняет его сердце: ушло, еще целую, но все уже ушло… Все в самом начале, и уже конец. И еще: у детей должен быть отец… его зовут Вилли… пока не выйдет за кого-нибудь замуж… ушло, ушло вместе с поцелуями…

Бедная, скудная земля, вместе с утолением желаний приносящая печаль, планета, едва согретая лучами солнца и уже окаменевающая от ледяного холода… холодный жар, бедный Куфальт…

Ах, как они целуются, обнимаются, часто дышат, мозг пылает, сердце трепещет, перед глазами пляшут огоньки, словно тлеющие в пепле угли. Они целуются все более страстно, жадно, с упоением, но в голове Куфальта роятся злые мысли: «Ты хитра, а я похитрее тебя… Хочешь поймать меня, а я, может, поймаю тебя…» — и его рука скользит с плеча под пальто, по блузе, на грудь, берет ее. И его нога трется об ее ногу.

Хильда вскакивает. Будто железка от магнита отрывается она от него.

Какое-то время оба стоят шатаясь. Она — он чувствует это даже ночью — трогает свои волосы, как делала это вчера на танцплощадке.

— Нет. — Он слышит ее шепот. — Никогда-никогда.

— Я только хотел… — торопливо говорит он.

— Если ты этого хочешь, — произносит она, — тогда нам лучше тут же разойтись. С меня одного раза хватит.

Она вздрагивает. Берет его под руку.

— Пошли. Холодно. Давай немного пройдемся.

Они идут. Нет, она не обиделась, но… от этого никогда не избавиться, думает Куфальт. С нее действительно хватит. Она боится. И говорит:

— Тебе не пора еще домой? Что скажет отец?

— Отец играет в кегли.

Даже в темноте она находит нужную тропинку. Городской парк не такой уж маленький, а она — знает каждую тропинку.

— Нам нужно свернуть влево, там, где все черное-пречерное. Тогда мы выйдем к шалашу.

«Сколько раз она гуляла здесь с другим, — думает Куфальт. — Или с другими. Кто отец — неизвестно, и потому за ребенка никто не платит. И надо же было мне появиться тогда, когда она больше никого не хочет. Всегда мне не везет».

— Тот маленький толстяк, с которым ты был в Рендсбургском трактире, он что, твой друг?

— Брун? Да, — отвечает Куфальт. — Он мой друг.

— Остерегайся его, я слышала, он грабитель и убийца.

— Грабитель и убийца… — сердито говорит Куфальт. — Что ты знаешь об убийцах? Он славный парень.

— А в тюрьме сидел, — упрямится она. — Я это знаю наверняка.

— Ну и что? — спрашивает Куфальт. — Ты считаешь, что это ужасно?

— А это как посмотреть, — заявила она. — Я бы не хотела такого. И безработного тоже не хотела бы. Сам подумай, жить на пособие и целый день терпеть мужика в доме! Да у меня таких могла бы быть целая куча.

— Да, — говорит Куфальт.

Ему показалось, что она еще дальше отстранилась от него. С ней было так хорошо, пока оба молчали, а теперь, когда заговорили, они отдаляются друг от друга.

— Да, — повторяет он.

— Где ты работаешь? — спрашивает она. — Сидишь где-нибудь в бюро или работаешь продавцом?

— Нет, я работаю в газете, — говорит он.

— Вот здорово! — вырывается у нее. — У тебя наверняка много контрамарок. А нельзя нам в ближайшее время сходить в кино?

— Не знаю, — в нерешительности произносит он. — Нужно сначала посмотреть, как это сделать. Ведь у нас в «Городском и сельском вестнике» есть еще люди.

— Так ты работаешь в «Вестнике». — Она немного разочарована. — А я думала, в «Друге». Мы всегда выписываем «Друга». Ведь «Друг» гораздо интересней!

— Но ведь вы не читаете «Вестника»?

— Нет, мы его читаем. Но мы привыкли к «Другу». Может быть, «Вестник» стал лучше, — примирительно произносит она. — Я ведь не знаю, мы всегда пробегаем «Вестник» только глазами. Пойдем, вот и шалаш. Может быть, там будет теплее.

— Нет, — говорит он. — Мне хочется домой.

— Ну вот, ты и рассердился! — растерянно восклицает она. — Это из-за того, что я говорила о «Вестнике»? Никогда больше не буду говорить плохого о «Вестнике», обещаю!

— Нет, я устал. Хочется домой, — говорит он.

Они стоят рядышком. На поляне, где притулился маленький шалаш, немного светлее. Он видит ее лицо; ее руки, умоляя, прижимаются к груди.

— Вилли, — произносит она, впервые называя его по имени. — Не обижайся на меня. Пожалуйста, пойдем.

— А я и не обижаюсь, — говорит он, а в его голосе слышится досада. — Но я действительно устал и хочу скорее в постель. Завтра у меня много дел.

Она опускает руки, молчит.

— Тогда иди, — беззвучно шепчет она. — Иди.

Помедлив, он оборачивается, бормоча «спокойной ночи».

— Спокойной ночи, — тихо отвечает она.

А затем:

— Поцелуй меня еще раз, Вилли, пожалуйста.

И вдруг он обнимает ее. О боже, ведь она — женщина, женщина, женщина, которую я желал годами, жена, женщина, грудь, счастье, великое, великое счастье… Устал, назад в комнату, в одинокую постель…

И он обрушивает на нее шквал поцелуев. Дурманит ее водопадом прикосновений — здесь, тут, там. Он бормочет слова, бессвязные, бессмысленные слова.

— О ты, ты снова со мною… ты моя… как я тебя люблю!..

Они шатаются как пьяные. Шалаш близко, скрипит дверца.

Внутри темень, затхлый холод, пропитанный запахом гниющего дерева…

Стало тише. Дыхание успокаивается, они дышат ровно, Хильда тихо плачет. Его голова покоится у нее на коленях. Она гладит его волосы, но думает, вероятно, о других волосах, мягче, светлее, моложе.

В постельке, в полутора километрах отсюда, спит маленький Вилли. Она может пойти к нему, но может ли она остаться у него? Никогда, никогда, сказала она, и пока это так.

— Да не плачь же, — просит он. — Наверняка все в порядке.

Она плачет. А затем шепчет:

Я тебе хоть чуточку нравлюсь, Вилли? Пожалуйста, скажи!

13

Он ответил, а сам подумал: «Сказать можно что угодно. Только верит ли она сказанному?» Потом они расстались. Свет уличного фонаря падал на ее заплаканное лицо.

Сказать можно что угодно.

Но вот он лежит в постели один: видишь, хорошо лежать в постели одному, среди прохладного гладкого белья, без чужого тепла. Он лежит один, в комнате сумрачно, отсвет уличного фонаря высвечивает стену, на которую он глядит.

Сказать можно что угодно. И еще: она хотела меня обмануть, а обманул ее я.

Он закрывает глаза, становится совсем темно. Но из бездонной глубины выплывает маленький светлый образ: вчерашняя Хильдегард у постели ребенка. Вот она склоняется над ним — и сегодня ночью в шалаше у нее было такое же движение… Нет, она не только сопротивлялась, не только выражала отчаяние и плакала, она принадлежала ему, на мгновенье она заключила его в свои объятия, его, Вилли Куфальта, и она желала его — всего одно мгновенье.

Секунда нежности, учащенное счастливое дыхание, радостный вздох…

«Я должен снова ее увидеть, должен быть мягче с ней. Нежнее. Она ведь не имела в виду ничего плохого. А ребенок? Именно из-за ребенка! Она права, у детей должен быть отец (как он спал тогда со спутанными волосенками, сжавшись в комок!), и она совершенно права, когда хочет найти отца ребенку. Почему бы мне не жениться на ней? Может быть, действительно получится с газетой, может, я заработаю деньги… а если мы поженимся, я расскажу ей, что сидел в тюрьме… все еще можно поправить…» Он заулыбался. Вспомнил ее движения, когда она, счастливая, крепче обняла его. Когда еще с ним такое случалось?

Нет, он не такой уж плохой, в нем еще живы остатки прежнего, он вышел из мира эгоизма, беззастенчивого самоутверждения, грязи… но стоило ему познать чуточку нежности, немного доверия и любви — и под этой накипью в нем сразу что-то ожило, нет, не все погибло…

— Милая Хильда, — шепчет он. — Любимая моя Хильда.

Пусть это еще не совсем верно, но пойти так.

На следующее утро в восемь часов он мешает персоналу убирать ювелирный магазин: покупает за шестьдесят семь марок золотые дамские часы с браслетом.

14

Ровно в девять Куфальт входит в редакцию «Городского и сельского вестника». На нем лучший костюм, голубой в елочку, очень приличное черное пальто и черный котелок. В руках он держит коричневую папку, в папке сверток, в свертке — золотые дамские часы: никогда не знаешь, кого встретишь по дороге.

За деревянным барьерчиком экспедиции сидит высокий костлявый человек с лошадиным лицом, напротив, за пишущей машинкой, — девушка.

— Куфальт, — представляется Куфальт.

— Это мне известно, — ворчит сидящий. И когда Куфальт ошарашенно смотрит на него, мягче добавляет: — Знать бы вам, какой скандал мне устроил из-за вас Дитрих!

— Но ведь я этого не хотел, — протестует Куфальт. — Господин Фреезе сказал это, я вообще не понял что к чему.

Крафт долго глядит на него.

— Идите за мной, — затем произносит он. — Я вам все покажу.

Куфальта ведут в маленькую каморку, кладовую, заваленную ведрами, метлами, стеллажами и пожелтевшими кипами газет. На столе стоит разбитая керосиновая лампа, в углу продавленный загаженный диван, в другом углу бутылки, пустые бутылки, среди них есть даже из-под шампанского.

— Ну вот, вам тут надо прибраться. Здесь вы будете работать. — И, глядя на диван и бутылки, добавляет: — Раньше это была комната свиданий, когда старик, — смотрит в сторону соседней комнаты, — когда старик еще мог…

Куфальт содрогается при мысли о сером испитом призраке и женщинах.

— Вот вам списки, — произносит господин Крафт. — Здесь записаны все ремесленники. Вам остается только аккуратно разобрать списки по профессиям. Всегда берите только один список, например, сперва мясников или булочников, и так далее, по порядку, каждую профессию. Сотрудник нашей газеты является юрисконсультом всех союзов ремесленников. Каждую неделю он пишет длиннющую статью о проблемах ремесленников. На это вы и должны напирать: дескать, мы вас поддерживаем, значит, и вы должны нас поддерживать. За первый взнос вы сразу выдаете квитанцию из блокнота. От этого зависит ваша зарплата. Вечером вы сообщаете мне фамилии новых подписчиков, чтобы они на следующее утро получали газету. Вот так…

Крафт направляется к двери. Скучным голосом он добавляет:

— А все-таки ничего у вас не получится, хотя вам и удалось вытеснить Дитриха.

И исчезает, прежде чем Куфальт успевает ответить ему.

Он освобождает стол, после долгих поисков срывает с дивана грязную скатерть, вытирает ею стол, начинает свою будничную работу. Составляет список ремесленников по профессиям. Велико искушение начать со стекольщиков, но он подавляет его и начинает с маляров.

Нет, с булочников или мясников он не начнет, и это он обдумал, там нужно идти в лавку, он помнил: когда раньше он заходил в лавку и там оказывался коммивояжер, тот обрывал себя на полуслове и с серьезной, вежливой улыбкой отходил назад, уступая место клиенту. Для начала и с малярами будет достаточно хлопот.

Он собрал их и теперь ищет на карте города, где все они живут, планирует маршрут, который, петляя, ведет через весь город — он хорошо изучит город в ближайшие недели!

Куфальт еще занят этой работой, как неожиданно дверь распахивается и входит господин главный редактор Фреезе — седой, помятый, с красными моргающими глазками. В руке у него несколько номеров газеты.

— Вот, — каркает он. Он откашливается, кашляет долго. — Из-под пера нашего юрисконсульта. Собачье дерьмо! Но вы должны хотя бы знать, что рекомендуете.

— Да, — послушно отвечает Куфальт и тянется за газетами.

— Прекрасно, — произносит тот. Смотрит на Куфальта. Какое у него злое, желчное лицо! Холодный рыбий взгляд!

— Молод, — бормочет он, — слишком молод. — И неожиданно спрашивает так, будто действительно озабочен: — Вы думаете, сможете?

— Что смогу?

— Ну, найти подписчиков, каждый день шесть.

— Я еще не знаю, никогда этим не занимался.

— Не знает, никогда не занимался, не выйдет, а другие будут расти и расти…

Старик Фреезе стоит, опустив голову, его толстые синие губы дрожат под отвислыми, как у моржа, усами.

Но вот он приходит в себя.

— Кстати, где двадцать марок Дитриха? — спрашивает он, — Вы принесли мне деньги?

— У меня уже нет этих двадцати марок, — заявляет Куфальт.

Фреезе долго смотрит на него. В его глазах вспыхивают искорки смеха.

— Не доверяет мне даже двадцати марок и хочет собирать для меня подписчиков… Ишь как старается! Как бьется! — восхищенно шепчет он.

Искорки гаснут. Остается лишь злой, желчный человек.

— Положите скатерть на диван, слышите, молодой человек, — грубо требует он. — Это очень важное покрывало, слышите, оно мне ночами снится, вот так!

Это «вот так» вылетает у него изо рта неестественно громко, будто крик птицы. А затем он с силой хлопает дверью. И Куфальт углубляется в статью о последствиях запрета для булочников ночной выпечки хлеба. Потом он переходит к чтению романа.

15

Пробило одиннадцать, теперь пора: у Куфальта больше нет причин откладывать дело. Он берет папку, деловито объявляет господину Крафту: «Ну вот, теперь я иду по адресам», — и в путь.

Собственно говоря, первоначально его маршрут начинался через десять домов от «Городского и сельского вестника», у малярных дел мастера Рецлаффа, но в последний момент Куфальт от этого отказался. Свой первый визит он нанес малярных дел мастеру Бенцину, на Ульменштрассе, где-то на краю города. Время у него еще есть, и по пути он сможет подготовить речь.

По пути ему не удается подготовить речь, ибо к нему присоединяется господин Дитрих. Через три дома от «Вестника» он подходит к Куфальту и говорит:

— Здравствуйте, господин Куфальт.

— Здравствуйте, господин Дитрих, — произносит Куфальт, приподнимая шляпу и идя дальше. Дитрих шагает рядом. Сегодня у Дитриха не такое пышущее здоровьем красное лицо, как вчера в обед. Лицо Дитриха покрыто пятнами и утомлено бессонницей, кончик его длинного носа совсем побелел.

— Попадете вы впросак со своими подписчиками, — произносит Дитрих.

Куфальт не отвечает, продолжая идти дальше. Глупо, этот человек ничего ему не сделал, наоборот, он даже дал ему взаймы двадцать марок, но все-таки он на него зол.

— Я бы не стал ходить с такой папкой, — неодобрительно замечает господин Дитрих. — Так выглядят все коммивояжеры. Суньте блокнот с квитанциями в карман пальто, и любой цербер, сияя от счастья, впустит вас, решив, что вы клиент.

— Спасибо большое, — вежливо отвечает Куфальт, шагая дальше. И все-таки он не может совладать со своим любопытством и спрашивает: — А почему, собственно, Фреезе вас уволил? Из-за двадцати пяти процентов, которые вы хотели с меня получать?

— Знаете что, — предлагает Дитрих, — я буду давать вам советы относительно сбора рекламных объявлений, а вы мне за это все-таки заплатите двадцать пять процентов. Что касается финансовых расчетов, то я вам полностью доверяю.

— Без залога? — спрашивает Куфальт.

— Без залога, — подтверждает Дитрих.

— Я не нуждаюсь в советах, — заявляет Куфальт.

— Тоже хорошо, — равнодушно замечает Дитрих. — Даже странно, иногда люди глупее, чем о них думаешь. Но Фреезе я отомщу. Буду работать на «Друга».

— Но этой дорогой к «Другу» не попадешь, — произносит Куфальт.

— Знаете, господин Куфальт, — говорит Дитрих. — Можете мне пока не отдавать моих двадцати марок. Я вам сказал: мы будем работать вместе, мы еще поработаем вместе. Но и Фреезе их не отдавайте, понятно? Можете сказать Фреезе, что вы их отдали мне.

Пауза.

— Дело в том, что на них он просто купит себе коньяк.

Пауза.

Дитрих смеется, смех его очень грустный.

— Правда, и я себе на эти деньги куплю коньяк. — На его лице появляется счастливая улыбка. — Вот «Елочка» моего приятеля Шмидта. Давайте пропустим для храбрости по одной, я за «Друга», а вы за своего первого клиента?

— Я не пью…

— Ах, ну да, ну да. До обеда вы не пьете, — торопливо бормочет тот. — Знаю, золотой принцип, а я зайду… — Он останавливается, смотрит в окно забегаловки. — Скажите, вам когда-нибудь случалось напиться, а на следующий день только и думать о том, как бы снова напиться? От этого в желудке так хорошо делается… — Он улыбается. А затем мрачно продолжает: — Но это ненадолго, это быстро проходит… — запинается, — пойду дерябну рюмашку. Или тяпну. — И задумчиво бормочет: — Взгляну, есть ли пиво у моего приятеля Шмидта. Если нет, дерябну рюмашку.

Он протягивает руку.

— Ну, ни пуха ни пера.

— Спасибо, спасибо, — произносит Куфальт, пожимая руку. Злость исчезла, он даже чуточку растроган. — Вам бы сегодня лучше не пить, господин Дитрих…

— Знаете, — говорит господин Дитрих. — Хоть вы меня оттуда и выперли, а я все равно буду читать старый «Вестник». Выпишите мне квитанцию: Дитрих, Волленвеберштрассе, 37!

Чуть помедлив, Куфальт вытащил из кармана блокнот и карандаш.

— Ах, деньги? — смеется Дитрих, — Деньги! Конечно, я дам вам вашу марку двадцать пять. Вот… — Он роется в карманах. — Марка двадцать пять. Без сдачи.

Куфальт пишет.

— Большое вам спасибо, — произносит он, протягивая господину Дитриху квитанцию.

— Не стоит благодарности, — отвечает тот. — Не стоит благодарности. Я же вам говорил, что мы еще поработаем вместе. — И, заложив квитанцию за ленточку шляпы, исчезает в пивной.

16

И все-таки Куфальт заволновался, очутившись у дверей дома своего первого настоящего клиента. Он выждал время, чтобы успокоиться, но сердце не успокаивалось, а стучало все сильнее.

Наконец он решился позвонить и потянул за шнур звонка. В коридоре послышались шаги, дверь отворилась, и на пороге появилась молодая девушка.

— Что вам угодно? — спросила она.

— Нельзя ли мне переговорить с господином малярных дел мастером Бенцином?

— Прошу вас, — ответила она и повела его по коридору. Затем открыла одну из дверей.

— Папа, к тебе какой-то господин.

В комнате за столом сидела пожилая миловидная женщина и резала капусту. Мастер — у него борода — стоял у окна, беседуя с каким-то человеком.

— Чем могу служить? — спросил мастер.

Стоя посреди комнаты, Куфальт поклонился. Его сердце судорожно сжалось. «Смогу ли я вообще говорить?..» — испугался он. Но уже услышал собственный голос.

— Добрый день, я из редакции «Городского и сельского вестника». Позвольте спросить, не желает ли господин малярных дел мастер Бенцин подписаться, может быть, вначале на пробу — на газету.

— Ведь мы, — со значением произнес Куфальт, — являемся прежде всего газетой ремесленников и торговцев, мы прежде всего защищаем интересы ремесленников. Ваш юрисконсульт, господин Бенцин, является нашим постоянным сотрудником. За последние недели мы опубликовали его статьи о проблемах ремесленников, которые привлекли внимание всех, вплоть до торгово-ремесленной палаты. В эти трудные времена друзья должны держаться вместе, поскольку мы боремся прежде всего за ремесленников… — Он было запнулся, но тут же опять обрел дар речи. Искоса посмотрев на женщину, он сказал:

— Что касается наших художественных публикаций, то романы наших лучших авторов с особым интересом читают прежде всего в кругу семьи. Сейчас мы печатаем сто восемьдесят шестое продолжение романа, в котором рассказывается о борьбе лесников с браконьерами…

Неожиданно он сник. Его запал кончился, он хотел было в конце сказать что-нибудь такое, настоятельно призвать к чему-то, но не вышло, все. Он стоял посреди комнаты, немного оглядываясь по сторонам. Все смотрели на него. На стене возмутительно громко тикали ходики, он слышал, как на улице кричали дети.

— Может быть, попробовать, папа? — наконец спросила жена. — А сколько стоит «Вестник»?

Тут Куфальт снова встрепенулся, извлек из кармана блокнот с квитанциями. Деньги перешли из рук в руки. Вежливое «Спасибо вам. Всего доброго».

И Куфальт снова очутился на улице, разбогатев на марку с четвертью. Марка с четвертью за пять минут. Двести пятьдесят адресов. Минимум три часа печатанья на машинке!

Окрыленный, Куфальт двинулся дальше, к малярных дел мастеру Херцогу.

17

— Сколько у вас? — спросила сидевшая за пишущей машинкой девушка, когда Куфальт часа в четыре влетел в экспедицию.

— Сколько? — повторил вопрос господин Крафт, стоявший в комнате редактора возле стула Фреезе, и внимательно посмотрел Куфальту в лицо.

— Ну? — спросил Фреезе и подмигнул ему.

— Угадайте! — воскликнул Куфальт, бросив шляпу на стол, а папку на стул, чувствуя теперь себя здесь как дома.

И. не дождавшись ответа, сказал:

— Я сегодня обошел маляров. Я решил, господин Крафт, что маляры самое лучшее начало, а завтра займусь обойщиками, шорниками, оформителями витрин…

— Так сколько же? — спросил Крафт.

А Фреезе только смотрел.

— Да, сколько, — всего здесь живет двадцать девять маляров, пятерых не было дома, я загляну к ним в следующий раз. Говорил с двадцатью четырьмя…

— Так сколько же?

— Кстати, обойти двадцати четырех за один день слишком много. С завтрашнего дня возьму не больше пятнадцати. В конце я так устал, что еле языком ворочал. А нужно убедить людей…

— В чем? — спросил Фреезе.

— Ну, в том, что для них лучше подписаться на «Вестник».

— А вы вообще читали «Вестник»? Сегодня вы убедили людей только в том, что вам очень нужны деньги.

— Тоже неплохо, — засмеялся Куфальт, — итак, попробуйте угадать, господа, из двадцати четырех я…

— Значит, шесть, — произнес Крафт, чтобы покончить с этим.

— Покажите-ка ваш блокнот!

— А вот и не шесть! — воскликнул Куфальт, — Девять, вот так! Девять! Девять из двадцати четырех, почти сорок процентов! — Он сиял.

— Девять, — произнес Крафт, — девять, а что, это прилично…

— Девять, — крякнул Фреезе. — За день девять новых подписчиков…

Нащупав под столом бутылку коньяка, он сказал:

— Давайте-ка мы втроем за это… — Он помолчал, его рука легла не на бутылку, а замерла возле ручки. — Нет, за это мы пить не будем. Крафт, я думаю, а не взяться ли мне снова за серию очерков об истории города… Народ интересуется. Девять, ну, предположим, пятьдесят новых подписчиков в неделю… «Друг» лопнет от зависти…

— Дитрих переметнулся к «Другу», — заявил Куфальт. — Он хочет собирать для него подписку.

Все только рассмеялись.

— Именно его им и не хватает! Этого ветрогона, который никогда не сдает деньги и работает только, когда у него пусто в кармане.

— Я и ему всучил подписку, — расхвастался Куфальт. — Он даже заплатил… Дитрих… Воллеквеберштрассе…

— Все вон! — произносит Фреезе, — Сейчас я буду работать. Крафт, прихватите с собой эту бутылку коньяка и вылейте ее в унитаз.

Крафт, ухмыляясь, осторожно и нежно зажал бутылку под мышкой.

— Нет, вы правы. Заприте бутылку в своем письменном столе, может быть, этот хвастунишка завтра даст только двух подписчиков или ни одного.

Фреезе вздохнул и скептически посмотрел поверх пенсне на Куфальга.

— Да, сегодня вечером я играю в карты. Так что можно начать работать завтра. Посмотрим, как пойдет. Одна ласточка погоды не делает. Поставьте-ка бутылку на мой стол, Крафт. От того, что она будет лежать в вашем столе, полнее она не станет. Всего наилучшего, господа.

18

Некоторые заключенные, выйдя на волю, любят возвращаться в свою тюрьму — в гости, что ли. Когда Куфальт позвонил в двери тюрьмы то в самом деле почувствовал что-то родное, тем более что открыл дверь старший вахмистр Петров, который был родом из Познани.

— Здорово, Куфальт, старина. Вот хорошо, что снова попал к нам сейчас, зимой. Ты под следствием или получил срок…

— Нет-нет, господин старший вахмистр, пока я просто хочу пройти к начальнику.

— А, штаны прохудились на заднице? Или казенных денег захотелось? Начальник даст, начальник все даст. Надзиратели ругаются. А я говорю: «Не мешайте директору, все равно деньги потратят, пропьют, с девками прогуляют или штаны купят. У зека деньги не держатся…»

— А директор у себя?

— Иди к нему, старина. Дорогу ты знаешь. Чего зря ему звонить.

Здесь административное здание тюрьмы, не сама тюрьма, и все равно чувствуешь знакомый запах известки, запах пыли, несмотря на чистоту. Линолеум надраен до зеркального блеска, и страшновато ступать по нему резиновыми каблуками.

Время сейчас тихое, Куфальт нарочно выбрал его, нет вызовов к начальству, нет беготни. Господа надзиратели завтракают. Какое-то мгновение он, прислушиваясь, стоит у двери, но, кажется, у директора никого нет. И он стучит, слышит бодрое «войдите», входит…

Уже наступила поздняя осень, почти зима, не за горами декабрь, и директор все еще носит светлый спортивного покроя костюм и безукоризненные рубашки. Куфальт хорошо их видит, потому что директор в таком вот виде расхаживает взад и вперед по комнате.

На мгновение он останавливается, смотрит на Куфальта. Наверняка с того майского дня директор выпустил на волю триста — четыреста зеков, но он сразу вспомнил его.

— Здравствуйте, Куфальт. Мне сказали, что вы снова появились в нашем городишке. Кем вы работаете? Или вы не работаете?

Он пожимает ему руку и как когда-то спрашивает:

— Сигарету хотите?

И как когда-то предлагает сигарету за шесть пфеннигов. С той лишь разницей, что на сей раз сигарета не производит на Куфальта того впечатления, как тогда.

— Значит, в Гамбурге вы больше не работаете, не так ли? Однажды к нам пришел на вас запрос из полиции. Но больше я ничего об этом не слышал. Вам дали какой-то срок или вы не хотите об этом говорить?

Нет, Куфальт хочет говорить и рассказывает историю о «Цито-Престо».

Директор качает головой.

— М-да, жаль, да, с другой стороны и не жаль, это всегда могло плохо кончиться, столько заключенных, никогда из этого ничего бы путного не вышло. А что вы сейчас делаете?

— Собираю подписку на здешнюю газету «Сельский вестник», господин директор.

— И этим вы живете?

— Я зарабатываю не менее двухсот в месяц, господин директор, — с гордостью произносит Куфальт.

— Так-так! Я слышал, будто эта газета на грани банкротства. Никогда не читал, а вы решили всучить мне подписку?

— Нет-нет, господин директор, — торопливо и немного обиженно произносит Куфальт. — Мне это в самом деле не нужно, я и так наберу подписчиков.

— Тогда что же?.. — спрашивает директор. — Старые долги?.. Зимнее пальто? Кстати, ваше еще в очень хорошем состоянии. Чего же вам тогда не хватает?

Куфальт действительно немного обижен. Разве нельзя прийти к начальнику, не прося что-нибудь для себя, а просто так, чтобы повидаться с ним, только из чувства благодарности, по дружбе… Но нет, ему приходит в голову, что и ему кое-что нужно от директора, наверно, сюда без нужды не ходит никто.

— Итак, Куфальт? — Директор повторяет вопрос.

— Брун, — произносит Куфальт. — Господин директор, вы ведь знаете Бруна?

— Бруна? — пытается вспомнить директор Греве. — Я что-то не припоминаю, у нас здесь много Брунов. Который из них сидел в вашу бытность?

— Эмиль, господин директор, такой маленький, с круглой головой, он сидел за убийство с целью ограбления, господин директор, но это было убийство не с целью ограбления…

— Ах, да, — говорит директор, — теперь вспомнил, одиннадцать лет или что-то в этом роде, освобожден условно. — Он морщится. — А не тот ли это Брун, который, освободившись, напился в стельку, пошел к девицам и учинил драку? Вы сейчас с ним живете, Куфальт?

— Нет-нет, я живу отдельно, снимаю комнату. Но я иногда вижу его, господин директор, он действительно хороший парень и работник прилежный…

При этом Куфальт думает: «У директора память куда лучше моей. Ты никогда не спрашивал Эмиля о том, что случилось в день освобождения, ты напрочь забыл об этом».

— Во всяком случае, — произносит директор, — то, что натворил Брун, выйдя из тюрьмы, было не очень красиво. Сбросили хозяина с лестницы, пастору пришлось шесть или семь раз ходить и просить, чтобы забрали назад заявление. А иначе условное освобождение вашего приятеля Бруна аннулировали бы…

— Об этом я ничего не знал, господин директор, — говорит Куфальт.

— Ну да ладно, а теперь рассказывайте, что с Бруном?

И Куфальт рассказывает, какой Брун умелый, талантливый столяр, как все эти годы в тюрьме он только и занимался что столярным делом и как он теперь на воле не имеет права заниматься им, потому что не сдал экзамена на звание подмастерья. И как он, Куфальт, подумал, что, может, удастся послать Бруна учеником к столярных дел мастеру, ведь и мастеру не худо будет, если у него учеником бесплатно будет работать прекрасный подмастерье, а тогда у Бруна была бы настоящая профессия и он мог бы работать дальше…

Куфальт рассказывает все это с жаром, а директор внимательно слушает. При этом он расхаживает взад-вперед по комнате и один раз говорит «да» и вздыхает, между делом угощает Куфальта второй сигаретой.

Но когда тот закончил, директор остановился и сказал:

— Во-первых, надо найти сначала мастера без предрассудков, которого не остановит убийство с целью ограбления. А это очень и очень нелегко. Да-да, я знаю, вы скажете, что все было не так, но в бумагах записано убийство с целью ограбления, и срок он тоже отсидел за него, и кассационную жалобу он тоже никогда не подавал… А дальше нужно обеспечить его деньгами на все время обучения, когда он почти ничего не будет зарабатывать. Нужно получить деньги из фонда соцобеспечения на три-четыре года, минимум по пятьдесят марок в месяц. А это еще труднее, потому что мы ведь не знаем, сколько денег получим в следующем году, и не будут ли они нужны кому-нибудь больше…

Куфальт хотел было возразить, но директор продолжал:

— Нет, подождите. А потом я должен буду представить этот вопрос на обсуждение собрания надзирателей, и, не говоря уже о других трудностях, нужно будет и там добиться, чтобы все надзиратели сочли Бруна достойным отличия и помощи. И здесь, дорогой Куфальт, я настроен очень пессимистически, потому что уже одна эта история в день освобождения…

— Но, господин директор, — возразил Куфальт. — Ведь господин директор сам знает, что в день освобождения все ходят как ненормальные. Будто с цепи срываются, когда выходят на волю. Я тоже.

— Ну да, — согласился директор, — все это нам известно. Поэтому мы и заступились за него, чтобы забрали заявление из полиции. Однако согласитесь, Куфальт, это не лучшая рекомендация.

— Но в тюрьме Бруна ни разу не наказывали! Он всегда был самым примерным работником.

— Ну что же, надо навести о нем справки, — ответил директор. — Если он действительно был таким примерным… может быть… но нет, собственно, никто не согласится потратить столько денег на одного человека…

— Но он действительно этого заслуживает, господин директор, он хороший парень!

— Да?..

Неожиданно директор произносит это очень протяжно и громко и при этом пристально смотрит на Куфальта.

— Да?.. Хороший парень? Кстати, у вас есть девушка, Куфальт?..

Куфальт медленно заливается краской.

— Да, есть у меня девушка, господин директор. А то, о чем вы думаете, господин директор, этого нет. Я ведь не хочу врать, четыре или, вернее, пять лет назад было, пару раз, но с тех пор ни разу. Совершенно точно ни разу, господин директор. Я не потому прошу за него, что он мне друг.

— Ладно, ладно, — говорит директор, — а почему вы тогда за него просите, Куфальт?

«Да, почему он просит за него?» — торопливо спрашивает себя Куфальт, он этого не знает. Что же это такое?

Но тут директор сам приходит ему на помощь.

— Вы больше не староста третьей зоны, Куфальт, — говорит директор, — теперь каждый отвечает за себя. Брун может сам прийти ко мне. Ведь я понимаю, что ему нужно, пусть даже он говорит не так складно, как вы, Куфальт.

И, видя, что Куфальт пристыжен, добавляет:

— Ну ладно, я ведь вам верю, вы сделали это не только чтобы себя показать, а по дружбе. Теперь передайте Бруну, чтобы он в ближайшие дни заглянул ко мне. Среда или четверг в двенадцать. До свидания, Куфальт. Хотите еще сигарету? До свидания.

19

Брун сидел, положив голову на руки, в своей комнатушке, этой гнусной дыре, за неструганым деревянным столом и ревел.

— Да, да, — приподняв голову, сказал он в ответ. — Добрый вечер.

Не стыдясь льющихся слез, своего красного, зареванного лица, он продолжал плакать.

— В чем дело? — удивленно спросил Куфальт. — Где горит?

Но в глубине души он, честно говоря, даже испугался, вспомнив, что за пять лет тюрьмы ни разу не видел, чтобы Эмиль плакал, напротив, тот всегда был веселым, всегда бодрым, а тюрьма — одно название чего стоит — это тяжкий крест.

Эмиль тихонько всхлипывал, слезы текли по лицу, рукава рабочей робы защитного цвета вымокли, он плакал навзрыд, совсем как ребенок, слезы катились по щекам, но ему было все равно.

— А-а! — плакал он. — О господи, а-а-а!

— Что случилось, Эмиль? — спросил Куфальт. Никакого ответа, плачет, и все.

— Они выгнали тебя с фабрики?

Рев, и ничего больше.

— Что-нибудь с девчонкой?

Опять только слезы.

Куфальт задумался, присел на краешек кровати рядом со столом, положил свою ладонь на руку Бруна и сказал:

— Сегодня я заработал кучу денег, пойдем в кино?

На секунду рыдания прекратились, а затем возобновились с новой силой.

Куфальт испугался.

— Брун, Эмиль, ты заболел?

Никакого ответа, ни слова.

Куфальт встал, с достоинством сказав:

— Вот что, если не хочешь со мной говорить, так я пойду…

Пауза, ничего не произошло, никто не возразил.

— …А я как раз хотел рассказать тебе о своей встрече со стариком…

Это подействовало. Плач прекратился неожиданно, перейдя в сморкание. Брун выпрямился, поморгал веками, его светло-рыжие брови покраснели, он выдохнул:

— Ты был у него? Он это сделает?

— Спокойно! Спокойно! — произнес Куфальт. — Ты думаешь, такое можно сделать за полчаса? Вначале он должен все обдумать.

— Значит, не вышло, — произнес Брун безучастным, как прежде, голосом. — Если директор решил подумать, ничего не выйдет, я знаю это по вызовам. — И он снова ткнулся головой в ладони.

Куфальт едва успел схватить его за рукав.

— Стой, Эмиль, не начинай все заново. Ты должен в среду или в четверг в двенадцать быть у него, он хочет сам с тобой переговорить.

— Да ведь не о чем больше говорить! — заупрямился Брун. — Либо сделает, либо не сделает. Что болтать попусту.

— Не будь дураком, Эмиль, — строго сказал Куфальт. — Конечно, ему вначале нужно поговорить с тобой. Прежде всего он должен найти для тебя мастера. А это не так просто. Может быть, ты сможешь ему помочь?

— Да, — произнес Брун, шмыгнув носом, он подошел к туалетному столику, открыл ящик, заглянул в него, бормоча: — Эти свинья сторож все-таки прихватил мой носовой платок, — и вытер нос о рукав.

— Вот видишь! — сказал Куфальт. — И еще ему ведь нужно подумать, как быть с деньгами. Нет смысла начинать дело, если через полгода кончатся деньги.

— Да ну, — не веря, сказал Брун, — если захочет, он всегда найдет деньги.

— А вот и нет, у него нет денег, — решительно произнес Куфальт. — Ты же знаешь, как бывает: одному нужен новый костюм, другому ботинки или инструменты, нужно выкупить из заклада чемодан с вещами. Нет, у него не всегда есть деньги, об этом приходится думать заранее.

— А если у него будут деньги и мастер, тогда что еще нужно?

— Тогда совет надзирателей единогласно должен решить, что ты достоин этого.

Брун облегченно вздыхает.

— И больше ничего? Это ерунда! Среди них нет ни одного, кто был бы против меня, даже поп не будет возражать.

— Да нет… — протяжно произнес Куфальт, — ты так думаешь? Но ведь ты… — и вовремя опомнился. Зачем рассказывать об этом Бруну! Еще возьмет и снова заплачет.

— Что я? — спросил Брун.

— Нет, ничего. Я только подумал… Ты ведь всегда ходил в церковь?

— Конечно, и всегда причащался.

— Тогда все в порядке, — удовлетворенно заметил Куфальт. — Не откладывая иди завтра в двенадцать к нему.

— В двенадцать я должен быть на фабрике.

— Ты не можешь на часок отпроситься?

Брун не ответил. Какое-то мгновение казалось, что он снова заревет. Но это прошло, печаль улетучилась, вместо нее появилась злость.

— Отпроситься?.. Да они бы меня с удовольствием выставили, но я как-то намекнул, что деревообделочные фабрики отлично горят.

— Брун!

— Ну что, дружище, что? Знаешь, они меня изводят. Сначала надули меня со сберкнижкой. Потом я должен был стать бригадиром и получать зарплату как бригадир, а я бригадир, а получаю как разнорабочий. И из зарплаты они у меня вычитают все больше и больше, потому что знают: Брун другой работы не получит, Брун сидел, он на все готов, с ним можно делать все что угодно.

Он смотрит на Куфальта, смотрит на него очень зло, будто тот не его приятель, а господин Штегувейт с деревообделочной фабрики, его светло-голубые приветливые глаза наливаются яростью, необузданной яростью.

— Ну и что?.. — спрашивает Куфальт. — Эмиль, ты ведь давно ко всему привык!

— А я не хочу! — внезапно кричит тот. — У меня кожа с ладоней слазит, а получаю я меньше, чем любой сопляк, который гвоздя толком забить не может! И все потому, что я сидел, потому что это никогда не кончится, а я ведь свое отмотал!..

— Работай медленней, — советует Куфальт.

— Пробовал, — спокойнее говорит Брун, — не могу, не по мне это. Работник он и есть работник, я навалюсь и вкалываю, вкалываю…

Набрав воздух, он продолжает:

— Я вот ушел в тень, и мы работали так, что постоянно шли рекламации: то гвоздь погнут, то доска болтается, то дверцы не в порядке. А когда пришли и стали возмущаться, что мы, дескать, работаем, а товар возвращают, мы возьми и скажи им, что за такую зарплату иначе и работать нельзя, если так гнать, возможен и брак…

— Ну и что?

— Собаки! — презрительно произносит Брун. — Дармоеды, вот кто они! Для контроля поставили надсмотрщика, а ведь деньгами, которые ему платят, мы были бы вот как довольны. Теперь он проверяет товар и постоянно говорит «брак», «назад, брак».

Брун разъяренно сопит.

— Дальше, дальше! — наседает Куфальт.

— Ну, я опять позаботился, чтобы все было как надо. Назад, брак? Думаю, погоди, погоняла! — решил я. — И когда все было сдано и подготовлено к отправке, я ночами, на третью или четвертую ночь, приходил с двумя-тремя ребятами, и мы портили товар, чтоб были рекламации.

— Ну ты даешь! — произносит Куфальт.

— А если они не платят как положено? Что бы ты делал, Вилли?

— Не знаю, — отечает Куфальт. — Рассказывай до конца. Так почему же ты раньше не ревел?

— Эти собаки, конечно, пронюхали, что это моя работа. А ребята, с которыми я это делал, это сексоты. Один меня заложил. А поскольку им известно, что я как-то сказал, будто деревообделочные фабрики хорошо горят, то они и хотят заставить меня бросить работу… И вот прихожу я сегодня и показываю одному чудаку, что он крышки плохо прибивает, а он как кинется на меня с молотком, да как закричит: «Вонючий убийца, тебе ли указывать, да у него кровь на руках! Поляк вшивый». Ну я ничего не сказал и стал спокойно работать. А один возьми и спроси, сколько времени и не пора ли убийце глянуть на золотые часики. А в обед они украли у меня весь плотницкий инструмент, и сегодня после обеда я только и делал, что искал его, ничего не делал, а только слушал разговоры, что с убийцей они работать не будут. А мастер сказал еще, дескать. каждый должен сам следить за своими вещами, фирма ни за что не отвечает…

Брун молчит, уставился в одну точку и молчит.

— Тогда кончай, Эмиль, — говорит Куфальт. — Нет смысла. На жизнь тебе хватит, а может быть, с директором что-то выгорит, и тогда на них наплевать.

— Нет, Вилли, нет, — медленно отвечает Брун. — Тебе этого не понять. Неужели всегда будет их правда, а не моя? Если я уволюсь, тогда…

Он молчит.

— Но если с директором получится, ты ведь уволишься?

— Я часто думаю, — говорит Брун, — все равно из нас ничего путного не выйдет. Иногда думаю: выйдет, а не выходит ведь. — И тихо добавляет: — Иной раз вспомнишь тюрягу, там тебя никто не попрекнет и жратва есть, и работаешь с удовольствием.

— Ты не выдумывай, Брун, — обрывает его Куфальт, — может, недели через две очутишься у столяра и посмеешься над своими паршивыми насестами.

— А если и у столяра будет то же самое? — медленно произносит Брун, — ведь люди чуют неладное, ежели человек в двадцать девять лет в ученики идет…

20

Лютьенштрассе находится в центре города. Ища подписчиков, Куфальт четыре-пять раз на дню бегает по ней. Пересекает ее раз десять — двенадцать.

Вверху, на втором — и последнем — этаже дома, выходящем шестью окнами на улицу, есть зеркальце-шпион. Проходя каждый раз мимо этого дома, Куфальт думает: «Может, она как раз видит меня в него?»

Затем он останавливается у витрины стекольщика, в тридцатый раз рассматривая осенний шедевр «Оленья схватка», и может, она подаст ему знак? Нет, она не появляется.

Напрасно тикают дамские часики в папке, он каждое утро заводит их и снова аккуратно кладет в коробочку. Не получается… Но он возвращается к дому стекольщика снова и снова, наступает декабрь, оленей сменяет картина «Рождественский сон сестрички», а он все ходит и ходит понапрасну. Часы были бы прекрасным подарком на следующий день, а теперь, через полторы недели, это похоже на заискивание, на покаяние, подкуп, уступку.

И все-таки он должен вручить их! Тогда, на следующий же день, у него возникло желание включить в свой список и стекольщиков. А потом он все откладывал и откладывал. Крафт уже интересовался: «Стекольщиков вы, наверное, совсем забыли?» Но говорить с ее отцом в ее присутствии и нести всю эту галиматью о подписке… а тот вдруг возьмет и рявкнет «нет»?

— Вы что же, так никогда и не пойдете к стекольщикам?

— Да нет, отчего же, завтра.

А завтра на очереди неохваченные булочники, есть такой булочник по имени Зюсмильх — молодой мужик с гладким белым, как тесто, лицом и густыми черными бровями, он частенько зазывает к себе Куфальта. «И хотелось бы мне подписаться на вашего „Вестника“. Да только я не вполне убедился в этом. Может, вы придумаете дополнительный довод, который сразу подействует, забегайте ко мне в пятницу…»

Куфальт прекрасно знал, что его просто водят за нос, но в конце дня не преминул-таки навестить Зюсмильха. Осыпанный мукой, мастер, зевая, вышел из пекарни в тапочках на босу ногу, спросил:

— Ну, молодой человек, где ваш главный довод?

— Лучший довод — это мой блокнот, — отвечал Куфальт, — взгляните, какие мастера сегодня подписались на нашу газету!

Зюсмильх смотрел, тер лицо, а Куфальт думал: «Сейчас я мог бы находиться в лавке Хардера».

Нет, Зюсмильх и на этот раз не подписался, в принципе его все устраивало, но сегодня ему нужно платить за муку, до вторника нужно собрать деньги, чтобы подписаться на газету…

— Значит, до вторника, молодой человек!

Сказав это, булочник с заспанным видом отправлялся к себе в пекарню, а Куфальт бежал в редакцию, на Лютьенштрассе он так и не зашел. В конце концов теперь денег хватило бы даже на два билета в кино. Кстати, Фреезе еще сказал, что в кино он всегда может пройти и «так», даже с невестой. Стоит только ему сказать, что он из «Вестника»… Почему, собственно, с невестой? Он решил, что Куфальт сделал выбор в пользу Трены? Но невестой она теплее не станет…

Всегда навеселе, он до сих пор так и не начал работать, хотя почти ежедневно на газету подписывалось больше шести человек. Во всяком случае, на два билета в кино деньги нашлись бы.

«Рождественский сон сестрички»… Особенно забавным был Петрушка, стоявший на краю кроватки. У него было лицо Щелкунчика. Но в дверь лавки было вставлено стекло молочного цвета. А вокруг цветные витражи с красными, синими и желтыми шарами… «Ах, боже мой, не все ли тебе равно, столько лавок и квартир обошел, а в эту заглянуть боишься».

Вот и следующий квартал, кооперативный магазин, зря он себя дрючит… Неужели он так и будет носиться с этими проклятыми часами за шестьдесят семь марок или из-за такой ерунды ему придется заводить другую девчонку?

А все-таки с ней было хорошо!

Ну-ка, кругом! Вперед! Не раздумывая, под пули, бомбы и гранаты, может, она тебя видит в зеркальце, не размахивать папкой, а то часам будет плохо…

Беги, ну, беги, а у лавки притормозишь, остановишься у «Рождественского сна» — и дунешь прямиком в редакцию…

Конец! Сегодня всего пять подписчиков, господин Крафт. Кстати, завтра я пойду к стекольщикам, обязательно пойду!

Зайти! Не зайти! Зайти! Не зайти!

Колокольчик как раззвенелся! Звонит как на пожар! О господи, а Хардер совсем не похож на истязателя! Маленький человечек с большим животом и черной бородой, почти родной брат Волосатика…

— Что вам угодно?

— Я пришел по поручению…

И в этот момент он увидел ее, она стояла чуть поодаль, в глубине лавки, что-то приводила в порядок и не смотрела в их сторону, лицо ее побледнело.

Он совладал с собой, предложение повисло в воздухе.

Бледная? Слезы? Больше никогда-никогда! Не ведаем, что творим. Никогда не ведаем, что творим.

Он взял себя в руки.

— Стекольных дел мастер господин Хардер?

— Да… А вы из какой фирмы?

— Нельзя ли мне переговорить с вами с глазу на глаз?

— Моя дочь не мешает.

— Нет! В данном случае мешает!

— Хорошо, Хильда, поднимись-ка наверх.

— А нельзя ли нам подняться наверх? Мне не хотелось бы говорить в лавке.

— А в чем, собственно, дело? Я ничего не покупаю.

— У меня к вам приватный разговор.

И человечек произносит:

— Хильда, посмотри за лавкой. Можешь в любой момент меня позвать.

Он подчеркивает: «В любой момент!»

Куфальт смотрит на нее, когда она выходит. Губы у нее шевелятся. Он не понимает, что она хочет сказать, но ее лицо, весь облик молит: «Пожалуйста, не надо!»

Они поднимаются вверх по лестнице, в окна вставлены красивые витражи. Внизу — трубач из Зекингена.

На втором этаже — Лорелея. Третьего этажа нет.

Комната с зеркальцем-шпионом у окна служит спальней и столовой одновременно. У окна сидит худая женщина с голубоватым, почти прозрачным лицом.

— Итак! — угрожающе произносит стекольных дел мастер.

И Куфальт вдруг понимает, что этот маленький человечек может ударить.

Женщина, ее мать, приподнялась, чтобы поздороваться с гостем, и снова быстро села на стул, услышав злое «итак».

Нет, он не приглашает его сесть. Они стоят друг против друга, стекольщик сказал «итак», и теперь Куфальт спокойно говорит (странно, здесь он совершенно спокоен, а когда собирает подписку, ему это далеко не всегда удается), он спокойно говорит:

— Меня зовут Куфальт, Вильгельм Куфальт. В настоящее время я служу в «Городском и сельском вестнике», собираю объявления и подписку. Мой доход составляет от двухсот до трехсот марок в месяц…

— И что же? Что? — кричит бородатый коротышка и налившимися злостью глазами пожирает его. — Какое мне до этого дело! Я не собираюсь подписываться на вашу паршивую газету!

Куфальт делает глубокий вдох.

— Я прошу руки вашей дочери! — произносит он.

— Что???

Воцаряется мертвая тишина.

Женщина у окна обернулась и замерла, недоуменно уставившись на молодого человека.

Тот повторяет:

— Я прошу руки вашей дочери.

— Где стул? — кричит бородач, смотрит на стулья, расставленные вокруг обеденного стола, на стоящего перед ним человека, и решает:

— Присядьте-ка. — И снова вскакивает: — Но если вы меня дурачите!..

— Ойген! — предостерегающе кричит жена.

— Как вас зовут? — снова садясь, спрашивает стекольщик.

— Куфальт, — отвечает Куфальт и улыбается.

— Куфальт, да, да. Так вы сказали, что зарабатываете…

— От двухсот до трехсот марок в месяц. Бывает и больше.

— Бывает и больше, — бормочет тот. И неожиданно спрашивает: — Откуда вы знаете Хильду?

— Ойген! — снова предостерегающе кричит жена.

— Это наше дело, — улыбается Куфальт.

Хардер теребит пальцами бороду, встает, снова садится, быстро смотрит на жену, на дверь, шепчет (и голова его словно вползает в плечи):

— И вы знаете о…

— О Вилли? Знаю. Кстати, меня тоже зовут Вилли.

Пальцы застревают в бороде. Маленький человек встает во весь рост, выпрямляется перед Куфальтом, кажется, он становится все больше, грознее.

— Значит, вы и есть тот самый мерзавец…

— Это исключено, — быстро отвечает Куфальт. — Я всего шесть недель в городе. Но мне это не мешает.

— Ему это не мешает, — не понимая, повторяет стекольщик, беспомощно глядя в окно.

— Но может быть, мы сейчас спросим Хильду, согласна ли она?

— Согласна ли она?.. — кричит маленький человечек. — Я вам сейчас что-то покажу! — Он бросается к своему секретеру, роется в ящике, вытаскивает лист линованного картона, что-то пишет на нем и победоносно поднимает его вверх: — Вот!

«Закрыто по случаю семейного праздника», — читает Куфальт.

— Я немедленно повешу это на двери лавки, — торжественно шепчет коротышка. — И прихвачу с собой Хильду.

21

Он ничего не ждал, ибо сам не знал, что когда-нибудь решится на это.

И вот она, очень бледная, застыла у стола, а когда ее отец начал говорить и она наконец все поняла, то закричала:

— Нет, нет, нет!

И тут же обмякла, опустилась на стул и заплакала, да как заплакала!..

Ты можешь стоять рядом. Ты не хотел этого, и то, что ты когда-нибудь женишься на ней, в это ты даже сейчас не веришь. Нет, дело не в тебе. Того, кто так безудержно рыдал от чувства избавления, нарочно не оскорбишь. И все-таки ничего из этого не выйдет, всегда выходит по-другому. Вылезет дело с Бацке, сколько может ее отец оставаться в неведении, здесь, в этом городишке… кто ты такой. Эх, не радоваться бы ей так! Не быть заранее такой счастливой!

— Что у нас сегодня на обед, мать?

Вот идет мать, сама несет свежую кровяную колбасу к чечевичному супу, пусть Хильда посидит со своим женихом. Приносят двухлетнего Вилли, он должен говорить «папа» и есть сладкое. Вино, малага, восемьдесят восемь пфеннигов за бутылку, хорошее, чистое…

Но сколько бы Куфальт ни ел, ни пил, ни говорил, ни смеялся, его не покидало чувство, будто все ему снится: когда она под столом искала его руку, ему казалось, будто вот сейчас старший вахмистр ударит в колокол…

Но тот почему-то не бьет, и Куфальт продолжает грезить и будто во сне говорит, что должен попасть в редакцию, иначе новые подписчики завтра утром не получат свежих газет, а у него впервые всего пять подписчиков…

И, басисто похохатывая, стекольных дел мастер Хардер, Лютьенштрассе, 17, подписывается на паршивую газету, нарушив тем самым свое слово и задолжав своему зятю марку двадцать пять.

— Я это вычту у тебя из приданого, Вилли.

Хильде разрешают проводить его до редакции…

Там Куфальт возбужденно рассказывает о том, что он сделал, и просит господ держать язык за зубами и дать хороший отзыв о нем, уж он сам как-нибудь обо всем расскажет… в подходящий момент… И тут его сон грозит оборваться, потому что оба смотрят на него как-то странно, а Фреезе совсем некстати вдруг спрашивает, как бы в ответ:

— Печка вам не мешает? Вам не очень жарко от нее?..

Но Куфальт все еще во власти грез, потому что Хильда берет его под руку; пока суть да дело, она решила, что нужно что-нибудь сказать, вот она и говорит:

— Ты такой хороший! Правда, ты понял, почему я тогда плакала?..

И вот часы переданы, а в ювелирном магазине Линзинга куплены кольца. Наступает вечер, приходят родственники, скромно, но с чувством и тактом празднуется помолвка, во время которой тетушка Эмма переглядывается с тетушкой Бертой…

Наконец он отправляется домой, ложится в постель, грезы кончились, он просыпается, плачет: что я наделал!

22

И все же несмотря на расстройства этот декабрь стал самым счастливым, волшебным месяцем в жизни Вилли Куфальта.

Как-то раз господин Крафт заметил ему:

— Не знаю почему, но в этом году рождественские объявления не дают тех сборов, что прежде. А почему бы вам, Куфальт, не отправиться за объявлениями?

И Куфальт отправляется за объявлениями.

С восьми часов утра он обходит все крупные лавки, универмаги, ювелирные, трикотажные, галантерейные, гастрономические и винные магазины, москательные лавки, предлагая купить шестнадцатую и даже тридцать вторую часть страницы. А три или четыре раза ему удавалось продать страницу целиком, иногда полстраницы, а в субботу он подвел итог с господином Крафтом и получил свои сто восемьдесят, нет, двести марок гонорара. «Ведь вы зарабатываете в два раза больше, чем Фреезе, Куфальт! Не говоря уже обо мне».

Да, Куфальт попал в полосу везения, оказалось, что тюремная жизнь принесла и кое-какую пользу. Там он научился упорству просить и клянчить, отказ не обескураживал его, приставая к вахмистрам с разными пожеланиями, он показал себя испытанным бойцом слова — ему это теперь пригодилось!

Когда он объяснял господину Левандовскому, хозяину маленького универмага в северном предместье, что тот ни в коем случае не должен отстать от конкурентов и что осьмушка страницы просто позор для такого прекрасного магазина, а вот шестая часть или даже четверть страницы могла бы удвоить рождественские доходы…

Когда он бежал дальше, рассматривая каждый фасад, читая каждую вывеску, и неожиданно заявлялся к слепому обивщику стульев, которому продавал шестнадцатую часть страницы, ведь к Рождеству все хотят привести стулья в порядок…

Когда он в пол-одиннадцатого, тяжело дыша, ввалился в типографию и, не обращая внимания на протесты кричащих наборщиков, требовал, чтобы добавили еще три четверти объявлений (и газета все-таки выходила в полпервого)…

Когда он вместе с Крафтом и Фреезе, дрожа от нетерпения, ждал фройляйн Утнемер, приносившую газету конкурентов, набрасывался вместе с ними на страницу объявлений, и Крафт при этом с упреком замечал: «Они все-таки получили четверть страницы от Хазе, а мы нет!», он резко отвечал: «Заходил сегодня утром, а он мне сказал, что еще не хочет давать объявление, старый дуралей, сегодня после обеда снова пойду к нему, а вот Лене дал объявление только у нас и Вильмс тоже…»

Тогда его переполняло чувство силы и веры в себя.

Наконец-то удалось забыть тюрьму. Куфальт на что-то годился, Куфальт что-то умел, и даже проспиртованный упырь Фреезе своими россказнями о холодной Трене не мог вывести его из равновесия…

У него завелись деньги, а когда рождественская суета кончилась, наступил Новый год, а с ним пришел и черед объявлений винных магазинчиков, булочников о выпечке пончиков, хозяев пивных о танцах. В январе началась распродажа: так весь этот долгий хлебный год он провел в трудах праведных.

Когда часы били шесть, он летел домой, надевал новый костюм, брился, а затем — свободный человек — в приподнятом настроении шел по улицам города. У мясника Голденшвейгера покупал ливерные сардельки для тещи, а у табачника десять бразильских сигар для старого Хардера или какую-нибудь игрушку для мальчугана, и все торговцы были с ним чрезвычайно любезны, говоря: «До свидания, господин Куфальт. Благодарю вас, господин Куфальт».

К тестю и теще он никогда не являлся без подарка, и старый Хардер был абсолютно прав, говоря жене, что мир сошел с ума, если такая девушка, как Хильда, которая с кем только не гуляла, выходит замуж за приличного, хорошо зарабатывающего человека, ведь, по сути, это грех и позор и против воли божьей.

А вот зятя своего старый Хардер любил, и целыми вечерами они болтали друг с другом, а женщины тихонько сидели рядом и шили прнданое.

Старый Хардер рассказывал о торговцах, о том, что Куфальту следовало бы поговорить с Томсоном о сахарном диабете, а у Лоренса полюбоваться кактусами в окне, что выходит на улицу.

Он знакомил его с жизнью города, ибо знал все городские скандалы за последние сто лет, заботливо передаваемые из уст в уста. И потому он мог сказать наверняка, отчего у молодых Левенов ребенок родился слабоумным, ведь у дедушки Левена с матерью жены господина Левена, урожденной Шранц…

Да, Куфальт был прекрасным слушателем всех этих намеков и историй, его мозг жадно впитывал и запоминал их, а Хардер нарадоваться не мог на своего зятя. Нет, хоть Хильда и впрямь этого не заслужила, но уж он-то постарается, чтобы в приданом недостатка не было, хотя…

Но что-то смущало старого Хардера. Что-то было не так с этим старательным молодым человеком. В его старой по-житейски умной голове не укладывалось, почему такой человек, как Куфальт, женится именно на девушке с ребенком, которая и красавицей-то не была. Большая любовь? Так ведь нет, и любви-то особой не было!

Он сидел в сумерках, наблюдая, как маленький и большой Вилли играют друг с другом на ковре, как они переворачиваются, хохочут, дурачатся, играют в лошадку: двое детей, двое неразумных шалящих детей. Вдруг мальчик сказал «папа», и Куфальт откликнулся, не отмахнулся, не поморщился — это было против правил, тут что-то было не так.

Ночью старый Хардер часами ворочался в постели, все думал. Ему хотелось встать, пойти в комнату, в ярости стукнуть кулаком по столу, крикнуть: «Черт возьми, скажите же наконец, что с вами!»

Однако же он этого не делал, а долго лежал, не сомкнув глаз, пока не слышал, как тихо щелкала ручка двери, и оба шли вниз, и хлопала входная дверь. Может, она его действительно отправила домой, а может, нарочно хлопнула дверью, а сама взяла его в маленькую темную комнатку во дворе, где жила с дитем после своего грехопадения. Только ему, старому Хардеру, теперь было все равно, ведь теперь-то она уж будет осторожна, и потом помолвка есть помолвка. Но хуже всего было то, что он был твердо уверен: зять действительно направлялся домой, а не к ней в комнату, и это, по его мнению, было самое ужасное.

Он был прав, она не пускала его к себе в комнату, а если такое случалось, то только для того, чтобы еще раз постоять у детской кроватки, как тогда, в первую ночь, еще раз, держась за руки, взглянуть на ребенка, ее голова покоилась на его плече, картина, похожая на рисованную фотографию, а за окном ночь, и город притих, как притихла жизнь — терпи! Терпи! Сердце тихо бьется, ночь тиха, вздохи, тишина.

— Пойдем, я хочу домой.

— Спокойной ночи, Вилли.

— Спасибо, и тебе спокойной ночи.

Быстрый поцелуй и прогулка домой по пустынным декабрьским улицам, где стекла уличных фонарей дребезжат от ветра. Может, еще три, четыре рюмочки водки за стойкой, чтобы побыстрей, безо всяких мыслей, заснуть.

А на следующее утро снова за объявления, веселая погоня за деньгами, разговоры, уговоры, стояние в лавках, и наконец, снова вечерняя дорога к ней…

Напрасно отец пытался представить себе, о чем они там говорят и чем занимаются в комнате: они не занимались ничем. Как-то раз Хардер спросил дочь, что они так расшумелись, и Хильда объяснила:

— Вилли читал мне стихи.

— Стихи?!! — переспросил Хардер, еще раз удивившись, где это его дочь научилась так бесстыдно и нагло врать.

А Хильда сказала правду, Куфальт действительно декламировал стихи.

Та ветреная ноябрьская ночь с шалашом была далеко в прошлом, о ней нельзя было даже вспомнить, иначе пришлось бы устыдиться. Теперь они сидели рядышком на диване в уютненькой, хорошо натопленной комнате, как настоящие жених и невеста, он рассказывал о своем дне, рассказывал о Фреезе и Крафте, о машинистке Утнемер, гулявшей — сам видел — с новым кавалером. Но вскоре говорить было уже почти не о чем, большую часть он ведь уже успел рассказать своему тестю.

А когда они поговорили о будущей квартире и об обстановке, о двух смежных комнатах с кухней, темы разговоров и вовсе иссякли. Держась за руки, они молча сидели рядом на бархатном диване, он сидел совершенно прямо, уставясь на лампу, а Хильда все склоняла к нему свою голову, желая припасть к его плечу, приласкать его.

Затем он целовал ее раз или два и, успокаивая, говорил: «Да, дорогая. Все идет хорошо, Хильда, я знаю». И думал, о чем бы еще поговорить с ней, а грудь ее была от него так близко, и теперь он мог делать с ней все что хотел, но нет, больше никаких шалостей. Нужно блюсти порядок, нужно зарабатывать деньги, остепениться. Жить честно — ведь ему не хотелось осрамиться перед Хардером, Фреезе и Крафтом. Он облегченно вздохнул, когда она намекнула ему, что все в порядке, ничего не случилось, перед Пасхой они собиралнсь пожениться, а случись что, все принялись бы тыкать пальцами, высчитывать, говорить: «Так вот в чем дело!»

Нет, нет, дело вовсе не в этом!

Она ходила бледная, с темными кругами под глазами, и было ясно: она ничего не понимала.

Однажды у нее вырвалось: «Вилли! Вилли! Почему ты на мне женишься? Только потому, что я тогда больше не пришла? Ты ведь меня совсем не любишь!»

А он успокаивал ее, баюкал в своих объятиях, говоря, что он все делает правильно, и она когда-нибудь все поймет.

А затем они снова сидели молча, лампочка продолжала гореть, и они не знали, о чем говорить. Вот тогда-то он вспомнил о детстве.

Оно вписывалось сюда, в эту по-мещански уютную комнату, в это пристойное поведение до свадьбы. Оно вписывалось в этот кусок его жизни — преступление, суд, тюрьма вычеркивались из биографии, — он снова начинал там, где кончалась нормальная жизнь.

Стихи, да, стихи, но не только они. Иногда они сидели вместе и напевали песню, напевали тихо, чтобы родители не слышали в спальне:

«О просторы, о горы…»

«Эннхен из Тарау…»

«Кто тебя, прекрасный лес…»

И их лица светлели, ее маленькая ножка в открытой туфельке торопливо отбивала такт, на окнах мирно колыхались белые занавески, а он говорил:

— Теперь дай-ка попробую сам… — и он пел «Беатус илле гомо…» или «Гаудеамус игитур…».

Вернулись годы, проведенные в гимназии, а она во все глаза смотрела на него.

Подошло Рождество, и жених с невестой, как положено, стояли со свечами в руках под елкой, и маленький Вилли играл у их ног игрушечным паровозом, старый Хардер подарил зятю кошелек из телячьей кожи с блестящей монеткой, на которую он три раза плюнул: «Чтобы деньжата у вас не переводились», а фрау Хардер подарила ему кашне.

Хильда не подарила ничего, она лукаво улыбалась, щеки ее рдели, она была очень счастлива, и все выглядело на удивление мирно и складно: и посыпанный сахарной пудрой рождественский пирог, и тушенный в пиве карп, будто на свете не было ни опасностей, ни преступлений, ни нужды, ни тюрем, ни наказаний.

23

И неудивительно, что в эту счастливую пору Куфальт почти не думал о Малютке Эмиле Бруне, честно говоря, он даже избегал его.

Он больше не заглядывал к нему, а когда Брун приходил к Куфальту, того либо не было дома, либо он очень торопился, переодевался и снова исчезал.

Но как-то перед самым Рождеством Брун, сидя в большом обитом плюшем кресле, наблюдал за подобным переодеванием.

Он выглядел меньше ростом и полнее обычного и был чем-то сильно озабочен. «Он из той породы людей, что с горя толстеют», — неожиданно решил Куфальт.

— Правда, что ты гуляешь с Хильдой Хардер?

— Да, Эмиль.

— И ты с ней обручился как положено?

— Да, Эмиль.

— Для блезиру или всерьез?

— Всерьез, Эмиль.

— А малыш?

— Симпатичный малыш, Эмиль, он мне страшно нравится.

— Они знают о тебе?

— Нет, Эмиль.

— Ты им расскажешь?

— Пока не буду, Эмиль.

— Мне ты как-то заливал, что нужно об этом сразу сказать.

— Никогда не знаешь, как получится.

— Значит, все-таки для блезиру!

— Нет, на полном серьезе.

— Почему же ты им тогда не расскажешь?

— Как-нибудь расскажу.

— Когда?

— Скоро.

Куфальт очень тщательно бреется, может быть, поэтому он отвечает так односложно. Но вот он закончил бриться, поправил рубашку, воротничок и галстук, и вот уже он задает вопросы.

— Ты все еще работаешь на фабрике, Эмиль?

— Что?.. — вздрагивая, переспрашивает Брун.

Куфальт смеется.

— О чем ты сейчас думал, Эмиль? Я спросил, работаешь ли ты на фабрике.

— Да, — односложно отвечает Брун и снова погружается в свои мысли. Затем он спрашивает:

— Вилли, а если кто-нибудь расскажет Хардерам, что ты сидел?

— Кто же им расскажет?

— Ну, кто-нибудь, например, вахмистр.

— Да ведь охранники не имеют права ничего рассказывать. Ведь это служебная тайна.

— Или какой-нибудь вор.

— А зачем вору рассказывать? Он ведь ничего не выиграет от этого.

— Может, старый Хардер даст ему на выпивку за то, что он его предостерег?

Куфальт напряженно думает, выпячивает нижнюю губу, разглядывает себя в зеркальце, пробует, гладко ли выбрит подбородок, и думает, думает.

Он долго не отвечает Эмилю Бруну. А когда снова заговаривает, вместо ответа сам спрашивает:

— Ты ходил к старику, Эмиль?

— Да, — сказал Эмиль.

— Ну и?

— Ерунда.

— Почему ерунда? Да или нет?

— Очень дорого.

— Он сказал, да?

— Я ему сказал, что скопил пятьсот марок и хочу их внести.

— А он что сказал?

— Сказал, что попробует.

— Значит, все в порядке.

— Да нет.

— То есть как это не в порядке?

— Потому что нет у меня пятисот марок.

— А сколько ты отложил?

— Нисколько не отложил.

— Зачем же ты тогда говорил, что у тебя они есть?

— Потому что думаю, что они будут, Вилли.

Куфальт медленно надевает пальто, затем смотрит на себя в зеркало, расправляет сзади пиджак, берет шляпу.

— Ну я пошел, Эмиль.

— Я провожу тебя немного, Вилли.

— Хорошо, Эмиль.

Вот они идут, говорят обиняками. Брун очень хочет сказать все, но не знает, с чего начать. А Куфальт ведет себя странно. Ведь знает тюремный закон: пополам или заложу. Знает, что это нормальная сделка.

А Куфальт зол и очень расстроен. Разве он не любил по-настоящему Малютку Бруна? Да, кажется, он его действительно любил и никогда-никогда бы не подумал…

— Знаешь, Вилли, — пытается объяснить Брун, — я уйду с фабрики, этого никому не выдержать, понимаешь?

— Да, да, — произносит Куфальт.

— Иначе что-то случится.

— Да, да, — повторяет Куфальт, погруженный в собственные мысли, — ты наверняка не так поговорил с директором.

— Ты ведь и сам можешь поговорить с ним, Вилли!

— Нет, нет, — со значением произносит Куфальт. — Знаешь, в такие дела я больше соваться не буду, понимаешь, Эмиль?

Он останавливается.

— А теперь я пойду на Лютьенштрассе, Эмиль. На Лютьенштрассе семнадцать живет мой тесть. Да ты ведь знаешь, где его лавка, Эмиль.

Но он все еще стоит и смотрит на тюленью голову Малютки Бруна.

— Кстати, мне на все плевать, Эмиль. Хильда совершеннолетняя, и я, Эмиль… — Куфальт наклоняется и таинственно шепчет Бруну, — я постарался застолбить ее, понял?

Неожиданно ухмыльнувшись, он смотрит на Бруна, громко хохочет и, не оглядываясь, направляется к дому Хардеров. «Иду ко дну, тут уж ничего не поделаешь», — думает он.

24

После Рождества рекламных объявлений поубавилось, и Куфальту снова пришлось заняться подписчиками, чтобы хоть немного заработать. Это было тяжело. Одно объявление без труда давало пять, восемь и даже десять марок комиссионных, а тут ему приходилось за марку двадцать раз тараторить без умолку, и четыре попытки из пяти обычно заканчивались неудачно.

Потому что всех ремесленников, которые были сравнительно неплохими клиентами, он уже обслужил. Теперь ему приходилось ходить по домам, обходить улицу за улицей. Никогда он не знал наперед, что за люди живут за дверью, в которую он звонил, что ему сказать, чтоб понравиться им. Бывало, выйдет какая-нибудь недоверчивая женщина, на которую самое приятное обхождение не действует, и, не снимая цепочки, не слушая его, просто хлопнет дверью: «Нам ничего не нужно».

Но случалось и так, что совершенно неожиданно у жены какого-нибудь рабочего-коммуниста ему везло, и он уговаривал ее подписаться. А когда вечером возвращался в редакцию «Вестника», то оказывалось, что там уже побывал муж и со скандалом вытребовал деньги назад: они-де читают социалистическую газету, а не буржуйское дерьмо. Попадись ему этот пройдоха, он ему все кости переломает. Ишь, сволочь, ходит, глупых баб облапошивает!

А Крафт мягко выговаривал, что, дескать, не нужно бы Куфальту так наседать, на что Куфальт раздраженно отвечал: не думает ли господин Крафт, что люди прыгают от радости, если им разрешают читать «Вестник»?..

Но вот наступили последние декабрьские деньки, и опять появились объявления. К Новому году Куфальт набрал две с половиной страницы. Но ему пришлось попотеть и ко всему прочему обегать еще и магазины игрушек с их пиротехникой и посудные лавки с их новогодними подарочными тарелками. К этому добавились еще и сердечные поздравления дорогих покупателей с новогодним праздником.

С кислой улыбкой Крафт снова выплатил Куфальту деньги — двести пятьдесят марок, не преминув заметить: «Как попало, так и пропало».

Но Куфальту на это было ровным счетом наплевать. Во-первых, скоро начнутся распродажи, а во-вторых, у него теперь была настоящая сберкнижка, и на сберкнижке числилось, несмотря на все подарки, больше тысячи марок. Нет, не пропало!

И вот Куфальт, вымытый с ног до головы, аккуратно одетый, с чистыми ногтями, в праздничном настроении пришел к Хардерам, выпил несколько рюмок разбавленного пунша и с удовольствием услышал, как фрау Хардер в полдесятого сказала:

— Ну, Ойген, нам, пожалуй, пора, мы не будем дожидаться звона колоколов.

Старик пробурчал что-то, добавив:

— А вы, детки, пошли бы погулять. Что вы все сидите да сидите дома. На следующий год вы поженитесь и, как знать, выберетесь ли еще когда-нибудь на люди!

При этом он еще раз окинул взглядом фигуру дочери.

Хильда исчезла, а потом появилась в восхитительном светлом в неяркий цветочек платье, на шее у нее была красивая витая цепочка из золота…

«А ведь и впрямь симпатичная», — Хардер очень удивился. Румянец на ее щеках заалел еще пуще, и от избытка чувств она чмокнула отца и мать, сказав:

— Пока, просыпайтесь в Новом году!

И молодые двинулись в путь. Старики из окна смотрели им вслед.

Шел легкий снег, многие витрины на главной улице были освещены. Вначале они немного прогулялись, Хильде понравились одни занавески, а ему другие. Наконец, обоим понравились еще одни. Они разглядывали мебель, и он вспомнил, что на Хельмштедтерштрассе выставлена прекрасная спальня, которую он давно уже хотел ей показать.

И они направились туда, шли долго, а когда пришли, то увидели, что столярных дел мастер Шнеевайс не стал освещать свою витрину.

Они очутились неподалеку от Рендсбургского трактира, и Хильда попросила Вилли на секунду зайти туда. Вероятно, ей хотелось похвалиться женихом перед своими бывшими приятельницами.

— А ведь мы там познакомились, и я тебя сразу приметила. Только виду не подала, когда ты на меня уставился. Ты помнишь, как шел за мной и Врункой до самого туалета? Врунка мне сразу сказала: «Этот знает что к чему». Пошли. Пусть там и не очень хорошо, мы только на секундочку заглянем.

Но он наотрез отказался: наверняка к ним будут приставать. Ему было не все равно, что в его присутствии ее будут называть девой с ребенком, а может, и его попрекнут тюрьмой, и наверняка там будет Малютка Эмиль Брун…

— Ни в коем случае, нет, и все!

И он предложил зайти в маленький подвальчик у рынка, в кафе «Центр», оно давно привлекало его своим обшарпанным сомнительным видом, но до сих пор по странной случайности он еще ни разу не заглянул туда. Однако стоило ему сказать об этом Хильде, как она решительно отвергла этот кабачок.

— Нет, ни за что! Нет, и все.

— Но почему? Я же только хотел заглянуть туда.

— Я туда не пойду!

— Тогда скажи, почему!

— В такое заведение — чего только о нем не говорят!

— Ты хоть раз в нем была?

— Я? Нет, нет, и не собираюсь. Даже с тобой не пойду.

Они продолжали стоять на углу у мастерской столярных дел мастера Шнеевайса, было темно и ветрено, они мерзли.

Мимо прошел мужчина. Заметив, что они спорят, он крикнул:

— Ну, что, киска, не хочет? Дать ему разок по рогам?

— Пошли, — торопливо произнес Куфальт и потащил ее за собой.

Гуляка выругался им вслед

Взяв друг друга под руки, они торопливо зашагали к центру.

— Хотел бы я знать, — задумчиво произнес Куфальт, — почему ты не хочешь зайти в кафе «Центр»?

— Потому что приличные девушки в эти кафе не ходят.

— Вот как? А на танцульки в Рендсбургский трактир такие девушки ходят?

Она вырвалась у него из рук, в отчаянии крикнула, потому что и впрямь была в отчаянии:

— О, Вилли, Вилли, зачем ты все время мучаешь меня?

— Мучаю? — озадаченно произнес он. — Все время мучаю?!.. Только потому, что хочу пойти с тобой в кафе?

Она на секунду взглянула на него, ее лицо дергалось, губы шевелились, как будто она хотела что-то сказать. Но она только взяла его за руку и тихо попросила:

— Пойдем, проводи меня домой.

— Зачем сейчас идти домой! — озадаченно воскликнул он. — Если тебе не хочется идти в кафе «Центр», тогда пойдем еще куда-нибудь. Кафе «Берлин» тебе подойдет?

Она не ответила, и тут он заметил, что она тихо плачет.

— Ну что ты, Хильда, — произнес он, оглядываясь по сторонам, — ну что ты.

— Сейчас все пройдет, — поперхнувшись, сказала она. — Пойдем, встанем на секунду у витрины.

— Почему ты плачешь? Почему я мучаю тебя? Скажи, Хильдочка, я ведь ничего не понимаю.

— Ничего, ничего, — произнесла она, снова улыбаясь. — Я только чуть-чуть накрашусь и прочищу нос…

— Но все-таки мне хотелось бы… — упрямо начал он.

— Пожалуйста, не надо, — попросила она. — Сегодня мы будем веселиться.

Они так и сделали. В кафе «Берлин» выступал прекрасный саксонский комик, который так здорово шпарил по-саксонски, что его можно было даже понять, он постоянно смешил их, а еще выступала танцовщица с выбритыми подмышками и напудренной грудью, и какая-то пожилая дама пела ужасно неприличные куплеты…

Они сидели в самой сутолоке, кругом смеялись, кричали, пили, веселились. Летели конфетти, серпантиновые ленты обвивали их, и они сидели не двигаясь, чтобы не порвать их. Затем музыканты сыграли туш, и наступила полночь. Они торжественно подали друг другу руки.

— Счастливого Нового года, Хильда, за нас обоих!

— И тебе тоже, мой Вилли! Тебе тоже! Ах, мой Вилли!

Они выпили еще по стаканчику грога, и щеки Хильды заалели. Она разговорилась, болтала, сплетничала, что натворила та, и какая репутация у этой, и что воображает из себя такая-то…

— Но я никому не завидую. Ведь у меня есть мой славный Вилли. А теперь добавился еще один славный Вилли — два славных Вилли…

Она громко захохотала. И хотя ее болтовня и смех потонули в общем шуме и никто даже головы не повернул в сторону стены, у которой они сидели, Куфальту стало немного не по себе. Фраза о двух славных Вилли тоже звучала двусмысленно, и смех у нее был неприятным…

— Вставай, Хильда, пойдем.

— Но ведь ты завтра можешь выспаться!

— Пойдем куда-нибудь еще, где можно потанцевать.

— Прекрасно, — сказала она. Она засмеялась. — В Рендсбургский трактир. — Ее глаза храбро засверкали. — Наверное, у тебя там есть другая невеста, и ты не хочешь показать ее мне?

Он зло спросил:

— А кто у тебя в кафе «Центр»?

На мгновение она смутилась, а затем прыснула.

— Ревнуешь, бедняжка Вилли? Нет, ты не должен меня ревновать, я буду хранить тебе верность и не позволю соблазнить себя…

Она пропела это на мелодию популярного шлягера.

Стоявшие вокруг одобрительно засмеялись.

— Девчонка что надо.

— Пойдем, Хильда, — попросил он. А сам подумал: «А все-таки мне она позволила соблазнить себя, а раз позволила мне, то позволит и другому…»

Глубокая печаль охватила его. «Какой тогда смысл во всем этом? — подумал он. — У меня ведь нет с ней ничего общего, она даже мне не очень нравится. Зачем тогда все это? Неужели и правда все из-за того, что она тогда больше не появилась и мне ее стало немного жаль? Только тело, только тело, с любой другой было бы еще проще, а мне даже и тело не нужно… Если бы можно было уйти, расстаться, исчезнуть… Это плохо кончится… если бы можно было начать все сначала!..»

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Ни о чем серьезном, — ответил он.

Но они так и не танцевали, а зашли в какой-то маленький винный ресторанчик и заказали бутылку сладкого вина. Хильда, которая до этого была то грустной и раздраженной, то озорной, веселой и болтливой, выпив вина, выглядела просто усталой, смертельно усталой, глаза у нее закрывались…

— Пожалуйста, проводи меня домой, Вилли, пожалуйста!

Она стояла у двери дома и, опершись о его руку, чуточку шаталась от сонливой усталости.

— Поцелуй меня еще разок, Вилли. О, как я устала!

— И я тоже, — сказал он.

Казалось, она себя немного взбадривает.

— Ты сейчас пойдешь домой, ты никуда больше не пойдешь, правда?

— А куда мне идти в четыре утра, тут же лягу спать.

— Правда?

— Как пить дать, — сказал он и попытался рассмеяться.

— Дай мне честное слово.

— Ну конечно, даю тебе честное слово. Я сразу пойду домой.

Она помолчала чем-то недовольная, раздумывала.

— Ну, Хильдочка, — сказал он, протягивая ей руку.

— Она крепко обняла его.

— Но, Вилли, дорогой мой, любимый Вилли… — она поцеловала его и прошептала, — пойдем со мной, любимый мой Вилли, родители никогда не заходят в мою комнату…

— Нет, нет, — испуганно произнес он.

— Но почему нет? Я так тебя хочу, Вилли, я не выдержу! Чем я тебе не нравлюсь? До Пасхи я не выдержу.

— Подумай о малыше, Хильда. Ведь так нельзя.

— А малыш никогда не просыпается раньше восьми. Уж я-то знаю. Пойдем, один раз, только раз, Вилли.

— Нет, — устоял он. — Я не хочу. Если что потом случится, все будут сплетничать.

— Но ведь и так сплетничают. Разве нам не все равно.

— Нет, я не буду. Будь благоразумна, Хильда. Подумай, до Пасхи всего несколько недель!

Он обнимал ее, утешал (и знал, что каждое сказанное им слово — ложь. Что-то непременно должно случиться. Но что именно, он не знал).

— Подумай только, как нам будет хорошо, совершенно одни в своей квартире, только мы с тобой, светлая приятная комната. И я уверен, что вместо пуховых перин куплю голубые стеганые одеяла из шелка. Вот тогда мы над всеми посмеемся, и никто слова худого не скажет о нас, и это будет гораздо лучше, чем если тайком, и твоих родителей мне не нужно будет стыдиться. Сейчас я ведь могу смотреть им прямо в глаза…

— Но ведь ты… — не понимая, испуганно воскликнула она, — ведь один раз, Вилли, ты уже…

Они смотрели друг на друга.

— Вот что, я иду домой, — сердито сказал он. — Кажется, ты выпила лишку, спокойной ночи.

Он не стал дожидаться, пока она пожелает ему «доброй ночи», не стал ждать, пока она пройдет через дворик.

И хотя он не обернулся, когда уходил, у него в памяти запечатлелась совершенно точная картина, как она стояла, глядя ему Вслед. И взгляд ее выражал страх.

25

Чем кончилась ночь, Куфальт помнил весьма смутно, начиная с того момента, когда он скатился вниз по лестнице, очутившись в кафе «Центр», и до того самого момента, когда он рука об руку с господином главным редактором Фреезе стоял на пустом фабричном дворе и как завороженный смотрел на серую маслянистую, медленно текущую воду, а Фреезе таинственно шептал:

— Трена берет начало у Рутендорфа, ниже Гальгенберга, тридцать шесть кожевенных фабрик и дубильных цехов нашего родного города сливают в нее сточные воды. Она известна как рассадник возбудителя сибирской язвы… Трена…

Ночь призраков. Странно было уже то, как он ввалился в зал, самый обыкновенный зал, без следов порока и извращений, как огляделся и в клубах густого сигарного дыма ничего не мог увидеть. Неожиданно чей-то голос в углу крикнул:

— Эй, Куфальт! Женишок Куфальт!

Он пошел на голос и обнаружил сначала Фреезе, затем Дитриха. Они сидели рядышком в углу и пили грог. Малиново-красный Фреезе с остатками волос, клоками свисавшими на его безобразное лицо, и бледно-желтый Дитрих с угасшими глупыми мышиными глазками.

— Садись, Куфальт, — произнес Фреезе. — Это Дитрих, которого я из-за тебя прогнал.

— Очень приятно, — пробормотал Дитрих, слегка поклонившись.

— Пьяный! — произнес Фреезе. — Присядь, Куфальт. Пьяный, как сапожник. А где твоя невеста?

— Хочу невесту, — пробормотал Дитрих.

— Заткнись! — выругал его Фреезе. — Давай без намеков. Нам здесь никаких намеков не надо. Выпьешь с нами?

— Кружку пива, — ответил Куфальт.

— Минна, пива и тройной коньяк для гостя. Минна, это жених, настоящий жених, взгляни на него.

Куфальт зло посмотрел на толстую бабу с грубым, вульгарным красным лицом, подавшую ему напитки.

— Вот как, так вы и есть молодой человек, обручившийся с Хильдой Хардер? Я слышала, да-да, здесь всякого наслушаешься…

— Убирайся! — приказал Фреезе, и она послушно направилась к стойке буфета.

— Находка эта Минна, верно? — спросил Фреезе, все время следивший за Куфальтом. — Не нравится? Все они такими становятся, внешне или внутренне или и внешне и внутренне, с жиром, без жира, все они такими становятся, бабье.

— Ик-ик, — вырвалось у Дитриха.

— Заткнись! — проревел Фреезе. — Беру тебя на работу, немедленно беру тебя на работу с авансом в пять марок и тут же выгоню!

Фреезе порылся в карманах, ища деньги. Ничего не нашел.

— Дай-ка двадцать марок, которые ты мне должен, Куфальт.

Куфальт смотрит на Дитриха, тот подмигивает ему.

— Ну скорей, приятель, мы выпьем еще.

— Не давайте ему их, — с трудом выдавил из себя Дитрих. — Я сказал, мы работаем вместе, работаем вместе.

Фреезе громко расхохотался. От смеха все его тело подпрыгивало.

— Работать вместе, вот это да! Два жеребца в одном стойле, верно?

Он хохотал, зажмурив глаза, и его дряблые жирные щеки так и тряслись от смеха.

Куфальт со страхом смотрел на него, внутри у Куфальта все дрожало, рука его потянулась к пивной кружке.

— Значит, ты берешь нас обоих? — спросил Дитрих, заговоривший вдруг правильно. — Мы сможем оба работать в твоем стойле, в обанкротившемся «Вестнике»?

Голос Дитриха звучал строго и зло.

Фреезе перестал хохотать и уставился на Дитриха.

— Тебе ведь наверняка понадобятся два человека для рекламы, — утверждал Дитрих.

У Куфальта в голове все перепуталось. «Перепил, — подумал он. — О чем они, собственно, болтают? О том, что говорят, или не о том, что говорят».

Он снова прислушался к разговору.

— В тысяча восемьсот сорок восьмом году, — торжественно произнес Фреезе, — господин ван дер Смиссен был бургомистром нашего города. Господин ван дер Смиссен был настоящим аристократом, человеком прямым, как струна, честным до мозга костей… Уличная толпа собралась возле его дома и бросала в окна дома господина ван дер Смиссена нечистоты и грязь. Городской полиции удалось вскоре рассеять толпу. Господин бургомистр, которого в тот день не было дома, вернулся из поездки поздним вечером. В сопровождении полицейского он прошелся по разоренным комнатам…

В столовой на стене висел огромный портрет его рано почившей супруги, урожденной баронессы фон Путхаммер. И надо же было случиться, чтобы к белоснежной груди этой прекрасной женщины прилип отвратительный, вонючий кусок дерьма…

Полицейский, некий Вильмс, позднее показал, что господин бургомистр минут пять неподвижно, с застывшим лицом, стоял перед оскверненным портретом. Потом подошел к шкафу, вытащил бутылку вина и красивую хрустальную рюмку и, поставив все это перед ним, Вильмсом, настрого приказал ему скоротать время за бутылкой. А он, господин ван дер Смиссен, отыщет все необходимое для уборки. После чего бургомистр твердой походкой вышел из столовой…

На следующее утро его, перепачканного нечистотами, вытащили из Трены, которая текла рядом с садом бургомистра.

Голова Дитриха давно свесилась на грудь, он храпел. Сигара, торчавшая в уголке рта, погасла, успев, правда, прожечь на рубашке дыру.

Фреезе говорил неестественным монотонным голосом экскурсовода. А когда кончил, совсем по-другому воскликнул:

— Твое здоровье, Куфальт… Нам туда еще рановато!

— Зачем вы мне все это рассказываете? — раздраженно спросил Куфальт. Он проклинал себя за то, что зашел сюда, за то, что не смог вовремя уйти, за то, что продолжал пить, и за то, что вообще разговаривал с Фреезе.

— Это, — ответил тот, — странички летописи нашего города, над которой я работаю вот уже сорок лет. Ее мы озаглавим «Жертвы Трены».

— Но меня вы в ней не найдете, мерзавец, вот вы кто, — с неожиданной злостью крикнул Куфальт. — Вы думаете, я не понял, куда вы гнете? Только я этого не сделаю, и уж тем более не сделаю, чтобы вас порадовать, даже если вы будете лить грязь на мою невесту.

Сам испугавшись своих слов, он замолчал. И Фреезе зря приложил палец к губам, намекая на Дитриха. Ибо неожиданно перед мысленным взором Куфальта предстал великолепный дом бургомистра с большими окнами и липами вокруг, мимо которого он часто спешил. Ему почудилось, будто он видит выбитые стекла, осколки которых звездочками летели в траву, темную столовую, освещенную единственной свечой, и длинную узкую руку в набухших синих венах и желтых старческих пятнышках, поднимающую подсвечник с горящей свечой. Из темноты стены, улыбаясь, проступает лицо молодой красавицы, ее лебединая белая шея, ослепительные плечи, и вот, вот…

— Вы видите?.. — кричит Фреезе. — Видите?..

И рядом другое лицо. «Пойдем, пойдем со мной, один раз, только раз», — просят, умоляют эти губы.

Все рухнуло, пропало, пошло прахом. Все зря. Растаяло, исчезло, кануло…

Нет больше руки, держащей подсвечник, вокруг кромешная тьма, но постепенно тьма рассеивается…

— Вздремнули? — спрашивает Фреезе. — Вы кричали во сне. А вот он крепко заснул.

И он показывает на Дитриха.

— Я пойду, — произносит Куфальт, шатаясь от усталости.

— Подожди, я с тобой, — отвечает Фреезе. — Так ты никогда до дома не дойдешь.

Он с сомнением глянул на сонного Дитриха.

— Скажу Минне, пусть уложит его с собой в постель, — пробормотал он.

Вдруг он ухмыльнулся.

— Подожди секунду, Куфальт, сейчас увидишь, что я сделаю.

Куфальт хотел уйти. Он ухватился за спинку стула. Нащупав другой рукой соседний столик, не дотянулся до него, попробовал еще раз.

И тут появился Фреезе с куском картона в руке, в который была продета веревка. Он с хитрецой, ободряюще подмигнул Куфальту, словно предвкушая веселую шутку, и подошел к Дитриху.

Посадил его прямо.

— Сиди как положено, пьяная свинья, — крикнул он. — Прямо сиди!

Дитрих открыл глаза, и тут же они у него снова закрылись, он промычал что-то и снова заснул. А Фреезе уже повесил на шею ему табличку.

— Вот, читать ты еще не разучился?

Печатными буквами углем на ней намалевано было слово «Соблазнитель»…

Сначала все почернело в глазах у Куфальта, потом поплыли красные круги. Ему показалось, будто его рука сама схватила пивную кружку и размахнулась ею… он еще отчетливо слышал, как взвизгнула толстая Минна: «Осторожно, Фреезе, сейчас бросит…» Слышал ехидное хихиканье Фреезе.

А потом раздалось: «Буль, буль, буль, буль!»

Рука об руку с Фреезе он стоял на берегу Трены, в сером тумане брезжило утро, у сваи фабричного двора булькала серая маслянистая вода, он слышал, как Фреезе сказал:

— Трена берет свое начало у Рутендорфа, ниже Гальгенберга, в нее сливают сточные воды тридцать кожевенных фабрик и дубильных цехов нашего родного города. Она известна как рассадник возбудителя сибирской язвы… Трена…

Но когда после обеда он проснулся, от всего этого у него осталось только смутное, призрачное воспоминание.

Ему все приснилось, наверняка ему все только приснилось, но все равно Новый год начался таким нехорошим сном.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Крах

1

Прошел декабрь с приятным легким морозцем, на его место заступил январь с дождями и слякотной погодой. Вздыхая, Куфальт достал из шкафа вместо красивого черного пальто желтый, похожий на мешок, прорезиненный плащ.

Декабрь был самым удачным месяцем в жизни Куфальта. Январь начался с полосы чудовищных неудач. До распродаж было еще далеко, начинались они двадцать первого января, и никто не хотел подписываться на газету.

Куфальт стоял и говорил, и уговаривал, если ему вообще давали говорить. Его слушали, а затем отвечали, он-де знает, как сейчас, после праздника, туго с деньгами, или же говорили прямо, без обиняков, что «Друг» все-таки лучше «Вестника». «Вестник» не публикует даже четверти семейных объявлений «Друга», а уж по крайней мере их нужно читать.

В отдельные дни было по шесть, семь и даже десять — двенадцать неудач подряд, а с неудачами пришло и уныние. И тогда Куфальт битых десять минут стоял у двенадцатиквартирного дома, не решаясь зайти, ходил взад-вперед по улице, мокнул под мелким дождем. Самое разумное идти домой, сесть у теплой печки и вздремнуть…

Но блокнот с квитанциями был пуст, а господин Крафт в четыре ожидал от него шесть новых подписчиков, у него была подленькая манера говорить:

— Так, сегодня только два? Сегодня только два, только два!

При этом он шелестел бумагами.

— Кстати, тридцать семь ваших новых декабрьских подписчиков отказались продлить подписку на «Вестник». Вообще в подписке мало толку…

— Разве это моя вина? — раздраженно спрашивал Куфальт.

— А кто говорит о вине! — равнодушно отвечал Крафт, продолжая шелестеть бумагами. — Вы нервничаете, Куфальт.

Но хотя и осталось невыясненным, что, собственно говоря, действительно произошло в новогоднюю ночь, тем не менее Фреезе был сама приветливость. Да, он стал еще приветливее.

— Вам холодно? — осведомлялся он. — Тогда станьте рядом с моим верным слугой Фридолином, сегодня я ему как следует наподдал! Кстати, у меня есть работенка для вас.

Он рылся в бумагах.

— Тут у меня киношная реклама. Эту дрянь я не смотрел. Вычеркните двадцать строчек и всю ерунду. Вот вам полтинник.

Куфальт хотел было возразить.

— Нет-нет, Куфальт, даром только смерть. И даром она только для умерших. Так что спрячьте-ка полтинник: придет день…

Не изменился… Не изменились и намеки, и пропитой вид, и грубая оболочка, скрывавшая сомнительного качества душу.

Не изменилось и восхищение папаши Хардера способностями Куфальта. Но изменилась, очень изменилась Хильда. Не было больше ни одного добровольного поцелуя. Она почти не разговаривала, стихов и пения вдвоем не было и в помине.

Было полдесятого. Госпожа Хардер подала сигнал прощаться, пожелали друг другу спокойной ночи, жених и невеста остались одни, приличия ради ему нужно было посидеть еще с полчасика.

Он встает, закуривает сигарету, проходится взад и вперед по комнате.

— Ветер какой, — говорит он и останавливается, прислушиваясь к шуму за окном.

— Да, — отвечает она и, не поднимая головы, продолжает вышивать монограмму.

— Хорошо бы остаться на ночь здесь, — говорит он и, смутившись, смеется.

Она не отвечает.

Какое-то мгновение он выжидает, а затем начинает снова ходить взад и вперед. Долго думает и наконец спрашивает:

— Сегодня малыш лучше ел, Хильда?

— Нет, — говорит она и вышивает дальше.

Он ходит, думает, а маятник на стене отстукивает: тик-так, тик-так. Наконец снова короткий вопрос и односложное «нет» или «да».

Но лампа горит так тускло; когда он смотрит на склоненный темный пробор, на белую полоску кожи между волосами и красным воротничком джемпера, когда он смотрит и думает, сколько он причинил ей боли и, может быть, еще причинит, ему хочется открыться, открыть душу:

— Слышишь, Хильда…

Она вышивает.

— Послушай, Хильда…

Он подходит к ней совсем близко.

Она чуть отодвигается от него.

— Да?

И, продолжая вышивать, не смотрит вверх.

Он предпринимает еще одну попытку.

— Ты на меня обиделась, Хильда?

— Я?.. За что?

Но не ее холод, не отказ мешают ему говорить — он ведь чувствует, что причина отказа просто уязвленное самолюбие, мешает что-то другое.

Та ночь и белая картонка с печатными буквами ему просто привиделись.

Может быть, покаяться, а вдруг ей нечего мне сказать? Оскорбленная гордость, да, но ведь и я имею право…

И чуть погодя: «Разве я не знал? Ребенок без отца, с первых минут это было известно. Конечно, она права, но ведь она могла бы…»

Нет, ничего, одна болтовня. Все исчезает. Ничего не происходит. Он шагает взад и вперед с сигаретой в зубах. Проходит долгое время, прежде чем он спрашивает:

— А подушки ты уже обшила, Хильда?

— Еще нет, — отвечает Хильда.

Нет, ничего не происходит, и разве можно назвать происшествием то, что однажды он отправляется на Волленвеберштрассе, 37, поднимается по лестнице на четвертый этаж и спрашивает господина Дитриха?..

Разумеется, господин Дитрих дома, и Куфальта безо всяких разговоров впускают к нему в комнату.

Господин Дитрих в одежде, правда, без галстука и воротничка лежит в шезлонге и спит с открытым ртом. Время — около двенадцати.

— Господин Дитрих, — с порога окликает его Куфальт.

— Привет, Куфальт, — бодрым голосом отзывается Дитрих и рывком садится. — Выпейте-ка со мной коньяку.

— Я только хотел отдать вам двадцать марок, — говорит Куфальт и кладет коричневую ассигнацию на столик.

— Но ведь с этим не обязательно торопиться! Расписки, наверное, вам не нужно?..

Господин Дитрих свернул ассигнацию в трубочку и засунул ее в карман жилетки.

— Ну, присаживайтесь. Да вы совершенно промерзли, дружище. И в такую погоду вы собираете подписку? А где вы теперь собираете подписку?

— На севере, — говорит Куфальт. — Рабочие кварталы кожевенных фабрик.

— Плохи дела, верно? Совсем плохи, а? На вашем месте я оставался бы дома и дождался распродаж. Только вещи перепачкаете и ничего не заработаете.

— Ну, в резиновом плаще не страшно.

— А брюки! — восклицает Дитрих. — А ботинки? Но сначала давайте-ка выпьем коньяку. Или вы предпочитаете грог? Мы это быстро. У моей хозяйки есть газ.

— Нет, — произносит Куфальт и делает вид, будто его корежит. — Только не грог. Мне все время кажется, будто я чую запах вашего грога еще с той ночи.

И Куфальт кажется самому себе ловким дипломатом.

— Тогда ваше здоровье, — произносит Дитрих. — Дай бог нашим деткам вырасти такими же. Еще по одной? Правильно! Вы же замерзли.

— А вы тогда хорошо добрались до дома? — не отставал Куфальт.

— Когда тогда?

— Ну, в ту новогоднюю ночь, господин Дитрих. Кафе «Центр».

— А, вы слышали об этом? — смеется Дитрих. — Да, в тот вечер я хорошо набрался.

— Я тоже там был, господин Дитрих, — с нажимом произносит Куфальт. — Мы ведь даже разговаривали друг с другом.

— Вы тоже там были! — удивляется Дитрих, — Смотрите-ка! Да, в тот вечер я наклюкался.

Куфальт лихорадочно думает: «Он издевается или в самом деле ничего не помнит? По крайней мере, проснувшись, он должен был обнаружить табличку. Или Минна ее сняла?»

И, будто угадав его мысли, Дитрих сказал:

— Да, если и вы были там, дорогой Куфальт, то поступили не лучшим образом, оставив меня в таком беспомощном состоянии.

— Как в беспомощном состоянии?..

— В положении риз. Если бы меня не подобрал мой друг, мясник Куцбах, я бы наверняка очутился в постели у Минны!

Хитер, ведь хитер. Куфальт сдался.

— Ну, мне пора. Сегодня я еще никого не заарканил.

— Но ведь не откажетесь еще от одной! Посмотрите-ка, на что вы похожи? Вы посинели от холода, в таком виде вы не можете идти к клиентам. Вы действительно решили идти?.. Ну, тогда еще по одной. Ваше здоровье! Кстати, — неожиданно серьезным голосом произнес он. Два пальца исчезли в кармане манишки и вытащили коричневую трубочку. — Кстати, вы действительно обойдетесь без них?

— Ну конечно, — ответил сбитый с толку Куфальт. — Я ведь очень хорошо зарабатывал.

— Потому что если вы не… — начал было господин Дитрих. — Во всяком случае, я всегда к вашим услугам. Никогда не забывайте об этом. Я всегда искренне сочувствую вашей трудной, безрадостной судьбе. — И тут же лицо господина Дитриха расплывается в улыбке. — Так что вот, господин Куфальт, был весьма рад вам. Если будет настроение, всегда рад видеть вас у себя.

Рукопожатия. Адье.

Нет, ничего не ясно. Ничего не произошло. Что-то надвигается, какая-то темная туча, гром может грянуть с любой стороны.

Хильда, Хардер, Фреезе, Штарк, Дитрих, Брун, Бацке…

Но гром грянул совсем с другого конца.

2

В тот роковой четверг тринадцатого января Куфальт около половины пятого пополудни с большой неохотой поплелся в «Вестник». Семь часов он был на ногах, а улов никудышный: два подписчика. Честно говоря, даже полтора, потому что вдова Машке, не устоявшая перед его красноречием, уплатила только аванс в шестьдесят пфеннигов, а остаток он должен был получить первого, когда приносили пенсию.

Куфальт побаивался грубоватого голоса Крафта:

— Два, так-так, ну да, всего два… два!

Он зашел в кабачок Линдеманна и задаток вдовы потратил на коньяк. Затем он тем же манером обошелся и со взносом рабочего Пахульке.

И после пяти он в приподнятом настроении появился в экспедиции, где его уже поджидал Крафт.

— Всего двое, господин Крафт, — бросил он, удивившись, почему маленькая стенографистка Утнемер с ужасом посмотрела на него. — Дела идут все хуже и хуже.

— Два… — сказал Крафт, удивив его. — Ну что же, два тоже хорошо, лучше, чем ничего. Зайдите к господину Фреезе, он хочет с вами переговорить.

Куфальт вопросительно посмотрел на Крафта, на Утнемер. Девушка отрицательно покачала головой.

— Почему вы качаете головой? — удивленно спросил Куфальт.

— Я вовсе не качаю головой, — солгала она, покраснев.

— Ну иди те же, господин Фреезе ждет, — раздраженным голосом неожиданно крикнул Крафт.

— Ладно-ладно, — произнес Куфальт, направляясь в кабинет редактора. У него еще не возникло предчувствия грозящего несчастья, коньяк согрел и взбодрил его, но все-таки ему показалось странным, как эти двое вели себя сегодня.

— А что, собственно, с вами происходит сегодня, господин Крафт?

— Ничего со мной не происходит, ну давайте скорей, приятель.

Господин Фреезе был не один. Рядом с ним в качалке сидел человек, с первого взгляда не понравившийся Куфальту, тощий, долговязый мужчина со смешным животиком, с сухой птичьей головой, кожа на которой была совершенно желтой. Из-под металлической оправы смотрели колючие черные глазки.

Перед ними стояли две рюмки с коньяком.

— Господин Куфальт — господин Брёдхен, — представил Фреезе.

Куфальт поклонился, а Брёдхен только кивнул, кивнул подчеркнуто небрежно. Он пристально смотрел на Куфальта. Куфальт снова взглянул на него.

— Вам лучше бы встать возле печки, — ласково произнес Фреезе. — Вы наверняка снова продрогли. Сколько у вас сегодня?

— Двое, — ответил Куфальт.

— Двое, — вздохнул Фреезе. — Пять с половиной марок. Ведь на это не разживешься, верно?

— Отчего же, — настороженно ответил Куфальт.

Тощий с животиком ничего не сказал, он только смотрел на Куфальта.

— Где же вы сегодня были? — с интересом спросил Фреезе, но Куфальт уже понял, что интерес этот был притворным.

— На севере, — коротко бросил он.

— Как на севере? — переспросил Фреезе. — Где кожевенные фабрики? Фабрикштрассе? Веберштрассе? Линзингенштрассе? Тёпферштрассе? Тальштрассе?

Будто защищаясь, долговязый дернулся, но остался сидеть на месте.

— Да, — произнес Куфальт.

Было ясно, что надвигалась беда. Но ясно было и то, что как бы там ни было, но спускать этот необычный допрос было нельзя, на всякий случай нужно было подстраховаться.

— А кстати, господин Фреезе, зачем вы спрашиваете? — осведомился он и взглянул на господина Фреезе.

Тот снова уставился на него своими красными рыбьими глазками. В уголке рта показался язык, облизал губы — наверное, подумал о Трене — и снова исчез.

Фреезе ничего не ответил, а вместо него неожиданно раздалась торопливая злая скороговорка тощего:

— Светлый резиновый плащ — соответствует! Очки в темной роговой оправе — соответствует! Мучнистого цвета лицо — соответствует! Серая фетровая шляпа не соответствует, но наверняка у него есть дома зеленая. Мы поищем ее.

«Легавый! Как же я сразу не заметил, идиот! — с ужасом подумал Куфальт. — Но ведь у Любекских ворот на мне не было резинового плаща!»

Он чувствует — и страшно злится на себя за это, — что краснеет и снова бледнеет. Неожиданно у него подкашиваются ноги, и он вынужден прислониться к печи.

Те, двое, неотступно следят за ним. Он пытается улыбнуться — не получается. Он хочет что-то сказать — и не может. У него вдруг пересохло во рту.

— Инспектор Брёдхен, — наконец произносит тощий, поскольку спектакль несколько затянулся. — Из уважения к моему другу Фреезе я веду дело без шума.

Он глубокомысленно смотрит на коньячную рюмку.

— Итак, когда вы занимались подпиской на Тёпферштрассе?

Куфальт хочет ответить, Брёдхен делает ему знак рукой.

— Кстати, для проформы я хотел бы обратить ваше внимание на то, что ваши показания могут быть обращены против вас же. Можете не давать показания. — Он недовольно прерывает себя. — Но вы ведь в курсе. Вы привлекались.

— Да, — отвечает Куфальт.

— Сколько?

— Пять лет тюрьмы.

Тот кивает, наверняка он все это давным-давно знает.

— За что?

— Растрата.

— Где отбывали?

— Здесь, в городе.

Тощий с животиком снова кивает и уже спокойнее продолжает:

— Итак, вы в курсе. Думаю, вы не будете создавать нам ненужных трудностей. Вот вас и замели, Куфальт…

— То есть как? — возбужденно спрашивает Куфальт. — Я вообще ничего не понимаю. Я все отрицаю.

Полицейский кивает, многозначительно смотрит на Фреезе, глаза которого сверкают от восторга:

— Видишь, он в курсе! С самого начала все отрицает! А на Тёпферштрассе вы собирали подписку? Кстати, вы это уже признали.

— Я еще раз это признаю, — отвечает сбитый с толку Куфальт. (Что он привязался с этой дурацкой Тёпферштрассе?)

— Так, значит, вы это признаете. Отлично. А у фрау Цвитуш вы там тоже были?

Куфальт задумывается. Эти двое настороже. Вероятно, вопрос важный. Значит, что-то случилось на Тёпферштрассе, хотя он ни сном ни духом не ведает что.

— Я вам так сразу сказать не могу, — осторожно объясняет он. — Каждый день я обхожу тридцать — сорок квартир. Всех фамилий не упомнишь.

— Значит, вы отрицаете, что были у фрау Цвитуш?

— Я этого не сказал. Я сказал, что не знаю. Мне сперва нужно увидеть дом. И дверь на этаже. А может быть, и саму женщину.

— Дом номер девяносто семь, — произносит господин Брёдхен.

— Понятия не имею, я не смотрю на номера.

На какое-то время воцаряется молчание.

— А что случилось с фрау Цвитуш? — спрашивает Куфальт. Ему кажется, что он задал очень хороший вопрос.

Но ему не отвечают, вместо ответа тощий спрашивает:

— У вас есть зеленая фетровая шляпа?

— Нет, — отвечает Куфальт.

— А какая у вас есть еще шляпа?

— Черный котелок и светло-голубая фетровая шляпа.

— Голубое и зеленое легко спутать, — поясняет господин Брёдхен. — На всякий случай лучше мне сначала пойти с Куфальтом к нему на квартиру и осмотреть его гардероб.

— Пока я господин Куфальт, — протестует Куфальт.

— Да бросьте вы, приятель, — спокойно произносит инспектор. — Ну, мы пошли, Фреезе. Большое спасибо.

— Допей свой коньяк, Брёдхен, — произносит Фреезе. — И ты, Куфальт, выпей рюмку. Для храбрости.

Они выходят. Куфальт впереди, Брёдхен за ним. Фройляйн Утнемер провожает их испуганным участливым взглядом. А господин Крафт с головой уходит в чтение своего гроссбуха и даже не отвечает, когда Куфальт весело произносит: «Всего хорошего».

Да, ему весело: он готов поспорить, что полицейские на сей раз сядут в лужу.

3

У дверей «Вестника» господин Брёдхен, задумавшись, останавливается.

— Вам не следует идти рядом со мной, господин Куфальт, — наконец произносит он. — Фреезе сказал, что вы помолвлены. Я пойду за вами следом. Но если вы попытаетесь…

— Будете стрелять! — договаривает Куфальт. — Я знаю. Бежать не собираюсь. Вы бы мне лучше сказали, что случилось с фрау Цвитуш, господин инспектор.

— Ведите меня к себе домой, — командует тот.

— Ладно, — отвечает Куфальт и трогается в путь.

На лестнице они снова объединяются. У Брёдхена испортилось настроение, потому что Куфальт шел без фокусов.

— Зарабатываете две марки пятьдесят в день, а живете прилично.

— Зарабатывал и побольше, — объявил Куфальт. — Двести сорок марок в неделю.

— Об этом мне Фреезе ничего не сказал, — недовольно заметил Брёдхен.

— Есть свидетели, господин инспектор. Об этом вам нужно спросить господина Крафта, — радостно подхватил Куфальт. — Все записано в его толстых книгах. И квитанции тоже есть.

Он включил свет в комнате.

— А теперь деньги кончились? — спросил полицейский.

— Почему? — удивился Куфальт. — Кто вам сказал эту ерунду? У меня на книжке тысяча сто тридцать семь марок.

— Вот как, — произносит тот, раздражаясь еще больше. — Об этом мы еще поговорим. Откройте-ка для начала шкаф.

— Он открыт, господин инспектор, — вежливо произнес Куфальт.

— Дорогие у вас вещички, — сказал инспектор. — Все купили на зарплату?

— Вещи мне прислал свояк. И на это тоже есть свидетели, господин инспектор.

— Так! Наденьте-ка эту шляпу, — торжествуя, воскликнул инспектор. — У нее точно зеленоватый цвет. Это-то вы должны признать, господин Куфальт.

— По-моему, серо-голубой, — решает Куфальт, стоя перед зеркалом.

— Бросьте, она зеленая! И совершенно бессмысленно все отрицать. Покажите-ка свою сберкнижку.

Куфальт достает ее из закрытого ящика письменного стола.

— Со второго января вы ничего не вносили? Сколько у вас наличными?

Куфальт роется в карманах.

— Сорок шесть марок.

— А где еще триста марок? — спрашивает чиновник.

— Какие триста марок?

— Которые вы взяли у Цвитуш из комода. Да не притворяйтесь, Куфальт, это совершенно бессмысленно. Сегодня вечером я сделаю в вашей квартире обыск. Даже если вы их успели припрятать, все равно я найду их.

Куфальт воспрянул духом. Сердце его забилось легко и радостно.

— Значит, у фрау Цвитуш украли три сотни из комода? Ну, господин инспектор, тогда нам проще всего пойти к ней. И она вам подтвердит, что это был не я.

Чиновник внимательно смотрит на него.

— Чему вы так радуетесь? — спрашивает он.

— Теперь я знаю, в чем дело, и знаю, что скоро все выяснится. Так пойдемте.

Но Брёдхен садится.

— А почему вы до этого испугались, когда стояли у печки.

Вопрос сбивает Куфальта с толку.

— Я вовсе не испугался, — отрицает он.

— Конечно, испугался, — как бы самому себе говорит полицейский. — Фреезе тоже это подтвердит. Нет, нет, Куфальт, что-то у вас не так. Даже если вы и не были у Цвитуш, в чем я очень сомневаюсь…

— Да не испугался я, — произносит Куфальт, он снова берет себя в руки. — Просто когда привлекался, чувствуешь себя неуютно, когда разговариваешь с полицейским. Ведь никогда не знаешь, сумеешь ли доказать, что не виноват. Наш брат всегда на подозрении…

— Нет-нет, Куфальт, — отвечает тот. — Меня вы не проведете. Я вашу братию знаю. Что-то вы натворили. — Он снова погружается в раздумье. — Ну, давайте сперва зайдем к Цвитуш.

— Да, зайдем, — упрямо произносит Куфальт. — Подозревать может каждый… Вы видите, господин инспектор, я отлично зарабатывал, и деньги лежали на книжке, хочу на Пасху жениться. Нужно быть круглым идиотом, чтобы из-за трехсот марок все себе изгадить.

— Живут дураки и даже не знают о собственной глупости, — меланхолически замечает инспектор. — Так красть вообще глупо.

— Да потому я этим и не занимаюсь. Однажды я совершил растрату, вы ведь и сами знаете, господин инспектор, что растрата и кража — вещи разные. — И признается: — Я слишком труслив, чтобы решиться на кражу, господин инспектор.

— Так-так, — говорит тот. — Вы каждый день пьете так много коньяку?

— Я же выпил совсем немного.

— Во всяком случае, больше, чем следовало бы, и, уж конечно, больше, чем вам налил Фреезе. Вы пили коньяк, когда собирали подписку на Тёпферштрассе?

— Нет, я почти никогда не пью коньяк.

— Но сегодня выпили?

— Да… У меня было плохое настроение, потому что дела шли плохо.

— Где?

— У Линдеманна.

— И сколько?

— Четыре рюмки.

— И еще одну у Фреезе. Итого пять. После пяти рюмок можно с собой и не совладать.

— Но я не пил, когда ходил собирать подписку на Тёпферштрассе.

— Это мы сейчас увидим. — Полицейский зевает. — Давайте-ка зайдем к фрау Цвитуш.

4

— Мне кажется, я никогда не был в этом доме, — говорит Куфальт и скользит взглядом по коробке дома, Тёпферштрассе, 97, освещенной тусклым светом газового фонаря.

— Когда кажется, надо креститься, — отвечает инспектор Брёдхен. — А почему вы не могли зайти именно в этот дом, раз вы обошли всю Тёпферштрассе?..

— Ну что вы, я захожу не во все дома! По некоторым я сразу вижу, что ни к чему, и в них даже не захожу!

— Вот как! — произносит господин Брёдхен. — Осторожность — мать мудрости, но нельзя быть слишком осторожным, Куфальт. Вам знаком этот дом?

— Здесь живут рабочие, — прикинув, отвечает Куфальт. — Знаю ли я его, не помню… Они ведь все похожи друг на друга.

И он наклоняется, чтобы прочесть таблички на трех дверях первого этажа.

— Нет! Это на третьем этаже! — нетерпеливо бросает Брёдхен, и Куфальт покорно поднимается на второй этаж, на третий, а Брёдхен плетется сзади.

— Пойдемте-ка вниз, — недовольно произносит Брёдхен. — Если это были вы, то на вас пробы ставить негде. Конечно, она на первом этаже.

— Ну вот, господин инспектор, — радостно замечает Куфальт, — теперь, когда я знаю, о чем речь, я совершенно спокоен.

Но ему не нужно было этого говорить, потому что полицейский со значением произнес:

— Теперь, когда вы знаете, что речь не о том! Постучитесь и войдите первым… А я понаблюдаю…

Куфальт послушно стучится, и низкий женский голос кричит:

— Войдите!

Маленькая рабочая квартирка, сначала попадаешь на кухню, из кухни дверь в комнату, она открыта. Куфальт видит две кровати, накрытые белым вафельным покрывалом.

У плиты стоит толстая расплывшаяся женщина в темном грязноватом платье, с белым полным лицом, дряблыми щеками и черными беспокойными глазами.

Куфальт испытующе смотрит на женщину, он совершенно уверен, что никогда не видел ее. Затем снимает свою (все-таки серо-голубую) фетровую шляпу и вежливо произносит:

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, — отвечает женщина. — Что вам нужно?

Куфальт не отвечает ей.

— Ну? — торжествуя, кричит он полицейскому, который стоит в тени. — Узнала она меня или не узнала?

И снова господин Брёдхен не отвечает ему. Он выходит из тени.

— Добрый вечер, фрау Цвитуш. Вот тот молодой человек.

— Я протестую! — в ярости кричит Куфальт. — Если вы будете говорить женщине, что это я, то она в это тоже поверит. Это был не я, фрау Цвитуш. Вы ведь меня еще ни разу не видели, верно?

— Замолчите, Куфальт! — грубо обрывает его Брёдхен. — Вы здесь не задаете вопросов! Фрау Цвитуш, значит, это тот молодой человек, который здесь, на этой улице, собирал подписку на «Вестник». Он был у вас?

— Посмотрите на меня! — заклинает ее Куфальт. — Пожалуйста, посмотрите на меня внимательно.

— Сказано вам, молчать, Куфальт!

Женщина беспомощно смотрит то на одного, то на другого мужчину.

— А я не знаю… — говорит она. — Ведь всех не разглядишь, разве он был такого высокого роста? — ища поддержки, она оборачивается к полицейскому.

— Это я вас должен спросить: светлый резиновый плащ, темная роговая оправа, бледное лицо — вы же видите, все совпадает, мамаша Цвитуш.

— Да… — помедлив, отвечает та.

— Разве на мне была эта шляпа? — настойчиво спрашивает Куфальт. — Ну разве на том была такая шляпа? Вы же сказали, что на нем была зеленая шляпа! А моя шляпа не зеленая…

— Да… — недоверчиво произносит она. — Эта, пожалуй, не зеленая…

— Что, на том мужчине была шляпа такого фасона, мамаша Цвитуш? — Полицейский тоже повторил вопрос.

— А я не знаю, — произносит она. — Он ведь ее сразу снял. Разве я сказала, зеленая?

— Вы сказали, зеленая.

— Может, она выглядела, как эта?

— Вам это лучше знать, фрау Цвитуш, — строго говорит полицейский. — Кстати, вы сказали, что шляпу он в комнате не снимал, и только когда писал, положил ее рядышком на стол.

— Я говорила? Значит, так оно и было. Значит, шляпа эта, господин комиссар.

— Так-так! — произносит господин Брёдхен. Но по всему видно, что он не очень доволен. — А это тот самый молодой человек?

— Сначала я решила, что это не он, тот был вроде повыше и голос у того погрубее. А теперь почти уверена, что это он.

— Вот как, — еще недовольнее произносит Брёдхен.

— А у него еще есть деньги, господин комиссар? — доверительно спрашивает она, большим пальцем указывая на Куфальта.

Инспектор не ответил.

Куфальт продолжает стоять. Радостное настроение улетучилось, он чувствует только страх, безграничный страх. Вот он так старался, тянул лямку и все для того, чтобы эта старая глупая баба топила его безо всяких доказательств. Брёдхену достаточно только отнестись к этому менее тщательно: опознан, вот и отлично, значит, он. Преступление раскрыто — и он сядет. Потому что не пройдет и пяти минут, как она снова обязательно опознает его. И твердо уверует в это, будет клясться в любом суде мира, что так оно и было.

А у него нет даже возможности защищаться, он отсидел, и любой заподозрит его, все бессмысленно. Что же будет? Боже мой. что будет с Хильдой, с Хардером, Фреезе и Крафтом? А с ним? Что будет с ним?

— Фрау Цвитуш! — заклинает он ее. — Вы только хорошенько посмотрите на меня! Разве у того были русые волосы? Разве у него был пробор? Разве он говорил с вами культурно, как я, наверное, болтал на диалекте? Подумайте еще раз…

Брёдхен сидит на кухонном столе и испытующе смотрит то на Куфальта, то на женщину.

— Нет-нет, молодой человек, — плаксивым голосом отвечает старуха. — Вы просто хотите сбить меня с толку. Господин комиссар тоже сказал, чтобы вы помалкивали. Вам, должно быть, стыдно, что вы украли у старой женщины из комода все сбережения и еще, притворяясь, сказали: «Побудьте у плиты, чтобы еда не подгорела, а я подожду…»

Куфальт вздрогнул, он вспомнил, что действительно где-то сидел так и говорил что-то в этом роде…

Но тут господин Брёдхен строго произнес:

— Нет, Цвитуш, все не так просто. Давайте не выдумывайте того, чего не было! Пока нет доказательств, что вы его опознали.

— Но ведь я же вам говорю, господин комиссар, — жалуется она, — конечно, я его опознала. Это был он!

— Я никогда, никогда у вас не был! — разозлившись, кричит Куфальт.

— На левой руке у него было еще такое золотое кольцо, я хорошо его разглядела, когда он держал блокнот и писал.

— Но этого вы до сих пор не говорили, фрау Цвитуш!

— Потому что я только теперь это вспомнила, господин комиссар. У него было именно это кольцо!

В этот момент ее прервали.

Размахивая, будто пращой, синим эмалированным кофейником, в комнату ворвался могучего сложения мужчина в желто-белой строительной спецовке. На его забрызганное известкой лицо свисали длинные черные пряди волос.

— Где этот гад, который украл у моей жены все ее сбережения? — разъяренно кричит он. — Иди-ка сюда, сволочь, я тебе все кости переломаю… — и он бросается на Куфальта, хватая его за грудь…

— Спокойно, Цвитуш, — говорит Брёдхен. — Спокойно, — повторяет господин Брёдхен, но вмешиваться не торопится.

— Ну-ка уберите руки! — кричит и Куфальт. — Ничего я у вас не крал! — и он толкает верзилу.

В дверях толпятся соседки.

Толчок был не очень сильным, потому что Куфальт большой силой не обладал. Но все-таки великан сразу потерял равновесие, сделал шаг назад, оступился и сел на пол.

Через кухонную дверь отчетливо слышен шепот сожаления.

В черных, только что сверкавших гневом глазах каменщика появляется выражение тупого удивления, а затем он громко хохочет.

— Пьяный! Опять пьяный! — жалуется фрау Цвитуш. — Пьет теперь каждый вечер!..

— Это он с горя, из-за денег! — доносится из кухни визгливый женский голос.

— Таких мерзавцев убивать нужно!

— Пропивают с бабами трудовые денежки!..

Брёдхен внимательно наблюдает за этой сценой.

— Можете встать, господин Цвитуш. С каких пор вы пьете?

— Это никого не касается, — угрюмо произносит силач. Он с трудом поднимается, опершись на кухонный стол. — Но если я тебя, субчик, еще раз застану!..

— Вы больше не будете пить, — сухо говорит Брёдхен. — Пойдемте, Куфальт. Может быть, мы еще раз придем к вам завтра утром, фрау Цвитуш, чтобы вы рассмотрели этого господина при дневном свете. Всего доброго!

И вместе с обвиняемым он проходит сквозь цепочку ругающихся женщин.

5

Какое-то время они молча идут рядом по улице.

Затем Куфальт говорит:

— Если вы завтра еще раз приведете меня к ней, господин инспектор, я пропал. Тогда она меня обязательно опознает. — И, видя, что тот не отвечает, продолжает: — Ведь она сегодня весь вечер только и делала, что глазела на меня.

— Так-так, — только и сказал господин Брёдхен. А затем через какое-то время добавил: — хорошего же вы мнения о нашей работе. Вы думаете, что только вы один умный?

— А что думаете вы?

— Я думаю, что вы совсем не такой прожженный тип. Сейчас я думаю, что вы дурак. А с дураками всегда больше хлопот.

Пауза. Они опять молча идут рядом.

— Куда мы, собственно говоря, идем? — спрашивает Куфальт.

Брёдхен что-то бурчит себе под нос.

— Но вы ведь меня отпустите? Ведь эта старуха ничего не значит.

Но и на это господин Брёдхен не отвечает.

Они направляются в центр города, идут через рыночную площадь, в ратушу, проходят через дежурную комнату, где на нарах лежат несколько полицейских, поднимаются по лестнице вверх — и Брёдхен распахивает дверь, ведущую в узкую каморку. Там, за пишущей машинкой, сидит полицейский, старший вахмистр, Куфальт знает знаки отличия.

— Садитесь! — бросает Брёдхен Куфальту. И нетерпеливо добавляет: — Да садитесь же! Вреде, этот господин не должен…

— Знаю, — равнодушно отвечает старший вахмистр Вреде и продолжает печатать дальше.

— Я на секунду загляну к шефу, — объявляет Брёдхен и исчезает за обитой дерматином дверью в соседней комнате.

Куфальт в оцепенении сидел на стуле. Ему очень хотелось послушать, о чем говорят в соседней комнате, но обивка двери слишком плотная, да еще машинка стучит так, что не остается ничего иного, как ждать: его отсюда выпустят? Конечно, выпустят, ведь никаких доказательств нет!

Прошло много времени, наконец Куфальт не выдержал, встал, принялся ходить взад-вперед.

— Отойти от двери! Сесть! — отрывисто кричит человек за пишущей машинкой.

Куфальт садится и снова ждет: «Конечно, выпустят. Я еще успею к Хильде».

Бесконечно долго тянется время, но вот обитая дверь распахивается и вместе с господином Брёдхеном появляется рослый важный человек в полицейской форме.

Куфальт вскакивает, становясь по стойке смирно, которой он выучился в тюрьме.

Но полицейский офицер только скользит по нему взглядом.

— Значит, пока в следственный изолятор, — решает он.

— Но… — почти крича, произносит Куфальт.

— Увести! — резко командует офицер, исчезая за обитой дверью.

Старший вахмистр встает из-за машинки и снимает с доски связку ключей.

— Господин вахмистр! — кричит Куфальт. — Вы ведь сами знаете, что это был не я. Так выпустите меня, я наверняка от вас не сбегу. Вы же знаете, я сегодня должен еще попасть… — понижая голос — …к своей невесте. Вы же не хотите мне все испортить!

— Не валяйте дурака, Куфальт, — произносит Брёдхен. — Что стоит вам провести одну ночь в тюрьме! Если вы действительно невиновны, завтра утром вас выпустят, а для расследования лучше, если вы нам пока не будете мешать. — Он умолкает, а затем произносит: — Кроме того, вы можете совершить побег и уклониться от суда и следствия. Уведите, Вреде!

— Следуйте за мной! — командует Вреде. — Да поторапливайтесь! Сегодня вечером у меня еще есть дела.

Они идут через темный двор, лязгает железная дверь, вахмистр зажигает свет, каменный коридор, знакомые решетки, дверь в камеру…

— Нетоплено, — с запинкой произносит Вреде. — Ну, на одну ночь и так сойдет. Я вам дам еще одно одеяло. Хотите что-нибудь поесть? Могу дать кусок хлеба. Суп уже роздали. Вытащите все из карманов. Через пять минут я заберу подтяжки и галстук и погашу свет. Давайте побыстрее!

В камере, этом промозглом склепе, еще не очень темно. Лампочка во дворе бросает на потолок тусклый отсвет. Дрожа от холода, Куфальт сидит на постели и не отрываясь смотрит на серые стены.

Что стоит вам провести одну ночь в тюрьме! Что стоит вам провести только одну ночь в тюрьме! Что стоит вам провести одну ночь только в тюрьме! Несказанная ярость охватывает его. Нет, дрожал он не только от холода.

— Ну, погодите, вот выйду на волю, я вам покажу!..

И снова: что стоит вам провести одну ночь только в тюрьме!

Позже он слышал звонки проезжавшей пожарной команды.

Да, все правильно, Брун был совершенно прав: все сжечь… всех поубивать, всех паразитов! Что стоит вам провести одну ночь только в тюрьме!..

6

Пожарная команда, звонки которой слышал Куфальт, выехала на деревообделочную фабрику. Фабрика горела. Да, она горела, а маленькому, добродушному, похожему на тюленя Эмилю Бруну пришлось пройти долгий, горький путь, до того как возник этот пожар, возник из-за него, но не он его устроил…

Конечно, он ошибался, утверждая, будто заводская администрация держала его, убоявшись его разговоров о легко горящих деревообделочных фабриках. Нет, эти и подобные разговоры там можно было услышать довольно часто, собаки, которые лают, не кусаются, а на худой конец, существовала страховка.

Нет, его держали, потому что он был по-настоящему прекрасным работником, да к тому же еще и старательным, трудягой, как он сам себя называл. Такого погонялу, да к тому же еще и за гроши, вовек не сыскать!

Серьезный оборот дело приобрело только тогда, когда его цех действительно стал давать плохую продукцию и выяснилось, что саботаж организовал Брун.

Вот тогда Брун к впрямь был на грани вылета. Но спасло то, что работник он был незаменимый. Надо было что-то придумать, чтобы обломать его!

Бухгалтер по зарплате, желчный, ядовитый старик, предложил рассказать биографию Бруна коллегам по работе и таким образом изолировать его, чтобы заводская администрация стала ему единственной защитой. К чести фирмы «Штегувейт» нужно заметить, что предложение отклонили. Бухгалтера, который получал мизерную зарплату и люто ненавидел каждого прилично зарабатывающего рабочего, хорошо знали. Над ним посмеивались, но не трогали, потому что понимали: пока он работал, можно было не сомневаться, что не будет выплачено ни пфеннигом больше. Но воспользоваться его предложением никто не захотел.

Вместо этого вспомнили об одном польском рабочем-эмигранте, некоем Кане, который, работая на строгальном станке, был недоволен жизнью. Каня, льстивший, подлизывавшийся к начальству, был готов выполнить любое поручение и даже бесплатно работать сверхурочно. Больше всего он ненавидел собственных коллег, презирал их за тупость, инертность и лень. Он не упускал случая, чтобы донести на них и навредить им: он был прирожденным бригадиром и думал только о своей фабрике и, следовательно, о своем продвижении по службе, дабы осуществить свою мечту: приобрести двухкомнатную квартиру с радио и плюшевой мебелью.

В интересах дела его следовало бы посадить рядышком с Бруном, и пусть их соревнуются, сколько влезет.

К сожалению, удались оба плана, причем план желчного бухгалтера — раньше плана администрации. Этому крючку — бухгалтеру, не давало покоя, что его отличное предложение отклонили. Он тайком натравил рабочих на Бруна. Но тот не сдавался. Мало того, ему даже удалось сколотить в цеху группу рабочих, принявших его сторону и где только можно вредивших более многочисленной группе хулителей. Теперь основное рабочее время уходило на эту вражду, и насесты сколачивали только под присмотром мастера. Но стоило тому отлучиться, как тут же вспыхивали ссоры; враждующие стороны взламывали шкафчики в раздевалках и крали содержимое, портили привод машины, чтобы оборвавшийся ремень, зацепив противника, мог затащить его в станок. Исподтишка запускали молотками, а произнесенного вполголоса слова «убийца» было достаточно, чтобы завязалась драка.

К этому добавились постоянные прошения в дирекцию немедленно уволить убийцу. Показывали раны, якобы им нанесенные. Пропадали деньги — это он их украл. Дыры на спецовке от кислоты — только у него одного была бутылка с кислотой.

И вот в цехе появился Каня. Каня был не просто рабочим, который сколачивал насесты, дирекция имела на Каню какие-то виды, об этом знал весь цех, но какие именно — мнения расходились, однако то, что речь здесь шла о Бруне, было ясно всем.

Появился Каня, и с его появлением сразу наступило затишье, которого так желала дирекция. Обе стороны выжидали. Кем был Каня, только ли просто надсмотрщиком, который должен был докладывать дирекции обо всем происходящем? Во всяком случае, держался он скромно. Прежде он работал на строгальном станке и в насестах не разбирался, искусством сдельно вбивать гвозди не владел. Он возился с досками, косился вправо, влево.

— Да, этот за день один насест сделает, — крикнул кто-то, и все засмеялись. Каня тоже засмеялся. До обеда Каня сделал свой первый насест.

— Брак, переделать! — сказал мастер, и Каня скромно улыбнулся.

Все сразу смекнули, что от Кани проку не будет. И уже на следующий день на него не обращали внимания. У стеллажа с гвоздями Вилли Блунк и Эрнст Хольтманн затеяли ссору.

— Ты что это мне на ноги наступаешь?

— Кто кому наступает на ноги? Ты мне или я тебе?

И один наступил другому на ногу.

— Ах ты, вонючий убийца!

— А ты — вонючий бабник!

Блунк проходил по бракоразводному процессу, о котором подробно и грязно рассказывал.

— Эй, Брун!

— Что, Стаху?

— Отпусти Вилли, а то получишь молотком!

— Если хочешь, чтобы я сам заехал тебе молотком!..

— Вонючий убийца!

В ответ раздался звериный рев. В клубок ссорящихся, дерущихся, раздавая удары направо и налево, прыгнул Каня. Рукава его рубахи были засучены, рубашка на груди расстегнута.

— Э-эх! Кто убийца? Ты? Ты тоже? Получай! Еще хочешь? Еще получай! Мотай отсюда, вшивый поляк! (Это относилось к Стаху и свидетельствовало об объективности будущего бригадира.) Кто еще драться? Драться всегда со мной! Ну, ходи сюда, как тебя звать?

В три минуты Каня расшвырял дерущихся в разные стороны. Было предостаточно окровавленных лиц, подбитых глаз. Щеку Стаха пересекала рваная рана, как от удара кастетом, Брун вышел из драки невредимым.

Каня неистовствовал.

— Кто бить — ходить ко мне! Хха! Я всегда бить! Кто убийца — ходить ко мне, я его убивать! Как тебя зовут, вот ты, младенец, я тебя побить. — И спокойнее: — Работай, Брун. Что ты делать, меня учить… Как я работаю — дерьмо! Ты меня учить! Кр-р-репко учить, понимает?!

Такая драка была только раз и больше не повторялась. Стоило возникнуть даже незначительной ссоре или перебранке, как тотчас слышалось наводящее ужас «Хха!» и гремел голос Кани:

— Как ты зовут, собачий сын? Иди ко мне, я тебя бить! — и все стихало. Слово «убийца» исчезло из лексикона рабочих; Каня не скрывал своих симпатий к Бруну.

Каня стал прилежным учеником Бруна, и, пока он был им, царил мир. Может быть, Каня надеялся, что, втянувшись в работу, он обгонит Бруна и по праву станет бригадиром. Но в этом он ошибался. Решала не только физическая сила. Наверняка Каня раза в два-три был сильнее Бруна. Но здесь нужна была прежде всего врожденная ловкость, точный глаз и верная рука.

Пока Брун обучал Каню, они работали рядом. Потом, когда Каня понял, что учиться ему больше нечему, он стал работать в другом конце цеха, объяснив, что мерзнет у окна. Оба называли друг друга по имени — Йозеф и Эмиль — и разговаривали друг с другом в обеденный перерыв, но тон разговора стал прохладней. Брун чувствовал, что Каня постоянно следит за ним, чувствовал, что тот считал каждый сделанный им насест, что Каня старается изо всех сил. и, улыбаясь, он легко вгонял гвоздь за гвоздем, помогая еще и другим, и тем не менее Кане даже близко не удавалось подойти к его выработке. Пока Брун обедал или торопливо курил в уборной. Каня давно уже вкалывал за своим верстаком. Наконец появлялся Брун, болтал с кем-нибудь, может, даже наблюдал на Каней, потом брал свой молоток и через каких-нибудь полчаса догонял и перегонял Каню.

Нет, перебранок и драк больше не было, но каждый в цехе чувствовал, что затевается что-то пострашнее. Брун тоже чувствовал, что его ненавидят, но не принимал это близко к сердцу. Он полностью положился на Каню и верил ему. Он так и не понял, что Каня пресек нападки против него только для того, чтобы доказать дирекции, что у него есть авторитет, а значит, он способен стать бригадиром. Для Кани вопросом жизни и смерти было перегнать Бруна, он очень хорошо понимал тактику стравливавшего их начальства. Он понимал, что ему нужно помочь себе и сделать это иным способом, чем раньше.

В обед Брун, проглотив свои бутерброды, как обычно, зашел в уборную, чтобы выкурить сигарету. Запершись, он наслаждался куревом, как вдруг услышал за дверью шепоток. Затем застучали удары молотка, а когда он бросился к двери, было уже поздно: ее заколотили гвоздями.

Два или три часа он кричал что было мочи, переводя дух, он слышал, как гудят станки, хлопают приводные ремни и верещат пилорамы. Но никто не отзывался, будто его не слышали. Наконец терпение его иссякло. Всем своим коротким широким телом он навалился на дверь и выломал ее.

Прошел в цех, где, казалось, никто не обращал на него внимания, занял свое рабочее место. Разумеется, его инструмент пропал, мастера нигде нельзя было найти, а когда через час он нашел его в котельной и вернулся с ним в цех, то инструмент аккуратно лежал на прежнем месте. А между тем поступила заявка, что дверь уборной сломана. Утверждениям Бруна никто не придал значения: ему пришлось заплатить за сломанную дверь, его лишили недельного заработка.

Через несколько дней Брун чуть дольше задержался в мастерской. Все уже давно ушли. Когда он шел по темному коридору, соединявшему машинное отделение с вахтерской, сверху, из темного окна, со всего маху, на какой только способна сильная мужская рука, на его правое плечо бросили деревянную чурку: будь у Бруна потоньше кости, они бы сломались. Три или четыре дня он не мог шевельнуть рукой, а когда снова пришел на фабрику, то понадобилось еще две недели, прежде чем он заработал в полную силу.

В течение этих двух недель Каня торжествовал, он снова заговорил с Бруном, и, казалось, все было в порядке.

Но затем все началось сызнова. Наверняка это было делом рук не одного человека. Вероятно, их было много, может быть, все. Это была настоящая травля, в людях проснулся охотничий инстинкт, они всюду травили его.

Он нигде не чувствовал себя в безопасности. Дома, в мастерской, в кино, на улице — везде с ним приключались истории. В его окне били стекла, прохожий, которого он наверняка до того ни разу не видел, сорвал с него шляпу и бросил ее в канаву. В темноте его кололи иголками, у него пропадали рубашки, головка молотка всегда болталась. А когда он возвращался ночью, на ступеньках был лед. Он больше не мог пойти ни в один ресторанчик, холодная стена вражды окружала его. Сейчас ему нужен был бы Куфальт, но его он потерял. Он подумывал о том, чтобы сбежать в Гамбург, в Берлин, где никто его не знал, где он мог затеряться, но был еще шанс у директора, который он не хотел терять, и было честолюбие — не уступить этим молодчикам.

Но он отчаялся. Он не знал, как это вынести. Днем он ходил сутулый, пожелтевший, а ночью с ужасом просыпался от собственного крика. Весь мир был настроен против него, и он мог спокойно вздохнуть, только когда был в безопасности, только в те редкие минуты, когда через тюремные ворота его впускали к директору.

Там его утешали.

В последнее время творилось странное: каждое утро, когда Брун приходил на работу, его верстак был загажен дерьмом. Прямо вымазан им, и Бруну приходилось под протестующие крики коллег каждое утро приносить воду, мыть и скрести верстак. И только после этого он начинал работать.

Как бы рано Брун ни приходил, его верстак был загажен всегда. Брун жаловался администрации, но ему отвечали: в полседьмого ночной сторож проверял его верстак, и тот был чистым, пусть вовремя приходит на работу и ведет себя так, чтобы не давать повода для таких глупых шуток.

Брун понял, что это заговор, и раскрыть его можно было, только если ночью самому поймать злоумышленника. И вот однажды ночью он пробрался на фабрику.

7

Залезть было легко. Сзади фабрика примыкала к маленькому переулку, по которому ночью почти никто не ходил. Стоило погасить там единственный газовый фонарь, и можно было без помех перелезть через невысокую стену и попасть во двор.

Брун погасил фонарь и полез.

Собаки, ждавшие ночного сторожа — еще не было и девяти, — залаяли, а затем, повизгивая, подбежали к нему: они хорошо знали его с того времени, когда он регулярно лазил на фабрику, чтобы портить готовые изделия.

Он дал им немного хлеба, глянул на четырехэтажный фасад фабрики, которая темной громадой нависла над ним в беззвездном ночном небе, и удивился: в кассе горел свет.

Секунду он стоял раздумывая. А затем, решив, что, вероятно, забыли выключить свет — кто еще в это время мог находиться а кассе? — вытащил отмычку, хранившуюся у него еще с того времени, тихо открыл дверь, отогнал собак и заперся изнутри.

Снова он постоял прислушиваясь, затем снял ботинки, спрятал их за кипой досок и медленно пошел по коридору к цехам. Было довольно темно, но Брун не осмелился зажечь свет, в девять вахтер обычно совершал обход и мог заметить отблеск света в окне. Он ощупью двигался вдоль стены, нащупал ногой ступеньки, которые вели наверх, и медленно, осторожно поднялся.

Ступеньки скрипели, но это ничего не значило, фабрика строилась из дерева, зимними ночами, когда не топили, здание, остывая, трещало, потому скрип и треск никого не должен был насторожить.

Брун стоял у двери цеха, где делали насесты. Он вытащил второй ключ, потыкал пальцем, нашел скважину, вставил ключ и повернул его. Язычок замка щелкнул, Брун услышал это, положил ладонь на ручку двери, ручка поддалась, но дверь не открылась.

Он нажал еще раз, и снова дверь не открылась.

Какое-то мгновение он стоял раздумывая, затем его руки принялись ощупывать дверь: что-то мешало двери открыться.

Вдруг он замер. Ему в голову пришла мысль, что другой, будь он трижды проклят, держит дверь изнутри. Он стоял тихо, прислушиваясь. Тишина, только сердце его стучало медленно и словно бы лениво да торопливо тикали карманные часы.

Волна страха прошла: как тот мог держать дверь, когда дверная ручка поддавалась? Брун снова принялся искать. В темноте он нащупал над ручкой что-то вроде маленького отверстия, а замочная скважина находилась под ней — в чем же дело? Надо быстро посветить карманным фонариком.

Он сделал это. Да, случилось то, чего он опасался. Вероятно, постоянная пачкотня и мерзкий запах надоели, над ручкой вставили второй замок — с секретом.

Можно было возвращаться домой. Каня не пришел, Каня наверняка об этом знал, поймать его не удалось. Встреча снова откладывалась.

Безграничная, лютая злоба переполняла его. Утром непременно будет что-то новое, другая подлость, изобретенная Каней и выполненная с одобрения рабочих, — а ведь сегодня можно было бы расквитаться с гадом! Неужели они не могли подождать еще денек с этим дурацким английским замком!

Он замер. А кто сказал, что замок установили сегодня? Днем его не было видно, дверь была распахнута настежь, чтобы груженые тележки проезжали, замок могли установить давно. А Каня все-таки ходил. Ведь это вранье, что ночной сторож в полседьмого проверял его верстак и тот был чистым. У Кани были помощники, может, сам сторож и давал ему ключ? Как-то рано утром Брун выслеживал Каню возле дома, нет, Каня так рано не появлялся на фабрике, он вышел из своего жилища только без пятнадцати семь, это вранье, что верстак в полседьмого был чистым! Но какой от всего этого прок?

Он не мог стоять и ждать здесь Каню. Его обнаружит сторож, Каня издалека увидит его, Брун не мог в открытую драться с ними, он должен был напасть на Каню в тот момент, когда тот действовал, нужно было спрятаться!

Какое-то время он, раздумывая, стоял.

Нет, неясно, каким путем Каня проникал сюда. Ни внизу в коридоре, ни на помосте машинного отделения Брун не мог спрятаться. У Кани было три возможности попасть сюда, принимать в расчет только одну просто бессмысленно, вероятно, он тогда просидел бы всю ночь напрасно. Брун должен был попасть в цех, если не через дверь, то…

Он вставил отмычку в замок и снова запер дверь. Сторож ничего не должен заметить.

Разумеется, можно было попасть в цех через крышу, но Брун плохо лазал, его тяжелое короткое тело в тюрьме утратило гибкость. Кроме того, надо было бы сначала посмотреть днем, куда лезть. Долбить стену соседнего помещения теперь же, ночью, без необходимого инструмента, когда сторож, вероятно, уже начал обход, было безумством.

Брун медленно повернулся, чтобы уйти. Ничего не поделаешь, ему, как всегда, не везло. Эх, напасть на Каню из засады и так его отделать, чтобы он недельки три провалялся в постели и не мог даже пальцем указать на Бруна. Вот было бы здорово!

Но не везет, так не везет.

Он спустился по ступенькам вниз.

И остановился.

В самом низу он заметил свет, это мог быть и сторож, но он слышал разговор. Значит, этим путем возвращаться нельзя.

«Я могу, — подумал он, — попасть в камеру для опилок через клееварочный цех, желоб широкий, и скачусь в котельную».

Он было шагнул назад, как вдруг услышал отчетливый голос.

Он снова подошел к лестнице, прислушался.

Да, то был его голос, он слышал, как тот громко кричал:

— Иди сюда, пся крев, сволочь! Я знаю, ты наверху, я видел, как ты перелез через стену!

У Бруна ничего при себе не было, кроме двух ключей, здоровенные тяжелые ключи, он взял их и швырнул в лестничный проем, туда, где горел свет.

Раздался крик, но это был не голос Кани и не голос сторожа, грубый и низкий, а высокий, тонкий, визгливый голос, знакомый ему…

Их было много, настоящая свора…

— Покажите-ка, господин Кессер… Не страшно, царапина…

В свете фонаря показалось лицо, да, это был бухгалтер по зарплате, так ему и надо, этому крючку, он Эмилю уже столько насолил!

— Пустяки, царапина, — произнес сторож, обращаясь к стонущему. — Вам не следует идти с нами, или вы думаете, этот стервец просто так дастся нам в руки?

Неожиданно на лестнице стало светло, кто-то, конечно же Каня, зажег лампочку, и тут только Брун заметил, что он в опасности: бесшумно, в носках, длинными скачками вверх по лестнице несся Каня.

Брун бежал, бежал от света в темноту, это было еще труднее, он вбежал в клееварочный цех, здесь было совсем темно, трудно будет поднять люк.

Он слышал, как возились с дверью в цехе насестов, где он только что стоял, — где у люка кольцо? Оно должно быть здесь, в этом углу, пока его рука шарила, он смотрел на открытую дверь, в падавшем с лестничной клетки свете она отчетливо вырисовывалась на черном фоне стены.

Он не успел нащупать кольцо, чтобы приподнять люк, как увидел в двери тень. Враг тяжело дышал, прислушивался, Брун пригнулся, схватил чугунный горшок с клеем, взглянул на потолок…

Правильно, свет вспыхнул, Каня радостно заревел:

— Вот ты где, иди, Эмиль, я тебя убивать, преступник проклятый!

В этот момент зазвенели стекла, снова стало темно, на пол упали осколки, Брун разбил лампочку…

А сам тихо скользнул в сторону, теперь он был в противоположном углу за клееварочной печью, смотрел на своего противника, который, матерясь, стоял в двери…

Затем стало совершенно тихо… Он смотрел на силуэт, силуэт не двигался, вероятно, прислушивался…

Каня звал:

— Иди же, Эмиль! Не бойся, я тебя сразу убивать, у меня дубинка, быстро, не больно будет.

И он действительно размахивал дубинкой.

Брун осторожно пошарил на печи, нашел чугунный горшок с клеем, что потяжелее, и резким движением бросил его в темный силуэт.

Зарычав от боли, Каня выругался. Брун попал, Каня исчез. Он слышал, как тот кричал в коридоре:

— Идите сюда с фонариком. Сволочи, что, мне подыхать в темноте?

Заскрипели ступеньки. Пора. Он схватил кольцо люка, поднял его, внизу было темно, он прыгнул в темноту, и тяжелый дубовый люк с грохотом над ним захлопнулся.

Он упал на мягкое, на опилки. Неясно, будто издалека, сверху доносились зовущие голоса. Нужно было торопиться. Он пополз по опилкам.

Ломать дверь не было смысла, наверняка она была заперта, нужно было найти вентиляционный ход.

Он вспомнил, что ход должен быть в другом углу, нашел его. Ход был очень узким, но можно попытаться. Он снял куртку, штаны, вытянул руки и просунул ноги в отверстие. А затем потихоньку пополз вниз, с трудом протискиваясь сквозь узкий стальной короб.

Он отполз всего на два или три метра, как вдруг стало светло, они теперь были и в камере для стружки. Он слышал возбужденные голоса, но ничего не мог разобрать. В узком коробе воздух был спертым, каждое движение давалось тяжело, голова, казалось, раскалывается, перед глазами плыли красные круги.

Наверняка они его искали в опилках. Пройдет еще немного времени, и они поймут, что его там нет, и вспомнят о вентиляционном ходе. Сантиметр за сантиметром он упорно полз вперед. Пока они поймут, где он спрятался, нужно добраться до изгиба короба, который вел в котельную первого этажа, уж там он проскочит, свалится вниз и убежит.

Круг света потемнел, что-то заслонило свет, и он услышал голос:

— Дайте фонарик, может, он тут.

Свет ослепил его, радостный голос закричал:

— Вот он! Вот он! Дай пистолет, я выстрелю ему в лицо, в его поганую харю! Дай пистолет, сторож!

Бруна на какой-то миг парализовал необъяснимый страх, а затем он рванулся вниз так. что захрустели суставы. Еще… Еще…

На мгновение все отошли от трубы, наверняка спорили из-за пистолета…

Но ведь не могут же они так просто выстрелить, решил он. Я ведь не сопротивляюсь…

Он медленно полз и полз…

Снова показался свет, он ничего не видел, слепящий свет фонаря бил ему прямо в лицо. Когда же будет изгиб? Господи, он мне выстрелит прямо в лицо…

Его ноги потеряли опору, повисли в воздухе, неимоверным усилием он оттолкнулся, полетел вниз, не хватало воздуха, в груди что-то оборвалось, он падал, падал, ни о чем больше не думая, все, конец… конец…

Он пришел в себя, лежа в куче опилок рядом с большой циркуляркой. Он огляделся, прислушался: тишина. Пошатываясь, он встал, в тонком нижнем белье было холодно, он дрожал. Снова прислушался, тишина. Может быть, он всего на секунду потерял сознание. Тишина.

Ему пришла в голову мысль о том, что они наверняка ищут его в котельной. И он тоже думал, что попадет в котельную, но это было, конечно, неверно, теперь он это понимал, вентиляционный короб не был таким длинным, Брун упал прямо в машинный цех. Было темно, ощупью он двинулся дальше, натолкнулся на дверь. Дверь, конечно, была закрыта. Идиот, и зачем только он выбросил ключи, может, один из них подошел бы. Уж теперь они наверняка придут и убьют его.

Что делать? Он совсем растерялся, из-за падения голова у него работала хуже, он еле двигался.

И тут он вспомнил об окнах. Ведь он очутился на первом этаже, летел через три этажа, окна выходили во двор, ему нужно было только пролезть через фрамугу.

Хромая, он с трудом направился к окну. Непонятно, почему они не шли. Пусть его арестуют, он так устал. В тюряге отличные постели, какая разница, главное, чтобы каждый мог лежать на своей заднице.

Эта мысль понравилась ему. «Каждый должен лежать на собственной заднице», — подумал он, но все-таки подошел к окну, потянул за веревку фрамугу и посмотрел наверх. Надо было одолеть три метра, внизу окна были сделаны из армированного стекла и прочных стальных рам, придется лезть наверх. Он так устал, а нужно подтянуться, ухватившись за ремень привода, лучше бы они пришли.

Он взялся за ремень привода и начал подтягиваться. Руки страшно болели, казалось, они совсем обессилели. Но хуже всего дело обстояло с ногами, он хотел упереться ими о стену, чтобы облегчить вес собственного тела, но они не слушались. И все же, медленно перебирая ремень руками, он подтягивался вверх и уже близок был к тому, чтобы ухватиться за край фрамуги, как вдруг ремень начал скользить по шкиву, и Брун упал вниз.

Он ударился головой о край верстака и снова потерял сознание.

Когда он открыл глаза, рядом стоял Каня. В цехе было светло. Каня стоял перед ним, уставившись на него своими маленькими, черными сверкающими глазками, размахивал резиновой дубинкой и молчал.

Брун тоже молчал, смертельно усталый, он лежал неподвижно, как колода. Его посиневшие губы шевелились, но кроме вымученной улыбки он ничего не мог из себя выдавить. Он больше не испытывал страха.

— Иди! Подымайся, свинья! — вдруг крикнул Каня и ногой пнул Бруна в бок.

Поддаваясь толчку, Брун нехотя перекатился чуть дальше и снова закрыл глаза.

— Вставай, преступник! — крикнул Каня, схватив Бруна за воротник.

Но стоило ему отпустить его, как Брун снова рухнул на пол.

— Мне что, тебя носить? — крикнул Каня и что есть силы ударил Бруна резиновой дубинкой по голове. Брун приподнял голову, тело его напряглось, словно он хотел встать, а затем с тихим стоном он весь обмяк, глаза его закатились и синие зрачки уставились на Каню…

— Притворяешься, гад! — крикнул тот и ударил еще раз.

Крепкая широкая натруженная ладонь Бруна разжалась, старательные пальцы застыли.

Каня, не понимая, смотрел на него. Он заподозрил неладное, губы его задрожали, он наклонился над лежащим и, оглянувшись на открытую дверь, позвал:

— Эмиль! Эмиль!

Тот не отвечал.

Убийца с испугом смотрел на дверь, нет, они еще не появились, он еще мог убежать. Он бросился к выходу, прислушался к звукам в коридоре, выключил свет, снова включил его.

Быстро заходил по помещению, не глядя на застывшую фигурку на полу, потом подбежал к строгальным станкам, сгреб руками стружку, древесные отходы, бросил их на кипу досок, достал спички… Синей змейкой метнулось маленькое пламя, он дунул на него… И кинулся прочь. Забыв выключить свет, он захлопнул дверь, побежал дальше, вниз по коридору, выбежал во двор…

Сторож с бухгалтером вышли из машинного отделения.

— Ну, нашел его?

— Никого, — произнес Каня.

— Вылез в окно или спрятался под досками.

— Нужно его поймать!

— Гад проклятый! — с трудом выговорил Каня.

Он стоял спиной к цеху, наблюдал за лицами обоих.

— Пройдусь еще разок с собаками по фабрике, — решил сторож.

— О господи! — вдруг крикнул бухгалтер. — Там!!!

— Там!!!

За стеклами цеха бушевало огромное пламя, поднимаясь все выше и выше, слышно было, как трещали доски…

— Он поджег! — крикнул Каня. — Глянь, фрамуга открыта!

— Все-таки сделал, как грозил, — произнес бухгалтер.

— Что вы болтаете? — крикнул сторож. — Бегите к пожарному сигналу. Звоните в полицию. Каня, беги в котельную, закрой заслонку в элеватор. А то вся фабрика сгорит.

— Поздно! — произнес Каня. — Смотри!

На третьем этаже вдруг стало светло как днем, они слышали рев и свист огня, за стеной фабрики раздались громкие крики…

— Капут! Все, капут! — произнес Каня. — Пропала фабрика. Опять мне жить на пособие, гад проклятый!

7

— Фамилия?!

— Куфальт.

— Имя и фамилию полностью!

— Вилли Куфальт.

— Вильгельм! Следуйте за мной! — старая песня, знакомая музыка.

Куфальт идет впереди вахмистра, а камере буянит бродяга, клянча водку:

— Стаканчик водки! Стаканчик!

Лязгают железные ворота, они идут по двору, в ратуше полно людей, все они с любопытством или смущением смотрят на Куфальта.

Дело происходит на следующий день, но в обед. Зная порядок, Куфальт удивлен, что его снова вызывают на допрос. Или все-таки они решили провести еще одну очную ставку?

Теперь он спокоен, зло, язвительно спокоен. Пусть делают что хотят. Доказательств у них никаких нет, им придется меня отпустить. А тогда!.. А тогда!..

Господин Брёдхен сидит в кабинете начальника, высокого широкоплечего полицейского офицера, который, стоя за письменным столом, читает какие-то дела. Он делает вид, будто совершенно не прислушивается к допросу, который его подчиненный снимает с Куфальта, но, поймав брошенный искоса взгляд, Куфальт понимает, что тот только делает вид.

— Садитесь, господин Куфальт, — на удивление мирно произносит Брёдхен.

Куфальт здоровается и садится.

Брёдхен наклоняет голову и испытующе смотрит на Куфальта.

— Ну, вы подумали, господин Куфальт? — спрашивает он.

— Мне нечего думать, — произносит Куфальт. — Вы меня незаконно посадили: женщина меня не узнала.

— Фрау Цвитуш, конечно же, вас узнала, — возражает тот. — Ее сбило с толку освещение.

— Я никогда не был у нее в квартире, — говорит Куфальт.

— Да нет, вы были в ее квартире!

— Это еще нужно доказать!

— Фрау Цвитуш даст показания под присягой.

— Она? А шляпа разве была зеленая, господин комиссар, а разве тот не был повыше ростом? Вы ведь и сами в это не верите.

— Зачем вы так глупо врете, господин Куфальт? Вы ведь были в квартире.

— Не был я в квартире!

— А это что такое?

Куфальт взглянул и обмер, обмер…

Это была квитанция на подписку «Вестника», выданная фрау Цвитуш, Тёпферштрассе, 97, в январе. «Получил одну марку двадцать пять пф. Куфальт».

Глянул и обмер.

И сразу в памяти всплыла комната, вспомнилось, как вчера толстая женщина плаксиво сказала ему: «А вы меня еще уговаривали приглядеть за плитой. Вы, дескать, подождете…»

Она сказала это или что-то похожее.

Тогда в нем что-то шевельнулось, он был близок к разгадке, но вмешался каменщик, и он снова забыл… Значит, все-таки он был там, это лицо затерялось среди сотен других, виденных за последние недели…

Голова его свесилась на грудь, он ни на кого не смотрит. «Уложили. Наповал, как Роберта Блюма», — подумал он.

Ему дают время поразмыслить.

Спустя некоторое время господин Брёдхен совершенно мирным тоном спрашивает:

— Ну, господин Куфальт…

Куфальт берет себя в руки. Ладно, он влип. Так быстро, как он думал, его не выпустят. Придется смириться с этим. Кто сидел, тот рано или поздно влипнет в какую-нибудь историю.

Значит, он признается, даст прекрасные показания.

Если он это сделает еще в полиции, может быть, ему это зачтут. На сколько потянет это дело?.. Простая кража, но он сидел — год? Полтора года? Хорошо, что ему не придется досиживать условный срок. Хоть это радует…

Мысли так и крутятся у него в голове, тут уж не до этих двух легавых. Он снова чувствует на себе их взгляды, слышит, как Брёдхен еще нетерпеливее спрашивает:

— Итак, господин Куфальт?

(А почему он, собственно, продолжает называть меня господином!)

— Ну, ладно, — собирается с духом Куфальт. — Да, я был в квартире.

— Почему вы сразу не сказали?

— Решил, что как-нибудь выкручусь.

— Вы думали, мы вас отпустим, и вы сбежите?

— И это тоже.

— А что еще?

— Подумал, что смогу запутать старуху.

— Так. Значит, вы взяли триста марок?

— Да. Само собой.

— Вы их взяли?! Украли?..

— Конечно.

К своему удивлению, Куфальт замечает, что Брёдхен очень недоволен им. Господин Брёдхен задумчиво смотрит на него и жует нижнюю губу.

И полицейский офицер тоже перестал шелестеть бумажками и уставился на сознавшегося преступника.

— Украл. — Куфальт чувствует, что показания нужно дополнить. — Нужны были деньги, хотел жениться.

— Но вы же зарабатывали очень много денег?

— Значит, не хватало.

Становится тихо.

Теперь уже переглядываются начальник и подчиненный. Куфальт снова разглядывает их. Что-то не клеится, это ясно. Вот начальник полиции наклоняет голову к полицейскому чиновнику и что-то шепчет ему на ухо.

Брёдхен снова задумчиво смотрит на Куфальта и медленно качает головой.

— Господин Куфальт, — произносит он. — Итак, вы уверены, что именно вы украли деньги?

— Ну конечно!

— А что вы еще натворили?!!

Вопрос острым ножом вонзается в Куфальта. На мгновение сердце его сжимается, а затем он, глупо улыбаясь, произносит:

— Да вроде ничего, господин секретарь, это было моей первой попыткой.

— Ну нет! Не отрицайте! Мы навели справки. Вы…

Брёдхен наклоняется вперед, пронизывая Куфальта взглядом.

Разные мысли мелькают в мозгу у Куфальта: «Неужели они сцапали Бацке? Навели справки, с каких пор легавые говорят: навели справки?.. Берет на понт, нужно притвориться, погляжу-ка на него и я. Эх ты, бычья башка, бычья башка с рогами, герб мекленбургский».

И он храбро смотрит на него.

И надо же, господин Брёдхен не договаривает своего предложения, так лихо начатого словами «Вы…».

— Если вам хочется подольше посидеть в изоляторе, Куфальт, — вместо этого произносит он.

— Ну что стоит мне провести ночь-другую в тюрьме? — зло спрашивает Куфальт.

Господин Брёдхен не обращает на это внимания, вероятно, он не может понять злости Куфальта.

— А из какого ящика вы взяли деньги?

— Из ящика комода.

— Из первого, второго или третьего?

— Из самого верхнего, нет, я точно уже не помню, я очень волновался.

— Где же они лежали?

— Кажется, под бельем.

— А как вы догадались? Вам кто-то сказал, что деньги там?

— Откуда. Я просто попробовал, потому что она долго возилась у плиты.

— Так-так. — Господин Брёдхен задумчиво потирает свои плохо выбритые щеки. — Так-так. Значит, мы можем составить протокол?

— Да.

— Вы подпишете?

— Да.

— И сядете за это в тюрьму?

— Да.

— Я думаю, годика на два.

— И я так думаю, господин инспектор, — дерзко произносит Куфальт и с притворной покорностью глядит на Брёдхена, Он понял, что они только морочат голову, что протокол никогда не будет составлен.

— Гоните его в шею, Брёдхен, — внезапно срывается офицер. — Я не могу его больше слышать, этого завравшегося сукиного сына.

— Слушаюсь, господин майор.

Брёдхен вытягивается по стойке смирно, Куфальт тоже вскакивает во время этой вспышки гнева.

Брёдхен вполголоса спрашивает:

— А другое дело?

— Гоните его! Гоните, вы же видите! Сам когда-нибудь влипнет, зачем нам мучиться?! Только попадись нам, субчик! — кричит офицер Куфальту прямо в лицо, грозя ему кулаком.

— Всего наилучшего, — вежливо произносит Куфальт и в сопровождении Брёдхена выходит из бюро.

— Это что же получается, господин инспектор! — спрашивает он за дверью. — Что это он разошелся? Разве не я украл деньги?

— Проваливайте, приятель. Вам выдадут ваши вещички, и мотайте отсюда. Я сейчас позвоню.

— Разве я вам что-то напортил? Ничего не понимаю. Вы мне скажите…

— Ну только попадись ты мне, подлюка. Уж я тебе покажу!..

Куфальт смотрит на пожелтевшее, искаженное злостью лицо.

«Ну, теперь не остановишь», — думает он.

— Что стоит мне провести одну ночь в тюрьме, господин инспектор, — произносит он, и на сей раз господин Брёдхен понял.

— Послушайте, вы! — кричит он.

Но Куфальт уже бежит в каптерку, чтобы получить там свои вещи.

9

Через два часа Куфальт сидит в гамбургском поезде.

Все как в тот майский день, когда его выпустили: опять придется все начинать сначала, все в тумане!

Но все не так, как в мае. Он знает, действовать, как тогда, он не будет.

На этот раз он попробует по-другому. Ему незачем стараться, так или иначе все кончится плохо. «Прощай», — думает он.

— Видите ли, — сказал господин Крафт. — Мы ведь уже знаем от Брёдхена, что не вы взяли деньги, и все-таки…

— Может быть, вы знаете, кто их взял? — с любопытством спрашивает Куфальт.

— Он и этого не знает! Сам каменщик Цвитуш! Вы удивлены?

— Да ведь он мне хотел все ребра переломать, — в самом деле удивляется Куфальт. — Почему же он их взял?

— Да ведь он известный пьянчужка. Полтора года терпел, пока о нем заботилось общество трезвости, а теперь снова запил. Все разом наверстал.

— Вот сволочь! — с чувством произносит Куфальт. — А я бы из-за него сел. Это Брёдхен расколол?

— Да нет. Хозяин пивнушки, которому Цвитуш передал деньги на хранение, чтобы пропить их потихоньку от старухи. Хозяин пришел сам, когда услышал о вашем деле.

— Значит, весь городок знает о моем деле? — спрашивает Куфальт.

— Да! — с нажимом произносит Крафт. И торопливо добавляет: — Вот видите, Куфальт, именно поэтому вы больше не можете работать у нас. Пока никто не знал, вы понимаете?.. Но теперь, когда все-все знают, вы понимаете! Ходить по квартирам, может быть, вам придется отвечать!

Секунду Куфальт молча смотрит на него.

— До сих пор ничего не пропало! — произнес он.

— Да, нет-нет, я ведь ничего не говорю. Но ведь всякое можно сказать, ведь вам это тоже неприятно.

— Я хорошо работал.

— Хорошо работали! Спору нет, работали хорошо! Наш лучший сборщик подписок! Но сейчас дела обстоят таким образом… мы даже готовы заплатить вам отступного, тридцать марок, нет, пятьдесят марок, ведь так, господин Фреезе?.. И это несмотря на то, что вы у нас так хорошо зарабатывали. Но вы понимаете…

Ему хотелось как можно скорее распрощаться.

— И за комнату вы тоже должны заплатить, — угрюмо произнес Куфальт. — Я здесь не останусь, я вернусь в Гамбург.

— Но… — начал было господин Крафт.

— Ладно, брось, — произнес Фреезе. — Заплати ему. Вот что, Куфальт, к Хардерам я бы не стал заходить…

Широко раскрыв глаза, Куфальт удивленно посмотрел на него.

— Брёдхен и у Хардеров был.

Все. Крышка. Конец. Тоже хорошо.

— Возьмите с собой последний номер, — догнал его Фреезе. — Прямо из типографии. Огромный пожар — тоже один из ваших… — Он замолк на полуслове, а затем добавил: — Ну ладно, всего доброго, Куфальт.

— Только без Трены, — произносит Куфальт, пытаясь засмеяться.

— А, Трена, Трена, — произносит Фреезе. — Она от вас не убежит. Все равно она будет с вами. Кстати, в Гамбурге есть каналы…

— Нет-нет, — произносит Куфальт. — В Гамбурге мы начнем все по-новому. Может, вы обо мне еще услышите…

И, рассмеявшись, уходит, снимает в сберкассе деньги, пакует вещи. Перепуганная хозяйка, ворча, крутится вокруг него: «Как можно таких выпускать!» И вот наконец он в поезде!

Начинается новое кино!

Он разворачивает свежий номер «Вестника».

— Вонючая газетенка, — бормочет он.

Но в этой газетенке он находит на полутора страницах нечто такое, что заставляет его забыть о поездке.

Сгорела деревообделочная фабрика!

«Поджигателя, рабочего Эмиля Бруна, отсидевшего одиннадцать лет в тюрьме, несмотря на тщательные поиски силами всей городской полиции и жандармерии, пока найти не удалось. Предполагают, что он в ту же ночь отбыл в Гамбург. Вероятно, это он во время пожара украл мужской велосипед, оставленный у входа в трактир Кюна, и на нем…»

Ну, Эмиль, дружище, если я встречу тебя в Гамбурге, восьмерить не буду, я тебя не заложу!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Идем на дело

1

Первая декада февраля. Гамбург пропитан дождями, туманом, холодом, слякотью и быстро тающим снегом.

Стоит ночному ветру подуть со стороны Аусен и Инненальстера, как люди поднимают воротники пальто и стараются быстрее попасть домой. Напрасно сверкают великолепным блеском шикарные магазины на Юнгфернштиге; разве что разгоряченная и оживленная молодая парочка после театра или кино остановится поглазеть на витрину: «Смотри, какой красивый большой аквамарин! Не этот, другой, оправленный в старое серебро…» — «Да, прекрасно! Пойдем, нам еще до дома добираться, а эта сырость и холод до костей пробирают!»

Еще десять минут, и поток зрителей из театров и кино уже иссяк, свет в витрине гаснет, с шумом спускаются жалюзи, стальные решетки вставляются с внутренней стороны окон — улица пустеет, лишь озябшие девицы стоят на углах в ожидании клиентов.

— Ну, миленький, что будем делать?

— Некогда, крошка, некогда, — торопливо произносит молодой человек в пальто и котелке. — В следующий раз.

Он быстро шагает дальше, воротник его пальто тоже высоко поднят, но, похоже, сырость и резкий ветер ему нипочем. Он довольно насвистывает что-то и твердо ступает каблуками, разбрызгивая снежное месиво.

«Порадуется же старушка Флеге утром моим порткам», — мельком проносится у него в голове.

Возле Альстерского павильона стоит полицейский. Он возвышается на посту темной грозной фигурой и зорко следит за улицей, но молодой человек только громче насвистывает…

«Ну и стой себе. Только стоишь на двести метров дальше, чем нужно!» — И он поворачивает на Гроссе Блейхен.

Больше ему спешить не нужно. Он идет довольный, снова насвистывает, останавливается перед витриной магазина мужской одежды и заговаривает с девушкой. Уходя, дарит ей сигарету и обещает на следующий вечер в восемь быть у этого же магазина. Сейчас у него, к сожалению, свидание.

За Гроссе Блейхен начинается Вексштрассе.

Кажется, уличные фонари здесь тускнее, да и людей почти не видно. Часы на Михеле бьют полночь.

Молодой человек перестает свистеть, идет медленно. Мрачной громадой возвышаются неосвещенные дома, в гавани воет сирена: из-за сырого воздуха кажется, будто пароход плывет за ближайшим углом.

На Гроссе Ноймаркт человек в нерешительности останавливается, снова закуривает сигарету, потом быстро идет в кафе, подходит к стойке и заказывает грог с двойной порцией рома.

Когда он его допивает, на часах двадцать минут первого. Он платит и снова выходит на улицу. Но дальше не идет, а возвращается и снова отыскивает Вексштрассе.

На углу Трампганга тоже стоит одинокая девушка. На сей раз он не ждет, когда с ним заговорят, а сам заговаривает с ней. Он немногословен.

— Ну? — спрашивает он.

— Он у Лютта, — торопливо шепчет она.

— Точно?

— Клянусь. А где мои пять марок?

— Две, — немного подумав, отвечает мужчина. — Вот. Остальные три получишь, если он действительно там.

— Будь осторожен, Эрнст, — предупреждает она. — Это зверь. Вчера избил Эльзу до полусмерти и вытряс из ее дружка все бабки.

— Значит, у него есть деньги? — Человек разочарован.

— Да, марок двадцать наверняка.

— Хм, хм! — раздумывает он. — Тогда пока.

— Точно?

— Клянусь, — передразнивает он ее, смеется и идет дальше.

2

Он идет не на Трампганг, а прямо, останавливается у Радемахерганга, смотрит в темный провал, где тускло светит газовый фонарь, оглядывается по сторонам — и ныряет в Трущобы. Идет направо, еще раз направо, снова пересекает Вексштрассе, исчезает в Лангенганге, проходит до Дюстернштрассе и снова исчезает в Шульганге.

Он идет все время посередине узких переулков, иногда вытягивает руки, пытаясь достать стену дома справа и слева. Иногда это ему удается, а иногда переулок слишком широк.

До сих пор ему не встретился ни один человек. Старые фахверковые дома стоят тихие, неосвещенные, будто давно вымершие, они склоняют друг к другу крыши, словно хотят упасть, и неба совсем не видно.

Иногда на мостовую, по которой он идет, падает свет из пивных, звенит цимбалами и колокольчиками оркестрион, пронзительно визжит граммофон. Окна пивных завешены желтыми или красными гардинами.

Человеку больше не до свиста, хотя идет он медленно, ему даже жарко, раз он хватается за задний карман брюк. Все в порядке, но решиться все-таки не легко, даже если храбришься перед девушками.

Еще не поздно повернуть к дому!

Человек очутился прямо на Кугельс Орт, уже виден красноватый свет из окон пивной Лютта. Теперь за дело!

Двое дюжих полицейских, перепоясанные ремнями, шагают прямо на него, ремешки касок туго затянуты под подбородком, дубинки покачиваются в такт шагам.

Они пристально следят за любителем поздних прогулок.

— Вечер добрый, — говорит он, вежливо поднимая черный котелок.

— Скверная ночь, — неожиданно мягко и тихо произносит один из полицейских. — Скверная погода, скверное место.

Человек — он хотел пройти мимо них в Кугельс Орт — вынужден остановиться. Оба верзилы смотрят на него сверху вниз — как на куклу.

— Туда можно? — спрашивает осторожно человек, кивая головой на свет из кабачка Лютта.

— Почему вы хотите именно туда? — дружелюбно спрашивает полицейский на мягком гольштинском диалекте.

— Мне интересно, — отвечает человек. — Я так много слышал об этом квартале.

— Лучше бы вам туда не ходить, — тихо, но твердо шепчет полицейский. — А то ненароком котелок проломят. — И сам смеется своей шутке.

— Ну и ну! — разочарованно произносит человек. — Куда же еще тогда пойти?

— Домой! — неожиданно рявкает другой полицейский. — И как можно быстрее. Нам здесь еще хлопот не хватало!..

Он хотел еще продолжить, но человек уже торопливо прощается, еще раз приподымает шляпу, быстро пересекает Кугельс Орт, бежит по Эбрееганг, резко сворачивает в Амидаммахерганг и в третий раз появляется на Вексштрассе. Девушки здесь больше нет, он спешит вниз по Вексштрассе и через четыре минуты снова появляется на Кугельс Орт, но теперь уже с другой стороны. Кугельс Орт безлюдна, кабачок Лютта мирно отбрасывает на булыжники красноватые блики. Какое-то время человек переводит дух, вытирает потное лицо носовым платком, вынимает из заднего кармана брюк пистолет, прячет его в карман пальто, а затем решительно нажимает на латунную ручку двери кабачка Лютта.

3

Кто-то пронзительно закричал: «Шухер!»

Воцарилась глубокая тишина.

Человек закрыл за собой дверь и, щурясь, оглядел затянутое дымом помещение. Все повернулись в его сторону.

— Вечер добрый, — сняв шляпу, сказал он.

Толстый хозяин с одутловатым синим лицом, обезображенным красно-сизым бесформенным носом, мирно поздоровался:

— Вечер добрый, Хайдеприм, — и едва заметно кивнул на дальний угол своего заведения.

— Вечер добрый, господин сыщик, — произнес какой-то парень. — Окурком не угостите?

— Сам на мели! — бодро ответил человек, пытаясь улыбнуться.

У него за спиной — теперь он стоял у стойки — поднялись двое и двинулись на него.

— Ну-ка отвали! — приказал человек.

— Оставьте его в покое, вы, — скомандовал и хозяин. — Он свой.

Парни остановились в нерешительности.

— Ты, стукач, — сказал один. — Нам только новой рожи тут не хватало? Самим уже делать нечего.

— Заткни глотку и сядь! Сядь, или я вышвырну тебя вон. Ты что, сюда задарма погреться зашел?

Парни сели, сердито перешептываясь между собой.

Человек выпил у стойки большую рюмку коньяку. Потом еще одну.

Молодые парни с завистью смотрели на него: у этого деньги водятся!

Из глубины пивной не спеша вышел высокий мрачный человек, ширококостный, с мощными, как моечные вальки, руками. Он медленно надвигался на человека у стойки и бесцеремонно встал перед ним, упершись в него взглядом. Это был злой, ненавидящий взгляд, низкий лоб под черными волосами — выпуклый и морщинистый, толстогубый рот полуоткрыт, видны черные испорченные зубы.

— Здравствуй, Бацке, — сказал человек у стойки и прикоснулся пальцами к шляпе.

Бацке посмотрел на человека, шевельнул губами. Потом медленно поднял громадную ручищу…

— Бесполезно, — бросил человек, но его голос немного дрожал. — Пушка!

Рука в кармане приподнялась, и ствол оттопырил ткань пальто, Бацке рассмеялся.

— Малец и с пушкой! Прежде чем выстрелишь, я тебя прихлопну. — Его рука снова поднялась.

— У меня есть для тебя четыре сотни, — быстро произнес человек.

Лицо Бацке изменилось, он опустил руку и еще раз посмотрел на человека. Потом, не говоря ни слова, пошел в свой угол, плотно засунув руки в карманы пиджака.

Человек проводил его взглядом. Затем вытер рукой лоб, мокрый от пота, и сказал хозяину:

— Еще один коньяк, а?

Он чувствовал на себе взгляды всех сидевших в передней части пивной, но их выражение было другим. Он лил свой коньяк, вопросительно поглядывая на хозяина. Тот отрицательно покачал головой.

— Не теперь, — прошептал он. — Он здесь не один.

Человек допил коньяк, расплатился и, прикоснувшись пальцами к своей черной шляпе, сказал:

— До свидания.

— До свидания, Хайдеприм, — ответил хозяин, и человек удалился.

4

На улице стояла девушка.

— Он там? — спросила она.

— Вот твои три марки, — сказал человек. — Дождись, пока он выйдет. Не называя моего имени, скажи, что «четырехсотенный» его ждет. Поняла?

— Да, — сказала девушка. — «Четырехсотенный» ждет тебя.

— Потом приведи его ко мне.

— А что я буду иметь? — спросила девушка. — Холодно, а у меня подметки дырявые.

— Еще три марки, — сказал человек. — Не хочешь, не надо.

— Договорились, — сказала девушка.

Человек быстро вышел на Вексштрассе, осмотрелся по сторонам (встреча с полицейскими была бы для него теперь некстати) и быстро зашагал вниз по Вексштрассе к Фулентвите.

Пройдя немного, он снова внимательно осмотрелся: улица была пуста, он быстро открыл дверь и вошел в дом. Потом тщательно запер за собой дверь. Без света, ощупью поднялся по лестнице, открыл дверь на этаж, включил свет и вполголоса сказал:

— Все в порядке, госпожа пасторша. Спите спокойно.

Он слышал, как зашуршала постель и женский старческий голос произнес:

— Хорошо, господин Ледерер, а как там в театре?

— Отлично, отлично, — сказал человек и повесил пальто и шляпу в шкаф. — Между прочим, возможно, ко мне еще придет мой коллега с женой. Вы не беспокойтесь, я сам вскипячу воду для грога.

— Большое спасибо, — сказала старушка. — Спокойной ночи. Завтрак — как обычно?

— Завтрак — как обычно, — сказал человек. — Спокойной ночи.

Он выключил свет в прихожей и прошел в свою комнату. В темноте он постоял минутку в раздумье.

Ветер бушевал вокруг дома, завывал за окнами, затем ударил в стекла, словно кто-то швырнул горсть колючего снега.

— Скверная ночь. Скверная погода. Скверное место, — повторил он и вздохнул.

Некоторое время он стоит в темноте, слушает шум ветра и снега. «Может, он вообще не придет, — думает он. — Тоже хорошо. Придет завтра. Прийти-то он придет. У него двадцать марок — четыреста его наверняка приманят».

Он включает свет.

Чистая, приличная комната, темный дуб, большие темные кабинетные кресла, настоящий шкаф для ружей, люстра из оленьих рогов со светильником в виде женской фигурки. За большой ширмой зеленого шелка — кровать.

Человек берет из книжного шкафа пачку сигарет, ящичек с сигарами и ставит их на курительный столик. Потом достает бутылку коньяка и бутылку рома из буфета, ставит их рядом. Затем три рюмки, три чайных стакана, сахарницу.

Стоит минуту в задумчивости, прислушивается. «Эти старые дома слишком тихие», — думает он. Потом достает три чайных ложки.

Он снова задумывается и медленно идет к двери. Затем возвращается, достает бумажник из пиджака и отсчитывает восемь купюр по пятьдесят марок. Он складывает их, кладет на курительный столик и ставит на них большую, тяжелую мраморную пепельницу. Внимательно проверяет, не выглядывают ли купюры из-под пепельницы. Потом опять задумывается.

Он заходит за ширму и появляется оттуда в домашних туфлях и куртке. В руке у него пистолет.

Он оглядывает оба клубных кресла и, не удовлетворившись, придвигает к столу еще стул из плетеного камыша. Стул с подлокотниками и с подушками на спинке и сиденье. На сиденье сбоку он кладет пистолет и прикрывает его носовым платком.

Потом отходит на два шага и смотрит на стул. Все хорошо: пистолета не видно, а платок лежит как будто его забыли.

Он слегка вздыхает, смотрит на часы (час пятнадцать) и идет на кухню, где ставит на совсем слабый огонь кастрюлю с водой. Вернувшись в комнату, берет книгу и начинает читать.

Проходит очень много времени, в доме мертвая тишина, но ветер, кажется, усиливается. Он сидит и читает, его бледное напряженное лицо с безвольным подбородком и чувственным ртом выглядит усталым, но он продолжает читать.

Потом он снова смотрит на часы (два часа пятьдесят семь), в нерешительности рассматривает приготовленное на курительном столике, встает, прислушивается. Ничего.

Он осторожно проходит через прихожую, заглядывает на кухню, доливает воды в наполовину выкипевшую кастрюлю, открывает входную дверь и прислушивается, что происходит в подъезде. Ничего.

Продрогший, он возвращается в комнату, наливает себе рюмку коньяка, потом вторую, третью…

Поверх пистолета ложится еще и книга, человек принимается ходить взад и вперед. Он ходит неслышно, безостановочно, одна половица скрипит под его ногой, и, хотя он весь погружен в свои мысли, после третьего раза нога сама уже не наступает на нее.

Снаружи в прихожей слышится тихий шорох, он открывает дверь своей комнаты и говорит вполголоса:

— Сюда. Пожалуйста, тише.

Бацке входит первым, за ним девушка, он кажется развязнее, чем раньше.

— Ну, старина Куфальт…

— Нет, никаких имен! — быстро говорит человек. — Ильза, принеси воды для грога, она наверняка давно вскипела. — И когда она вышла: — Между прочим, меня зовут Эрнст Ледерер…

— Ерунда, — говорит Бацке, — налей-ка мне коньяку, Ледерер. Или мне можно прямо из бутылки?

5

Овдовевшая госпожа пасторша Флеге никогда еще не имела такого приятного квартиранта, как господин актер Эрнст Ледерер, который жил у нее с конца января. Не только потому, что, будучи натурой широкой, сам объявил, что пятьдесят марок — слишком низкая плата за такую прекрасную комнату, да еще с отоплением, да с завтраком, и что он будет платить семьдесят пять. Нет, он был также щедр на букеты, коробки конфет, театральные билеты. И все это для старой семидесятилетней женщины!

Но самым приятным было то, что он охотно сидел и болтал с ней, старухой. Ее любимый муж умер более двадцати лет назад, ее дочь была замужем за помещиком в теперь уже датской части провинции Фленсбург и приезжала чрезвычайно редко. У старой дамы не было больше друзей или были такие же старые и дряхлые, как и она, и не могли ходить в гости.

Она уже долго одиноко жила в своей комнатке и к тому же боялась своих квартирантов и квартиранток, которые были шумными и грубыми, плохо платили, портили вещи, постоянно предъявляли новые требования… а господин актер Ледерер!..

Поначалу он ей не очень-то и понравился. Он был шумным и излишне откровенным, нанимая комнату, много и беспричинно смеялся, глядя на нее нахально, а потом вдруг притих и сделался немногословным.

Со временем она лучше его узнала. У госпожи пасторши Флеге была серо-черная кошка Пусси, самая обычная домашняя кошка, которая пришла к ней когда-то совсем маленьким котенком, едва живым от голода. Она привыкла к Пусси, к этому ласковому доверчивому зверьку, с которым можно было разговаривать в сумерках и который мило мурлыкал как бы в ответ…

Но, к сожалению, дворовая кошка навсегда сохраняет свои привычки, Пусси была бродяжкой и не могла от этого отвыкнуть! Как бы внимательно ни следила за ней госпожа Флеге, Пусси время от времени все-таки сбегала через открытое окно или проскальзывала под ногами через входную дверь, пока пасторша разговаривала с молочником — и исчезала!

Тогда для госпожи пасторши наступали горестные часы и даже дни. Насколько позволяли ей старые ноги, она обегала соседние дворы и справлялась о кошке. Но вокруг было так много жестоких людей, они потешались над ней, называли «полоумной старухой» или «кошачьей мадам»! Они не понимали, как она тревожилась: по соседству столько больших злых собак. Она, конечно, знала, что нельзя всем сердцем привязываться к неразумному созданию, но ее любимый муж так давно умер, а дочь Гета жила так далеко!..

В такие дни она много плакала, крупные светлые слезы катились по ее лицу, плакала беззвучно, даже не всхлипывала. Ведь жизнь в одиночестве так тяжела, и Господу Богу давно пора над ней сжалиться.

Господин Ледерер прожил у нее только три или четыре дня, когда Пусси вновь убежала. Поначалу госпожа пасторша ничего не хотела ему говорить — Пусси ведь всегда возвращалась. Но потом, когда измученная первыми поисками, она сидела у окна и на улице пронзительно взвизгнул тормозами автомобиль, она вздрогнула от испуга — ей показалось, что это был крик Пусси, и тогда все-таки пошла к нему.

Сначала он, правда, не совсем ее понял, он сидел за письменным столом, обхватив голову руками, и ей даже показалось, что ему дурно… Но когда он поднял голову, она увидела, что он чем-то расстроен. Лучше бы ей вообще ничего не говорить, но он уже кивнул головой и сказал: «Поищем…»

Она стала отговаривать его, сказала, что вовсе не это имела в виду, и господину Ледереру непременно нужно к вечеру повторить роль… На госпоже Флеге был смешной черный чепчик, плоская нашлепка из черного бисера, какие сейчас уже никто не носил, и господин Ледерер не отрываясь смотрел на съезжавший набок чепчик…

Затем решительно объявил, что сейчас же отправится на поиски!

Каждые четверть или полчаса он возвращался и докладывал: то он видел Пусси, но не поймал, то купил копченую сельдь для приманки, то зеленщица фрау Леман сказала, что видела Пусси во дворе у мусорных баков…

Наконец госпоже пасторше Флеге пришлось напомнить ему, что уже пора в театр. А этот смешной, чересчур старательный человек только пожал плечами и сказал: «Да какой там театр!», — но, опомнившись, все-таки пошел.

Вернувшись в половине двенадцатого — обычно он так рано не приходил, — постучал к ней в дверь — она еще не спала — и сказал:

«Я с Пусси!»

Вдова вышла в ночной блузе и нижней юбке, в кружевном чепце на маленькой головке с редкими седыми волосами — только любимый муж видел ее в таком одеянии, но она не стеснялась и лишь тихо плакала. «Ничего, ничего, госпожа пасторша, — сказал он. — Вот она — Пусси. Кстати, моей заслуги здесь нет, она сидела перед дверью дома. И не надо меня благодарить — не за что».

Он сходил вместо нее в полицейский участок (там часто грубят старым женщинам), заказал для нее уголь и встал в восемь утра, когда его привезли, и впервые она получила все сполна и все брикеты целыми, он повесил гардины и вынес во двор ведро с мусором… И не требовал никакой благодарности. Когда же она пыталась благодарить и брала его за руку, он искренне смущался и, не говоря ни слова, уходил в свою комнату. Или же сердился и говорил: «Не стоит благодарности, госпожа пасторша, благодарить будете после…» Вдова долго думала, не значит ли это, что он собирается съезжать с квартиры?

Да, он был любезным, тихим и мирным человеком, но самым приятным было все-таки то, что вечерами, когда смеркалось, он сидел у нее и слушал рассказы о муже и прекрасном приходе в Вильстермарше, где родилась Гета и где фрау Флеге провела самое счастливое время.

Он тихо сидел или неслышно ходил по комнате, покуривая сигарету. (Вообще-то она не выносила дыма, однако находила, что его сигареты пахнут приятно.) Он умел слушать, никогда не скучал, к месту задавал вопросы, и взгляды их во всем совпадали.

Своим высоким старушечьим голосом она нараспев рассказывала о пасторской усадьбе с шестьюдесятью моргенами земли. Правда, ее любимый муж ничего не понимал в сельском хозяйстве, но ему доставляло большое удовольствие самому обрабатывать землю, — разумеется, вместе с батраком. Он любил сам походить за плугом, после чего чувствовал себя разбитым, но бесконечно счастливым и говорил: «Гета (ее тоже звали Гетой, как и дочь), Гета, сейчас я смогу прочесть проповедь на празднике урожая совсем по-другому, не так, как раньше».

— А вода у вас была? — спросил господин Ледерер.

— Ну разумеется! У нас было все.

Она рассказала, как однажды в январе маленькая Гета, ей тогда как раз исполнилось пять лет, упала в пруд. Она даже не заплакала и, выбравшись из пруда, залезла в старый пыльный ландо в каретном сарае, где разделась догола, аккуратно развесила свои вещи сушиться и не хотела возвращаться домой, пока все не высохнет. «А ведь ее черное бархатное платьице и за три недели не высохло бы. И ни насморка, вообще ничего. Сейчас у Геты собственные дети, должно быть, совсем большие… Старшую зовут Ингрид — вам нравится это имя? Они ведь теперь датчане, дети переехали в Копенгаген, вы представляете, господин Ледерер?»

Иногда госпожа пасторша Флеге спохватывалась, что все время рассказывает только о себе, краснела, извинялась, и тогда наступал черед господина Ледерера.

Но его рассказы были короткими, ему, собственно, было не о чем рассказывать. Он был простым актером, каждый вечер ходил в театр, после спектакля репетировал до полуночи. Нет, знаменитым он не был, так, на вторых ролях, она же видела его на сцене…

Да, конечно, видела, он часто одаривал ее билетами. Сначала она его не узнавала, но он объяснил, что искусство как раз и состоит в том, чтобы быть совершенно неузнаваемым. Однажды он был генералом, а другой раз, в сказке, водяным, злым духом — понятно, что каждый раз выглядел по-разному и что она его не узнавала, да и глаза ее уже плохо видели. Госпожа Флеге очень гордилась своим квартирантом и старательно собирала программки, в которых стояло его имя: Эрнст Ледерер.

А Куфальт…

После приезда в Гамбург Куфальт не сразу поселился у вдовствующей госпожи пасторши Геты Флеге: это произошло через несколько дней после того, как был выработан четкий план, и далекая от мира госпожа пасторша стала частью этого плана.

Сначала он поселился в маленькой, довольно грязной гостинице, где провел несколько ночей. Днем совершал дальние прогулки, размышлял о жизни и строил планы относительно своего будущего.

Он перебирал в памяти события за последние три четверти года, с тех пор как вышел на свободу. Плохое это было время, все девять месяцев. Ни одного хорошего часа, ни одного! Он старался, унижался, трусил и льстил, усердно работал — никакой пользы!

Нет, он понимал, что причина была не только в других: в Волосатике, Яухе, Марцетусе, Мааке, Хильде и так далее — причина была в нем самом. Порою казалось, что наконец все идет гладко. но потом что-то непременно мешало. Он не мог спокойно жить, он сам создавал себе сложности, унижался десятки раз и трусил, когда в том не было никакой необходимости, то вдруг бессмысленно домогался чего-то, возносился, а затем разрушал все, когда в этом опять-таки никакой необходимости не было.

Почему все так случалось? Был ли он таким уже раньше?

Нет, говорил он, причина не только в том, что нужно что-то скрывать, это чепуха. Просто я от чего-то еще не избавился и по существу ощущаю себя в каталажке. Я все время чувствую, как легко там очутиться снова.

Однажды, еще в заключении, он сказал начальнику тюрьмы, что ощущает себя человеком без рук. Начальник возражал, но это было именно так. В течение пяти лет он был лишен всего, даже мыслить самостоятельно не имел права и выполнял лишь приказания, а теперь приходится делать все самому… Нет, без рук ничего не получалось!

Какой смысл имеют работа, унижения, лишения, когда все равно крах неизбежен?!

Перед его мысленным взором всплыла целая вереница знакомых, вернувшихся в тюрьму, пока он отбывал пятилетний срок. Они возвращались снова и снова. Или же сидели по другим тюрьмам, или занимались как раз тем, что их однажды опять приведет в тюрьму. Бацке тысячу раз прав: нужно провернуть какое-нибудь дело, но в подходящий момент, и какое-нибудь крупное, чтобы действительно было за что сидеть.

Взять хотя бы Эмиля Бруна. Из газет Куфальт знал, что никогда — ни в Гамбурге, ни где-нибудь еще — не встретит своего Эмиля, не поддастся соблазну дать ему в морду. Эмиля нашли с проломанным черепом под обгоревшими обломками, и какой-то польский рабочий, сезонник, сознался в его убийстве и поджоге фабрики.

Итак, Эмиль Брун: одиннадцать лет покорности, всегда любезный, вкалывал как одержимый, запросы самые скромные: кино, девочка, место подмастерья. А кончил плохо, ничего у него не вышло. Судимый остается судимым. Самым гуманным приговором было бы казнить всех подряд.

Когда же он по-настоящему чувствовал себя в своей стихии, когда за эти месяцы был хозяином положения и точно знал, что делать и говорить? Где его родина?

Да, секретарь уголовной полиции Шпехт пожаловался на него судебному следователю, полицейский офицер вышвырнул его в ярости, а ассистент уголовной полиции Брёдхен пришел от него в бешенство.

Когда с ним обращались как с настоящим вором, он чувствовал себя уверенно, становился говорливым и нахальным, ему это нравилось, этому он уже научился.

Но если за время заключения он действительно стал вором, если опять туда попадет, тогда нужно взять себя в руки на три, четыре недели, пока не выгорит большое дело. Нужно держать себя в рамках приличия, готовить большое дело со всей осмотрительностью, пока есть деньги. А они у него еще есть. Это давалось тяжело — трусость, нерешительность мешали ему, по природе он не был преступником, он только стал им, научился им быть.

И Куфальт слонялся без цели, он побывал в Вальдеке, был в Фирланде, взбирался на Зюльберг, видел Эльбу, корабли, деревни, зимнюю природу, он был человеком, как все, внешне от других ничем не отличался, он не был ярко выраженным типом преступника, но — с кем поведешься, от того и наберешься. И вот у него зародился план.

Тогда он и стал актером Эрнстом Ледерером, снял комнату у бедной овечки, госпожи пасторши Флеге, стал регулярно выходить по ночам на Юнгфернштиг и отправил проститутку Ильзу на поиски Бацке.

6

— Отошли шлюху, Вилли, — сказал Бацке.

— Эту милую девушку зовут Ильзой, — ответил Куфальт.

— Она все испортит, — сказал Бацке.

— У меня нечего портить, — ответил Куфальт.

Короткая пауза. Бацке внимательно оглядел комнату, потом налил себе еще рюмку коньяка.

— Неплохо устроился, — произнес Бацке.

— Сносно, — согласился Куфальт.

— Помнится, когда мы ехали с тобой в Фульсбюттель, ты был здорово на мели, без гроша, — вспомнил Бацке.

— Точно, — сказал Куфальт.

— Тогда ты мог бы себе позволить снять такую комнату?

— Снять можно всегда.

— Не понял?

— А вот платить!..

— А коньяк? Ром? Сигареты?

— Могут быть и добычей, Бацке.

— Ну а обещанные мне четыре сотни?

— Возможно, Бацке.

Возникла пауза, потом Бацке подался вперед и свирепо прорычал:

— Ты меня заставил сюда прийти, пацан, из-за четырех сотен. У тебя они есть или нет?

Их наклонившиеся друг к другу лица разделяло не более метра.

Глаза Бацке сверкали безумной яростью, лицо Куфальта было бледно и подергивалось, но он выдержал взгляд Бацке.

— Посмотри сюда, Бацке. — Он едва заметно указал глазами на пистолет в опущенной руке. Бацке посмотрел, потом поднялся, расправил свои широкие плечи столяра, из-за работы рубанком одно плечо было развито сильнее. Расхаживая по комнате, он сказал:

— С тобой что-то произошло, Куфальт. Ты здорово изменился.

— Возьмем эту комнату, — сказал Куфальт. — Хорошо устроился, говоришь. И вещи. И деньги тоже у меня еще есть. И четыре сотни для тебя, может быть, тоже — может быть, потому что все это я сам добыл, — Куфальт сделал рукой широкое движение, — может быть, поэтому я другой.

Бацке снова заходил по комнате.

— Ну говори: что тебе от меня нужно, ведь не посылал же ты девку разыскивать меня просто так.

Вошла девушка с водой для грога. Куфальт в раздумье посмотрел на нее, взглянул на Бацке, снова на девушку и произнес:

— Только два стакана. Ты можешь идти, Ильза. Вот пять марок.

Бацке покосился на деньги, но ничего, кроме приготовленных заранее пяти марок, не увидел. Он сказал недовольно:

— Мог бы, по крайней мере, угостить ее горячим грогом, а то ей снова на улицу. Не стоит пересаливать, Куфальт.

Куфальт посмотрел на него с ухмылкой:

— Ах нет! Ты уже не торопишься? Выпей рюмку коньяку, Ильза, и гуляй!

— Почему — Куфальт? — спросила девушка, колеблясь. — Я думала, Ледерер.

— Разве я сказал «Куфальт»? — с издевкой спросил Бацке. — Протри уши. Его зовут Простофиля. Такой он и есть.

Переводя быстрый, бегающий взгляд с одного на другого, девушка сердито пробурчала:

— Ладно, я пойду.

— Выпей еще рюмочку. Марийка, — сказал Бацке и подмигнул Куфальту. Но девушка не захотела больше пить. Обиженно и скороговоркой она заявила, что не позволит так обращаться с собой и не собирается в каталажку за пять марок и рюмку коньяка, и, кроме того, ее зовут не Марийка.

Бацке ухмыльнулся.

— Ладно, Ильза, увидимся завтра как обычно, — сказал Куфальт.

— Можешь не приходить, — ответила она, — оставайся со своим «другом» и своими двумя фамилиями.

При этом она не сдвинулась с места и вызывающе смотрела на обоих.

— Ну ладно, ступай, ступай, — нетерпеливо сказал Куфальт.

— Я пойду, когда мне захочется, — сказала она, свирепея. — Я не позволю, чтобы такие, как ты, мне указывали. А если я сейчас пойду в полицию… Я прекрасно слышала, что ты здесь говорил о плате за комнату, о добыче…

Но закончить ей не удалось.

Бацке быстро вскочил, обхватил ее обеими руками и злобно прорычал:

— Марийка, — и так сжал ее, что она вскрикнула от боли. — Проваливай. Ты ведь меня знаешь, а?! — Он отпустил ее.

Она постояла какой-то миг, не зная еще, стоит ли ей расплакаться, но затем молча ушла.

— Чтобы провернуть дело, — сказал Куфальт, — мне придется подыскивать новую квартиру. И все из-за того, что ты так неосторожен.

— Какое дело? — спросил Бацке. — Ты мне еще не говорил.

Как изменилась ситуация! Куфальт был уже наверху, Бацке же сделал столько ошибок. И все-таки Куфальт непонятно как оказался слабее. (Может быть, потому, что Бацке так обошелся с девушкой?)

— У меня есть идея, Бацке, — сказал он.

— Хороша же будет идея, — с издевкой ответил Бацке. — Ты ведь даже наврать красиво не умеешь.

— Тогда вот, — гневно сказал Куфальт и сдвинул в сторону пепельницу, открывая кучку пятидесятимарковых купюр. — Забирай деньги и уматывай. Я проверну это с кем-нибудь другим.

Бацке посмотрел на деньги, взял их, спокойно пересчитал, сунул в карман и очень довольный сказал:

— Итак, Вилли, выпей грог, пока не остыл. А потом рассказывай, что ты придумал. Мы старые тюремные волки…

7

Снова резкий ветер, снова снег, снова время ближе к полуночи.

Бацке и Куфальт брели рука об руку по Юнгфернштигу, останавливаясь то перед одним, то перед другим магазином, не спеша разглядывали витрины и наконец оказались перед витриной ювелирного магазина, где вчера вечером молодая парочка любовалась кольцом с аквамарином.

Но Куфальт не разбирался в аквамаринах. Он разбирался в ценах.

— Я имею в виду вот этот лоток, — сказал он.

Это был довольно большой поднос, покрытый синим бархатом и стоявший в центре витрины вплотную к стеклу. На нем сверкали, искрились и сияли бриллиантовые кольца.

Бацке свистнул сквозь зубы.

— Н-да, — произнес он, — прелестные камешки.

— Уже пора, — сказал Куфальт. — Пошли.

Они дошли до Резендамм, повернули назад и прошли немного по другой стороне Юнгфернштига. Потом остановились наискосок от магазина, прислонившись к ограждению Биненальстера.

— Половина двенадцатого, — сказал Куфальт. — Сейчас повалят.

Вдруг он осекся и торопливо произнес:

— Смотри, это сторож.

Полный мужчина в штатском с отвислыми усами появился из Альстерских аркад, прошел мимо магазина, внимательно осматривая витрину, повернулся, опять прошелся вдоль магазина и снова исчез в Альстерских аркадах.

— Глаз не спускает с магазина, — сказал Куфальт.

— Не очень-то силен, — оценил Бацке. — Думаю, если вмазать под дых, загнется.

— Нет, нет, — возразил Куфальт, — ты увидишь, будет кое-что поинтереснее.

Улица оживилась. Из кино и театров выходили зрители в вечерних манто, медленно или торопливо шли по улице, заглядывая в витрины, а затем быстро исчезали в Альстерском павильоне или направлялись к отелю «Эспланада» или «Четыре времени года».

Погода была очень плохой. Все разошлись как и вчера очень быстро, и через десять минут улица стала почти безлюдной.

— Теперь смотри, — сказал Куфальт. Он вынул часы: — Одиннадцать часов сорок две минуты. Вот он идет!

Из-под арки появился толстый сторож, оглядел улицу, неторопливо достал из кармана связку ключей, открыл магазин, вошел и запер дверь изнутри.

Куфальт все еще стоял с часами в руках почти в полной темноте.

— Сейчас он в магазине, — сказал он. — Одиннадцать часов сорок пять минут — подожди, у нас еще есть время, одиннадцать часов сорок шесть минут — десять секунд, двадцать секунд — тридцать секунд — сейчас — сорок секунд — черт подери — пятьдесят секунд — все! Сейчас решетка опустится. Идем, Бацке!

Он взял Бацке под руку и быстро повел в направлении своей квартиры.

— Ты понял? — спросил он настойчиво. — Они, конечно, день и ночь охраняют магазин с этой потрясающей витриной. Но об одном они не подумали. Об этих двух с половиной минутах, на которые сторож уходит в магазин, чтобы опустить решетку, и витрина остается без надзора. А за две с половиной минуты можно разбить стекло, взять лоток и смыться. Разве не так, разве это не блестящая идея?!

— Ну да, — сказал Бацке. — А где ближайший полицейский пост?

— Все учел, — похвастался Куфальт. — Один у Альстерского павильона, другой в начале Бергштрассе. Но это пост дорожной полиции.

— Хорошо, — сказал Бацке. — Это дело надо обсудить.

— Как это обсудить, — возмутился Куфальт. — Что здесь обсуждать? На этом лотке колец минимум на сто двадцать тысяч марок.

— Пока об этом лучше не думать, — сказал Бацке. — Пока они еще в витрине. И надо много потрудиться, чтобы их оттуда добыть.

8

В эту ночь Бацке и Куфальт долго сидели вместе на Фулентвите.

Бацке был снова на коне, а Куфальт должен был согласиться, что ничего не смыслит. Вначале он вообразил, будто сделал великое открытие. Эти две с половиной минуты казались ему блестящей идеей. А теперь Бацке сидел и смеялся над ним.

— Да, ты себе это так представляешь: подбежал, разбил витрину кирпичом, взял лоток, сразу за угол и поминай как звали! Будто все это так просто.

— А что же в этом трудного? — спросил Куфальт раздраженно. — Конечно, нам придется бежать во все лопатки, но за сто двадцать тысяч марок можно и побегать.

— Скажи-ка, Куфальт, — глубокомысленно произнес Бацке. — Ты здесь как сыр в масле катаешься, наверное, все за счет какой-нибудь разбитой витрины?

— Нет, как раз нет, — огрызнулся Куфальт.

— Так. Дыра должна быть довольно большой, — сказал Бацке задумчиво, — чтобы быстро и без помех вытащить лоток. А эти дурацкие стекла, — кто знает, может быть, от удара кирпичом получится всего лишь маленькая дырка, размером с кирпич, в которую пролезет только рука и больше двадцати, тридцати колец не захватишь. Нет, сначала нужно разок попробовать.

— Как это попробовать, — возмутился Куфальт. — Ты собираешься ради пробы разбить стекло в витрине?

— Дурак! — сказал Бацке. — В пригородах полно новостроек, в которых магазины еще пустуют. Надо две-три ночи походить туда и немного поупражняться, чтобы дело не сорвалось.

— Ну, знаешь ли, — сказал Куфальт. — Это немалый риск. Мне не хотелось бы садиться в тюрьму из-за витрины пустого магазина.

— Куш в сто двадцать тысяч марок без риска не бывает, — сказал Бацке. — А теперь дальше. Откуда тебе, собственно говоря, известно, что лоток можно так просто вытащить? Может быть, он прикреплен снизу? — Куфальт недовольно молчал. Он думал провернуть дело уже завтра. А теперь Бацке выдумывал трудности за трудностями.

— Пойдем дальше, — сказал Бацке. — Без машины здесь не обойтись. И вообще, как ты себе это представляешь, — с огромным лотком, размером в полквадратных метра, бежать по улицам, ночью, в половине двенадцатого, когда еще на улице полно народу? А если за тобой погонятся легавые и начнут стрелять, то ты на ходу спокойно хватаешь кольца с лотка и рассовываешь по карманам? Ты себе это приблизительно так представляешь, да?

— Ну, если ты видишь только трудности… — начал Куфальт с возрастающим недовольством.

— Ладно, дружище, — сказал Бацке, — ты хочешь иметь кольца или нет? Так, как ты это себе представляешь, сделал бы какой-нибудь салага, а не старый вор. Может, конечно, и удастся, но скорее всего нет. Нет, у нас должна быть машина, и ее нужно увести в тот же вечер, чтобы не успели сообщить в полицию ее номер. Ты умеешь, по крайней мере, водить машину?

— Нет, — сказал Куфальт и показался себе еще более ничтожным со своей прекрасной идеей.

— Ну и потом наступает самое трудное, — сказал Бацке. — Как ты мыслишь реализацию товара?

— Ну, я думаю, — сказал Куфальт сердито, — на это существуют скупщики краденого.

— Существуют, — подтвердил Бацке. — Если ты позаботишься об этом, когда кольца будут у тебя, то тебе дадут за весь хлам не больше тысячи марок, потому что ты будешь у них в руках. Более того, скупщик тебе вообще ничего не даст, так как будет назначено вознаграждение не меньше десяти тысяч марок, и ему не скоро представится еще такой шанс выслужиться перед полицией.

— Ладно, оставим это дело, — разозлился Куфальт. — Я вижу, ты уже не хочешь.

— Почему это я не хочу? — запротестовал Бацке удивленно. — Две с половиной минуты — прекрасно, это нельзя просто так упустить. Такая идея приходит не каждый год. Нет, коньяка больше не надо. Я пойду немного прогуляюсь и обдумаю это дело. Завтра утром в десять буду у тебя.

9

Было уже десять, одиннадцать, двенадцать часов — и никакого Бацке.

Куфальт завинтил дверцу печки, потом снова отвинтил, налил себе коньяку и вновь слил его в бутылку («Надо иметь ясную голову») — но Бацке все не было.

В конце концов он все-таки выпил рюмку коньяку, потом вторую, третью, он был взбешен.

«Этот тип смешал меня с дерьмом, удрал с моими четырьмястами марками, обвел вокруг пальца! Я же один не справлюсь. А впрочем?..» — На какое-то мгновение он почувствовал себя очень сильным. Он мог бы провернуть все один. Бацке, со всеми своими жалкими трудностями и разговорами про дилетантов, увидит, как Куфальт с этим справится.

Кольца переливались мягким искушающим блеском, Куфальт представил себе, как бежит с ними; темные и несколько расплывчатые всплывают отдаленные кабачки, где он перешептывается с сообщниками. Полиция преследует его по пятам. Он выскакивает через окно и скрывается в ночи.

«Ерунда все это, — подумал он. — Сам я этого никогда не сделаю. Даже в компании с Бацке я, возможно, не смог бы этого сделать. Я совсем не гожусь для этого, но…»

Вдруг ему взбрело в голову, нет, он был в этом твердо уверен, что Бацке осуществит его идею без него, что Бацке уйдет со ста двадцатью тысячами марок, а он останется без денег, без идеи, без надежды на сколько-нибудь стоящую жизнь у госпожи пасторши Флеге, надолго ли… Он выпил еще коньяку, бросился на кровать и задремал.

Сквозь дрему он видел, как в комнату вошел Бацке. Он возник неожиданно, мрачный и злой; не глядя по сторонам, сел в кресло, словно хозяин комнаты, схватил бутылку, выпил, затем взял ящичек с сигарами, вынул сигару, зло оглядел ее… сломал, закурил сигарету.

Куфальт хотел подняться с кровати, потребовать прекратить хозяйничать в его комнате. Безмерная ярость и горечь охватили его, но он не мог стряхнуть с себя усталость…

— Мне это снится, — успокоил он себя.

Бацке поднялся и стал ходить по комнате взад и вперед. Потом отодвинул в сторону зеленую ширму, из-за которой за ним наблюдал Куфальт, и молча встал перед постелью. Он смотрел на спящего с высоты своего роста.

Куфальт медленно открыл глаза. Бацке пристально его рассматривал.

— Ты все-таки пришел? — с трудом выговорил Куфальт.

— Ты что, надрался? — спросил Бацке. — Так не пойдет, после будешь надираться.

— Мне кажется, — сказал Куфальт, садясь на край кровати, — мы еще не приступали к делу.

— Послушай-ка, — сказал Бацке. — Я все обдумал. Дело можно провернуть. Но я намерен сделать это без тебя. Ты на такое не годишься.

— Как это без меня? — возмутился Куфальт. — Я подал тебе идею и хочу получить в деле свою долю. Ты ведь сам сказал, что такая идея появляется не каждый год.

— Да кто говорит об идее, тупица, — зло сказал Бацке. — Об этом поговорим позже. Я говорю о выполнении.

— А что с выполнением? — спросил Куфальт.

— А с выполнением то, что я не хочу, чтобы ты в нем участвовал. Если я возьмусь за дело, я его раскручу, как надо. Все газеты напишут о нем. Я стану крупной фигурой. И я не допущу, чтобы ты провалил мне дело.

— Но я ничего не провалю, Бацке, — сказал Куфальт с просьбой в голосе.

— Ты все провалишь, — сказал Бацке, — Я же знаю тебя по каталажке. Всегда исподтишка, всегда возле начальника, подлизываться ты можешь. Я не говорю, — добавил он мягче, — о какой-нибудь ловкой подделке документов или афере с женщинами, или как здесь, с твоей старухой хозяйкой, где не требуется смелости и присутствия духа, в этом ты, наверное, мастак. Наверняка ты раздобыл деньги сейчас именно таким путем…

Куфальт пристыженно молчал. Он не осмеливался сказать, что и этот комплимент преувеличен, не мог признаться, каким честным путем добыл эти деньги.

— …Но, — продолжал Бацке безжалостно, — ты должен выйти из этого дела. Признаюсь, ты подкинул отличную идею. И вот что хочу я тебе сказать: я возвращаю тебе за идею четыреста марок, хотя мне они сейчас как раз нужны для дела.

— Исключено, — сказал Куфальт.

— Я не хочу быть таким, — сказал Бацке, и в его голосе появились трогательные нотки. — В конце концов, мы долго сидели вместе в каталажке. Выгорит дело — получишь от меня еще четыреста марок.

— Да ты с ума сошел, — сказал Куфальт в ярости. — Сто двадцать тысяч марок, а мне восемьсот, тому, кто подал тебе идею! Ты шутишь!

— Кто с ума сошел? — разозлился Бацке. — Какие сто двадцать тысяч? Ты действительно думаешь, что какой-нибудь скупщик заплатит нам магазинную цену?

— Ну уж по крайней мере половину, — настаивал Куфальт.

— Думаю, ты вообще ни о чем не имеешь ни малейшего представления, — презрительно сказал Бацке. — Сегодня утром я уже кое-что разнюхал. Бриллианты продать очень трудно, да к тому же такую партию сразу. Их нужно будет переправлять через границу, в Амстердам или Лондон. Оправа вовсе ничего не стоит. Если мы получим за все пять тысяч марок, это будет еще много, а мне нужно как минимум четырех человек в помощь.

— А я тебе не нужен?

— Зачем ты мне? Ты что, возьмешься разбить витрину? Или вынуть лоток? Или же пойдешь в магазин, чтобы тебе выложили поднос с бриллиантами, не догадавшись сразу, чем дело пахнет? Или будешь удирать со скоростью сто километров? Что ты, собственно, хочешь?

— Что бы там ни было, я хочу участвовать в деле, — обиженно сказал Куфальт. — Не болтай, Бацке, я же знаю тебя, ты хочешь от меня избавиться, а в твои пять тысяч марок я никогда в жизни не поверю, сказал бы уж: пятьдесят тысяч.

— Что тут говорить, — презрительно сказал Бацке, — одним словом, дурак.

Он собрался уходить.

— Пропади пропадом это дело. — Он стоял перед дверью. — Есть идеи почище, можешь мне поверить.

— Хорошо, — сказал Куфальт, — но, клянусь тебе, я каждый вечер буду стоять у магазина, и если ты провернешь дело, я тебя заложу.

Бацке быстро обернулся. Зло взглянув на Куфальта, он кинулся на него со сжатыми кулаками.

— Бей, бей, — закричал тот в бешенстве. — Можешь избить меня. Но ты все равно не сможешь провернуть дело, пока не забьешь меня насмерть.

— Ладно, Вилли, — вдруг сказал Бацке. — Пойдем на дело вместе. Вечером выйдешь из дома и раздобудешь для начала кирпич покрепче и какой-нибудь булыжник. Продумай, как лучше их завернуть, чтобы не бросались в глаза и всегда были под рукой. Встретимся в одиннадцать вечера на станции городской железной дороги «Латтенкамп». Там неплохие новые дома, и ты сможешь как следует поупражняться.

Нельзя сказать, чтобы Куфальт был в восторге от этого задания. Он видел себя человеком, который через выбитое стекло проникает в витрину и берет лоток с кольцами. Но сейчас он очень устал, был измотан спором с Бацке и обрадовался, что добился хотя бы этого. «Хотел меня надуть, — подумал он. — Не вышло. Пять тысяч марок. Смешно! Не меньше десяти тысяч должно прийтись только на мою долю. Где же взять булыжник? Ведь просто так его на улице не возьмешь! А крепкий кирпич — значит, бывают и мягкие? Во что их положить? Это ведь все-таки тяжесть…»

— Итак, в одиннадцать, до свидания, Куфальт, — сказал Бацке, который все это время испытующе смотрел на него и ухмылялся.

10

В магазине строительных материалов Тидемана за большой торговой книгой сидит господин Прибач и старательно ведет бухгалтерские записи. Время от времени он отрывает взгляд от книги и смотрит на просторную площадку, где ожидают своих покупателей десятки тысяч штук кирпича, тысячи черепиц, сотни кубометров строительного песка, бесконечные штабеля лесоматериалов, полные сараи цемента.

Он убеждается, что упряжки каменщика Гадебуша все еще под погрузкой, а кучер плотника Ланге сейчас остановится у окна конторы, потом привычно смотрит в глубину помещения конторы и также привычно говорит ученику:

— Вам следует выписывать счета, а не спать, господин Прейзах.

Дверь в контору открывается, но это еще не кучер от Ланге, а хорошо одетый, немного бледный молодой человек с чемоданчиком в руках.

— Извините, — несколько смущенно говорит он.

— Пожалуйста, пожалуйста, — отвечает господин Прибач. — Чем могу служить?

— Я хочу спросить, — говорит молодой человек, — есть ли у вас хорошо обожженные кирпичи?

— Ну разумеется, — говорит господин Прибач. — Выгляните в окно. Пятьдесят четыре марки за тысячу.

— А брусчатка у вас есть? — спрашивает молодой человек.

— Базальт? Гранит? Литье? Шлаковые камни? Четырехугольные? Круглые? — в свою очередь спрашивает господин Прибач.

— Да я точно не знаю, — говорит молодой человек нерешительно. — Может быть, базальт, четырехугольный, или нет, лучше круглый.

— Сколько вам требуется? Давайте сначала договоримся о цене, — заявляет господин Прибач.

— Ах, пока не очень много, — смущенно говорит молодой человек и смотрит на господина Прибача.

— Итак, сколько? — спрашивает тот.

— Я полагаю… — произносит молодой человек робко и смотрит на господина Прибача смущенно и вежливо.

— Кирпич может быть доставлен немедленно, — приходит на помощь приказчик. — Для поставки брусчатки нам требуется одна неделя.

— Но мне нужно одну штуку, и сейчас, — говорит молодой человек.

Господин Прибач не верит своим ушам.

— Одну штуку? — протяжно спрашивает он и недоверчиво повторяет еще раз: — Одну штуку?

В конторе наступает такая тишина, что даже ученик Прейзах пробуждается от грез и смотрит на покупателя.

Тот берет себя в руки.

— В качестве образца, — говорит он торопливо. И вдруг становится очень разговорчивым. — Видите ли, дело в том, что мой отец, собирается строить дом и хотел бы иметь сначала образцы камней.

— Образцы кирпичей? — спрашивает Прибач, очень растягивая слова.

— И брусчатки тоже, — говорит молодой человек.

У господина Прибача внезапно появляется идея, от которой его лицо наливается кровью.

— Господин, — тихо начинает он.

— Мы также хотим замостить двор, — поспешно говорит молодой человек.

— Господин, — кричит господин Прибач, — если вы намерены насмехаться надо мной в моей собственной конторе…

— Но я уверяю вас, образцы, — беспомощно говорит молодой человек.

Господин Прибач переходит на крик:

— Вон из моей конторы! Вы либо идиот, либо…

Но молодой человек уже выбежал из конторы.

11

Около семи часов Куфальт снова поднялся со своей софы со смешанным чувством досады и боязливого ожидания, заглянул в книжный шкаф, вылил остаток коньяка в стакан, залпом вылил и побежал к ближайшему гастрономическому магазину. Обратно он вернулся с новой бутылкой коньяка в кармане.

Он понимал, что слишком много пьет в последние дни. Но это было какой-то болезнью, слабостью. Когда он лежал на софе после своего похода за камнями, у него появилось сильное желание избавиться ото всего и снова вести честную, порядочную жизнь. Как хорошо было печатать адреса в «Мирной обители», непыльная работа, на которую идешь утром свежевымытым. А сейчас?..

Просто смешно. Через четыре часа он должен идти упражняться в разбивании стекол, упражняться! Бессмыслица. Надо как-то выбираться из всего этого. Было бы в тысячу раз умнее отправиться одному на Юнгфернштиг, но не для пробы, а самому проявить мужество. Но сегодня ночью — репетиция, следующей ночью, может быть, — снова репетиция, как велела эта скотина Бацке, и сколько ночей это будет продолжаться? А переговоры и предательства, и что в результате?

Он знал, что, но не хотел себе в этом признаваться и поэтому выпил еще и снова улегся на софу.

Только он задремал, только забылся, как раздался стук в дверь и показалась старая приветливая птичья голова госпожи пасторши Флеге:

— Пора в театр, господин Ледерер!

Он внезапно проснулся, вскочил на ноги и в бешенстве закричал:

— Ах, оставьте меня в покое с вашим дурацким театром!

Голом скрылась, Куфальту стало на мгновение стыдно, и он выпил еще.

Потом он попытался снова заснуть, но ничего не вышло.

Тогда он встал и несколько часов ходил взад и вперед по комнате. Он слышал, как старуха шуршала в коридоре, как подкрадывалась к двери его комнаты, прислушивалась, он знал, что сильно напугал это доверчивое, как у ребенка, сердце, ну и что из этого?

Нет, не было ни раскаяния, ни сожаления, ни принятого решения, не было ничего. Только метание от одной стены к другой, это он мог, этому он научился. Пять шагов по камере, ладно, здесь их восемь. Здесь гардины, там решетки. Вот и вся разница. В половине одиннадцатого надо выйти из дома. Ему было велено быть в одиннадцать там-то и там-то. В половине одиннадцатого он выйдет. Разве не так же он выходил на прогулку в каталажке? Точно так же.

Да, надо выпить, чтобы появился легкий туман, делающий вещи неясными. И пить, пока в нем не взойдет сияющее красное солнце, заволакивающее все ложью, будто все кончится хорошо и он получит десять тысяч марок, и это будет в последний раз, и он купит магазинчик где-нибудь далеко в Южной Германии, где его никто не знает, где ему никто не встретится из сегодняшней его жизни. У него будет порядочная жена и дети и никогда не будет ссор…

Мечты уносят его далеко. Он начинает с конца, он разматывает весь клубок, ему уже не нужно думать о том, о чем следовало бы. Он прикидывает, как распределит свои десять тысяч, размышляет о том, как лучше всего хранить сигары, вычисляет рентабельность табачных магазинов — вот оно, самое главное.

Но в половине одиннадцатого он быстро надевает пальто, хватает свой чемоданчик со смехотворным грузом и выскакивает из дома.

Сегодня Бацке не заставил себя ждать. Куфальт рассматривает его со стороны; по-видимому, у Бацке дела идут неважно. В холод он шагает рядом с Куфальтом в светлом, слишком легком летнем пальто.

Он неразговорчив, при встрече сказал только; «Ну что, пришел? Теперь за дело».

И они пошли. Они идут очень быстро и очень долго. Улицы, тонущие в грязном талом снегу, скудно освещены и кажутся заброшенными. За всю дорогу им не попадается ни одного полицейского, ни одного случайного спешащего прохожего.

Когда они идут через поля, мимо домиков садоводов, на сердце у Куфальта становится спокойнее и легче. Но когда показываются корпуса домов, когда он начинает различать фасады, магазины, его сердце колотится сильней, ведь Бацке в любую минуту может остановиться и сказать: «Начинай!»

И тогда ему хочется, чтобы они шли так, не останавливаясь, всю ночь, или чтобы уже все было позади и они возвращались бы домой. Он часто перекладывает чемодан из одной руки в другую. Какое-то время возмущается про себя, что Бацке не предлагает помощи и не хочет понести чемодан. Но потом он снова начинает думать о других вещах. Внезапно ему приходит в голову, что Бацке был прав, поехав однажды на досуге в Фульсбюттель посмотреть тюрьму. По сравнению с сегодняшней ночью, когда приходится тащиться в холод и сырость, тогда было совсем неплохо. Погасишь свет, в камере тепло, заберешься под одеяло.

— Я все продумал, — говорит Бацке. — Эта штука, я имею в виду большое витринное стекло, должна иметь порядочное напряжение. Ты прежде всего учти, что просто так камень бросать нельзя, он может попасть прямо в выставку и сбить нам лоток с кольцами. Или же дыра получится маленькой. Кирпич надо брать за самый верх и бить сверху вниз, чтобы удар пришелся как можно ниже. Понятно?

— Да, — послушно говорит Куфальт, но ему не по себе.

— Конечно, нужно быть внимательным, чтобы не задеть стекло пальцами, иначе останутся кровь и отпечатки пальцев, и ты тут же угодишь к легавым. Возможно, обрушится и все стекло. Не знаю, у меня нет опыта в этих делах. Век живи — век учись. — Он недоволен, глухо ворчит себе под нос и наконец произносит: — Ладно, сейчас посмотрим.

Куфальту становится дурно. «Перепил», — думает он; его мутит, желудок размягчается, и его начинает выворачивать наизнанку.

Они идут дальше. Какое-то время шагают вроде бы по загородному шоссе, обсаженному с обеих сторон деревьями. Но затем снова приходят к длинным корпусам зданий с плоскими крышами. Куфальт понимает: сейчас начнется.

И точно, не пройдя и двадцати шагов, они оказываются на перекрестке улиц, где стоит магазин. Два окна выходят на одну улицу, на другую — одно. Бацке оглядывает улицы и внезапно кричит:

— Давай!

Это как насилие, нет, это настоящее насилие. Куфальт молниеносно ставит чемодан в снег, быстро открывает, выхватывает кирпич («Держать за верх, за самый верх, только бы не поранить пальцы!») и бьет.

Какую-то долю секунды кажется, что стекло вздохнуло. Потом раздается невыносимый звон, рука Куфальта как бы отделяется от тела, кирпич тяжелеет и тянет за собой руку…

Он стоит, уставившись на стекло, в котором зияет большая дыра, размером в полметра.

— Неплохо, малец, — говорит Бацке, — для начала и для такого отчаянного труса, как ты, действительно неплохо. Но все-таки нужно было бы ударить ниже. Лоток находится не так высоко, — теперь следующее!

— Но, Бацке, — начинает было возражать Куфальт, так как у него в ушах все еще стоит дребезжащий звон и ему кажется, что его услышали повсюду — там, и там, и там, только не успели еще зажечь свет.

— Давай, ну! — кричит Бацке. — Бери булыжник и бросай, но так, чтобы он через витрину пролетел в магазин!

Куфальт бросает.

Снова дребезжащий звон, слышно, как в темноте магазина камень глухо ударяется обо что-то, катится, затем все стихает.

— Так и думал, — говорит Бацке. — Дыра слишком мала.

Внезапно над ними раздается женский крик:

— Караул! Воры! Караул!

— Пошли, дружище, — говорит Бацке. — Бери свой чемодан. Идем, не надо бежать. Господь Бог отпустил нам время, чтобы уйти, пока эти вылезут из своих постелей на улицу.

Они опять идут рядом. Чемодан стал легким, легче стало и у Куфальта на душе. Дома остаются позади. Кажется, что Бацке уводит все дальше и дальше от Гамбурга, в поля.

Теперь они не молчат. Они разговаривают. Да, Бацке доволен. Да, великан Бацке признался, что не ожидал такого от Куфальта. В конце концов, Куфальт может пригодиться. Можно было бы, наверное, вместе провернуть дело.

Куфальт счастлив. Конечно, и от похвалы Бацке. Но прежде всего от того, что все позади. И еще далека та ночь, когда он должен будет повторить на Юнгфернштиге то, что сделал сегодня. До тех пор он свободен, до тех пор ему не о чем беспокоиться, Бацке все устроит, Бацке обо всем позаботится.

В избытке радости он приглашает Бацке на стакан грога.

12

На следующее утро квартирант не дал госпоже пасторше Флеге никакого повода для беспокойства. На этот раз господин Ледерер, как обычно, славно проспал до двенадцати часов, затем появился бодрым и довольным, попросил завтрак и дружелюбно болтал с ней за завтраком, как это обычно и бывало.

Вскоре после этого он ушел. А фрау Флеге все же снова была огорчена или, по крайней мере, узнала причину, почему квартирант вчера так накричал на нее. Одна пустая бутылка из-под коньяка стояла в углу, а новая — в шкафу, была уже на треть выпита. Ясно, что у квартиранта неприятности. Поэтому он пил. Поэтому накричал на нее. Поэтому во время беседы он вдруг отключился, как будто ничего не слышал.

Госпожа пасторша Флеге была, наверное, самой оторванной от жизни курочкой в большом птичнике, называемом Гамбургом, но одно она знала точно — этот ширококостный, темноволосый сослуживец со злым взглядом не принесет добра ее квартиранту. И она решила, что сегодня вечером она в осторожной и мягкой форме заведет разговор об этом сослуживце и предостережет господина Ледерера, чтобы он избегал скамейки, где сидят злые мальчики.

Но, к сожалению, квартирант не появился. Он не пришел, как обычно, поспать после обеда, и госпожа пасторша пришла бы в ужас, если бы увидела его сидящим у кровати девушки Ильзы, в жалкой, с потугами на элегантность, комнате на Штайндамм.

Да, после того как Куфальт поспал, после того как порадовался успешному и даже очень успешно проведенному ночному опыту, ему внезапно пришло в голову, что у него все еще есть повод для опасений.

Он вспомнил, что девушка Ильза ушла от него обозленная, что она угрожала, хотя толком ничего не знала; сейчас все могло стать опасным. Опасным могло стать все что угодно.

Итак, он сидел у ее кровати. Но девушка Ильза была не настолько глупа, чтобы не понять, что его сюда привело. И поскольку она это знала, то все время избегала разговора на интересующую его тему. Ей нужно было так много рассказать: о кафе «Штайнмардер» и о нехватке деньжат, о подружках, которые зарабатывали больше нее, хотя и меньше ее того заслуживали, и: «Не правда ли, Эрнстик, ты подаришь мне сегодня десять марок? Я видела у Клоклана такую чудесную сумочку».

Куфальт не собирался давать десять марок просто так.

— Ты бы попыталась, осторожно начал он, — разузнать, где, собственно говоря, Бацке живет.

— Ты дашь мне десять марок, если я тебе скажу, где он живет?

— А разве ты знаешь?

— Ведь иначе ты не дашь мне десять марок!

— Ладно, хорошо. Но только пять.

— За пять марок я не куплю сумки.

— Ты скажешь его точный адрес?

— Если я тебе его вообще скажу!

— Ну ладно. Вот, возьми. Где же он живет?

Она откинулась в кровати и рассмеялась:

— Он вовсе нигде не живет.

— Как это вовсе нигде не живет? — спросил Куфальт, начиная злиться.

— Не будь дураком, — рассмеялась она, — у него нет жилища. Каждый раз он ночует у разных девок. А когда они требуют денег, он их бьет.

— Отдай мне мои десять марок, — рассвирепел Куфальт. — Ты сказала, что знаешь его адрес.

— Я сказала, что знаю, где он живет. И я сказала тебе это.

— Верни мне деньги.

Конечно, снова разгорелась ссора. Не могло быть и речи ни о примирении, ни о том, чтобы избавиться от чувства страха. Десяти марок как не бывало, а взамен новая перебранка. С этим он и ушел домой.

Когда он вернулся, старушка Флеге встретила его в прихожей и прошептала:

— Ваш господин сослуживец снова сидит у вас и пьет дорогой коньяк — ах, господин Ледерер… — Она умоляюще смотрела на него.

— Хорошо, хорошо, госпожа пасторша, — торопливо произносит Куфальт. — Потом поговорим.

И он прошел в свою комнату. Там сидел Бацке, мрачнее тучи, так что слова застряли в горле и пришлось собраться с духом, чтобы простодушно сказать:

— А, Бацке! Что нового?

— Да, что нового, — сказал Бацке. — Вот читай.

Он протянул ему газету и указал пальцем, где читать. Куфальт стал читать.

«Минувшей ночью в районе Локштедт двое мужчин выбили кирпичом и булыжником обе большие витрины магазина в недавно построенном доме. Преступники скрылись неопознанными. В этой связи интересным представляется свидетельство приказчика конторы строительных материалов: вчера после обеда к нему явился молодой человек, который потребовал один кирпич и один булыжник, объяснив, что ему нужны образцы. Полиция еще не знает, имеется ли связь между обоими происшествиями, однако идет по определенному следу».

Куфальт давно дочитал до конца, но все еще смотрел в газету.

_ Ну, — услышал он голос Бацке, звучавший подобно грому приближающейся грозы.

— _ Да? _ спросил Куфальт и попытался посмотреть на Бацке. Но ему это не удалось.

— Расскажи-ка все же, — сказал Бацке. — Расскажи-ка все же, приятель, где ты достал камни для вчерашней ночи?

— В порту, — быстро сказал Куфальт. — На баржах.

— Так, — сказал Бацке, — а не ты ли тот знаменитый молодой человек, которому понадобились образцы?

Сейчас уже было невозможно избежать взгляда. Они смотрели друг на друга мгновение, еще мгновение. В Куфальте проснулись упрямство и сопротивление… и прошли. Бацке уставился на него не мигая, Куфальт отвел взгляд, глупо рассмеялся и сказал:

— Я не такой дурак…

— Так, — медленно проговорил Бацке. — Значит, ты не дурак?

Возникла долгая пауза.

Затем Бацке совершенно спокойно сказал:

— Но я тоже не буду дураком. Баста, Куфальт!

Он встал, не глядя на Куфальта, спокойно взял из пачки еще одну сигарету и закурил.

Куфальт напряженно следил за ним взглядом. Ему хотелось вскочить, сказать что-нибудь, но Бацке пошел к двери, взялся за ручку и еще раз обернулся.

— Дерьмо, — сказал он, плюнул и ушел. Куфальт смотрел на дверь.

13

«Полиция идет по определенному следу».

Можно думать, что угодно, но фраза серьезная. Можно сотни раз говорить себе, что в Гамбурге, городе с миллионным населением, полиция не в состоянии найти какого-то молодого человека, который как-то раз минуты три пробыл в строительной конторе и задал несколько глупых вопросов. Можно сколько угодно внушать себе, что и в мыслях нет, чтобы съехать с уютной квартиры старушки Флеге, а просыпаешься ночью, прислушиваешься к ветру за окном, прислушиваешься, что за дверью, и будто слышишь шепот и шорох, и опять всплывает фраза: «Полиция идет по определенному следу».

Да, ты по-прежнему живешь у Флеге, но нужно заняться чем-нибудь, чтобы отвлечься от этой фразы. Слишком много времени для размышлений, безделья, беспокойства и пьянства.

Несколько дней еще держишься перед хозяйкой и каждый вечер уходишь, как будто бы в театр. Но посидишь в каком-нибудь кино и снова идешь по Юнгфернштигу, останавливаешься перед кольцами и рассматриваешь их. А они стали как бы частью тебя самого. Они здесь, сверкают и излучают свет, как будто за многие ночи, когда твои мысли были заняты ими, ты приобрел право на них, но и это ощущение уже поблекло. Устал.

С этим кончено. Даже Бацке не осмелится. Там была фраза: «Полиция идет по определенному следу». И если все-таки один на это отважится, то другой обязательно предаст — нет, с этим кончено.

Устал. Однажды, после недолгих колебаний, старой пасторше было объявлено, что кончился ангажемент в театре и надо подождать, как все сложится дальше. Однако: «О деньгах вы все равно не беспокойтесь. У меня достаточно денег».

— Но, господин Ледерер, — сказала старушка. — Я вовсе и не думала о деньгах. Мне очень жаль, что вы остались без работы, но если вы вдруг окажетесь в затруднительном положении, у меня осталось еще немного сбережений. Я с удовольствием помогу такому порядочному человеку.

Она повела его в свою комнату, угостила своим жидким мятным чаем и чудным анисовым пирогом, которого уже нигде больше нет и который всегда чем-то напоминает детство, рассказала ему, как ее муж, будучи молодым викарием, тоже совсем пал духом, когда не смог довести до конца три пробные проповеди подряд. И как потом все изменилось, и он получил этот чудесный приход в Вильстермарше. Конечно, и у господина Ледерера тоже все наладится, он получит еще лучший ангажемент, и нужно только запастись терпением.

Да, старушка Флеге была такая трогательная и так пуглива, ему следовало бы остерегаться много пить днем, чтобы не испугать ее.

Так он привык совершать ежедневно продолжительные прогулки. Каждый день он намечал себе новый маршрут. Однажды он пошел на Апфельштрассе посмотреть на «Мирную обитель». Он часто проходил мимо пансионата, но никого не видел за окнами. Он подумывал о том, чтобы пойти к Волосатику, унизиться перед ним, чтобы смилостивились, приняли на работу, и он вечно писал бы адреса. Разумеется, в доме живет какой-нибудь Беербоом, еще более слабый и ущербный, чем он. И он не будет больше чувствовать себя последним человеком среди страшного беспросветного одиночества.

Но на следующий день он пошел все же не к «Мирной обители», а к машинописному бюро господина Яуха и остановился перед ним в нерешительности: может быть, зайти надменным, важным господином и нанять кого-нибудь для стенографирования за четыре марки в час. Ночью он выдумывал самые фантастические деловые письма. Представлял, как будет диктовать распоряжения и поручения, подтверждения и претензии, и все в бюро переписки удивлялись бы, как он преуспевает.

Но он не стал подниматься в бюро. Он шел, шлепая своими ноющими усталыми ногами по снежному месиву, в какую-нибудь пивную, в рыбный ресторанчик или закусочную, где подавали картофельные оладьи, съедал что-нибудь на шестьдесят или восемьдесят пфеннигов: он знал, что средств ему хватит на три-четыре месяца, а потом надо будет снова добывать деньги.

Но эта дешевая еда была только игрой. Игрой были и расчеты, в нем больше не осталось подлинного страха перед жизнью. Все стало безразличным, серым, мрачным, безотрадным, все было кончено. О, боже милостивый, конечно, можно было бы поехать в тот маленький городок, подкараулить Хильду Хардер и все-все ей рассказать, но зачем?..

Да и рассказывать было нечего. У него не было больше никакого дела, а хриплый, пропитой голос нашептывал: «Трена берет начало у Рутендорфа, ниже Гальгенберга…»

Какое-то время жилось лучше. Куфальт нашел библиотеку и ночи напролет читал и пил в постели, а днем спал. Он вставал около семи часов вечера, спешил в библиотеку, чтобы успеть еще до закрытия получить две-три новые книги.

Но со временем его мозг перестал переваривать книжные истории. При чтении он клевал носом. И не мог более воображать себя героем книг, снова бесцельно блуждал по улицам и скверам, пока не наступала ночь. Тогда он заходил в маленькие забегаловки и торопливо выпивал водку, торопливо, как будто спешил куда, и убегал. «Сегодня ночью я еще обойду вокруг Биннен- и Аусенальстера, чтобы как следует устать». Но по-настоящему он не уставал.

И все-таки впервые за эти злополучные ночи он снова пошел на дело, но не во время одной из таких прогулок по опустевшим ночным скверам. Нет. Это было на обыкновенных улицах, где каждую минуту можно встретить человека или даже полицейского. Все произошло неожиданно. Впоследствии он был уверен, что никогда об этом и не думал. Возможно, он выпил лишнего. Может быть, поэтому. Это случилось где-то в Эйльбеке или Гамме. Потом он сам не мог точно вспомнить, где это случилось впервые. Была поздняя ночь. Впереди него шла какая-то женщина или девушка, улица была пустынной. (Но на это он даже не обратил внимания.)

Вдруг он очутился рядом с этой девушкой и сказал ей шепотом:

— Ну, фройляйн, чем займемся?

Она гневно посмотрела на него сбоку и понесла какой-то вздор вроде: «Оставьте меня в покое, а то закричу». Что-то в этом роде.

— Ну и кричи, — сказал он и внезапно ударил ее кулаком в лицо. Одним движением он вырвал у нее сумочку и скрылся за углом. Как она кричала!

Ну и что же что кричала! Это его мало трогало. В тюрьме он слышал еще и не такие крики. Тогда он тоже не мог помочь.

Каждый пусть помогает себе сам. Поэтому, повернув за следующий угол, он почувствовал себя уже совершенно спокойным. Ему было тепло и приятно, когда он вошел в автобус и поехал домой. Он наконец снова что-то сделал и отлично спал в эту ночь. Конечно, эта первая сумочка оказалась жалкой. Но разве дело в сумочке? Семь марок двадцать пфеннигов, два ключа, смятый носовой платок, треснувшее зеркальце. А у него еще пятьсот марок дома. И разве сумочки ему нужны?

Ему нужны: испуганный взгляд, убегающая фигура, крик ужаса; ему нужно знать, что он не последнее ничтожество, не все пинают его, а и он тоже может пинать других и причинять им боль.

Видишь ли, тебе действительно не надо выходить каждый вечер на улицу, чтобы украсть сумочку и ударить в лицо девушку. Тебе это не нужно. Но если тебе скверно, сделай это. И мир, прежде серый и измученный, станет опять светлым только потому, что другие тоже страдают.

Сейчас, Вилли Куфальт, ты можешь сидеть в комнате своей госпожи пасторши, можешь болтать с ней о хлеве и о том, что было, когда супруги Флеге ожидали первого теленка от своей коровы и никто из них не знал, как с ним обращаться, а потом он появился и, шатаясь на тонких ножках, припал к вымени. Но когда во время такого разговора раздается звонок и приходит контролер газовой компании и старушка платит за газ, ты следишь, как она берет ключ из корзинки для ключей. Он не на связке, маленький, гладкий, с зазубренной бородкой, это ты замечаешь. Этим ключом она отпирает низкий шкафчик и достает оттуда ящичек для рукоделия. Она вынимает из ящичка вкладыш. Запомни, под вкладышем лежат наличные деньги, которые она держит дома, а рядом и сберегательная книжка.

Пока она говорит на улице с контролером, ты спокойно и неслышно встаешь, рассматриваешь содержимое, твое сердце бьется ровно: наличных денег немного, только около ста марок, на сберкнижке тысяча четыреста марок. Тут, весьма кстати, и контрольная марка к сберкнижке.

Да, потом старуха возвращается, укладывает все на место и запирает шкафчик, а ты продолжаешь болтать с ней и спокойно думаешь о том, что когда-нибудь, на следующей неделе или, может быть, через два месяца, ты возьмешь и деньги, и сберкнижку.

И когда ты этим завладеешь и скроешься, а она найдет квартиру пустой и обнаружит исчезновение денег, то, находясь за пятьдесят улиц отсюда в своей новой комнате у новой хозяйки, ты будешь радоваться и найдешь, что с миром опять все в порядке.

14

Город темен и угрюм. Днем не становится достаточно светло, а ночью не так темно. Луна все время будто крадется между туч, и ветки на кустах словно руки, и ты не один, хотя идешь в одиночестве, и каждая ветка указывает на ремесло, которым ты должен заняться.

За твоей постелью стоит чемодан. Он сделан из невулканизированной фибры, хотя выглядит как из вулканизированной. И в этом чемодане лежат четырнадцать сумочек. Иногда ты берешь их в руки и пытаешься вспомнить. Но какой смысл в воспоминаниях? Всегда было одно и то же, и когда ранним утром, еще лежа в постели, чувствуя себя старым и усталым, ты берешь сумочку в руки, то напрасно пытаешься вспомнить: это — то лицо, а вот это — тот тонкий красивый нос, и ты ударил со всей силы, и красивый нос расплющился, стал глупым и мокрым. Напрасно, напрасно — сегодня вечером ты снова пойдешь. Все забывается и блекнет. Еще раз и еще раз, и тебе уже кажется, что стоит выйти из дому, как откуда-то выныривает одна и та же кепка, надетая на голову какого-то молодого субъекта, глупого шпика. И эта физиономия под кепкой плетется за тобой, а ты идешь хитрыми путями.

Но ты хорошо знаешь, что на тебе одно и то же пальто, одна и та же шляпа, а в полиции имеются четырнадцать описаний твоей наружности, и сегодня вечером, и завтра, и еще две недели ты не пойдешь на дело, потому что они напали на твой след. Кепка и физиономия шпика под ней…

Вот ты сидишь на кровати. Перед тобой открытый чемодан. И старая пасторша Флеге с ее сладким анисовым пирогом возится в прихожей. Ты открыл чемодан и занялся своими сумочками. Большинство из них из искусственной кожи, но все же есть одна из крокодиловой и еще одна из серовато-белой кожи ящерицы. Их приятно нюхать. В общем-то они не принесли тебе существенного дохода, эти четырнадцать сумочек, в сумме сто восемьдесят семь марок шестьдесят пфеннигов. Ну и что из того? На эти деньги можно купить новое пальто и новую шляпу, и кепка отстанет. А что это даст?

Вот девушки и женщины, и они направляются домой. Они из обеспеченных семей, где из газет узнают о мире, в котором где-то гремят войны. Но вот приходишь ты и бьешь им по лицу. И отбираешь сумочки. И далекие миры низвергаются на Гамбург, суровые, горячие, безотрадные.

Звонит звонок — почему всегда звонит звонок?

Он слышит, как старая пасторша засуетилась в прихожей. Один голос спрашивает, другой отвечает, а потом слышатся легкие шаги в коридоре, Куфальт заталкивает сумочки в чемодан, но не достаточно быстро, одна сумочка остается, и дверь открывается. И кто же входит?..

Ильза. Не кто иной, как Ильза.

— А, Ильза, — сказал Куфальт.

— Здравствуй, Вилли, — ответила Ильза.

— Как это — Вилли? — сказал Куфальт. — Меня зовут Эрнст.

— Пусть Эрнст, — покладисто сказала Ильза и села в кресло. — У тебя коньяк есть?

— Нет, у меня нет коньяка.

Пауза, очень долгая пауза.

— Ты мне наверняка принесла те десять марок? — наконец спросил Куфальт.

— Какие десять марок? — вопросом на вопрос ответила она.

— Те, что получила за неверный адрес, — сказал он.

— Я тебе никогда не давала неверного адреса, — сказала она.

И оба опять погрузились в молчание.

— Что тебе, собственно, нужно? — спросил он наконец.

— Какая у тебя прелестная сумочка, — сказала она.

— Хочешь ее получить? — спросил он.

— Ты очарователен, золотко, — сказала она и попыталась его поцеловать. Но он не захотел, и у нее ничего не вышло.

— Зачем ты, собственно, здесь? — снова спросил он.

— Просто хотела узнать, жив ли ты вообще?

— Долго же ты собиралась, — сказал Куфальт.

— Все не решалась. Ты ведь ушел от меня таким злым.

— А сейчас я больше не злой? — спросил он.

Снова долгое молчание.

— А сигарет у тебя тоже нет? — спросила она наконец.

— Думаю, что нет, — сказал он и сам закурил сигарету.

— Ну, конечно, каждый сам должен знать как поступать.

— Чего, чего? — сказал он слегка раздраженно.

— Каждый сам должен знать, чем для него все кончится, — сказала она наконец и закинула свои длинные ноги одну на другую, так что над чулком стала видна полоска тела и краешек трико земляничного цвета.

— Ничего не понимаю. Не темни.

— Темнота не так плоха, — сказала она, — когда надо удрать.

— Кому это надо удрать? — спросил он.

— Кому-нибудь.

Куфальт задумчиво посмотрел на одеяло, на котором все еще лежала сумочка.

— Хорошенькая сумочка, — сказала она с намеком. — Что поделывает твой приятель?

— Какой приятель?

— Ну тот черный, длинный, мрачный, — сказала она.

— А что?

— Так, просто спрашиваю, — ответила она.

— Ах так, — сказал он.

— Ну так что? — спросила она.

— Да, — сказал он.

— Ладно, тогда я пойду, — обиделась она.

— Почему же, — спросил он, прикидываясь удивленным. — Я тебя обидел?

— Обидел? — переспросила она. — Меня так легко не обидишь.

— Ты чего такая странная? — спросил он.

— Я совсем не странная. Это ты странный.

— А Бацке разве не странный? — спросил он.

— Какой Бацке? — спросила она.

— А, его ты не знаешь? — спросил он. — Он уже подсылает шпиков?

— Не понимаю, о чем ты говоришь?

— Это ничего, — главное, чтобы я сам понимал, что говорю.

— Ладно, тогда я пойду, — сказала она.

Но не уходила.

— До свидания, — сказал он.

— До свидания. А как дела с бриллиантовыми кольцами? — и засмеялась.

Его как будто ударили в живот.

— Какие бриллиантовые кольца? — спросил он-

— Как будто таких вещей много!

— Не интересуюсь, — сказал он. — Дохлое дело. Твой Бацке просто струсил, — сказал он. — «Валяй отсюда», — сказал он. «Если ты думаешь, что я буду таскать для вас каштаны из огня, — сказал он. — Нашли дурака, — сказал он. — Лавочка закрыта, Марийка», — сказал он. «Проехали», — сказал он. «Привет Альфонсу», — сказал он. «Не хочу ходить у него в дураках», — сказал он. «И не буду», — сказал он. «До свидания, Ильза», — сказал он. «Поцелуй меня», — предложил он. «Нет, эта сумочка для тебя слишком плоха», — заявил он. «Все, до свидания», — сказал он. «Кончено», — заключил он.

Он был зол как черт и вылил много крепкого немецкого коньяку.

15

В 1904 году сельскохозяйственный крестьянский союз в Вильстере устроил выставку, на которой было представлено свыше трехсот голов крупного рогатого скота. По какой-то случайности господин пастор Флеге, тогда еще в расцвете сил, завоевал первый приз за своего бычка Яромира, полученного от Теклы и быка производителя Искателя Эльдорадо.

Первый приз представлял собой бронзовую фигуру быка, вставшего на дыбы.

Госпожа пасторша Флеге прекрасно понимала, какая высокая честь была оказана присуждением этого высокохудожественного приза. Несмотря на это, за все годы бык, вставший на дыбы, нацеливший свои мощные рога в незримое препятствие, не стал ей симпатичнее.

Она выделяла его среди всех вещей в своей квартире — а в квартире их было много — тем, что обращалась с ним подчеркнуто неприязненно. Как ни была она педантична, пыль с быка вытиралась только в случае крайней необходимости. И метелочка из перьев, мягко сметавшая пыль со всех вещей в хозяйстве, случалось, хлестала и стегала быка. Такой зверь и так вздыбиться… Иногда только поздно вечером в девять или десять часов она вспоминала, под каким слоем пыли он изнемогает.

Во всяком случае, так было в этот вечер, и позднее она это точно припомнила. У господина Ледерера была в гостях жена его несимпатичного сослуживца, а потом он еще необычно долго спал. Проснулся только в восемь или в половине девятого вечера, когда жена его друга уже давно ушла, и госпожа пасторша, собственно, надеялась, что после дня, проведенного в молчании, господин Ледерер зайдет к ней поболтать хотя бы минут на десять.

Но он прошел через прихожую и исчез, не сказав ни слова. И тут она заметила, что бык с серебряной дощечкой весь покрыт слоем пыли, и принялась сбивать пыль веничком.

Между тем Ледерер спустился на улицу, немного усталый, немного голодный, немного жаждущий выпить чего-нибудь спиртного.

Ну, ладно, хорошо. Ильза снова была у него. Она пыталась быть нежной. Ей явно нужны были пять или десять марок — как это, кстати, она спросила: «Что поделывает твой друг Бацке?» Нет, не так. Она спросила по-другому. Почему, собственно, ее заинтересовал Бацке?

Кстати, ночное время — явление непонятное. В скверах по берегам Альстера в восемь часов может быть темнее и пустыннее, чем в полночь. Но как бы там ни было, нужно срочно менять пальто и шляпу. Почему он не сменил их до сих пор, непонятно. Даже самому Куфальту.

Деньги же дома есть!

Мотоциклист подъехал с женой к дому на мотоцикле с коляской после короткой поездки по городу. Внизу, в доме, где он живет, находится кабачок. Февральская ночь была довольно прохладной, и они решили выпить в кабачке по грогу, прежде чем загнать мотоцикл с коляской через пока еще закрытые ворота в гараж таксиста Шолтхейса в третьем дворе.

Но до этого дело так и не доходит.

Когда они, выпив свой грог, выходят из кабачка на улицу, то обнаруживают, что мотоцикл исчез вместе с коляской. Разумеется, поднялась суматоха.

Такая суматоха, правда, не мешает госпоже пасторше Флеге. Пусси дома, дверь на замке, господин Ледерер с удовольствием болтает со своими бывшими коллегами по профессии и редко возвращается домой раньше двух-трех часов. Она расстегивает лиф со множеством крючков, снимает корсет и надевает ночную кофту. Затем берет Библию, читает положенную на день главу и пытается обдумать прочитанное, как это делал много-много лет назад ее любимый муж. Но это не так просто. Гораздо легче обнаружить, что у быка, с которого она вытерла пыль полтора часа назад, левая задняя нога протерта не аккуратно.

«Уразумей прочитанное», — читает она и соображает, где может быть ее метелочка из перьев — еще в комнате или уже на кухне.

Если идти целый час, то за этот час можно пройти большое расстояние. Много лиц, девичьих лиц тоже. Все это время на Куфальта смотрели нежные лица девушек, в том числе одиноко идущих. Какое ему до этого дело? Он что, охотник за дамскими сумочками? Он идет для того, чтобы устать и потом заснуть. Ведь дело обстоит совсем не так, что он непременно должен этим заниматься. Пусть они бегут себе мимо все, все, лучшие мещанские дочки, его устроит и последняя шлюха, у которой в сумочке нет ничего, кроме губной помады. Разве он связан каким-нибудь обязательством?

Сейчас десять минут десятого, — разве есть люди, которые сидели бы у этой штуки, отсчитывающей время, и считали бы его? Время не имеет значения. Времени много, оно утекает, и вряд ли для кого оно представляет ценность.

Сторож ювелирного магазина чаще всего стоит за колонной Альстерской аркады. У него много времени. У него двенадцатичасовой рабочий день. Уже двадцать два с половиной года его рабочий день — двенадцать часов, и никогда еще ничего не случалось. Вряд ли у него сохранилось чувство, что он стережет невероятные ценности. Он просто стоит здесь двенадцать часов из двадцати четырех. Каждый божий день, а за это имеет возможность остальные двенадцать часов быть дома, растить детей и браниться с женой. Он стоит за колонной и поглядывает. Но он ничего не замечает, так как замечать нечего, потому что ничего не случается, потому что все отменно организовано.

С другой стороны, если взять ту же Ильзу, то Ильзочка — просто-напросто потаскуха. Она довольствуется ничтожными доходами и не хочет ничего, кроме новой сумочки, например, или трех пар шелковых чулок, или шикарного платья от Робинзона. И переполненная этими желаниями, подстегиваемая ими, она идет к Бацке, рассказывает ему о том, о сем и обо всем. Но Вилли ничего не знает, и вынырнувший олух в кепке тоже говорит, что Куфальт ничего не знает, потом раздается треск мотоцикла у подъезда, но уместятся ли в коляске два человека? И сколько времени ехать до Юнгфернштига? Если все время попадать на красный свет — тридцать пять минут, а если все время на зеленый — то двадцать. А быть там надо в одиннадцать часов сорок две минуты, и ни в коем случае нельзя привлекать внимания.

Время бежит: тик-так, тик-так — и это очень досадно, но в то же время отрадно. Одни опустили голову, а другие держат ее высоко, и между Иннен- и Аусенальстером есть мост, который называется Ломбардсбрюкке, и трамвай по нему идет долго. Вообще это очень оживленная улица. По прямой отсюда до Юнгфернштига меньше трех минут. И молодой человек на мосту обращается к девушке:

— Фройляйн, что мы будем делать?

Но еще до того, как был нанесен удар, до того, как исказилось робкое нежное лицо, протарахтел мотоцикл и зазвенело разбитое стекло, и старик с тюленьими усами пришел в отчаяние, и древняя, похожая на курочку, удивительная госпожа Флеге улеглась в постель между верхней и нижней перинами, и звездный каскад из ста пятидесяти одного бриллиантового кольца стоимостью в сто пятьдесят три тысячи марок сверкнул над улицей — но нежное ласковое лицо изменилось, свет фонарей померк…

Нашелся ли хоть один человек, который в этот момент приподнялся в постели? Время шло, и часы на темной немой стене громко и назойливо стучали: тик-так, тик-так?

Нашелся ли хоть кто-нибудь? Много квартир, бессчетное количество кроватей, но кто думает о тех, кто на улице, кто не может спать, кого носит в ночи?

Опять избили девушку: она уже никогда не сможет спать так, как спала раньше, когда считала себя в безопасности. А ты, ты иди домой с дамской сумочкой, ты ведь тоже не сможешь спать, как когда-то, когда ты был еще дома и у тебя была мать. Мотоцикл едет, едет и едет. Его треск как сердцебиение города. Он уносится вдаль. Он уносится вдаль, и потом вдруг кажется, что его шум заглушили. Может быть, ветер, налетевший откуда-то. Или земля с озерами и лесами.

Так тихо.

И все вздыхают.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Перед арестом

1

— А сейчас я хочу вам кое-что сказать, — заявил господин Воссидло и сердито посмотрел на обоих служащих уголовного розыска. — Вы вот уже несколько часов допрашиваете меня, моего управляющего, всех моих служащих. Вы с плохо скрываемым недоверием отнеслись к моим показаниям о стоимости украденных бриллиантовых колец. Вы подозревали одного за другим всех служащих моего магазина в соучастии в этом налете, вплоть до моего бедного сторожа, который уже больше двадцати лет работает в моей фирме. Потом вы несколько часов разбирались на улице и в магазине, как произошло ограбление. Вы так тщательно исследовали этот несчастный булыжник, будто он единственное в своем роде орудие взлома.

Пусть это и соответствует вашим криминалистическим приемам. Я же, некоторым образом профан в этих делах, считал бы более важным постараться поймать скрывшихся воров. Шесть или семь часов, проведенных вами в моем магазине за расследованием и допросами, дают преступникам шесть или семь часов форы. Позволю себе задать еще один вопрос, занимались ли тем временем ваши коллеги поимкой этих людей?

— Не имею права дать вам такие сведения, — проворчал служащий уголовного розыска.

— Позвольте еще вопрос, — сказал господин Воссидло, кивнув головой, как будто он ожидал именно такого ответа, — позвольте еще вопрос: вы напали на какой-нибудь след?

— И об этом я не могу вам сказать в интересах нашей работы, — заявил тот же служащий.

— Прекрасно, — сказал господин Воссидло. — Как вы думаете, что же будет дальше?

— Об этом вас известят.

— Я хочу вам сказать еще кое-что, — громко крикнул господин Воссидло. — То, что вы здесь у меня делали, вы делали только для того, чтобы создать видимость деятельности, чтобы меня как-то успокоить.

Я не успокоился, господа. Я никогда не изучал криминалистических методов. Но я вижу, что вы так же, как и я, бродите в темноте и ждете какого-нибудь случая. Но я вовсе не собираюсь ждать, пока полиции представится случай. Я заявляю вам, что буду действовать самостоятельно и попытаюсь самостоятельно поймать грабителей и вернуть свои кольца.

— Сыщик? — спросил второй служащий.

— Об этом я не могу вам, к сожалению, ничего сказать в интересах моего розыска, — заявил господин Воссидло. — Во всяком случае, вы скоро услышите новости обо мне из ежедневных газет.

— Что же вы все-таки хотите предпринять? — спросил первый служащий быстро и озабоченно. — Мы же должны работать рука об руку.

— Вы так полагаете?..

— И если вы хотите назначить вознаграждение, мы, разумеется, тоже его назначим.

— Итак, я ничего не могу сказать, — подчеркнул господин Воссидло.

— Это могут быть рецидивисты, — сказал задумчиво второй служащий, ставший вдруг общительным. — Но это могут быть и люди, совершенно случайно узнавшие о трех минутах, в течение которых магазин практически не охраняется. Как раз поэтому мы должны были снять дознание и с ваших служащих. Надо быть совершеннейшим пройдохой, чтобы без наводки разобраться в этих трех минутах.

— Я не верю во все эти домыслы, — сказал господин Воссидло. — Я тоже читал детективы, но не думаю, что преступления — такая уж сложная вещь. Не надо быть никаким преступником-рецидивистом, и не надо никаких долгих наблюдений, чтобы бросить камень в окно магазина.

Служащие полиции, явно имевшие другую точку зрения, покачали головами.

— Мы просим вас, — сказал один служащий в заключение, — направить нам в ратушу, по возможности еще сегодня, как можно более точное описание украденных колец со всеми подробными сведениями. Мы его сразу же распространим.

— Хорошо, хорошо, я сделаю это, — сказал господин Воссидло. — Всего доброго, господа.

2

— Проклятая история, — сказал один служащий.

— Высокомерная падаль.

— Он еще сыграет с нами шутку, — мрачно сказал первый.

— Да еще какую! — согласился второй.

— Сейчас нельзя ничего сделать, — сказал первый.

— Да, — подтвердил второй. — Надо подождать, пока товар где-нибудь вынырнет.

— За это время Воссидло своей болтовней натравит на полицию весь Гамбург.

— Не думаю, чтобы это был кто-то из профессионалов. Кроме того, сейчас никого из этой публики нет в Гамбурге.

— И чтобы накануне не было никакого звона?! Их должно было быть, по крайней мере, четверо. Четыре вора и чтоб не проболтаться, так не бывает.

— Дело было сделано чертовски быстро.

— Но какова наводка! — крикнул другой. — Эта идея с тремя минутами! Должно быть, выслеживали, по крайней мере, недели две!

— А сторож, конечно, никого не видел, — гневно сказал первый.

— Что ты скажешь шефу?

— Я предложу облаву. Можно посадить и допросить двадцать или тридцать приблатненных. Может быть, кто-то из них слышал звон и проболтается, чтобы выкарабкаться.

— Это самое лучшее.

— У людей, — сказал первый свирепо, — сложилось странное представление о полиции! Как будто мы сразу все узнаем! Конечно, когда-нибудь парней сцапают. Но когда?

— Будем надеяться на случай, — сказал второй. — Обычно он помогает.

— Да, что бы мы делали без него! — подтвердил первый.

3

Случай звался Куфальтом, и, пока оба служащих уголовного розыска бродили по зимним улицам Гамбурга в своих широких растоптанных ботинках, он уже сидел в ратуше на скамейке и ожидал их.

Когда он прочитал в газете, что ограбление все-таки состоялось и друг Бацке скрылся неузнанным с такой большой добычей, он сначала испугался, а затем пришел в ярость.

Он вдруг понял, почему за ним следил тот тип в кепке. Не полиция преследовала похитителя дамских сумочек, просто Бацке хотел убедиться, следит ли Куфальт за витриной на Юнгфернштиге. Поэтому и Ильза приходила к нему вчера вечером, она тоже вынюхивала для Бацке.

Сначала ему было страшно. Это он подбросил идею, он тоже замешан. Он неделями шатался у магазина, возможно, его там знали в лицо и помнили. Может быть, его описание уже пошло в газеты.

И это еще не все, он не мог спокойно ступить и шагу, он похититель дамских сумочек, описание которого в газетах становилось раз за разом все точнее.

Но ярость оказалась сильнее страха. Именно Бацке ввергнул его в это положение. Он снова его предал. Начиная со свидания под Конским хвостом и кончая табачным магазином с фальшивой двадцаткой и напрасно возвращенными четырьмястами марками. Бацке всегда его предавал.

Куфальт метался по комнате и лихорадочно соображал. Да, сейчас он сядет и напечатает анонимное письмо. Он разнесет Бацке в пух и прах. И он сел и принялся печатать и… остановился. Торговец краденым даст за все пять тысяч марок, сказал Бацке. Но в случае таких краж со взломом назначается вознаграждение. Десять процентов как минимум, пятнадцать тысяч марок, заработанных законным путем. Законным путем!

И из самых отдаленных тайников его мозга выплыли мечты о маленьком табачном магазинчике с женой и детьми. Их надо бы суметь претворить в жизнь законным путем.

Он встал. Он разорвал напечатанное на мелкие клочки. Затем открыл дверцу печки и закрыл ее только после того, как убедился, что последний клочок бумаги сгорел.

Нет, он должен подождать, пока не назначат вознаграждения. Разумеется, в том, что легавые нападут на его след, был риск, но совсем без риска вообще ничего не бывает. А они не догадаются. Не смогут как раз потому, что он к ним пришел.

Он снова ходит взад и вперед. Теперь он уже не может спокойно дожидаться появления вечерних газет. В них наверняка будет опубликовано о вознаграждении. Тогда он еще сегодня ночью пойдет в ратушу, и Бацке поймают.

Может быть, уже в конце недели Куфальт получит вознаграждение и покончит со всем.

Вдруг снова появился страх. Но страх другого рода. Полиция хорошо знает свое дело, а уголовники подлы. Все предатели. Возможно, что еще кто-нибудь знает о намерениях Бацке. Возможно, что другие не будут так долго ждать и уже сидят в ратуше и отбирают у Куфальта его пятнадцать тысяч марок.

Что же он может сообщить полиции? Только одну фамилию — Бацке. Он не знает ни сообщников, ни торговцев краденым. Он даже не знает, где Бацке жил, а знает только фамилию. Фамилия — это его капитал, его табачный магазин, его будущее. Он не позволит, чтобы кто-то отнял у него эту фамилию. Он должен обязательно сейчас же пойти.

Он надевает пальто и шляпу и останавливается в нерешительности посреди комнаты.

Угар наживы на миг ослабевает, жажда мести стихает.

«Это может плохо кончиться, — думает он, — это может очень плохо кончиться».

И все-таки он идет, потом, опять колеблясь, медлит в прихожей, слышит, как фрау Флеге хозяйничает на кухне, и им овладевает вдруг умиление при мыслях о старом сморщенном женском лице.

«Она ведь единственная, — думает он, — кто ко мне хорошо относится».

Он уходит в стан врагов. Только хитрость и борьба могут помочь. Здесь он в ней не нуждается.

Он открывает дверь на кухню.

— Госпожа пасторша, — говорит он. — Я ухожу на час-другой. Но возможно, я задержусь и дольше.

Она улыбается ему дружелюбно в своем бисерном чепчике.

— Это в связи с устройством на работу? — осторожно спрашивает она.

— Нет — да — может быть — может быть, я сегодня совсем не вернусь. Но мои вещи находятся ведь у вас в полной сохранности.

— Господин Ледерер, — говорит старая женщина и берет его ладонь в свои старые дрожащие руки. — Я ведь вам желаю так много счастья! Так много счастья!

4

— Вы пришли в связи с кражей драгоценностей у Воссидло? — спрашивает служащий, испытующе рассматривая Куфальта. — Хотите что-нибудь сообщить?

— Я только хотел узнать, — говорит Куфальт, — назначено ли вознаграждение?

— Нет, — коротко отвечает служащий.

— И не будет? — снова спрашивает Куфальт.

— Смотря по обстоятельствам, — говорит служащий.

Куфальту очень неприятны испытующие взгляды служащих уголовного розыска. В любой момент один из них может вспомнить об описаниях. Если бы он приобрел накануне хотя бы другое пальто и другую шляпу! Но он ни о чем не подумал. Он побежал как слепец за деньгами, которых, вероятно, может и не быть.

— Тогда, может быть, я приду еще разок, — говорит он и встает.

— Стоп, стоп, — говорит служащий веселее, — не торопитесь. Возьмите сигарету.

Он кончил изучать Куфальта, пришел примерно к правильному выводу и считает дело достойным дальнейшего обсуждения.

— Итак, если бы было назначено вознаграждение, вы бы рассказали нам кое-что о краже драгоценностей у Воссидло?

— Я еще не знаю, — холодно говорит Куфальт. — Это зависит от вознаграждения.

— Послушайте-ка, — вмешался второй служащий. — Ведь вам наверняка известно, молодой человек, что, зная о преступлении, вы обязаны дать показания. Иначе вы нарушаете закон.

— Я знаю, — говорит Куфальт. — Но я не знаю ничего, кроме того, что написано в газетах. Я мог бы, может быть, узнать что-то, так как у меня есть связи в определенных кругах.

— Не слушайте его, — говорит примиряюще первый служащий. — Он только и умеет что ругаться. С вознаграждением дело обстоит так: страховое общество наверняка что-нибудь да назначит. Но к тому времени молодцы, может быть, будут уже в наших руках. Поэтому лучше довериться нам и уже сейчас что-нибудь рассказать. Мы вас точно не надуем. — И он простодушно смотрит на Куфальта.

— Нет, нет, — решительно говорит Куфальт. — Я еще совсем ничего не знаю. Я просто хотел разузнать, стоит ли этим заниматься.

Служащие сидят в раздумье и рассматривают Куфальта.

— Вы не будете против, — говорит первый служащий, — оставить нам свою фамилию и адрес? Может случиться, что вы нам срочно понадобитесь. Мы тоже бы не поскупились.

— Лучше не надо, — говорит Куфальт. — Я сам зайду еще раз.

— Ах так, — язвительно говорит второй служащий, — если так…

— Не слушайте его, — быстро говорит первый, — мы тоже можем быть щедрыми, если дело того стоит. Мы могли бы разок закрыть глаза, если вы окажете нам хорошую услугу — ведь это не так уж плохо, правда?

— Отнюдь нет, — возбужденно говорит он. — Но я не хочу, чтобы в моей квартире появилась полиция. — Спокойнее он добавляет: — Хозяйки в этом отношении народ странный.

Но он думает о своих сумочках в чемодане и клянет себя за то, что даже не избавился от них. В последнее время он был как будто околдован.

— Итак, адрес вы тоже не хотите назвать, — огорченно говорит служащий. — Да, немного же мы узнали от вас сегодня.

Он сидит и думает. Вдруг у него появляется явно какая-то идея. Он встает и быстро говорит:

— Минуточку, пожалуйста, я сейчас вернусь.

И исчезает из комнаты.

— Но у меня нет больше времени, — поспешно кричит ему вслед Куфальт.

Но тот уже ушел, а Куфальт остался сидеть со вторым служащим, этим хамом, пристально уставившимся на него.

— Мне пора идти, — говорит он беспомощно.

Он боится, что первый служащий вернется с приказом об аресте. Он клянет себя за свой приход сюда. Он понимает, что поступил крайне глупо.

— Мне нужно идти, — говорит он еще раз.

Служащий не произносит ни слова, а только пристально смотрит на него. Под жидкими рыжеватыми усами появляется улыбка…

«Может быть, он догадался, кто я», — думает Куфальт.

— Так я пойду, — говорит он еще раз и встает.

— Где же это мы с вами, собственно говоря, встречались? — спрашивает служащий.

— Мы не встречались. Вы меня с кем-то путаете, — говорит Куфальт с большим облегчением. Так как знает точно, что ни с кем из служащих гамбургской уголовной полиции, кроме господина Шпехта, не знаком.

— Дорогой мой, — говорит служащий с большим превосходством. — Я вот-вот догадаюсь. Постойте-ка так минутку.

— Это значит еще час! — заявляет Куфальт. — Но я сейчас хочу домой.

Но из этого ничего не выходит, так как возвращается другой служащий, сияющий от удовольствия.

— Послушайте-ка, дорогой мой, — говорит он. — Я навел справки. Нужно выполнить пару формальностей. Но за нахождение украденного назначено вознаграждение в десять тысяч марок.

Он садится на стул.

— Вы знаете, — говорит он добродушно, — мы должны работать несколько расторопнее, чтобы эти олухи не успели раскидать добычу по всему свету. Сейчас они, наверное, занимаются дележкой, и мы возьмем всю кучу разом. Вот и десять тысяч марок для вас. Мы, служащие, ведь всегда остаемся с носом. Ну, так как?

— Мне надо бы разведать, — нерешительно говорит Куфальт.

— Нет, нет, мой дорогой, — энергично говорит другой. — так я вас все-таки не выпущу. Но я хочу сделать вам предложение, я совсем не такой, как вы думаете. Вы не обязаны ничего говорить, ни имен, ни кто вы, ни где живете. И я даю вам честное слово служащего, что отпущу вас, не устраивая за вами слежки. Но… — Он глубоко вздыхает. Куфальт напряженно смотрит на него. — …Но вы заглянете сейчас в нашем присутствии в наш фотоальбомчик. Вы знаете уже. что я имею в виду. И когда вы увидите там человека, провернувшего дельце, то закроете альбом и скажете: «Он здесь». Больше ничего. Больше мы ничего от вас не хотим. Я вас тогда отпускаю, вы получаете еще двести марок. В счет…

— Но я же совсем не знаю этого человека, — протестует Куфальт.

— Пусть это будет нашей заботой, — говорит служащий.

— Вы, конечно же, с удовольствием посмотрите пару фотографий? Это же крайне интересно.

— Но это бессмысленно, — говорит Куфальт беспомощно.

— Бессмысленно или нет, — говорит служащий неожиданно строго, — но иначе вы останетесь здесь.

Но он уже снова улыбается и бережно кладет на стол две банкноты по сто марок. Куфальт смотрит на них в нерешительности.

— Ну, начнем, — говорит служащий. — Не раздумывайте так долго. Это ведь чистое и хорошее дело. Какой же том принести?

— Ничего не знаю, — упрямо говорит Куфальт.

— А дружки тем временем сбывают добычу, — возмущенно говорит служащий, — где вы еще можете заработать такие хорошие деньги. Вам ничего не нужно говорить. Велеть принести на «А»? Или велеть принести на «Б»?

— Гм, гм.

— Ага! Но на «Б» несколько томов. Ну, посмотрите несколько томов. Вам же вообще не надо ничего говорить.

Куфальт сидит угрюмо. Он чувствует, что влип. Он в тупике. Он просто недостаточно хитер. Ему никого не провести. Ни Бацке, ни этих здесь.

Что ему эти двести марок? Но он вынужден согласиться, иначе его не выпустят.

— Принесите тогда «Б», — говорит он и клянется себе ничего не выдавать. Захлопнуть альбом независимо от того, есть ли там фотография Бацке или нет, сказать: «Он здесь», — и захлопнуть на любом месте. Потом взять двести марок, чтобы хоть что-то получить, и прочь. И всеми видами транспорта домой, через универмаги. В Китайском доме на Менкебергштрассе вверх и вниз на патерностере, чтобы замести следы, и потом никогда больше!

Он умышленно выбирает том, начинающийся на «Би», листает, долго изучает, вглядывается в фотографии: кривые ухмылки, поднятые вверх уголки рта, гримасы, все лица неестественны.

И все время, пока он рассматривает сотни лиц, заурядных, злых и приятных, его разбирает любопытство, действительно ли Бацке крупный вор, какого он из себя строит. И берет том на «Ба», перелистывает и на третьей странице видит господина приятеля в фас и профиль, справа и слева, в обществе еще нескольких таких же на «Ба».

— Большое спасибо, — говорит служащий дружелюбно. — Вот ваши двести марок. Видите, мы порядочные люди. Итак, до свидания. Вы можете беспрепятственно идти домой.

Куфальт видит довольные, ухмыляющиеся лица обоих служащих уголовной полиции. Ему хочется сказать еще что-нибудь, закричать от ярости из-за того, что он позволил себя так глупо провести. Но он хватает банкноты со стола и бросается вон из комнаты, слыша за собой смех чиновников, но такой идиотский смех!..

5

Сто марок из полученных денег Куфальт израсходовал на пальто и шляпу. У него было черное пальто. Теперь он купил себе светло-коричневый, просторный реглан. У него была маленькая серо-голубая фетровая шляпа, теперь он купил большую мягкую черную шляпу, распорядился упаковать покупки и доставить ему на дом.

Когда же он брел по улице — а это было уже под вечер, — он сообразил, как необдуманно снова поступил. Ведь сейчас полицейские знали его в черном пальто и маленькой шляпе. Они сразу же начнут прикидывать, чем вызвано приобретение нового пальто.

И еще глупее было оставить в универмаге свою фамилию и адрес. Если кто-то следил за ним, то теперь знает все доподлинно. И дамские сумочки все еще в чемодане.

Несмотря на это, домой он все же не пошел. Раз уж так получилось, что все пошло наперекосяк, то и предосторожности не помогут. Или он выкарабкается, или все кончится для него плохо. И то и другое он должен пережить. От него почти ничего не зависело.

Собственно говоря, пора было уже обедать. Но не было ни малейшего желания. Аппетит пропал. Уж лучше выпить пару стопок шнапса. И он выпил. Мир моментально преобразился. У него было с собой достаточно денег, непредвиденных денег, и он всегда мог получить еще, если понадобится. Но это уже не важно. Наконец-то он мог делать со своими деньгами все, что ему вздумается. Он так давно не был с девочками, ни разу с самого заключения. Нет, вообще ни разу с момента своего ареста, а это почти шесть лет — теперь он погуляет с девочкой по-настоящему.

И он направился на Реепербан.

По дороге он вспомнил, что все-таки был с девочками — Лизой, Хильдой, Ильзой. Но ему казалось, что это было нечто незначительное или, скорее всего, значило нечто совсем другое. Он не совсем понимал почему, но когда он думал о девушках, то обязательно вспоминал сумочки. А ведь это действительно никак не связано друг с другом.

На Реепербане не было подходящих кафе. Все они были рассчитаны либо на заманивание приезжих и надувательство, либо казались чересчур церемонными. И потом было странно, что девочки, которые слонялись по улице и заговаривали с ним, вдруг тоже перестали что-либо значить. Получалось так, будто его ночные похождения и здесь мешали ему. Он свирепел, когда с ним заговаривали. Разве он не сам должен это делать?

Наконец он оказался на втором этаже кафе на улице Свободы. Это было самое подходящее кафе с нишами, в которых светились завешенные лампы, с маленькими девочками, которые выглядели довольно просто.

Теперь он мог с ними приятно поболтать, поинтересоваться, как идут дела, спросить о клиентах и сутенерах. Потом они разговаривали о плохой погоде, пойдут ли сегодня вечером еще куда-нибудь, хотят ли провести время вместе. И он набросал программу с ужином и последующим посещением кино.

Между тем пили много ликера, девочка оживилась, обцеловала его, что было совсем неприятно, и кричала звонким дурацким голосом: «Ах, какой ты сладенький! Нет, какой ты смешной!»

Он говорил без умолку, хвастался, рассказывал анекдоты, шутил, смеялся, но при этом постоянно думал, как все глупо и скучно, и что его ночные хождения в десять раз лучше, и что он не хочет ее, и не хочет никого.

Улучив момент, он поднялся и пошел к своему пальто, вынул сигареты, которые все еще были там, носовой платок и ключи. Теперь черное пальто висело в гардеробе пустым.

Немного спустя девочка захотела на минутку выйти, и он затеял с ней шутливый спор, вернется ли она. Он притворился, будто не совсем верит в ее верность, и она, видимо, хочет улизнуть после того, как он потратился на десять или двенадцать ликеров. И он добился наконец того, что она, смеясь, оставила ему в залог свою сумочку.

— На этом ты не разбогатеешь!

Поднимаясь в кафе, он заметил, что туалеты находятся между маршами лестницы.

Как только она вышла из зала, он тоже встал (сумочку он спрятал под пиджаком), сказал официанту:

— Поглядывайте за моим пальто, — и спустился вниз по лестнице.

Он быстро прошел мимо туалетов на улицу, торопливо протискиваясь между людьми, преодолел короткий путь до Райхенштрассе, сел в машину и поехал домой.

Пусть себе радуются пальто и шляпе похитителя сумочек. Пусть появится сегодня еще одно его описание! Либо в конце недели он исчезнет из Гамбурга, либо все будет кончено.

6

В убогой и затасканной дамской сумочке из какого-то черного материала нет ни монетки. Но от нее сильно пахнет духами. Она пробудила в нем мечты и желания, которые не смогла вызвать девочка.

Он очень рано лег спать. Нет, он не хочет больше выходить из дома. Ему нужно быстро принять какое-нибудь решение, но не сегодня вечером. Может быть, завтра утром. Сегодня он слишком много выпил. Голова медленно и приятно кружится. Он кладет голову на сумочку, и ему представляется, будто он плывет в дальние страны. Корабль плавно покачивается, и ему кажется, что он слышит нежный плеск волн в иллюминаторы и вдыхает аромат далеких цветущих кокосовых островов, к которым он направляется.

С этим он крепко засыпает.

Потом ему мерещится, что за дверью разговаривают. Он точно не знает, происходит ли это на корабле, и где он, собственно, находится — ах да, он в тюряге, и это ночная стража болтает перед его камерой. Но он может спокойно спать дальше.

Нет, все-таки не может, потому что голос, который его окончательно будит, говорит рядом с ним:

— Ну проснитесь же!

Он медлит открывать глаза, хочет оттянуть момент, но с него бесцеремонно стягивают одеяло, и, вскочив, он видит перед собой вчерашнего служащего уголовного розыска. Более любезного из двоих. Но сегодня он не выглядит любезным.

— Ну же! Проснитесь, дружище! У нас еще много дел!

Куфальт смотрит на него.

— Как вы все-таки меня нашли? — спрашивает он. — Вы же дали мне честное слово.

— Ах, что там честное слово! — говорит другой. — Прочитайте-ка это.

И сует ему под нос газету.

Сначала Куфальт думает, что речь пойдет о его последней краже дамской сумочки. Но видит большое объявление с заголовком: «Уважаемым господам взломщикам». И господин Воссидло заявляет в нем о своем желании установить связь с господами взломщиками. Он дает честное слово не доносить полиции и объявляет о готовности заплатить десять процентов от стоимости украденных вещей. «Это больше, чем заплатит любой скупщик краденого. С многократными заверениями в полном молчании, которое я гарантирую своим именем честного гамбургского коммерсанта, Герман Воссидло».

— Ну, а теперь выкладывайте, — говорит служащий уголовного розыска, — где живет Бацке?

— Бацке? — растягивая слово, спрашивает Куфальт.

— Только не надо больше ваших историй, — говорит служащий сердито. — Сейчас счет идет на минуты. Возможно, они встретятся уже сегодня утром. Мы, конечно, установим контроль за телефоном, почтой и магазином. И Воссидло мы тоже не упустим из виду. Но кто знает, какие они найдут пути для установления связи.

— Неужели вы думаете, — удивленно говорит Куфальт, — что Бацке пойдет на это?

— Ну разумеется, — кричит служащий. — Ни один перекупщик не даст ему больше трех или четырех тысяч марок. Он обязательно пойдет — это подлость со стороны Воссидло! Он хочет нас, полицейских, сделать посмешищем всего Гамбурга, вернув себе в двадцать четыре часа все свои кольца. Итак, выкладывайте, где живет Бацке?

— Я не знаю, — робко говорит Куфальт. — Он каждую ночь ночует у разных девочек.

— Но вы его знаете?

— Да, знаю.

— Какие у вас с ним отношения? Давайте, приятель, одевайтесь, пока мы разговариваем!

— Плохие, — говорит Куфальт и начинает одеваться.

— Он выкинул вас из дела? Ладно, не буду ни о чем спрашивать, отправляйтесь немедленно, вы ведь знаете, где он бывает?

— Да, — говорит Куфальт тихо.

— Итак, не позже чем через три часа вы должны знать его адрес. Сразу же позвоните мне по телефону № 274. Не выпускайте его из виду. А уж я вас тогда найду, дружище! — Служащий очень взволнован. — Подумайте только, как мы опозоримся, если сегодня вечерние газеты сообщат, что Воссидло встретился со взломщиками и вернул драгоценности. Постарайтесь. Вы должны быть у нас на хорошем счету! А я обязательно выбью для вас деньги. Вы будете не в обиде. Как вас зовут, между прочим?

— Ледерер, — говорит Куфальт. — Эрнст Ледерер.

— Не валяйте дурака, дружище, — говорит служащий в ярости. — Думаете, мне можно плести всякую чепуху про актерство, как пасторше? Как вас зовут, хочу я знать?

— Брун, — говорит Куфальт. — Эмиль Брун.

— За что сидели?

— Убийство с целью ограбления, — тихо говорит Куфальт.

— Вы? — говорит служащий. — Вы?

— Собственно говоря, это было неумышленное убийство, — говорит Куфальт нерешительно.

— Так. Глядя на вас, звучит тоже не особенно правдоподобно. Но если вы опять мне наврали! Между прочим, вы не фетишист?

— Что? — переспрашивает Куфальт.

— Являетесь ли вы фетишистом, спрашиваю я? Почему вы спите с дамской сумочкой?

Он показывает на черную сумочку, лежащую на подушке.

— Нет, нет, — смущенно говорит Куфальт. — Она принадлежит моей невесте. Она ее оставила вчера вечером.

— Здесь, у пасторши, и невеста в постели? — говорит служащий уголовного розыска. — Я думаю, Брун, или как вас там зовут, вы должны в ближайшие часы очень и очень постараться, чтобы нам не захотелось познакомиться с вами поближе. Ну, а теперь убирайтесь. Звоните, по крайней мере, каждый час. Куда вы пойдете?

— В квартал Трущоб.

— К кому там?

— К Лютту. Кугельс Орт.

— Ну хорошо, — говорит служащий несколько мягче. — Звучит правдоподобно. А сейчас проваливайте. И не думайте, что вам удастся смыться. Вас я схвачу в любом случае.

Куфальт уходит. Он знает, что оставшийся служащий сразу после его ухода откроет чемодан.

Он уходит, как говорится, навсегда.

7

Куфальт действительно идет прямо в квартал Трущоб. Нет смысла сразу же пытаться сбежать, так как за ним наверняка следят. Не стоит также оборачиваться и выяснять, кто за ним следит. Этим он вызовет лишь недоверие и тогда точно пропадет. Он должен заставить их поверить ему, должен оказать настоящую услугу. Тогда они, возможно, дадут ему передышку. Он знает, что, как только он найдет для них Бацке или добычу, или и то и другое, с ним разделаются из-за дамских сумочек. О благодарности тогда не будет и речи. Да, в мелочах они сильны. Но как только речь заходит о чем-то действительно большом…

Во всяком случае, он надел свой лучший костюм, новые пальто и шляпу, и к тому же у него в кармане почти семьсот марок. С этим можно уходить. Только бы уйти!

Странно. Когда он шагает по улице, то все чувства, владевшие им последние недели, исчезают. Подавленность, жажда мести, денег. Все! Остается стремление вырваться, уйти от преследователей, провести еще несколько недель на свободе.

И если за эти недели ничего не произойдет, если он сможет просто гулять, иметь возможность где-нибудь пообедать и выпить кружку пива, лечь в чистую постель с белоснежным бельем — только бы не в каталажку, только бы не сейчас!

Он приходит в квартал Трущоб и направляется прямо в Кугельс Орт, в трактир Лютта. Утром трактир пуст. Ведь только десять часов. Лютт еще спит. Куфальт расталкивает жену трактирщика и добивается, чтобы его провели в спальню, где под красной в клетку периной сопит Лютт.

Но сегодня Лютт неласков. Разумеется, он не имеет представления, где может быть Бацке. Он и не хочет иметь никакого представления.

— Хватит с меня ваших темных историй. Я не хочу иметь с тобой никаких дел. Проваливай-ка отсюда, Хайдеприм! Ты что, нанялся в полицейские ищейки?

Недовольный Куфальт, карабкаясь, спускается вниз. Внизу он идет к стойке и выпивает две или три рюмки шнапса с хозяйкой, которая недоверчиво его разглядывает. Наверняка она подслушивала у двери, о чем он говорил с папашей Люттом.

Собственно говоря, он не знает, что теперь делать. Где искать Бацке? Он вспоминает о вдове судовладельца на Харвестехудервег. Но ей он больше не верит.

Он уходит из трактира, бредет по направлению к Новому рынку, снова выпивает водки и звонит по телефону двести семьдесят четыре. Нет, он не знает пока ничего определенного. Но он идет по следу. Сначала он должен зайти к одной девочке. Ее зовут Эмма.

И пока он говорит по телефону, он судорожно соображает, как разузнать адрес этой Эммы, с которой в последнее время Бацке часто бывал вместе. Нужно бы спросить у других потаскух в этом районе. Но он не знает, где они живут, а в эти утренние часы ни одну из них на улице не встретишь.

Он снова ныряет в Трущобы и бесцельно слоняется взад и вперед.

Потом заговаривает с молодым англичанином, который кажется ему просто глупым.

Он уже собрался прекратить поиски и попытаться сбежать, как вспомнил про Ильзу. О ней он должен был подумать в первую очередь. Она связана с Бацке, и от нее скорее всего что-нибудь узнаешь.

Он садится в машину и едет в направлении Штейндамм. Звонит. Но хозяйка отвечает, что фройляйн Ильза, к сожалению, ушла.

(Наверняка у нее клиент.)

— Но вы же знаете меня, фрау Машиолль. Я жених Ильзы. Позовите ее на минутку в прихожую. Я подарю вам десять марок.

Это подействовало. Но чего нет, того нет.

— Пожалуйста, господин, убедитесь сами. Пройдите в комнату фройляйн Ильзы. Она действительно ушла. Посмотрите сами.

И она распахивает дверь. Да, ушла.

— Но она ведь никогда так рано не уходит. Я же договорился с ней, — говорит Куфальт в отчаянии.

— Ах, значит, это были вы, — говорит хозяйка, — значит, это вы звонили так рано утром.

— Конечно, я, — говорит он. — Она должна была ждать меня здесь.

— Нет, — говорит фрау Машиолль, — мне она сказала, что должна идти в городской парк. У нее там очень важное дело. И обещала подарить мне сто марок, если все будет хорошо.

— Правильно, в городском парке, — задумчиво говорит Куфальт. — Как можно все разбалтывать?

И он бросается прочь.

Выплату десяти марок он откладывает до следующего раза, хотя крик хозяйки преследует его до самого низа.

Собственно говоря, он должен сейчас позвонить и вызвать в городской парк полицию. Но, во-первых, ему нельзя терять ни минуты, и потом у него появилась надежда захватить добычу самому, прославиться и выйти сухим из воды. Или разбогатеть. Угроза — «Добычу пополам или заложу» — действует в такой ситуации всегда безотказно.

Он щедр. Снова берет машину на большое расстояние и едет до городского парка. При этом он все время оглядывается через заднее стекло, не преследуют ли его, но ничего подозрительного не замечает. Может быть, в полиции недооценили его денежные средства и послали следить за ним человека, у которого нет денег на машину. Или они потеряли его след в Трущобах. Или просто верят ему.

Он лихорадочно соображает, в каком месте городского парка могла быть назначена встреча. Парк велик, и хотя Бацке смел, но никак не беспечен. Господин Воссидло может хоть десять раз давать в газетенке честное слово крупного гамбургского коммерсанта. Это совсем не значит, что Бацке поверит. Бацке крепко поостережется прийти туда, где полиция может застать его врасплох.

Нет, Бацке наверняка не зря так торопился. Даже если полиция предупреждена, у нее не хватит времени оцепить городской парк. Он выберет подходящую, большую, просторную территорию, откуда всегда сможет уйти, даже если двое или трое агентов будут сидеть в засаде.

Куфальт вышел у Штадтхалле и расплатился. Он направился сначала в Парковое кафе, в котором сейчас едва наберется несколько посетителей, потом обошел озеро, и вот перед ним просторная площадь Праздничного поля. Здесь пусто. Он идет все время за кустами, по обочине дороги и поглядывает на поле, покрытое свежим пушистым снегом.

Внезапно он останавливается, и его сердце начинает быстро и радостно колотиться.

Нет, он не опоздал. Там на поле стоит крупный мужчина в светлом плаще, и Куфальт осклабился — Бацке все же продувная бестия!

Он принес с собой фотоаппарат со штативом. И занят сейчас его установкой, а его невеста (неужели это Ильза? Конечно, Ильза!) стоит под заснеженным деревом, приняв для фотографирования прелестную позу.

«Отлично придумано, — думает Куфальт, — не подкопаешься! — И он чувствует нечто вроде умиления и гордости своим старательным собратом. — Этого легавые еще долго не поймают, даже если будут сидеть под каждым кустом. Этого так просто не возьмешь!»

С другой стороны через поле идет в направлении парочки крупный мужчина с портфелем. В роговых очках, острая бородка с проседью. Он непринужденно бредет по пушистому свежему снегу и останавливается в нескольких шагах от группы, чтобы не попасть в кадр, и, кажется, о чем-то спрашивает.

О чем он спрашивает, Куфальт не слышит, слишком далеко. Он хорошо спрятался за кустами. Но похоже, что тем абсолютно все равно, стоят ли за кустами люди. Они даже не оглядываются.

Ильза продолжает спокойно стоять под деревом. Но нет, Бацке не такой уж легкомысленный. Куфальт видит, что она засунула одну руку в карман, несколько принужденно согнув в локте. Он знает это движение. Бацке наверняка вооружил свою «невесту» на этот случай пушкой.

Тем временем между мужчинами завязался разговор. Они чинно стоят в трех шагах друг от друга, словно каждый из них испытывает уважение к партнеру. Бацке прекратил возиться с аппаратом, нагнулся и теперь разворачивает круглый пакет. По мнению Куфальта, не слишком удачная упаковка для драгоценностей в сто пятьдесят тысяч марок. Насколько он смог разглядеть, это просто старая консервная банка в газетной бумаге.

Бацке чертовски нетороплив. Куфальт думал, что обмен колец на деньги будет для него несколько затруднителен. Однако Бацке спокойно протягивает консервную банку господину с бородкой. Потом, правда, сует руку в карман пальто.

Но господин, улыбаясь, что-то говорит, и Бацке вынимает руку из кармана и спокойно наблюдает, как господин вытаскивает из консервной банки вещицу за вещицей, рассматривает и бросает в портфель.

Но уже через минуту оба бизнесмена настолько понимают друг друга, что вор Бацке держит крупному коммерсанту Воссидло портфель. Так удобнее и дело идет быстрее.

Потом господин бросает консервную банку в снег, сует руку в карман, вынимает пачку бумаг и отдает Бацке. Бацке зажимает портфель под мышкой и начинает считать. Этот крупный коммерсант Воссидло оказался приличным парнем. Он даже позаботился о том, чтобы принести банкноты не по тысяче марок, с обменом которых у воров всегда трудности, а помельче, так как Бацке считает довольно долго.

Потом портфель окончательно переходит к своему владельцу. Ильза оставляет свое место под деревом и подходит к ним. Посмотри-ка, господин Воссидло и впрямь приподнимает свою жесткую черную шляпу, и договорившиеся стороны окончательно расстаются. Господин Воссидло идет обратно к противоположному краю Праздничного поля, а Бацке под руку со своей невестой к кустам, где спрятался Куфальт.

Одинокий, покинутый, черным пятном в снежной пустыне, стоит на поле фотоаппарат, единственный признак того, что господин Бацке все-таки немного торопился.

Возможность догнать господина Воссидло обходным путем и смелым приемом выхватить портфель, еще раз освободить его от бриллиантовых колец, Куфальт отбрасывает сразу. Сбыт таких вещей труднее, чем он думал. А наличные деньги всегда греют. Особенно когда нельзя вернуться в свою квартиру.

Значит Бацке. Бацке, конечно, голыми руками не возьмешь, но нечто подобное он однажды уже пробовал с ним проделать и убежден, что и сейчас все пройдет гладко. Он не будет предъявлять чрезмерных требований. Он хочет получить из пятнадцати тысяч всего лишь три или четыре. Сумма, на которую Бацке легко согласится.

Направляясь, очевидно, к Штадтхалле, пара выходит на дорогу, по которой шел Куфальт. Куфальт идет быстро, чтобы догнать их. Оба совершенно спокойны, чувствуют себя совершенно уверенно и даже не заглядывают за небольшой изгиб дороги, скрывающий от них Куфальта.

Поэтому ему удается неожиданно вынырнуть перед ними и сказать: привет, Бацке, привет, Ильза. Хорошее сегодня утро.

Бацке не выказывает и следа удивления, тогда как Ильза слабо вскрикивает.

— Ба! — говорит Бацке довольно. — Ты тоже здесь, Вилли?? Сколько? Я очень тороплюсь.

— Понимаю, — соглашается Куфальт. — Я скажу. — И так как он видит, что Бацке в прекрасном настроении, то бросает как бы вскользь: — Пять тысяч.

— Восемьсот, как договаривались, — говорит Бацке.

— Восемьсот была договоренность с пяти тысяч, — говорит Куфальт, — а сейчас дела обстоят несколько иначе.

— Значит, две, — говорит Бацке, — чтобы меня не мучила совесть.

— Четыре, — говорит Куфальт.

— Три, — отрезает Бацке, заканчивая обсуждение.

— Не будь таким идиотом, — возражает, рассвирепев, Ильза.

— Заткнись, — говорит Бацке, достает из кармана толстую пачку денег, оглядывается и удовлетворенно замечает: — Горизонт чист, — и в этот момент наносит Куфальту кулаком удар снизу в подбородок, от которого Куфальт качнулся назад, вскинул руки…

Но уже новые удары градом обрушиваются на его голову, глаза застилает красным, потом черным, и он падает.

8

Куфальт долго не мог прийти в себя и понять, что случилось и где он лежит.

Прежде чем открыть глаза, он почувствовал холод и сырость.

К нему медленно возвращалось сознание. Он подтянул колени, руки шарили вокруг, как будто искали одеяло.

Потом на какое-то время все снова исчезло, но опять вернулся холод, и руки опять безуспешно искали одеяло.

На этот раз он приоткрыл глаза и тут же закрыл их: в сумрачном, сером воздухе носились снежинки. Наверное, он ошибся.

Но холод усилился, Куфальт медленно приподнялся, голова была тяжелая и соображала с трудом. Он бессмысленно озирался. Потом стал различать сквозь плотную мглу поздних туманных сумерек кусты, пень, наполовину занесенный снегом. Он снова закрыл глаза. Наверное, это все-таки сон.

Холод все больше давал о себе знать, и когда он опять открыл глаза и увидел те же голые кусты, тот же заснеженный пень, то попытался вспомнить, как он сюда попал.

Голова безумно болела, как будто раскалывалась. Он схватился за нее руками, нащупал шишки — и в памяти всплыли воспоминания о Бацке, о полученных ударах.

Шатаясь, он встал. Огляделся. Нет, он лежал не на дороге, где у него с Бацке произошло столкновение, он лежал где-то в кустах, куда его тот, наверное, оттащил.

В снегу он заметил что-то чернеющее и поднял. Это была шляпа. Со шляпой в руке он медленно пошел прочь.

Но далеко идти ему не пришлось. Всего лишь шесть или восемь шагов. И он оказался на той самой дороге, на которой Бацке застал его врасплох. Особого труда это ему не стоило. И все же Куфальт пролежал незамеченным не только минуты, но и часы. Стало почти темно.

Только бы его никто не заметил именно в первые минуты. Передвигался он с большим трудом, через каждые два шага начинались приступы головокружения, и он хватался за какое-нибудь дерево, чтобы не упасть. Только не упасть. Подняться ему будет тяжело. Мучительно ковыляя по дороге, которую раньше он легко преодолел бы за пять — десять минут, он непрерывно думал о своей уютной комнате у Флеге, о постели, о початой бутылке с коньяком, оставшейся в шкафу, как бы ему это было сейчас кстати! Он совсем не думал о Бацке, кольцах, деньгах. Он был всего лишь раненым зверем, которым владел один инстинкт — заползти и укрыться в своей норе.

Но постепенно приступы головокружения становились реже, шаг тверже, а воспоминания отчетливее. Сначала он чувствовал себя человеком, который хочет что-то сказать, и в тот момент, когда открывается рот, чтобы произнести это, забывает, что именно. Все-таки он должен еще что-то обдумать, ведь что-то еще не так! Что, собственно говоря, произошло в квартире?

Наконец вспомнил: он сидит на кровати, кто-то с ним разговаривает. Он встает, начинает одеваться. «Между прочим, вы не фетишист?» — спрашивает другой. Он видит его, этого легавого, сделавшего невозможным его возвращение домой. О, он видит его, будто он стоит сейчас здесь, в пустынном зимнем парке.

Головокружение опять усиливается. Он держится за дерево. Внезапно его начинает знобить. Он стучит зубами, его тошнит.

Обделался, трус, — думает он.

Потом приступ ослабевает, но Куфальт еще долго неподвижно стоит у дерева. Время идет к позднему вечеру. Ему кажется, что похолодало, что снег хлещет его злее и что завывание ветра становится все громче и громче.

Шорохи вокруг него превращаются в громкие звуки, шелестит листва, какой-то сучок трется со скрипом о другой, и к нему приходит смутное воспоминание о другой такой же ночи. Тогда у него была девушка, как же ее звали? И тогда тоже плохо кончилось. Прошло, уплыло.

Потом он снова идет. Идет просто потому, что не может же он вечно там стоять. Если можно было бы, он бы остался. И вот он медленно бредет дальше. Появляются огни Паркового кафе. Ладно. Он не может обратиться к людям за помощью. Он может выпить рюмку-другую шнапса. Это его взбодрит.

Мимоходом он думает о том, как он выглядит. Может ли войти в кафе, не обращая на себя внимания. Он отряхивает с пальто снег насколько возможно, поправляет шляпу и ждет, пока зажгутся фонари, чтобы разглядеть себя в карманном зеркальце.

Из осколка зеркала на него смотрит мертвенно-бледное лицо. Но может быть, виной этому освещение? И все не так уж плохо? На подбородке большой красный отек. Удар Бацке — не легкое похлопывание. Посредине вздутия кожа лопнула и сочится кровь. Куфальт ищет в нагрудном кармане носовой платок и вытирает кровь. Так, теперь можно идти в кафе.

Нет, идти нельзя. Уже когда он вынимал зеркальце из жилетного кармана и потом, когда доставал носовой платок из нагрудного, у него было четкое ощущение, что что-то не так. Он сунул руку в один нагрудный карман, потом в другой, на левой стороне, и точно, — кошелек с бумагами и семьюстами марками исчез!

Какое-то мгновение он хотел вернуться на место, где лежал, не выпал ли кошелек там. Но не пошел. Кошелек был большим, плотно сидел в кармане и не мог сам по себе выскользнуть. Это дело рук его приятеля Бацке.

Вместо того чтобы поделиться, избил его до полусмерти да еще освободил от последних денег. Все правильно. Все прекрасным образом вписывалось в события последних недель, в течение которых он неотвратимо скользил по наклонной, навстречу концу, перед которым можно было бы зажмуриться, но от этого вероятность его приближения отнюдь не становилась меньше.

Нет. Теперь, когда у него вроде были все основания, о гневе и отчаянье не могло быть и речи. Напротив. От этого последнего самого тяжелого удара его почти утраченная стойкость как будто окрепла вновь. На этом мучительном пути, когда голова упорно отказывалась соображать, он прежде всего должен был расстаться с надеждой на постороннюю помощь: он остался один. Затем оставить и мысль о своем доме у старой добросердечной женщины; у него не было больше дома. И наконец, о деньгах: небольшая сумма, собранная с трудом по грошам и награбленная по грошам с опасностью для себя, ушла.

Алкоголь тоже не мог ему больше помочь. Помощь могла исходить только от него самого. Раньше, в те немногие недели, когда дела шли относительно хорошо, он иногда подумывал о том, чтобы добровольно сдаться полиции или натворить что-нибудь эдакое и засыпаться, чтобы опять вернуться в родной дом — тюрьму, но теперь он даже не помышлял о чем-либо подобном.

Теперь он стоял под деревом, полузамерзший, избитый до полусмерти, и раздумывал о способах, как еще раз раздобыть денег и еще раз добыть себе свободу, с которой он не знал, что делать.

9

Овощной магазин фрау Леман расположен не на самой Фулентвите, а за углом, на Нейштедтерштрассе. Куфальта там знают как господина Ледерера. Он справлялся там о кошке Пусси, принадлежащей пасторше Флеге. Иногда покупал у фрау Леман что-нибудь для себя или своей хозяйки. Поэтому его дружески приветствуют, когда он появляется там в начале восьмого и просит десяток яиц и две бутылки пива. Он все получает. Но пока заворачивают покупки, бедному господину Ледереру становится плохо, прежде чем он успевает расплатиться. Фрау Леман быстро подставляет ему стул и посылает служанку, которая последней задержалась в магазине, сбегать в кабачок за углом и принести для господина восьмушку коньяка.

Ему, видимо, очень плохо. Он сбивчиво рассказывает, как упал на улице. Подбородком прямо на острый камень, и голова все еще кружится. Когда девушка возвращается с коньяком, фрау Леман хочет послать ее еще к госпоже пасторше, но господин Ледерер энергично возражает. Старая семидесятилетняя женщина может умереть от испуга, а у него это уже скоро пройдет. Ему бы только посидеть пяток минут в теплой комнате за служебным помещением магазина.

Конечно, можно. Он берет с собой коньяк и позже, когда фрау Леман убирает помещение, просит ее еще раз, уже несколько бодрее, дать ему два десятка сигарет. Получив сигареты, он опять скрывается в задней комнате и запирает за собой дверь.

Оказавшись в задней комнате, он сначала быстро выпивает коньяк, затем закуривает сигарету, открывает окно и выпрыгивает во двор.

Двор ему хорошо знаком. Вот мусорные ящики, в которых Пусси любила рыться в поисках остатков копченой сельди. Он встает на мусорный ящик и, подтянувшись, взбирается на стену. И вот он в саду, абсолютно заброшенном в это время года. Он быстро проходит через сад, на другой стороне опять перелезает через стену и оказывается во дворе дома Флеге.

Теперь наступает самое трудное. Он должен со двора попасть на освещенную лестничную клетку, а агент, которого он перед этим видел на Фулентвите, возможно, стоит как раз перед дверью. Или подходит к двери и застанет его на лестничной клетке, когда он, видимый со всех сторон, будет подыматься по лестнице в квартиру Флеге.

Но нужно решиться, промедление бессмысленно. Поэтому он быстро входит в подъезд, поднимается по лестнице и открывает дверь. И только тут он решается бросить взгляд вниз: чисто. Теперь главное, чтобы обратный путь прошел гладко.

Он очень тихо открывает дверь и очень тихо входит. Потом беззвучно закрывает за собой дверь и останавливается, прислушиваясь. Рядом с ним на кухне горит сеет и слышен стук кастрюль. Старушка готовит свой ужин. Это хорошо. Он не хотел бы обойтись с ней жестоко.

Он даже и не думает идти в свою комнату, а направляется прямо в жилую комнату госпожи Флеге и тихо закрывает за собой дверь. В комнате темно. Но не очень. Уличные фонари бросают на потолок свет, и Куфальт отчетливо видит под окном столик для шитья. Ему достаточно мгновения, чтобы нащупать руками корзину с ключами. Там целая связка ключей, но она ему не нужна. Его пальцы продолжают шарить и находят под носовым платком отдельно лежащий гладкий ключик с зубчатой бородкой.

Он на цыпочках подходит к низкому шкафчику, рукой находит отверстие для ключа, вставляет ключ, открывает дверцу, которая слегка скрипит, и мгновение стоит, прислушиваясь: тихо. Его пальцы шарят по верхней полке, находят высокий гладкий деревянный ящичек для шитья и вытаскивают его. Он относит ящичек на стол перед софой, открывает крышку, вынимает содержимое, кладет его возле ящичка — ив этот момент у двери что-то щелкает, вспыхивает свет, и в дверях появляется пасторша Флеге.

Он стоит как окаменевший.

Она беспомощно смотрит на него. Он видит ужас на ее лице, нижняя челюсть начинает дрожать, по сморщенному старушечьему лицу текут слезы…

Он не знает, что делать. Она стоит и плачет. Он растерянно смотрит в ящичек. Открывает коробку, видит деньги, сберегательную книжку, рука тянется за ними…

— О, господин Ледерер… — шепчет она.

Вдруг он слышит собственный голос. Слышит свою собственную речь. Рассовывая по карманам деньги, сберегательную книжку, он слышит свой шепот:

— Садитесь, быстро, ни звука. Я ничего вам не сделаю.

Она шепчет с еще большим ужасом, еще растеряннее:

— Господин Ледерер…

Потом поворачивается, будто хочет выйти в прихожую.

В три прыжка он настигает ее. Сгребая в охапку маленькое, хрупкое, беззащитное, дрожащее и всхлипывающее создание, он зажимает ей ладонью рот, тащит через жилую комнату в спальню, кладет на кровать и опять же шепотом произносит:

— Полежите спокойно всего лишь три минуты! Потом можете кричать!

Из спальни он выбегает снова в жилую комнату, на миг в растерянности оглядывается: где же шляпа? Ах, совсем спятил, шляпа у него на голове. Сейчас пасторша закричит.

Он уже в коридоре, бежит к входной двери, но на миг останавливается и прислушивается.

Тихо, мертвая тишина. Ни звука. Он берется за дверную ручку, осторожно поворачивает ее вниз, сантиметр за сантиметром беззвучно открывает дверь, выглядывает в подъезд, ничего подозрительного не замечает, быстро выходит и оказывается перед служащим уголовного розыска.

— Ну что ж, Куфальт, я же обещал найти вас. — И, обращаясь к другому сыщику, стоящему сзади: — Сейчас же осмотрите квартиру, не натворил ли он и здесь чего-нибудь. — И опять к Куфальту: — Ну что, как самочувствие? Не очень рады, а?

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В гостях хорошо, а дома лучше

1

Дом находился в самой верхней части горной улочки, начинающейся сразу у подножия горы, на которой возвышался замок. Комната гимназиста располагалась под самой крышей четырехэтажного дома, куда вели лестницы, становившиеся с каждым этажом уже и круче.

Когда в ясный день гимназист подходил к окну своей комнаты, он видел крыши маленького города, неширокую долину реки, пологие зеленые холмы, окаймляющие противоположную сторону долины, и даже крутые базальтовые скалы, поросшие темными елями и соснами и называвшиеся «Филином».

Он часто смотрел туда, потому что неподалеку от Филина, менее чем в часе ходьбы, находилась его родина — поместье Грибкендорф.

Гимназист стоит у окна и мысленно спускается по крутым тропинкам Филина. Проливной дождь смыл с дороги глину, он осторожно перебирается с одной каменной глыбы на другую. Одни камни крепко опутаны тугими, отмытыми дождями корнями деревьев, другие шатаются, как бы собираясь выскользнуть из-под его ноги.

Постепенно тропинка становится менее крутой, деревья подступают вплотную к ней, и теперь он идет словно по прохладному зеленому залу. Впереди светлеет, он выходит из леса, горная тропа сквозь холмы спускается к плодородной равнине.

Еще несколько шагов, и проезжая дорога, огибая заросли кустарника, выводит мальчика к деревне. Это, скорее, не деревня, а поместье с длинными скучными домами крестьян — наемных работников, где всегда пахнет сыростью и гнилым картофелем.

Но вот в конце дороги он видит черно-серую каменную стену и большие ворота в ней, открывающие путь к усадьбе. Напротив ворот, в другом конце двора, окруженного сараями, конюшнями, амбарами, стоит господский дом. Но не это главное. Важнее стоящий справа маленький дом из красного кирпича с шестью окнами под низкой крышей. Это родина мальчика. Дом как дом, ничего особенного.

Красная коробка, — дом управляющего, — каких тысячи в поместьях, с выбеленными стенами внутри, стертыми полами, закопченной кухней — но здесь он дома.

Перед крыльцом растут две липы — большие и крепкие, они возвышаются над коньком крыши и дымовой трубой. Они всегда были здесь, начиная с самого раннего его детства, и он не помнит, чтобы они когда-либо были менее гордыми и раскидистыми.

Если погода была более-менее сносной, мать выставляла коляску с ребенком во двор. Он смотрел вверх в зеленое колдовское буйство пронизанной золотым светом листвы, которая тихо шевелилась от ветра, и тянулся к ней.

Он познакомился с деревьями, когда они были еще покрыты светлой редкой листвой, и сквозь узловатые, извивающиеся черными змеями ветви просвечивало небо. Позднее, когда листва стала гуще, ничего уже не было видно, только зелень, зелень, зелень. Скоро деревья покрылись цветами и загудели, словно большие колокола, от беспрестанного жужжания пчел. Но вот листья завяли и пожелтели и стали опадать поодиночке, а потом они стали опадать один за другим. Каждый порыв ветра срывал их и гнал по двору, они скапливались в поилках для лошадей, у каменных стен конюшен, и все было пропитано их острым и печальным запахом.

Когда мальчик подрос и переселился из спальни родителей в комнату под крышей, привык спать один, тогда липы утешали его, если ему становилось страшно в пустоте ночного одиночества, — ему был знаком каждый звук, он ведь вырос под ними.

Ученик стоит у окна дома пастора на нагорной улице и пристально смотрит на Филина. Ему кажется, что он видит гладко причесанную голову матери, склонившуюся у окна над шитьем. Из конюшни выходит отец с хлыстом в руке. Он останавливается посреди двора под деревянным навесом, где висит отслуживший свое лемех.

Отец вынимает часы и, обождав немного, говорит старосте: «Час!» И староста бьет молотком по лемеху, звонкий стальной звук разносится по двору.

Из ворот конюшни появляется первая упряжка лошадей. Перед домом управляющего люди становятся в ряды. Впереди батраки — сначала парни, потом девушки. За ними депутанты, сначала женщины, потом мужчины…

Он видит это, он видел это сотни, тысячи раз. Поэтому он видит это и сейчас, из окна пасторского дома через семь гор, через семь долин.

Вот в долине торопливо начали звонить колокола, субботний вечер, канун выходного дня. Гимназист вздыхает. Он больше не смотрит на Филина, он смотрит на городок, там у реки — гимназия, из-за которой ему приходится находиться здесь.

Затем он глядит на горную улицу, на расположенную наискосок швейную мастерскую. Там тоже складывают работу, трудовой день закончился. Стайка молоденьких девушек занята уборкой. Это дочери именитых горожан, у которых был урок шитья.

Как это уже часто случалось, его взгляд задерживается на веселой стройной блондинке, и когда она смотрит в его сторону, он кивает головой.

Она кивает в ответ. Так они стоят несколько мгновений. Пятнадцатилетний гимназист и маленькая блондиночка. Они кивают друг другу и смеются.

Вдруг у него мелькает мысль. Он делает ей знак, бежит в комнату, окидывает взглядом стол, хватает пустой конверт от полученного сегодня маминого письма и опять бросается к окну.

Она смотрит на него, он высоко поднимает конверт и многозначительно кивает. Она оглядывается в нерешительности, но потом тоже кивает…

Он бросается от окна по лестнице вниз.

На первой площадке он останавливается. Она тоже побежала вниз по лестнице и тоже остановилась. Он снова поднимает вверх письмо, и они оба кивают.

Следующий марш лестницы, следующий кивок.

Последний марш, последний кивок.

Тяжелую, скрипящую дубовую дверь настежь! И на неровную, мощенную булыжником улицу.

Они встречаются на полдороге между домами.

— Добрый день, — говорит он робко.

— Добрый день, — отвечает она смущенно.

Вот пока и весь разговор.

Она в нерешительности смотрит на письмо в его руках. Странный конверт: вскрытый, с почтовой маркой и штемпелем.

Он тоже смотрит на конверт.

— Дайте же мне письмо, — торопливо говорит она.

— Да у меня его нет, — отвечает он. — Я просто хотел, чтобы вы спустились вниз.

Пауза.

— Мне нужно идти, — говорит она.

— Сегодня вечером в восемь у городского вала, — предлагает он.

— Нет, нельзя, — говорит она. — Моя мама…

— Пожалуйста! — просит он.

Она поджимает губы и смотрит на него.

— Я попытаюсь, — говорит она.

— Пожалуйста! — просит он. — В восемь у городского вала.

— Хорошо, — соглашается она.

Они смотрят друг на друга. И вдруг оба смеются.

— Какой вы смешной с вашим письмом! — смеется она.

— Здорово придумано? — гордо спрашивает он. — Я вас все-таки выманил.

— Итак, в восемь!

— Ровно!

— До свидания!

— Пока!

Теперь по домам. Опять сломя голову вверх по лестницам. До восьми осталось несколько часов, только несколько часов, до восьми — ему приходит в голову, что это можно даже петь.

Но долго петь не пришлось.

Как только он увидел, что толстая портниха Губальке с коротко остриженными седыми волосами переходит улицу и звонит в их дверь, ему сразу же расхотелось петь.

Но он заставляет себя петь дальше, пение звучит жалко, он слишком часто прерывается, чтобы выглянуть из окна и посмотреть, не вышла ли портниха.

Нет, она все не выходит, и опустевшая швейная мастерская, напротив, ухмыляется уныло и противно.

Несколько часов до восьми? До восьми время тянется бесконечно!

Вот она возвращается. Она идет через улицу назад к своему дому, но в дверях оборачивается, замечает в окне гимназиста, зло смотрит на него и даже грозит кулаком.

Потом дверь захлопывается.

«Нет, ничего плохого не будет. Я ведь ничего не сделал», — успокаивает он себя.

Но уже стучат в дверь, и Минна, пожилая сварливая служанка, говорит:

— Идите к господину пастору! Немедленно!

— Хорошо, — говорит гимназист, приглаживая перед зеркалом гребенкой волосы.

— Немедленно! Сию минуту!!

— Уже иду.

— Сейчас вам достанется!

— Ехидна, — говорит гимназист и спускается на два этажа ниже в кабинет пастора.

Он стучит, слышит елейно-мягкое «войдите!», и вот ученик предстает перед своим пастором.

Мягко, слишком мягко. Но все-таки: огорчение и разочарование. Легкомысленная любовная интрижка, осквернение дома духовного лица, недозволенная переписка и вообще еще слишком молод.

— Что же из тебя получится, если ты так начинаешь?

— Но я ведь не писал никакого письма.

— То, что ты отрицаешь, только дополняет твой образ. Минна тоже видела, не только фрау Губальке. Вся улица, наверное, видела. Завтра весь город узнает, что за человек поселился в моем доме.

— Но я в самом деле не…

— Я вовсе не намерен вступать с тобой в разговоры. Ступай наверх и укладывай свои вещи. Твой отец уже предупрежден мной по телефону. В моем доме ты не останешься ни одной ночи.

Рот гимназиста плаксиво кривится…

— Пожалуйста, господин пастор, прошу вас!..

— Никаких пожалуйста. Всего пятнадцать лет, и уже с девочками. Фу! Фу! Я говорю «фу»!

Пастор грозит указательным пальцем. Потом указывает на дверь, и гимназисту ничего не остается, как уйти.

Наверху он один. Пытается уложить вещи, но начинает плакать.

Минна приносит еще его белье:

— Да, теперь вы можете реветь! Фу!

— Вон отсюда, ехидна! — рычит он и перестает плакать.

Между тем день со своим веселым субботним шумом переходит в вечер, гимназист сидит на клеенчатой софе, на стуле наполовину уложенный чемодан, который ему не хочется заполнять полностью, потому что он никак не может поверить в то, что все уже действительно кончено…

В начале восьмого он слышит звонок отцовского велосипеда. Он бросается к окну и кричит: «Папочка, поднимись сначала ко мне!»

Отец хотя и кивает ему головой, но не приходит. Наверняка пастор его перехватил. Иначе бы отец, как всегда, сдержал слово.

Еще пять минут ожидания. Вот лестница трещит под крепкими сапогами для верховой езды, и отец входит в комнату.

— Ну, сынок? При реках Вавилона, там сидели мы и плакали? Слишком поздно! Слишком поздно! Рассказывай о своих грехах.

Отец всегда великолепен. Когда этот большой и сильный человек сидит за столом на стульчике, в брюках для верховой езды со вставкой из серой кожи, в зеленой куртке, с загорелым, кирпичного цвета лицом, свидетельствующем о здоровье, и белоснежным лбом — белый лоб и загорелое лицо резко отличаются друг от друга из-за шапки, которую он носит, — и говорит: «Расскажи о своих грехах», — сразу становится легче.

Он слушает, слушает внимательно.

— Хорошо, — говорит он наконец. — И больше ничего не было? Хорошо. Сейчас я спущусь еще раз к твоему пастору.

Но он быстро возвращается назад. Его лицо немного покраснело.

— Ничего не поделаешь, сынок. Ты есть и будешь закоренелым грешником. Итак, пока поедешь со мной домой. Мама, конечно, очень обрадуется.

— Чемодан мы оставим здесь. Завтра его заберет Эли. Ему все равно нужно в город. Пока дорога ровная, ты можешь сидеть сзади, на багажнике. Потом в горах вместе повезем велосипед.

— А гимназия?

— Боюсь, сынок, с гимназией все кончено. Он наговорит на тебя директору. Завтра посмотрим. Я еще раз приеду сюда.

Они отправляются в путь. Отец слева, а сын справа от велосипеда. Минна смеется, выглядывая из окна кухни.

— Эй, гусыня, — кричит отец, внезапно побагровев.

— Я ее всегда называю ехидной, — поясняет сын.

— Ехидна действительно намного лучше, — подтверждает отец.

— Слушай, папа, — осторожно начинает сын.

— Что?

— Скоро восемь…

— Точно, Цебедеус скоро пробьет восемь.

— А мы пойдем мимо городского вала…

Отец протяжно свистит: «Соловушка, я слышу твои трели…»

— Это только потому, что я с ней договорился. Не могу же я просто так заставить ее напрасно ждать. Я все-таки хотел попрощаться с ней.

— Думаешь, я поступлю правильно, позволив тебе это?

— Папочка, ну разреши, пожалуйста.

— Ну хорошо. Вряд ли это будет правильно. Да ладно. Но не больше пяти минут.

— Конечно, не больше.

— Я не хочу, чтобы это выглядело официально, — вслух размышляет отец. — Я останусь с велосипедом здесь, а когда пройдут пять минут, свистну по-своему. И тогда чтобы мигом был здесь.

— Конечно, папа.

Она действительно уже ждет.

— Добрый вечер. Вы, однако, точны!

— Так и должно быть. Добрый вечер.

— Сейчас как раз бьет восемь.

— Да я слышу.

Беседа началась оживленно и вдруг иссякла.

Наконец он спрашивает:

— Вы удачно сбежали?

— Я наврала. А вы?

— Да, ничего, благополучно.

— Что с вами? — спрашивает она вдруг.

— Нет, ничего. Что может со мной быть? Сегодня очень хороший вечер, правда?

— Да. Только немного душно, правда?

— Может быть — мне, однако, нужно сейчас идти.

— Ах…

— Там стоит мой отец…

— Где?

— Вон там. Человек с велосипедом. Посмотрите туда, в сторону от кустов…

— Он знает? И он разрешил вам?

— Да, мой отец такой.

Мгновение она смотрит на него.

— Но я не такая. И нахожу, что это нехорошо с вашей стороны.

Он медленно краснеет.

— Не ожидала от вас такого.

— Я… — начинает он.

— Нет, — говорит она, — сейчас я пойду домой.

— Фройляйн, — говорит он. — Фройляйн, я, собственно говоря, должен уехать. Пастор меня, видите ли, выставил, потому что… Вы понимаете… Фрау Губальке пожаловалась.

— Боже мой, — восклицает она. — И моя мама…

— Меня, наверное, исключат из гимназии.

— Если мой отец это узнает!

— Мой не ругался.

— А в лицее…

— Свалите всю вину на меня!

— Эх вы, в письме-то даже ничего не было!

— Но я вам охотно бы написал!

Отец свистит: «Разве ты меня уже совсем не любишь?»

— Боже мой, пять минут уже прошли. Я должен…

— Ну идите же, идите. Как же вы меня подвели.

«Разве ты меня уже совсем не любишь?»

— А я даже не знаю, фройляйн, как вас зовут?!

«Разве ты меня уже совсем не любишь?»

— Чтобы доставить мне еще неприятностей?

— Однако, фройляйн, я действительно не виноват.

— Что же мне сказать дома?

«Разве — ты меня — совсем не любишь?»

— Фройляйн, мне надо…

— Да, вы идете домой, к вашему отцу, который не ругается. А я?..

— Пожалуйста, дайте мне хотя бы руку.

— Еще чего!

— Но мы, может быть, никогда больше не увидимся!

— Это даже лучше. А я-то думала, все будет так мило! Боже мой, вон идет ваш отец!

— Ну, сынок, как же с данным мне словом? Здравствуйте, маленькая фея. Вы повздорили?

— Я…

— Мы…

— Дайте друг другу руки! До свидания!

— До свидания!

— До свидания!

— А теперь пошли!

Они еще раз смотрят друг на друга.

— Я во всем виноват, — говорит мальчик убежденно, и его губы дрожат.

— Да ничего страшного, — говорит она. — Я только поначалу испугалась. Как-нибудь выкручусь.

— Пора расходиться! Молодо-зелено.

— Итак, всего хорошего!

— Да, да. Всего, всего вам хорошего!

— До свидания!

— Да, может быть, еще увидимся.

— Спокойной ночи, маленькая барышня. Пойдем, Вилли.

После моста начался подъем. Отец крикнул:

— Спрыгивай, сынок. — И потом, когда они пошли рядом с велосипедом: — Можно не торопиться. Все равно домой придем достаточно рано.

— Ты когда встаешь, папа?

— Как обычно летом. В четыре. Приходится все время самому присматривать за кормлением и дойкой. На учеников положиться нельзя. — И после паузы добавляет как бы между прочим: — Ты не хочешь заняться сельским хозяйством?

— Думаю, что нет, отец, — после некоторого колебания отвечает он.

— Тогда чем же?

— Да…

— Да — это не ответ. Что ты имеешь в виду?

— Больше всего мне хотелось бы продолжить учебу в гимназии.

— Навряд ли это удастся. Пастор с директором очень близкие друзья.

— А если бы ты направил меня в другую гимназию?

Некоторое время они шагают молча.

— Вот что я тебе хочу сказать, Вилли. Мне уже сейчас приходится нелегко. Ты знаешь, я зарабатываю немного. А ведь у тебя есть еще и сестра. Конечно, я бы справился, если бы все оставалось как прежде, но сейчас кое-что изменилось. Собственно говоря, это случилось кстати. Я бы ничего не сказал. Но раз уже ты сам довел до этого, то я думаю, мы оставим все как есть.

— Но я ничего не сделал.

— Одну глупость ты, по крайней мере, допустил. Во всяком случае, поступил необдуманно, Вилли. Запомни, в жизни глупости часто вредят так же, как и дурные поступки. А после допущенной глупости не может все оставаться по-прежнему… Не все можно поправить. Сейчас ты еще легко отделался, ты идешь со своим отцом домой, буря миновала. Однако в будущем, кто его знает, тебе вдруг однажды не удастся вот так, запросто, вернуться домой.

Отец слегка вздохнул и стал медленно подыматься в гору. Сын молча шел рядом. Смутные чувства бродили в нем: отец неправ, ведь сын не сделал ничего дурного. А отец все-таки использовал это, чтобы сэкономить деньги и не посылать его на учебу в гимназию. Если дела шли до сих пор, то могли бы идти так и дальше. Только потому, что сын выбежал на улицу с пустым конвертом и сказал девочке десяток слов, отец решил сэкономить деньги на учебе в школе и колледже? Это казалось крайне несправедливым. Дорога шла все время в гору, меж высоких склонов, поросших лесом. Над ними, прямо над дорогой, светлой полосой мягко светилось ночное небо.

— Как ты относишься к коммерции? — спросил наконец отец.

— Ну нет! — воскликнул мальчик разочарованно.

— Не в лавке, — сказал успокаивающе отец. — Я имел в виду банк.

— Ах так, — сказал мальчик.

— Ну так что? — не отставал отец.

— Я еще не знаю, — нерешительно сказал сын.

— Если тебе попало по черепушке, — сказал отец, — то надо не ворчать, а обдумать случившееся, понять, в чем ошибка, и впредь поступать правильно. Между прочим, ты можешь спокойно две-три недели посидеть дома и здорово помочь мне в расчетах заработной платы. Сейчас идет сбор урожая и у меня нет на это времени. Ну, ладно, забирайся снова на велосипед, мы можем проехать еще большой отрезок дороги.

Мальчик уселся сзади отца, положив ему руки на плечи. Велосипед, жужжа, быстро катился под гору, и прохладный поток воздуха освежающе дул в лицо.

— Я даже не знаю ее имени, — неожиданно крикнул сын.

— Что? — переспросил отец, не расслышавший из-за быстрой езды.

— Я даже не знаю, как ее зовут!

— Кого?

— Девушку!

Отец так резко затормозил, что сын ткнулся головой ему в спину. Велосипед почти остановился.

— Я чуть было не ссадил тебя с велосипеда, — сказал отец, продолжая медленно ехать, — и не отправил домой пешком. Чтобы ты мог поразмыслить. Что же все-таки произошло? Что за глупость ты совершил, которая причинила тебе только вред? Ах, Вилли, Вилли, боюсь, что я слишком мягок с тобой. Как бы тебе однажды не пришлось туго.

Велосипед поехал быстрее, сын не отвечал. Они переехали через мост, и какое-то время еще был слышен плеск воды, потом дорога повернула, и свет велосипедного фонаря высветил стену леса, а затем выплыло что-то черное, высокое, массивное.

Отец позвонил.

— Теперь уже мать может нас услышать.

Они проехали через ворота в массивной стене.

Оба окна в правой части дома управляющего были освещены. Когда они подъехали к дому, дверь отворилась и наружу вырвался луч света, в котором стояла мать…

Велосипед с шумом остановился.

— Вот и ты, Вилли, — сказала мать. — Входи быстрей. Ты, конечно, страшно проголодался… Я оставила для тебя гороховый суп от обеда.

2

В погожее весеннее утро советник прокуратуры Грёшке обратился к своему секретарю:

— В пятницу у меня дело Куфальта. Посмотрите материалы и подготовьте обоснования. Тщательно изучите каждое преступление и наметьте санкции, предусмотренные для каждого преступления отдельно. Я должен иметь полную ясность, для того чтобы предложить меру наказания.

— Будет исполнено в точности, — говорит секретарь прокуратуры Зёнляйн и погружается в материалы. У Зёнляйна две страсти: выращивание кактусов и уголовное право.

Но вторая страсть сильнее. Он в известной степени сторонник арифметического подхода к закону: люди под его руками как-то испаряются, а статьи остаются. Но потом статьи тоже испаряются, превращаясь в цифры. Происходили события, бушевали чувства, желания, страсти, борьба — но все это превращается в цифры, голые цифры. А в пятницу советник прокуратуры Грёшке воспользуется этими цифрами.

Вот и дело Вильгельма (не Вилли) Куфальта. Зёнляйн пишет:

«Приговорен в 1924 году к 5 годам заключения за:

1. Растрату по статье 246 УК.

2. Неоднократную подделку документов при отягчающих обстоятельствах по статье 268 УК».

— Так, так. Посмотрим, что он натворил на этот раз.

Секретарь пишет:

«1. 14–15 разовых хищений дамских сумочек, во время которых преступник в каждом отдельном случае совершал нападение с целью ограбления… Несомненно, здесь подходит статья 249 УК (грабеж) и одновременно статья 223 УК (телесное повреждение), а именно пункт „А“ статьи 223 УК, поскольку телесное повреждение нанесено в результате преднамеренного нападения. Санкции согласно статье 73 УК устанавливаются только статьей 249 УК, так как грабеж и телесное повреждение составляют в этом случае одно деяние, которое может караться только по совокупности: от 1 до 15 лет каторжной тюрьмы, при смягчающих вину обстоятельствах — от 6 месяцев до 5 лет тюрьмы».

— Однако ограбление совершено открыто на улице!

Он пишет:

«Таким образом, должна применяться не статья 249 УК, а статья 250 п. 3 УК: от 5 до 15 лет каторжной тюрьмы, при смягчающих обстоятельствах от 1 до 5 лет тюрьмы».

— Далее номер два. Итак…

Он пишет:

«2. Хищение сберегательной книжки и наличных денег в сумме 37,56 рейхсмарок является „хищением с целью грабежа“. Преступник подлежит наказанию как грабитель по статье 252 УК (см. выше статью 249 УК).

3. Подстрекательство к взлому витрины равнозначно пособничеству краже со взломом: статья 243, раздел 1, п. 2 и статья 49 УК. От 4 месяцев 15 дней до 1 года 4 месяцев 15 дней тюрьмы. Или от 1 года до 9 лет 11 месяцев тюрьмы, при смягчающих обстоятельствах — от 22 дней тюрьмы до 4 лет 11 месяцев 29–30 дней тюрьмы. Даже если преступление совершено помимо воли пособника, оно уголовно наказуемо. В данном случае не учитывается отказ обвиняемого от пособничества, освобождающий его от наказания, поскольку его действия способствовали совершению основного преступления.

4. Попытка вымогательства у главаря банды взломщиков, согласно статьям 253, 43 и последующим статьям УК. От 7 дней до 4 лет 11 месяцев 29–30 дней тюрьмы».

— Ну вот, — удовлетворенно говорит сам себе секретарь Зёнляйн. Все прекрасным образом расписано. А теперь сведем все в таблицу, чтобы определить меру наказания. Навряд ли имеются обстоятельства, отягчающие наказание.

Итак. Он старательно пишет и подсчитывает:

«1. Ограбление с нанесением телесных повреждений, 15 самостоятельных эпизодов, смягчающие вину обстоятельства:

1 год 2 месяца тюрьмы

8   -/-       -/-

9   -/-       -/-

10  -/-       -/-

1 -/-  3   -/-       -/-

2 -/- -/- -/-       -/-

7  -/-       -/-

8  -/-       -/-

11  -/-       -/-

1 -/-  2   -/-       -/-

9   -/-       -/-

9   -/-       -/-

10  -/-       -/-

1 -/-  4   -/-       -/-

1 -/- -/-  -/-       -/-

9   -/-       -/-

2. Хищение с признаками грабежа:

2 -/- -/-  -/-       -/-

3. Пособничество краже со взломом:

3 -/- -/-  -/-       -/-

4. Попытка вымогательства:

1 -/-  2   -/-       -/-

— ИТОГО: 18 лет 1 месяц тюрьмы. Окончательная мера наказания по совокупности преступлений 10 лет тюрьмы.»

— Так, — говорит секретарь Зёнляйн, любовно рассматривая свое произведение[13], — примерно сходится. Правда, несколько завышено, но ведь всегда сколько-нибудь да скостят.

3

Большой закрытый зеленый автомобиль резко просигналил перед воротами тюрьмы, в окне сторожевого помещения появилось лицо охранника, он кивнул полицейскому шоферу, и вслед за этим медленно открылись большие двустворчатые ворота.

Автофургон въехал в ворота, пересек тюремный плац и остановился перед административным зданием тюремного управления.

Через переднюю дверь выбрался шофер, потом через заднюю из фургона вышли двое полицейских, а из здания тюремного управления почти одновременно четверо служащих, один из которых в штатском.

— Примите партию, — сказал полицейский.

— Сколько их? — спросил штатский.

— Пятеро, — ответил полицейский.

— Хорошо, — сказал штатский. — Есть с большим сроком?

— Не знаю, подробно не смотрел. Одному пришлось надеть наручники, особо опасный.

— Как звать?

— Минуточку. Вот. Куфальт. Семь лет. Грабеж, кража со взломом. Полный набор статей Уголовного кодекса.

— Наверное, пытался удрать?

— Не знаю. Может быть. В фургоне был смирным.

— Ладно, давайте.

Оба полицейских влезли в фургон и открыли камеры. Из дверей вырвалось сизое облако вонючего табачного дыма.

— Свиньи, — говорит полицейский. — Я же строго запретил курить.

Затем появляются заключенные.

Сначала маленький старик, с белым, как у мертвеца, черепом. Он боязливо озирается. Потом щегольски одетый молодой человек с черными кудрявыми волосами, безупречной складкой на брюках. Он свысока оглядывает чиновников, а затем, тихо насвистывая, сует руки в карманы.

— Руки из карманов, быстро!

Человек намеренно неторопливо подчиняется.

— Свежо сегодня, господин инспектор, — говорит он. — Кажется, этот старый хрыч наложил со страху в штаны.

— Что?!

— От него же воняет как из выгребной ямы.

Эй, вы, — угрожающе говорит служащий дрожащему старику, — это правда, что он говорит? Вы что, себе в штаны…?

— Господи боже мой, — хнычет старик, — только не наказывайте меня, господин… Я совсем не виноват…

— Встаньте вон там. Да, вот комендант-то обрадуется. Вам это даром не пройдет…

Тем временем из фургона вылезли номера третий и четвертый. Номер три — высокий неряшливый человек в очень обтрепанном костюме.

— Здррравствуйте, пан инспектор, — говорит он.

— Заткнись. Поляк, что ли? Не нужно мне твоего «здррравствуйте».

Но тут номер четыре, толстый осанистый человек, похожий на мирного завсегдатая кабачка:

— Здрасьте, господин старший инспектор Фрешляйн. Здрасьте, господин Фрице. Здрасьте, господин Хаубольд. Здрасьте, господин Венк. Вы стали старшим надзирателем? Отлично, поздравляю вас. — Затем с извиняющейся улыбкой: — Я снова здесь, но на этот раз — пустячок. Девять месяцев. Маленький несчастный случай на производстве.

Служащие довольно ухмыляются.

— Ну, Хэберляйн, на чем попался на сей раз?

— Ох, не будем говорить об этом, люди такие тупые. Совсем перестали понимать шутки. — Потом вдруг озабоченно: — Я могу рассчитывать на свое прежнее место на кухне? Вы же знаете, господин старший инспектор, лучше меня никто не готовит.

— И никто не жрет больше, чем вы, Хэберляйн. Ладно, я поговорю с инспектором по труду. Эй, последний, выходи. Господи! Ну и видик!

— Да, уж действительно, — бурчит надзиратель.

Куфальт с трудом вылезает из машины. Костюм на нем висит клочьями, полголовы закрывает белая, пропитанная кровью повязка, одна рука на перевязи.

— Что же вы натворили, человече?

— Подрался тут с одним, — говорит Куфальт.

— Больше смахивает на то, что он вас избил, — замечает служащий.

— Надзиратель, снимите-ка с него наручники, он уже не удерет.

— Я вообще не собираюсь удирать, — говорит Куфальт. — Очень рад, что попал сюда.

— Заложил, что ли, кого-нибудь, а? — спрашивает служащий. — Приятель-то ваш тоже сюда попадет?

— Не думаю. Он угодил в каторжную.

— Тогда радуйтесь, а то у него рука тяжелая. Проходите!

4

— Что же мне с вами делать? — говорит, размышляя, кастелян. — По правилам, вновь прибывший должен помыться. Но ведь вы весь в бинтах.

— О, это пустяк, господин главный надзиратель, — льстит Куфальт. — Это только с виду так плохо. Я с удовольствием помоюсь. В следственной тюрьме всегда коростой покрываешься.

— Ну ладно, Петер, вымой его. Но не под душем. На этот раз можно в ванной.

— Слушаюсь, — говорит старый лысый мойщик. — Пойдем, новичок.

— Надзиратель присутствует при купании? — шепчет Куфальт.

— Только иногда заглядывает. У тебя есть что с собой?

— Может быть. Не протреплешься?

— Порядки знаю, — хвастается лысый. — Я еще никого никогда не закладывал. Можешь мне доверять. Все верну сполна. Наверное, отмотал немалый срок?

— Да, конечно, — говорит Куфальт. — Пять лет.

— А сейчас?

— Семь.

— О-го-го, срок немалый.

— Да что уж там, — говорит Куфальт. — Семь годков, и баста. Для этого и камера не нужна, я их отмотаю, стоя на лестнице.

— Нервишки у тебя, однако, в порядке.

— Чего?.. При чем тут нервишки?.. А что здесь за инспектор по труду? Тепленькое местечко трудно получить?

— По-разному, — говорит мойщик, открывая краны. Вода льется а ванну.

— Ты любишь горячую?

— Среднюю. Ладно, посмотрим. Помоги-ка мне раздеться. С такой рукой не совладаешь.

— Кто же это тебя так искромсал?

— Приятель. Хотел выкинуть меня в предвариловке с третьего этажа.

— О господи.

— А я как хватил его зубами за руку, ну он и орал! А что представляет из себя старший?

— Так себе, ничего особенного. С ним не очень-то считаются. Дело-то было стоящее?

— Сто пятьдесят тысяч, — торжественно произносит Куфальт.

— Чего-чего? Не трепись!

— Ты что, не читал в газете об ограблении ювелирного магазина Воссидло в Гамбурге?

— Читал, конечно. Ну?

— Так это я провернул!

— Ты, дружище? — Мойщик в восхищении пялится на Куфальта. Затем шепотом спрашивает: — Что-нибудь припрятал?

Куфальт многозначительно улыбается:

— Об этом не говорят. Ты еще увидишь, на что я способен. Ну-ка, разнюхай, здесь никто не отсвечивает?

— Порядок, — послушно докладывает мойщик.

— Отлично. Тогда разбинтуй мне руку. Осторожно, чтобы в воду ничего не упало. Видишь, вот одна пачка табака. Спрячь ее под ванну. В жестяной коробочке — жевательный табак. Еще табак. И еще! Папиросная бумага у меня тоже есть. И спички. Слава богу, теперь я могу пошевелить рукой. А то она совсем затекла.

И он энергично двигает рукой.

Мойщик изумлен:

— Ну ты силен! Значит, у тебя с рукой все в порядке?

— Ерунда. Что с ней может быть? Это уборщик в тюремном лазарете сделал. За пачку табаку. Слушай, дружище. Будешь молчать и не продашь меня — получишь полпачки табаку.

— Целую, — требует мойщик.

— Проваливай, — говорит Куфальт, влезая в ванну. — У меня самого их только три.

— Ты же всегда свежего достанешь.

— Кто знает, надо еще разобраться, что к чему, с кем можно иметь дело. Когда придет врач?

— Врач? Завтра!

— Эх, плохо. Тогда придется снять повязку. А камеры здесь сильно шерстят?

— Не. Лучше всего спрятать табак в матрац. В него никогда не заглядывают, можно спокойно курить после отбоя. Ночная охрана ничего не скажет.

— Так, хорошо. Ладно, дам тебе пачку табака. Я потом получу еще. Но ты за это выдашь мне потом в каптерке лучший костюм.

— Договорились. Сразу после мытья что-нибудь для тебя подыщем.

Блаженно вздыхая, Куфальт вытягивается в ванне.

— Собственно говоря, приятно оказаться здесь снова. Опять входишь в колею.

— Само собой, — говорит мойщик. — Но семь лет… ты еще меня вспомнишь.

— Дружище, я ведь уже отмотал пять! А семь — это ненамного больше. А может быть, и амнистия подоспеет. Главное — иметь всегда курево и непыльную работу. Не бойся. Я уж о себе позабочусь.

5

Прошел первый день с его волнениями и суетой, представлением начальству, переодеванием, получением вещей и водворением в камеру; теперь он сидит один на кровати в камере № 207.

В тюрьме слышатся привычные вечерние шумы: с грохотом опускается на пол кровать, кто-то самозабвенно насвистывает в своей камере, а сосед шумно протестует, этажом ниже двое разговаривают друг с другом через окна, стучит крышка параши, во дворе воет сторожевая собака.

У Куфальта все в порядке, Куфальт доволен. У него хорошая камера, все принадлежности в отличном состоянии, щетки как новые. За парашей он обнаружил фитиль, кремень и кресало. Значит, можно обойтись без спичек и спекульнуть. Он получил чистый без пятен костюм, хорошие башмаки, такое же хорошее белье, правда, грубая рубашка немного кусает, но к этому дня за три привыкнешь.

Он уже разговаривал с инспектором по труду, который показался ему человеком приятным. Как только Куфальт выздоровеет, его направят на алюминиевое производство, где он будет зачищать алюминиевые отливки. Работа незнакомая и поэтому интересная. Все-таки что-то новое. Плетением сетей в этой тюряге не занимаются.

Быстро смеркается, он сидит на кровати и ждет, когда мимо пройдет ночная стража. Табак спрятан в матраце. Как только она пройдет, можно будет преспокойно курить. Вначале нельзя вести себя в тюрьме нахально, со временем научишься, где и чем можно рисковать.

Завтра он прежде всего почистит крышку параши, она еще не такая чистая, какой должна быть.

За несколько спичек он наверняка получит пасту для чистки, надраит все до блеска и сразу же приобретет благосклонность главного надзирателя. Потом вымоет окно, спешить некуда, у него достаточно времени, чтобы привести все барахло в порядок. Нужно только чтобы врачи скорее выписали его на работу, иначе в камере затоскуешь. Послезавтра начнут выдаваться библиотечные книги, а до того придется обойтись Библией и молитвенником. Надо подлизаться к библиотекарю, чтобы получать тома потолще. Пока он, конечно, будет получать только одну книгу в неделю, но он твердо рассчитывает уже через полгода перейти во вторую категорию, а там уже разрешают брать по две книги в неделю.

Хоть он и арестант, но ко всем сможет подлизаться, это он умеет. Научился. Он записался также на прием к пастору; на этот раз он не будет настолько глуп, чтобы портить отношения с пастором. Испорченные отношения ни разу в жизни ему не помогли, надо чему-нибудь учиться и на собственных глупостях.

Пора бы уже пройти этим ищейкам, он страшно истосковался по куреву.

Но здесь все-таки лучше, чем на воле. На воле курил запросто, совсем не ценя этого, здесь же — подумать только, прошло уже целых восемь часов, как он выбрался из предвариловки и ни разу не закурил. Такого на воле не бывало.

На воле и книжку спокойно не почитаешь. Надо постараться получить описание какого-нибудь путешествия. Книги Хедина всегда очень толстые, и иногда в них встречаются картинки с обнаженной женской грудью или ногой — полный порядок.

Щелчок — и в камере вспыхивает свет.

Куфальт вскакивает и вытягивается по стойке смирно. Щелкнула заслонка на глазке, свет из него слепит, и не видно глаз вошедшего.

— Ложитесь, дружище, или, может быть, вам нужна нянька?

— Это было бы славно, господин главный надзиратель, — ухмыляется Куфальт и тут же начинает раздеваться.

— Ладно, доброй ночи.

— Доброй ночи, господин главный надзиратель. И большое спасибо.

Щелчок — и в камере снова темно.

Куфальт прижимается к двери и прислушивается.

Он слышит, как шаги удаляются, затем они раздаются на другой стороне коридора, и вот они уже гремят по лестнице. Горизонт чист.

Он берет свернутую сигарету, спичку — сегодня он еще разок воспользуется спичкой: так удобней, — пододвигает к окну стол, ставит на него табуретку и осторожно взбирается впотьмах наверх. Затем, держась одной рукой за форточку, он зажигает сигарету и выпускает дым в окно.

Господи, до чего же здорово, можно наполнить себе полные легкие. Сигарета в тюрьме — это нечто великолепное, самое приятное на свете!

— Эй, новичок, — шепчет чей-то голос.

— Да? — отвечает он.

— Ты куришь?

— Ты же чувствуешь!

— Принеси мне завтра на прогулку немножко табачку. Я твой сосед слева.

— Посмотрим.

— Нет, ты уж точно принеси. Я расскажу тебе кое-что о надзирателе нашего блока, и ты быстро получишь тепленькое местечко.

— А почему же у тебя его нет?

— О, я через пять дней выхожу на волю.

— Счастливчик. Сколько же ты отмотал?

— На полную катушку — полтора года.

— Полтора года ты называешь «полной катушкой»? Я схлопотал семь.

— Ну, не знаю… Что же ты натворил?

— Ограбил ювелирный магазин Воссидло на Юнгфернштиге. Наверное, уже слышал об этом?

— Черт подери! Тогда семь лет — считай дешево отделался. Тебе что-нибудь перепало?

— Изрядно, я бы сказал.

— Слушай, приятель… — начинает другой.

— Чего еще?

— Если захочешь передать письмо на волю и тебе понадобятся деньги в тюрьме, можешь на меня положиться. Я не проболтаюсь. Не продам легавым, где ты припрятал деньжата…

— Надо подумать.

— Но у меня осталось только пять дней.

— Я успею сказать. За что сидишь?

— Растрата…

— Ну, приятель, и ты хочешь, чтобы я подпустил тебя прямо к своим капиталам?..

— Я же не буду обкрадывать товарища, как ты мог обо мне такое подумать! Этих толстопузых — да, всегда! Но товарища, которому еще семь лет сидеть!.. Так ты дашь мне письма? Деньги-то у невесты?

— Может быть…

— Слушай, товарищ, — настаивает другой, я же могу купить тебе что захочешь. А уж передать тебе все это в кутузку я как-нибудь смогу, не бойся. А табак можешь мне завтра не приносить. У меня табаку навалом. Я просто так сказал, подумал, что ты еще зеленый. Я могу оставить тебе целую пачку табаку и папиросную бумагу. Потом у меня есть еще хороший кусок туалетного мыла. Получишь и его…

— Ладно, спокойной ночи, приятель, — говорит Куфальт. — Я заваливаюсь на боковую. Насчет письма подумаю, утро вечера мудренее.

— Подумай и не связывайся ты здесь с тюремными служащими, эта публика тебя сразу же заложит. Эй, приятель, постой, ты еще здесь?

— Да, но я уже ухожу.

— Сколько денег-то?

— Всего было тысяч пятнадцать. Две или три ушли…

— Дружище, приятель, и это все у твоей невесты?! Да за такие деньги я готов отсидеть лет десять. Даже двенадцать…

— Спокойной ночи, приятель.

— Спокойной ночи, товарищ. Я захвачу завтра для тебя табак.

Куфальт тихо спустился со своего трона, все аккуратно убрал и завалился спать.

Сосед его пускает слюнки почем зря. Но ничего, ему это на пользу. Настоящий осел, которого можно разыграть. Ну и вылупит же он глаза, когда ему дадут письмо на получение тысячи марок, например, у изящной машинистки из машинописного бюро Яуха или, еще лучше, у Лизы. Она бы ему устроила такой разгон.

Куфальт с удовольствием натянул одеяло до плеч, в тюрьме царит приятная тишина, и он отлично выспится.

Здорово, когда вот так снова дома. Никаких забот. Почти как тогда, когда они с отцом вернулись к матери. Почти? Собственно говоря, даже лучше. Здесь полный покой. Здесь никто друг друга не жрет. Здесь не нужно ничего решать, не надо неволить себя.

Такой порядок — прекрасная вещь. Действительно, дом родной.

И Вилли Куфальт с безмятежной улыбкой мирно засыпает.

Гюнтер Каспар

Историко-литературные заметки

Перевод: В. Колесов

Günter Caspar

Fallada — Studien

@ Aufbau-Verlag, Berlin-Weimar. 1980,1988.

«МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК»[14]

Когда в «Биржевом листке немецкой книготорговли» от 25 мая 1932 года появилось объявление о том, что 10 июня издательство Эрнста Ровольта направит в книжные магазины первые десять тысяч экземпляров романа «Маленький человек, что же дальше?», имя Ханса Фаллады было почти неизвестно широкой публике. Но всего несколько недель спустя Ханс Фаллада уже стал знаменитостью; роман обещал приобрести мировую славу. История Иоганна Пиннеберга, маленького человека, в считанные дни сделала Фалладу лучшим бытописателем «третьего сословия» Веймарской республики. Роман был дважды экранизирован, переведен на двадцать языков и со временем издан тиражом более миллиона экземпляров, завоевав сердца многих миллионов читателей.

Вопрос, вынесенный в заглавие книги: «Что же дальше?», задавали себе в годы кризиса все «маленькие люди» Германии. Когда вышел «Маленький человек», кризис, длившийся уже почти три года, достиг очередного пика: экономическая и политическая ситуация в стране обострились, казалось, уже до предела. Первого июня 1932 года рейхсканцлера Брюнинга сменил рейхсканцлер фон Папен. Двумя неделями позже кабинет фон Папена, в который входили также барон фон Гайль, генерал фон Шлейхер, барон Нейрат и граф Шверин фон Крозиг, издал несколько новых Чрезвычайных постановлений. Безработным, число которых к тому времени давно перевалило за пять миллионов, были урезаны их и без того нищенские пособия; сокращены были и субсидии на социальное обеспечение, зато введены новые налоги. Нацистам — оборотная сторона медали — был всюду дан «зеленый свет»; запрет, временно наложенный на СА и СД, был снят. Рейхстаг был распущен, новые выборы были назначены на 31 июля. Фашистский «Харцбургский фронт», за спиной которого стоял крупный капитал, сумел привлечь на свою сторону многих избирателей, прежде голосовавших за партии «центра», благодаря чему получил почти сорок процентов всех мандатов, удвоив таким образом число своих делегатов в рейхстаге. Гинденбург устроил Гитлеру прием, Геринг стал президентом рейхстага.

За одиннадцать дней до выборов состоялась всеобщая забастовка. В этот день, 20 июля, фон Папен, которого Гинденбург назначил рейхскомиссаром Пруссии, поднял путч и разогнал прусское правительство, во главе которого стояли социал-демократы Браун и Зеверинг. Вся власть в Пруссии была передана рейхсминистру обороны Шлейхеру. В ответ на это коммунистическая партия призвала немцев к забастовке и обратилась за поддержкой к СДПГ и Всеобщему объединению немецких профсоюзов. Но профсоюзные лидеры отвечали: «На решающий бой следует выходить не сейчас, а 31 июля, в день выборов…» 31 июля двести тридцать нацистских депутатов собрались в рейхстаге. Осталось ровно шесть месяцев до прихода нового рейхсканцлера — Гитлера.

Что же дальше? В первую очередь этот вопрос задавали себе тогда сотни тысяч тех «маленьких людей», у которых, правда, не было ясной политической позиции, но не было и веры громким словам нацистов о «немецкой свободе» и «демократии». Поставив этот вопрос во всеуслышание, Фаллада стал выразителем их тревог и надежд. Маленький человек читал «Маленького человека», надеясь найти в нем ответ на свой вопрос, казавшийся ему не только жизненно важным, но пока и неразрешимым: «Что же дальше?»

«Маленький человек» стал четвертым романом Фаллады. Свой первый, еще «юношеский» роман, «Юный Годешаль», он опубликовал в двадцать семь лет. Три года спустя, в 1923 году, последовал второй роман — «Антон и Герда». Эти его ранние произведения, в художественной форме которых еще чувствовалось влияние экспрессионизма, были по содержанию всего лишь попыткой освободиться от тяжелых воспоминаний юности. Фаллада не любил их, поэтому он скупил все оставшиеся нераспроданными экземпляры и безжалостно уничтожил. После этого его сотрудничество с издательством Эрнста Ровольта временно прекратилось.

Потом, в один прекрасный летний день 1929 года, в жизни Фаллады, по его собственным словам, произошел коренной перелом. В то время он уже жил в городе Ноймюнстере в Шлезвиг-Гольштейне, где работал в небольшой газете: собирал объявления, искал подписчиков, иногда писал репортажи. На жизнь, конечно, едва хватало: и тут счастливый случай привел его на остров Сюльт, где он нос к носу столкнулся со своим бывшим издателем!

Эрнст Ровольт раздумывал недолго: он пригласил Фалладу в Берлин и дал ему работу. И какую работу! По кризисным временам она казалась фантастикой: рабочий день нового редактора издательства «Ровольт» заканчивался в два часа пополудни. Но хитрый «папаша Ровольт» и тут не прогадал: он знал, что после двух часов работы его редактор Рудольф Дитцен превращается в его же автора — Ханса Фалладу. И оказался прав: вскоре возник новый роман Фаллады «Крестьяне, бонзы и бомбы», написанный на материале процесса 1929 года против участников ноймюнстерского движения «Ландфольк».

Но этот роман, описывавший трагические последствия экономического кризиса, вышел в неподходящее время: первая волна обострения кризиса захлестнула и роман, и его издателя, который в июне 1931 года попросту обанкротился.

С этого начинается история возникновения романа «Маленький человек, что же дальше?». Незадолго до краха издательства один иллюстрированный журнал купил права на публикацию романа «Крестьяне, бонзы и бомбы» и уплатил издательству вполне приличный гонорар — двенадцать тысяч марок. Но у издательства уже тогда было туговато с финансами, поэтому Фаллада получил лишь аванс, сумму сравнительно небольшую. Тем не менее он почувствовал себя «богатым человеком» и начал покупать все подряд, купил даже домик под Берлином — в рассрочку, конечно. И тут разразился кризис. «Издательство прекратило выплату гонорара, — жаловался Фаллада. — Я недополучил одиннадцать тысяч марок, а мне еще надо было выплатить восемь тысяч долга!»

В довершение ко всему Ровольту пришлось уволить его и со службы. Жить снова стало не на что. «Что мне оставалось делать? Пришлось сесть за стол и начать писать роман под названием: „Маленький человек, что же дальше?“ Я писал эту книгу по вечерам в самые мрачные дни моей жизни».

Первые строки романа были написаны 19 октября 1931 года, а закончил его Фаллада в удивительно короткий срок — 19 февраля 1932 года, ровно через четыре месяца. Впрочем, Фалладе повезло больше, чем его Пиннебергу: «Все завершилось как нельзя лучше! Дела издательства поправились, я получил деньги, заплатил все свои долги, и даже кое-что осталось… Кроме того, я закончил „Меленького человека“, и издатель клянется, что успех книге обеспечен по меньшей мере в мировом масштабе!»

Как видим, автобиографическим этот роман можно назвать лишь весьма условно. Пиннеберг — не Фаллада, хотя все, что переживает Пиннеберг, пришлось пережить и самому Фалладе. Фаллада знал Пиннеберга так, как и должен писатель знать своего героя; но он знал и всех его прототипов — так, как только может их знать тонкий, талантливый, профессиональный наблюдатель. Фаллада и писал исключительно о том, что знал досконально. Его способность к «вымыслу», его воображение лишь дополняли эту удивительную наблюдательность. Люди и обстоятельства в его романах, за немногими исключениями, выхвачены из самой жизни.

Сходство между автором и его героем заключается лишь в том, что Фаллада сам пережил эти кризисные годы — 1929, 1930 и 1931 — и сам побывал в роли мелкого служащего. Фаллада придал Овечке некоторые черты своей жены, Анны Дитцен, которую он называл Зузе. Она была для преследуемого невзгодами Фаллады такой же жизненно необходимой опорой, как Овечка для Пиннеберга. Совпадают и многие подробности. Так, и Зузе, и Овечка зовут своих мужей «мальчуганами», а меблированные комнаты на чердаке, которые Фаллада снимал в Альтхольме (Ноймюнстере), вероятно, послужили моделью для той ужасной квартиры, которую Пиннеберг снимал у вдовы Шаренхефер в Духерове; вот только зарабатывал Ханс Фаллада, собиравший объявления для газеты, всего сто двадцать марок — на шестьдесят марок меньше, чем Пиннеберг у Клейнгольца. И та, и другая семья располагают примерно одинаковыми средствами, но Пиннебергам живется чуточку легче, хоть Фаллада, став редактором издательства, и начал получать двести двадцать марок в месяц; Пиннеберги платят за квартиру сорок марок, а не сто сорок, как семья Фаллады. Найти квартиру Фалладе было не легче, чем Овечке с ее семейством: «Жильцам с детьми никто ничего сдавать не хочет». Живут обе семьи в том же районе города. И конечно, Фаллада так же прозвал своего родившегося в 1930 году сына «Малышом», как и Пиннеберг — своего маленького Хорста. Фалладу, уволенного со службы, жители окрестных улиц прозвали «безработным с коляской»; этот факт узнаваем в сцене похода Пиннеберга с маленьким сыном к богатой фрау Руш. А «мрачные дни» Фаллады легко узнаются в переживаниях Пиннеберга, хотя долги Фаллады и Фалладе измерялись тысячами; Пиннеберг прикидывает, что с ним будет, если он лишится восемнадцати марок прибавки «на кризис»: платить-то за квартиру, за проезд и другие «услуги» бюрократического государства все равно придется.

Фалладу охватывает страх за завтрашний день, за жену и ребенка — тот же страх испытывает и Пиннеберг. Да, Фаллада мог бы закончить роман на более оптимистичной ноте — если бы сам не сделался безработным, если бы на своей шкуре не ощутил, что такое кризис, если бы сам не изведал мук маленького человека — пусть даже в течение сравнительно недолгого времени.

Когда личного опыта не хватало, Фаллада не прекращал поисков, пока не находил того, что ему было нужно. Так было, например, с профессией Пиннеберга: Фалладе многим приходилось заниматься в жизни, но он никогда не продавал готового платья. Тем не менее у читателя складывается впечатление, что так описать работу продавца мог только человек, сам всю жизнь простоявший за прилавком.

Как же сложилась судьба романа? Нашел ли в нем маленький человек ответ на свой вопрос: что же дальше?

«Меня спрашивали, — писал Фаллада позже, — почему я не дал на этот вопрос ответа. Мой единственный ответ — это Овечка, иного я не знаю. Счастье и нищета, заботы и ребенок, забота о ребенке, радости и горести обычной человеческой жизни — вот и все, не более того, но и не менее». И далее: «Да, Овечка — вот единственный ответ, который я знаю… Но я знаю также, что это — один из многих возможных ответов, что на этот вопрос и нет такого ответа, который удовлетворил бы каждого. У каждого свой ответ, ибо и судьба у каждого своя».

И потом, сам Фаллада не считает, что на долю Пиннеберга выпадают одни несчастья: «Ему знакомы не только боль и нужда, не только грязь и вечная борьба за существование — ему знакомы и любовь, и порядочность, и взаимопомощь…» И дальше приводит анекдотическую историю: человек решил купить брюки и пошел в магазин. Искал, искал, но не нашел ничего подходящего и уже хотел уйти, но вспомнил про Пиннеберга — и пожалел продавца, купил, какие были. Именно этого, по словам Фаллады, он и хотел добиться своим романом: «Пусть люди станут хоть немного добрее, пусть хоть раз откажутся от привычки без нужды отравлять друг другу жизнь». И дальше: «Помните, как моя Овечка говорит своему милому об островке, на котором они живут, а вокруг бушует огромный, злой мир?.. Разве не все мы живем на таком островке, где каждый может причинить зло другому, и нет человека, который не терпел бы от ближнего своего? Но нужна хотя бы крупица порядочности, без нее нам, маленьким людям, будет совсем худо. Это единственное, чего я хочу. Вот и все».

Овечка — только один ответ на этот вопрос, и никто не упрекнет Фалладу, если он признается, что не знает «лучшего». Но к чему тогда все эти долгие объяснения? Откуда он знает, что это — «лишь один из многих возможных ответов», что «нет такого ответа, который удовлетворил бы каждого»? Фаллада не просто сомневается, он и в самом деле думает, что не знает такого ответа. Конечно, судьба у каждого своя. Но и общий, а точнее, общественный ответ на вопрос, что же дальше делать «маленьким людям», не мог не приходить в голову и Хансу Фалладе: в теории он был найден еще за сто лет до него, а на практике его на глазах у Фаллады пытались воплотить в жизнь коммунисты. Любовь, порядочность и взаимопомощь помогают преодолеть личное горе и какую-то часть повседневных тягот и забот; но их недостаточно, чтобы совладать со всею грязью капиталистического общества, чтобы раз и навсегда покончить с изнурительной каждодневной борьбой за кусок хлеба. Крупица порядочности, когда люди без нужды не отравляют друг другу жизнь — и это, по словам Фаллады, все, чего он хотел? Но разве весь его роман — не доказательство того, что сами люди в этом не виноваты, что именно общество вынуждает их биться друг с другом не на жизнь, а на смерть? Разве он сам не показал, в частности, ка примере увольнения продавцов у Манделя, как это общество превращает людей в зверей, вырывающих друг у друга добычу, в данном случае — покупателей? Разве не он сам сравнил подобную моральную проституцию с «настоящей панелью»?!

Попытка Фаллады объяснить, в чем же заключается цель его романа, и в этот раз вступает в противоречие с самим романом. Может быть, читатель должен вспомнить слова Овечки об островке? Тогда уж и самому автору не грех было бы перечитать это место. Не Овечка, а рассказчик, то есть он сам, спрашивает: «Разве плохо было бы быть друг с другом рядом, ощущая себя маленьким, теплым островком?» Мелочь, казалось бы. незначительная деталь, но как ярко проявляется в ней это противоречие! Это ведь сам автор мечтает об «островке», добраться до которого можно, лишь пройдя через все бури «огромного, алого мира» и изрядно набив себе шишек. И мечта об этой идиллии явно пробивается наружу, хотя сам автор все-таки открещивается от нее.

Корни такой ограниченности и причины того, почему он так односложно ответил на вопрос «что же дальше?», следует искать в личности самого Фаллады. Некоторый свет на это проливают слова Иоганнеса Р. Бехера, сказанные им в 1947 году в добром, по-дружески откровенном очерке о творчестве уже покойного Фаллады: «Он был поэтом, а не мыслителем».

В отличие от большинства других писателей, вышедших из буржуазной среды, Фаллада не получил никакого образования. Гимназии он не окончил, в университете не учился. Сам своим образованием тоже, в сущности, никогда не занимался. Так что представления о теоретических и методических основах мышления, как вообще человеческого, так и своего собственного, были у него самые смутные.

Фаллада ценил в жизни деятельность, практику. Когда он начал работать, ему не было и восемнадцати лет. Два десятка лет подряд он переезжал из города в город, брался то за одно, то за другое. С юных лет его преследовали всяческие физические несчастья и нравственные страдания. С семьей своих добропорядочных родителей он порвал рано. Были у него и некоторые другие черты характера, благодаря которым он близко познал жизнь деклассированных элементов и какое-то время был лишен права считаться «приличным немцем». Он окунулся в среду мелкой буржуазии, стал сам «маленьким человеком». В нем и впрямь было много от Пиннеберга. Вопрос «что же дальше?» всю жизнь преследовал, как мы видим, и самого Фалладу.

Далее Бехер пишет: «Этот человек не умел задумываться… Человек, столько думавший над судьбой своих героев, думал только о ней — и слишком мало о своей собственной судьбе». Так сильная сторона Фаллады оказалась в то же время и его слабой стороной. Его практическое знание жизни и опыт, накопленный во многих ее областях, во многих профессиях и занятиях, даже противозаконных, его знание самых «запретных» уголков общества, знакомство с удивительнейшими людьми всех слоев общества дали ему, конечно, богатейший материал, став основой всего творчества (особенно те двадцать лет, которые он «провел на службе»; но и позже, став профессиональным писателем, Фаллада не порывал своих прежних связей — без них он просто не смог бы жить); но именно это практическое знание жизни и помешало ему стать мыслителем, научиться держать ответ перед самим собой и вникать в первопричины общественных явлений.

Слова Бехера можно перефразировать так: Фаллада был поэтом, а не политиком. В конфликте со своим классом Фаллада не пошел дальше разрыва с родителями. Не прошел он и буржуазных университетов, которые могли бы заставить его бросить вызов их науке, а тем самым и буржуазии как классу. Фаллада не участвовал в мировой войне, а значит, не мог сделать тех выводов, которые неизбежно приходили в голову каждому пережившему ее человеку. И наконец, целая пропасть отделяла его «практическую жизнь» от жизни рабочего человека, пролетария, которого сама классовая действительность превращала в социалиста, и если такой рабочий становился писателем, то, как Вилли Бредель, он превращался в рупор идей своего класса.

Но путь в рабочий класс был для Ханса Фаллады закрыт. «Приличным немцем» его тоже не считали. Он усвоил образ мысли мелких буржуа и никогда всерьез не задумывался о том, какова же должна быть его политическая позиция. Однако Фаллада — сильный реалист, и его романы ставят перед читателем самые насущные, жгучие вопросы, главный из которых — все тот же вопрос «что же дальше?», даже если он и поставлен не осознанно.

В «Маленьком человеке» политическая индифферентность Фаллады проявляется прежде всего там, где он описывает мировой экономический кризис, который, помимо всего прочего, вызвал значительное обострение политической борьбы. Когда таким крупным, даже историческим событиям писатель отводит место где-то на периферии своего романа, как это делает Ханс Фаллада, он оказывается не способен на широкие обобщения, на далеко идущие выводы и не может добиться подлинной художественной глубины создаваемых им образов.

Картина, нарисованная Фалладой я «Маленьком человеке», «верна в самой себе». Однако приходится признать, что здесь писатель выступил ниже своих возможностей: его позиция «воздерживающегося», стремление уйти от каких бы то ни было политических оценок порой заводят его слишком далеко. Иначе говоря: определенные политические события в какой-то степени затронули жизнь маленького человека Пиннеберга; но Фаллада либо умалчивает о них, либо сообщает крайне скупо.

Временные рамки романа определены Фалладой довольно точно. Действие начинается «в один прекрасный июльский день» и завершается (в эпилоге) через два с лишним года, в ноябре месяце. Мы не будем сопоставлять ход действия романа с хронологией действительных событий: ограничимся лишь одним примером. «Политический» разговор Пиннеберга с отцом и сыном Ступке происходит «примерно в середине июля». 16 июля 1930 года были приняты первые из Чрезвычайных распоряжений. 18 июля был распущен парламент; на 14 сентября были назначены новые выборы. Трудно поверить, чтобы Ступке не обменялись с Пиннебергом ни единым словом по этому поводу. Однако Фаллада не дает им в разговоре даже близко подойти к этой теме, а также к теме выборов 14 сентября. Выборы 14 сентября были значительной вехой в жизни Германии: они показали, насколько сильно изменилась политическая ситуация в стране. Социал-демократы потеряли полмиллиона голосов, а нацисты увеличили число своих избирателей почти всемеро. Коммунисты, в общем-то, тоже усилили свои позиции, заняв в целом по стране третье, а по берлинскому округу даже первое место. Но своего Пиннеберга Фаллада на эти выборы даже не посылает: Фаллада заранее исключает эту возможность! Вот что мы имели в виду, говоря, что попытка избежать политических оценок порой заводит Фалладу слишком далеко.

Этот пример ещё раз доказывает, сколь велико было у Фаллады желание обойти необходимость изображения политических событий. Угроза фашизма стала более чем реальной; однако фалладовский Лаутербах, заядлый драчун и забияка, от нечего делать записавшийся в нацистскую партию, далеко не выражает реальных масштабов этой угрозы. И наоборот: Коммунистическая партия Германии, в августе 1930 года опубликовавшая «Программное заявление о национальном и социальном освобождении немецкого народа», приобрела, по милости Фаллады, крайне сомнительных членов партии: в лице нагловатого Карла Ступке, не говоря уже о Кримне, ворующем дрова. Иногда создается впечатление, что Фаллада не видел разницы между коммунистами и антиобщественными элементами. Во всяком случае, изображение нацистов и коммунистов, как очередных экстремистов, лишний раз доказывает, сколь плохо разбирался Фаллада в истинных целях и тех, и других.

И тем не менее в изображении жизни «маленьких людей» Фаллада был и остается подлинным критическим реалистом, реалистическим критиком пороков окружающего его общества. И Пиннеберг — не просто типичный «маленький человек», один из многих, а, разумеется (ибо для Фаллады это действительно само собой разумелось), настоящая личность со всеми ее индивидуальными особенностями. На все происходящее он реагирует не только как социальный тип, но и по-своему, по-пиннеберговски. С другой стороны, конечно, и эти чисто пиннеберговские качества, в свою очередь, определяют социальный тип, подчеркивают его — например, его постоянная (но строго индивидуальная!) невезучесть.

Иоганн Пиннеберг, несчастный сын несчастного чиновника-отца, строгий судья своей легкомысленной матери, сначала школьник, потом подмастерье и, наконец, продавец в магазине готового платья, хороший работник, любящий свою профессию, — этот «маленький человек» требует от общества, в котором живет, не так уж много. В подмастерьях его заботит только одна мысль: как бы не остаться без работы. Затем он женится на Овечке, и забот прибавляется: ведь он теперь не один.

Нет сомнения, что Пиннеберг с самого начала был задуман писателем как центральная фигура романа. Однако на самом деле эту роль постепенно берет на себя Овечка: она становится главным действующим лицом, хотя автор посвящает ей меньше строк, чем Пиннебергу. Поначалу это не входило в замысел Фаллады. Овечка «выросла» в ходе работы над романом и «переросла» рамки, отведенные ей автором. При этом читателю открывается как бы два разных образа Овечки: Овечка пролога и первой части романа и Овечка второй части и эпилога. Это, конечно, не два разных человека, однако и ту, и другую разделяет пропасть. И переход от одной к другой — не результат длительного развития характера, а некое абсолютно не мотивированное преображение.

Эта перемена происходит внезапно — как только Пиннеберги переезжают в Берлин. Только тут она становится другой, настоящей: смелой, терпеливой, практичной. Только тут выявляется, что она умеет мягко, но настойчиво добиваться своей цели, почти никогда не теряется и в целом поступает разумнее самого Пиннеберга. В ней обнаруживается большая внутренняя сила, и объяснить это тем, что она теперь мать, а значит, стала более зрелой, не удается. Ее девиз: нас голыми руками не возьмешь, мы еще поборемся! Она — единственная опора для Пиннеберга; она вселяет в него мужество, когда он, кажется, уже готов впасть в отчаяние. Она твердой рукой умело ведет их маленький семейный корабль. Именно она в разговоре с самыми разными людьми безошибочно находит нужный тон, она же отыскивает квартиру, ведет хозяйство и воспитывает маленького сына. Буквально в каждом ее действии заметен четкий, не утраченный ею пролетарский классовый инстинкт.

Когда же читатель узнает, что она была членом СДПГ, это тоже кажется само собой разумеющимся: иначе не могло быть! Она твердо усвоила несколько простых истин, которые помогают ей жить: люди не злы от природы, злыми их делают обстоятельства; один в поле не воин. Она знает, что такое солидарность и почему надо голосовать за коммунистов; наконец, ей, по словам Пиннеберга, вообще «только в компартии и место». Конечно, у Овечки нет четкой политической платформы, и мы не знаем, как складывались ее политические взгляды; Фаллада и не думал писать об этом. Но он вполне логичен, когда показывает в романе, что Овечка, по крайней мере, в пределах ее возможностей, и в политическом плане сильнее Пиннеберга. Портрет завершен. Овечка действительно самый сильный из женских образов Фаллады.

А несколько сентиментальный конец — «вот оно, прежнее счастье, прежняя любовь», «с этой грязной земли — ввысь, к звездам», — действительно оказывается утешением для потерпевшего поражение, но все еще сентиментального Пиннеберга. И конец этот полностью соответствует словам Фаллады, что его ответом на вопрос «что же дальше?» является Овечка. Однако и этот ответ выходит далеко за рамки того, что хотел сказать Фаллада. Овечка — это простая, терпеливая, смелая молодая женщина, героически несущая свою ношу, несмотря на все невзгоды, не только сама излучает оптимизм, но и вселяет его в других.

Образ Овечки немало способствовал успеху «Маленького человека». Реальной помощи своим читателям Овечка, конечно, оказать не могла, но она убеждала их: нельзя отчаиваться, нельзя сдаваться! Нужно бороться за счастье. И хотя Овечка борется в первую очередь за счастье свое и своих близких, ясно, что эти ее простые истины вполне приложимы и к борьбе общественной. Ибо уже одно указание на проблемы и недостатки общества, особенно если оно дано зорким, глубоко чувствующим художником, может послужить для человека мощным толчком к активному выступлению в защиту собственного достоинства.

Вопрос о воздействии романа включает в себя и вопрос о том, какое место занял он в литературе. И здесь следует признать, что «Маленький человек» Фаллады, несмотря на все его недостатки, которых при желании можно обнаружить очень много, занял — по крайней мере в немецкой литературе — прочное и весьма достойное место. По словам того же Иоганнеса Р. Бехера, Фалладе удалось «показать разницу между беллетристикой и подлинным искусством». Этим своим четвертым романом, вышедшим в 1932 году, Фаллада еще раз, причем совершенно по-новому, доказал, что в нем не зря видели надежду немецкой литературы.

ПОПОЛАМ — ИЛИ ЗАЛОЖУ

В своих «Страданиях по Германии» («Листках из дневника за 1933–1934 год») Томас Манн сделал запись, помеченную мартом 1934 года: «„Предисловие“ Фаллады, в котором он насмехается над гуманистическими представлениями „прошедшей эпохи“. При этом сама книга отличается вполне гуманистической направленностью. Но чтобы ее можно было опубликовать в Германии, Фалладе в „Предисловии“ пришлось все гуманистическое отрицать, попирать ногами».

Это предисловие, которое должно было ввести читателя в книгу «Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды…», находилось в досадном противоречии с самой книгой. В книге автор вполне однозначно высказывается за принцип гуманизации уголовного наказания и критикует военно-бюрократические традиции германских тюрем, а также фарисейскую систему «попечения» над отбывшими срок наказания как ведущие к деградации человеческой личности. Однако его краткое предисловие, занимающее всего шестнадцать строк, да к тому же еще датированное 30 января 1934 года, трудно расценить иначе как попытку отмежеваться от собственной точки зрения, высказанной в книге.

По словам Фаллады, вынесенным в это предисловие, выходило, что он со своей книгой ломится в открытую дверь, поскольку «так называемое гуманное уголовное наказание, смешные, гротескные и печальные стороны которого описываются в этой книге, не существует более», ибо «теперь уже и эта частица немецкой действительности изменилась», и произошло это, оказывается, «пока автор работал над книгой». А когда Фаллада заявляет дальше, что «верит в своего Вилли Куфальта», — «не нужно громких слов о пользе гуманизации мест заключения, нужны рабочие места для отбывших срок наказания. Этим людям нужны не формальные меры по трудоустройству, а подлинное понимание их нужд. Не милость, а просто: подвести черту под всем прошлым, пусть теперь человек сам покажет, на что он способен», — это высказывание, вероятно, производило на читателей впечатление самого неприкрытого цинизма.

Читатели — как на родине, так и в изгнании, — ломали себе голову: неужели Фаллада всерьез решил отречься от своей книги? Решил закрыть глаза ка все, что видел и пережил сам, и начать «подпевать» нацистам? А может быть, его заставили отречься от своего романа, пусть хотя бы в такой форме? Или он надеялся, что нацисты зачтут ему это предисловие как смягчающее обстоятельство?

Томас Манн продолжает свою запись: «Бедные немецкие писатели! Это у них, скорее всего, просто перифраза, которой они вынуждены пользоваться: делая вид, что поносят гуманизм, они сами позже вступаются за него, пытаются протащить его, так сказать, через черный ход. Беда, однако, в том, что тут уж ничего не поделаешь: даже после самой антигуманной революции защита гуманизма остается естественной задачей писателя. Все остальное — игра».

Роман Фаллады «Маленький человек, что же дальше?» был опубликован месяцев по крайней мере за шесть до «антигуманной революции» нацистов. Следует ли нам полагать, что новая его книга и означала подобную игру? Или автор прибег этим предисловием к перифразе? Ведь защита гуманизма должна была бы остаться для него «естественной задачей»?

Вечером второго марта Фаллада сел за стол у себя в Нойенхагене и напечатал на листе заглавие: «Ханс Фаллада. Пополам — или заложу, Роман». К десятому апреля — даты аккуратно отмечаются на полях — он закончил двадцатисемистраничную главу «Созрел для выхода на волю». Семнадцатого, написав круглым счетом сто восемьдесят страниц, он прерывает работу — на третьей сцене главы четвертой.

Одной из причин этого было, судя по всему, плачевное состояние финансов издательства, ибо в последующие месяцы Фаллада берется за «литературную поденщину», пишет рассказы для газет и журналов. В июле издательство «Ровольт» не смогло даже выплатить зарплату своим работникам: оно попросило у своих кредиторов (к которым относился и терпеливо ожидавший гонорара Ханс Фаллада) отсрочки, а сотрудников, к числу которых принадлежал Рудольф Дитцен, заблаговременно предупредило, что с 30 сентября они могут считать себя уволенными. Дитцен получил документ, в котором, «на всякий случай», указывалось, что он обладает всеми правами на получение пособия по безработице.

Однако вскоре Эрнст Ровольт нашел-таки финансовую поддержку, и его дела снова пошли на лад. 24 сентября Фаллада посылает ему заявку, в которой предлагает опубликовать сразу три своих вещи — «Пиннеберг и его Малыш», «Толстячок» и «Маленький человек», на выбор. Почему он не продолжает работу над «Пополам — или заложу», сказать трудно: его переписка с издательством не дает на этот вопрос ответа. Может быть, ему хотелось сначала изложить на бумаге «историю совсем простого, обычного, даже счастливого брака», как он сам позже называл «Маленького человека»? Или он просто последовал очередному совету издателя? Каковы бы ни были причины, факт остается фактом: в период между октябрем 1931 и февралем 1932 года создается роман про Овечку и Пиннеберга.

Этот роман Фаллада пишет уже как «вольный художник». Аванс, который, согласно договору, выплачивается ему по частям ежемесячно, он подкрепляет гонорарами за рассказы, которых в тот же период успел написать до полудюжины. Но и после опубликования романа — видимо, в неуверенности, сможет ли он прожить без службы, Фаллада продолжает писать для газет и журналов. Он не оставляет этого занятия и после того, как издательство получило неплохой гонорар за публикацию отрывка из романа в газете «Фоссише Цайтунг», которая в письме от 1 мая 1932 года предложила заключить с ним договор.

17 апреля, ровно год спустя после того, как он прервал работу над новым романом. Фаллада подает заявку на «Пополам — или заложу», в которой сообщает, что «после окончания работы над этим романом» он собирается писать вторую часть «Маленького человека», которая будет называться «Поселенцы». В мае он снова пишет рассказы, в июне — участвует в работе над экранизацией «Маленького человека», затем уезжает на остров Узедом, где и остается до конца августа. Впрочем, 14 июля он пишет Ровольту: «Сижу над „Пополам — или заложу“; впрочем, до настоящей работы руки не доходят — все-таки первый отпуск, который я провожу вместе с женой и сыном».

Пока Фаллада отдыхал на взморье, политическая ситуация в измученной кризисом стране ухудшилась, причем заметно. С первого июня к руководству страной приступил кабинет Папена. 20 июля фон Папен и фон Шлейхер совершили государственный переворот, в результате которого социал-демократическое правительство Пруссии подало в отставку. Крупный капитал окончательно подтвердил свой союз с Гитлером и продолжал оказывать нацистам самую активную поддержку. 31 числа того же месяца состоялись выборы в рейхстаг, на которых почти четырнадцать миллионов избирателей отдали свои голоса за НСДАП, и двести тридцать депутатов со свастикой на лацканах торжественно вошли в немецкий парламент, председательствовал в котором Геринг. Теперь Гитлер больше не стоял у ворот. Его впустили в дом. И ровно полгода спустя он пришел к власти.

За какую партию голосовал Фаллада, как он вообще оценивал ситуацию, нам не известно. Зато известно, что успех, выпавший на долю его романа в эти месяцы, он воспринял с большим удовольствием. В июле издательство сообщило, что в день расходится от ста до ста пятидесяти экземпляров. Через месяц было продано уже пять тысяч, в сентябре — пятнадцать, в декабре — сорок восемь тысяч. Лицензии на выпуск романа были выданы десятку иностранных фирм и проданы права на фильм.

Фалладе, годами перебивавшемуся на скромную зарплату служащего, показалось, что на него обрушился золотой дождь. Вспоминая позже об этих временах («Сегодня у нас дома», 1943), он и сам признавал, что эти деньги пришли к нему слишком неожиданно: «Из человека бережливого и робкого я вдруг превратился в отчаянного мота. Деньги тратил на самые дурацкие вещи… Ночи просиживал в барах, платил там чуть ли не за всех и домой возвращался с больной головой».

Эти искушения и угроза возобновления запоев заставили Фалладу согласиться на уговоры жены и начать искать более спокойный уголок. Второй причиной его переезда в более удобную квартиру был сын Ули, которому тогда уже было два с половиной года: заниматься творческой работой в маленькой квартире в Нойенхагене стало совершенно невозможно. И вот в конце сентября Дитцены нашли новую квартиру — в местечке Беркенбрюк возле Фюрстенвальде, в часе езды на электричке от Берлина.

Переезд — дело хлопотное: понятно, что и тогда Фаллада не мог продолжать работу над начатым романом, поэтому он писал лишь короткие рассказы. Только к концу года, когда они уже обжились в новой квартире, Фаллада снова садится за роман «Пополам — или заложу». Были начисто переписаны обе первые главы, переработана и сокращена третья: к седьмому января 1933 года он наконец переписал на машинке и ее. Но тут началась работа над экранизацией «Маленького человека», и Фалладе, связанному с киностудией договором, пришлось возвращаться в Берлин. Сам Фаллада и поехавшая вместе с ним «для верности» фрау Зузе поселились в пансионе Штессингер и жили в Берлине до начала марта, пока не была закончена работа над фильмом.

Вечером 27 февраля в винном погребке Шлихтера на Аугсбургерштрассе сидели две супружеские пары: Дитцены и Ровольты. Жены, пишет Фаллада, «беседовали», а они с Ровольтом просто болтали, когда по залам вдруг пробежал официант с криком: «Рейхстаг горит!» «Мы вскочили, молча переглянулись и стали звать официанта. „Эй, Ганимед! — крикнули мы этому подручному Лукулла. — Закажите нам такси! Мы едем к рейхстагу! Надо помочь Г. (Герингу) раздувать огонь“».

Неизвестно, кому первому пришла в голову эта мысль — если всё действительно так и было, ведь Фаллада описал эту сцену лишь двенадцать лет спустя: — издателю, слывшему мастером на злые шутки, или его уже основательно подвыпившему автору, но вывод из нее Фаллада сделал верный: «Эта маленькая сценка хорошо показывает, как многие рядовые немцы относились к правительству н. (нацистов). Но нам приходилось уже… читать о той жестокости, с которой эти правители обделывали свои дела. И все-таки нам казалось: ну, до такого-то уж они не дойдут!..Как же мы были глупы…»

Можно ли считать Ровольта «политически мыслящим человеком»? Фалладу таковым считать, конечно, было нельзя. Ровольт уже успел издать несколько книг, не понравившихся нацистам, и знал это. Ему пришлось затратить немало труда, проявить хитрость и изворотливость, чтобы провести эти книги (а среди них были и книги Фаллады) через все те рифы и препятствия, число которых увеличивалось с каждым днем. Да и Фалладе достаточно было лишь вспомнить о той характеристик которую дал его «Маленькому человеку» Ханс Йост, чтобы понять, что его книги нацисты теперь будут проверять особенно дотошно.

Фаллада не эмигрировал. Он по-прежнему вел себя «безрассудно», даже когда узнал, как «плохо» обстояли дела. Иногда он делал нацистам уступки и, чтобы избежать столкновений с ними, писал вещи, заведомо ниже своих возможностей. «Временами нам всем хотелось очнуться», — писал он в своих воспоминаниях. Но ему самому тогда, видно, так и не удалось очнуться по-настоящему. Вполне вероятно, что он сам так никогда и не понял, каких возможностей лишился, какую часть своего таланта зарыл, оставшись в нацистской Германии, он так и не попытался подытожить, какая доля его депрессий и срывов, разочарований и поражений обусловлена фашистским режимом и какую следует отнести за счет его собственной замкнутости и самоизоляции.

Через неделю после поджога рейхстага, примерно, шестого марта. Фаллада написал Ровольту, что наконец «разделался» с фильмом — и «счастлив, что снова в Беркенбрюке». Седьмого он пишет своей сестре Маргарете Бехерт: «…Уже через два дня и фильм, и киношники, и диктовка… и все остальное показались мне каким-то далеким сном». Восьмого числа он пишет Ровольту: «Мне такое житье уже во-о-о-от где сидит!» И в тот же день возобновляет работу над «Пополам — или заложу». Работает он практически ежедневно и одиннадцатого апреля заканчивает пятую главу, написав, таким образом, уже добрую половину книги.

В марте издательство «Ровольт» выпустило очередной тираж книги «Маленький человек, что же дальше?», но тут дело по каким-то причинам застопорилось. Правда, с самим тиражом ничего плохого не произошло, но 12 апреля, в среду перед Пасхой, Фалладу увезли в СА. У Фаллады сделали обыск, причем особый интерес люди из СА проявили к одной из папок, в которых хранилась переписка. На папке была выведена буква «С». И тут Фаллада вспомнил, кто к нему заходил недавно: «г-н фон С.»![15]

Он жил неподалеку от Фаллады, в Грюнхайде. Они пошли в кафе, сели за столик на улице, разговаривали, и «С.» рассказал Фалладе несколько свежих политических анекдотов. Неужели донес кто-то из официантов? Так или иначе, но у дома поставили охрану, а самого Фалладу штурмовики отправили в Фюрстенвальде. Там, в местной тюрьме, ему заявили, что он подозревается в участии в «заговоре против личности фюрера», поэтому ландрат потребовал его ареста.

В издательстве «Ровольт» вскоре начали беспокоиться: телефон а Беркенбрюке не отвечал. 18 апреля издатель прислал в Беркенбрюк письмо, а котором спрашивал, не уехал ли Фаллада куда-нибудь на Пасху, а 20 апреля — телеграмму, где выражал уже откровенное беспокойство. К тому времени Эрнст Ровольт уже наверняка знал, что его редактора и соседа по Грюнхайде Эрнста фон Саломона забрали в Берлинский полицейпрезидиум; но мог ли он связать с арестом Саломона загадочное молчание Фаллады?

Сам Саломон в 1951 году писал, что следователь тогда задал ему вопрос, знает ли он некоего Ханса Фалладу, а затем сообщил ему следующее: «У господина Фаллады живет домработница. Эта домработница дружит с дочкой хозяина дома. А у господина Фаллады нелады с хозяином из-за квартирной платы. И вот однажды господин Фаллада сказал домработнице, что завтра к нему придет обедать один очень интересный человек, „старый заговорщик“. Домработница рассказала об этом своей подруге, та — отцу, а отец задумался: против кого мог составлять заговор этот „заговорщик“? Ответ на этот вопрос мог тогда быть только один, и он… доложил куда следует».

«Старого заговорщика» выпустили очень скоро, а Фаллада продолжал сидеть, потому что в версии, которая поначалу показалась следователю неопровержимой, теперь не сходились концы с концами.

Анна Дитцен призвала на помощь Эрнста Ровольта, тот мобилизовал д-ра Альфонса Зака, адвоката, пользовавшегося у нацистов большим авторитетом (позже, на процессе по делу о поджоге рейхстага, он был защитником ренегата Торглера), и Зак добился того, что 22 апреля Фалладу выпустили на свободу.

Фаллада и в тюрьме продолжал работать над романом: даты на полях рукописи показывают, что первые четыре сцены шестой главы были написаны 20 и 21 апреля — восемнадцать машинописных страниц за два дня.

За работой Фаллада буквально оживает. Когда он пишет, настроение у него всегда отличное: он занят делом! Сведения об этом обнаруживаются уже в записке, написанной за несколько дней до выхода из тюрьмы: «Я — как ванька-встанька, я снова я». А в самый день выхода, не зная еще, что всего через несколько часов снова окажется дома, он пишет: «Ах, Малышка, грех-то какой: сижу на нарах и веселюсь, когда на воле остались хороший дом и, говоря попросту, симпатичнейшая жена. Но я веселюсь и даже, как сказал бы Ули, „веселяюсь“, а моя „Овечка“ говорит мне: мы ничего плохого не сделали, отчего же нам должно быть плохо?»

Когда Фаллада после одиннадцати дней заключения вернулся в дом господина Шпонара, он перестал «веселяться». Он снова раздражается, слов не выбирает, отказывается не только от своих устных обязательств, но и от договора о найме квартиры — и на следующий же день убеждается, что недооценил местных нацистских боссов. Ему открыто угрожают, и он вносит Шпонару квартирную плату за три месяца вперед, а потом удирает из Беркенбрюка, чтобы снова поселиться в пансионе Штёссингер.

Это раздражение и доходящий до бешенства гнев заканчиваются нервным срывом. Фаллада засыпает теперь только со снотворным и снова начинает пить. Правда, через неделю он пытается взять себя в руки, но тут его постигает новый удар: ему присылают сценарий «Маленького человека», переделанный настолько, что он отказывается поставить под ним свою подпись. Двумя днями позже, пятого мая, директор отдела фельетонов издательства «Ровольт» Петер Циглер сообщает ему, что киностудии просто не позволили снимать первоначальный вариант, и Фаллада снова срывается и ищет спасительный покой в санатории.

Больше полутора месяцев проводит Фаллада в клинике Вальдзиверсдорф в Бранденбургской Швейцарии. Он старается побороть депрессию, но улучшение наступает медленно. Он почти не следит за тем, что происходит в столице. А там меж тем десятого мая на площади Оперы сжигали книги.

Тринадцатого мая Геббельс, выступая перед членами Биржевого союза, пытается снять предъявленное его правительству обвинение в «гонениях на культуру» и заявляет издателям и книготорговцам: «Новое правительство избавило вас от необходимости решать многие задачи, которые вы решали в течение последних сорока лет: теперь вам не нужно больше печатать и распространять книги», — и произносит фразу, блестяще характеризующую сущность нацистского правительства: «Там собрались далеко не худшие головы, которые, однако, крайне мало читали». Это были те самые «головы», которые исключили из Прусской Академии искусств Томаса и Генриха Маннов, Рикарду Хух, Дёблина, Леонгарда Франка, Кайзера, Кёллермана, Шикеле, фон Унру, Вассермана и Верфеля.

Десятого июля Фаллада сообщает своему издателю, что чувствует себя значительно лучше и готов работать, а сестре (Элизабет Хёриг) пишет, что он «снова с головой ушел» в роман.

Но через неделю судьба наносит ему новый удар. 18 июля его жена после тяжелой беременности родила двух девочек-близнецов, одна из которых умерла три часа спустя. Фаллада заливает вином и это горе, но уже через три дня вместе с Петером Циглером отправляется искать новую квартиру — и покупает дом с участком в Карвице, неподалеку от Фельдберга. Этот дом и станет для него наконец уютным и покойным пристанищем на целые одиннадцать лет. «Берлин, — пишет он в конце июля своему старому другу Хансу Кагельмахеру, — и вообще город раздражает меня и угнетает». А это поместье было словно создано для спокойной жизни и плодотворной работы.

В начале августа Фаллада приезжает в Фельдберг и сам следит за ремонтом дома, а иногда даже принимает в нем участие. Наконец 12 октября вся семья, состоящая теперь из четырех человек, переезжает в Карвиц. Через три дня писатель сообщает своему издателю: «Все мои папки и папочки расставлены, все письма написаны, мое чувство педантизма удовлетворено: завтра сажусь за „Пополам — или заложу“». 16 октября он вплотную приступает к работе над продолжением романа, к двенадцатой сцене шестой главы.

Фаллада пишет по шесть, по восемь, по десять, а иногда даже по двенадцать страниц в сутки, успевая после этого еще надиктовать четырнадцать, пятнадцать, а то и все шестнадцать страниц на машинку. Девятого ноября он посылает в издательство «сырой» вариант романа, затем перерабатывает его и 27 ноября отправляет готовую к печати рукопись. А ровно через неделю в Карвиц приходят первые листы корректуры.

Когда роман вышел, Эрнст фон Саломон признал, что это — «лучшая из всех книг о тюремной жизни». Так он сообщает в своих воспоминаниях, написанных лет пятнадцать спустя. Что ж, признание, пожалуй, более чем обоснованное: эту жизнь он познал на собственном опыте. Но почему и сегодняшний читатель, спустя более полувека, беря в руки эту книгу, верит, что все, рассказанное Фалладой — чистая правда, что так оно все и было, что такую книгу не мог написать человек, изучавший материал «по источникам»?

Биография писателя — по крайней мере, та ее часть, которая была известна широкой публике, — никак не подтверждала предположения, что Фаллада испытал все это на собственном опыте. А 15 апреля 1934 года он и сам заявил, что не собирается давать никаких пояснений по поводу его «Тюремной баланды», да «это было бы и глупо: придется либо рассказать читателям, как я „изучал вопрос“, либо лгать, и тогда меня на чем-нибудь поймают… Нет, чем меньше я буду распространяться о „Баланде“, тем лучше».

Однако факты и события, побудившие Фалладу написать «Пополам — или заложу», действительно имели место в его жизни, хотя и много лет назад. Рудольф Дитцен, «паршивая овца» из добропорядочной семьи, «блудный сын» чиновника немалого ранга, сорок лет «верноподданно» прослужившего отечеству, еще в юности считался психически неуравновешенным. Не везло ему с детства: то в очередной раз тяжело заболеет, то попадет в какую-то передрягу. На шестнадцатом году жизни этот мало общительный, но музыкально одаренный мальчик, ученик шестого класса гимназии, попадает в катастрофу. В следующем году переносит тиф, а в 1911 году его впервые помещают в неврологическую клинику. Осенью того же года он убил из пистолета своего товарища, с которым вместе решил добровольно уйти из жизни, для вида разыграв дуэль, и после этого без малого два года провел в различных санаториях.

Летом 1913 года двадцатилетний Рудольф Дитцен, успевший к тому времени окончить лишь семь классов гимназии, начал изучать сельскохозяйственное дело, завершил обучение в 1915 году и потом почти три года служил письмоводителем в усадьбе, «младшим научным ассистентом» в Палате земледелия одного из сельскохозяйственных районов и специалистом по разведению семенного картофеля в одном из аграрных учреждений в Берлине. Там-то Фаллада, еще в семнадцать лет решивший, что будет писателем, — уже тогда он написал свои первые стихи и сделал первые переводы — и начал писать роман «Юный Годешаль». Было это в июне 1917 года. А в июне 1919 года издательство «Ровольт» подписало с ним договор, и он… отправился в наркологическую клинику, потому что еще прошлой зимой пристрастился к морфию, и курс лечения еще продолжался, когда в феврале 1920 года он получил первые экземпляры своей только что изданной книги.

Выписали его весной, и он почти сразу снова начал принимать морфий. Снова попал в клинику и лишь в конце года еле живой добрался до остром Рюген, где жил его друг Ханс Кагельмахер, усердный землепашец, увлекавшийся астрологией и другими, мягко говоря, необычными вещами. Дитцен некоторое время спокойно жил у него в Гуддерице, работал «прислугой за все» в его усадьбе — и в течение 1921–1922 годов написал роман «Антон и Герда». Кагельмахер помог другу отвыкнуть от наркотика, но зато приучил к алкоголю, изготовил фальшивый аттестат зрелости, поскольку Дитцен не имел права на настоящий, и, кроме того, регулярно составлял ему гороскопы — а тот, конечно, верил…

Деньги к тому времени уже значительно обесценились, и Дитцену пришлось несколько раз наниматься на работу в крупные усадьбы; но платили ему там мало, денег на то, чтобы вести привычный образ жизни, не хватало, и осенью 1922 года произошел скандал: Дитцен, работавший тогда в поместье Нойшёнфельд в Бунцлау (Силезия), вывез и продал перекупщику часть урожая пшеницы. Дело раскрылось, и на Дитцена подали в суд. Впрочем, судебное разбирательство затянулось, и Дитцен между делом (с помощью кагельмахеровского фальшивого аттестата) устроился счетоводом в усадьбу Радах в Ноймарке. Инфляция меж тем достигла своего апогея, воровство стало обычным явлением, и Дитцену приходилось чаще исполнять обязанности ночного сторожа.

Тем временем суд присяжных города Бунцлау наконец вынес ему приговор: шесть месяцев тюремного заключения. Но Дитцен сумел утаить этот факт от своего работодателя, а полгода спустя — и от зерноторговца-оптовика Кипферлинга в бранденбургском городке Дроссене, у которого работал счетоводом до 15 апреля 1924 года. После этого он вернулся в Гуддериц, еще несколько недель дожидался повестки, получил ее и 20 июня явился в тюрьму своего родного города Грейфсвальда. из которой вышел 3 ноября, за семь недель до окончания положенного срока, и поехал обратно к Кагельмахеру.

Если бы он рассказал о той двойной жизни, которую вел тогда Дитцен-Фаллада, в одном из своих романов, ему бы вряд ли кто поверил: счетовод, писатель, заключенный, наркоман, потом алкоголик: человек вроде бы из обеспеченной семьи, которого судьба, однако, то и дело гонит с места на место, и, наконец, снова писатель, которого та же судьба постоянно заставляет браться за перо.

Грабеж среди бела дня, учиненный Дитценом в Нойшёнфельде, был еще у всех на памяти, когда Фаллада в декабре 1922 года подписывал договор на «Антона и Герду». Незадолго до того, как Дитцен предстал перед судом в городе Бунцлау, Фаллада читал в Радахе корректуру своего нового романа. Пока Дитцен проверял счета у Кипферлинга, Фаллада получал первые экземпляры своей книги, а потом и гонорар за нее, разделенный на ежемесячные выплаты по сто марок. Это был первый постоянный источник дохода после нескольких лет погони за неизменно обесценивавшимися деньгами. И наконец, пока Дитцен пилил дрова на лесопилке Грейфсвальдской тюрьмы, имя автора «Антона и Герды» поминали на страницах литературных журналов.

Когда же он вышел из заключения и дал о себе знать друзьям, одним из первых отозвался Франц Хессель, автор, переводчик и редактор «Ровольта». 20 ноября он написал Фалладе: «Хорошо, что Вы снова в порядке — здоровы, веселы и настроены по-деловому. Жду от Вас „Записок заключенного“. Буду рад включить их в „Дневники“ или куда-либо еще». И «Записки» действительно были! Вот только издать их было нельзя, потому что они носили чересчур личный характер.

В Грейфсвальдской тюрьме содержалось около семидесяти заключенных. Это были главным образом мелкие правонарушители, находившиеся под следствием или уже отбывавшие назначенный срок. Режим в тюрьме был довольно либеральный: уже на третий день пребывания там Дитцену разрешили «заниматься своим делом». 22 июня он начинает вести дневник, чтобы как можно точнее запечатлеть все особенности тюремного существования, и изучает все досконально, стараясь выяснить даже, присутствует ли у него самого в подсознании «чувство вины». Описывает он, конечно, и быт заключенных — то скупо, то, наоборот, в мельчайших деталях сообщает о работах, которые им приходилось выполнять, записывает приходящие в голову воспоминания, дает «портреты» сотоварищей и надзирателей, толкует увиденный сон и рассуждает о некоей библиотечной книге, одной из тех, брать которые разрешалось раз в неделю. К началу августа у него уже была рукопись на ста семидесяти восьми листах большого формата, без заглавия. Тогда она еще сохраняла характер дневника, но потом Дитцена сделали «кальфактором», времени писать у него стало немного, и второго сентября он снова прекращает свои записки. Эти записки не только свидетельствовали об острой наблюдательности и умении автора точно запечатлевать на бумаге все подмеченное: позже они стали для него богатейшим источником фактического материала, часть которого вошла в роман «Пополам — или заложу».

Фаллада выходит из тюрьмы, но тюремная жизнь продолжает занимать его. 12 декабря Хессель принимает его «Тюремные очерки» и передает их Штефану Гроссману, который включает взятый оттуда очерк «Голоса из тюрем» в очередной номер еженедельника «Дневник» (3 января 1925 г.), проставив под ним, по обыкновению, псевдоним «Ханс Фаллада», чем, однако, чрезвычайно огорчил автора.

Пауль Майер, старший редактор «Ровольта», через руки которого прошли все романы Фаллады, тоже готов помочь ему делом и советом. «В ближайшие дни, — пишет он своему автору 24 марта, — выходят тюремные мемуары Фехенбаха. Вам обязательно нужно прочесть эту книгу. Читая Фехенбаха, я то и дело сравнивал его впечатления с Вашими — это очень любопытно. В целом, конечно, ваши впечатления совпадают». Позже Фаллада, вероятно, прочел эти воспоминания Фехенбаха, однако нигде потом об этом не упоминает.

А Пауль Майер и Франц Хессель продолжали заботиться о своем подопечном. В апреле Фаллада сотрудничает уже с несколькими редакциями: «Литерарише Вельт» публикует его рассказ, журнал «Ди гроссе Вельт» печатает «Обручальное кольцо»; даже «Нойе Рундшау» С. Фишера предоставляет ему свои страницы. Укрепляется и связь с «Дневником»: в апреле и августе Гроссман печатает новые рассказы Фаллады. Дела явно пошли в гору. Кажется, он окончательно решил стать писателем.

Но это, увы, только кажется: двойная жизнь Дитцена-Фаллады еще не закончилась. В конце марта он (с помощью очередной фальшивки Капельмахера) нанимается управляющим в поместье некоего господина Рора в городе Любгусте (Померания), а 1 июля едет в Нойхаус (Гольштейн), где становится счетоводом в Управлении поместий графа фон Хана. Оттуда он в течение июля и августа ведет деятельную переписку с издательствами и редакциями журналов: интересуется прохождением рукописей, спрашивает о гонораре, берет новые задания и сообщает Францу Хесселю, что пишет новый роман — «Робинзон в тюрьме». Если судить по этим письмам, Фаллада и впрямь целиком посвятил себя литературе, работает много и целеустремленно, строит далеко идущие планы. Для того, видимо, письма и писались. А меж тем уже назревал новый скандал.

Управление графских поместий направило Рудольфа Дитцена в командировку в Киль. Быстро выполнив поручение, он решил еще недельку отдохнуть в Гольштинской Швейцарии: назад в Нойхаус он должен был вернуться в понедельник 14 сентября и сдать под отчет четырнадцать тысяч марок наличными и вексель на десять тысяч. Но вот понедельник прошел, прошел и вторник. В среду главный администратор Нойхаусского управления Гофман начал беспокоиться и на всякий случай известил Элизабет Дитцен об исчезновении ее сына Рудольфа. Однако уже на следующий день ему пришлось писать ей новое письмо, в котором он с негодованием сообщил, что Рудольф Дитцен «нагло обманул его доверие»: среди вещей в его комнате он обнаружил справку из Грейфсвальдской тюрьмы, поддельные документы Кагельмахера за 1918–1925 годы и подлинные документы о деятельности Дитцена в Радахе и Дроссене! В конце он приписал, что теперь не надеется увидеть ни наличных, ни векселя, потому что Дитцену, вероятно, не составит особого труда подделать на нем подпись господина графа.

А еще через день там же, в Гольштинской Швейцарии, Дитцен сдался полиции города Краменца и признался, что растратил из графских денег десять тысяч, а еще пять растратил раньше, в Любгусте. Его отправили в берлинскую тюрьму Моабит, а позже перевели в Киль. 15 октября дело было назначено к слушанию, а 26 марта суд присяжных города Киля приговорил Рудольфа Дитцена за четырехкратную растрату казенных денег к двум с половиной годам тюремного заключения (минус те шесть месяцев, которые он уже отсидел).

«Обвиняемый, — говорилось в приговоре, — признал себя виновным по всем пунктам предъявленного ему обвинения». Эта сухая канцелярская фраза вмещает далеко не всю правду: Дитцен признавался во всем охотно и с радостью, беря на себя даже то, чего на самом деле не было. Он сильно завысил суммы своих растрат: так, в Любгусте, конечно, обнаружились подделанные счета, но получил Дитцен в конечном итоге всего на одну тысячу девяносто марок и восемьдесят девять пфеннигов больше, чем ему причиталось. Графское Управление в Нойхаусе проверять счета не стало, а поверило Дитцену на слово и предъявило ему иск на все десять тысяч (через несколько лет Фаллада выплатил по этим, так и не проверенным, счетам весь долг до последнего пфеннига). Но как бы там ни было, а «самооговор» Фаллады, которому хотелось получить срок побольше, — факт установленный. Когда Пауль Мейер навестил его в Моабите и сказал, что срок ему, наверное, сократят, Фаллада запротестовал: «Я хочу пройти здесь полный курс лечения от алкоголизма!»

Позже, в январе 1928 года, когда до конца срока оставалось уже немного, он потребовал пересмотра дела: не для того, чтобы сократить срок, а «для уточнения некоторых обстоятельств». «На эти растраты, — писал он, — я пошел только из-за пристрастия к наркотикам. Потребность в морфии, а затем в алкоголе постоянно заставляла меня добывать все больше денег». По его словам, он потому и шел на преступление, что ни один курс лечения до сих пор не давал желаемого результата. А ложиться в специальную лечебницу ему не хотелось, ибо, побывав в клиниках и санаториях, он боялся их больше, чем тюрьмы, и пошел, таким образом, вполне сознательно на нарушение 51-й статьи Уголовного кодекса Веймарской республики.

Когда судебный психиатр, профессор Цимке, сказал, что его ждет «непродолжительная изоляция», Дитцен выдумал множество преступлений, которые совершил якобы еще до того, как пристрастился к наркотикам. Впрочем, эти свои «версии» он составил так, что в случае нужды мог доказать, что выдумал их: вылечиться он, конечно, желал, но сидеть в тюрьме слишком долго не собирался. Вот таким довольно сложным и необычным способом ему наконец удалось прорвать заколдованный круг и избавиться от пагубной привычки.

Выйдя в марте 1928 года на свободу, он направился в Гамбург. Там ему пришлось на собственном опыте убедиться, как трудно живется выпущенным из тюрьмы людям. Некоторое время он живет в Доме призрения для бывших заключенных и работает в специально открытом при доме машинописном бюро. Потом находит меблированную комнату. В июле поступает помощь и от семьи: адвокат Фриц Бехерт, муж сестры Дитцена, передает ему небольшую ссуду. Дитцен пытается прожить на заработки от печатания адресов в машинописном бюро, но вскоре убеждается, что это невозможно. И восьмого августа пишет письмо Эрнсту Ровольту, где просит «дать ему еще один шанс»: он готов выполнять «любую, даже самую последнюю работу». А с дурными привычками, пишет он, покончено навсегда.

И это он пишет уже не для того, чтобы произвести впечатление: он вступает в Общество трезвости и даже читает там лекции. Через это общество он знакомится с семьей Исселей, которые соглашаются сдать ему комнату на то время, пока не вернется из санатория их дочь. Когда же наконец 13 октября Анна Иссель возвращается, Дитцену для краткого знакомства со своей будущей женой остается всего один день: в тот же вечер он покидает Гамбург, так как один из чиновников его бывшей тюрьмы нашел для него работу в Ноймюнстере. Через несколько дней Дитцен становится сборщиком объявлений для газеты «Генераль-Анцайгер» и работает столь усердно, что вскоре добивается повышения, а потом становится и репортером в отделе местной хроники.

Чтобы вновь привыкнуть к жизни на воле, а тем более — к роли молодожена, требуется время. Только через полгода после освобождения он наконец решается описать кое-что из своих тюремных приключений. В ноябре 1929 года он посылает в издательство «Ровольт» первый «небольшой отрывок» своих тюремных воспоминаний объемом в 26 страниц.

Конечно, это не «воспоминания» в прямом смысле слова. Даже нойхаусская история, легшая в их основу, узнается с трудом. Правда, герой «отрывка» тоже едет куда-то поразвлечься, тоже растрачивает казенные деньги, тоже добровольно является в полицию — и тоже просит срок побольше: «Хочу бросить пить!» Но на этом сходство кончается: все прочие факты и детали — совершенно не совпадают.

Фаллада использовал и записи о своем первом, грейфсвальдском заключении, переписывая целые пассажи из старого тюремного дневника — например, описание борьбы с клопами или добывания огня при помощи «кремня, ремня и железяки». Фрагмент «Три года нечеловеческой жизни» доказывает, что Фаллада не намеревался как можно точнее изложить все, что произошло с ним самим: подлинные факты перерабатываются почти до неузнаваемости, превращаясь в чистой воды «беллетристику».

В целом этот период составляет для Фаллады как бы общий фон, необходимое условие возникновения романа. И Дитцен, и Куфальт происходят из «благополучной семьи», оба — недоучившиеся гимназисты, оба растрачивают чужие деньги; оба попадают сначала в тюрьму, потом — в Дом призрения для бывших заключенных и получают работу в машинописном бюро. Наконец, оба ищут подписчиков и объявления для местной газеты: один — для «Генераль-Анцайгер». другой — для «Городского вестника». Дитцену, кроме того, удается стать секретарем «Общества содействия туризму», тогда как Куфальт так и не смог отобрать у «гениального пьяницы» Дитриха этот его (шестой по счету) пост.

Этим, однако, сходство автора со своим персонажем и ограничивается. Куфальта так же нельзя считать «автопортретом» автора, как нельзя считать им Тредупа и Пиннеберга. Даже если согласиться, что Рудольф Дитцен, писавший в тюрьме дневник и анализировавший в нем сам себя, не мог не перенести каких-то черт «себя тогдашнего» на своего героя. Конечно, многое в жизни этих его героев, особенно Пиннеберга, основывалось на личных переживаниях автора, да и сам автор мог обнаружить некоторые из их черт характера в себе самом. И тем не менее Фаллада никогда не писал о себе, и его романы менее всего автобиографичны как раз там, где сходство между фабулой и фактами биографии писателя кажется наконец бесспорно установленным.

Тюремную жизнь автор изучал не «по источникам и документам», а на собственном почти трехлетнем опыте. Моделью для описываемой им тюрьмы небольшого гольштинского городка послужил не патриархальный «исправительный дом» в Грейфсвальде, а ноймюнстерский централ. Правда, некоторые детали взяты Фалладой из старого, грейфсвальдского дневника 1924 года: когда Куфальт проводит ночь в участке, повторяется история с клопами, а вернувшись под конец в свою «любимую камеру», он с удовлетворением обнаруживает за парашей кресало, кремень и трут — те самые «железяку, кремень и ремень».

Любопытна и история окончательного заглавия книги. Та надпись, которую Дитцен 22 июня 1924 года обнаружил на внутренней стенке шкафчика в камере номер 32, гласившая: «Кто однажды украл и попал сюда, еще не раз тут побывает», видимо, прочно засела у Фаллады в голове, если он почти семь лет спустя в тринадцатой сцене второй главы написал: «Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды, тот будет хлебать ее всю жизнь»!

Как трансформировался у Фаллады тот материал, который он сам считал «реальностью», «подлинным фактом», а не «вымыслом», можно показать на двух примерах, на первый взгляд мало схожих друг с другом. Так, в основу образа Бацке лег отнюдь не какой-то «обыкновенный жулик», как может показаться на первый взгляд. Юрген Мантей писал:

«Писателя Герберта Бланка в 1934 году отправили в концентрационный лагерь Равенсбрюк. Там на поверке рядом с ним оказался заключенный с зеленым треугольником на робе, „злостный рецидивист“. Он неожиданно обратился к Бланку:

— Ты что, политический?

— Да.

— Небось писатель?

— Писатель.

— А Ханса Фалладу знаешь?

— Конечно, знаю, а что?

И рецидивист заявил с гордостью:

— Бацке — это я!»

Правда, этот анекдот — явный вымысел, потому что Равенсбрюк был открыт только в 1939 году, к тому же как женский лагерь, а Герберт Бланк, напечатавший в 1931 году в издательстве «Ровольт» под псевдонимом Вейганд фон Мильтенберг книгу «Адольф Гитлер: Вильгельм III», попал в лагерь, по свидетельству его сына Ульриха, только в 1944 году. Ульрих Бланк полагает, что подобная встреча имела место, и позже его отец действительно рассказывал о ней Эрнсту Ровольту, но до Мантея этот рассказ дошел уже в сильно измененном виде. «Прообразом Бацке, — пишет Ульрих Бланк, — послужил взломщик Эрнст Граске, с которым мой отец познакомился в бранденбургской тюрьме Герден в 1936 году. Много раз судимый, этот Граске (кстати, родной брат тогдашнего директора берлинской гимназии „Ам грауэн Клостер“) сидел теперь за попытку ограбления церкви в замке Кадольцбург в Кронахе, предпринятую им по заданию одного антиквара, которого интересовали имевшиеся там алтарные росписи. Хотя сейчас я воспроизвожу этот рассказ по памяти, думаю, что первоначально эта история была все же именно такой». Где сам Фаллада познакомился с Граске, в Ноймюнстере или в другой тюрьме, как именно они познакомились и как Граске превратился в Бацке — на эти вопросы, к сожалению, уже нельзя получить ответа.

О втором примере нам известно больше. Это — история с Цвитушем, из-за которой Куфальту приходится бежать из городка. В ее основе лежит подлинная история, случившаяся с Дитценом в Ноймюнстере. «Кстати, — пишет он Кагельмахеру 11 декабря 1928 года, — меня тут чуть было снова не арестовали». Его приняли за афериста, который выдавал себя за налогового инспектора и вымогал у людей деньги.

«Потом мне устроили очную ставку с одной из его жертв, и тут я понял, почем фунт лиха. Он приходил к ней ровным счетом три недели назад, просидел у нее полчаса и все заполнял какой-то формуляр. И вот теперь эта дама сидит, глядит на меня и бормочет:

— Да, пожалуй, у того была другая шляпа. И портфель, кажется, другой… И ростом тот вроде был пониже… И все же, по-моему, это он!»

И хотя в этот раз для Дитцена все обошлось благополучно, он лишний раз убедился, что человека, у которого есть хотя бы одна судимость, всегда будут подозревать в первую очередь, и что его судьба всегда на волоске.

Эти примеры показывают: роман построен на действительных фактах. И, следя за судьбой героев романа, читатель забывает, что перед ним — книга: все слишком реально, «настолько реально, что мороз по коже», говоря словами Тухольского.

Итог, подведенный для себя Фалладой после года пребывания нацистов у власти, оказался скорее печальным. В начале декабря издательство сообщило, что за год удалось продать семьдесят две тысячи экземпляров «Маленького человека» — вдвое меньше, чем разошлось в 1932 году за шесть месяцев. Книготорговцы, выполняя волю нацистов, бойкотировали книгу. «Книги мои, — писал Фаллада 10 декабря Кагельмахеру, — расходятся плохо, потому что я теперь не персона грата…» Видимо, это и побудило его изменить в романе один эпизод, к которому, как ему казалось, нацисты могли придраться в первую очередь.

Еще в мае, находясь в санатории Вальдзиверсдорф, Фаллада позвонил в издательство и сообщил, что хотел бы исправить несколько строк в дальнейшем тираже. Наверное, то место, где безработный Пиннеберг, идя по Малому Тиргартену, рассуждает о том, что Овечке следовало бы записаться в коммунистическую партию? — спросили его. Но Фаллада ответил «Нет».

В начале декабря он наконец прислал в издательство исправленную корректуру: тридцать три строки были переписаны заново и одна вычеркнута. Лаутербах превратился из фанатика-нациста в фанатика-футболиста.

Теперь Лаутербах не берет в рот спиртного не потому, что арийцам стыдно отравлять себя наркотиками, а потому, что всерьез занимается спортом. Предмет его хвастовства теперь — не последний «поход» отряда СА, а собственная физическая сила и спортивная форма. От скуки он становится вратарем, а не нацистом. И главный враг для него теперь не «Советы», а команда противника. И рассказывает он теперь не о почетных значках СА, которыми его наградили, а о драке, случившейся на последнем матче. Не «шеф» посылает его в рейд, а тренер — на чемпионат. Вычеркнутой же оказалась строчка: «Мандель? — переспросил Лаутербах. — Конечно, еврей».

«Я не стал убирать ни коммунистических настроений Овечки, ни высказываний фрау Нотнагель против антисемитизма, — писал Фаллада Ровольту 3 декабря. — Все это — неотъемлемая часть атмосферы книги. того времени, когда она писалась и когда происходит действие, и задеть это никого не может. Убрал я только то, что могло обидеть СА». Причем убрал после того, как СА само «обидело» его, потому что хотел избежать новых коллизий. Однако за первой уступкой новым властям неминуемо должна была последовать вторая. Она коснулась нового романа, уже отданного в печать.

Ни автор, ни издатель, конечно, не тешили себя иллюзией, что книгу об антигуманном характере уголовного наказания удастся легко и беспрепятственно напечатать в стране, где сооружение концентрационных лагерей шло уже полным ходом. На этот раз ничего не вышло с предварительной публикацией, как ни старалось издательство: ни одна газета, ни один журнал не могли отважиться на такой риск.

Кроме того, возникли проблемы с заглавием. Выражение «Пополам — или заложу», взятое из блатного жаргона, показалось издательству слишком «смелым». По предложению Ровольта Фаллада заменил его поговоркой, приводимой в тексте: «Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды».

В конце января 1934 года Эрнст Ровольт, с удовольствием вспоминавший свой прошлый визит к Дитценам на «праздник по случаю убоя свиньи», снова принял приглашение в Карвиц. Там он, прочтя около ста страниц, изложил Фалладе свой план «спасения» романа, который, однако, показался тому слишком сложным. Вместо этого он предложил написать к роману «примирительное» предисловие, и Ровольт немедленно согласился.

Но и предисловие не сняло стоявших перед книгой проблем. Больше того, оно создало новые проблемы. Дело оказалось сложнее, чем думал Фаллада. Много лет спустя Пауль Мейер вспоминал: «Я сказал ему, что нацистов этим не купишь, зато друзья могут отвернуться, и посоветовал отказаться от предисловия. Но Фаллада решил, что этим предисловием он исполнит свой моральный долг: „Придется пережить этот позор. Решается вопрос, быть или не быть роману“».

В этом его, кстати, поддержал Фриц Бехерт. «Эту книгу, — писал он своему шурину, — должен был бы прочесть каждый юрист, который занимается уголовными делами, причем не один раз, а раз десять». Правда, ниже он добавлял: «Неясно только, как к ней отнесутся в нынешней ситуации». Но Фаллада заверил его, что все будет хорошо: никто пока не придирается, заключено уже одиннадцать договоров с зарубежными фирмами, предварительные заказы поступили уже на десять тысяч экземпляров, так что «реверанс», сделанный им в предисловии, кажется, оправдал себя. И под конец добавил: «Не исключено, что книгу все равно запретят».

Ни автор, ни издатель пока даже не подозревали, какую бурю вызовет появление этой книги…

Напечатанный, как и было объявлено, в двадцати тысячах экземпляров, в мрачноватой черной обложке, роман появился в магазинах 13 марта 1934 года. Автор и его издательство ждали: не последует ли запрет? Как примут роман читатели и критика?

Первая реакция прессы казалась положительной. Правда, отозвались лишь немногие газеты. Самой смелой оказалась «Фоссише Цайтунг», в которой рецензия на роман Фаллады, подписанная инициалами «М. Я.», появилась уже 18 марта — за две недели до того, как ее закрыли.

Монти Якобс, много лет писавший критические статьи для «Тетушки Фосс», привел на всякий случай несколько цитат из «Предисловия», сделал оговорку насчет «сложности тогдашней ситуации» — и тут же без обиняков сформулировал основную мысль книги, которую сам автор нигде прямо не высказывает: в том, что вышедший из тюрьмы Вилли Куфальт оказался в ней снова, виноват не он сам, а общество. При этом Фалладе, писал Монти Якобс, удалось совершить чудо: книга вызывает у читателя не отчаяние, а «интерес, восхищение и сочувствие». Фаллада «обходится без громких слов: на примере судьбы своего Шлемиля (Куфальта) он показывает вину буржуазного общества — и доказывает ее. Ему не нужно даже намекать на что-то: читатель и между строк прочтет правду». При этом некоторые пассажи в рецензии Якобса (например: «…это — высокое искусство, понимание которого доступно лишь немногим…») явно намекают на то, что искать правду между строк следует и у самого Якобса.

Затем выступила «правая» критика — и тоже похвалила роман. Газета «Таг» от 24 марта называла Фалладу «снайпером, блестяще поражающим выбранную им мишень».

Нацистские критики раздумывали дольше всех — и наконец разразились разгромными, уничтожающими рецензиями. Они единодушно похоронили Фалладу как писателя и недвусмысленно пригрозили тем критикам и книготорговцам, которые «не сумели разглядеть его истинной сущности». «Роман Фаллады, — писала „Нидерзексише Цайтунг“, — есть не что иное, как умелая попытка саботировать героические устремления современности при помощи испытанных средств вредного либерализма». Далее рецензент весьма неблагоприятно отзывается об авторах предыдущих (положительных) рецензий — и выносит роману следующий приговор, набранный к тому же вразрядку: «Кому нужна подобная книга в нашей национал-социалистской Германии, неясно. Но еще менее ясно, каким образом наши критики, даже обладающие высоким национальным сознанием, не сумели за бесспорной виртуозностью изложения разглядеть сугубо беспринципное отношение автора к изображаемому им преступному миру».

«Книга, неудачная во многих отношениях, — вторит ему журнал „Ди нойе литератур“. — Лживая, плохо сработанная, она явно писалась ради денег. Если автор над чем-то и потрудился как следует, так это над дозировкой в ней грязи и сентиментальности, чтобы завлечь читателей». Нападки этого рецензента на читателей и книготорговцев невольно свидетельствуют о том, что официальная литература «третьего рейха» не пользовалась популярностью: роман Фаллады, утверждает он, дурно пахнет, но беда в том, что «дурной запах, к сожалению, все еще притягивает многих наших книготорговцев и читателей. Хорошие и даже великие книги исчезли С полок, тогда как эта всюду мозолит глаза». Заканчивается рецензия едва прикрытой угрозой привлечь книготорговцев к ответу: «Как истинный друг книгоиздательского дела в Германии, желающий ему только добра, еще раз предостерегаю соотечественников от подобных ошибок».

После этого держать «Баланду» у себя на прилавках продолжали, вероятно, только самые мужественные книготорговцы. Выступить же открыто в поддержку романа теперь уже не осмеливался никто.

Не помог Фалладе его «реверанс» фашистам, сделанный в предисловии. С врагами не примирил, а многих друзей действительно оттолкнул: им показалось, что он искренне поддерживает нацистов. Но если в Германии оно ему хотя бы не причинило прямого ущерба, то за границей произошло именно это. 6 июня Фаллада жалуется издательству, что шведы напечатали роман вместе с предисловием, хотя он с самого начала не велел выпускать его за границу, и с горечью констатирует: «Это предисловие мне и так уже наделало хлопот». Зарубежные немецкие газеты и журналы, печатавшие рецензии на роман Фаллады, цитировали, конечно, и предисловие. Его обсуждали и комментировали, однако по большей части принимали именно за то, чем его считал и сам автор: за «прививку от расстрела»

Конечно, в Праге, Москве или Цюрихе трудно было судить, в какой мере это предисловие было написано под давлением обстоятельств, не было ли оно хотя бы отчасти «первым шагом» к сближению с нацистами. «Будем надеяться, что на этом творческий путь Фаллады не закончится, — писала, к примеру, „Прагер Абендблатт“, — хотя именно это приходит в голову, когда прочтешь предисловие. Будем надеяться, что это не отказ от прежнего принципа: писать только то, что видел своими глазами».

Ту же мысль высказывает и Альберт Эренштейн — 4 апреля в «Бернер Тагвахт», газете социал-демократической партии Швейцарии, а потом — в майско-июньском номере журнала «Интернациональная литература» (Москва): Фаллада написал «замечательный роман», а это его предисловие — всего лишь «небольшой политический маскарад». Хотя без него, конечно (и это Фалладе, получившему от редакции швейцарской газеты вырезку с рецензией по почте, видимо, читать было больнее всего), «он мог бы завоевать за рубежом гораздо больше читательских симпатий, чем завоевал благодаря этому, пусть неизбежному, угодничеству, этому умасливанию цензора в самом третьем рейхе».

Газета «Прагер Прессе» от 11 апреля нашла точную и лаконичную формулировку: «Прекрасная книга с недостойным ее примечанием (для маскировки). Но документ подлинный, несмотря на фальшивую этикетку». «Эльзасский литературный листок», вышедший в Страсбурге первого июня, тоже отметил «позорный» характер предисловия, дав самому роману высокую оценку: «Возможно, что без этого подхалимажа а адрес Гитлера книгу бы… просто запретили». А «Прагер Прессе», кроме того, указала, что «среди всех книг, поступивших в последнее время из Германии, самая значительная — это роман Фаллады». И добавила: «На сегодняшний день это самая лучшая его книга. Самая горькая, самая злая и самая правдивая». Эренштейн: «…шедевр психологического реализма».

Судя по всему, за границей сумели лучше понять и яснее выразить намерение автора. Так, Герман Гессе в базельской «Националь-Цайтунг» назвал Фалладу «одним из тех немногих современных немецких писателей, чье творчество имеет ярко выраженный социальный подтекст». «Прагер Прессе»: «Роман-обвинение, социальный крик о помощи». Герман Гессе делает вывод: «Этот жалкий уголовник вместе с его надзирателями и мучителями составляют целый мир, немыслимый и уродливый; и действительность этого мира, механизированная и организованная, буквально вопиет к небу, клокоча готовым прорваться чувством ненависти к нему, жаждой его разрушения и обновления».

Гессе видел, что в этом уродливом мире, как в кривом зеркале, отражается мир настоящий: «Фаллада показывает нам… жизнь, лишенную малейшей возможности полета, малейшего блеска, жизнь, в которой последняя радость втоптана в грязь, и мы вынуждены с ним согласиться, вынуждены признать, что это правда, что все так и есть, что тысячи и миллионы людей живут именно так, и если мне повезло и я живу чуточку лучше, то это — чистейшая случайность, не избавляющая меня лично от нашей общей ответственности за то, что так устроен этот мир, этот „порядок“, держащийся на надзирателях и тюрьмах, на жестоком насилии и самой низкой подлости».

Для Эренштейна сходство между «порядком» в тюрьме и в обществе еще очевиднее. Его самого, пишет он, роман заставил задаться вопросом: в чем причина этого жуткого сходства? «Тот, кто внимательно вглядится в зловонную плесень, покрывающую землю и именующую себя человеческим родом, поймет, что жить в капиталистическом обществе — тяжелейшее наказание, что этот „лучший из мыслимых миров“ на деле просто колония строгого режима, всеми делами в которой заправляет самое матерое ворье: биржевики, землевладельцы, крупные предприниматели…

Вилли Куфальт, этот „маленький человек“ Фаллады, просто социально отсталое существо; подлинный вор и грабитель — это банкир. И единственным преимуществом старомодного грабежа со взломом остается лишь возможность укрыться в тюрьме, чтобы хоть на время стать недосягаемым для полиции и для не знающих жалости бандитов в крахмальных воротничках». Для самых униженных из двух миллиардов людей, населяющих Землю, тюрьма — и в самом деле убежище: «Безработный найдет там кров, еду и принудительный труд, то есть все то, чего всесильный полицейский аппарат не желает дать ему на воле. Он сдается, отказывается от того боя не на жизнь, а на смерть, которого на воле не избежать, и прячется за каменной стеной „исправительного заведения“, давно забывшего об изначальном смысле своего названия, — самый беспомощный из инвалидов судьбы».

Смысл этих метафор Эренштейна в том, что жизнь однажды осужденного человека как в тюрьме, так и на воле представляет собой, по сути, всего лишь один из множества вариантов жизни в капиталистическом обществе, идентичных по своему содержанию. Как отреагировал сам Фаллада на такое толкование его романа, мы, к сожалению, не знаем.

В заявке, написанной в апреле 1932 года, сам Фаллада так сформулировал идею своего романа: «Это будет не приключенческий роман и не описание преступного мира „глазами очевидца“; я просто хочу показать, как наша система наказаний и все общество в целом толкают человека, однажды преступившего закон, на новые преступления. Судимость делает его заведомо непригодным к роли активного члена общества: общество не желает больше допускать его к этой роли. Неудачник Куфальт напрягает все силы, чтобы вернуться к активной жизни, — ведь во всех, — даже самых злых его поступках — еще теплится огонек человечности… Но общество неумолимо, шаг за шагом, — вопреки воле Куфальта — отторгает его от себя, превращая в то, чем хотят его видеть другие: в крохотную частицу дерьма, в микроб, вредоносный, а потому подлежащий уничтожению».

Можно проследить, как автор доказывает этот свой постулат на примере трех-четырех совершенно разных судеб. Для этого он использует такие средства, как авантюра, гротеск, цепочки случайных удач и неудач, интригу, сводя их к одной неумолимой закономерности: в том, что происходит с героями, виновата не их «злая судьба», а изначально заданные, «естественные» условия их существования.

Утверждение, что роман Фаллады — лучшая книга своего времени о тюремной жизни, представляется читателю справедливым даже после того, как он убедится, что, собственно, в тюрьме происходит не более одной пятой всех описываемых автором событий. Тюремная жизнь не кончается с выходом на волю: тюрьма преследует бывшего заключенного, принимая всё новые обличья. Он связан с ней невидимым, но прочным канатом. Тюремное «личное дело» Куфальта появляется потом не только на столе у пастора Марцетуса: оно в разных видах сопровождает его повсюду, тянется за ним, как длинная черная тень. Само будущее теперь определяется этим прошлым, которое, как неизлечимая болезнь, делает невозможным его возвращение в общество добропорядочных бюргеров.

Это ощущение безысходности возникает уже в первых двух главах, в которых описывается жизнь в тюрьме. Не только потому, что Фаллада с беспощадной точностью воссоздает гнетущую тюремную атмосферу, но и потому, что постоянно сравнивает ее с жизнью «на воле». При этом тюрьма для него — не просто институт, созданный для изоляции и наказания преступников, но институт, созданный определенным обществом и в этом обществе действующий. И описывает он ее не саму по себе, а как элемент некоей системы, как часть, по которой нетрудно представить себе целое.

И хотя тюрьма, по словам Германа Гессе, это «уродливый мир», но мир настоящий отражается в ней не как в кривом зеркале, а скорее как в зеркале параболическом, собирающем все лучи в одну пылающую точку: тюрьма с особой силой высвечивает основные черты характера человека, его силу и его слабость, его порядочность или подлость, в обычной жизни проявляемые редко или вообще незаметные. Тюрьма, как и вообще любая чрезвычайная ситуация, требует не только полного раскрытия этих черт, но и их максимального развития, служа, таким образом, безошибочным индикатором состояния не только данной человеческой личности, но и данного общественного строя.

Хотя Фаллада и подчеркнул во Введении, что считает своей задачей «писать лишь то, что видел своими глазами», в заявке на роман он не скрыл своего намерения выявить и подчеркнуть проблемы, требующие незамедлительного и кардинального решения. Одним из первых это почувствовал адвокат Бехерт, писавший, как мы помним, что эту книгу должен прочесть каждый юрист, причем не один раз. Ту же сторону романа выделил и рецензент «Дойче Альгемайне Цайтунг»: «Психолог-криминалист мог бы многое почерпнуть из этой книги». «Реформистские намерения» автора также не ускользнули от его внимания.

Что ж, пусть с опозданием, но нам все же удалось установить истинные намерения Фаллады. Его вины в этом нет: он и вправду никогда не ломился в открытую дверь.

А его слова о том, что Вилли Куфальт — «блудный брат Пиннеберга, маленького человека», вынесенные во Введение, показывают, что судьба героев для самого автора не ограничивалась рамками книги: все его «маленькие люди» составляют одну семью, один род. И Куфальт, и Пиннеберг суть варианты одного и того же человеческого типа. И судьбы их обнаруживают гораздо больше сходства, чем различий: «пропасть», отделяющая честного Пиннеберга от жулика Куфальта, не умаляет их внутреннего родства.

Только благодаря жене, Овечке, Пиннеберг не идет с другими воровать дрова. Она понимает, что тюрьма окончательно сломает его. И не исключено, что Пиннеберг мог бы превратиться в Куфальта.

Куфальта судьба уже толкнула на крайний шаг; если бы для Пиннеберга обстоятельства сложились немного иначе, он бы тоже нарушил закон. Тюрьма только кажется «маленькому человеку» последней ступенью падения. Безработному буржуазное общество даст умереть с голоду, а заключенного оно кормило и будет кормить — правда, баландой, но зато ежедневно.

Фаллада однажды назвал себя «описателем». Что ж, в описании с ним и впрямь мало кто может сравниться, особенно когда речь идет о жизни «маленького человека». В этом — его сила: он, по словам Германа Гессе, стал мастером, «к которому нельзя не прислушаться». К этому можно добавить: Фаллада стал мастером, к которому мы прислушиваемся и сегодня.

Примечания

1

Liersch W. Hans Fallada. Berlin, 1981, S. 187.

2

Caspar G. Nachwort zu: Hans Fallada. Kleiner Mann, was nun? Berlin. 1962, S. 370.

3

Бехер И.-Р. О литературе и искусстве. Издание второе. М., 1981, с. 478.

4

Mann Th. Tagebücher. 1933–1934. Frankfurt am Main, 1977, S. 356–357.

5

Фаллада Ганс. Волк среди волков. М., 1957, с. 577.

6

Сучков Б. Лики времени, т. 1. М., 1976, с. 199.

7

Lіегsсh W. Hans Fallada, S. 365.

8

Wіllmаnn H. Steine klopft man mit dem Kopf. Lebenserinnerungen. Berlin. 1977, S. 302, 304.

9

Павлова Н. С. Типология немецкого романа. 1900–1945. М., 1982, с. 200–201.

10

Бехер И.-Р. О литературе и искусстве, с. 479.

11

Непереводимая игра слов: по-немецки «простота» — die Einfalt, «троица» — die Dreifaltigkeit.

12

Moll — мягкое звучание, мягко (ит.).

Dur — жесткое звучание, жестко (ит.).

13

Так выглядит таблица в книге:

14

Первый том включал в себя «Маленький человек, что дальше?» и «Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды…» — прим. верстальщика.

15

Эрнст фон Саломон, род. 1902 г., офицер, служил в добровольческом корпусе в Верхней Силезии. Будучи членом «Организации Консул», в 1922 г. проходил по делу об убийстве министра иностранных дел Вальтера Ратенау и был приговорен к пяти годам исправительных работ. Далее участвовал в движении Ландфолька, с 1933 г. — редактор в изд-ве «Ровольт». Автор книг «Вне закона» (1930), «Город» (1932), «Кадеты» (1933) и «Анкета» (Гамбург, 1951).

Content

Ханс Фаллада
Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды…

Предисловие

ГЛАВА ПЕРВАЯ Перед выходом на волю

ГЛАВА ВТОРАЯ На волю

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Приют «Мирная обитель»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Путь к свободе

ГЛАВА ПЯТАЯ Машинописное бюро «Цито-Престо»

ГЛАВА ШЕСТАЯ Сам себе хозяин

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Крах

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Идем на дело

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Перед арестом

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ В гостях хорошо, а дома лучше

Гюнтер Каспар Историко-литературные заметки Перевод: В. Колесов

«МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК»

ПОПОЛАМ — ИЛИ ЗАЛОЖУ

Примечания