Алексей Иванович Мусатов

Мамаев омут

Повести и рассказы

Рисунки В. Панова

Повести

Хорошо рожок играет

1

До сих пор не могу понять, как я попал в пастухи. Лето, каникулы, думалось мне, книжки побоку, купание в Пружанке, щедрая рыбалка, грибные походы, поездки в ночное — словом, полная свобода, раздольная жизнь! И вдруг на тебе — подпасок! И у кого? У деда Авдея Прошечкина, который взялся в этом году пасти колхозное стадо телят.

И всё началось с того, что меня однажды затащил к себе Митька Савкин, сухонький, егозливый, пучеглазый мальчишка — «мелкий частик», как мы его называли. Он угостил меня свежей редиской с огорода и взахлёб принялся расписывать прелести пастушьей жизни: всё лето на воле, под открытым небом, родители далеко, наставлениями не допекают, полная свобода от скучных домашних обязанностей. Делай, что твоей душе угодно: хочешь — пали целый день костёр и пеки картошку, хочешь — лови карасей в бочагах или собирай землянику на вырубке.

А сладкий горох в поле, помидоры, яблоки в колхозном саду — всё это рядом, бери, не стесняйся: пастухам всё разрешается.

Ещё Митька сказал, что пастух теперь, как пишут в газетах, «заглавная фигура в животноводстве», всюду ему почёт, уважение, да и заработать за лето можно неплохо. Будешь сыт, пьян и нос в табаке, как говорит дед Авдей. И, загибая пальцы на левой руке, принялся подсчитывать, сколько он за прошлое лето, когда вместе с дедом Авдеем пас частных коров, загнал грошей и какие купил обновки.

Я даже растерялся от такого Митькиного напора:

— Это всё хорошо, а мокрогубые… орда телячья? Её же пасти надо…

— Ха-ха! — выдохнул Митька. — А Ураган зачем? Он же учёный, дрессированный, хоть сейчас в цирк! Ему только знак подай — любую животину утихомирит. А первым делом, первым делом… — Прищурившись, Митька достал из-под кровати что-то похожее на толстое верёвочное кольцо и потащил меня на улицу.

Проулком мы прошли за огород. Митька, словно волшебник, взмахнул правой рукой — и верёвочное кольцо, как живое, развернулось на зелёной лужайке длинным шевелящимся кнутом.

О, какой это был завидный и редкостный кнут! Он начинался резной, узорчатой рукояткой с выжженными калёным железом таинственными знаками и инициалами. От рукоятки шла толстая, словно девичья коса, основная часть кнута, хитроумно сплетённая из крепких, просмолённых верёвок. Чем дальше к концу, кнут становился всё тоньше и тоньше, пока не завершался острым мышиным хвостиком-хлопушкой из конских волос.

— Показываю! Объясняю! — предупредил меня Митька. — Телёнок заворачивает к клеверищу. Что требуется? Остановить его, вернуть в стадо.

Он отвёл правую руку назад, потом с силой выбросил её вперёд — гибкое, змеевидное тело кнута почти неуловимо мелькнуло у него над головой, и гулкий хлопок волосяной хлопушки разорвал воздух, словно Митька выстрелил из пугача.

— Полдень! Гоню телят на водопой, — продолжал выкрикивать Митька, оглушительно щёлкая кнутом.

Потом, войдя в раж, он состриг кончиком кнута островок золотых глазастых одуванчиков, а следующим взмахом сорвал с куста лозняка несколько зелёных веток.

— Всё! Шабаш! В стаде полный порядок, — удовлетворенно заявил Митька и протянул мне рукоятку кнута. — Можешь попробовать.

Как тут было удержаться! Я давно уже мечтал о таком кнуте и не раз подлаживался к деду Авдею, чтобы тот разрешил пощёлкать. Но старик только отмахивался, говорил, что кнут «струмент» тонкий и не каждому даётся в руки.

Сейчас, осторожно взяв кнут, я попробовал повторить все Митькины движения. Получилось довольно сносно: кнут щелкал громко и внушительно, хотя волосяная хлопушка дважды обожгла мне щёку.

— Ничего, научишься, — успокоил Митька. — Я, когда начинал, чуть ухо себе не срезал, — Он свернул кнут в толстый бублик и протянул мне ладонь: — Значит, по рукам. Двинули в пастухи… На всё лето. Втроём.

— Это кто же? Дед Авдей да мы с тобой?

— Дедушка само собой. А ему ещё подпаски в помощь нужны. Три человека. Стадо-то ой-ой — под двести голов! Вот он и подбирает: я, ты да ещё Андрюха Сергачёв.

Я был сражён, как говорится, под самый дых, наповал. Разве не с Андрейкой, моим закадычным дружком, договорились мы всё лето провести вместе? И чего мы только с ним не напридумывали: добраться до истоков речки Пружанки, пожить в лесном шалаше, порыбачить в торфяных болотах, покопаться в Иваньковском городище, где счастливчики до сих пор находят что-нибудь исторически ценное: наконечники стрел, лезвия ножей, обломки древних чаш. Мы уже видели, как наши находки экспонируются в витрине краеведческого музея, и под каждой этакая скромненькая подпись; «Найдено учениками Ольховской средней школы А. Сергачёвым и П. Теряевым».

В глубокой тайне нами был составлен план похода, разработан маршрут, припасены сухари, соль, спички, а Андрейка даже утащил у брата компас, хотя стрелка его почему-то упрямо не желала показывать на север.

— Да не можем мы с Андрюшкой… Мы слово друг другу дали, — пролепетал я, едва не выдав нашего сговора.

— Известное дело, — ухмыльнулся Митька. — Тайна у вас великая, под семью замками. Знаете вы с Андрюхой да сова… да ещё людей полсела. В Иваньковском городище копаться собрались. А только твоя мамаша уже давно про этот секрет расчухала. И подрядила тебя в подпаски к деду Авдею… Чтоб ты летом пустяками не занимался.

— Меня… в подпаски? — изумился я.

— Ага… И тебе прибыльно, и матери спокойно. Да и Андрюха от городища вроде отказался…

— Как отказался?

Я ничего не понимал.

— Приходи вот сегодня на пионерский сбор, — предложил мне Митька, — всё и узнаешь.

Я вспомнил, что среди животноводов давно уже шёл разговор о телятах. За зиму и весну они подросли, в загончике около фермы им стало тесно, они рвались на волю, на зеленые лужайки, на подножный корм. А пастухов в колхозе — раз-два и обчёлся. Все уже заняты: кто коров пасёт, кто овец, кто свиней. Один свободный пастух остался — дед Авдей Прошечкин. Но две сотни бестолковых, озорных телят ему не под силу — нужны помощники.

Тётя Катя Чашкина, заведующая фермой, обратилась к парням, к девчатам: не пойдёт ли кто в подпаски к деду Авдею, — но все заняты, все при деле, да и не к лицу вроде молодым людям за мокрогубыми телятами бегать. Тогда тётя Катя решила взяться за пионеров. И вот сегодня вместе с дедом Авдеем она пришла на наш пионерский сбор и произнёсла чуть ли не целую речь. Вы, мол, ребята, первые наши помощники на ферме, шефы над телятами: зимой поили, кормили их, на ноги ставили, а теперь пришло время на пастбище выгонять, привесы нагуливать, выхаживать в рослых тёлочек да бычков упитанных.

Повскакали тут с мест девчонки, те, что зимой над телятами шефствовали, закричали: «Нас в подпаски посылайте, нас…» А дед Авдей только головой покачал: не девчоночье это дело — в пастухах ходить. Тут мальчишки нужны да чтоб спорые были, резвые да выносливые. Вот вроде Митьки Савкина.

А сам всё к пионерам присматривается — на ком бы глаз остановить. И все ребята к Андрейке Сергачёву обернулись. Так уж повелось в отряде: как где провал или прорыв какой, требуется ли вожатый к первоклашкам, надо ли срочно скворечники изготовить или школьную изгородь починить — всегда он первым оказывается.

При этом никто Андрейку не называет, не назначает и он вроде на всё соглашается по своей охоте.

Вот и сейчас председатель совета отряда, толстенькая, щекастая Зина Лобачёва, объяснила ребятам, что посылать в подпаски в обязательном порядке они никого не имеют права — дело это добровольное, по желанию. А сама тоже всё время на Сергачёва поглядывала и даже рассказала историю о том, как Андейка уже работал «подпаском деда-мороза», помогал матери-овчарнице пасти прошлой зимой овец по снегу — овцы дышали свежим воздухом, нагуливали аппетит, подкармливались ветками деревьев.

И тогда Сергачёв поднялся с места, помял в руках кепку и негромко сказал:

— Ладно, ребята… Раз надо, так надо…

Дед Авдей крякнул, оглядел плотную Андрюшкину фигуру, с довольным видом погладил куцую бородёнку.

— Сергачёв, значит… Ничего, этот сгодится. По матери знаю. Только мне тебя да Митьки мало, ещё два помощника требуются.

— Тогда Петьку Теряева возьмите, дружка моего, — предложил Андрей, посмотрев на меня. — Мы с ним вместе зимой овец пасли.

Я вполголоса напомнил Андрею про наш летний поход, про Иваньковское городище, но он только покачал головой и шепнул мне:

— Пойми… Это же пионерское задание. Надо кому-то телят пасти.

— И меня в пастухи запишите, — подал голос долговязый Вовка Костылев. — Я уже и кнут сплёл.

— Правильно, дедушка, — шепнул ему Митька. — Бери их. Ребята безотказные, работать умеют. Я их знаю.

— Ладно, можно зачислить, — согласился Авдей и кивнул тёте Кате: — Оформляй их как положено. И пусть готовятся: одёжка там, обужка, кнуты… чтоб всё как надо… На днях телят выгонять будем.

2

Телят выгоняли чуть свет. Провожать их пришли завфермой тётя Катя Чашкина и телятницы с девчонками-шефами. Заявились и наши с Андрейкой матери.

Ожидая, пока подойдёт дед Авдей, тётя Катя пересчитала в загончике около фермы телят, поговорила о чём-то с телятницами, потом обратилась к нашим матерям. Она сказала, что я, Вовка и Андрейка просто молодцы, что согласились помогать деду Авдею пасти телят. Молодняк породистый, цены ему нет, за ним нужен глаз да глаз, а ребята мы не какие-нибудь шалопуты, а серьёзные, толковые ребята, и на нас можно вполне положиться. Да и подзаработаем мы, подпаски, за лето неплохо, справим к осени новую обувку, одежду, матерям поможем, младшим сестрёнкам и братишкам.

— Уж куда там! При таком кормильце-поильце хоть сейчас на пенсию переходи. — Мать весело взглянула на меня и, обернувшись к тёте Кате, призналась: — Главное, парень хоть при деле будет. И Авдей за ним присмотрит, не даст вольничать. Он ведь, мой-то, что удумал? На всё лето из дома улизнуть, в городище копаться. Целую торбу сухарей у него нашла, соли мешочек, спички… А теперь я хоть спокойна буду…

К тёте Кате приблизилась сухонькая, согнутая в крючок Вовкина бабушка и протянула ей что-то завязанное в белый платок:

— Не побрезгуй, Екатерина Ивановна!

— Что это? — растерялась тётя Катя.

— Да подарочек тебе, свеженькие… только что из-под несушек. Ты уж прими. Превеликое вам с дедом Авдеем спасибо, что Вовку моего непутёвого призрели… В подпаски взяли. — И она словоохотливо принялась объяснять, как лихо её внуку сидеть в школе за партой, как учение не идёт ему на ум и как ему сейчас самое время привыкать к пастушьему делу.

Тётя Катя с досадой сунула узелок с яйцами в руки Вовкиной бабке и встретилась взглядом с Зиной Лобачёвой:

— Это что ж, Зина? Неучей в пастухи-то посылаем…

— Так Вовка же добровольно вызвался, — в замешательстве начала было Зина, но тут к телятнику подошли дед Авдей и Митька.

Они были при полном параде. Старик в жёстком брезентовом дождевике, который гремел, словно листовое железо, в сапогах, смазанных дёгтем, кнут, свёрнутый в толстое кольцо, перекинут через плечо. На Митьке тяжёлые лыжные ботинки и тёплый стёганый ватник. Знаменитый его кнут свисал с плеча и змеился по росистой траве, оставляя тёмный след. За Митькой трусил Ураган, а вернее, всем известный в деревне пёс Кутька, лохматый, взъерошенный, с обрубленным хвостом.

Оглядев наши с Андрейкой лёгкие ботинки и курточки, дед Авдей покачал головой:

— Не по форме одеты, пастыри, не по форме. Не на прогулочку идём, не цветочки-ягодки собирать. Всякое может случиться: и жара, и холод, и ливень с градом.

— Это мы пока, временно… Справим потом… — пообещал Андрейка.

Особенно не понравились деду наши кнуты, которые мы наспех сплели из концов верёвок.

— Телятам на смех. Лучше уж вы хворостинами да палками запаситесь.

Зато он похвалил Вовку Костылева, который был в сапогах и тёплой фуфайке, а кнут его, пожалуй, ничем не уступал Митькиному.

К пастуху подошла тётя Катя:

— Ну что ж, Авдей Силыч. Принимай по счёту телят, и ни пуха вам, ни пера. Хорошей пастьбы, больших привесов!

— Это уж как пить дать, — заверил Авдей. — Моё слово твёрдое, кремень-камень. Будет вам жирок, будет и мясо. Готовь премии, хозяйка.

— Было бы дело сделано, а за нами не пропадёт, — пообещала тётя Катя.

Авдей вошёл в загон, пересчитал телят, хотя это было и нелегко — телята скакали, резвились, перебегали с места на место, — потом оглядел телятниц и распорядился:

— Посторонних прошу разойтись!

— Это мы-то посторонние? — обиделись женщины.

— А кто телят нянчил да пестовал?

— Вот проводим, распрощаемся — тогда и командуй!

— Ну-ну, — снисходительно согласился Авдей. — Милуйтесь, целуйтесь… И кончики. В последний чтоб раз. Я в стаде чужого духа не потерплю. — Он кивнул Митьке, и тот открыл ворота изгороди.

Потом Авдей заученным движением, словно кинжал из ножен, выхватил из-за пояса лубяной пастуший рожок, приложил к губам и выдул задорный, игривый мотивчик, что-то вроде: «Хорошо рожок играет, разговаривает… Выгоняйте вы скотину на широкую долину…»

— Артист! — улыбнулась тётя Катя. — Прямо спектакль разыгрывает.

Авдей наконец выдул последнюю призывную ноту и сунул рожок за пояс.

Но сигнал к выгону почему-то не произвёл на телят особого впечатления. Они не устремились к выходу из загончика, а только умерили свою резвость и сгрудились около открытых ворот телятника.

— Выгоняйте! — скомандовал нам дед Авдей.

Митька, щёлкая кнутом и пронзительно свистя, ворвался в загон. Ураган зашёлся истошным лаем, мы с Андреем принялись размахивать хворостинами.

— Э-эй, мокрогубые! Пошли, пошли!

Телята не выдержали такой атаки и ошалело заметались по загону. Задрав хвосты, они с тревожным мычанием бегали по кругу или носились от изгороди к изгороди, сталкивались, толкались, опрокидывали друг друга, но выскочить за пределы загона никто не решался.

— Так, Авдей Силыч, дело не пойдёт, — вмешалась тётя Катя, останавливая расходившихся подпасков. — Совсем запугаете молодняк… Тут добром да лаской нужно. Ну-ка, бабы, девчата, поманите их по-своему!

Телятницы и девчонки-шефы оттеснили пастушат в сторону и принялись ласково звать телят по кличкам: Ночка, Незабудка, Ромашка, Находка, Черныш, Буян, Клеверок. Для каждого нашлись и корочка хлеба и кусочек жмыха.

Успокоившись, телята потянулись за своими няньками, незаметно вышли из ворот загона и побрели вдоль наезженной полевой дороги.

Дед Авдей шёл впереди стада, Андрейка — с правой стороны, Вовка — с левой, мы с Митькой подгоняли телят сзади.

Часа через полтора, миновав берёзовую рощу и заросли молодых ёлочек, потом заболоченный кочковатый лужок, мы перевалили через крутой взгорок и по сигналу тёти Кати остановили телят на берегу Пружанки, среди кустарников и полян с пёстрым разнотравьем.

— Вот и ваши угодья, — сказала Авдею тётя Катя. — Ты эти места и сам хорошо знаешь — до самого Владычина можно пасти.

— Да-а, места не дюже богатые, — покачал головой Авдей. — Справа река, лес, слева посевы поджимают. Не очень-то разгуляешься…

— Да нет, кормов вроде хватит… Только расходуйте их с толком. И телят не обижайте.

В стороне от реки, в берёзовых перелесках, мы заметили просторный загон, обнесённый недавно ошкуренными слегами, а чуть поодаль новенькую брезентовую палатку.

Тётя Катя объяснила, что это наш летний лагерь. В загон же мы должны пригонять телят на ночёвку, а сами в свободное время можем отдыхать в палатке.

Заглянув в палатку, мы увидели деревянные топчаны, на них тугие матрацы, набитые соломой и покрытые шерстяными одеялами, посредине столик, на нём два фонаря «летучая мышь».

— А что, братцы, лафа! — обрадовался Митька. — И крыша над головой, и постели мягкие… Жить можно! Чур, моё место у входа!

Мы с Андреем посмотрели друг на друга. «Значит, телята будут жить в этих перелесках до самой осени, — подумал я, — а вместе с ними и наш брат, подпасок».

Вот так выбрали мы работёнку на всё лето! До колхоза не менее пяти километров. Ни тебе в кино сходить, ни в футбол сразиться, ни в город съездить…

Заметив, что мы скисли, девчонки принялись нас утешать. Зина Лобачёва сказала, что мы ведь не просто пастухи, а вроде как шефы над телятами, выполняем важное-преважное задание. И пионеры, конечно, нас не забудут, по любому сигналу явятся на выручку, а если потребуется, могут даже подменить нас в качестве подпасков.

— Ладно, топайте по домам! — с досадой махнул на них рукой дед Авдей. — Ещё с горном да с барабаном заявитесь сюда. Не допущу, так и знайте!

В этот день мы пасли стадо телят все вместе. Дед Авдей показывал нам, как пускать стадо развёрнутым строем, как заворачивать его то в одну сторону, то в другую, как гонять на водопой.

Потом, когда пригнали телят в лагерь на ночёвку, он сказал:

— Пасти будем по очереди. С утра одна пара — Митька с Вовкой, после полудня — Андрюха с Петькой. Главное, чтоб слухать меня во всём. Глазом моргнул, бровью повёл — замри, в лепёшку расшибись, но сделай. Меня в стаде нет — слухай Митьку. Его наказ — мой наказ. Освободились — шастай домой, к мамкам-бабкам, на горячие пироги-пышки. Не желаете — здесь прохлаждайтесь, дело ваше…

3

Вспомнились мне стихи из детской книжки: «Ох, нелёгкая это работа, из болота тащить бегемота». Бегемоты в нашем краю, как известно, не водятся, но управляться с телятами тоже не шуточное дело.

Телят у нас в стаде около двухсот, все они одной породы — швицкой, масти — чёрно-белой, но у каждого свои привычки, Свой норов, каждый мычит по-своему и никаких уговоров понимать не желает.

Иной телёнок заляжет под куст, где тень погуще, и дремлет себе. Поднимешь его, выгонишь на полянку, сунешь мордой в зелёную траву и только отвернёшься — он опять в тенёчке прохлаждается. Другой только и делает, что скачет, взбрыкивает, бодается, пристаёт ко всем. И сам траву не щиплет, и другим не даёт.

А вот бычок Борька — сластёна и привереда, выбирает только одну медовую кашку. Тёлочка Ночка — трусиха и нежёнка, всех боится и даже траву опасается щипать. Но телочка она не простая, дочка знаменитой коровы-удойницы Цыганки, и завфермой тётя Катя просила нас с Андреем особенно зорко следить за Ночкой. Вот и пришлось нам кормить эту неженку душистым клевером и сочным пыреем.

Нашлись в стаде и такие телята, которые не любили ни скакать, ни бегать. Стоят себе унылые, ко всему безучастные целый день в кустах или заберутся по брюхо в речку и только хвостами от мух отмахиваются.

Уж что мы только не делали, чтобы развеселить их, заставить побегать и нагулять аппетит: и кнутами щёлкали, и Урагана на них науськивали, и даже сами скакали и прыгали вместе с ним.

— Ой, смехота, ой, умора! — развеселился Митька, заметив однажды, как мы с Андреем гоняли «нытиков» по поляне, нагуливали им аппетит. — Чего вы цацкаетесь с ними, как в детяслях?

— Так не едят же ничего, отощают…

— Небось, — махнул рукой Митька. — «Эко дело — солнце село, завтра новое взойдёт» — как говорит дедушка Авдей. Скотина, она и есть скотина: с голода не подохнет. Брюхо, оно своё скажет. — И он принялся поучать нас, как нужно пасти телят: не суетись, не пори горячку, не переживай из-за каждого мокрогубого, купайся себе в Пружанке, загорай на солнышке, пеки картошку, дуйся в карты. А главное, помни: солнце, воздух и вода — наши лучшие друзья. Ну, и трава, конечно. Они своё дело сделают: телята вырастут, окрепнут, и все будут довольны.

— И кто это тебя обучил этому? — спросил Андрей. — Дед Авдей, что ли?

— Ну, и Авдей! А что? Знаешь, какой он пастух? Одного мяса да сала вагоны вырастил. И коров пас, и свиней, и овец. Его по всей округе знают. Первой статьи мастер…

— Мастер-ломастер! А с телятами не управился, из загона не сумел выгнать, — усмехнулся Андрей.

— Так они ж глупые, кнута ещё не понимают. Вот пройдут курс науки — шёлковыми станут.

Но больше всего нам доставалось от бычка Черныша. Смоляно-чёрный, как воронье крыло, только ноги в белых чулках да на лбу меловая отметина, он был силён, упрям и хитёр.

Черныш любил заводить резвые скачки, без конца задирал телят, бодался, легко сбивал противника с ног и скоро заделался в стаде признанным вожаком.

С утра он был у всех на глазах, крутился на пастбище, а после полудня словно проваливался сквозь землю. Вместе с ним исчезало ещё десятка два телят. Как это им удавалось, мы никак не могли разгадать. Нам ничего не оставалось делать, как отправляться на поиски, и мы обычно находили беглецов на дальних участках пастбища, где трава была гуще и сочнее. С криком и шумом возвращали телят обратно, а на другой день Черныш вновь уводил их из стада.

А ещё нам не давала покоя тёлочка Ночка. Избалованная вниманием и лаской телятниц, она чуть ли не каждый день убегала на колхозную ферму.

Едва стоило кому-нибудь из подпасков зазеваться, как Ночка незаметно отделялась от стада и, хоронясь за кустами, припускалась к деревне.

Вот и сегодня Митька предупредил нас с Андрейкой:

— Эй, вы, опять прозевали: тютю ваша неженка… А ну, давай пробежечку… аллюр три креста!

Мы бросились в погоню.

Мы умоляли Ночку вернуться, грозили жестокой расправой, старались обойти её стороной, пересечь ей дорогу и завернуть к стаду. Но тёлочка ловко разгадывала все наши уловки и мчалась с такой резвостью, что намного опережала нас.

Когда мы с Андреем, еле дыша, словно после многокилометрового кросса, добрались до фермы, то увидели Ночку в окружении девчонок. Они гладили её, ласкали, угощали лакомыми кусочками.

— Вы что! — вне себя заорал Андрей и выхватил у девчонок из рук куски хлеба и жмыха. — Совсем хотите Ночку от стада отучить. Она и так пятый раз убегает…

К ферме подошла Зина Лобачёва. Увидев наши багровые лица и взмокшие рубахи, она всё поняла и предупредила девчонок, чтобы они не смели больше баловать Ночку. Потом напомнила про их обещание помогать подпаскам.

— Мы хоть сейчас, — заявили девчонки. — А что делать надо?

— Для начала возьмите под своё наблюдение Ночку. Как прибежит на ферму, не ласкайте её, не прикармливайте, а на верёвочку и обратно в стадо. Чтобы Петя с Андреем не гонялись за ней как угорелые… Да и другие дела есть, — продолжала Зина. — Жить всё лето с телятами в лагере — это вам не дом отдыха. Вот и надо подумать, чтобы не одичали подпаски, про книгу не забыли. И про Митю с Вовой нельзя забывать — они ж должники перед школой, второгодники. Помочь им надо…

С этого дня мы уже больше не гонялись за Ночкой. Стоило ей убежать из стада, как через час-другой девчонки возвращали её обратно в летний лагерь. Потом они принесли нам книги, газеты, журналы, шашки, шахматы, футбольный мяч и даже пионерский горн.

— Это ещё зачем? — удивился Митька.

— А сигналы подавать, — объяснила Зина Лобачёва. — Я вот по телевизору смотрела. Один пастух вместо рожка коров горном приманивал. Побудка там, сбор. Очень здорово у него получалось.

— Вы бы ещё барабан притащили, — фыркнул Митька, но горн мы всё же взяли.

Наше пастушье утро начиналось с сиплого пения дедушкиного рожка, от которого в первую очередь вскакивали мы, подпаски, а телята продолжали ещё нежиться в своём загоне.

— Глупые, несмышлёныши, никакой музыки не понимают, — сердился дед и заставлял нас расталкивать телят.

— Дедушка, а может, на другой трубе сыграть? — однажды предложил Андрей, вынося из палатки помятый, видавший виды пионерский горн. И, приложив мундштук к губам, он заиграл сигнал побудки.

Телята в загоне зашевелились, стали подниматься.

Авдей помог нам выгнать их из летнего лагеря, проводил до пастбища и, наказав очередной смене подпасков кормить телят до отвала, помахал нам рукой.

— А ну, хлопцы, шуруйте тут, казакуйте, а я пошёл… Да рыбёшки не забудьте наловить. На уху там или на жарево…

— Куда это он? — спросил Андрей, когда Авдей скрылся в берёзовых перелесках.

Митька объяснил, что деда не иначе как вызвали по срочному делу на ферму или в правление колхоза.

— Что-то очень часто по срочным делам его вызывают, — засмеялся я и рассказал ребятам, что уже не раз видел Авдея в сельской чайной, где он распивал со стариками приятелями очередные пол-литра.

— А я его позавчера в кустах, в тенёчке застал, — сообщил Андрей. — Укрылся дождевиком и похрапывает, как дитё малое… Нет, дед, как видно, утруждать себя не любит…

— Так он ведь не молоденький. Где ему с его-то годами за телятами гоняться, — вступился Митька. — Вот он так и живёт — даст «цеу» и отдыхает.

— Что это за «цеу» такое? — не понял я.

— Ну, ценные указания, значит…

— Это насчёт рыбы, что ли? Чтобы побольше карасей в бочаге наловить… — заметил Андрей.

— Зря вы, ребята, на него, — вмешался в разговор обычно молчаливый Вовка Костылев. — Деду спасибо сказать надо, что учить нас взялся. У него ж опыт какой, с малых лет в пастухах!

Иногда Авдей, захватив двустволку, пропадал целыми днями. Он бродил по лесам и болотам, бил глухарей, рябчиков, зайцев, уток и сбывал всю эту живность дачникам. Возвращался он в лагерь обычно навеселе, бормотал что-то невразумительное или напевал «По Дону гуляет казак молодой».

Вовка с Митькой угощали его жареной рыбой или молодой земляникой, собранной на вырубке, рассказывали, как прошёл рабочий день, как паслись телята.

Потом Авдей заставлял Митьку сыграть ему на рожке что-нибудь душевное или отобрать из стада самых задиристых бодучих бычков и устроить между ними поединок.

— Да что он кочевряжится! — как-то раз возмутился Андрей. — Подумаешь, князь, феодал телячий — ублажай его, обхаживай. А сам прохлаждается невесть где, птицу бьёт, зайцев. Вот заявим про него в колхоз или в боевой листок напишем.

— Нет, ребята, нельзя, — сказал Митька. — Деда против шерсти лучше не тронь. Разобидится — из подпасков выгонит. И даже заработанного сполна не получишь.

— То есть как не получишь? — удивлялся я. — А по закону?

Митька принялся объяснять, правда довольно путано, что дед Авдей работает в колхозе не как все, а находится на особом счету. Он давно уже не член артели и заключил с правлением договор на пастьбу телят, вроде как бы в частном порядке. И кто ему будет помогать — это уж его дело.

— Он что же, Авдей, шабашник, частная контора? — спросил я.

— Частная не частная, но хозяин делу полный. Всё от него зависит. Ты думаешь, вас пионеры в подпаски определили? Как бы не так. Сам дедушка выбрал — приглянулись вы ему.

Я с укором посмотрел на Андрейку — вот так влипли мы в историю. Мало того, что от летних походов отказались, от раскопок в Иваньковском городище, теперь ещё к деду-шабашнику прилаживайся.

Андрей молчал.

— А мы ему не подначальные, Авдею-то, — сказал я. — Можем из подпасков и отписаться. Очень даже свободно.

— Теперь поздно, — заметил Митька. — Дед Авдей вашим мамашам уже задаток вручил. Договорился обо всём. Придётся до осени работать.

— Какой задаток? Почему до осени? — заартачился я и решительно заявил, что сегодня же обо всём поговорю с матерью и уйду из подпасков.

— А телята с кем останутся? — задумчиво спросил Андрей. — Они-то чём виноваты? Нет уж, придётся пока работать…

4

Недели через — полторы мы уже знали почти всех телят в стаде. Кличек на всех не хватило, и мы отличали их друг от друга по росту, по мычанию и по тому, кто как сёбя вёл.

Были у нас молчуны и ревуны, пузанчики и хиляки, шустряки и тихони, солодчие и привереды, лежебоки и бегуны.

Каждый вечер, пригнав телят с пастбища на ночёвку, мы по-одному пропускали их через узкие воротца в огороженный слегами загон и вели счёт: один, два, три… и так до ста девяноста семи.

— Чуете, пастыри, сколько нам телят препоручено! Цела рота. Запомните эту цифирь, — поучал нас дед Авдей. — И ещё на носу зарубите: вечером хоть одной телячьей души недосчитаюсь — никому спать не дам.

И верно, в любое время, в ночь-полуночь, в дождь и холод, он гнал нас в лес, заставляя отыскивать отбившихся от стада телят.

Однажды перед вечером, во время дежурства Митьки и Вовки, разразилась гроза.

Тяжёлая, тёмно-синяя туча, словно заслонка жаркий огонь в печи, разом закрыла солнце, ветер пригнул к земле траву и кустарники, блеснула молния, и гром шарахнул с такой силой, что телята, как по команде, закружились на месте. Потом начался ливень с градом, и они, задрав хвосты, бросились в лес. Ни крики пастушат, ни хлопанье кнутов, ни лай Урагана — ничто не могло остановить очумевших от страха телят.

Когда ливень с градом, словно присолившие землю, кончились и мы с Андреем прибежали на помощь ребятам, то нашли их на опушке леса. Митька старательно трубил в горн — телята уже привыкли к его сигналам, но сейчас ни один из них из леса не показывался.

— Струхнули мокрогубые. Ищи-свищи их теперь, — мрачно сказал он, передавая горн Андрею. — Подуди-ка… у тебя лучше получается.

— Струхнёшь тут, — пожаловался Вовка, показывая красное, вспухшее ухо. — Меня так градиной садануло…

Долго разыскивали мы телят, находя их в самых неожиданных местах, где они прятались от града: в глухих оврагах, в лесной чащобе, под разлапистыми елями и раскидистыми дубами. Но вечером, пропуская их в загон, мы всё же недосчитались трёх телят: Черныша, Ночки и Пузана.

— Какой наказ был? — строго напомнил Авдей. — Пока телят не найдёте — спать не будете.

— Так гроза же, ливень с градом… — заныл Вовка. — Мокрые мы насквозь…

— А вы как думали — дачная жизнь здесь, конфеты да пряники? Ладно… Погрейтесь вот у костра и марш на поиски. Из-под земли выройте, из ночи выломите, а чтоб всё в ажуре было.

Просушив у костра мокрую одежду, мы зажгли факелы из бересты и отправились в лес.

Трусливого, неповоротливого Пузана нашли довольно скоро. Спрятавшись от града под вывороченный корень старой ели, он пригрелся и сладко задремал. Только свет факелов разбудил его и заставил подняться нам навстречу.

Мы отправили Пузана с Вовкой в лагерь, а сами пошли дальше, трубя в горн и зовя то Черныша, то Ночку. Не помня, сколько прошло времени, и не замечая, что начали спускаться в низину, мы наконец услышали жалобное мычание. Кто это был, Черныш или Ночка, понять было трудно, но мы всё равно обрадовались и прибавили шагу.

Но тут Митька споткнулся, и факел выпал у него из рук.

— Стоп, братва!.. Здесь же трясина. Без настила не пройдём!

Мы догадались, что вышли к Епишкиному болоту. Помогли выбраться Митьке из вонючей жижи и принялись собирать хворост, жерди, лесины. Всё это шаг за шагом укладывали на зыбкую трясину, пока не добрались до телёнка, по самую шею завязшего в болоте. Это был Черныш. Обессиленный, он уже не мычал, а только сипел и смотрел на нас тоскливыми глазами.

— Ох, Черныш, Черныш… — пожалел Андрей. — И чего тебя в болото понесло!

Мы попробовали вытащить телёнка из трясины, но ничего не получилось.

— Крепко засел наш беглец. Придётся за верёвкой идти, — сказал Андрей.

— Пока сходим, трясина его совсем засосёт. С головой, — хмуро возразил Митька. — Попробуем ремнями вытащить.

Мы сняли с себя поясные ремни, связали их вместе, подсунули под передние ноги Черныша и помогли ему выкарабкаться на твёрдый настил из веток и хвороста.

— Цени, дуралей… — Митька шлёпнул бычка по мокрой спине. — Мы тебе, можно сказать, жизнь спасли, а ты нам каждый день свинью подкладываешь.

Мы с уважением посмотрели на Митьку. Всё же он был дельный и смекалистый парень. Он умел отлично ориентироваться в лесу даже в пасмурный день, знал почти все травы, с первого взгляда отличал больного телёнка от здорового. В любую погоду он мог развести костёр, разделать рыбу, сварить кашу, уху, ловко залатать порванную одежду, починить обувь.

— Пастух что солдат в походе, — любил говорить Митька. — Нянек, мамок с ним нет. Всё сам должен уметь…

Сейчас, выручив из беды Черныша, нам осталось найти Ночку.

Мы выбрались на сухое место и, отчаянными хриплыми голосами зовя Ночку, вновь принялись кружить по лесу.

Черныш, жалкий, облепленный тиной и грязью, не отставал от нас ни на шаг.

— Ну погоди ж ты, кукла, лизоблюдка! — ругал Ночку Митька. — Будет тебе выволочка… Испробуешь ты моего кнута…

Но вскоре среди деревьев замелькал горящий берестяной факел и показался Вовка Костылев.

— Ладно, не надрывайтесь. Нашлась Ночка. — И он сообщил, что обнаружил тёлочку в палатке, под Андрейкиным топчаном, куда она, видимо, забралась в самом начале грозы.

На другой день, загоняя стадо на ночёвку, мы с Андреем обнаружили, что число телят перевалило за две сотни.

Решив, что допустили ошибку, утром мы ещё раз пересчитали всё поголовье — в стаде действительно прибавилось пять незнакомых нам телят.

Все они были разномастные: один чёрный, двое рыжих, ещё двое какого-то грязно-серого цвета. Да и вели себя новички совсем не так, как наши телята: держались особняком, жалобно мычали, растерянно посматривали по сторонам.

— Откуда они взялись такие? — спросил Андрей у Митьки. — Из соседнего колхоза отбились, что ли?

— Нет, они не приблудные, — пояснил Митька. — Дед Авдей с фермы пригнал. Вроде как пополнение. Всё лето пасти будем.

— А почему телята такие хилые да квёлые?

— Дед сказал, что они после карантина. И велел за новичками особо присматривать, кормить их получше.

5

С утра мы с Андрейкой выгнали стадо на пастбище. Участок нам достался изрядно вытоптанный, с чахлой, подсушенной солнцем травой, но дед Авдей строго-настрого приказал дальше межевого столба телят не пускать, так как там начинались угодья соседнего Владычинского колхоза.

С полчаса телята щипали редкие былинки, потом стали беспокойно оглядываться, недовольно мычать, и стоило нам немного зазеваться, как они устремились за пройдошистым Чернышом.

Продрались сквозь густые заросли лозняка и, словно по компасу, вышли к полевой дороге, за которой начинались поля с колхозными посевами: квадраты бело-розовой гречихи, пунцового клевера, массивы тёмно-зелёной пшеницы, сизо-голубого овса, плантации картофеля в мелких лиловых цветочках.

Черныш, как бывалый проводник, понюхал воздух и, скосив глаза на телят, словно приглашая их к пиршеству, вошёл в ближайшую от дороги делянку тёмно-зелёных всходов кустистой пшеницы, только что выкинувшей трубку. Телята не заставили себя ждать и последовали за бычком.

— Петька! Да что ж это? — всполошился Андрей. — Они же хлеб жрут. Я знаю… Это поле второй бригады.

Окружив телят, мы принялись кричать на них, швыряли комья земли, свистели, улюлюкали, щёлкали кнутами и наконец завернули их за дорогу, в перелески.

— И кто их только приучил на посевах пастись! — вслух подумал Андрейка.

— Черныш, наверное. Он у них первый заводила, — сказал я и предложил проучить его.

Но бычок, заметив, что я к нему приближаюсь, задрал хвост, отскочил в сторону и помчался в глубь поля. Андрей погнал стадо на пастбище, а я бросился догонять Черныша. Но он словно затеял со мной весёлую игру в догонялочки. Добежит до делянки с посевами, сощипнёт аппетитные зеленые верхушки, потом скосит на меня свои огромные водянистые глаза — и скачет дальше, к следующей делянке. И снова лакомится посевами. Чего он только не попробовал за это утро: и пшеницу, и овёс, и головки медового клевера, и листики гречихи!

Догнать Черныша я так и не смог.

— Ну погоди, будет тебе выволочка! — погрозил я и злой, измученный вернулся в лагерь.

После обеда мы отправились на поиски: кричали, аукали, трубили в горн. Обшарили все перелески, овраги, прочёсали берега Пружанки, заглянули на Епишкино болото — не угодил ли Черныш снова в трясину, но его нигде не было.

Дальше места начались совсем незнакомые, и мы поняли, что попали на территорию соседнего Владычинского колхоза.

В густой заросли кустарников заметили мальчишку. Белоголовый, скуластый, он скашивал косой влажную высокую траву и вытаскивал её на прогретую солнцем поляну.

— Эй вы, горнисты! — окликнул он нас. — Чего надрываетесь? Телёнка, что ли, ищете?

Мы обрадовались, бросились к мальчишке, сообщили приметы нашего бычка, его кличку.

— Да у нас он, у нас. В загоне держим. Мы уже и в правлении колхоза сказали, чтоб о беглеце соседям по телефону сообщили. Если ваш бычок, можете забрать.

— А зачем ты траву косишь? — спросил Андрей. — Сеном, что ли, на зиму запасаешься?

— Да нет, мы этой травой сейчас телят подкармливаем, — пояснил мальчишка. — Смотрите, сколько добра в кустах пропадает. Телятам в такую чащобу не забраться, вот я и кошу.

Мы направились вслед за мальчишкой — его звали Лёнькой. По дороге разговорились. Оказалось, что Лёнька тоже пасёт телят, вернее, пасёт его отец, дядя Павел, а он с младшим братишкой и сестрёнкой помогает ему.

Потом мы увидели владычинских телят. Их было не меньше, чем у нас. Паслись они на участке, обнесённом проволокой, пастуха с ними не было, и только два лохматых рыжих пса присматривали за телятами.

— А где же пастухи? — удивился Андрей.

— Батя с ребятами тоже зелёную подкормку для телят раздобывают… Мы ведь их теперь по-новому пасём. Не бегаем за ними, не гоняем по всему пастбищу.

И Лёнька рассказал, как отец разбил пастбище на клетки-участки и обнёс их проволокой. Когда телята съедят траву на первом участке, их перегоняют на второй, где она уже успела подрасти, потом — на третий, на четвёртый… А ещё они дают телятам для нагуливания аппетита соль-лизунец и подвозят зелёную траву, которую скашивают на болотах и в оврагах, куда телятам не пробраться. И ещё много интересного узнали мы от Лёньки.

Наконец распрощавшись с Лёнькой, мы взяли Черныша и повели его к себе к лагерь.

— Вот паразит! — рассердился Авдей, когда мы с Андреем рассказали ему о том, как Черныш водит телят подкармливаться на колхозные посевы. И он посоветовал нам наказать его: подержать денёк-два на привязи.

Потом мы рассказали деду о том, как работает владычинский пастух, дядя Павел.

— А-а, это Пашка Кузьмичёв, — отмахнулся Авдей. — Знаю я его, знаю. Всё мудрит, пыжится, сам же в пастухах без году неделю ходит. А вы и уши развесили. Телят, как цыплят, по осени считают. Вот она, осень-то, и покажет…

На другой день мы с Андрейкой «наложили арест» на Черныша — оставили его около лагеря, привязав верёвкой к дереву и бросив ему охапку свеженакошенной лесной травы.

Но телячье стадо, погуляв немного в кустах и перелесках, и без Черныша стало заворачивать к соблазнительным посевам.

Мы поняли, что дело тут не в бычке, и освободили его из-под ареста.

Дня через два, получив от девчонок пачку свежих газет, мы с Андрейкой решили почитать их Митьке с Вовкой, пасших телят во вторую смену.

Явились в лагерь пораньше и отправились разыскивать стадо. Долго бродили среди перелесков, а телята словно сквозь землю провалились. Наконец мы напали на свежие следы, и они привели нас к опушке леса, к полевой дороге. В одном месте дорога выписывала полукружие, и большая делянка цветущего клевера вклинивалась в пастбищные угодья.

Мы так и замерли: на пунцовом клеверном ковре привольно паслись наши телята. И подпаски не проявляли никакого беспокойства — Вовка лениво забавлялся с Ураганом, Митька лежал на земле и высасывал из клеверных головок сладкий сок.

— Ты что? — подбежал к нему Андрей. — Не видишь, куда телята забрались? Клевером обжираются…

— Надо же им подзаправиться, — благодушно отозвался Митька, выбирая из охапки клевера самые крупные головки и протягивая их Андрею. — Сам знаешь, клевер — лучший витаминный корм. Пососи вот — прямо чай с мёдом.

— Так, голова садова, — принялся убеждать его Андрей, — это же колхозный клевер! Его нарочно сеяли, на сено, на корм зимой. А может, даже на семена оставят. А вы его с Вовкой травите.

— Эко дело — клевер, посевы. Не убудет их. Посевов тут вон сколько — море разливанное. Запахали всё, засеяли, никакого раздолья телятам…

— Слушай, Митька, — оборвал его Андрей. — Ты это брось своё «эко дело»… Скажи прямо: будешь телят выгонять или нет?

— А чего спешить, — отмахнулся Митька.

— Пусть покормятся, пусть пожируют, — поддержал его Вовка.

— Да вы что?! Нарочно всё это придумали? Заодно действуете? Тогда мы сейчас деда Авдея позовём.

— Дозовешься его, — засмеялся Митька.

— Ах, так! — взорвался Андрей. — Тогда мы сами… — И решительно махнул мне рукой: — Чего болты болтать… Погнали телят!

Он нагнулся, схватил рукоятку распущенного Митькиного кнута, отбежал в сторону, энергично выкинул вперёд правую руку — и залоснившийся от сухих трав кнут грозно щёлкнул над головами телят.

— А ну, мокрогубые! Пошли! Геть, геть! Ураган, давай!

Почувствовав в Андрее хозяина, собака не заставила себя ждать и с хриплым лаем кинулась выгонять телят с клеверного поля.

Митька бросился было к Андрею, чтобы отобрать кнут, но тот извивался у него в руках, со свистом рассекал воздух, оглушительно стрелял, и подойти к Андрею было невозможно.

Я тоже распустил свой кнут и начал помогать приятелю.

После такого натиска телята довольно быстро оставили клеверную делянку, перешли дорогу и скрылись в перелесках.

— Ну и силён ты! — фыркнул Митька, подходя к Андрею и отбирая у него кнут. — И откуда только взялся такой?

— Из колхоза, вестимо, — отшутился Андрей.

— А ты видал, как солнышко траву подсушило? — принялся объяснять Митька. — Телята вроде как на голодном пайке остались. А их сейчас кормить до отвала надо. С нас ведь какой спрос в первую очередь? Чтоб привесы росли, мясо с жирком нагуливалось.

— Так по-честному пасти надо… Как вон дядя Павел из Владычина. А нашим привесам грош цена. Хуже воровства такое пасево.

— Ну ты… ещё чего скажешь! — Митька растерянно замахал руками. — Кто ж из пастухов посевов не прихватывает?

— А ты всё же доложи деду, как колхозные посевы травишь, — посоветовал Андрей. — Или нам с Петькой сказать?

— Давай, давай, — ухмыльнулся Митька. — Просветите деда.

Но «просветить» деда мы не успели.

К вечеру он заявился в лагерь хмельной, весёленький, оживлённый, с туго набитым рюкзаком за плечами и с корзиной в руке.

— Ну, помощники мои, пастушата верные, радуйтесь и веселитесь! Пришло времечко и нам попраздновать.

И он принялся извлекать из корзины угощение: кружки колбасы, сыр со слезой, сдобные булки, консервы «Мелкий частик» и несколько бутылок фруктовой воды. Потом Авдей развязал рюкзак и достал подарки. Каждый из подпасков получил по прозрачному пластмассовому плащу с капюшоном, по шофёрской кожаной фуражке с чёрным лаковым козырьком и по паре резиновых сапог на тёплой байковой подкладке, с рубчатой подошвой.

— Берите, примеряйте, — прикрикнул Авдей на растерявшихся подпасков. — Своё получаете, законное, заработанное!..

И он объяснил, что на днях в стадо приезжали зоотехник с завфермой, провели выборочное взвешивание телят и остались очень довольны — телята растут не по дням, а по часам. А сегодня в конторе пастухам за ударную работу выдали аванс и премию.

Часть денег Авдей уже вручил мамашам, чему они очень обрадовались, а часть потратил на угощение и экипировку.

— Теперь вам никакая непогода, никакая хлябь болотная не страшны, — заявил он, оглядывая Митьку и Вовку, облачившихся в прозрачные плащи и резиновые сапоги. — Ну как, угодил я вам?

— Спасибо, дедушка, — в один голос отозвались Митька с Вовкой. — Мы теперь как водолазы… Хоть на дно моря полезем.

— Ну, вот и славно… Значит, угодил… Носите на здоровье. А теперь давайте закусим.

Все расселись около костра и с аппетитом принялись за еду. Только Андрей всё ещё стоял в стороне и разглядывал обновки.

— Чего мешкаешь? — кивнул ему дед. — Или поговорку забыл: кто зевает, тот воду хлебает? Смотри, ребятки как наворачивают… Любо-дорого.

— А ему не до еды, — фыркнул Митька. — Он всё шукает да копает.

— И до чего же он докопался, Андрюха ваш?

— А вот до того. — Митька переглянулся с Вовкой. — Мы, дескать, такие-сякие, немазаные-сухие… телят пасём неправильно.

— Ну и ну, — перестав жевать, Авдей с любопытством уставился на Андрея. — Поучи нас, поучи, бывалый пастух… Послухаем…

— Чего мне вас учить, — густо покраснев, ответил Андрей. — Сами должны знать. По соседству с дядей Павлом работаем. А что у нас? Пастбище вытоптано, трава плохая. Вас в стаде почти не бывает, подкормки телятам не даём, соли не завезли. Теперь вот колхозные посевы стали травить.

— Это кто посевы травит? — прищурившись, Авдей зорко оглядел подпасков и вдруг, цепко ухватив Митьку за плечо, притянул к себе: — Твои штучки-дрючки?

— Дедушка, да всего один раз… — забормотал Митька. — Зазевались мы с Вовкой, Черныш телят и заманил. Разве за ним уследишь.

— Обормот! Олух царя небесного! — Авдей разразился бранью. — Я тебе что наказывал — с Черныша глаз не спускай! Да за потраву знаешь что бывает?.. Допрежь пастухов смертным боем били. Ещё раз про потраву узнаю — враз из подпасков выставлю. И кончики. — Он пребольно щёлкнул Митьку по затылку.

Скривившись, тот рванулся за кусты.

— Хватит, попировали. — Авдей раздражённо махнул рукой и велел нам ложиться спать.

Мы ушли в палатку. Было душно, парко, над ухом назойливо ныли комары, которых мы никак не могли выгнать из-под брезента. Тело покрывалось липкой испариной.

Чувствуя, что нам не заснуть, мы с Андреем вытащили матрацы из палатки и устроились под берёзой на поляне, куда с полей время от времени доносило прохладную свежесть.

— Зря ты деду про Митьку сказал, — шепнул я Андрею. — Видал, как он разъярился…

— Так я ж не про Митьку, — вслух принялся размышлять Андрей. — Я вроде про всех нас сказал: мол, колхозные посевы травим. А вот почему Авдей сразу на Митьку накинулся, понять не могу…

Мы замолчали. Ущербный ломтик месяца скатился за зубчатую стену ельника, ближние берёзовые перелески закрылись мглистой тьмой. В сухой траве тоненько пилили неугомонные кузнечики, в загоне дремотно вздыхали и посапывали телята. Стали задрёмывать и мы с Андрейкой.

Неожиданно совсем близко от нас зашуршали кусты, и на поляну вышел Митька, следом за ним Авдей. Они остановились у догорающего костра.

— Обиделся! — Авдей кивнул на разложенную на газете еду. — Поешь да на боковую…

Митька молча присел у костра, но есть не стал, только пошевелил палкой догорающие головешки.

Дед присел рядом.

— Ну, чего дуешься, как пузырь… Я же не со зла.

— А зачем обозвал при всех? — с трудом выдавил Митька. — Такой я, разэтакий… Да ещё по затылку… Ты же сам наставлял: пасти с умом надо, с разумением. Чтобы телята от пуза ели… А когда можно, и посевами подкормить.

Приподняв голову, я потряс Андрея за плечо — не спи, мол, слушай. Но он тоже был весь внимание.

— Дурачок! — услышали мы примирительный голос Авдея. — Так я ж для отвода глаз пошумел на тебя. Чтоб Андрюху с Петькой с толку сбить… Вот не было печали — черти накачали. И зачем я только связался с этими байстрюками глазастыми! Надо же… Учить меня собрались. Как телят пасти да как привесы нагуливать.

— Дедушка, — попросил Митька, — не посылай меня больше телят на посевах пасти… А вдруг попадёмся? Хуже будет!.. Помнишь, как мне в Кузьминках прошлым годом за потраву попало? И тебе чуть не досталось.

— Ах ты, праведник, ангел с крылышками! — язвительно зашипел Авдей. — Тогда зачем липнешь, собачонкой за мной бегаешь? Тебе что, мало от меня за усердие перепадает? Кто тебя обул-одел? Кто мамаше твоей деньжат подбрасывает? А теперь, значит, не угоден тебе дед Авдей. Ну что ж, могу и освободить от подпасков. Хоть завтра. Только чтоб мамаша твоя с поклонами да с просьбами ко мне больше не заявлялась.

Митька молчал.

— Ладно, оставайся пока, — смилостивился Авдей. — Вижу, тебя все эти доглядчики с толку сбивают — Андрюха с Петькой. — Он помолчал, вытащил из костра тлеющий уголек, прикурил «беломорину». — А может, их… домой отправить, к мамашам? А на их место других подпасков взять. Только свистни — от желающих отбоя не будет.

— Как же, отправишь их, — возразил Митька. — Андрюха так и говорит: я не к деду Авдею работать нанимался, а в колхоз. Ему и служить буду. Теперь про нас с Вовкой обязательно в боевой листок настрочит…

— Это ничего, — успокоил Авдей. — Вас-то я прикрою, в обиду не дам. А ты наперёд похитрее будь, поизворотливей. И ухо с этими праведниками востро держи. А пока давай-ка спать.

Они поднялись, потушили костёр и скрылись в палатке.

Поражённые всем слышанным, мы с Андреем долго молчали. Так вот какой он, дед Авдей! И надо же было доверить ему в этом году колхозных телят! Был Авдей Прошечкин когда-то сторожем на свиноферме, потом возчиком кормов, и всегда за ним плелась недобрая слава: беспечен, жуликоват, нечист на руку. Потом Авдей рассорился с колхозниками, выбыл из артели и стал шабашничать по деревням, нанимаясь каждое лето пасти частный скот. А вместе с собой, словно на привязи, он таскал и Митьку.

— Чего делать-то будем? — растерянно спросил Андрей.

Я сказал, что дело с потравой рано или поздно, но выплывет наружу. И тогда вина ляжет не только на Авдея, но и на всех его помощников. Так не лучше ли нам махнуть на всё рукой и, пока не поздно, уйти из подпасков.

— Значит, от ворот поворот? — бросил Андрей. — Бежим, смываемся…

— Почему смываемся? Мы прямо заявим: не желаем с дедом Авдеем работать. Не хотим, чтобы и нас «мелкими частиками» считали.

— Ну хорошо, уйдём из подпасков, — продолжал вслух раздумывать Андрей. — Смотрите, мол, люди, какие мы чистенькие да какие пригожие… А Митька куда? Опять с дедом останется. Не в нашем колхозе, так в другом. И опять он будет у деда на побегушках да в прислужниках. Ловчить, хитрить, жульничать. Как был «мелким частником» — так им и останется. Да как же он дальше жить станет? Нет, Петька, нельзя нам смываться отсюда, никак нельзя. Вытаскивать надо Митьку, клещами отдирать его от Авдея.

6

Утром над Пружанкой долго стоял молочный туман. Солнце уже окрасило верхушки берёз и елей, а туман стоял недвижимо, и кусты ольховника, лозняка, черёмухи, берега реки, дальний Епишкинский лес — всё было залито матовой белизной. Только к полудню стало проясняться.

Мы с Андреем уже собрались на пастбище, чтобы сменить Митьку и Вовку, как к лагерю верхом на пегой лошади подъехал рослый носатый парень из Владычинского колхоза.

— Где ваш старшой? — строго спросил он.

— Должно быть, на пастбище… с телятами, — ответил Андрей.

— Нет его нигде… Спрятался он с перепугу, что ли? Может, в палатке отсиживается? Ну-ка пошарьте…

Мы с Андреем заглянули в палатку, она была пуста, и спросили парня, что случилось.

— А потрава там… Ваши телята у нас семенной ячмень пожрали. Мы девять телят захватили. — Парень дёрнул поводья и повернул лошадь в сторону нашего колхоза. — Поеду до вашего начальства… Вот уж теперь переполох будет!

Переглянувшись с Андреем, мы побежали к месту происшествия.

Это было неблизко, километра за два, где поля соседнего с нами Владычинского колхоза узким клином вдавались в наши земельные угодья.

— Ну и Митька! Вон в какую даль его шарахнуло! — удивился Андрей.

У изрядно помятого и пощипанного участка с сортовым ячменём толпились владычинские колхозники.

Девять наших телят с накинутыми на шеи верёвками были привязаны к раскидистой берёзе, росшей на краю семенного участка. Среди них находился и Черныш. Остальные телята паслись в редком осиннике под присмотром Вовки. Среди колхозников, размазывая по щекам слёзы, метался Митька и, умоляя, хватал их за руки:

— Дяденьки, отпустите телят! Мне же дедушка Авдей голову за них снимет…

— Нельзя, малый, нельзя! — хмуро отмахивался бригадир семенного участка. — Потрава сделана, урон нам нанесен… Пока убытков не покроете — телят под залогом держать положено.

— Это всё Черныш, — скулил Митька, кивая на бычка, который, натянув верёвку, невозмутимо тянулся к стеблям ячменя. — Заводила он и сластёна… Никого не слушает. Прёт и прёт на посевы. А потом и туман утром… Ни зги не видать было.

— И зачем таких несмышлёнышей в пастухи посылают? — сочувственно заметил пожилой колхозник. — С телятами управиться не могут.

— А где старший пастух? Где начальство колхозное? — спросил бригадир, поглядывая в сторону нашего колхоза. — Пора бы и акт на потраву составлять…

Наконец к посевам, сопровождаемые парнем на пегой лошади, подъехали на рессорной тележке тётя Катя и дед Авдей.

Митька бросился было к старшему пастуху и принялся жаловаться на придурка Черныша, который сманил телят на посевы.

Но дед не стал его слушать.

Он резво соскочил с задника телеги и, путаясь в полах длинного брезентового плаща, подбежал к делянке, кинул взгляд на свежевытоптанные посевы, на телят, привязанных к берёзе, потом шлёпнул ладонями по полам плаща и накинулся на подпасков:

— И что вы только нагородили? Я ли вас не учил, как пасти надо! Зачем телят из леса выпустили? Зачем к посевам подогнали? Ах вы обормоты, недоноски, саранча зеленая!..

От такой затейливой брани мы все опешили, а Андрей начал даже заикаться:

— Дедушка, но я… но мы… Мы же ничего…

Андрей, видимо, хотел сказать, что он и я телят сегодня ещё не пасли, о потраве ничего не знали, но Авдей быстро перебил его.

— Ну вот вам, полюбуйтесь, — всплеснул он руками и обратился к взрослым: — Я не я, и лошадь не моя. Ушёл на часок по делу, а они тут напортачили и в кусты. — Взъерошенный, как драчливый петух, он шагнул к Митьке и схватил его за плечо. — Отвечай, паршивец! Кого я оставил стадо пасти? Какой вам наказ дал?

Вздрогнув, Митька попятился назад, потом, не глядя на меня с Андреем, с трудом выдавил:

— Мы… мы все вместе пасли… Да вот… зазевались…

— Да ты что! — кинулся я к Митьке. — Тень на плетень наводишь…

Но Авдей, замахав руками, не дал договорить и мне:

— И кого только в помощники мне навязали! Детский сад, глупыши, малявки какие-то… Морока с ними, а не пастьба.

— Кто ж тебе их навязывал? — заметила тётя Катя. — Сам отбирал — справных да резвых. И обучал сам. Выходит, с тебя и спрос.

— Значит, обмишурился, недоглядел, — развёл руками Авдей. — Придётся, видно, новых помощников подбирать.

— Ладно, дорогие соседушки, — оборвал его владычинский бригадир. — Кто виноват — стар или мал, вы потом у себя разберётесь. А пока суд да дело — надо о потраве подумать, акт составить.

— Правильно, — согласилась с ним тётя Катя. — От потравы мы не отказываемся — дело очевидное. Убытки вам, конечно, возместим, только телят отпустите. — И, обратившись к Авдею, сказала, что на днях состоится собрание животноводов. — Вот вы нам толком тогда и объясните насчёт потравы.

— Да уж доложу, всё чин по чину, — кивнул: Авдей. — Выведу огарков на чистую воду.

7

Собрание животноводов должно было состояться в воскресенье, в красном уголке фермы.

Из объявления, повешенного на дверях пожарного сарая, мы узнали, что речь пойдёт о кормах и пастбищах, об удоях и привесах, о пастухах и доярках.

После потравы владычинского участка с ячменём в колхозе стали поговаривать, что напрасно правление доверило пасти телят пионерам, что мальчишки подвели бывалого пастуха Авдея, накликали на него беду. И вообще, мол, не доросли мы ещё до пастухов, рано нас допускать к колхозному стаду.

— Оконфузились вы, ребятки, — упрекнула нас с Андреем Вовкина бабушка, встретив на улице. — И вы и дружки ваши. Определили вас на лето к золотому человеку, на хороший приработок, а вы самовольничать стали, озоровать, потраву допустили. Жалуется на вас дед Авдей. Придётся, говорит, отставить вас от телят.

Я принялся доказывать, что всё это неправда, одни пустые выдумки пастуха, но бабка только отмахнулась: дед Авдей человек достойный, уважаемый и незачем возводить на него всякую напраслину.

— Это ещё полбеды, что вас с Андрюхой из пастухов вытурят, — продолжала бабка. — А вот Вовке моему да Митьке каково? Я старенькая, крючком согнулась — кто меня прокормит? А у Митьки мамаша хворая, из больницы не выходит, сестрёнки мал мала меньше. Только на его пастушеских приработках и дом держится.

Потом нас встретила Зина Лобачёва и принялась упрекать, что мы не следим за телятами, травим колхозные посевы. Что же мы скажем теперь на собрании?

И неужели пионерам придётся краснеть за нашу пастушескую работу?

Помолчав, мы рассказали Зине о своих наблюдениях над Авдеем, о подслушанном разговоре деда с Митькой. И зачем только такому человеку стадо доверили?

— Ой, ребята! — всполошилась Зина. — Так надо же его на чистую воду вывести, рассказать обо всём.

— Думаешь, это так просто… — вздохнул Андрей. — Пришёл на собрание и рассказал. Авдей, он как уж, скользкий, его легко не ухватишь. Сразу всю вину на других свалит.

— Что ж делать-то?

— А надо глаз с него не спускать. И такое выследить, чтобы он уже не выкрутился. И главное, Митьку с Вовкой от него оторвать, на свою сторону перетянуть.

Удручённые, мы вернулись в лагерь и, встретив Митьку с Вовкой, сказали им, что нас, судя по всему, выгонят из подпасков. Выгонят с треском, с недоброй славой, как ловкачей и жуликов.

А чтобы этого не случилось, надо действовать: заявиться всем сообща на собрание, рассказать о всех проделках Авдея и вывести его на чистую воду.

— Не надо, ребята, — жалобно попросил Митька. — Помолчим лучше.

— Зачем же молчать? — удивился Андрей. — Вам же с Вовкой хуже будет… А скажете правду, как Авдей заставлял вас телят посевами подкармливать, всё и прояснится.

— Кто заставлял? — взъерепенился Митька. — Ты на деда не бреши!

— А твой разговор с ним? — напомнил Андрей. — Ночью тогда, у костра… Мы с Петькой всё слышали.

Опешив, Митька насупился, опустил голову. Потом, тяжело вздохнув, заговорил о том, что всё же Авдея надо бы пожалеть. У него сейчас самое удачное время — телята хорошо прибавляют в весе, в колхозе довольны его работой, и он рассчитывает на солидную премию. А из этой премии перепадёт не только деду, но и всем пастушатам…

— Ничего себе премия! — усмехнулся Андрей. — За счёт чужих посевов…

— Так дед Авдей теперь осознал вроде… — продолжал Митька. — Говорит, бес его попутал… Больше он к посевам ни одного телка не допустит. Ему бы сейчас только сухим из воды выбраться. — Он вдруг умоляюще заглянул нам в глаза: — Ну, ребята… Ну что нам стоит выручить его? Скажем, что по глупости посевы потравили. По неопытности. Мол, дедушкин наказ самовольно нарушили. Ну поругают нас, пожурят — и все дела. И деда никто не осудит…

— Значит, ври гуще, бреши почём зря? — перебил я Митьку. — Это кто ж тебя обучил этому? Дед Авдей, что ли?..

Митька молчал.

— А как он обучал-то тебя? — осторожно спросил Андрей. — Рукам воли не давал?.. Может, угрожал чем?

Митька продолжал молчать.

— Заколодило, значит… И сказать нечего, — бросил я ему в лицо. — Так вот знай: врать мы не обучены. И молчать на собрании не будем. Как всё было, так и скажем.

— Ладно! Тогда и я скажу! — Митька передёрнул плечами, глаза его блеснули. — Вчетвером мы телят пасли! Вчетвером. Я, Вовка, ты и Андрюха. И нарочно в ячмень их загнали. А дедушка тут ни при чём…

— Ах ты, подлипало авдеевское! Сума перемётная! — Не выдержав, я бросился на Митьку с кулаками.

Но Андрей вклинился между нами и не дал нам схватиться. Потом отвёл Митьку в сторону:

— Ну зачем ты Авдея выгораживаешь? Зачем? Он ведь жулик, пройдоха. Ни стыда у него, ни совести. Ему бы только словчить да грошей сорвать побольше. А ты у него как собачонка на привязи…

— А что мне делать осталось? — признался Митька. — Дед Авдей прямо сказал: «Оговорите меня на собрании, сам из пастухов уйду. В другой колхоз подамся. И ты, Митька, больше за мной не вяжись. Живи как знаешь». Вам-то ничто, а куда нам с Вовкой без заработков…

— Может, и впрямь помолчим? — подал голос Вовка. — И на собрание не пойдём. Пусть там дед Авдей выкручивается как знает. Ну, поругают всех нас, штраф наложат, а потом пожалеют, оставят в пастухах.

Покачав головой, Андрей сказал, что их молчание ни к чему не приведёт. Взрослые и так догадываются о проделках Авдея и держать его в пастухах, пожалуй, больше не будут.

— И знаете, чего я придумал? — продолжал он. — На место деда, наверное, нового человека поставят. А мы давайте так вчетвером и останемся.

— Вчетвером! — удивился Вовка. — Без деда Авдея?

— А что дед? Какой толк от него? Хитрит, ловчит, с браконьерами связался. А больше всего бездельничает: чекушки давит да в тенёчке отсыпается.

— Это верно, — согласился я с Андреем. — О телятах Авдей почти не думает. С кормами у нас совсем плохо стало. Видали, как солнышко траву подсушило? И пастбище всё вытоптано.

— Так смекать надо, — напомнил Андрей. — Я же говорил вам, как владычинские пастухи работают. Они траву в лесу косят, телят подкармливают. Разве ж мы так не сумеем?

— Авдей говорит: не пастушье это дело — траву выискивать, — заметил Вовка. — Пусть о кормах начальство думает, правление колхоза.

— А как же дядя Павел из Владычина со своими ребятами? — возразил Андрей. — Им тоже никто не приказывал. Сами о кормах позаботились. У них ни одна травинка в лесу не пропадает. А телята какие растут — загляденье. — Он обернулся к Митьке, который с безучастным видом стоял в стороне. — Ты как считаешь?

— Траву, конечно, найти можно, — буркнул Митька и вновь заговорил о том, что его больше всего занимало: — Говоришь, нам нового пастуха могут прислать? А разве меня в подпасках тогда оставят?

— А почему не оставят?

— Нет, Андрей, — вздохнул Митька, — не годится мне стадо пасти. Да и Вовке не следует. Мы же с ним в первых помощниках у деда ходили. Врём почём зря, обманываем всех, колхозные посевы не жалеем. Какая нам теперь вера от людей может быть?

— Да ты что… — растерялся Андрей. — Деда снимут, ты с Вовкой уйдёшь… Кто же телят пасти будет? А потом, почему это тебе веры не будет? Ты же раньше по чужой подсказке всё делал, а теперь по-другому заживёшь, своей головой. Только чтоб на совесть работать, по-честному…

Митька долго молчал.

— Ладно, — наконец с трудом выдавил он. — Пожалуй, не буду я деда Авдея выгораживать. Пусть как знает… И вот ещё что. Чтобы он не очень жал на меня с Вовкой, надо нам поменяться: Вовка пусть с Андрюхой стадо пасёт, а я с Петькой.

Мы согласились.

8

В этот же день мы облазили всю речную пойму и убедились, что травы там в достатке, только она была недоступна для телят. То их пугали глухие, непролазные кустарники, глубокие ямы и рытвины, то вязкие, болотистые низины.

Мы принесли из дома старенькую косу и несколько пустых мешков.

Пока Вовка с Андреем пасли телят на лужке за березовыми перелесками, мы с Митькой начали сенокосничать. Забирались в недоступные телятам места и косили траву. При этом Митька, хорошо знавший травы, объяснял мне, какая из них особенно питательна и полезна телятам, а какая несъедобна и даже вредна. Потом мы набивали мешки травой, тащили их на пастбище и угощали своих подопечных.

— А неплохо получается. Прямо-таки добавочное питание! — обрадовался Вовка, наблюдая, как телята жадно поедали сочную лесную траву.

— Только вот справимся ли? — усомнился Митька. — И телят паси, и траву для них раздобывай.

— Да мы ж не одни, — сказал Андрей. — У нас помощники есть. Я им уже просигналил.

И верно, часа через два к нам заявилась группа девчонок во главе с Зиной Лобачёвой.

С собой они привезли лёгкую тележку на двух колёсах.

— Вот так косари-помощники! — фыркнул Митька и спросил у девчонок, держали ли они когда-нибудь в руках косу.

— А мы не косить, мы жать будем. — Зина помахала нам зазубренным серпом. — Показывайте, где у вас тут трава пропадает?

И девчонки принялись за работу. Они забирались в такие места, где с косой невозможно было развернуться, с хрустом срезали траву серпом или рвали её руками, потом навьючивали на тележку и отвозили на пастбище.

В разгар работы к нам подошёл дед Авдей.

— Ого! — удивился он, заметив девчонок, угощавших телят лесной травой. — Много же вас набежало! Всем миром, значит, пастушат выручаете. Напроказили огарки, потравили посевы, а теперь за ум взялись. Ну да это, пожалуй, и к лучшему. — И он милостиво кивнул девчонкам: — Работайте, старайтесь, от травы мы не откажемся.

В этот день телята так набили свои животы травой, что даже не заглядывались на колхозные посевы и в полдень почти без понуканий согласно побрели на водопой.

— Вы это здорово с ручной тележкой придумали, — сказал Андрей Зине Лобачёвой. — Мешками-то травы много не натаскаешь. Вот если бы нам лошадь с конюшни выделили, чтоб траву подвозить. А ещё бы соль-лизунец достали. И проволоки раздобыли побольше. Мы бы пастбище на участки разгородили, как у дяди Павла из Владычина.

— А соревноваться бы с ним не побоялись? — нетерпеливо спросила Зина. — У кого телята лучше растут.

— Чего ж бояться, если б от колхоза подмога была. А то загнали нас в этот лагерь и забыли совсем.

— Ладно, Андрей… Я обязательно тёте Кате скажу, — пообещала Зина. — Про подводу, про соль, про всё… А только почему ваш старший пастух сам об этом не сообщит?

Андрей с досадой махнул рукой:

— Не до телят нашему пастуху. Своих дел полно. Он и в лагере почти не бывает.

В этот же день к стаду подошла группа незнакомых нам женщин, одетых по-городскому.

В руках они держали туго набитые кошёлки — видно, несли косцам или пахарям еду.

Окружив нас тесным кольцом, они принялись расспрашивать, как мы пасём телят, далеко ли гоняем, хватает ли кормов.

— А зачем вам? — насторожённо спросил Андрей.

— Так мы ведь не сторонние здесь, — улыбнулась одна из них. — Вон они, наши красавчики, разгуливают…

— Почему ваши? — удивился я. — Это колхозные телята, племенные, с фермы.

Но женщины, не слушая меня, опустили на траву свои кошелки и вошли в стадо. Они вглядывались в телят, ласково окликали их и наконец отыскали своих бычков и тёлочек. Гладили их, чесали за ушами, угощали кусками хлеба с солью.

— А ничего будто пасутся… сытые телятки, ухоженные. Вот и свежей травки им накосили, — говорили они.

Мы с Андреем переглянулись. Обласканные женщинами телята как раз были из той пятёрки новеньких, которыми недавно пополнилось наше стадо.

А женщины тем временем расстелили на траве газету и, раскрыв кошёлки, принялись выкладывать пироги, ватрушки, варёные яйца, свежую редиску.

— Присаживайтесь, ребятки, угощайтесь. Спасибо вам! Вы уж и дальше так старайтесь, присматривайте за нашими телятками. Мы ведь с дедом Авдеем обо всём договорились. Хорошо его отблагодарим. Да и вам, пастушатам, добрая толика перепадёт…

— Какая… толика? — не понял Андрей.

— Ну, деньжат за труды подкинем. Обновки купим, подарки всякие. Внакладе не останетесь… Вот угощение вам принесли — кушайте на здоровье. И деду захватите.

— А вы, тётеньки, откуда? — спросил я.

— Из Дубровки мы, из Дубровки, — назвала одна из теток дачный посёлок недалеко от нашего колхоза. — С пастбищем у нас в этом году плохо… да и пастуха справного не нашлось. Спасибо, хоть Авдей смилостивился, на всё лето телят в стадо принял.

Мы подозрительно покосились на Митьку. Ну и дельцы они с дедом Авдеем! Опять нас на крючок подцепили, как карасей глупых…

— Ты нам что говорил? — подступил я к нему. — Колхозные телята, пополнение стаду… А они чьи оказываются?

— Эх, Митька, Митька… — покачал головой Андрей.

Лицо у Митьки пошло красными пятнами.

— Да вы что, ребята? — растерянно забормотал он. — Думаете, опять я заодно с Авдеем? Да не знал я ничего, не знал… Слово даю. Как сказал тогда дедушка, что после карантина телята, я и поверил. Вот хоть Вовку спросите…

Вовка подтвердил, что всё так и было.

— Ну и дед-столет, — хмыкнул он. — Мы пасём, крутимся, а он за нашими спинами всякие делишки обтяпывает…

Мы молчали.

— Не верите? Да? — выдохнул Митька. — По глазам вижу — не верите. Опять, мол, Авдея выгораживаю. Тогда я… — распустив кнут и судорожно сжимая его рукоятку, он вдруг шагнул к женщинам из Дубровки и кивнул на разложенную на газете еду: — Топайте отсюда! Забирайте свои пироги-пышки! И телят уводите!

Тётки с недоумением поднялись.

— Ошалел, малый!

— Может, на солнышке перегрелся.

— Охолонись тогда трошки.

— Да мы сейчас Авдея покличем.

— Уводите, говорю! — повысил голос Митька. — Чтоб духу их не было. — И решительно махнул нам рукой: — Андрюха, Петька, марш на ферму, зовите животновода. Пусть акт на этих тёток составят.

— Правильно, — поддержал я Митьку. — Нельзя нам в колхозном стаде чужих телят пасти. Запретило правление. — И я сделал вид, что готов сию же минуту бежать на ферму.

Женщины, собрав еду, заругались, заохали, пригрозили, что пожалуются на наше самоуправство Авдею, но сами, то и дело оглядываясь по сторонам, быстро словили своих телят и, накинув им на шеи верёвки, вывели из стада.

Митька оглушительно щёлкнул вслед им кнутом.

— Теперь-то верите или нет?

— Да верим, верим. — Андрей хлопнул его по плечу. — Ловко же ты их шуганул.

— Ловко-то ловко, — помрачнел Митька, — а только мне теперь в пастухах не быть… Съест меня дед Авдей.

— Ничего… — успокоил Андрей. — Мы тебя выручим.

Вечером, когда телят загоняли на ночёвку, Авдей долго присматривался к стаду:

— Вроде как недостача у нас… Опять телят растеряли.

— Нет, дедушка, всё в порядке, — невинным голосом пояснил Андрей. — Только какие-то тётки приходили и забрали пять своих телят. Они, оказывается, к нашему стаду приблудились…

— Это кто ж позволил?.. Без моего-то ведома? — Авдей строго поманил к себе Митьку.

— А он ничего не знает, — сказал Андрей. — Это мы с Петькой телят отпустили. Чего в самом деле чужаков пасти… тут и своим травы не хватает.

— Чёрт те что! Скоро совсем на голову мне сядете, — подозрительно косясь на Андрея, выругался Авдей.

9

В полдень, пригнав телят на водопой, мы с Андреем обнаружили в стаде незнакомого нам рыжего бычка.

Был он шустрый, лобастый, крепенький, как молодой дубок, с умильной, лукавой мордашкой. Бычок по-хозяйски расхаживал по стаду, обнюхивал и задирал наших телят, а столкнувшись с Чернышом, затеял с ним весёлую игру. Сначала они как ошалелые скакали по поляне, потом принялись меряться силами, бодаться, стараясь потеснить друг друга широкими лбами. С каждой минутой схватки становились всё злее, бычки налетали друг на друга уже с разбега, словно шли на таран, около губ пузырилась пена.

Мы с другом разняли драчунов и сообщили старшему пастуху, что в нашем стаде появился чужой телёнок.

— И впрямь приблудный, — согласился Авдей, оглядывая ещё не остывшего после схватки бычка, и глаза его загорелись: — Хорош, бестия, хорош. Стать-то какая, порода… цены ему нет…

Мы высказали предположение, что бычок, наверное, из Владычинского или Кузьминского колхоза, и хозяева, конечно, уже ищут его по всей округе.

— Надо в правление колхоза сообщить о приблудном бычке, — сказал Андрейка. — Пусть оттуда соседям по телефону позвонят.

— Да-да, нынче же сообщу, — согласился Авдей и наказал нам позорче смотреть за приблудным бычком, чтоб он никуда не улизнул из стада.

Но прошёл день, другой, а за Лобаном, как мы прозвали бычка, никто не приходил.

Авдей частенько подходил к нему, гладил по шее, по спине, щупал колени, осматривал копыта.

— А знаешь, он чего-то замышляет, — как-то шепнул мне Андрей и спросил Авдея, почему до сих пор хозяева не забирают бычка: может, из правления позабыли позвонить по телефону?

— Вполне возможно, — согласился Авдей.

— А давайте мы с Петькой в Кузьминки сбегаем. И во Владычино, — предложил Андрей. — Про Лобана сообщим. Пусть его домой забирают.

— Нет уж, вы телят пасите, — подумав, сказал Авдей. — Сам схожу. Я ведь в округе всех пастухов знаю.

Он пропадал с утра до вечера, а когда вернулся, то сказал, что приблудный телёнок совсем не из Кузьминок и не из Владычина, а из отдалённого Гадаевского колхоза.

— Вот ведь куда махнул, паршивец. Почти за двадцать километров. Завтра за ним пастух придёт, заберёт его.

Мы с облегчением вздохнули.

И верно, на другой день, не успели мы ещё телят на пастбище выгнать, как к нам в лагерь заявился гадаевский пастух. Был он приземист, одутловат, с бельмом на глазу, с густой псивой щетиной на щеках и подбородке.

— Где тут беглец наш? — озабоченно обратился он к Авдею, наспех пожав ему руку. — Ну и морока с ним, окаянным… Третий раз уже убегает.

Авдей провёл гадаевского пастуха в загон и указал на Лобана.

Пастух накинул ему на шею верёвку, завязал узлом и потянул бычка за собой. Но телёнок заупрямился, подался назад.

— А вы покличьте, — посоветовал Андрей. — Как у вас в стаде его звали?

— Бес его знает… всех не упомнишь, — отмахнулся пастух. — У меня их поболее вашего будет.

Авдей стеганул хворостиной Лобана по ляжкам, подтолкнул его сзади, и тот наконец вышел из загона.

— Спасибо, Авдей Силыч… за присмотр, за всё… — поблагодарил гадаевский пастух.

— Да уж как заведено… Пастух пастуха завсегда выручит… — И Авдей, сунув Митьке в руки хворостину, кивнул на бычка. — Подгони-ка упрямца. Подмогни человеку.

— И далеко их провожать? — недовольно спросил Митька. — Мне же стадо выгонять надо.

— Шагай, шагай, там видно будет. А телят я сам попасу.

Мы проводили взглядом заарканенного бычка, который, то и дело оглядываясь и недовольно помыкивая, без особой охоты плёлся за гадаевским пастухом. Сзади телёнка подгонял Митька.

— А бычок-то не очень к пастуху тянется, — вслух подумал Андрей.

— Отвык, шалопут, избаловался, — сказал Авдей и, посмотрев из-под ладони на солнце, приказал Вовке поднимать телят.

Вскоре они погнали телят на пастбище.

Мы с Андреем взяли косу, серп, пустые мешки и отправились сенокосничать.

По дороге встретили сына владычинского пастуха Павла, Лёньку, того самого, который когда-то передал нам сбежавшего Черныша.

— Салют, пастухи! — приветствовал он нас и сообщил, что у них от стада отбился бычок.

— Какой он из себя? — чуть ли не в один голос спросили мы с Андреем.

— Здоровяк, драчун, задирает всех. Вроде вашего Черныша. Только масть рыжая. А кличем — Лобан да Лобан.

— Вот-вот! — вскрикнул я. — И мы его так прозвали.

— Так он у вас, бродяжка! — обрадовался Лёнька. — Третий день его ищем. Что ж вы молчали до сих пор?

— А разве наш пастух не заходил к вам? — спросил Андрей. — И не говорил ничего?

Лёнька помотал головой.

Нам стало всё ясно. Андрей посмотрел на петляющую вдоль реки тропинку, по которой гадаевский пастух увёл бычка, и вдруг махнул нам рукой:

— Айда в погоню! Может, ещё и успеем…

Мы со всех ног помчались по тропинке к бревенчатому мосту через Пружанку.

По дороге Андрей сообщил Лёньке про деда Авдея, который передал Лобана гадаевскому пастуху.

Бежали мы, как на пожар, не жалея сил, но в пастушеской одежде и обуви нам вскоре стало невмоготу. А до моста было ещё далеко.

Запыхавшись, первым сдался я.

— Не догнать нам… не успеем.

— А если плюнуть на мост? — предложил Андрей. — Напрямик рвануть. Через реку. Вот время и выгадаем.

Мы согласились. Разделись до трусов, спрятали одежду и обувь в прибрежных кустах и, разрывая цепкие заросли водяных лилий и кувшинок, вплавь перебрались на другой берег Пружанки.

Андрей оказался прав. От моста дорога на Гадаево заворачивала вправо, петляла между холмами и перелесками. Мы помчались напрямик, через посевы, узкими межниками и полевыми тропками.

После купания в холодной Пружанке бежалось легко, и мы минут через пятнадцать выбрались на взгорок, через который полевая дорога переваливала на Гадаево. Залегли в кустах и принялись наблюдать. Но дорога была пуста.

— Видно, вперёд ушли, — сказал Андрей. — Опять догонять надо…

— Слышь, Андрей, — шепнул я. — А почему провожать бычка Авдей Митьку послал? Может, он заодно с дедом? Опять они ловчат да мухлюют…

— Да нет, не должно, — не очень уверенно ответил Андрей. — Митька, он вроде раскусил деда… другим становится.

— Ну что ж, побежали дальше, — привстав, сказал Лёнька и вдруг вскрикнул: — Смотрите, они!

В низине, из-за поворота с дороги, показалась нужная нам троица: пастух из Гадаева, бычок и Митька — и стала подниматься на взгорок.

Бычок по-прежнему упрямился, еле переставлял ноги, и пастух, туго натягивая верёвку, почти волочил его за собой. Он то и дело оглядывался и что-то говорил Митьке, видно, требовал как следует всыпать строптивому телёнку. Но Митька с безучастным видом шагал позади бычка и даже не взмахивал хворостиной.

— Наш Лобан! Наш! — узнал наконец Лёнька и уже готов был броситься к нему навстречу, но Андрей схватил его за руку:

— Подожди! Посмотрим, что будет…

Троица подходила к нам всё ближе и ближе.

Разопревший и вконец обессиленный гадаевский пастух вновь обернулся к Митьке, и мы услышали его хриплый, раздраженный окрик:

— Да стегай ты его, прорву. Подгоняй, пори почём зря!

— Не буду пороть! — буркнул Митька.

— Это как не будешь? — Пастух даже остановился. — Тебе Авдей что наказал? Куда бычка гнать?

— Сказал, не погоню — и не погоню. Это не ваш бычок, не гадаевский…

— Опять двадцать пять, — осклабился пастух. — И глуп же ты как пробка. А мне ещё Авдей расхваливал тебя: надежный, мол, оборотистый, всё смекаешь.

— Вот я и смекаю…

— Ну ладно, — примирительно сказал пастух. — Тяни бычка, а я подгонять буду. — Он сунул Митьке в руки конец верёвки и отобрал у него хворостину.

И тут произошло неожиданное. Не успел пастух хлестнуть телёнка, как Митька, выпустив из рук верёвку, шлёпнул его по спине, лихо свистнул и подтолкнул вперёд. Почуяв свободу, бычок взбрыкнул и помчался по дороге. А навстречу ему с ликующим криком выбежал Лёнька.

— Лобан, Лобанчик! Ко мне, Лобан! Ко мне!

Вздрогнув, бычок замедлил шаг и протяжно замычал. Потом подошёл к пастушонку и ткнулся влажными губами в его протянутые ладони.

— Дурашка! Шалопут! Пропал, избегался, — ласково выговаривал ему Лёнька. — Ну, пошли домой, пошли!

— Это что ж такое?! — пришёл наконец в себя опешивший пастух. — Разбой на дороге… Грабёж среди бела дня. — И он бросился ловить ужом извивающийся по дороге конец верёвки. Но тот никак не давался ему в руки — бычок, ошалев от радости, вьюном крутился вокруг Лёньки.

Всё же, изловчившись, пастух ухватил конец верёвки и потянул Лобана к себе.

Мы с Андреем бросились к пастуху и тоже вцепились в веревку.

— Дяденька, это не ваш бычок… Он из владычинского стада. Видали, как к хозяину бросился.

Схватка за верёвку продолжалась недолго. Пастух отшвырнул нас в сторону, но и сам в тот же миг повалился на дорогу. Это Лёнька сумел развязать узел верёвочной петли на шее бычка и теперь вместе с ним улепётывал полевой тропинкой к реке.

Мы с Андреем побежали следом.

Сзади послышался тяжёлый топот сапог, брань, угрозы. Мы оглянулись — гадаевский пастух, пыхтя и отдуваясь, бежал по тропинке. Но где ему было угнаться за нами. Вскоре он выдохся, опустился на траву и повелительно закричал на Митьку:

— Чего столбом встал? Догоняй!

Но тот сделал вид, что не слышит, и, обойдя стороной гадаевского пастуха, выбрался на полевую тропинку и прямиком зашагал к лагерю.

…Разговор с Митькой состоялся в этот же день, когда, проводив Лёньку с бычком на владычинское пастбище, мы вернулись в свой лагерь.

Он сидел у входа в палатку и рылся в своём вещевом мешке. Мы опустились с ним рядом.

— Видал, Авдей-то каков? — вполголоса спросил его Андрей. — Разобрался теперь?

— Ещё бы, — помолчав, ответил Митька. — Я ведь этого «пастуха из Гадаева» сразу узнал. И никакой он не пастух. Шарага, спекулянт. Ворованный скот скупает.

— Что ж теперь на собрании скажешь? Или промолчишь, отсидишься?

— Нет уж… прятаться не стану. Как вы скажете, так и я.

— Давно бы так, — обрадовался Андрей. — Значит, вместе на собрании и действуем. Выступаем все четверо, по очереди. Тут уж Авдею не выкрутиться. Чистый ему мат будет. Вытряхнут его из пастухов.

10

В тот день, когда должно было состояться собрание животноводов, Авдей вёл себя довольно странно. С утра сам выгнал телят из лагеря, до полудня пас их в одиночку, а после обеда объявил нам, что, по всем приметам, сегодня соберётся гроза. А значит, ухо надо держать востро, во все глаза следить за телятами и не дать им, как в прошлый раз, разбежаться по лесу.

— Порядок такой будет, — деловито распорядился он, — я ухожу на собрание, а вы втроём пасёте телят: Андрюха, Петька и Вовка.

— А Митька где? — спросил я.

— Приболел он, брюхом мается. Пришлось его на медпункт отправить.

Я посмотрел на небо, обшарил глазами горизонт.

— Откуда вы знаете, что гроза будет? Ни облачка, ни ветерка.

— Поживёшь с моё — узнаешь. Косточки, они всё чуют… — Покряхтев, Авдей потёр ладонями свои колени. — Значит, так… За старшего назначаю Вовку. От стада чтоб никто никуда. С телят глаз не спускать. И кончики…

— Вот так побывали мы на собрании… — растерянно шепнул я Андрею, когда Авдей ушёл. — Ну и хитёр дед… И гроза, мол, будет, и Митька заболел…

— Ничего, — подмигнул мне Андрей. — Мы тоже не лыком шиты. Митька мне утром всё рассказал. Дед велел ему для отвода глаз больным прикинуться, а сам его на собрание приведёт. Вроде как свидетеля и своего защитника. Ну, Митька ему там покажет, всю правду выложит.

— А если он испугается… смолчит? — заметил я.

— Не должно… Сам видел, какой Митька стал.

Но всё же меня охватили сомнения. Из подпасков на собрании один Митька, а дед хитёр, изворотлив, и ему ничего не стоит во всех бедах обвинить нас, мальчишек.

Задумался и Андрей. Время шло, никакой грозы не предвиделось, телята мирно пощипывали траву, и мы принялись уговаривать Вовку отпустить нас на собрание.

— А что Авдей наказал? Никому никуда. И не выдумывайте — не пущу.

Но тут, на наше счастье, к стаду подбежало трое девчонок. В руках они держали кто хворостину, кто палку с загогулиной, кто длинную гибкую ветку лозы.

— Ребята, — подозвала нас Андрейкина сестрёнка Надя. — Бегите на собрание скорее. Там дед Авдей вас в яму закапывает. Неслухи вы, говорит, неумёхи… несподручно ему с вами телят пасти.

— А Митька что? — нетерпеливо спросил Андрей. — Про потраву хоть рассказал что-нибудь? А про чужих телят из Дубровки?

— Да много о чём говорилось…

Из беглого Надькиного пересказа мы поняли, что, по словам Авдея, потравы посевов допустили мы, подпаски, по своей нерадивости. Но дед строго наказал нас за это и быстро наладил подкормку телят зелёной травой. А чужие телята оказались приблудными и сразу же, по его распоряжению, были изгнаны из стада.

— А про владычинского бычка разговор был? Про пастуха из Гадаева? — допытывался Андрей.

— Да трепыхался Митька, бубнил что-то. А дед его на смех поднял… По всем статьям завалил. Как двоечника, — пожаловалась Надя. — Вот тётя Катя с Зиной и послали за вами — теперь вас на собрании всех допрашивать будут. Бегите скорее, а мы тут телят попасём.

— А сможете?

— Уж как-нибудь… Сейчас телятам травы натаскаем, веток зелёных.

Мы крикнули Вовке, что нас всех срочно вызывают на собрание, передали девчонкам наши кнуты и побежали в деревню.

Но по дороге нас вновь охватили сомнения. Если на собрании не поверили Митьке, так ведь могут не поверить и нам.

— Зря мы тогда чужих телят выгнали, — с сожалением заметил Андрей. — Как теперь докажешь, что Авдей мухлевал да жульничал? Телят и след простыл.

— Зря, — согласился я. — И про владычинского бычка ничего не докажешь. Свидетелей-то нет. Вот если бы Лёньку позвать…

— Лёнька что… тоже пацан вроде нас. Если бы дядя Павел словечко замолвил. — Андрей вдруг придержал нас за плечи и остановился. — Давайте так. Я побегу к владычинскому пастуху. Объясню всё… Он поймёт. А вы айда на собрание. И ждите меня со свидетелем.

— Так далеко же. Не успеешь, — заметил я.

— У дяди Павла мотоцикл есть… Мигом примчимся. — И, помахав нам с Вовкой рукой, Андрей побежал к владычинскому пастбищу.

Около красного уголка фермы собралось полно людей. Доярки, пастухи, скотники, подвозчики кормов сидели на старых ящиках, брёвнах и опрокинутых вверх дном корзинах и вёдрах.

Из раскрытых ворот пустого коровника несло застарелым запахом навоза, под застрехой около гнёзд метались ласточки, за углом, в тени скотного двора, сердито пофыркивал мордастый бык Васька, привязанный на цепь, должно быть, за какие-то провинности.

Подойдя к собранию, мы первым делом выискали глазами деда Авдея и Митьку.

Авдей, возбуждённый, взъерошенный, сидел среди пастухов, смолил одну «беломорину» за другой и беспрестанно лез к соседям с разговорами.

Митька, жалкий, растерянный, прижался к стене коровника и жевал сухую былинку. Встретившись с нами взглядом, он виновато пожал плечами — вот, мол, как всё получилось, выручайте, если можете… Около Митьки сидела расстроенная Зина Лобачёва. Мы встали рядом с ними.

Собрание вела тётя Катя Чашкина. Раскрасневшаяся, она сидела за шатким столиком, покрытым линялым кумачом, и, когда собравшиеся начинали сильно шуметь, строго барабанила пальцами о днище старого подойника.

— Тихо, граждане! Никого не обижу, все выговоритесь. Только по очереди. А сейчас послушаем Сергея Ивановича, пастуха дойного стада…

— Васильевна, — перебила её одна из телятниц, заметив меня и Вовку. — Вот они, наши пастушата… Может, опять о телятах поговорим?

Тётя Катя смерила нас взглядом:

— А где же четвёртый ваш… Сергачёв?

— А он… он за свидетелем побежал, — сказал я.

— Каким таким свидетелем?

— Подождите немного. Он скоро будет.

— Ладно. Повременим, коли так. — Тётя Катя кивнула пастуху: — Давай, Иваныч, доложись собранию.

Пастух принялся рассказывать, как пасутся дойные коровы. Кормов хватало, удои у коров неплохие, заболеваний нет, но сейчас дела пошли хуже. Жара затягивается, травы погорели, усохли, отава не подрастает — нужно искать новое пастбище или подвозить зелёную подкормку.

— Вот-вот, — подал голос Авдей. — А я о чём толковал. Долго же ты раскачиваешься, Сергей Иваныч. Я свой молодняк давно уж подкармливаю.

— Видал? — подтолкнул я Митьку. — Авдей-то наш в передовики лезет.

— Он тут ещё и не такое наговорил… — вздохнул Митька. — И про пастьбу по клеткам, и про навесы от оводов, и про соль-лизунец… Лучшего, мол, пастуха и на свете нет…

Сергей Иваныч продолжал говорить, а мы, навострив уши, чутко прислушивались, не затарахтит ли на дороге, ведущей из Владыкина, мотор мотоцикла.

Но вот прогромыхал по ухабистой шоссейке пустой грузовик, проехала телега, повизгивая немазаными колёсами, захрюкал где-то вспугнутый поросёнок, а мотоцикла всё не было.

«Всё… накрылись мы, — подумал я. — Не нашёл Андрей дядю Павла. И может, тот и не захотел быть свидетелем…»

Неожиданно из красного уголка донёсся глуховатый дребезжащий звонок.

— Тётя Катя, вас! — крикнули из помещения, и чья-то рука протянула ей через распахнутое окно телефонную трубку.

Тётя Катя выпростала из-под платка правое ухо. Слушала она долго, терпеливо кивала головой, говорила: «Надо же», «Скажи на милость», потом, вытерев запотевшую трубку ладонью, вернула её обратно.

— Что там, Васильевна? — полюбопытствовали доярки.

— Председатель накачку давал?

— Иль из района кто?

— Что ж, граждане, — помолчав, заговорила тётя Катя. — И впрямь у наших пастушат свидетель нашёлся. Да не кто-нибудь, а взрослый, уважаемый человек, владычинский пастух Павел Кузьмичёв.

И она сообщила, что действительно Авдей Прошечкин передал гадаевскому спекулянту бычка Лобана. Но только ребята сумели отбить этого бычка и вернули его законным хозяевам. По этому случаю правление Владычинского колхоза объявило благодарность ольховским пастушатам, а против Авдея Прошечкина решило возбудить судебное дело.

— Вот так Прошечкин, пастух со стажем! — раздались насмешливые возгласы.

— Куда ни приткнётся, везде к старому тянется.

— Вот и на телятах успел руки погреть.

Вскочив с брёвен и бестолково размахивая руками, Авдей закричал, что всё это злой наговор, что владычинский пастух сводит с ним старые счёты и настроил против него пастушат.

— Да я сам на него в суд подам… за клевету, за наветы… — погрозил он.

— Суд, конечно, разберётся, своё слово скажет, — перебила его тётя Катя. — Только боюсь, не выкрутиться тебе перед людьми, Авдей. Очень уж ты наследил много, совесть забыл, пастушечье звание опозорил. И на чужих телятах решил нажиться, и потравами занялся, и враньём, и жульничеством. А главное, мальчишек решил за собой сманить. Ты ведь не только посевы в поле губил, ты души ребятам пытался потравить. Всё доброе да хорошее в них вытоптать. Да вот не вышло, не поддались тебе мальчишки. И уходи ты от них подальше, не ломай им жизнь молодую. Нельзя тебя больше ни к ребятам, ни к телятам допускать. Спета твоя песенка, Авдей Прошечкин, отыграл твой рожок!

— А кто ж теперь телят пасти будет? — спросили доярки.

— Где пастуха среди лета найдём?

— Да есть пастухи, есть, — сказала тётя Катя. — Вон они стенку коровника подпирают. Трое их здесь, а сейчас и чётвертый заявится, Андрей Сергачёв. Молодцы наши ребята! Смекалистые, старательные, до всего хорошего переимчивые. Пастьбу ведут по-хозяйски, подкормку телят наладили… А какую они схватку с Авдеем выдержали! Да что там много говорить — ребята правильно жить начинают, смело, по-честному. Вот им стадо и доверим. — И она обратилась к нам: — Что вы на это скажете?

Мы растерянно переглянулись. Как же так? Пасти стадо вчетвером, без взрослого пастуха? Да ещё в отдалённом от колхоза лагере.

— Да согласны они, согласны! — заметив наше замешательство, воскликнула Зина Лобачёва. — Они уже давно к этому готовятся. А трудно будет — мы им всем отрядом поможем. И чтоб колхоз их не забывал… — И она напомнила, в чём нуждаются молодые пастухи.

— Об этом, ребята, не тревожьтесь! — сказала тётя Катя. — Всё, что вы потребовали для лагеря, можете получить хоть сегодня. И ещё к вам вопрос: кто у вас за старшего будет?

Мы с Вовкой назвали Митьку Савкина.

— Вот и порядок! Значит, договорились, — улыбнулась тётя Катя. — Завтра вас, молодые пастухи, на правлении колхоза утвердим. И ни пуха вам, ни пера. Пасите на здоровье! И крепко держитесь за своего соседа, Павла Кузьмичёва. Он вас плохому не обучит.

Утром, едва над зубчатой кромкой дальнего леса заалела заря, мы принялись будить телят.

Пастушьего рожка у нас не было, дед Авдей унёс его с собой, и Андрею пришлось играть побудку на стареньком пионерском горне.

Получилось вроде неплохо. Звонкие, чистые, зовущие звуки серебряной трубы, как струи ливневого дождя, стремительно затопили всю округу, подняли телят на ноги.

— Хорошо горнист играет, выговаривает… выгоняйте вы скотину на широкую долину, — в такт горну забормотал Митька, распахнул дверцу загона, и мы, как обычно, погнали телят на пастбище.

Васька-транзистор

1

В это утро в доме Печкиных творилось что-то несусветное, словно шли сборы к переселению на новое место.

Ящики комода были выдвинуты, зеркальные дверцы славянского шкафа распахнуты настежь, крышка тяжёлого, окованного железом сундука открыта, и оттуда остро несло запахом лежалых вещей и нафталина.

Хозяйничала в избе одна лишь Анка Печкина, девочка лет тринадцати, которой мама, уходя на ферму, наказала собрать дедушке Семёну, уезжающему в колхозный дом отдыха, необходимые вещи.

И девочка старалась вовсю.

Худенькая, большеглазая, с острым, птичьим носиком, она то хлопотливо рылась в сундуке, в шкафу, то шарила в ящиках комода, то выбегала в чулан, где хранилась обувь.

Наконец всё, кажется, было собрано: нижнее бельё, верхние рубахи, фуфайка, выходной костюм из чёрного шевиота, носки, носовые платки, тапочки на войлочной подошве, новые штиблеты с галошами.

Улыбнувшись, Анка добавила к полдюжине носовых платков ещё два своих — маленьких, с конверт величиной, с голубой оборочкой. Она была очень рада, что дедушку Семёна посылают в колхозный дом отдыха, и ей хотелось так собрать его в дорогу, чтобы он ни в чём не нуждался.

В одном из ящиков комода, где хранилось бельё брата Васи, Анка увидела немало всяких соблазнительных вещей: ручные часы с ремешком, компас с красной стрелкой, показывающей на север, бинокль, два перочинных ножика, целую коллекцию ручек-самописок, электрический фонарик.

«Ну и добра у Васьки!» — с завистью подумала девочка.

А ещё поверх белья она заметила клочок бумаги, и на нём Васиной рукой было написано без всяких знаков препинания: «Мама велосипед дядя Стёпа духовое ружьё дедушка транзистор».

Повертев бумажку в руках, Анка так ничего и не поняла и положила её обратно. «Надо у Васи спросить: что за загадки такие?»

Неожиданно в сенях загремело пустое ведро. «Васька шастает», — догадалась Анка. И верно, с треском распахнув дверь, в избу влетел её брат. Приземистый, щекастый, с юрко бегающими глазами, в голубой лыжной курточке на «молнии», он тяжело дышал, словно только что бежал с кем-то наперегонки.

— Ну что?! Где дедушка? Он ещё не уехал? — отрывисто спросил Вася, вытирая взмокшее лицо.

— Мог бы вполне и уехать, — поджав губы, сказала Анка. — Что ж ты дедушкины вещи не помог мне собрать? Обещал ведь…

— Да понимаешь… В школе стенгазету выпускали… Еле вырвался, — заюлил Вася, заглядывая в шкаф и ящики комода.

— Чего уж там… Просто в футбол гонял… Обещалкин ты, и больше никто. — Вздохнув, Анка принялась укладывать дедушкины вещи в фанерный баул, пузатый и жёлтый, как перезревшая дыня.

— Зачем столько добра напихиваешь? — удивился Вася. — Ведь дедушка же не навек уезжает…

— А как же иначе? — заспорила Анка. — Ведь у дедушки-то праздник. Он премию получил, в колхозный дом отдыха едет. Всю жизнь работал, а теперь, может, впервые отдыхать будет. Вот пусть он и радуется, во всём нарядном ходит, в праздничном. Да, — вдруг спохватилась она, — надо, чтоб дедушка награды свои к пиджаку прицепил. Пусть все видят, какой он у нас…

— Подумаешь, награды! — фыркнул Вася. — И всего-то две медальки…

— Чего ты всё зыркаешь? — спросила Анка, заметив, что брат вновь заглянул в шкаф, потом принялся шарить на полках.

— Ты, Нюш, не видела, дедушка тут ничего не оставлял? Свёрток какой-нибудь или коробку?

— Что? — насторожилась девочка.

— Да понимаешь… Уедет дедушка в дом отдыха, а у меня день рождения через две недели. Когда же он мне подарок-то вручит?..

— Ох и любишь ты подарки! — фыркнула Анка.

— Кто ж их не любит.

— А может, дедушка и не собирается тебе ничего вручать.

— Так не бывает, — ухмыльнулся Вася. — Я-то своего дедушку вот как знаю. Он меня без подарка ещё никогда не оставлял. — И он принялся вспоминать, когда и что дедушка преподнёс ему ко дню рождения, к Новому году, к Первому мая и другим праздникам: были тут и школьный ранец, и фонарь, и коньки, и лыжи, и лыжный костюм. Да и что в самом деле стоит деду побаловать своего любимого внука каким-нибудь подарком. Человек он, как все говорят, усердный, старательный, без дела сидеть не может, в свои семьдесят лет всё ещё работает сторожем при ферме, получает за это неплохую зарплату, да и пенсия ему идёт каждый месяц. А какие могут быть расходы у дедушки? Вино не пьёт, табак не курит, одежды-обужды хватает. Не на сберкнижку же ему свои сбережения откладывать?

— Ну и ну… Всё подсчитал, — покачала головой Анка. И тут она вспомнила про бумажку в ящике комода. — А я знаю, чего ты на этот раз от дедушки ждёшь!

— Так уж и знаешь?

— Ещё как… Ты же всё заранее рассчитал и даже список на подарки составил. Мамка тебе велосипед должна купить, дядя Стёпа — духовое ружьё, дедушка — транзистор. Ведь так, Вася-Василёк?

— Опять по моим карманам шарила? — бросился Вася к сестрёнке.

— Нигде я не шарила… Сам бумажку в ящике оставил.

Вася с подозрением посмотрел на Анку: с ней, видно, ухо надо держать востро.

— А чем плохо, что я заранее всё запланировал? — примиряюще заговорил он. — Не то нанесли бы ко дню рождения невесть что: кепку с пуговкой, носочки, рубаху в клеточку, авторучку. А у меня всё это уже есть. То ли дело, когда заранее всё подготовишь. Я ведь дедушке целый месяц про транзистор намекаю, должен же он догадаться, что мне нужно.

— Ох, Васька, и дошлый же ты! — всплеснула Анка руками.

— Не дошлый, а сообразительный. Живу — не теряюсь.

— Это верно, не теряешься, — со вздохом согласилась Анка и принялась вспоминать брату все его проделки.

В школе, когда ребята собирали металлолом, он ухитрился два раза пропустить через весы одни и те же собранные им железные трубы и вышел на первое место среди сборщиков. А когда разбивали сквер около колхозного клуба, Вася больше других высадил молодых липок и получил за это благодарность и премию. Только вскоре часть липок засохла, потому как они оказались без корней.

— А ведь это, братик, твоя работа, твоя, — сказала Анка. — Я потом догадалась.

— А чего нам, малярам. Наше дело сторона, — фыркнул Вася. — Привезли какие-то прутики — я и сажал. А с корнями они, без корней — другие должны смотреть, кому положено.

— А к дедушке как относишься, — не унималась Анка. — Только и ласков с ним, когда он пенсию да зарплату получает. А в остальные дни никакого к нему внимания. Слова по-людски не скажешь.

Вася пожал плечами:

— А что мне с ним — в ладушки играть? В салочки-догонялочки или байки его слушать, как он утят сторожит, да по твоему примеру в дневничок всё записывать? Нет уж, уволь, сестрица. — Он вдруг глянул в окно. — Вот дедушка чешет… А он и впрямь ходкий! Ты, ладно, Анка… Помалкивай в тряпочку. Сейчас мы его проводим как надо.

2

В избу лёгкой, неслышной походкой вошёл Семён Иванович Печкин.

Он только что побывал в парикмахерской, где мастерица Зиночка обработала под польку его лысеющую голову, выстригла косые височки, поправила вислые усы, подровняла округлую, в рыжих подпалинах бороду, побрызгала цветочным одеколоном.

— Ой, дедушка! — вскрикнула Анка. — Какой ты пахлый!..

— Да, перемолодила меня Зиночка. — Дед сконфуженно потёр щёки. — Перестаралась. А здесь, значит, сборы на полном ходу… — Он подозрительно покосился на пузатый баул. — И куда вы такую махину загружаете?

— Дедушка, а я тебя провожу, — услужливо предложил Вася. — Хоть до самого дома отдыха. И баул дотащу.

— Спасибо, внучек, спасибо. Правда, меня обещали на полуторке подбросить.

Семён Иванович вновь с тревогой посмотрел на внучку, которая укладывала в баул толстую, домашней вязки, шерстяную фуфайку.

— Ну куда ты суёшь эту шубу!

— Какая же это шуба, — с невинным видом возразила Анка, — самый обыкновенный свитер.

— Да зачем он мне? Смотри, солнце-то как припекает, — Семён Иванович кивнул на улицу, где на зелёной лужайке уже бегали босоногие мальчишки.

— И солнце самое обыкновенное, — не сдавалась Анка. — Весеннее, обманчивое. Сейчас только и простужаться. А у тебя и без того болезней хватает. — И она принялась загибать пальцы: — Ишиас, радикулит, ревматизм, невралгия, сердечная недостаточность… Ой, а почему только пять? У тебя же шесть было.

— Думаю, и пяти достаточно, — отмахнулся Семён Иванович. — Тебя послушать, так мне не в дом отдыха надо собираться, а куда подальше. — Он вытащил из баула фуфайку и сунул внучке: — А эту шубу — в сундук. И ботинки с галошами не возьму.

Анка бросилась к брату:

— Вась, ну что ты молчишь? Скажи дедушке — он же простудится, схватит воспаление лёгких. Дай хоть ему свой мохеровый шарф.

Помявшись, Вася сказал, что не помнит, куда его засунул.

Анка кинула на него сердитый взгляд:

— Чего уж там, пожалел. У тебя же снега зимой не выпросишь. Вон сколько самописок в кармане. Целая коллекция. А попроси хоть одну — ни за что не дашь…

— Надо было свою не терять, — огрызнулся Вася.

— Ну-ну, будет вам, — примирительно сказал Семён Иванович. — Хоть без меня-то не ссорьтесь. — И он попросил ребят не обижать мать, помочь ей вскопать огород.

Анка хотела было сказать, чтобы дедушка не беспокоился и ехал спокойно отдыхать, но её опередил Вася.

— Железно, дедушка! Полный порядок будет. Всё сделаем! — заверил он.

«Ну и хитёр. Умасливает деда, к подарку подбирается, — подумала Анка. — А сам к огороду и не подойдёт».

И она не ошиблась.

Внимательно выслушав все наставления об огородных работах, Вася, как бы между прочим, спросил, когда дедушка думает вернуться из дома отдыха.

— Давай посчитаем. Сегодня у нас что? Четвёртое мая. Путёвка на двадцать четыре дня…

— Значит, вернёшься двадцать восьмого. Долго же я тебя не увижу, — огорчился Вася.

— Что, внучек, скучать будешь?

Вася вздохнул:

— Ты ещё никогда так надолго не уезжал.

— Дедушка, ты не думай, что он и впрямь скучать станет. Тут другое. У него в конце мая день рождения. Вот Вася и боится, что без твоего подарка останется…

— Как тебе не стыдно! — деланно возмутился Вася. — Это, может, ты спишь да видишь подарки. А я думать о них не желаю. Просто мне хочется, чтобы дедушка был на моём дне рождения.

— Ах-ах, да какой у нас Вася хороший, да какой пригожий! От подарка отказывается. Дедушка, ты слышал?

У Васи передёрнулось лицо, и он из-за спины дедушки зло погрозил сестре кулаком.

— Ну что вы опять ссоритесь да вздорничаете! — встревожился Семён Иванович. — В мире надо жить, в согласии. А в подарках плохого ничего нет. Подарок, если он от чистого сердца, всегда приятен. — Он обратился к внуку: — Я ведь помню про твой день рождения, помню. И приготовил тебе кое-что…

— А чего, дедушка? — вырвалось у Васи, но он тут же спохватился и забормотал, что ему ничего не нужно, только бы дедушка поскорее возвращался из дома отдыха.

Семён Иванович погрозил внуку пальцем:

— Ладно уж тебе, ладно… А подарочек у меня особенный, редкий… Цены ему нет. Оно, конечно, не положено до дня рождения подарок подносить, но ради отъезда придётся, видно, нарушить это правило. Вручить, так сказать, досрочно.

И Семён Иванович вышел в соседнюю комнату. Едва лишь за ним закрылась дверь, как Анка набросилась на брата:

— Выклянчил…

— Ну и что? Всё идёт как по маслу. Слыхала, что дедушка сказал — подарок особенный, редкий. Не иначе, как он на приёмник раскошелился.

— А ты подумал, где дедушка такие деньги возьмёт?

— Ничего, выдюжит. Зарплата дедушке капает, пенсию он получает.

— Выжига ты, Васька! Совести у тебя нет! — возмутилась Анка.

— Ну-ну, ты потише, — нахмурился Вася, надвигаясь на сестрёнку.

Но тут со свёртком в руках появился Семён Иванович.

— Вот, Васенька, и подарок от меня. Прими на здоровье. Поздравляю тебя с днём рождения!

— Спасибо! — Вася принял бумажный свёрток и крепко сжал его, стараясь нащупать через слой газет долгожданный приёмник. Пальцы его почувствовали что-то твёрдое. Интересно, какой же приёмник преподнёс ему дедушка: большой, средний, поменьше или совсем маленький транзистор в кожаном футляре и с ремешком, чтобы можно было носить его в кармане или на шее. — А где ты его достал, дедушка? В нашем сельпо или из города кто привёз?

— Ты глянь сначала, потом спрашивай, — усмехнулся Семён Иванович. — Такой подарок в магазине не продаётся.

Вася поставил коробку на стол, раскрыл её, принялся развертывать листы газет, пока наконец не вытащил на свет… металлическую пластину. Она имела треугольную форму, тускло поблёскивала на свету, и один край пластины был заточен, хотя и не очень остро.

— Что… что это? — с недоумением спросил Вася и вновь принялся шарить в коробке, надеясь всё же найти хотя бы карманный приёмник. Но там ничего большо не было.

— Вот как, даже не узнаёшь, — опечалился Семён Иванович. — А это, Васенька, лемех, лемех от тракторного плуга, которым твой дедушка пахал колхозную землю.

— А где же подарок? — Вася всё ещё не мог прийти в себя.

— Это и есть мой самый дорогой подарок. От всего сердца. Храни на здоровье.

— Дедушка, а ведь Вася другой подарок от тебя ждал — приёмник или транзистор, — сказала Анка.

— Это какой ещё транзистор?

— А помнишь, летом к нам в колхоз ребята из города приезжали? Вася ещё с одним мальчиком подружился. А тот такой маленький радиоприёмник на шее таскал.

— Помню, помню я ту тарахтелку, — кивнул Семён Иванович. — Покою от неё не было — ни в доме, ни на улице. Нет, Васенька, не собирался я тебе такую штуковину дарить. Да и дороговата она, поди.

Покосившись на брата, Анка собралась было посмеяться; «Вот тебе и запланированный подарочек», но Вася выглядел таким растерянным, что ей даже стало жалко его.

— А лемех, он тоже подарок ничего, — шепнула она. — Ты бери, Вася, бери. Ребятам будешь показывать или в школьный музей отнесёшь.

— Сама показывай! — огрызнулся Вася, сунув лемех в руки Анке. — А мне такой утиль не требуется.

Семён Иванович грустно покачал головой:

— М-да… Не угодил, значит…

С улицы донёсся хриплый гудок грузовой автомашины, потом в окно постучали и раздался голос:

— Готов, что ли, Семён Иванович? Поехали!

— Дедушка, это кто за тобой? — спросила Анка.

— Дружок мой из совхоза, Кузьма Григорьевич. Мы с ним вместе землю пахать начинали. — Семён Иванович подхватил баул с вещами. — Ну, ребятки, давайте прощаться.

— Я тебя провожу, дедушка. — Анка сорвала с вешалки пальтишко, накинула платок на голову. — Вась, а ты чего? Поехали.

— Ладно, идите… Я вас догоню.

3

Но провожать дедушку он так и не поехал. Едва за Сёменом Ивановичем и Анкой закрылась дверь, как Вася в сердцах швырнул под лавку лемех и закрутился по избе.

Вот так получил он подарочек!

Теперь уж Анка растрезвонит по всей Ольховке, как он ластился и обхаживал деда Семёна, а получил от него вместо транзистора какой-то кусок ржавого железа. А что подумают о нём дружки: Вовка Пахомов, Петька Ремешков, с которым он поспорил, что ко дню рождения у него обязательно будет собственный транзистор? Ходи тогда с ним куда угодно: хоть в лес, хоть на речку, лови любую станцию и слушай любую передачу. Что же теперь скажут его дружки: трепач, мол, Печкин, хвастун, балаболка.

А во всём виноват дедушка: пожадничал, пожалел каких-то сорок — пятьдесят рублей на приличный подарок.

А уж он ли не ухаживал за ним последние дни, он ли не угождал ему. Носил на ферму завтраки и обеды, подменял его во время дежурства, терпеливо выслушивал все его поучения и советы.

«Ну и дед, — разобиделся Вася. — Ничем не пробьёшь, ничего из него не выжмешь. Так и придётся с этой тарелкой мириться». Он с досадой покосился на круглый динамик громкоговорителя, что стоял на комоде. Из динамика доносилось еле слышное бормотание.

Шла местная передача. Сначала передавали погоду, затем всякие новости из жизни области. Вася усилил звук и прислушался. Диктор рассказывал о том, какую работу проводит кружок «Умелые руки» при областном Доме пионеров.

Юные техники делают модели разных машин, приборов, изготовили весёлого робота. Они консультируют школьные технические кружки, оказывают помощь отдельным лицам, ветеранам труда, пенсионерам, инвалидам. Одному починили коляску, другому — телевизор, третьему смонтировали радиоприёмник.

«Вот это да! — возбуждённо подумал Вася. — А чем мой дедушка хуже других! И старый он, и на пенсии, и болезней у него хоть отбавляй. Почему бы ему подарок от ребят не получить?»

Эта мысль так глубоко засела Васе в голову, что он не мог от неё отделаться до самого вечера. Ему даже захотелось съездить в город, познакомиться с ребятами из кружка «Умелые руки» и рассказать им, какой у него несчастный и больной дедушка. Должны же они с сочувствием отнестись к такому человеку и помочь ему.

Но потом Вася решил, что в город ему лучше не показываться: пойдут всякие ненужные расспросы о дедушке, уточнения, — а ограничиться письмом. Но письмо, конечно, надо написать с умом, чтобы оно было и сдержанное, и почтительное, и немного жалостливое, и не очень длинное.

Наутро, выпроводив Анку из дому, Вася сел за письмо. И вот что он написал:

«Дорогие ребятки! Дорогие юные радиолюбители из кружка “Умелые руки” при Доме пионеров.

К вам обращается семидесятилетний старик Семён Иванович Печкин из деревни Ольховка. Я почти полностью потерял зрение, а всякие болезни и недуги, как, например, ревматизм и другие, скрутили мне руки и ноги и приковали меня к постели. Я лежу в четырёх стенах, от всего оторван и не знаю, что делается на белом свете и где какое международное и внутреннее положение.

Только я и имею радость и удовольствие, что мой внук Вася прочтёт мне иногда газету или книгу. Но обременять я его не могу, потому как ему надо учиться и выполнять всякие полезные общественные дела.

И вот я решил обратиться к вам за помощью.

Дорогие, любимые ребятки, войдите в моё бедственное положение, смастерите для меня радиоприёмник, говорящий в полный голос, ламповый, или как он там зовётся, а ещё лучше транзистор на ремешке, потому как транзистор для лежачего больного самая удобная штука. Не откажите, пожалуйста, в просьбе, дорогие ребятки, пожалейте меня, старика инвалида. Это письмо пишет под диктовку мой внук Вася, потому как мои глаза видят плохо, а пальцы скрючены от ревматизма и не могут держать карандаш. Если от вас будет какой-либо положительный ответ, то связь держите с моим внуком Васей и через него же вы можете передать мне приемник, если, конечно, сделаете его. Вы только сообщите Васе, и он придёт к вам тут как тут.

Заранее приношу вам большое спасибо и передаю горячий, пламенный привет.

Инвалид-пенсионер Семён Иванович Печкин, деревня Ольховка, Новожиловского района».

4

Дней через десять ранним воскресным утром посреди деревни Ольховки остановился запылённый, обшарпанный автобус, и из него вышли двое городских парнишек.

Не зная, в какую сторону деревни пойти, они остановили пробегавшую мимо девчушку и спросили, где проживает дедушка Печкин.

— А какой Печкин? — Девочка с любопытством оглядывала незнакомых мальчишек. — У нас Печкиных много. И молодые есть, и старые, и средних лет…

— Самый, самый старый… Наверное, пенсионер-инвалид, — пояснил высокий стриженый паренёк. — Зовут Сёменом Ивановичем. У него ещё внук есть, Вася, кажется.

— А-а, так это дедушка Печкин, — первой догадалась девочка. — Ещё его у нас Ходким кличут. Он за прудом живёт, на горушке. А вон и его внук футбол гоняет. — И она показала на зелёную лужайку под пригорком, где среди ватаги босоногих малышей ошалело метался приземистый, распаренный мальчишка в майке и засученных по колено штанах.

Он кричал, размахивал руками, требовал, чтобы пасовали только на него, и, захватив облезлый, спущенный до половины мяч, мчался к воротам противника, всё сбивая и сокрушая на своём пути.

— Познакомь нас с Васей, пожалуйста, — попросил стриженый.

— Васька… Печкин! Иди сюда! Приехали к вам! — закричала девочка, но тот ничего не слышал. — Вот оглашенный! Теперь не дозовешься, — развела она руками и остановила пробегавшего мимо конопатого мальчишку в длинных холщовых трусах, самодельных бутсах и наколенниках, сделанных из кусков автомобильной шины. — Слышь, Пахомов, позови своего дружка. Видишь, к его дедушке из города приехали.

— Нельзя, тренировка у нас, — отмахнулся Пахомов, но, взглянув на незнакомых мальчишек, задержался. Одеты они были в клетчатые ковбойки, куртки на «молниях»; на груди одного какой-то чёрный ящичек, другой держит в руке фотоаппарат «Зоркий». — Снимать будете, да? — заинтересовался Пахомов.

— Возможно, — кивнул стриженый.

— Тогда сейчас, — согласился Пахомов и побежал к футбольной площадке.

Выждав, когда Васька Печкин растолкал малышей и пушечным ударом забил мяч в ворота противника, он схватил приятеля за руку, оттащил в сторону и торопливо сообщил, что к его дедушке приехали из города какие-то ребята.

— С фотоаппаратом… Говорят, снимать будут…

— Кого снимать? Дедушку? Это ради чего?.. — удивился Васька и обернулся через плечо: к футбольной площадке действительно подходили двое незнакомых мальчишек.

— Не знаю, — пожал плечами Пахомов. — Так мне Зойка сказала.

— «Зойка сказала»! — передразнил Вася приятеля, зная его страсть всегда первым сообщать новости. — Слышал звон, да не знаешь, откуда он.

Всё же и без того распаренному Ваське стало ещё жарче. Он стащил майку и вытер взмокшую грудь и спину. Неужели эти ребята в самом деле приехали из города? Но зачем? Может быть, по тому самому письму, которое он написал в Дом пионеров от имени дедушки? Наверное, ребята хотят повидать его, о чём-то расспросить, что-то узнать. Но при чём здесь фотоаппарат, зачем приезжие собираются снимать дедушку?

Нет, Васька ничего не понимал. А городские ребята были всё ближе и ближе.

Что же всё-таки делать? Сейчас приехавшие, наверное, попросят пригласить их в дом, познакомить с дедушкой.

Хорошо ещё, что тот уехал в дом отдыха и они не могут встретиться с глазу на глаз с «прикованным к постели» Сёменом Ивановичем, как Васька расписал в письме.

«Прямо-таки повезло, — облегчённо вздохнул он. — Вовремя дедушка уехал».

А вдруг дома окажутся мать или сестрёнка Анка? Тогда уж шила в мешке не утаишь, всё откроется, всё вылезет наружу. И гори тогда Васька Печкин синим огнём, пропадай пропадом…

— Слушай, Пахом! — шепнул он приятелю, с силой стискивая его хилые плечи. — Не в службу, в дружбу. Я тебе после всё, всё обтолкую. Иди сейчас к приезжим. И задержи их… хоть самую малость. Потом к нам в дом приведёшь. Я их там встречу. И, главное, следи, чтоб Анка о городских ребятах ничего не узнала. Встань у нашего крыльца и не пускай её в дом.

— Её не пустишь! — пожаловался тот. — Она такие приемчики знает… Раз — и с копылков долой!

— Эх ты, слабак! — поморщился Вася. — Тогда Петьку на подмогу возьми. Вдвоём-то управитесь?

— Вдвоём-то да… — вздохнул Пахомов. — А почему всё же Анку в дом нельзя пускать?

— Я ж тебе говорил — потом всё узнаешь. А пока действуй, рой землю.

С сожалением посмотрев на свои знаменитые наколенники и шофёрские перчатки, которые не удалось испытать в футбольном побоище, Пахомов направился навстречу городским ребятам, а Васька, раскатав засученные штанины, побежал к своему дому.

По пути он всё обдумал. Если дома окажется мать, то он скажет, что в магазин сельпо только что завезли красивые косынки, и тогда мать как ветром сдует. А сестре придётся сплести побасёнку о том, что её по важному делу срочно председатель совета отряда вызывает — Анка любит всякие срочные вызовы.

Но, к счастью, дома не оказалось ни матери, ни сестренки. Вася ополоснулся под умывальником холодной водой, сменил мокрую майку, причесал влажные волосы — теперь можно и гостей встречать.

5

Вскоре на улице показались городские ребята, сопровождаемые Вовкой Пахомовым и его приятелем Петькой Ремешковым.

Деревенские мальчишки шли неторопливо, останавливались то у пруда, затянутого зыбкой ряской, то у колодца с длинным журавлём, то на лужайке среди ослепительно белых гусей, и, приняв картинные позы, просили городских «щёлкнуть» их на память.

«Вот прилепились», — с досадой подумал Вася и, распахнув створки рамы, подал Пахомову знак, чтобы они с Петькой не очень-то задерживали гостей.

Наконец те переступили порог избы. Поздоровались, представились: они из города, из Дома пионеров. Высокий, стриженый, светлоглазый назвал себя Юрой Кравцовым из кружка «Умелые руки». Второй — пониже ростом, цыганистый, юркий — был Саша Синицын из отряда «Красные следопыты».

«Умелые руки» — это, пожалуй, то, что нужно, — удовлетворенно подумал Вася, приметив на груди у Юры аккуратный чёрный, лакированный транзистор. — А вот при чём тут «Красные следопыты»?

— А что вы умеете, «Умелые руки»? — снисходительно спросил он.

— Мы-то? Да кое-что умеем… — усмехнулся Юра и достал из кармана затёртое письмо в голубом конверте с изображением Московского Кремля.

— Узнаёшь? Твоё письмо?

— Моё, — не очень уверенно признался Вася. И, не зная, как дальше будут развиваться события, поспешил объяснить: — Ведь дедушка-то у меня больной, немощный… попросил… вот я и написал.

— И очень правильно сделал, — одобрительно кивнул Юра. — Давно бы надо так. А теперь полный порядок. Наш кружок уже начал для Семёна Ивановича приёмник делать.

— Ух ты! — вырвалось у Васи. — А какой приёмник будет?

— Ребята пока схему отрабатывают, ищут лучший вариант, — пояснил Юра. Потом, сняв с плеча ремешок и включив, протянул Васе транзистор. — Если дедушка пожелает, можно и такой сделать. На полупроводниках. А можно и по другой схеме, ламповый, побольше размером.

Вася так и прилип к чёрному, лакированному ящичку. Крутил винты, менял настройку, ловил одну станцию за другой, и лицо его растягивалось в блаженной улыбке.

— Хорош! Хорош транзистор! Вот такой и делайте. Дедушка будет доволен.

— Слушай, Вася, — вдруг с решительным видом подступил к нему красный следопыт Саша Синицын. — А твой дедушка в самом деле Семён Иванович Печкин? Так его всегда и звали? И это без выдумки, без подвоха?

— В самом деле, — признался Вася, озадаченный столь неожиданным вопросом. — Всю жизнь так и звался. Хоть по паспорту проверьте. А ещё у него кличка есть: Семён Ходкий.

— Вот-вот, Семён Ходкий. Так и в воспоминаниях сказано, — вслух подумал Саша, переглядываясь с Юрой. — Значит, всё сходится в точности. Спасибо тебе. Ты молодец. Прими самую горячую благодарность от наших красных следопытов.

— Ка… кую… благодарность? — От удивления Вася начал даже заикаться.

— Понимаешь… — принялся объяснять Саша. — Это ведь очень здорово, что ты нам письмо прислал от имени своего дедушки. Это прямо находка для наших красных следопытов. Ты знаешь, какой человек твой дедушка?

Вася пожал плечами:

— Ну, какой человек… самый обыкновенный…

— Ничего ты не понимаешь, — отмахнулся Саша. — Да Семён Иванович настоящий ветеран, знаменитость… сама живая история.

И он рассказал, как красные следопыты при Доме пионеров уже давно занимаются поисками зачинателей колхозного движения в их округе. В архивах и краеведческом музее им уже удалось обнаружить немало интересных документов, а в городе и деревнях найти живых людей и записать их воспоминания о том, как создавались первые сельскохозяйственные артели и коммуны.

Одним из таких людей оказался рабочий завода «Красный металлист» Степан Васильевич Синицын, Сашин дедушка. В двадцатые годы Степан Васильевич был послан от завода в пригородную деревню Ольховку помогать крестьянам строить коммуну. Там он познакомился и подружился с молодым парнем Семёном Печкиным. Они вместе воевали за коммуну, были ходоками в столицу, получили первый трактор, вместе пахали на нём. Вот тогда их и прозвали Степан Ходкий да Семён Ходкий.

— Это тебе всё дедушка рассказал? — нетерпеливо спросил Вася.

— Нет, — запнулся Саша. — Дедушку я не помню… Он погиб ещё в двадцатые годы… Его кулаки убили. Обо всём этом нам, следопытам, бабушка рассказала: она вместе с дедушкой в коммуне жила. От неё же мы и про Семёна Ивановича Печкина узнали — первого тракториста в коммуне. Стали его искать, долго искали. Печкиных в районе много, и мы всё не на того попадали. Ведь Семён Иванович раньше не в Ольховке жил, а в другой деревне. И вдруг ты нам письмо от его имени присылаешь. И адрес. Вот мы и здесь.

Вася ничего не понимал. Его тихий, неприметный дедушка — и вдруг… знаменитый ветеран колхоза.

— Да нет… Это, наверное, не он. Другой какой-нибудь Печкин, — покачал головой Вася. — У нас в деревне Печкиных хоть пруд пруди.

— Но ты же сам сказал: у дедушки кличка есть — Семён Ходкий. А в воспоминаниях Семён Ходкий то и дело упоминается. Да и вообще у вас не просто семья, а настоящая колхозная династия, — сказал Юра. — Дед — тракторист, ветеран колхоза, мать — доярка, отец был известным бригадиром-полеводом.

У Васи вспыхнули было узкие глазки, но тут же он нахмурился, чтобы не выдать охватившего его ликования. Оказывается, он не просто внук своего знатного деда, а член колхозной династии. А это уже кое-что значит…

— Правильно, династия… Так оно и есть! — не стал больше спорить Вася. А про себя подумал, что это даже неплохо, что дедушка оказался таким знаменитым. Теперь уж «Умелые руки» расстараются, сделают ему приёмник. Можно было попросить изготовить и что-нибудь посущественнее: телевизор, к примеру.

— Вот мы ради Семёна Ивановича и приехали, — продолжал Саша, следопытским взглядом, как он считал, обшаривая избу. — Очень надо нам с ним повидаться. Заснять его, воспоминания записать. Где он сейчас?

— Дедушка-то? — переспросил Вася, выигрывая время. Главное сейчас — не проговориться, не дать городским ребятам встретиться с Семёном Ивановичем. — Он же писал вам, что к постели прикован. А тут ему ещё хуже стало… Пришлось в больницу отправить.

— Что с ним? — обеспокоился Юра. — С глазами плохо?

Вася неопределённо махнул рукой:

— Хворей у него полна коробочка…

— Вот незадача… — вздохнул Саша и посмотрел на Юру.

Что ж теперь делать? Ведь задание у них срочное и безотлагательное: разыскать деда Печкина, познакомиться с ним, установить связь, записать его воспоминания и пригласить на слёт красных следопытов, что должен состояться в Доме пионеров в мае месяце.

— Может, нам в больницу к нему сходить? — предложил он и спросил Васю, куда поместили дедушку.

— Это далеко, — поспешил объяснить Вася. — В нашей участковой места не было… В другой район отвезли. Да и не пускают пока к дедушке… запрещено… по состоянию здоровья.

Саша с Юрой приуныли. Раз такое дело, дедушку, конечно, тревожить нельзя. Придётся, видно, ждать его возвращения из больницы. Но как же быть со слётом? Ведь он не за горами, а у них никаких материалов о дедушке Печкине! Ни фотографии, ни документов, ни воспоминаний, ни единой, хотя бы маленькой, реликвии.

— Может, ты что-нибудь про дедушку знаешь? — обратился Саша к младшему Печкину.

Вася почесал в затылке: что же ему ответить? Сказать, что он ничего не знает о прошлой жизни дедушки — а он действительно ничего не знал, — значит, убить всякий интерес городских ребят к деду, навести их на мысль, что дед совсем не тот, за кого они его принимают.

— Как не знать, — осторожно ответил он. — Ведь рядом живём, под одной крышей.

— Так расскажи, пожалуйста. Может, ты дедушкины рассказы запомнил, документы какие видел, справки?

— Видел кое-что. Только дедушка всё под замком держит. Скрытный он… Редко кому показывает. — Взгляд Васи неожиданно задержался на запылённом лемехе, который валялся под кроватью. Он поднял его и смахнул пыль. — Мне он, правда, вот что подарил… Помни, говорит, внучек, как мы артельную землю пахали…

— Ого! Лемех от тракторного плуга, — обрадовался Саша.

— Наверное, от того самого… от первого, — высказал предположение Юра.

— Вот бы в музей такую реликвию.

— Отличный экспонат!

— А вы берите, если надо, берите, — расщедрился Вася. — Мне не жалко.

— Спасибо… Мы с радостью. — Саша принял лемех, бережно завернул в газету, но прежде чем опустить его в портфель, задумчиво сказал, что лемех без сопроводительной надписи — просто кусок железа. Вот если бы Семён Иванович сказал про этот лемех какие-нибудь слова, объяснил, откуда он появился и что с ним связано, тогда бы ему цены не было. Но всё это надо узнать от самого деда Печкина, записать с его слов.

— Но ведь дедушка болен, — растерянно заметил Вася. — Не пустят меня к нему…

— Я понимаю, — задумчиво согласился Саша. — Семёна Ивановича беспокоить, конечно, нельзя. А может, так сделать…

И он посоветовал Васе расспросить обо всём других стариков колхозников. Они, наверное, многое могут рассказать, о дедушке — как тот за коммуну воевал, как в Москву ходоком ходил, как трактор раздобывал. И про лемех всё выяснить, и всякие документы о ветеранах колхоза собрать. А если Васе одному будет трудно справиться с такой работой, придётся ему привлечь на помощь других пионеров.

«Вот не было печали… ещё и привлекать кого-то», — с досадой подумал Вася, косясь через окно на улицу. А вдруг появится Анка, ворвётся в дом и испортит ему всю игру? Ох, поскорее бы отделаться от этих городских ребят.

— Ты понимаешь, — войдя в роль, наставительно продолжал Саша. — Было бы очень хорошо, если бы и у вас в колхозе появились свои красные следопыты. Тогда бы мы действовали заодно: установили бы связь, проводили вместе поиски, обменивались материалами. Правда, здорово?

— Да, да, понимаю, — забормотал Вася. — Ладно уж, подберу я ребят… будем искать, записывать. А дедушке полегчает, я у него и в больнице побываю…

— Ну, Вася, не знаю, как и благодарить тебя, — растрогался Саша. — Прямо сказать, ты нам, следопытам, первый друг и помощник. — И он, вопросительно посмотрев на Юру Кравцова, спросил, когда «Умелые руки» управятся с транзистором для деда.

— Мы не задержим, — сказал Юра. — Как Семён Иванович просил ко дню рождения — так и сделаем.

— Красота! — довольно улыбнулся Вася. — А может, и дедушка к тому времени из больницы выйдет — вот радость ему будет!

— Договорились, всё приготовим точно в срок, — заверил Юра и предложил Васе приехать к ним, в Дом пионеров, познакомиться с членами кружка «Умелые руки», выбрать на свой вкус образец транзистора.

У Васи внутри всё так ходуном и заходило. Ребята из города, как видно, не болтуны, к его письму отнеслись со всей серьёзностью, к делу уже приступили, а теперь даже приглашают его побывать у них в Доме пионеров. А уж там он постарается, чтобы дело шло побыстрее. Теперь можно считать, что транзистор у него в руках.

— Так приедешь к нам? — вновь спросил Юра. — Это же близко. На автобусе всего час езды.

— Можно, пожалуй, — согласился Вася.

— Ну вот и лады! — сказал Саша и стал прощаться: — Значит, мы обо всём договорились. Ждём тебя к себе. С новостями, с материалами. И почаще сообщай нам о дедушкином здоровье.

— А за транзистор не беспокойся, — кивнул Юра. — Сделаем самый лучший.

Вася проводил гостей до калитки, пожал им руки; дождался, когда они, спустившись с пригорка, повернули к автобусной остановке, и только после этого вернулся в дом.

6

Когда городские ребята уехали, Васю всё-таки охватили сомнения. До сих пор про деда никто ничего особенного не говорил. Дед был как дед. Мало ли таких дедов в деревне! Родители тоже ничем не выделялись. Мать работала рядовой дояркой, покойный отец — бригадиром-полеводом. Но то, что их семья оказалась не просто семьёй, а знатной колхозной династией, — это было событие, новость. И эту новость открыл не кто иной, как он, Вася Печкин. И пусть хоть это произошло случайно, благодаря его жалостливому письму городским пионерам, но всё же получилось необыкновенно здорово.

Только теперь надо крепко подумать, как вести себя дальше. Следопыты уехали, но про их задание забывать никак нельзя. А вдруг они ещё раз заявятся в колхоз и непременно пожелают побывать у дедушки в больнице. Значит, сейчас надо побольше собрать о нём материалов, укрепить неожиданно открывшуюся знаменитость деда. Нечего ему прибедняться, нечего ронять славу печкинской династии…

Но где и как найти материалы? Анке о приезде городских следопытов знать, конечно, не следует, но дневник, который она вела, мог бы ему пригодиться.

И Вася занялся поисками.

Анкин дневник — толстую тетрадь в клеёнчатой обложке — он нашёл в сенях, за ларём с мукой, но ничего особенного в нём не обнаружил.

На первых страницах были наклеены вырезанные из журналов фотографии цветов и птиц, потом шли тексты модных песенок, озорных деревенских частушек и короткие записи о подругах, их сердечных тайнах и секретах. Затем Вася прочёл несколько страниц о себе — какой он хитрец да пройдоха, как ловко умеет выкручиваться из всяких трудных положений и как плохо относится к дедушке Семёну.

О прошлой же жизни дедушки в дневнике ничего не было сказано. Вася положил Анкино бумагомарание на старое место и стал продолжать поиски. Но действовать приходилось весьма осторожно, потому что второй такой зловредной сестрицы, как Анка, не было ни у кого на свете! Сестрица всё видела, всё знала, во всё успевала сунуть свой птичий носик. И конечно, как Вася ни таился, Анка всё равно накрыла его, когда он с головой влез в нижний ящик старого комода, который испокон веков стоял в тёмном углу кухни.

Кажется, всё Вася предусмотрел: двери прикрыл, окна задёрнул занавеской. И когда откуда-то сверху раздался въедливый голосок Анки, Вася чуть не прищемил ящиком голову.

Анка стояла снаружи избы, на приступке, и поверх занавески заглядывала в форточку.

— Я вот маме скажу!

— Ну и говори! — не на шутку рассердился Вася. — Об вас же обо всех хлопочу…

— Это ты-то?

— Я-то!

Пришлось рассказать Анке про городских следопытов, которые давно разыскивали их деда, Семёна Ивановича Печкина. При этом Вася напирал на то, какой, оказывается, знаменитый у них дедушка и как он незаслуженно забыт в колхозе. Первый тракторист в районе, крестьянский ходок, основатель династии… О том, какую всё это сулило выгоду, он благоразумно промолчал.

— Какой ещё династии? — удивилась Анка.

— Да нашей же, Печкиных! Ты теперь тоже вроде из династии.

Ничего не поделаешь: приходилось и с Анкой делиться новостью.

Вася сдвинул занавеску, открыл окно. Анка через подоконник влезла в кухню.

— А чего ты в комоде шарил? — спросила она, с любопытством оглядывая брата.

— Документы нужны, материалы всякие, — признался Вася. — Помнишь, дедушка мне старый лемех подарил… Как они обрадовались, эти следопыты! Я даже пожалел, что так зазря отдал его.

— Видишь, — вскинулась Анка, — а ты ещё дедушку обидел, лемех за подарок не посчитал!

Но и её уже увлекла новость. Анке и в голову не приходила мысль о какой-то выгоде. Но она была девочкой по-хорошему самолюбивой, гордой, хотя ни за что бы в этом не призналась. И мысль, что её дедушка оказался таким знаменитым и что их семья Печкиных не просто обычная, рядовая семья, а знатная колхозная династия, пришлась ей по душе.

— А давай вместе искать, — предложила она.

И они принялись шарить по всем углам избы, по всем полкам, обследовали ящики комода, платяной шкаф, заглянули в материнский сундук, что стоял в сенях. Потом забрались на чердак, завешанный берёзовыми вениками, и за печной трубой обнаружили старую порыжевшую кожаную кепку, дырявый комбинезон тракториста в масляных пятнах и сношенные, заскорузлые сапоги.

— Это всё дедушкино, я знаю, — обрадовалась Анка.

Вася обшарил карманы комбинезона, заглянул в раструбы сапог — не спрятан ли там какой-нибудь свёрток с Почётными грамотами или старыми газетными вырезками. Но ничего такого, что бы говорило о необыкновенных подвигах деда Сёмена, не было.

— Да-а… — разочарованно протянул Вася. — Не ахти какие находки… Про худые сапоги да старую кепку много чего не доложишь.

— А кому докладывать-то надо? Зачем? — насторожилась Анка.

— Городские просили, — спохватившись, промямлил Вася. — Они там у себя слёт следопытов проводят… выставку готовят.

— Тогда нам дедушку срочно повидать нужно. Расспросить обо всём, записать… Вот давай завтра же и поедем к нему.

Вася задумался. А вдруг следопыты из города напутали и дед Семён ничем особенным не знаменит? А они с Анкой только растревожат его, собьют с толку.

Нет, лучше к деду им пока не заявляться и ничего ему не говорить, а постараться здесь, в колхозе, собрать о нём побольше интересных материалов.

— Без нас съездят, — хмуро сказал он. — И запишут всё, что надо.

— Кто бы это? — полюбопытствовала Анка.

Отведя глаза в сторону, Вася сказал, что следопыты из города прямо от них поехали к дедушке в дом отдыха. Там они его сфотографируют и запишут его воспоминания.

— А мы лучше другим займёмся, — продолжал он. — Соберём свою группу следопытов. Я вот, ты с девчонками, Ремешкова с Пахомом позовём. Пойдём по домам, опросим стариков, запишем всё.

— Ой, Вася! — ахнула Анка. — Чего это с тобой?.. Активистом заделался. Раньше на такие дела тебя калачом не заманишь.

— То раньше, — отмахнулся Вася. — А теперь я понимать стал… нельзя свою династию забывать.

Анка охотно согласилась, и в этот же день её пионерское звено приступило к следопытской работе.

А ещё через несколько дней девушка-почтальон доставила Васе Печкину письмо. Оно было от Саши Синицына.

Саша сообщал, что слёт красных следопытов состоится двадцать пятого мая. Если Семён Иванович Печкин к этому числу не поправится и не выйдет из больницы, то с рассказом о жизни дедушки придётся выступить на слёте его внуку Васе.

«Ждём тебя с интересным сообщением, — писал в конце письма Саша. — Очень просим, чтобы дедушка Семён внимательно проверил записанные тобой воспоминания и заверил их своей подписью. И ещё просим раздобыть какие-нибудь новые экспонаты для нашего музея, а также уговорить дедушку написать несколько приветственных слов участникам слёта. Там же на слёте Семёну Ивановичу будет вручён подарок от пионеров. Ждём тебя 25 мая, к 12 часам дня».

— Кто это тебе пишет? — спросила Анка. Она попыталась было через плечо брата заглянуть в письмо, но Вася вовремя успел сунуть его в карман.

Про следопытский слёт, про своё сообщение на нём и подарок деду он, конечно, промолчал и только сказал, что городские просят прислать им для музея ещё какие-нибудь экспонаты.

— А может, им дедушкин комбинезон отдать? И кепку, — предложила Анка.

— Можно, конечно, — согласился Вася и про себя подумал, что куда ни кинь, а к дедушке ему всё же придётся съездить.

И наутро, ничего не сказав ни матери, ни сестрёнке, он отправился в колхозный дом отдыха.

7

Вася твёрдо решил, что разговор с дедушкой начнёт при людях. И чем больше будет отдыхающих, тем лучше. Все они станут вроде Васиными союзниками, и деду некуда будет деваться, когда внук расскажет о его славном прошлом.

В доме отдыха Вася довольно быстро отыскал Семёна Ивановича. Тот оказался на городошной площадке. Он на глазах у Васи бросил окованную железом биту, и так удачно, что первым ударом распечатал «письмо». Видно, Семён Иванович и до этого играл хорошо, потому что болельщики, окружившие городошную площадку, шумно его хвалили.

Но, вместо того чтобы выступить вперёд и в такой удачный момент увенчать дедушку новыми лаврами, Вася почему-то задержался. Он переминался с ноги на ногу у колючих кустов шиповника, глядел на обветренное, иссечённое морщинами лицо дедушки, на вислые усы, на его незащищённые открытые глаза… Было в них что-то смущавшее Васю.

Дед никогда не был ни первым силачом в деревне, ни говоруном, никогда не лез вперёд других.

Правда, своё дело он знал неплохо, до сих пор к нему заглядывали посоветоваться молодые трактористы, но так всю жизнь он и просидел за баранкой.

Сейчас Васю остановило не только смущение перед толпой незнакомых людей. Его удивило, как дружески, даже любовно смотрели они на дедушку, говорили с ним, ждали от него ответных слов, улыбки, внимания. Васе даже показалось, что здесь все уже знают о славном прошлом Семёна Ивановича, потому так по-доброму к нему и относятся. Но он тут же вспомнил, что к деду и в колхозе всегда льнули люди…

Впрочем, размышлять было некогда. Дальнозоркие глаза дедушки уже разглядели Васю, и Семён Иванович проворно пошёл к нему, приглашая и других отдыхающих разделить его радость:

— Глядите-ка! А ко мне внук пожаловал!

Тотчас и на Васю хлынули те волны человеческого доброжелательства, которые всегда окружали деда. Совсем незнакомые люди улыбались Васе, хлопали его по плечу и явно были готовы принять в свою компанию… И дед уже что-то говорил им о внуке, хвалил его, хотя хвалить-то, пожалуй, было и не за что.

Всё это не очень понравилось Васе, и он потянул дедушку в сторону.

— Что-нибудь случилось? Заболел кто? — опять громко заговорил Семён Иванович при всех, и незнакомые тоже насторожились, будто и им было до этого дело.

Вася только головой замотал.

— Ага, понятно! — догадался дед. — Значит, секретный разговор будет.

И он, подмигнув приятелям, пошёл с Васей в сторону. Внук увёл деда довольно далеко.

— Куда ты меня тащишь? — остановился наконец Семён Иванович. — Давай тут присядем.

Они зашли в беседку, густо оплетённую диким виноградом. Здесь было прохладно, тихо. Неизвестно почему, Вася начал совсем не так, как хотел:

— Ты, дедушка, не ругайся… Ну, виноват я. Так я же не знал…

— О чём ты?

— Да я про лемех… Который ты мне подарил. Исторический экспонат.

— Экс… как ты говоришь? Это что же будет?

— Ну, реликвия… Живая история.

— Живая история! Правильно… Этим лемехом первый трактор поднимал первую артельную борозду. Вот какой это лемех.

— А я его отдал.

— Отдал? Кому?

— Следопытам из города… для музея.

— Каким следопытам? — не понял Семён Иванович.

Торопясь, через пятое на десятое, Вася рассказал, что произошло за последнее время. Рассказал, как из города приезжали следопыты, как они интересовались его, дедушкиной, жизнью и как по их заданию он вместе с колхозными пионерами собрал уйму материала о необыкновенном дедушкином прошлом.

Обо всём этом он, Вася, даже написал целое сочинение и должен зачитать его на слёте следопытов, который в ближайшие дни состоится в городском Доме пионеров.

— Я, дедушка, от твоего имени всё написал, — признался Вася, доставая из кармана свёрнутую в трубку школьную тетрадку. — Тебе только прочесть осталось да подпись поставить… Мол, всё точно и правильно.

— Ну-ка, ну-ка, что ты там насочинял? — заинтересовался Семён Иванович, беря у Васи тетрадь.

Он нацепил на нос очки в железной оправе и углубился в чтение. Читал неторопливо, раздумчиво, частенько хмыкал, почёсывал затылок, пока не отложил тетрадь в сторону.

— Вот это да-а… — Дед сокрушённо покачал головой. — Наворотил ты, внучек, всякой всячины. Вали, мол, кулём, потом разберём.

— А что? — насторожился Вася. — Разве неправильно? Я же как лучше хотел…

— Лучше? Кому? — переспросил дед. — Интересно, какая с того польза будет, если ты меня, деда Печкина, в герои произведёшь?

Было мгновение, когда Вася чуть не ляпнул, какую от всего этого можно извлечь пользу. Транзистор вот-вот будет у них в руках. И это только начало. Потом посыплются на семью Печкиных и другие блага: дедушку приглашают в город, он выступает по радио и телевидению, к нему приезжают корреспонденты, в колхозе с ним, как с заслуженным ветераном, считаются, предоставляют всяческие льготы.

Но Семён Иванович сидел задумчивый, без улыбки. И у Васи язык не повернулся, чтобы заговорить о каких-то там выгодах.

— Задал ты мне задачку, — бормотал между тем Семён Иванович и вдруг с серьёзным видом попросил: — Помог бы ты мне, Василий!

— В чём это?

— Ты рассуди своей головой… Сколько у нас в деревне стариков вроде меня?

— Не знаю, не считал…

— Семеро нас таких стариков! А ты в своей тетрадочке такое написал, что шуметь начнут про одного Семёна Печкина. Хорошо это?

— А чем плохо?

Семён Иванович покосился на внука:

— Ты уж взрослый парень и должен понимать. Мы, старики, тоже когда-то были ребятами, вот как вы, теперешние. Потом подросли, мужиками стали. А всё равно — жизнь на виду, всё друг про дружку знали… И сейчас хоть мало нас осталось, но мы про себя всё помним. Кто как жил да куда клонился. Понятно?

Вася невольно поднял голову и встретил строгий взгляд дедушки.

— Понятно, — на всякий случай ответил он.

— А что тебе понятно?

— Ну, рассердятся старички, приятели твои… Обижаться станут.

— Не то главное, что обижаться станут, — перебил его Семён Иванович. — А то, что, может, обида эта — справедливая.

— Как это справедливая? Разве не ты первым трактористом был, не в тебя кулаки стреляли?..

— Подумаешь, событие! А разве другие меньше перетерпели да вынесли… Вот хотя бы покойный Степан Синицын, слесарь с завода, председатель нашей коммуны. Или возьми бабку Евдокию Грачёву. Она же из всей округи первой из девчат за трактор села. Ни угрозы её не испугали, ни клевета, ни проклятья. Да ещё и других женщин подняла. Честно жила Евдокия, смело, ни о какой корысти для себя не думала. Ну, и поплатилась за это. Словили её кулаки ночью в поле, облили керосином да и подожгли, как вот известного сибирского тракториста Дьякова. Еле мы тогда спасли Дуняшу, огненную нашу трактористку. А теперь она параличом разбита, к постели прикована.

— Дедушка, — признался Вася, — так мы и про Евдокию Грачёву материал собрали… беседовали с ней наши ребята.

— А раз знаете, надо бы её первым числом и упомянуть. А ты всё про меня да про меня… Я, конечно, прятаться не собираюсь, но и наперёд тоже лезть не хочу… — Семён Иванович решительно вернул Васе тетрадь. — Так что, дорогой мой внучек, ничего я тебе пока не подпишу. Лучше забудь ты своё сочинение. И начни всё заново, коль следопытом заделался. Но чтобы всё по правде было описано, по справедливости.

— Дедушка, миленький, — заныл Вася, — так ведь после же завтра слёт в Доме пионеров… о тебе говорить будут. Меня с сообщением ждут… И музей там открывается…

— Музей, конечно, хорошо. И что стариков не забывают — тоже похвально. — Семён Иванович задумался и вдруг крепко ухватил внука за плечо. — А не поехать ли нам сейчас в город, к твоим следопытам? Узнаем, что там да как, музей этот посмотрим…

— Что ты, дедушка! — опешил Вася, он никак не ждал такого поворота. — Ты же больной… На излечении находишься. У тебя ещё путёвка не кончилась.

— Какой там больной! — отмахнулся дед. — Козла забиваю да в городки дуюсь. Сейчас вот доложусь директору, и поедем.

8

Им повезло: в город шёл служебный автобус, и Семёну Ивановичу разрешили до обеда отлучиться в город.

Вася стоял у распахнутой двери автобуса, словно приговоренный к казни.

— Ты что, внучек? — с удивлением спросил его дед. — Приболел, что ли? Не поедешь со мной?..

Вася, которого бросало то в жар, то в холод, на мгновение представил себе, как они с дедом появляются в Доме пионеров, как встречаются с Сашей и Юрой, как те поздравляют Семёна Ивановича с выздоровлением и подносят ему транзистор на кожаном ремешке.

— Мне бы домой надо… — пролепетал Вася. — Мамка просила помочь капусту сажать.

— Раз надо, так надо, — согласился дед. — Тогда хоть объясни мне, где этих следопытов искать да кого спросить.

И тут Васю осенило, что история с его жалостливым письмом и транзистором может открыться и без его присутствия. Нет, уж лучше он поедет в город, попробует что-нибудь сделать, чтобы эта история не всплыла наружу.

— Ладно, поехали, — буркнул Вася. — А то ещё заплутаешься без меня.

…Жизнь в Доме пионеров шла своим чередом. В одной из комнат репетировал духовой оркестр, в другой — хор разучивал новую песню, в мастерской технического кружка стучали молотки, фыркали пилы, в спортзале сражались волейболисты.

Приехавших Васю и Семёна Ивановича пионеры встретили, как дорогих гостей, и принялись показывать им свой дом.

Улучив удобный момент, Саша Синицын задержал Васю в одной из комнат и устроил ему строгий допрос:

— А ты хорош!.. Не мог предупредить, что твой дедушка выздоровел и приехать к нам согласился.

— Так он ещё не совсем выздоровел… Его только на часок-другой отпустили. Ему ваш музей посмотреть захотелось.

— Всё равно надо бы заранее сообщить. Мы бы его не так встретили. С музыкой, с почестями…

— Ни к чему это, — нахмурился Вася. — Не знаешь ты моего дедушки. Не любит он, чтобы шумели… И вот ещё что… — Он запнулся и оглянулся по сторонам. — Вы насчёт приёмника… ну, транзистора того самого, помолчите лучше. Не нужно его дедушке подносить. У него уже есть — правление колхоза ко дню рождения подарило.

— Вот оно как, — разочарованно протянул Саша. — А наши «Умелые руки» уже постарались, закончили транзистор. Куда же его теперь?

У Васи появилась робкая надежда, что всё обойдётся. Он умоляюще посмотрел на Сашу и попросил вернуть письмо, написанное им от имени дедушки Семёна Ивановича Печкина.

— Зачем дедушке второй транзистор? Ему и одного хватит. Вы его ещё кому-нибудь подарите…

А пионеры в это время водили Семёна Ивановича по всему дому, показывали ему работы юных художников, скульпторов, резчиков по дереву.

В мастерской кружка «Умелые руки» дед увидел разные чудеса технической смекалки, начиная от действующих моделей шагающего экскаватора и гусеничного трактора последней марки и кончая железным роботом, который встретил деда приветственным возгласом: «Добро пожаловать!»

Потом Семёна Ивановича привели в следопытский музей, где размещалась выставка трудовых и ратных подвигов лучших людей области. Дед тотчас направился к той стене, где висел увеличенный фотографом портрет молодого светлоглазого парня. Из-под кожаной кепки выбивался густой чуб, на лице навечно застыла широкая улыбка. Это и был геройский дедушка Саши Синицына.

— Ну, здравствуй, Степан Ходкий! Здравствуй, дружище! — еле слышно и весь как-то подобравшись, шепнул Семён Иванович. — Вот где пришлось встретиться. — Потом оглядел столпившихся у витрины пионеров: — А где же внучек Степана Васильевича?

Ребята подтолкнули к деду Сашу Синицына.

У Семёна Ивановича дрогнуло было лицо, но он быстро совладал с собой и обнял мальчика за плечи.

— Правильно поместили… Спасибо вам за память. Для наших крестьянских мест золотой был человек Степан Васильевич.

— А рядом будет ваш портрет, — сообщил Саша.

— Вот этого, пожалуй, не надо, — покачал головой Семён Иванович. — Ни к чему. У нас ведь в Ольховке и более достойные люди есть. Уж лучше вы сделайте нам другой подарок…

— А мы уже сделали, — радостно подхватил Юра Кравцов. — Лично для вас.

Вася, стоявший позади всех, похолодел, будто его пихнули в ледяную прорубь.

— Это что ж за подарок такой? — с недоумением спросил Семён Иванович.

Юра многозначительно улыбнулся.

— Одну минуточку… Сейчас увидите. — И он опрометью выбежал из комнаты.

Семён Иванович посмотрел на ребят посерьёзневшими глазами.

— Вы меня, ребятишки, не обижайте. Мне лично дарить ничего не надо. Некрасиво это и не к чему. А вот помогите нашим ольховским ребятам сделать такую же выставку, как у вас. Про славу отцов и дедов. Чтобы все наши колхозники знали об этом.

Он не успел договорить, как в комнату вошёл Юра и протянул Семёну Ивановичу транзисторный приёмник.

— Вот, пожалуйста!

Вася даже приподнялся на цыпочках и вытянул шею, чтобы лучше рассмотреть приёмник. Чёрный, лакированный, с белыми поперечными полосами, с блестящими винтами и кнопками, на жёлтом гибком ремешке, он, казалось, излучал сияние.

А Юра между тем произносил, видимо, заранее приготовленную речь — поздравил от имени пионеров дорогого Сёмена Ивановича с семидесятилетием со дня рождения, пожелал ему крепкого здоровья, счастья и всяческих успехов в жизни.

Потом, не выдержав официального тона, принялся объяснять:

— Вы знаете, какой это приёмник! Транзисторный. На полупроводниках. Сделан по самой новейшей схеме… Любую станцию принимает…

— Погоди, погоди, — нахмурился Семён Иванович, отстраняясь от транзистора. — Это с какой же мне стати привалило такое?

— Так вы же, дедушка, сами просили. Чтоб полегче был. И на ремешке. И самой последней марки.

— Я?! Просил?

— А как же… — настаивал Юра. — У нас и ваше письмо есть. Ну, не ваше, скажем, а от вашего имени. Вы его своему внуку Васе продиктовали. Сами-то вы болели тогда. — Он достал из кармана затёртый голубой конверт с изображением Московского Кремля и передал его Семёну Ивановичу.

Не скрывая изумления, дед нацепил на нос очки, извлёк из конверта письмо и, подойдя к окну, углубился в чтение.

Вася ни жив ни мёртв стоял позади пионеров и посматривал на дверь — не улизнуть ли, пока не поздно.

— Та-ак… Вот и ещё одно сочинение… — протянул дед, дочитав злополучное письмо. Он вложил его в конверт, убрал во внутренний карман пиджака и, внимательно посмотрев на внука, подозвал его к себе: — Ты что же, братец, перепутал всё? Я тебе что диктовал, о чём пионеров просил? Приёмник не мне, а Евдокии Грачёвой требуется: она больная и к постели прикована. А я что ж, я ещё на своём ходу, здоровьем не обижен.

— А кто такая Евдокия Грачёва? — спросил Саша.

— Человек она знаменитый. Первой трактористкой была среди женщин. Жестоко от кулаков пострадала. В общем, Вася вам обо всём расскажет. Приедет на ваш слёт и доложит. Материал о наших ветеранах у него собран богатый, есть чем поделиться. Так, что ли, внучек?

— Расскажу… есть о чём, — буркнул Вася, не смея поднять голову и всё ещё не веря, что дед спас его от разоблачения.

— Ну вот и ладно! — Семён Иванович обратился к пионерам. — А за приёмник для Евдокии Грачёвой спасибо вам, ребята… Да и все вы тут вроде как приёмники. Самые дорогие, самые чуткие. От нас, старого поколения, принимаете всё доброе. Побольше бы таких приёмников… — Он вновь посмотрел на внука, потом кивнул на лакированный транзистор: — Так вы уж побывайте у нашей Евдокии Грачёвой, поднесите ей эту штуковину. Большая радость будет старушке. Да и насчёт музея ольховским ребятам помогите. Чтобы они настоящими следопытами заделались, получше близких людей узнали.

— Мы поможем, — пообещал Саша и, сняв с витрины тот самый лемех, который Семён Иванович не так давно подарил внуку, вручил его Васе.

— Возьми для начала… Это же ваш. А к Евдокии Грачевой мы непременно приедем.

Тут с улицы загудел автобус: шофёр справился со всеми поручениями и надо было возвращаться в дом отдыха. Сёмена Ивановича вышли провожать все пионеры. Они сердечно простились с ним, взяв обещание, что дед приедет на слёт следопытов, усадили его в автобус.

Опустив голову, плотно сжав губы, Вася задумчиво сидел на заднем сиденье. О чём думал в этот час Вася Печкин, так плохо ещё умеющий видеть и распознавать людей в нашем богатом мире, сказать трудно, но думы эти, судя по всему, были невесёлые…

Дедушка всё, конечно, понимал, но ни о чём таком не спрашивал. Только когда автобус выехал за город, Семён Иванович достал из кармана злополучное письмо и в сердцах сунул его внуку:

— Возьми свою слезницу. Не ожидал я от тебя, Василий, что ты до такой жадности дойдёшь, до такого бесчестья. На чужое да на незаработанное польстишься. Порви это письмо и забудь. Не положено нам, Печкиным, клянчить да плакаться…

— Не положено… — со вздохом сказал Вася, не смея взглянуть на деда.

Автобус остановился у развилки дорог — отсюда недалеко было до Ольховки. Прижимая к груди лемех, Вася спрыгнул на дорогу.

— Донесёшь куда надо? — усмехнулся Семён Иванович, кивая на старое железо. — В дороге не потеряешь?

— Донесу… теперь донесу, — ответил Вася и, не дожидаясь, пока автобус уйдёт, зашагал по просёлку к деревне.

Под чужим именем

1

Всё утро Вовка Ерошин крутился около школы, поджидая почтальона.

Почтальон обычно приезжал около двенадцати на своём стареньком велосипеде с моторчиком. Моторчик часто ломался, и его приходилась то и дело чинить.

«Опять техника отказала», — с досадой подумал Вовка, поглядывая на дорогу.

В школе было пусто — лето, каникулы, все разъехались. Директор в отпуск, учителя на курсы, в экскурсии, старшая пионервожатая ушла с пионерами в дальний поход. Единственным хозяином в школе оставался Вовкин отец — завхоз Кузьма Семёнович. Но и его сейчас не было на месте — уехал на карьер за песком.

Вовка огляделся по сторонам — и скучно же в школе летом! Из классов всё вынесено на улицу. Под открытым небом стоят пустые шкафы, классные доски в боевых царапинах, столы и парты с затейливо вырезанными таинственными метками, значками, инициалами учеников.

Под навесом свалены кипы книг, перевязанных шпагатом, географические карты, глобусы, чучела каких-то птиц. У школьного крыльца кучи досок, кирпича, мешки с цементом, яма с известковым раствором…

Вовка послонялся по двору, заглянул на пришкольный участок, попробовал малины, смородины, выдернул из грядки пару розовых морковок.

Наконец за углом школы затарахтел моторчик. Вовка выбежал на улицу. К школьному крыльцу на своём разболтанном велосипеде подъехал почтальон, сухонький старичок в широкополой соломенной шляпе.

— Где Кузьма Семёнович? — спросил он у Вовки, слезая с велосипеда. — Кто почту принимать будет?

— Я приму, я, — услужливо ответил Вовка, нетерпеливо поглядывая на толстую кожаную сумку на плече почтальона. — Отец мне поручил.

— Принимай, коли так. И напиться принеси.

Они прошли в кабинет директора.

Колокольцев выложил на стол газеты, журналы «Садоводство» и «Народное образование», две толстые бандероли и несколько писем.

Вовка быстро расписался за полученную почту.

— И всё?

Почтальон бережно достал из сумки ещё одно письмо, повертел в руках.

— Есть вот заказное, ценное. Только тебе я его вручить, пожалуй, не могу. Доверенность требуется.

Вовка не сводил глаз с письма. Оно было в конверте из плотной кремовой бумаги, не очень толстое, но и не тонкое, адресовано на имя директора школы, а обратный адрес указывал, что оно пришло из обкома комсомола.

Неужели это то самое письмо, которое Вовка ждёт вот уже столько времени?

— Так мне ж папа во всём доверяет, — принялся уверять Вовка. — Давайте я распишусь…

Почтальон покачал головой.

— Нельзя, не по закону это. Доверенность должна быть по форме написана… И на лицо совершеннолетнего возраста. — Он опустил письмо обратно в сумку. — Придётся, видно, попозже доставить.

Вовка уже готов был бежать за отцом, но в это время Кузьма Семёнович сам вошёл в кабинет.

— Папа… Письмо пришло! — закричал Вовка. — То самое…

— Вот это другой переплёт! — сказал почтальон, здороваясь с завхозом. — Со спокойной душой вручаю.

Кузьма Семёнович расписался за ценное письмо, потом, угостив почтальона папиросой, заговорил с ним о плотниках, штукатурах, о том, где бы раздобыть белила и олифу.

Вовка беспокойно вертелся около отца.

Каждое лето любящие родители устраивали Вовку в пионерский лагерь. Сначала это был свой, районный лагерь, потом лагеря разных областных учреждений. А этой зимой отец даже пообещал Вовке путёвку в «Артек», если только сын с отличием закончит учебный год. Особых успехов Вовка не проявил, но в седьмой класс всё же перешёл и всё лето бредил только Чёрным морем.

А недели три назад перегудовская школа получила телеграмму. Обком комсомола просил срочно выслать характеристики лучших опытников и юннатов, чтобы послать их в пионерлагерь «Артек» или «Орлёнок».

Директор школы и старшая пионервожатая составили список и отправили его в город.

Вовка Ерошин в этот список, конечно, не попал и с того дня потерял покой.

Серафима Ивановна, сердобольная Вовкина мамаша, заведующая местным магазином, ни в чём не отказывавшая своему любимцу, чуть ли не каждый день напоминала мужу об обещанной путёвке в «Артек».

Вовочка молодцом закончил учебный год, переутомился, имеет полное право на отдых, и морской воздух пойдёт ему только на пользу. Да и сам Кузьма Семёнович уважаемый человек, печётся о школе, как о родном доме, и директору ничего не стоит похлопотать о лишней путёвке для сына.

— Так туда же только лучших пионеров посылают, — заметил как-то Кузьма Семёнович.

— А наш сын, значит, не лучший! — возмутилась Серафима Ивановна. — Вовочка, ты слышишь, как тебя унижают? А кто на все пионерские сборы ходит? Кто больше всех макулатуры принёс в школу? Кто ягоды на школьном участке собирал?

Отец попытался было возразить: бумажная макулатура, дескать, заслуга матери, это она нагрузила сына залежавшимися в магазине книгами, а насчёт ягод ещё неизвестно, куда Вовка больше их отправлял — в кузовок или в рот.

Но натиск родительницы был так энергичен, что добрый Кузьма Семёнович не выдержал. В список передовых юннатов Вовку, конечно, включить не удастся, но поговорить в городе о путёвке он, пожалуй, попробует. Есть у него там кое-какие старые связи и знакомства.

— Только бы ты, того… — попросил отец Вовку, — хотя бы к юннатам приписался, активность проявил. Вдруг для характеристики потребуется…

— Будет активность, будет, — заверила Серафима Ивановна, и, когда отец ушёл, она окончательно успокоила сына: — Теперь уж папочка наш расстарается. Считай, что путёвка у тебя в кармане.

Потом она вспомнила про наказ отца насчёт активности.

— Ты, конечно, прояви… Но в меру, особо-то не утруждай себя.

Для начала Вовка записался в звено юных опытников Зины Пахомовой. Звено называлось «Сладким» и выращивало на пришкольном участке арбузы. Это была новинка на строгой перегудовской земле.

Раздобыв арбузные семечки, юннаты прорастили их в торфяных горшочках, а потом высадили на участок под открытым небом.

Всходы принялись, пошли в рост, выбросили зелёные плети с пупырчатыми листьями, потом зацвели крупными жёлтыми цветами.

Когда Вовка пришёл в «Сладкое» звено, толстые плети уже были покрыты зелёными арбузами величиной с детский мяч. Ребята знали каждый арбуз и нянчились с ними, как с малыми детишками.

С первых же дней работа в «Сладком» звене показалась Вовке совсем не сладкой. Участок надо было поливать, рыхлить землю, выпалывать каждую травинку, собирать руками каких-то зловредных букашек и червячков.

Вовке всё это скоро надоело, и он заскучал. Но попробовать арбуз ему очень хотелось. И как-то раз, не утерпев, он проковырял дырку в арбузе и зачерпнул полную ложку зеленоватой мякоти. Сунул в рот и выплюнул: мякоть оказалась невкусной, как сырая картошка.

— Тоже мне арбузы. Поеду на юг — настоящих поем, сахарных.

Ребятам Вовка сказал, что дырку в арбузе проклевали нахальные вороны, и записался в звено к своему тёзке Вовке Горелову.

Тот слыл большим любителем леса. Весной он с ребятами сажал молодые дубки и ёлочки, делал прививки на дикорастущих яблонях и грушах, а сейчас уничтожал на деревьях непарного шелкопряда. Гореловские ребята даже завели своё «школьное лесничество».

Но и здесь Вовка не прижился. Его больше тянули к себе речка, рыбная ловля, купание. Ведь он не куда-нибудь поедет, а на Чёрное море. А там волны не шутка, и шторм может застать, так что плавать надо уметь как следует…

— Ну, папа же… не тяни, — торопил сейчас Вовка отца, который перекладывал письмо с ладони на ладонь, словно горячий блин.

Кузьма Семёнович наконец вскрыл пакет. Вовка нётерпеливо вытянул шею: сколько же в нём путёвок? И кому?

Путёвка была одна. И при ней сопроводительная бумажка.

Кузьма Семёнович прочёл её и развёл руками.

— Вот так, сынок… Зарезали нашу заявку. Дают одну-единственную путёвку, да и то не в «Артек», не в «Орлёнок», а в какую-то «Чайку».

— А кому путёвка? — упавшим голосом спросил Вовка.

— Да Вовке Горелову… Так и написано: «Владимиру Александровичу…» Везёт же парню! Второй год посылают.

На лице у Вовки появилась знакомая отцу гримаса — вот-вот захнычет.

— Что ж ты… и попросить не мог.

— Так просил же… Личный разговор имел с руководящими товарищами, можно сказать. Значит, не хватает у них путёвок.

Вовка отвернулся лицом к стене и зашмыгал носом.

Отец страдальчески поморщился.

— Да ну же, перестань… Ещё не всё потеряно. Сейчас на почту схожу, позвоню в обком… Может, и для тебя что найдется.

Он ещё раз взглянул на путёвку и ахнул:

— Батюшки, да она же «горит»!

— Кто горит? — не понял Вовка.

— Путёвка «горит». Она же с десятого числа, а сегодня уже восьмое. Значит, завтра утром выезжать надо. Где Горелов?

— Сам знаешь где… в лесу.

— Ах, чтоб вас! — засуетился Кузьма Семёнович. — Тут ремонт в школе, дел по горло, а я ребятишек разыскивай. — Он вопросительно посмотрел на сына. — Слышь, Вовка. Добеги до этого Горелова… Скажи ему про путёвку. И пусть в момент собирается и утром на поезд.

«Очень мне нужно», — хотел было сказать Вовка, но вовремя спохватился. Отец добрый-добрый, но лучше его не сердить.

— Я сбегаю, — согласился он. — Только мамке скажу, чтоб ты в город обязательно позвонил.

— Сказал, позвоню — значит, позвоню, — нахмурился отец и тяжело вздохнул. — Ох, Владимир, жмёте вы на меня с матерью… масло давите.

2

Вовка Ерошин примерно знал, где разыскивать своего тёзку — надо было добраться до Шумиловой рощи. Он прошёл через центр посёлка, миновал деревню и очутился на колхозном поле.

И тут Вовка решил, что в лес ему спешить особенно незачем — поле всегда таило для него немало соблазнов. «Пошли опыты проводить», — говорил он обычно своему дружку Петьке, и мальчишки, забравшись в поле, вдоволь лакомились морковью, репой, молодыми початками кукурузы.

Правда, были и свои трудности в этой «опытной», работе, как, например, колхозный сторож Михей и его не очень-то мирная собачонка с отрубленным хвостом. Но Вовка с Петькой умели неплохо маскироваться и переползать по-пластунски. Особенно же выручала мальчишек кукуруза: высокая, статная, с раскидистыми листьями, она скрывала их, как лес дремучий. Вовка считал, что колхозники поступают очень правильно, выращивая такую гвардейскую кукурузу.

Сейчас, неторопливо шагая полевой дорогой, Вовка выискивал делянку с посевами репы. Но миновал квадраты гречихи, пшеницы, ячменя, а репы всё не было. «Наверное, она на другом конце поля», — подумал Вовка и решил заняться кукурузой. Но и тут его ждало разочарование: початки, закутанные в десятки зелёных одёжек, только ещё наливались, зёрна были водянистые…

Зато у опушки леса Вовке повезло. Перед ним раскинулся большой клин, засеянный горохом. Зелёные стебли с усиками сплошным зелёным руном закрывали землю. На их верхушках ещё доцветали розово-фиолетовые мотыльки, а внизу уже торчали зелёные мясистые стручки.

«Ого, — обрадовался Вовка. — В колхозе и горох стали сеять. Тоже правильно».

И, оглянувшись по сторонам, он приступил к «опыту над бобовыми» — быстро срывал стручки, сжимал их пальцами, они раскрывались, как раковины, и Вовка ловко слизывал языком сладковатые горошины.

Потом набил стручками полную пазуху — теперь хватит на всю дорогу, — выбрался на межник и — обмер. Вдоль опушки неторопливо шагал дед Михей и о чём-то мирно беседовал с куцехвостым Шариком.

Вовка рванулся в лес, но было уже поздно. Шарик сипло залаял и бросился ему наперерез.

Похолодев, Вовка остановился, выдернул заправленную в штаны рубаху, высыпал стручки на траву и пошёл навстречу сторожу.

— Дедушка, как мне в Шумилову рощу попасть? — спросил он.

— А ты что, чужестранец? — ухмыльнулся Михей. — Или с космоса свалился?

— Да нет… я местный, из посёлка. Недавно только приехал, — приврал Вовка.

— А в Шумилову рощу зачем? К пионерам, что ли?..

— Ага, — охотно согласился Вовка. — К Вовке Горелову, на подмогу…

— Поздненько же ты, трудяга… Солнышко уж на обед пошло.

— А я во вторую смену…

— Ну иди, милок, иди. — Сторож показал Вовке дорогу к Шумиловой роще и лукаво покосился на его незаправленную рубаху: — А горох-то забери.

— Какой горох? — покраснел Вовка.

— А вот тот самый. — Михей кивнул на кусты. — Коль пазуху набил, так уж лущи до конца…

— Так я ж не себе… для ребят, — взмолился Вовка.

— Ладно, забирай. Там разберётесь, — усмехнулся сторож.

Под заливистый лай Шарика Вовка поспешно собрал в подол рубахи стручки и нырнул в лес.

Он пересёк овраг, потом заболоченную низину, поросшую мелким кустарником, и наконец добрался до Шумиловой рощи. Здесь, кажется, и начиналось «школьное лесничество». Но ничего особенного Вовка не заметил — лес как лес. Березы, ёлки, осины. Правда, лес был какой-то очень уж прибранный — сухие деревья вырублены, хворост собран в кучи.

То и дело встречались высокие муравьиные кучи, обнесённые изгородями из лёгких жёрдочек. Они, казалось, шевелились от множества снующих рыжих муравьёв. Иногда деревья редели, лес как бы обрывался, и перед Вовкой открывались широкие поляны. Они были вспаханы, и на рыхлой земле, как овощи на грядках, ровными рядами росли маленькие ёлочки, сосны, дубки.

«Нашли тоже работу — в лесу лес выращивать, — фыркнул Вовка. — Тут и так деревьев хватает».

Ребят между тем нигде не было. Вовка принялся аукать, звать Горелова. Наконец ему отозвалось несколько голосов, и вскоре Вовка встретил четырёх мальчишек и худенькую черноглазую девочку с короткими косичками и утиным носиком. Но ребята были не из перегудовской школы. Девочка спросила Вовку, где им найти Горелова.

— Здесь где-нибудь, — неопределённо махнул рукой Вовка. — А зачем он вам?

Кивнув на мальчишек, девочка объяснила. Они из соседнего колхоза имени Калинина. По примеру перегудовских пионеров они тоже завели своё «школьное лесничество».

Но случилась беда: на их лес напал непарный шелкопряд. Вот они и пришли попросить Вовку Горелова прийти к ним в лесничество и показать, как надо уничтожать этого вредителя.

— Не пойдёт Горелов, — сухо заметил Вовка.

— Почему не пойдёт? — удивилась девочка. — Мы же всегда помогаем друг другу.

— Не до этого ему сейчас…

— А что?.. Вы ещё со своими вредителями не расправились? — спросил один из мальчишек. — Так мы вместе поработаем. А потом к нам перейдём…

Вовка задумался: а вдруг Горелов и в самом деле захочет помочь калининцам?

— Ладно, — кивнул он. — Пошли вместе искать.

Вскоре Вовка с калининцами отыскал Горелова. Вместе с другими юннатами он сидел у костра на поляне и обедал.

— А-а, Ерошин заявился. Наконец-то! — улыбнулся плотный, скуластый Горелов, с аппетитом уписывая из котелка пшённую кашу. — Заскучал дома-то, тёзка…

— К тебе тут… — Вовка кивнул на девочку и мальчишек. — За подмогой.

Горелов отставил в сторону котелок и, поднявшись, поздоровался с калининцами.

Девочка сообщила, зачем они пришли, и предложила поработать вместе — сначала здесь, у перегудовцев, а потом у них в «лесничестве».

— Как, ребята? — обратился Горелов к своей команде.

— О чём разговор… Конечно, поможем, — отозвались ребята.

— Тогда так и договоримся, — кивнул Горелов. — Дня за два очистим наш лес, а потом к вам.

Затем он пригласил всех к столу, вернее, к костру.

— Не хочу, я сытый, — великодушно отказался Вовка.

— Ну нет, раз подался в лесовики — не ломайся, — сказал Горелов, накладывая кашу в алюминиевую миску. — Работа у нас такая — на аппетит не жалуемся.

— А я вам гороха принёс, — расщедрился Вовка, высыпав из-за пазухи стручки.

— Ого, уже попасся на колхозном поле, — догадался Горелов.

Все засмеялись.

— Ну ничего, — сказал Горелов. — Раз пришёл, обучим Ерошина и в горохе разбираться.

За обедом разговор вновь зашёл о непарном шелкопряде — он, видно, захватил немало лесов по округе, и надо будет поднимать на борьбу с ним всех школьников.

Вовка сидел как на горячих углях. Что ж ему делать: говорить или нет о путёвке?

И тут, как на грех, ребята вспомнили про «Артек». Интересно, кто-то получит в этом году путёвки?

— А никто не получит, — вырвалось у Вовки. — Опять одного Горелова пошлют.

— Почему только меня? — удивился Горелов.

— Ты же у нас счастливчик…

— А откуда ты знаешь, кого пошлют? — насторожённо спросил приятель Горелова Юрка Смоляков.

— Отец в город звонил… Ему так сказали, — буркнул Вовка.

— Ну нет, я не поеду, — заявил Горелов. — Зачем? Я уже был в «Артеке». Пусть кто другой путёвку получит… У нас многие хорошо работали… А потом, и некогда мне… Знаешь, сколько ещё работать в лесу?

— Так уж и не поедешь, — насмешливо бросил Вовка.

— Говорю ж тебе! — рассердился Горелов.

— А давай на пари! — Вовка вскочил и протянул руку.

— Идёт, — согласился Горелов. — Ребята, разнимай!

Мальчишки разъединили их руки и с недоумением посмотрели на Вовку.

— А что, в самом деле? Неужели одна путёвка на всех? — озадаченно спросил Юрка Смоляков.

Вовка засмеялся.

— Да ничего я не знаю. Просто я всё выдумал. Чтоб испытать вас…

— Шалопутный ты, Ерошин-Взъерошин, — с досадой отмахнулся от него Юрка.

После обеда все принялись за работу. Растянувшись длинной цепочкой, ребята неторопливо продвигались лесом, пристально осматривали каждое дерево. В руках они держали банки с ядовитой жидкостью и помазки из мочала.

Заметив на стволах деревьев колонию мелких яичек, отложенных бабочками непарного шелкопряда, ребята обрызгивали их жидкостью и шли дальше.

Горелов вручил Вовке помазок, банку с жидкостью и объяснил, как разыскивать поражённые деревья.

— Действуй, как разведчик. Смотри в оба… Чтоб ни одного дерева не пропустить.

Но Вовка плохо слушал наставления тёзки. В голове у него вертелась неотвязная мыслишка.

«Что ж получается! Вовка Горелов отказывается от путевки. Бывают же такие чудаки на свете!.. Что ж тогда станет с его путёвкой?

Передадут кому-нибудь из ребят. Но кому? Их же много. Да и когда передавать, если путёвка и без того “горит”, как сказал отец».

— Слушай, Вова, — подошла к нему девочка с косичками. — Почему ты впустую мажешь? На этих деревьях никаких вредителей нет.

— Для кого нет, а я вижу. У меня глаз намётанный. И не мешай тут! — закричал Вовка, размахивая помазком.

— Чудной какой-то! И впрямь Ерошин-Взъерошин. — Девочка пожала плечами и отошла.

Вовка вновь предался раздумьям. И тут его неожиданно осенило. Если путёвка «горит», значит, её надо срочно спасать. И сделать это может не кто иной, как он, Вовка Ерошин. Чем он, в самом деле, хуже других! Отдыхать каждый имеет право…

От таких мыслей Вовку даже бросило в жар. Но, может быть, отец и без того достанет ему путёвку. Обещал же он позвонить в город. Да нет, ничего он, пожалуй, не добьётся.

Вовка ещё немного помахал помазком, потом оглянулся по сторонам, зашвырнул банку и помазок в кусты и припустился к дому. На этот раз он бежал, наверное, не хуже первого школьного бегуна, и его уже больше не соблазняли ни колхозный горох, ни репа, ни кукуруза. В дом он влетел запыхавшийся и распаренный, как после доброй бани, и с ходу сообщил отцу, что Горелов от путёвки отказывается.

— Как то есть отказывается? — переспросил Кузьма Сёменович, поднимаясь из-за стола. Он, как и Вовка, тоже был потный и красный — только что отбился от очередного натиска жены из-за неудачного разговора с городом по телефону.

— А вот так, — пояснил Вовка. — Не едет. Он уже имел путёвку в прошлом году. Пусть, говорит, других посылают…

— Ах какой благородный мальчик! — похвалила Серафима Ивановна и, сняв со стены полотенце, принялась вытирать взмокшую от пота Вовкину голову.

А сама почему-то цепко уставилась в растерянное лицо мужа.

— Погоди, погоди! — взмолился Кузьма Семёнович. — Как это «других»? Путёвка же персональная, именная… — Он достал из конверта путёвку. — Вот она… чёрным по белому написано: «Владимиру Александровичу Горелову».

— Сказано — не едет, — с досадой повторил Вовка. — Он же, Горелов, такой… Отрубил — и точка. И другие ребята не могут. Запарка у них, работы полно.

— Значит, «погорела» путёвка, — вздохнул Кузьма Сёменович. — Придётся, видно, обратно отсылать.

— Зачем же обратно? Путёвку ещё спасти можно, — ласково заговорила Серафима Ивановна. — Один Владимир отказался, так другой есть. Перепиши её на нашего Вовочку — и делу конец.

Вовка невольно ухмыльнулся — до чего же мать здорово угадывает его мысли!

— Да тут и переписывать нечего, — продолжала Серафима Ивановна, заглянув в путёвку. — Одно лишь отчество исправить да фамилию.

— Что? Подчистками заниматься? — опешил Кузьма Сёменович. — Ну нет…

— Так «горит» же путёвка, ни за что пропадает… Ну что ты за человек, Кузьма Семёнович, — ни себе, ни людям. Для родного сына и такой малости не можешь сделать.

— Да пойми ты!.. Это же финансовый документ… В бухгалтерию попадёт. А там знаете какие доки… Любую шершавинку на путёвке заметят. Ну и выставят зараз нашего Вовку как миленького. Да ещё в школу напишут…

Пожевав губами, Серафима Ивановна не нашлась что возразить.

Прижавшись лбом к стене, Вовка захныкал, и на этот раз, кажется, без дураков. Всё, видно, пропало. И зачем он только старался все эти недели: «проявлял активность», готовился к встрече с морем, сегодня вот бегал к Вовке Горелову…

Кузьма Семёнович тяжело вздохнул — будь неладен тот час, когда он пообещал сыну эту злосчастную путёвку, — и направился к двери.

Но Серафима Ивановна задержала его:

— Слушай, отец… А может, ничего и подправлять не надо? Пусть наш Вовочка едет как Вовка Горелов.

— Чего-чего? — не понял Кузьма Семёнович.

Серафима Ивановна принялась объяснять ему как маленькому. Их сын берёт путёвку Вовки Горелова и завтра же выезжает в лагерь. Так будет спокойнее. Вовка ещё несовершеннолетний, паспорта не имеет, и никому в голову не придёт, что он живёт под чужой фамилией. А для верности отец напишет сыну справку, что тот действительно Владимир Александрович Горелов, и заверит школьной печатью.

— Вовочка, ты можешь один месяц называться Гореловым? — обратилась она к сыну.

— А мне хоть Гореловым, хоть Погореловым… только бы поехать, — буркнул Вовка, по достоинству оценив ловкий ход матери и догадавшись, что ей нужна его поддержка. И он захныкал сильнее.

Кузьма Семёнович сокрушённо схватился за голову.

— Опять вы из меня масло жмёте! — закричал он и, взяв со стола путёвку, сунул её сыну в руку. — Ладно, поезжай, коли так… Горелов-Погорелов.

— Ну вот, конец — делу венец, — оживилась Серафима Ивановна. — Тогда все за работу.

И начался страдный вечер.

Отец отправился в школу оформлять справку, Вовка собирал рыболовные снасти, укладывал в рюкзак вещи, мать гладила бельё, потом принялась печь сыну подорожники — пироги, ватрушки, коржики.

В десятом часу Вовку отправили спать, а утром разбудили чуть свет, с первыми петухами — надо было спешить к поезду.

Вовка хотел было попрощаться с дружком Петькой, но мать сказала, что тот ещё спит, да к тому же лучше ему и не знать, куда уехал Вовка.

— Пусть считает, что ты к дедушке уехал, на Волгу.

На станцию поехали всей семьёй. Отец сам правил школьной лошадью, запряжённой в лёгкую таратайку, а мать всю дорогу наставляла Вовку, как ему лучше отдыхать в лагере.

Побольше, конечно, спать, в дальние походы ходить не обязательно, в столовой без стеснения просить добавки, купаться в меру, от берега далеко не заплывать, загорать постепенно и, чтоб не обжечься на солнце, смазывать тело ореховым маслом.

— Главное, не забывай, что ты теперь Горелов… Владимир Александрович. А если забудешься, назовёшь себя Ерошиным, скажи, что это у тебя кличка такая: Ерошин-Взъерошин.

— Ага! Так и скажу, — заулыбался Вовка. Ему даже нравилась новая фамилия и отчество. Владимир Горелов. Это не какой-нибудь Ерошин. Да ещё и Александрович…

На станции отец купил Вовке плацкартный билет, а когда подошёл поезд, мать сразу же завела знакомство с проводницей вагона. Вовка был представлен ей как знаменитый юннат, которому из области пришла именная путёвка, и он должен точно к сроку попасть в лагерь.

— А по каким он делам отличился: по огурцам или там по кроликам? — поинтересовалась проводница.

— Ну что вы… это мелочи. Наш Вовочка по особым заданиям от учёных работает…

Проводница прониклась к Вовке величайшим уважением, а когда Серафима Ивановна вложила ей в руку ещё и хрустящую бумажку, она заявила, что присмотрит за ним, как за родным сыном.

3

К концу второго дня Вовка сошёл на чистенькой станции маленького южного городка. Человек он был опытный, наторевший в поездках в пионерлагеря и знал, что всё пойдёт своим чередом: его встретят, усадят в автобус и привезут куда надо. Так оно и получилось.

На перроне Вовка сразу же заметил пионервожатую. Она стояла на каком-то ящике и звонко выкрикивала:

— Кто в пионерлагерь «Чайка» — ко мне!

Человек двадцать пионеров, сошедших с поезда, собрались около вожатой. С деловым видом пристроился к ним и Вовка.

Вожатая была плотненькая, курносая и такая загорелая, что казалась вылепленной из шоколада.

«Вот это напляжилась! — с завистью подумал Вовка. — Наверное, ореховым маслом натиралась».

Поезд вскоре ушёл, шоколадная вожатая несколько раз пригласила едущих в «Чайку» собраться около неё и потом повёл, а ребят к автобусу.

Вовка поспешил занять переднее место.

Вырвавшись из города, автобус вскоре запетлял между зелёными холмами, поросшими какими-то неизвестными Вовке деревьями и кустарниками, пополз вверх, потом, минут через сорок, опять побежал вниз, и перед ребятами открылось что-то необозримо слепящее, многоцветное, сливающееся с небом.

— Море! — с нескрываемым изумлением произнёс Вовкин сосед, большеголовый, стриженый мальчишка с облупленным носом.

— Ну и что, — хмыкнул Вовка. — Затем и едем… Сегодня же купаться будем… Заплывчик сделаем.

— Нет… с первого дня не пускают, — вздохнул сосед.

Наконец холмы сошли на нет, открылась плоская равнина, и накатанная до блеска асфальтовая дорога побежала мимо садов, бахчей, виноградников. Замелькали алые помидоры, полосатые шары арбузов, сизые грозди винограда.

«Вот это лафа, раздолье… Не чета нашему гороху», — подумал Вовка, по достоинству оценив дары южной земли.

Пионерский лагерь возник неожиданно за поворотом дороги, развернувшись зеленью молодых посадок, весёлыми, нарядными, как картинки из детской книжки, коттеджами и дачами и рядами выбеленных солнцем брезентовых палаток. Над лагерем нависли лесистые горы.

Автобус проскочил арку с надписью «Добро пожаловать!» и остановился у конторы.

Начался обычный приём вновь прибывших.

Шоколадная вожатая по очереди брала путёвки у ребят и записывала в толстую тетрадь их фамилии, возраст, откуда они прибыли, говорила, в каком отряде они теперь будут числиться и где будут жить — в палатке или в коттедже.

Вовка на всякий случай влез в очередь одним из первых — главное, не прозевать и получить жильё поближе к морю.

Взяв у Вовки путёвку, вожатая внимательно прочла её, а потом очень пристально посмотрела на самого Вовку.

— Так ты Вова Горелов… из перегудовской школы?

— Горелов… Из перегудовской, — не очень уверенно подтвердил Вовка, слегка настораживаясь, и тут же поспешил добавить: — А ещё у меня кличка есть — Ерошин-Взъерошин.

— Кличка здесь ни при чём, — сказала вожатая и, подозвав худощавого белобрысого парня в больших роговых очках и белой панаме, тоже, видно, вожатого, показала ему Вовкину путёвку.

— Очень хорошо, — обрадовался парень и протянул Вовке руку. — Будем знакомы. Я ваш вожатый, меня зовут Миша… Это ж просто здорово, что ты приехал. — И он кивнул девушке: — Пиши его ко мне… В пятый отряд.

— А пятый это где? — спросил Вовка. — От моря близко?

— Не совсем. У моря у нас морской отряд — там живут яхтсмены, пловцы, юные моряки. А наш юннатский отряд подальше, около опытного участка.

— Нет, мне бы морской, — настаивал Вовка, с недоверием поглядывая на очкастого тощего вожатого — с таким, пожалуй, не поплаваешь и не порыбачишь.

— Но ты же юннат, мичуринец, — убеждал Миша. — Мы недавно с ребятами о твоих опытах в журнале читали…

Вовка прикусил язык. То, что об опытах Вовки Горелова писали в журнале, было для него полной неожиданностью. Хотя, кажется, он что-то вспоминает. Весной к ним в школу приезжала какая-то бойкая девушка из города, ходила за Гореловым по пятам, о чём-то подолгу с ним беседовала… Но про статью Вовка ничего не знал.

— Ребятам твои опыты очень понравились. И они будут рады с тобой познакомиться, — продолжал Миша.

— Ладно, — нехотя согласился Вовка. — В пятый так в пятый. Только я плавать хочу… И рыбу ловить.

— Всё будет, — пообещал Миша. — Мы ещё морской на соревнование вызовем.

После регистрации Вовка побывал на осмотре у врача, потом помылся под душем, облачился в полотняные трусики, голубую рубашку, белую панаму и стал похож на сотни других пионеров, приехавших в «Чайку».

На другое утро на отрядной линейке вожатый Миша объявил ребятам, кто из юннатов приехал к ним в лагерь отдыхать.

Он назвал несколько имён юных животноводов, чабанов, птицеводов, растениеводов, трактористов, ирригаторов и сообщил, чем каждый из них прославил себя в родном колхозе, поселке или городе.

— К нам также прибыл Вова Горелов из перегудовской школы, — под конец сказал Миша.

— Это какой Горелов? — оживились ребята.

— Тот самый, что плодовые деревья хорошо прививает?

— Хозяин «школьного лесничества»?

— Он самый, — подтвердил Миша. — Ведь так, Вова? Покажись ребятам, пожалуйста…

Вова вдруг почувствовал, что ноги его стали какими-то ватными, непослушными. Вот уж не думал он, что его тёзка Горелов такая известная фигура.

Он с трудом вышел из строя и опустил голову. А Миша между тем говорил, что у юннатов ещё будет время познакомиться, расспросить друг друга о работе, завязать хорошую дружбу.

После линейки к Вовке подошли двое пионеров, мальчик и девочка, оба крепкие, смуглые, темноволосые, с чёрными, как спелая смородина, глазами. Перебивая друг Друга, они о чём-то быстро и горячо заговорили.

Вовка растерянно замотал головой — по-иностранному, мол, не понимаю.

На выручку подоспела девочка-переводчица. Она сказала, что их друзья, болгарские пионеры Василь и Марийка, уже слышали о Вове Горелове и сейчас очень рады лично познакомиться с замечательным советским юннатом. У них в Болгарии тоже много лесов, и пионеры по примеру советских ребят начинают заводить свои «школьные лесничества».

Мальчик и девочка согласно закивали головами и, радушно улыбаясь, стали пожимать «другарю» Вовке вспотевшую руку.

— Не понимаю по-иностранному, — упрямо бубнил Вовка, озираясь по сторонам, где уже столпилось десятка два пионеров.

— Так я ж тебе ясно перевожу… Чего ж тут не понять? — удивилась переводчица и ещё раз повторила слова Василя и Марийки.

Вовка спохватился и тоже стал радушно улыбаться и пожимать болгарским пионерам руки.

— Гут, гут! Очень хорошо! Ол райт! Спасибо! — невпопад забормотал он.

Кругом захохотали.

Потом появился лагерный фотограф и пожелал снять всех пионеров вместе. Он заставил Вовку взять под руки болгарских мальчика и девочку и встать с ними в центре группы. Но Вовка заявил, что он очень плохо получается на карточке, и пристроился во втором ряду. А когда фотограф скомандовал: «Внимание! Снимаю!» — он отклонился в сторону и спрятал голову за плечо какого-то рослого мальчишки.

Фотограф переснял ещё раз, но Вовка повторил тот же маневр и остался в полной уверенности, что лицо его на фотографии не получится.

— Скромность — вещь, конечно, похвальная, — сказал ему Миша, — но зачем же чураться товарищей? А потом, тебе и самому приятно получить карточку — увезёшь домой память о лагере, о друзьях.

— Я потом снимусь… на прощанье, — пообещал Вовка.

А ещё вожатый сказал, что через два дня в лагере зажжется пионерский костёр и на нём выступят юннаты с рассказами о своих делах.

— Надо, Вова, и тебе рассказать о «школьном лесничестве». Ребятам будет очень интересно.

Вовка смешался и метнул на вожатого растерянный взгляд. Выступать на костре? Но он же толком ничего не знает, что там в лесу делали Горелов и его приятели. Да к тому же он приехал в лагерь не за тем, чтобы произносить речи, — он хочет отдыхать, купаться, загорать на солнце.

— Ты что, робеешь? — спросил Миша.

— Не умею я этого самого… выступать там, докладывать, — признался Вовка. — Волнуюсь очень… И заикаться начинаю.

— Ничего, ничего, — успокоил Миша. — Ребята все свои, с полуслова поймут. Так что ты подготовься, обдумай всё по порядку.

И он повёл пионеров на опытный юннатский участок, расположенный на узком участке земли у самого подножия гор.

Проходя мимо делянок и грядок с различными посадками и посевами, Миша пояснял, где какие заложены опыты, и спрашивал ребят, кто из них на какой делянке хочет поработать. Такой уж у них заведён порядок в лагере — весной первая смена отдыхающих заложила опыты, а остальные смены их продолжают.

Вовка выбрал делянку с арбузами и дынями. Как-никак, а он всё же что-то делал у себя в школе в «Сладком» звене. Правда, арбузы здесь были не чета перегудовским — крупные, тяжёлые, звонкие, а от солнечно-жёлтых дынь, казалось, уже сейчас исходил соблазнительный аромат.

Вожатый рассказал ребятам, какие сорта арбузов и дынь выращиваются на делянке, чем их удобряли, подкармливали, как обрабатывали землю.

— К концу месяца будем снимать урожай и определять вкусовые качества наших дынь и арбузов, — сообщил Миша. — А сейчас не мешало бы провести ещё одну прополку. А ну, по коням! В атаку…

Ребята разобрали тяпки и разбрелись по делянке. Вовка отошёл на дальний конец участка. Ох уж эти сорняки, нужны они ему как прошлогодний снег! Из головы у него не выходили слова вожатого: «Так что подготовься, обдумай всё по порядку…»

А как готовиться? Если бы Вовка знал, что в лагере так заинтересуются опытами Горелова, он бы хоть расспросил о них перегудовских ребят, захватил бы какие-нибудь записи, дневники.

— Почему ты одни верхушки срубаешь? Разве так можно? — услышал Вовка голос вожатого. — Сорняки надо с корнем уничтожать, насмерть. Такое уж первое правило у юннатов.

Миша встал рядом с Вовкой, глубоко вонзил в землю тяпку, потом нагнулся и, нащупав рукой подрубленный корень сорняка, вырвал его из грядки.

— Вот так, в таком духе…

Вовка с мрачным видом принялся корчевать сорняки «насмерть».

Вскоре к нему подошёл стриженый большеголовый мальчишка с облупленным носом, тот самый, с которым Вовка ехал вчера рядом в автобусе.

— Слышь, а я и не знал, что ты Вова Горелов, — заговорил он, с любопытством оглядывая его. — Давай тогда знакомиться. Я Шурка Нефёдов. Мы ведь с тобой соседи…

— По палате, что ли?

— Не только… Ты ведь из перегудовской школы, а я из киреевской. Это хоть и в другом районе, но близко. Слыхал про нашу, школу?

— Ага, — наугад ответил Вовка.

— А ты письмо получил?

— Письмо? — удивился Вовка.

— Да понимаешь… Прочитали мы статью о тебе в журнале.

Вовка насторожился. Опять эта статья!.. И о чём в ней только говорится?

— Какая статья? Где? — вырвалось у него.

— А ты что, не знаешь?.. В «Юном натуралисте» напечатана… Как ты с ребятами дикие яблони культивируешь.

— А-а, — спохватился Вовка. — Была такая… помню.

— Ну вот, — продолжал Шурка. — Мы тоже попробовали прививки делать, а у нас ничего не получилось.

— А вы бы читали лучше, — буркнул Вовка. — Там всё расписано.

— Пять раз читали, — признался Шурка. — Только очень мало там написано, как эти самые прививки проводить. В журнале ещё и фотография была напечатана — ты с ребятами чего-то около дикой яблони делаешь. Но тоже ничего не поймёшь. Вот мы письмо тебе и послали. Ты что, не получил его?

— Не было никакого письма, — сухо ответил Вовка, чувствуя, как внутри у него всё замирает. Значит, в журнале напечатана не только статья, но и фотография Вовки Горелова. Этого ещё недоставало!

Ведь достаточно Шурке всмотреться сейчас в Вовкино лицо, и он сразу догадается, что перед ним совсем не Горелов…

Вовка низко склонился над грядкой и вновь принялся за прополку. Он делал это с таким усердием, как будто полоть сорняки было самым излюбленным его занятием, — засовывал пальцы в землю, нащупывал корневища, с треском вырывал их из грядки. Потом Вовка даже присел на корточки и повернулся к Шурке спиной, чтобы только тот не видел его лица.

Что же теперь всё-таки делать? В первую очередь надо отвязаться от этого Шурки, убежать с участка и наедине всё обдумать.

Но как убежать?

— Ты бы рассказал мне поподробнее об этих прививках, — попросил Шурка.

— Ладно, потом. — Вовка дёрнул плечом и вдруг выругался: — А-а, чёрт!..

— Ты что? — спросил Шурка.

— Гвоздь тут в земле… палец поранил. — Вовка замахал рукой, потом быстро замотал носовым платком большой палец левой руки.

— Ты смотри, гвоздь-то ржавый, наверно, — посочувствовал Шурка. — Сходи-ка в медпункт.

— И то схожу, — согласился Вовка и, не оглядываясь, направился в лагерную санчасть.

Но за первыми кустами он остановился и, размотав платок, осмотрел палец. Царапина была пустяковая.

Вымыв у водопроводной колонки руки, Вовка приложил к пальцу лист подорожника и побежал, но не в санчасть, а в летнюю читальню.

Там он попросил журнал «Юный натуралист».

— Какой номер? — спросила библиотекарша.

— Давайте все…

Библиотекарша подала ему подшивку журналов за этот год. Вовка присел за дальний столик и зашелестел страницами. Статью о Вовке Горелове он нашёл в майском номере. Она называлась «Школьное лесничество». Здесь же была помещена и фотография — группа ребят стояла около какого-то дерева. Под ней подпись: «Вова Горелов обучает своих товарищей прививать дикорастущую яблоню».

Но фигуры ребят на фотографии оказались крошечными, расплывчатыми, сам Горелов снят сбоку, и разглядеть его лицо было просто невозможно.

Вовка облегчённо вздохнул — нет, фотографии ему опасаться нечего. Ни Шурка, ни кто другой, кто увидит эту фотографию, ни в чём не может заподозрить Вовку.

А вот статья в журнале ему, пожалуй, попалась кстати. Вовка принялся читать её. Статья была длинная, на двух страницах.

Журналистка подробно описывала, как зародилось в Перегудове «школьное лесничество», как пионеры охраняют лес, берегут его от вредителей, как весной по почину Вовки Горелова они провели прививки дикорастущих яблонь и груш.

В статье сообщалось, сколько уже лесных дикарей окультивировали школьники, назывались имена особенно отличившихся ребят, приводились всякие примеры и случаи.

Вовка, пожалуй, никогда ещё с таким старанием не готовил уроков, с каким он вчитывался сейчас в статью. Теперь-то уж его врасплох не застанут, он знает, о чём надо будет рассказать на пионерском костре.

Вовка даже решил сделать кое-какие записи на память. Но ни бумаги, ни карандаша у него не оказалось.

Оглянувшись по сторонам, он бесшумно вырвал из журнала страничку со статьёй, спрятал её в карман и вышел из читальни.

4

Пионерский костёр зажгли на берегу моря. Он был настоящий, из дров и хвороста, который ребята заранее натаскали из лесу. Горел он жарко и сильно, вздымая к тёмному южному небу багровую ленту пламени. Казалось, над лагерем подняли огромный, трепещущий на ветру красный стяг.

Море к вечеру угомонилось, высокие пирамидальные тополя замерли, птицы притихли, как будто договорились не мешать ребятам посидеть у костра, спеть любимые песни, поговорить по душам.

Как только стихли последние звуки «Взвейтесь кострами, синие ночи…», вожатый Миша открыл сбор отряда. Он сказал, что к ним на костёр пришли гости — пионеры из соседнего колхоза. Им тоже интересно послушать, как живут и работают юннаты.

Вовка сидел у костра рядом с Шуркой Нефёдовым.

— Тебе тоже выступать придётся, — вполголоса напомнил Шурка — он был теперь в отряде за звеньевого. — Ты хорошо подготовился?

— Ага, — кивнул Вовка. — Только вот голос чего-то сипит. Перекупался, наверно.

— Тогда садись к огню поближе… Прогрейся, — посоветовал Шурка.

Разговор у костра начался.

Первым по сигналу вожатого со своего места поднялся мальчишка, очень похожий на Шурку Нефёдова.

Вожатый сказал, что это юный пастух из Тамбовской области, Коля Минаков, и он сейчас расскажет, как пасёт колхозных телят и за что был награждён медалью «За трудовое отличие».

Коля вышел в центр ребячьего круга, достал из-за пазухи рожок и заиграл протяжную пастушью песню.

Ребята оживились.

— Вот так и пасём… — смущённо сказал Коля, отняв от губ рожок. — Песни телятам играем, кнутами щёлкаем…

Но пионеры потребовали, чтобы Коля рассказал обо всём подробно. Кое-кто даже достал блокнот и приготовился записывать.

— Ну же, Коля, смелее, — подбодрил его вожатый. — Тебе есть о чём рассказать.

И пастушонок мало-помалу разговорился.

В прошлом году в начале лета Коле и его другу Диме доверили в колхозе пасти стадо телят.

У каждого телёнка был свой нрав, свои особенности.

Постепенно Коля и Дима изучили повадки своих питомцев и приучили их к порядку. Потом выяснилось, что телятам не хватает кормов. Траву на полянах подсушила засуха. В сырых низинах росла лишь несъедобная осока.

Кормов, больше кормов! И вот целые дни, пока один пасёт, другой с косой, с серпом забирается в кустарники, недоступные телятам, косит, жнёт траву и, вытащив её на лужки, раскладывает кучками. И телята бегут кормиться.

Пришлось ребятам и поучиться. Обратились они за советом к зоотехнику, к дояркам. Купили книжку «Советы пастуху».

Узнали ребята, что телята очень хорошо поедают траву, если её посолить. Чтобы телята не вытаптывали зря траву, пастухи стали пасти их по квадратам, правильно использовали пастбище.

Вычитали в журнале про «электропастуха» и решили испробовать это дело у себя. Огородили загон кольями, натянули на них электропровод, присоединили его к аккумулятору от мотоцикла. Телята в загоне сначала смело подходили к загородке, намереваясь перешагнуть через неё. Но, прикоснувшись к проводу, они сразу отскакивали. Потом они уже не подходили к проводу и спокойно паслись в загоне.

Когда телята съедали всю траву на одном участке, пастухи обносили проводом другой. А на первом загоне вскоре снова вырастала сочная, молодая трава.

Вскоре телята стали прибавлять в весе по килограмму в сутки.

Потом случилось несчастье — заболело несколько телят. Ребят обвинили, что они плохо работают. Но Коля с Димой сумели себя оправдать. Они заметили, после какой травы заболевают телята. Коля отвёз образцы травы ветеринару, и тот подтвердил, что эта трава ядовитая.

Пастухи подняли тревогу, и на помощь им пришёл весь пионерский отряд. Пионеры обошли все пастбища и вырвали с корнем ядовитую траву.

Потом в центр круга вышла девочка и показала ребятам кукурузный початок. Это был самый обыкновенный початок с золотистыми крупными зёрнами, и он, наверное, никого бы не удивил, если бы девочка не сказала, что початок выращен не на юге, а в Подмосковье, на школьном опытном участке. Четыре года юннаты скрещивали разные сорта кукурузы, пока не вырастили свой, новый сорт, который высевается теперь на колхозном поле. И называется этот сорт по имени их школы — Шараповским.

Початок пошёл по ребячьим рукам.

— А у нас тоже свой сорт есть, — заговорил юннат из Витебской области и показал мешочек с семенами. — Мы гречиху выращиваем. Крупнозернистую. Её один учёный вырастил, а мы по его заданию у себя в поле размножаем. — И он показал пионерам семена гречихи — каждое зерно было по меньшей мере в два раза крупнее обычного.

— Вот это да! — удивились ребята. — Каши бы поесть из такой гречихи!..

Затем выступила ещё одна девочка. Она сказала, что не могла захватить в лагерь своих экспонатов, так как выращивала с подругами колхозных поросят, а они стали очень тяжелыми — почти по пять пудов.

Её рассказ подхватила девочка из Краснодарского края. Она тоже не может показать ребятам никаких экспонатов. Их школьная бригада выращивает самых обыкновенных уток-пекинок и уже сдала их колхозу двадцать тысяч. А к осени они откормят ещё тысяч десять.

Кормят они уток, как и положено, по науке, но когда в колхозе стало трудно с кормами, школьники начали добывать водяные растения, в которых оказалось много белковых веществ. У них в бригаде даже есть особое звено «кормачей» — ребята достают из прудов и речных заводей водяные растения, измельчают их и прибавляют уткам в корм.

— А у нас такие корма можно найти? — спросили колхозные ребята.

— А пруды и речки у вас есть? — в свою очередь задала вопрос девочка-утятница.

— Есть, есть!

— Тогда надо посмотреть, что там растёт. Выловить и дать уткам попробовать.

— А вы приходите к нам, покажите… — попросили ребята.

— А что ж, могу и показать, — согласилась девочка.

— Здорово они с кормами придумали, — восхищённо сказал Шурка, торопливо записывая в блокнот рассказ молодой утятницы. — Дома обязательно ребятам расскажу… У нас этих прудов тьма-тьмущая. — И он толкнул Вовку в бок. — Ты готовься… Скоро твоя очередь.

Вовка невольно поёжился. Так вот они какие — юннаты-опытники! Все они почти его одногодки, приехали сюда из дальних деревень и посёлков, а уже сделали что-то полезное, доброе, помогли людям, и им есть о чём рассказать друг другу. А что сделал он, Вовка Ерошин? Всю жизнь прячется за спину отца и матери, боится покопаться в земле, поработать в лесу и даже не знает толком, чем занимаются перегудовские ребята.

А юннаты один за другим продолжали рассказывать о своих делах.

Бровастый веснушчатый паренёк с петушиным вихром на затылке показал ребятам увядший пупырчатый огурец.

Кругом раздались смешки — не огурец, а замухрышка.

— А вы не смейтесь, — обиделся паренёк. — За эти огурцы наша школа диплом получила.

И он рассказал, как у них в Оренбургской области трудно выращивать без воды овощи. А вот они научились выращивать огурцы без полива. Для этого надо только выкопать осенью глубокие лунки-чаши, положить в них удобрения, залить навозной жижей, а зимой плотно набить снегом. Тогда весной смело высаживай в лунки огурцы, и им не страшна никакая засуха.

— Хотите, хоть завтра покажу, как лунки-чаши копать? — обратился бровастый огуречник к колхозным ребятам. — Не пожалеете. У вас ведь тоже дождей немного… На поливе живете.

— А что! И покажи, — согласились гости из колхоза. — Мы всех ребят соберём.

— Это и нам интересно! — отозвалось ещё несколько юннатов. — У нас тоже дождей не хватает.

Поправив очки, вожатый сказал, что, видимо, им придётся провести день практических занятий. Потом он выискал глазами Вовку и, кивнув ему, объявил, что слово предоставляется юннату Вове Горелову.

Похолодев, Вовка вдруг почувствовал, что он не в силах подняться с места.

— Ну что ж ты, иди! — подтолкнул его Шурка.

Покрутив головой, Вовка показал на горло. Шурка с недоумением пожал плечами. Тогда Вовка вытащил из кармана журнальную статью и, сунув её Шурке в руки, еле слышным, сиплым голосом попросил:

— Прочти ребятам… Тут обо всём написано.

— Он голос потерял… перекупался, — объяснил Шурка вожатому. — Просит статью из журнала зачитать.

Миша внимательно посмотрел на Вовку и кивнул головой.

Шурка поднялся и, откашлявшись, начал читать.

Но статья многих ребят не удовлетворила. Раздались голоса, что они уже читали её, и им хотелось, чтобы Вова Горелов своими словами рассказал о прививках.

Вовка развёл руками и показал на горло.

— Ну что ж, — согласился с ребятами вожатый. — Тогда попросим Вову показать своё уменье на практике. Вот завтра, например, Варя покажет, как доставать водоросли из пруда, Серёжа — как копать лунки-чаши, а Вова займётся прививками.

«Завтра?!» — едва не вскрикнул Вовка, но, вспомнив, что он осип и не может громко разговаривать, только махнул рукой.

— А насчёт горла зайди сейчас же в санчасть, — посоветовал ему вожатый.

Вскоре костёр потух, и пионеры стали расходиться по палатам.

Шурка протянул Вовке статью из журнала.

— Спрячь… Я ж говорил, мало чего поймёшь из неё. Видал, она и ребятам не очень понравилась. Так уж ты завтра постарайся — покажи как следует…

— Как же я… — просипел Вовка. — Мне ж не говорится.

— А ты молча показывай… На руках, на пальцах… Мы поймём, — успокоил Шурка. — Да, кстати, нож у тебя есть?

— А как же… — Вовка сунул руку в карман. — Вот он, с двумя лезвиями. И штопор здесь, и шило.

— Да нет, не то. Я про нож для прививок спрашиваю.

— А-а, — догадался Вовка. — Нет, не захватил.

— Найдём. У Миши, наверное, есть, — сказал Шурка.

Они разошлись по палатам.

Вскоре дали отбой и погасили свет. Вовка разделся и нырнул под одеяло. Но сон к нему не шёл. Что же всё-таки происходит? С фотографией в журнале кое-как пронесло, от выступления на костре Вовка тоже отделался. Но что будет завтра?

Ведь Шурка Нефёдов от него теперь ни за что не отстанет. Да что там Шурка, если сам вожатый предложил ему показать, как надо делать прививки. А вдруг завтра и в самом деле придут учиться и Шурка, и колхозные ребята, и болгарские пионеры? А что Вовка знает, что он умеет?

Вовка сбросил одеяло — было жарко, душно. В открытое окно глядела полнолицая, круглая луна, и Вовке показалось, что она понимающе ухмыляется. За кустами в сухой траве неумолчно звенели цикады, словно что-то распиливали сотнями крошечных пилок.

«Тоже мне, разыгрались на ночь глядя», — с досадой подумал Вовка.

Взгляд его упал на крашеный пол, освещённый лунным светом. Около тумбочки лежал бумажный прямоугольник. Вовка поднял — это была статья из журнала, которую ему вернул Шурка. Она, должно быть, выпала из кармана.

«А может, всё это не так страшно», — подумал Вовка, сжимая бумажный прямоугольник. Вот прочитает он ещё раз эту статью из журнала, узнает, как Горелов делает прививки, и покажет завтра ребятам. Ну они и отвяжутся от него.

Вовка осторожно вышел в коридор, где с потолка ярко светила лампочка, и принялся перечитывать статью.

Но дельного ответа на вопрос о том, как же Горелов делает прививки, он так в ней и не нашёл.

«Надо видеть, с каким мастерством и блеском выполняет сложные операции над деревьями этот юный умелец, настоящий друг и защитник лесных богатств», — прочёл Вовка восторженные слова журналистки о Горелове.

«Коль видела, так и расскажи толком!» — с досадой вздохнул Вовка и про себя подумал, что Шурка Нефёдов, пожалуй, прав — из такой статьи немногое узнаешь.

И он представил себе, что будет завтра.

Вовка идёт с ребятами в лес, ему суют в руки прививочный нож, а он ничего не может ни объяснить, ни показать. И все понимают, что никакой он не Горелов, а просто обманщик, пробравшийся в лагерь по чужой путёвке.

А дальше всё будет очень просто. О Вовкиной проделке сообщают в перегудовскую школу, самого его выписывают из лагеря и отправляют домой, где Вовку Ерошина встречают ребята и учителя. И что это будет за встреча!..

Скомкав статью, Вовка бросился в палату и залез под одеяло.

Он ещё долго крутился в постели, взбивал кулаками подушку, которая почему-то стала жёсткой и неуютной, и всё думал про завтрашний день.

Утром Вовка поднялся хмурый, невыспавшийся, и ему показалось, что он в самом деле нездоров.

«Вот возьму и заболею, — подумал он. — Полежу в изоляторе денька три, а там видно будет…»

И он направился в санчасть.

Доктор послушал его, смерил температуру, заглянул в горло и, не обнаружив ничего подозрительного, посоветовал чаще полоскать горло морской водой.

Разобиженный Вовка вернулся в палату, достал из рюкзака бинт и старательно, хотя и не очень умело, забинтовал свою левую руку.

С этим марлевым коконом на руке и встретил после завтрака Шурку Нефёдова.

Тот был не один. За его спиной стояли пять или шесть мальчишек и девчонок.

— Они из колхоза, — объяснил Шурка. — Тоже прививками интересуются. Мы тебе и нож нашли. — Он протянул Вовке прививочный нож.

Вовка с деловым видом принялся объяснять, что прививки полагается делать весной, в начале сокодвижения — об этом он узнал из журнальной статьи, — а сейчас деревья всё равно не приживутся.

— Это мы понимаем, — сказал один из колхозных мальчишек. — А мы для практики… Чтоб технику отработать… как срез делать, как черенок вставлять. Вот пойдём сейчас за лагерь, в лес, выберем любое дерево…

Вовка показал на забинтованную руку.

— Сегодня не могу.

— А что, здорово болит? — встревожился Шурка.

— Нарывает, понимаешь… Наверное, всё из-за того ржавого гвоздя.

— А правой рукой можешь?

— Нет, я левша.

Шура вздохнул.

— Жалко, конечно. Ты поправляйся, мы подождём.

5

Ни в этот, ни на другой день Вовку никто не беспокоил. Он перебинтовал руку и объяснил ребятам, что скоро совсем поправится и тогда…

Мальчишки позвали Вовку купаться. Он было с радостью согласился, но, вспомнив про забинтованную руку, отказался.

«Вот не было печали… Теперь и моря не увидишь», — с досадой подумал он и пошёл в читальню.

Здесь он попросил книгу о садоводстве и, разыскав страницы, где говорилось о прививках плодовых деревьев, углубился в чтение. Потом направился в лес и, раскрыв свой перочинный ножик, принялся практиковаться в прививках на каком-то кустарнике: делал косые срезы, вставлял черенки, забинтовывал их тряпочкой. Но получалось всё плохо, неловко.

«Надо у садовника поучиться», — подумал Вовка.

В этот же день в лесу его отыскал Шурка Нефёдов.

Вовка едва успел замотать руку бинтом, как тот выскочил из-за кустов.

— Ты чего здесь?.. А мы тебя ищем, ищем.

— Да вот пробую. — Вовка показал на забинтованную руку.

— И как?

— Трудно пока… всё ещё болит.

— Ладно, подождём. Пошли пока в футбол играть с морским отрядом. Мы тебя нападающим поставим. Рука ведь тебе не помешает?

— Да нет, ничего!

После футбола, где Вовка сумел забить в ворота противника два гола, он направился к лагерному садовнику Прохору Ивановичу. Он признался ему, что очень любит работать в саду и мечтает научиться прививать плодовые деревья. Такое он получил задание от перегудовских ребят — вернуться домой инструктором по прививкам.

— Так уж сразу тебе и прививки, — сказал густоусый, сухощавый, пропечённый солнцем старик садовник. — Ты лучше расскажи, что в садоводстве понимаешь?

Познания Вовки оказались далеко не блестящими.

— Придётся тебе, пожалуй, с азов начинать, — усмехнулся садовник. — Охота есть, заходи почаще, присмотрись, поработай со мной.

И Вовке пришлось заняться черновой работой: он окапывал яблони, срезал сухие сучья, замазывал смолой трещины на деревьях, собирал прожорливых гусениц. Дней через пять, заметив усердие Вовки, садовник показал ему, как надо делать прививки.

Вожатый, узнав, что Вовка целыми днями пропадает в саду, спросил Прохора Ивановича, чем занимается его пионер.

— Понимаешь, Миша, неплохой ученик у меня появился, — сказал садовник. — Старательный, смекалистый, расспрашивает обо всём. И очень прививками интересуется…

— Прививками? — удивился Миша. — Но Вова Горелов давно ими занимается. О нём даже в журнале писали…

— Значит, добавочно тренируется.

— Но у него рука болит, как же он прививки делает?

— Нет, руки вполне здоровые. И работает мальчишка усердно. Только уж очень торопится — всё ему поскорее надо…

Вожатый задумался. Он уж давно присматривался к Вове Горелову. Мальчишка сторонился товарищей, не любил рассказывать им о своих опытах, отмолчался почему-то на костре и вот уж какой день ходит с забинтованной рукой. Что-то тут неладно…

— Давайте так, Прохор Иванович, — помолчав, попросил Миша. — Пусть Вова тренируется у вас. И подольше. Это ему только на пользу пойдёт.

В этот же день, встретив Вовку, вожатый вновь заметил у него на руке повязку.

— Как рука, Вова?

— Подживает… Скоро могу прививки делать.

— Ты не торопись, поправляйся как следует, — сказал вожатый. — Ребята подождут.

Вовка с недоумением пожал плечами. Чего это он — то подгонял, а теперь говорит «не торопись». Может, гореловские прививки никому больше не интересны?

А жизнь в лагере шла своим чередом. Пионеры совершали походы в горы, в лес, ходили на экскурсии в соседний колхоз, на птицефабрику, понемногу работали на опытном участке, готовились к лагерным спортивным соревнованиям.

И Вовка не мог отстать от ребят ни на шаг. Они всюду разыскивали его, не давали уединяться. Особенно опекал Вовку вожатый звена Шурка Нефёдов. Он таскал его с собой то на опытный участок, где оренбуржец Серёжа показывал, как надо закладывать лунки-чаши, то на колхозные пруды, где Варя из Краснодарского края учила ребят доставать водяные растения и кормить ими уток.

Пытливый, неусидчивый Шурка близко сходился со многими юннатами, обменивался с ними адресами, дотошно выспрашивал про их опыты.

— Интересно же, Вовка. Ты запоминай, записывай. Будет дома чего рассказать, — убеждал он приятеля.

Тому нечего было возразить — это и в самом деле было интересно и поучительно.

И Вовка записывал, расспрашивал, обменивался адресами.

Частенько Шурка знакомил его с кем-нибудь из юных опытников.

— Это Вова Горелов… из перегудовской школы. Слыхали про такого?

Ребята улыбались, пожимали Вовке руку и говорили, что очень рады познакомиться. Они без утайки рассказывали о своих делах, делились советами и даже сортовыми семенами. Девочка из Подмосковья подарила Шурке с Вовкой по початку своей знаменитой кукурузы, другая девочка — цветоводка — семена выведенных ею астр и гладиолусов, юннат из Витебской области отсыпал из мешочка по горстке крупнозернистой гречихи.

— Больше не могу, другим не хватит, — пояснил он. — Мы ведь сами с горстки начинали.

— Ого!.. — радовался Шурка. — А мы не с пустыми руками домой вернёмся. Ты береги семена-то, не потеряй. — И он принимался мечтать, как дома расскажет киреевским ребятам о своих новых друзьях, передаст семена, повторит опыты и заведёт переписку со многими юннатами. — Я и с тобой буду переписываться, — заявил Шурка. — Только обязательно отвечай.

— Это само собой… — отводя глаза в сторону, буркнул Вовка. Ему стало по-настоящему завидно и захотелось вот так же, как и Шурка, крепко подружиться с юннатами из лагеря, а потом приехать домой и порадовать перегудовских ребят новостями.

«А как же я могу?» — спохватился Вовка. Никто из ребят в Перегудове его не ждёт. Все считают, что он отдыхает у дедушки на Волге.

И зачем он только согласился поехать в лагерь по чужой путёвке? Согласился? А разве его кто уговаривал, понуждал? Он же сам захотел этого, сам умолял отца, сам «жал из него масло»…

До чего, оказывается, трудно ходить в обманщиках, жить под чужим именем! Что из того, если через день-другой Вовка сумеет показать ребятам, как делать прививки. А вдруг они спросят его ещё о чём-нибудь?..

Вовке стало до того не по себе, что он даже отказался пойти с Шуркой играть в футбол.

Через два дня Вовка снял повязку с руки, но, к его удивлению, никто почему-то не напоминал ему о прививках.

«Новичков много приехало… теперь не до меня», — успокоил себя Вовка и решил, что теперь до конца смены доживет без особых осложнений.

Прошло почти две недели, как он приехал в лагерь. Вовка загорел, поправился, упоённо играл в футбол, в заплыве на сто метров сумел взять первое место и теперь готовился к состязаниям с морским отрядом.

Он даже отослал отцу с матерью письмо, в котором впёрвые за все эти дни подробно описал и красоты южной природы, и свои успехи по плаванию, а также сообщил, как он поправился.

6

В воскресенье состоялись соревнования по плаванию. День был жаркий, душный, на горизонте подозрительно синели тучи.

Пионеры собрались на территории морского лагеря, у водного стадиона. Сотни белых панам, голубых рубашек и красных галстуков расцветили песчаный берег.

Вовка защищал честь пятого отряда. Подтянутый, смугло-смоляной от загара, в чёрных плавках и розовой купальной шапочке, он поднялся на старт, по сигналу судьи ринулся в воду и проворно заработал руками и ногами.

В этом стометровом заплыве Вовка решил не подкачать — пусть знают все ребята в лагере, что он тоже кое-что значит.

Вскоре Вовка на две головы опередил своих противников.

Болельщики из пятого отряда повскакали с мест и принялись поддерживать его восторженными возгласами.

Особенно старался Шурка Нефёдов.

— Жми, Вовка! — кричал он, размахивая руками. — Покажи класс, Горелов!

— Это какой Горелов? Откуда? — спросила у Шурки незнакомая девочка.

— А ты что, не знаешь? — удивился Шурка. — Из перегудовской школы, известный опытник.

— Из перегудовской! — Девочка вдруг сорвалась с места и, перепрыгивая через сидящих на песке пионеров, побежала к самому морю.

— Вовка, давай! — закричала она тонким голосом. — Жми, Ерошин-Взъерошин! Покажи им!

Вовка на какое-то мгновение повернул на голос голову, и этого было достаточно, чтобы пловец справа догнал его.

— Пожалуйста, без кличек. У него фамилия есть, — сердито заметила девочке шоколадная вожатая.

— Так это ж не кличка, — начала было девочка, но тут произошло неожиданное: мальчишка, догнавший Вовку, сделал сильный рывок и первым подошёл к финишу. Болельщики из его отряда шумно зааплодировали.

Вовка поднялся на помост вторым, оделся и, не глядя на судей, с мрачным видом сошёл на берег.

И тут он вновь услышал тонкий голосок:

— Здравствуй, Ерошин!

Вовка вскинул голову и замер. Перед ним стояла та самая девочка — черноглазая, с короткими косичками, с утиным носиком, которую он видел в Шумиловой роще, когда разыскивал Вовку Горелова.

Её, кажется, звали Нина Караулова.

Девочка приветливо улыбалась.

— И ты в лагере? — спросила она. — А ваши ребята говорили, что ты к дедушке уехал. На Волгу.

— Ну, и в лагере… — с неприязнью отозвался Вовка. — А что ж такого? Будто мне и отдохнуть нельзя…

— Нет, почему же… отдыхай на здоровье.

— А ты откуда свалилась?

— Я не свалилась. Просто приехала сегодня утром. По путёвке.

— И такой заплыв мне испортила. — Вовка зашагал в сторону от берега к кустам.

Девочка пошла за ним следом.

— Я ж как лучше хотела, — смущённо призналась она. — Все кричали, ну и я с ними. Да, а почему тебя здесь не Ерошиным, а Гореловым кличут?

Вовка побледнел: вот оно, начинается.

— Ну и кличут… а что ж такого. Чего ты свой утиный нос суёшь… — хрипло забормотал он и, чувствуя, что говорит совсем не то, с отчаянием махнул рукой. — Ну, и Горелов! Подкараулила всё ж Караулова… Иди вот к вожатому, расскажи ему. Я, мол, такой-сякой. Иди!

И, резко дёрнув плечом, Вовка юркнул в кусты. Ветки царапали его лицо, руки и ноги, хлестали по глазам, но он ничего не замечал.

И зачем он только пустился в объяснения с этой девчонкой? Всё же яснее ясного. Нинка Караулова отлично поняла, почему он попал в «Чайку», и сейчас обо всём расскажет вожатому. На вечерней линейке Миша сообщит пионерам об обманщике Вовке Ерошине, а завтра утром его посадят в автобус и отвезут к поезду.

Нет уж, лучше подальше от стыда, лучше не ждать такой позорной развязки!

Хоронясь за кустами, стараясь ни с кем не встречаться, Вовка пробрался к своему коттеджу и через окно залез в палату.

В рюкзаке у него лежала одежда, в которой он приехал в лагерь. Вовка переоделся, оставил на тумбочке лагерные трусы, рубашку и панаму, положил в рюкзак пакетики с семенами и тем же путём выбрался на улицу.

До обеда ещё оставалось часа три. Пока все пионеры у моря, он незаметно выберется из лагеря, сядет в автобус и через час будет на станции. Купит билет на поезд и — прощай лагерь, море, пляж. Только бы Нинка Караулова с вожатым не догнали его…

Вовка решил обхитрить их и направился не к первой, а ко второй автобусной остановке, что находилась подальше от въезда в лагерь.

Из-за гор наползла сплошная багровая туча, потянуло свежестью, заурчал гром. Вовка прибавил шагу. Осталось пересечь лагерный сад, миновать юннатский участок, перелезть через изгородь — и он у автобусной остановки.

Но туча двигалась ещё быстрее, чем Вовка, и вскоре закрыла солнце. Сверкнула белая молния, прокатился пушечный раскат грома, и стремительно полил дождь. Сначала он падал крупным частым горохом, потом принялся сечь землю жёсткими кручёными жгутами.

Вовка юркнул в какую-то дощатую будку — здесь лежали лопаты, носилки, весь юннатский инвентарь.

А ливень набирал силу. По наклонному участку с бульканьем побежали ручьи. Потом около каменной стенки, отделяющей опытный участок от шоссе, что-то с грохотом обрушилось, и пенистый, мутный поток воды ворвался на участок.

«Наверное, стенку прорвало», — догадался Вовка.

Поток тащил мусор, листья, траву, размывал грядки, вырывал с корнем цветы, посевы, пригибал к земле плодовые саженцы.

Вовка никогда ещё не видел такой бешеной воды.

«Где же сторож, ребята? Смоет же всё, унесёт…» — встревожился Вовка, выглядывая из будки. Но на участке никого не было.

Вовка сообразил, что ребята сейчас тоже сидят где-нибудь под навесом и пережидают ливень. Они и не знают, что здесь происходит. А ведь он-то, Вовка, видит, как буйствует поток, как он становится всё шире и злее. Вот он захватил делянку с арбузами, словно играя, сорвал несколько полосатых шаров и потащил их вниз…

Не выдержав, Вовка, сбросив с плеч рюкзак, схватил лопату и выскочил из будки.

Ливень перехватил ему дыхание. Пригнувшись, Вовка с трудом добрался по раскисшей земле до верхней границы опытного участка. И сразу стало ясно, что произошло.

Вода, стекавшая с гор, пробила в каменной стене большую дыру и с силой хлестала через неё на участок.

Вовка принялся звать людей. Никто не отзывался. Что же делать? Вовка перелез через стенку. Может быть, остановить проходящий по шоссе автобус и попросить пассажиров оказать помощь? Но ни одного автобуса не было. Тогда, может, сбегать за ребятами? Но пока бегаешь, бурный поток такое натворит на участке!..

Стиснув зубы, Вовка стал забрасывать отверстие в стенке раскисшей землёй. Но это было бесполезно — поток тут же уносил землю.

У обочины шоссе Вовка заметил кучу камней и какие-то старые доски.

Подтащив доски, он попытался закрыть ими пробоину в стенке, но поток сразу же отбросил доски в сторону. Значит, надо привалить к ним камни. Как можно больше камней. И Вовка, прижимая к груди тяжёлые булыжники, без конца таскал их от кучи к стенке. Сто шагов туда, сто обратно…

Наконец отверстие в стенке удалось заложить досками и завалить камнями. Но упрямый поток не хотел сдаваться — вода, хотя и с меньшей силой, всё ещё прорывалась на участок.

Вовка принялся таскать булыжники из другой кучи, которая была ещё дальше. Ноги его разъезжались по грязи, он то и дело спотыкался, насквозь промок, измучился и думал только о том, хватит ли ему камней.

Он даже не заметил, как около него появились вожатый Миша, Нина Караулова и Шурка Нефёдов.

— Вова… А мы тебя ищем, ищем… — испуганно сказала девочка, хватая его за рукав. — Куда ты убежал?..

— Ого! — обрадовался Шурка, кивая на завал из камней у стенки. — А ты это здорово придумал — поток перекрыть!..

— Сядь, Вова, отдохни, — заметив его измученный вид, сказал вожатый. — Мы без тебя доделаем.

Но Вовку было уже не остановить.

— Ещё камней надо! Больше камней!

Вчетвером они притащили к стенке ещё с сотню булыжников. Побурлив, поток наконец свернул в сторону, побежал вдоль каменной стенки и, отыскав новую дорогу, устремился в овраг.

Ливень начал стихать.

Вожатый с ребятами перебрались на опытный участок. Поток больше не бесчинствовал здесь, от него осталась одна лишь сырая глубокая канава, пробороздившая участок.

— Да, наделал ливень беды, — вздохнул Миша и велел Шурке бежать за пионерами, собирать их по тревоге. — Будём приводить участок в порядок. — Он кивнул Вовке. — А ты отправляйся в палату. Переоденься, обсушись!

— А почему он не в форме? — спросил Шурка, подозрительно оглядывая Вовкину домашнюю одежду.

— А он нарочно переоделся… Из-за ливня, — торопливо сказала Нина. — Ведь правда, Вова?

Вовка молчал.

Шурка побежал за пионерами.

Протерев очки, Миша вопросительно уставился на Вовку.

— В самом деле, почему ты в домашней одежде?

Вовка тяжело вздохнул — теперь уж всё равно скрывать незачем.

— Домой я собрался, — с трудом выдавил он. — Сами знаете почему… Нинка вам, поди, всё рассказала… Никакой я не Горелов!

— Та-ак… понятно, — протянул Миша. — А мне и рассказывать не надо. Я уже давно замечал, что ты не тот, за кого себя выдаёшь. Нина только подтвердила это…

— Замечали? — опешил Вовка. — А чего ж из лагеря меня до сих пор не выгнали?

— Выгнать — это проще простого, — задумчиво сказал Миша. — Ты вот о другом скажи… Понял ли ты что-нибудь, пока в лагере жил? Научился ли чему?

Вовка молчал.

— А по-моему, понял, что под чужим именем не проживешь, — продолжал вожатый. — На чужой славе не выедешь. В жизни всё надо самому добывать, без обмана, по-честному.

— Уеду я, коли так. — Вовка безнадёжно махнул рукой. — И пусть дома ребята что хотят со мной делают.

— Разговор у вас, конечно, будет серьёзный. Но уезжать тебе, пожалуй, не стоит. Живи до конца срока, осталось уже немного. И, главное, позаимствуй у ребят всё хорошее, чтоб не с пустыми руками домой вернуться. Да и сам с ними поделись, чем богат.

— А что я умею?

— Садовник говорит, что ты отлично прививать научился. Вот и покажи ребятам.

— Нет, за Горелова я не могу.

— А ты не за Горелова… Сам за себя, за Вовку Ерошина.

— За Ерошина? — оторопел Вовка. — Это что ж… мне признаваться во всём?

— Так ты же, Вова, не робкого десятка, — улыбнулся Миша. — Ливня с грозой не испугался, поток остановил. Вот и испытай ещё один ливень…

В этот же день на вечерней линейке за спасение опытного участка во время ливня вожатый объявил пионеру Вове Ерошину благодарность.

— А сейчас вы узнаете, кто такой Вова Ерошин, — сказал Миша, — и он объяснит, почему две недели жил в лагере под чужим именем и что из этого получилось.

Отряд замер. Из строя вышел Вовка Ерошин и обернулся к ребятам…

Делегат[1]

Делегат на слёте

Делегаты приезжали загорелые, обветренные, с поцарапанными руками. На вокзале их встречали с оркестром.

Голубые автобусы бежали по городу и пели, как патефоны: делегаты не умели ездить без песен.

В эти дни песни звучали на улицах, в парках, в столовых и даже в бане, куда делегатов водили строем. Но особенно громко доносились они из здания городского театра, на фронтоне которого во всю длину фасада колыхалось длинное кумачовое полотнище — «Добро пожаловать», а вход украшали два огромных фанерных снопа с золотыми колосьями.

В фойе театра была устроена выставка. Пурпурные помидоры, огурцы и кабачки невиданных размеров, тыквы с добрый ушат, огромные кочаны капусты, высокие стебли кукурузы, тугие снопы пшеницы, овса, ячменя, льна, клетки с кроликами и кудахтающими курами и многое другое — всё это как бы говорило: «Смотрите, что могут старательные, умелые руки ребят!»

Шло очередное заседание областного слёта юннатов. Делегаты утопали в мягких бархатных креслах.

На сцене за длинным столом, заваленным подарками для юннатов — книгами, приёмниками, коробками и свёртками, — сидели члены президиума.

Председательствующий — один из секретарей обкома комсомола, молодой парень в белой рубашке с расшитым воротом, — энергично потряс колокольчиком и объявил:

— Областной слёт юннатов продолжает свою работу. Слово предоставляется делегату апраксинских пионеров Алёше Окунькову.

Над ровным рядом ребячьих голов, как из-за ширмы, появился маленький, вихрастый, белобрысый мальчишка и решительно устремился к сцене. Однако голос из президиума несколько охладил его.

— Перед тем как дать слово очередному оратору, есть предложение проделать гимнастику! Возражений нет? — спросил председательствующий.

— Нет! — единодушно ответил зал.

Все встали. Один из членов президиума подошёл к рампе и вытянул руки вверх. Его движение повторили все — члены президиума и делегаты.

Под доносящуюся со сцены команду: «Руки в стороны, ладони вверх, медленный вдох» — Алёша Окуньков поднялся на сцену, взошёл на трибуну и, положив перед собой смятую бумажку — рапорт, стал разглаживать её вспотевшими от волнения ладонями.

Гимнастика завершилась дружными, согласными аплодисментами.

Пока зал успокаивался, Алёша деловито примеривался к трибуне. Она была ему явно не по росту. Сидящие в партере увидят один только торчащий вихор делегата апраксинских пионеров. Это, конечно, Алёшу не устраивало. Обнаружив внутри трибуны подставку, он взобрался на неё. Но и теперь Алёше не видны были первые ряды партера. Тогда он опрокинул подставку на ребро и, опершись руками о трибуну, взобрался на это шаткое сооружение. Теперь каждому делегату Алёша был виден как на ладони. Окинув притихший зал строгим взглядом, Алёша собрался было начать свою речь, но вовремя опомнился. Как заправский оратор, он первым делом налил из стоящего на трибуне графина полный стакан воды, выпил её до последней капельки, потом тяжело отдышался и начал:

— Товарищи делегаты! Разрешите мне… передать вам… от пионеров Апраксинского колхоза…

Алёше показалось, что в зале его плохо слушают, и он повторил приветствие с ещё большим чувством:

— Разрешите мне передать вам от пионеров Апраксинского колхоза… горячий, пламенный… привет!..

При этом он так сильно выдохнул воздух, что лежащая перед ним бумажка с рапортом вспорхнула, как испуганная птица, и стремительно улетела куда-то в оркестр, под сцену. Алёша потянулся за улетающей бумажкой, шаткая подставка под ним опрокинулась, и он исчез с глаз сидящих в зале делегатов.

Делегаты захохотали. Из президиума кто-то жестом указал музыкантам на улетающую бумажку. Дирижёр, не разобравшись, в чём дело, взмахнул руками, и оркестр грянул туш.

Это был критический момент. Будь Алёша Окуньков менее решительным и менее находчивым человеком, слёт так бы ничего и не узнал о делах апраксинских пионеров. Пока оркестр гремел, а делегаты хохотали, Алёша, красный от смущения, тронул за плечо одного из членов президиума:

— Дяденька, дайте мне стульчик на немножко!

«Дяденька» охотно уступил ему стул и даже помог на него взобраться.

Тогда-то Алёша и показал, на что он способен.

— Товарищи делегаты! — горячо заговорил он, окинув расшумевшийся зал строгим взглядом. — Мы зачем сюда приехали? Для дела, для обмена опытом. Какой же может быть смех! Давайте серьёзно. Я вам скажу про наши достижения… Знаете, какие наши апраксинские пионеры яблоки вырастили? Во! Одно съешь — и больше не захочешь. Или, скажем, поросята. Мы одного такого боровка выкормили — колхозники только ахали. А уж как завизжит боровок — все уши зажимают… Нам правление премию выдало…

— За что премию-то? — перебил Алёшу чей-то голос из зала. — За то, что визжит здорово?

— Не за визг, а за чистое сало… — с досадой ответил Алёша.

Ему очень хотелось захватить внимание делегатов и рассказать им такое, чтобы они слушали его затаив дыхание.

— Это что! У нас ещё и не такие достижения имеются… — продолжал Алёша и, не зная, что сказать, оглянулся по сторонам.

Недалеко от него один из членов президиума рассматривал связку сусличьих шкурок.

— Вот, например, возьмём сусликов. Вы тут в ладоши хлопали одной делегации… Они много сусликов уничтожили… премию им выдали. — В голосе Алёши неожиданно зазвучала горечь и обида. — А может, другие ещё больше уничтожили!..

В зале стало тихо.

— Интересно, сколько же вы уничтожили? — с любопытством спросил кто-то из делегатов.

— Да если хотите знать, — распалившись, бросил Алёша в притихший зал, — наши апраксинские пионеры истребили по заданию колхоза этих самых сусликов… этих злостных вредителей колхозного хлеба… три…

— Сколько, сколько? — переспросили из зала.

— Три… — От волнения у Алёши перехватило дыхание.

— Подумаешь! Герои! — раздался иронический голос.

— Герои?! А вы что думаете? Наши ребята знаете какие? Наши ребята… — вспылил Алёша.

Но его снова перебил какой-то делегат. Сложив ладони рупором, он гулко прокричал из зала:

— Сколько сусликов уничтожили?

— Я вам сейчас скажу… — задыхаясь от волнения, проговорил Алёша и замялся. — Три…

— Три суслика! — крикнул кто-то, и в зале раздался дружный смех.

— Тихо вы! — донёсся из зала другой голос. — Дайте же человеку договорить!

— Дайте же договорить! — взмолился Алёша. — Наши пионеры истребили три…

— Опять двадцать пять! — донеслось из зала.

— Не двадцать пять, а тридцать тысяч!.. — с отчаянной решимостью выпалил Алёша и с вызовом посмотрел в зал.

И что тут стало с делегатами! Поднявшись как по команде, все разом, они долго и оглушительно хлопали в ладоши, кричали «ура», «браво». А трубы, трубы… Они после очередного туша, наверно, охрипли навсегда.

К Алёше подкрался фотокорреспондент с аппаратом и ослепил его вспышкой магния в тот самый момент, когда председательствующий, перегнувшись через стол, крепко пожимал руку делегату апраксинских пионеров.

Делегат дома

В избе Окуньковых на столе лежали подарки — гармонь, стопка книг, набор карандашей, тетради, коробка с конфетами.

Алёша, свернувшись клубочком и посапывая, сладко спал в кровати. По его загорелому лицу пробегали тени трепещущих за окном листьев берёзы.

К Алёше подошла мать, Евдокия Павловна, высокая спокойная женщина средних лет, и тронула его за плечо:

— Лёша… сынок… делегат!

Алёша только улыбнулся во сне.

— Слышь, Алёша! Вставай!

Наконец Алёша начал медленно потягиваться и вдруг, как от толчка, внезапно вскочил, бросил взгляд на будильник и ужаснулся:

— Ой! Проспал! Ну чего ты, мамка, раньше меня не разбудила! Просил же тебя… Сейчас ребята, наверно, придут…

— Здесь уж они, твои ребята… В сенях ждут, — сказала мать.

Алёша заметался по комнате:

— Запри дверь. Не пускай пока! Я сейчас…

— Некогда мне твои команды выполнять, — отмахнулась мать и вышла из избы.

— Нельзя! Подождите! — замахал Алёша руками на ребят, заглянувших в избу. — Сейчас. Имейте терпение.

Алёша торопливо умылся, пригладил волосы, надел новый костюм, туго затянулся ремнём, повязал пионерский галстук.

Потом наивыгоднейшим образом расположил на столе все подарки, полученные на слёте, и, не в силах подавить сияющую улыбку, распахнул дверь:

— Входите! Можно! Все входите! Не стесняйтесь.

Первой переступила порог Саня Чистова. За ней — стриженый, сумрачный Ваня Сорокин, толстушка Людмилка. Неловко потоптавшись, вошли и остальные пионеры.

— Юные пионеры, будьте готовы! — оглушительно приветствовал их Алёша, словно перед ним были не апраксинские друзья-пионеры, а пятьсот делегатов областного слёта юных натуралистов.

Но ребята почему-то замерли у порога и молча переглянулись. Только маленькая Людмилка с жёсткими, торчащими косичками негромко, пискливым голоском начала:

— Всегда гото… — но, не встретив поддержки, спряталась за спину Сани Чистовой и оттуда с любопытством посматривала на стол: что это там за красивые коробки?

— Какой ты новенький!.. — неопределённо вздохнула Саня.

Алёша понимал, что товарищи, как видно, подавлены его успехом. Он жестом пригласил ребят подойти ближе к столу и снисходительно спросил:

— Ну, как вы тут без меня? О слёте слыхали? Слёт что надо… Я, конечно, с решающим… Выступать пришлось.

Но ребята по-прежнему молчали и какими-то странными, чужими глазами смотрели на Алёшу, на гармонь, книжки, лакомства. Алёша поспешно раскрыл коробку с конфетами и обошёл ребят.

— Берите, не стесняйтесь… подарки на всех дадены! Да берите же…

Но Саня Чистова резким движением спрятала руки за спину и опустила голову. Людмилка, жалостливо взглянув на Алёшу, с усилием проглотила слюну и, тяжко вздохнув, отрицательно покачала головой. Сухой, с тонким носиком Ваня Сорокин смотрел поверх Алёшиной головы и делал вид, что не замечает протянутой ему коробки.

Несколько растерянный, Алёша схватил гармонь:

— А гармошку видели — первый сорт. Хотите, я вам сыграю?

— Давай уж пока без музыки, — строго сказал Ваня Сорокин и, забрав у Алёши гармонь, поставил её обратно на стол. — Ты лучше скажи, за что тебе так много надарили всего?

— Как — за что? — удивился Алёша. — За нашу юннатскую работу…

— И за сусликов?

— Ага!..

— А за сколько сусликов? — настойчиво допытывался Ваня.

— За три тысячи…

— Сколько, сколько?

— Три тысячи… — не очень уверенно, чуя недоброе, ответил Алёша. — Как в рапорте было, так и говорил…

От наступившей тишины и пытливых взглядов Алёшу бросило в жар.

— Три… Ну вот ей-ей… Зачем мне врать?.. — И, переходя на менее скользкую тему, он продолжал: — А музыка как рявкнет!

— Рявкнет? — насмешливо переспросил Ваня.

— Ага… — повторил Алёша. — Обещали в газете напечатать…

— Уже напечатали! — Ваня вытащил из кармана газету и протянул её Алёше.

Тот впился в газету глазами. Под заголовком «Славные дела апраксинских пионеров» была помещена большая заметка, в которой слова «тридцать тысяч сусликов» были обведены красным карандашом.

— Неправильно напечатано, — нахмурился озадаченный Алёша. — Лишний нуль выдумали…

— А это тоже выдумали? — спросил Ваня, показывая на фотографию в газете, на которой приветливо улыбающийся работник обкома комсомола пожимал Алёше руку.

— Нет, не выдумали. Такое было… — От воспоминаний лицо Алёши расплылось в улыбке, но он быстро спохватился: — А тридцать тысяч неправильно… не говорил я этого… не помню, — всё более путаясь, заговорил Алёша и наконец уже совершенно жалобно произнёс: — А музыка как…

— …рявкнет! — закончил Ваня. — Понятно!

— Что — понятно? — переспросил Алёша.

— Любишь ты приврать, — жёстко сказал Ваня. — Особенно если под музыку.

— Я? Приврать? — вспыхнул Алёша, бросаясь к Ване. — А ну, скажи ещё раз! — скажу! Зря тебя на слёт посылали. Напутал там, нахвастал… Опозорил всех нас…

— А тебе завидно, что не тебя на слёт выбрали! — закричал Алёша. — Ты мне всегда завидуешь… Всегда ножку подставляешь…

— Я? Тебе? Ножку? — побледнел Ваня и, в свою очередь, подался к Алёше.

— Ребята, да вы с ума сошли! Разойдитесь! — прикрикнула на них Саня и, втиснувшись между взъерошенными мальчишками, растолкала их в стороны. — А может, и впрямь в газете опечатка…

— Эх ты… делегат! — бросил Ваня Алёше и подал знак пионерам: — Пошли, ребята. На сборе поговорим…

Пионеры тихонько вышли. Саня, задержавшись у порога, с жалостью посмотрела на Алёшу, покачала головой и тоже ушла.

Делегату горько

Оставшись один, Алёша долго ходил по избе, потом рассеянно взял из коробки конфету, поднёс её ко рту, но вдруг, опомнившись, положил обратно. Закрыв коробку крышкой, он попытался завязать её подобранной с полу розовой шёлковой ленточкой.

В окно заглянул Миша Чистов, коренастый, с поцарапанным лицом, плутоватого вида паренёк в кожаной фуражке.

— Делегату наше вам! С приездом, Окунёк! — радушно приветствовал он Алёшу, перевесившись через подоконник.

— Здорово! Чего тебе? — хмуро ответил Алёша.

— Говорят, гармонь из города привёз? — ухмыльнулся Мишка, с интересом рассматривая подарки на столе. — А скажи, за сто тысяч сусликов могли бы тебе велосипед подарить?

— Что? — грозно посмотрел на него Алёша.

— Дали же тебе гармонь за тридцать тысяч… — простодушно пояснил Мишка. — А ты бы сказал: «Сто тысяч». Что тебе стоило?.. И получил бы велосипед. Эх, Окунёк, прогадал ты малость! — И Миша, обернувшись назад, кому-то весело подморгнул.

За окном раздался ребячий смех.

— А ну, пошёл отсюда! — рассердился Алёша и, бросившись к окну, столкнул Мишку с подоконника.

Но через минуту тот снова появился в окне:

— А подарочки-то, Окунёк, придётся мне отдать. Что, непонятно? Кто три тысячи сусликов набил? Я, Мишка Чистов. А вы со своим Ваней Сорокиным всё больше заседали да планы составляли.

Тут Алёша окончательно вышел из себя, захлопнул створки рамы и запер их шпингалетом.

Где-то рядом затарахтел мотоциклетный мотор. Затем он стих. В дверь раздался настойчивый стук. Открыв дверь, Алёша увидел незнакомого мужчину — полного, круглолицего, в брезентовом плаще, с тугим портфелем под мышкой.

— Вам кого?

— Окуньковы здесь живут? — солидным воркующим баском спросил незнакомец.

— Здесь. Только мамки нету. Она на ферму ушла.

— А мне, между прочим, Евдокия Павловна не требуется. Меня интересует Алексей Митрофанович.

— Кто-кто?

— Алексей Митрофанович Окуньков, — пояснил незнакомец. — Что, не знаете такого?

Алёша растерянно покачал головой.

— Ну, а как тебя, к примеру, зовут? — улыбаясь, спросил незнакомец.

— Меня?.. Меня Алёшей… Ой, так это я ж Митрофанович! — догадался Алёша. — А зачем я вам?

— Ну, вот и познакомились! Очень приятно! — Незнакомец вошёл в комнату и, протянув Алёше руку, представился: — Курдюков. Кузьма Степанович. Агент-заготовитель. Покупаю по прейскуранту системы «Заготкожсырье» шерсть, рога, копыта, щетину, перо, пух, кожи и тому подобное… Проезжаю мимо и вдруг узнаю, что здесь, можно сказать, под боком, происходят такие необыкновенные дела. Шутка ли сказать — тридцать тысяч сусличьих шкурок!..

— Дяденька! — попытался перебить заготовителя Алёша.

Но тот, вытерев огромным клетчатым платком вспотевшую бритую голову, продолжал:

— И откуда узнаю? Из прессы. А я, грешный, и не догадывался. Да и как догадаться, если вы сами молчали. Однако я хочу вам напомнить, что если вы сдадите мне шкурки в ближайшее время и если вся продукция будет соответствовать принятому стандарту, то весь ваш юннатский коллектив во главе с тобою получит, согласно прейскуранту, крупное денежное вознаграждение, а также ценные премии.

— Дяденька… — начал было Алёша.

— Больше задерживать тебя не стану, — осклабился заготовитель. — Тем более, тороплюсь… Приеду за шкурками в самое ближайшее время. Прошу всё подготовить, согласно инструкции. — Он сунул растерянному Алёше какую-то бумажку и браво отсалютовал: — До скорой встречи! Желаю успеха! Привет твоим боевым товарищам!

Сбитый с толку Алёша ошалело посмотрел на бумажку, вполголоса прочёл текст: «Порядок сдачи сусличьих шкурок…»

За окном раздалось тарахтенье мотоциклетного мотора.

Алёша выбежал на крыльцо и, размахивая инструкцией, закричал:

— Дяденька, погодите! Я вам всё объясню!..

Но заготовитель, похожий на птицу, в раздуваемом по ветру плаще, уже умчался на своём мотоцикле.

Алёша вернулся в избу, взглянул в зеркало. Лицо было унылое, красное, галстук сбит на сторону, костюм измят.

— Знаменитый… делегат! — высунув язык, передразнил Алёша сам себя и погрозил зеркалу кулаком.

Потом он взял гармошку и ушёл в огород, к старому погребу. Здесь было пустынно и тихо. На грядке стояло одноногое лохматое чучело. Хромой телёнок, привязанный к изгороди, лениво щипал траву.

Алёша припал щекой к гармошке и заиграл что-то грустное. Никакой он не знаменитый, а просто несчастный человек. И всегда-то ему не везёт! Захочет Алёша сделать для других что-нибудь хорошее, а получается почему-то наоборот. Вот и сейчас: пионеры говорят, что он хвастун, отказались от подарков, оставили его одного… А какой же он хвастун? Если бы ребята только слышали, как делегаты на слёте хлопали в ладоши, как играли трубы!.. Разве можно тогда было уследить за каждым словом? И если Алёша что-то преувеличил, так он же старался не для себя, а ради всех апраксинских пионеров…

Неожиданно раздался лёгкий треск. Раздвинув тычинник, в огород просунула голову Саня Чистова.

— Тебе чего? — хмуро спросил Алёша, но в душе ему было приятно, что девочка не забыла его.

Саня подошла поближе.

— Знаешь, что я придумала? — решительно сказала она. — Надо письмо в газету написать. Так, мол, и так — опечатка получилась насчёт сусликов. Лишний ноль прибавили, просим исправить…

Алёша, опустив голову, молчал.

— Я уже написала. — Саня протянула Алёше исписанный лист бумаги. — Вот посмотри. И давай сейчас же отправим.

— Не надо, — мрачно сказал Алёша, отстраняя письмо.

— Почему? — удивилась Саня. — Ты же говорил точно по рапорту? Ведь правда?

— Нет… — плачущим голосом признался Алёша. — Рапорт у меня унесло…

— Ветром сдуло?

— Не ветром, а дыханием. Дыхнул я… Вот так: «Привет!» — показал Алёша. — Ну и унесло рапорт с трибуны. Я, наверно, всё и перепутал…

— Ой, что же ты наделал! — испуганно вскрикнула Саня и опустилась на траву рядом с Алёшей.

Слушали — не постановили…

Ваня был недоволен: на сбор пришло всего восемь пионеров, хотя на улице большая группа ребят азартно гоняла футбольный мяч.

«Это всё Мишка Чистов срывает! Сам на сборы не ходит и другим мешает!» — с неприязнью подумал Ваня, прислушиваясь к крикам футболистов за окном.

Председателем совета отряда Ваню Сорокина избрали перед началом каникул. Он рьяно принялся за работу, то и дело созывал отряд для составления планов летних мероприятий. Но это не помогло. Ребята всё реже являлись на сборы, всё громче зевали во время бесед. Тогда Ваня сам составил план. Но ребята без всякого плана купались, ловили рыбу, ходили в лес за ягодами и грибами, помогали в поле колхозникам и почти совсем забыли, что у них есть пионерский отряд и строгий председатель Ваня Сорокин…

Оглядев собравшихся пионеров, Ваня вздохнул и объявил сбор открытым.

— Первый вопрос на повестке дня — насчёт делегата Окунькова, — сказал Ваня. — Но сначала я вам почитаю письма…

Он достал пачку писем и монотонным голосом принялся читать:

— «Знаешь ли ты, Алёша Окуньков, какое большое дело сделал ты и твои друзья? Ведь один суслик, особенно в засушливое лето, способен уничтожить до пятнадцати килограммов зерна. Если эту цифру помножить на цифру уничтоженных вами вредителей — тридцать тысяч… — Ваня повысил голос и взглянул на Алёшу (тот при словах “тридцать тысяч” поморщился, как от зубной боли), — то каждому станет ясно, — продолжал Ваня, — какое большое дело вы сделали. Спасибо вам, ребята! Очень прошу вас написать моим ученикам подробное письмо о том, как вы организовали охоту на сусликов.

Учительница лотошинской школы Мария Степановна Четунова».

Ваня отложил в сторону письмо и взял другое:

— «Дорогой Алёша Окуньков! Я прочитала про тебя в газете и всё время думаю о тебе и твоих товарищах. Хочется быть такой же, как вы, отважной и стойкой, и так же хорошо помогать родному колхозу. Даю слово с будущего учебного года учиться только на “хорошо” и “отлично”. Давай будем переписываться. Твою фотографию я вырезала из газеты и храню на память. А меня в газетах пока ещё не напечатали, и я посылаю тебе свою фотографию просто так.

Ученица пятого класса “Б” Тамара Мотылькова».

Усмехнувшись, Ваня протянул Алёше письмо и фотографию:

— Письмо личного порядка… Можешь забрать себе.

— Ой, какая курносая! — фыркнула Людмилка, успев взглянуть на карточку.

Алёша сунул руки в карманы и не взял ни письма, ни фотографии.

— Идём дальше! — строго сказал Ваня. — Оглашаю телеграмму! «Апраксино. Школа. Председателю совета отряда. Отвечайте срочно, когда может приехать наша делегация для изучения опыта ловли сусликов. Новопетровские юннаты».

Наступило тягостное молчание. Пионеры старались не смотреть друг на друга — один сосредоточенно изучал свою ладонь, другой упёрся взглядом в стену, третий искал что-то глазами на потолке.

Неожиданно за окном раздался велосипедный звонок, потом весёлый девичий голос:

— Привет юннатам-делегатам! Принимайте вечернюю почту! — В окне показалась девушка-письмоносец. — Тут вам целая куча писем. А ну-ка, держите! — И, роясь в почтовой сумке, она стала извлекать оттуда письма, бормоча сёбе под нос: — «Окунькову Алексею… делегату Окунькову… пионеру Алёше Окунькову… Совету пионерского отряда…» Одиннадцать писем, пять открыток, две телеграммы, один заказной пакет. Прошу расписаться. Вот здесь.

Пока Ваня расписывался, девушка с весёлым любопытством внимательно разглядывала ребят.

— А где же тут у вас знаменитый делегат Окуньков? Вот этот, что ли? — кивнула она головой на прижавшегося к стене Алёшу. — Ой, не могу! — прыснула в кулак девушка и, разогнав кудахтающих кур велосипедным звонком, умчалась, крикнув на прощание: — До свиданья! До завтрашней почты!

Ваня принялся разбирать полученные письма. Одно из них, в пакете из толстой бумаги, особенно привлекло его внимание. Он разорвал конверт и, просмотрев письмо, часто заморгал глазами и от растерянности присел на стул.

— Что там? — встревоженно спросила Саня Чистова и, взяв у Вани письмо, медленно прочитала: — «Обком комсомола предлагает вам срочно выслать все материалы об успешной борьбе вашего пионерского отряда с вредителями сельского хозяйства».

Ребята растерянно переглянулись.

— Говорил я! — назидательно заметил Ваня. — Не надо было Окунькова на слёт посылать.

— А ты зачем в рапорте про сусликов написал? — запальчиво выкрикнул Димка Ухваткин. — Это их Мишка набил, а мы всё ещё собираемся…

— Рапорт я от всех апраксинских пионеров писал… Понимать надо, — сухо ответил Ваня. — В общем, дело ясное!.. Кто хочет взять слово? Нет желающих? Тогда я скажу. — Он поднялся и в упор посмотрел на Алёшу, отчего тот зябко поёжился. — Предлагаю следующее. Первое — написать в газету и в обком, что Окуньков всех обманул. Второе — подарки отослать обратно в город. Третье — исключить Алексея Окунькова из пионеров…

— Меня? Из пионеров?! — Алёша вскочил. Волнение перехватило горло, на глазах выступили слёзы, и он не помня себя бросился к двери.

— Алёша! Куда? Вернись! — крикнула ему вслед Саня Чистова.

Но мальчик уже исчез. Девочка резко обернулась к Ване:

— Да ты… ты подумал, что говоришь? Исключить!.. Да как это можно! Алёша и сам не рад, что так получилось…

— Эх ты, жалельщица! — усмехнулся Ваня. — Окуньков нас опозорил, а мы его покрывай!

— Не покрывать — помочь Алёше надо, а не гнать от себя! — горячо заспорила Саня. — Он же нам товарищ или нет?

— Помочь? — переспросил Ваня. — Это как же?

Саня растерянно пожала плечами:

— Ну, я не знаю… надо что-нибудь придумать.

— А я знаю, — подняла руку Людмилка. — Надо поймать тридцать тысяч сусликов, вот и всё.

— Чего-чего? — изумился Ваня. — Уж не ты ли их поймаешь?

— Нет, я их боюсь! Они кусаются… — чистосердечно призналась Людмилка.

— А боишься, так и молчи! — оборвал её Ваня.

— А правда, ребята, — сказала Саня. — Давайте уничтожим тридцать тысяч! И колхозу поможем, и Алёшу выручим.

— Да ты что, смеёшься? — вышел из себя Ваня. — Ловить-то кто будет? Людмилка или Федя?

— А что Федя? — подал голос уязвлённый Федя Четвериков, широколицый, добродушный подросток. — Федя, если хочешь знать…

— …выдумает что-нибудь, да? Знаем мы твои изобретения! Видели! И вообще я тебе слова не давал, — перебил его Ваня.

— А мне твоего слова и не надо, — обиженно надулся Федя.

— Мишку можно попросить помочь! — не очень уверенно предложила Саня.

— Уж твой Мишка поможет!.. Срывщик он и заводила! — с досадой махнул рукой Ваня и обернулся к окну — с улицы доносились возмущённые крики и ругань. — Вот, полюбуйтесь, опять драка!

— Где? Что? — встревожилась Саня и бросилась к двери.

За ней устремились другие пионеры.

— Объявляю сбор закрытым! — крикнул им вслед Ваня и сокрушённо покачал головой. — Слушали и ничего не постановили… Ну никакой дисциплины!..

«Гроза сусликов»

Но Ваня, оказывается, ошибся — никакой драки на улице не было.

Когда Саня и ребята подбежали к футболистам, они застали такую сцену.

Перед Мишкой Чистовым стоял толстый, неуклюжий Стёпа Соломин и, вытирая рукавом распаренное, багровое лицо, смущённо объяснял, что он совсем не виноват: целился по воротам, а мяч почему-то изменил направление и улетел в огород к тётке Спиридонихе.

Мишка, одетый как заправский футболист — в трусах, в чёрных гетрах и в огромных поношенных отцовских башмаках, — не выпуская изо рта судейского свистка, пренебрежительно процедил:

— Эх ты, Солома! Не умеешь играть — сиди на печке… А сейчас — марш за мячом!

— Так, Мишка же!.. — взмолился Стёпа. — Знаешь, какая там собака…

— Меня это не касается! — Мишка сделал угрожающий жест. — А ну! Считаю до трёх. Ра-аз…

Стёпа, прихрамывая на ушибленную ногу, нерешительно направился к огороду и заглянул через изгородь. И сразу же из глубины огорода послышался хриплый лай, и среди вишневых деревьев мелькнула здоровенная, с доброго телёнка, собака. Стёпа отскочил от изгороди и растерянно посмотрел на ребят. Оставалось только одно: пойти к тётке Спиридонихе и попросить, чтобы она вынесла из огорода мяч.

Но этого Стёпа сделать не мог: только позавчера футболисты разбили у неё стекло и старуха объявила мальчишкам непримиримую войну.

— Два-а? — скомандовал Мишка.

Сане стало жалко Стёпу, и она сердито посмотрела на брата:

— Подумаешь, хозяин какой! Купил мяч и распоряжается всеми!

— Это вы, Александра Егоровна? — прищурив глаза, насмешливо спросил Мишка. — Ну, как там у вас? Всё заседаете?.. — И он опять обернулся к Стёпе: — Два с половиной…

Саня хотела ещё что-то возразить брату, но, видя, что это бесполезно, сказала только:

— Не слушай его, Стёпа! — и побежала к дому Спиридонихи. Зачем, она и сама не знала, но ей очень хотелось хоть немного проучить Мишку.

К счастью, старухи Спиридонихи дома не было. Саня вызвала из избы её внучонка Васю и уговорила его принести из огорода футбольный мяч. Вася охотно это сделал.

Чувствуя на себе благодарный взгляд Стёпы, Саня не без торжества бросила тугой жёлтый мяч мальчишкам. Те оживились и заняли свои места, чтобы продолжать игру.

Но Мишка ловко на лету перехватил мяч и принялся его расшнуровывать.

— Хватит, побуцали. Опять загоните в огород, а доставать нет вас, — сказал он и выпустил из камеры воздух.

«Ну и жадюга ты!» — чуть было не сказала Саня, но вовремя спохватилась. Она сегодня решила по-серьёзному поговорить с Мишкой.

Уже не первый раз пытается она это сделать, и всё напрасно.

Ещё не так давно Мишка был мальчишка как мальчишка: шустрый, немного озорной, драчливый, но, в общем, хороший товарищ. Но с некоторых пор его как будто подменили.

А началось это с того, что в начале лета, когда школьников распустили на каникулы, Мишка поссорился с Ваней Сорокиным. Ваня сказал, что пионерам надо жить дружно, составить план работы, почаще собираться вместе, проводить беседы, аккуратно вести дневник и читать коллективно газеты. Мишка озорно рассмеялся, назвал Ваню писарем и канцеляристом и сказал, что подарит ему бутылку чернил и два кило бумаги для протоколов и постановлений. Он предложил ребятам без всякого плана ходить ловить рыбу, водить в ночное лошадей, пасти телят, уничтожать в поле сусликов.

Ваня ответил, что Мишка всегда спешит, «зарывается», а надо, чтобы всё делалось по плану и организованно. Мишка махнул на Ваню рукой и занялся ловлей сусликов.

Дело это ему очень понравилось, особенно после того, когда он, сдав на заготовительный пункт первую сотню сусличьих шкурок, получил сахар, мануфактуру, деньги.

Целыми днями Мишка пропадал в поле, ставил силки, капканы и возвращался домой, обвешанный, как боевыми, трофеями, сусличьими шкурками.

Лицо его загорело, обветрилось, нос облупился. Колхозники почтительно называли Мишку «защитником урожая», «грозой сусликов». Юный охотник почувствовал себя важной фигурой, к ребятам стал относиться снисходительно, считая, что они занимаются сущими пустяками.

Мишка приобрёл в сельмаге патефон с пластинками, проигрыватель, футбольный мяч, сделал подарки матери и отцу…

Карманы у Мишки постоянно были набиты леденцами, семечками, кедровыми орешками, которыми он щедро одаривал своих приятелей. Вот и сейчас группа ребят покорно следовала за Мишкой, упрашивая его дать им футбольный мяч хоть на полчасика.

Мишка отмалчивался.

Саня догнала брата и пошла с ним рядом:

— Мне надо поговорить с тобой…

— Поговори, — снисходительно усмехнулся Мишка.

— Ты пионер или нет? — строго спросила Саня.

— Ну, пионер… Если вы там ещё не исключили меня.

— А тебе я сестра родная или нет?

— Ну, сестра… Куда ж от тебя денешься?

— А товарищей ты выручить можешь?

— Ты к чему это подъезжаешь? — насторожился Мишка.

Саня рассказала о том, что произошло сегодня на пионерском сборе.

— Тю! — присвистнул Мишка. — Тридцать тысяч! Да вы что, белены объелись? Это же немыслимое дело!

— Почему же немыслимое? — принялась убеждать Саня. — Мы теперь всем отрядом на сусликов выйдем. А ты у нас за старшего будешь. Ты же гроза сусликов… У тебя и капканы есть, и силки.

— Ну нет, спасибочко! — насмешливо поклонился Мишка. — Я старайся, а другие, вроде Окунькова, делегатами на слёт едут, врут там почём зря, подарки получают! «Мы да мы, мы пахали…»

— Могли бы и тебя на слёт послать… Но ты же ни на один сбор не ходишь…

— И нечего мне с вами делать! — решительно отказался Мишка. — Нахвастали там на слёте, сели в лужу — сами и выбирайтесь. А у меня дело на ходу, налаженное. Ваши суслики ещё в норах сидят, а мои — вот они… — Он хлопнул себя по карману, как будто там лежал кошелёк с деньгами. — Заработочек имею!..

— Эх, ты! — с презрением сказала Саня. — Единоличник!..

— Кто? Я? — опешил было Мишка, но потом, ухмыльнувшись, подозвал шедших за ним ребят, оделил их семечками и с таинственным видом шепнул: — После третьего крика совы тигры выйдут на тропу войны против бизонов! Онтяноп?

— Онтяноп, Акшим! — ответил за всех Стёпа Соломин.

Мишка с победоносным видом взглянул на сестру.

— Видала? Организованность. Дисциплиночка — с полуслова всё понимают. Не то что у вас с Ваней — слушали, заседали, от скуки задремали… Пошли, ребята! — кивнул он приятелям, направляясь к дому.

«Онтяноп, онтяноп»… — задумчиво шептала про себя Саня, оставшись одна. — Что бы это могло значить — онтяноп? А что значит акшим?

Эти загадочные слова делали её родного брата, хорошо знакомого ей мальчишку, немного чужим и таинственным. «Онтяноп, акшим, килсус», — с недоумением снова и снова повторяла Саня. Ей казалось, что если она разгадает тайный смысл непонятных слов, то ей станут понятными и все охотничьи секреты брата. Но Саня, сколько ни думала, никак не могла догадаться, из какого иностранного языка Мишка взял эти словечки. И только на другой день она сообразила, что таинственные слова становятся самыми обыкновенными русскими, если их читать в обратную сторону, справа налево.

Соль и спички

Убежав со сбора, Алёша долго бродил один, скрываясь от ребят. Он с горечью и обидой перебирал в уме все те напасти, которые на него обрушились. И за что?.. Но тут Алёша вспомнил областной слёт юннатов и ужаснулся. Если бы люди знали, какой он хвастун и задавака! Мало того, что он сболтнул про тридцать тысяч сусликов, он ещё ни словом не обмолвился на слёте ни про Мишку Чистова, ни про Саню, которая лучше всех ухаживала за поросятами, ни про Димку, который вытащил из болота завязнувшего жеребёнка.

Да что хвастовство! Алёша даже был — страшно подумать! — вором. Кто однажды стащил у Феди Четверикова резную можжевёловую палку? Он, Алёша. А кто в другой раз взял из куриного гнезда четыре ещё тёплых яйца и променял их на кедровые орешки? Опять он, Окуньков. А кто… Да мало ли какие проступки мог совершить за свою жизнь человек, которому в этом году уже стукнет двенадцать лет! И вот сейчас все они, как назло, вспоминаются… Уже давно улеглась пыль, поднятая стадом, всё ярче, как начищенный наждаком, блестел вылезший из-за тучки молодой серебряный месяц. Над крышами притихшего села заструились сизые дымки. Они сливались в широкую фиолетовую струю, медленно сползавшую в низину, к реке, из-за которой доносилась протяжная, в два голоса песня. Накрыв реку, дым перебрался на другой берег и потянулся к яркому огоньку костра, блестевшему в дальней роще за рекой.

Алёша вернулся домой поздно. В тёмных сенях он налетел на кадушку и зашиб коленку.

— Так тебе и надо! — злорадно зашептал Алёша. — Не ври, хвастун… не ври!

Не прикоснувшись к приготовленной для него еде, он быстро разделся и юркнул в постель. Вскоре пришла и Евдокия Павловна.

Она уже кое-что слышала о неприятностях, которые постигли её сына, и сейчас, глядя на Алёшу, тяжело вздохнула. «Когда же наконец Алёша образумится, когда перестанет выдумывать? — подумала она с досадой и тревогой. — Растёт, как лопух в огороде. Вот и спать лёг не поевши». Но тут Евдокия Павловна заметила, что освещённый месяцем конец одеяла, под которым лежали Алёшины ноги, изредка вздрагивает.

Присев на край Алёшиной кровати, мать осторожно провела ладонью по взъерошенным волосам сына.

Веки, а затем и губы Алёши начали вздрагивать, в уголках закрытых глаз набежали слёзы. Алёша повернулся к матери спиной.

Евдокия Павловна поправила подушку и, тихонько вздохнув, сказала:

— Вот, значит, какие дела-то, сынок.

Спина Алёши судорожно вздрогнула. Прерывистым от накипающих слёз голосом он с трудом выдавил из себя:

— Нам из обкома письмо пришло… насчёт сусликов…

— …которые ещё бегают в поле… — закончила мать. — Интересно! А ещё что?

— Меня… из пионеров… выгонять будут…

— Вот оно как оборачивается, — покачала головой Евдокия Павловна.

Алёша приподнялся на локте, заглянул матери в глаза:

— А правда, маленький я был такой невыдержанный… ну, прямо сказать, хвастун?

— Это случалось! — усмехнулась мать. — Бывало, поймаешь какого-нибудь жучка плохонького, а сам кричишь: «Десять жуков, десять жуков!..» Любил прихвастнуть.

— А вором я был? — с отчаянной решимостью спросил Алёша.

— Что с тобой, Алёша? У нас семья не такая…

— А вот был вором, был! — повысил голос Алецш. — Я знаешь что сделал? Знаешь?.. Эх! Ничего ты не знаешь!.. — И он безнадёжно махнул рукой. — Убегу я…

— Далеко ли? — спросила мать.

— Куда глаза глядят.

— Где можно хвастать? Что-то я про такие места не слыхала. — Евдокия Павловна отошла от Алёшиной кровати, завела будильник. — Спи-ка лучше. Утро вечера мудренее.

Алёша отвернулся к стене.

Проснулся он чуть свет, когда заря только ещё разгоралась над горизонтом. Осторожно, чтобы не разбудить мать, Алёша оделся, отрезал полбуханки хлеба, взял соли, выловил из кадушки десяток огурцов, достал из печурки коробок спичек и всё это уложил в мешочек. Потом забрался на стул и потянулся к висящему на стене дробовику.

— Ружьё не трогай! — раздался спокойный голос матери.

Алёша от неожиданности чуть не — свалился со стула. Потом он схватил мешочек и направился к двери.

— Ухожу.

— Иди, иди, прогуляйся, — чуть приметно усмехнулась Евдокия Павловна. — Щи в сенях будут.

Алёша потоптался у двери, ожидая, что ещё скажет ему мать. Но Евдокия Павловна молчала, и Алёша вышел за дверь.

Утро вступало в свои права. Донёсся звук пастушеского рожка, зафыркал мотор грузовика, кукарекнул петух, запели птицы. Одна из них насвистывала совсем близко. Потом за окном раздался шёпот:

— Алёша! Алёша! Вставай… Ты ещё спишь?

Евдокия Павловна поднялась с кровати и распахнула створки рамы. За окном, прижимаясь к стене, стояла Саня Чистова.

— А-а, птица ранняя! Зачем тебе Алёша ни свет ни заря? — спросила Евдокия Павловна.

— У нас с ним одно дело есть… — шёпотом сообщила Саня. — Очень важное.

— Наверно, рыбу ловить?

— Ага… То есть нет… Что вы, тётя Дуня! Это потом.

— Понятно. А раньше вы червяков накопаете?

— Конечно… То есть нет, тётя Дуня!

— Что же вы, удочки без червяков забрасываете?

— Ну да… То есть нет… — совсем запуталась Саня. — Тётя Дуня, разбудите Алёшу…

— Нет Алёши.

— Как — нет? — Удивлённая Саня заглянула в окно — кровать Алёши была пуста. — Куда же он ушёл?

— А вот это уж мне неизвестно. — Евдокия Павловна пристально посмотрела на девочку. — Что у вас вчера на сборе-то приключилось?

— Да так… ничего особенного, — уклончиво ответила Саня и тут же проговорилась: — А всё равно мы не позволим Алёшу из пионеров исключить… Не дадим, вот и всё… И надолго он ушёл, тётя Дуня?

— Опять не знаю… Может, и надолго, — многозначительно сказала Евдокия Павловна. — Забрал хлеб, соль, спички…

— Соль, спички!.. — испуганно вскрикнула Саня. — Ой, тётя Дуня! А может, он… Да что же вы молчали до сих пор!

И девочка побежала по деревне, чтобы сообщить ребятам об исчезновении Алёши Окунькова.

Спасательная экспедиция

Вскоре Саня подняла на ноги Федю, Димку, Ваню и еще нескольких пионеров. Ребята долго гадали, куда мог уйти Алёша: то ли к тётке в соседнюю деревню, то ли к приятелю, который жил с отцом в совхозе.

Ваня Сорокин сказал, что с Алёшей ничего не случится и он сейчас где-нибудь в тихой заводи преспокойно удит рыбу. Саня обозвала Сорокина бесчувственным человеком.

Федя Четвериков, узнав, что Алёша забрал из дому соль и спички, резонно заявил, что Окуньков будет теперь жить в лесу, как отшельник, и ни за что не вернётся домой. Он бы и сам поступил точно так же, если бы с ним случилась такая беда.

Димка Ухваткин предложил организовать спасательную экспедицию.

Это предложение было немедленно принято, и ребята разбежались по домам, чтобы подготовиться к поискам Алёши. Не прошло и получаса, как они снова собрались в полной боевой готовности: Федя Четвериков надел тельняшку и притащил фонарь «летучая мышь», пламя которого, как известно, не гаснет при самой сильной буре. Ваня Сорокин явился в тяжёлых футбольных бутсах, в широкополой шляпе, с алюминиевой фляжкой на одном боку и полевой сумкой на другом. Но основательнее всех подготовился к экспедиции дружок Алёши — Димка Ухваткин. Он подпоясался толстым офицерским ремнём, к которому прикрепил верёвку и компас. На груди у него болтался полевой бинокль, вызвавший у Вани зависть, а глаза он прикрыл большими, похожими на маску шофёрскими очками. Тарзан, которого Димка с трудом удерживал на верёвке, испуганный необычным видом своего хозяина, так отчаянно тявкал и рвался с поводка, что Димка вынужден был снять очки. Наконец, когда наступила тишина, Ваня, внимательно изучив окрестность с помощью Димкиного бинокля, объявил:

— Значит, так, сперва мы пойдём вон туда! — И он вытянул руку по направлению к роще.

— На юго-юго-запад, — уточнил Димка, взглянув на компас.

— Точно! — подтвердил Ваня. И только было он собрался подать команду «смирно!», как к нему подбежала запыхавшаяся Людмилка с берестяной кошёлкой в руках.

— Ладно же, ладно! — хныкала она. — Сами ушли, а меня не взяли!

— Чего тебе? — спросил, нахмурившись, Ваня.

— Я тоже хочу на юго-юго-запад.

— А кошёлка зачем? — строго спросил Ваня.

— А это, если грибы по дороге попадутся.

— Грибы… — поморщился Ваня. — Вот народ! Ладно уж, становись, только смотри у меня — на хныкать… Слушай команду! Равняйсь!..

Наконец, после того как Ваня прокричал «смирно!», «налево!», «шагом марш!», ребята пустились на поиски пропавшего Алёши…

Побродив часа три по лесу и вдоволь накричавшись и нааукавшись, спасательная экспедиция вышла в открытое поле. Ребята, разморённые жарой, шли вразброд. Даже Тарзан со своим свёрнутым крендельком хвостом уже больше не тявкал. Он семенил рядом с Димкой, высунув язык, и изредка фыркал от пыли, которую поднимали ребята. Но тяжелее всех приходилось Ване, обутому в тяжёлые бутсы. И когда отряд поднялся на пригорок, Ваня скомандовал «отдыхать!» и опустился на землю.

— Ребята, кто хочет мои ботинки поносить? — предложил он, тяжело отдуваясь.

Желающих не оказалось.

Димка поднёс к глазам бинокль. Сквозь окуляры он увидел широкое поле густой пшеницы. По другую сторону дороги тянулась кочковатая, заросшая мелким кустарником и чахлой травой пустошь.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросила Саня.

— Ничего не вижу. Одни суслики… — ответил Димка. — Смотрите, как они хлеб грызут.

Бинокль стал переходить из рук в руки. В окулярах бинокля было видно, как несколько сусликов острыми зубами перегрызали стебли пшеницы. Стебли клонились вниз, падали на землю; суслики грызли колосья или утаскивали их в норы.

Ребята сидели с озабоченными, хмурыми лицами, потом заговорили все сразу:

— Вот ворюги!..

— Да тут их, наверно, тысячи!..

— Сколько же они хлеба пожрут!..

— А мы тут сидим, любуемся! — зло сказал Федя и, заметив бегущего через дорогу суслика, устремился вперёд, таща на поводке собаку. — Держи его, гада! Тарзан, ату!

— Смерть сусликам! — воинственно закричал Димка и, схватив палку, побежал вслед за Федей.

Поднялось ещё несколько ребят.

— Куда? Отставить! — приказал Ваня.

Но его никто не слушал. Ваня успел задержать только Саню Чистову и сказал ей:

— Мы три тысячи сусликов уничтожили — и хватит.

— Во-первых, не мы, а Мишка, — возразила девочка. — А потом, что там три тысячи… Тридцать надо! Чтобы всех сусликов уничтожить!

— И выручить бы твоего дружка, — язвительно заметил Ваня. — Опять ты про то же, Санька!

— А хотя бы и так! — вспыхнула девочка. — А ты ему разве не друг? Да нет, какой же ты друг… Ничей ты не друг! Из-за тебя вот Алёшка из дому ушёл…

— Как это ничей друг? — обиделся Ваня.

— Ребята! Чего мы нашли!.. Идите сюда! Скорее! — донёсся до них голос Димки.

Саня, не выдержав, помчалась с пригорка вниз, за ней побежал и Ваня.

— Ну никакой дисциплины… — сокрушался он.

В лощине Федя с Димкой рассматривали сусличью нору.

— Видите, в норе кто-то копался, — сказал Федя ребятам. — А вот и ещё одна нора разрыта… а вот и ещё!..

— Кто же это мог бы быть? — спросила Саня.

Федя только пожал плечами.

— Смотрите, следы, — показал Димка на отпечатки босых ног на пыльной земле.

Следы привели ребят к раскидистому кусту. Под кустом, в тени, спал Алёша Окуньков. Лицо его было грязно, одежда запылена. Недалеко от Алёши лежала лопата и несколько сусличьих тушек.

Ребята долго смотрели на спящего Алёшу, на лопату, на сусликов. Теперь им всё стало понятно.

— Так вот он зачем ушёл! — вполголоса сказал Федя.

— За сусликами гонялся. Один… Чудак! — усмехнулся Ваня.

Саня бросила на него уничтожающий взгляд.

— А что ж ему оставалось делать? Мы сами его бросили! — Она обернулась к Людмилке, которая принялась тихонько всхлипывать. — Ты чего?

— Мне Алёшу жалко… — призналась Людмилка.

Алёша чмокнул во сне губами, потянулся и открыл глаза.

Увидев ребят, он приподнялся и потряс головой:

— Вы… вы откуда взялись?

— А это мы тебе во сне снимся, — фыркнул Димка.

Алёша ущипнул себя за щеку:

— Нет… Я уже проснулся… А почему Людмилка плачет?

— А я, я… — начала было Людмилка, но, заметив предостерегающий жест Сани, сказала: — Я есть хочу…

Алёша достал из мешочка огурец, отломил кусок хлеба и протянул Людмилке. Затем он достал огурец и кусок хлеба себе, поднёс их ко рту, но, вдруг раздумав, передал рядом стоящей Сане. Так Алёша оделил огурцами и хлебом всех ребят.

Ему самому достался только извлечённый из мешка мокрый коробок спичек. Ребята переглянулись и, как по команде, протянули огурцы и хлеб Алёше.

— Не хочется… — сказал Алёша, отдуваясь. — Я уже наелся.

Тогда ребята положили огурцы и хлеб на пустой мешочек, лежащий около Алёши. Потом появилось несколько маленьких свёртков с едой — у кого хлеб и жареная рыба, у кого пирожки, у кого яйца и зелёный лук.

Саня, взяв у Феди нож, принялась хозяйничать и вскоре радушно, как это делала её мать, пригласила всех:

— Милости прошу…

Ребята сели вокруг мешочка и начали с аппетитом есть.

Раздались восклицания:

— Вкусно как!

— А добавки не будет?

— Мне бы ещё чего-нибудь!

— А небогатая у тебя охота! — обратился к Алёше Федя, кивая на сусликов.

— Да ну их! — с досадой отмахнулся Алёша. — Бегаешь за ними, бегаешь, а они юрк в нору — и нет их… Вот если бы у меня ружьё было…

— Нет, ружьё не поможет. Тут что-нибудь другое надо, — вздохнул Федя и принялся рассуждать вслух: — К какому семейству относятся крысы? К семейству грызунов. Да? А суслики кто? Тоже грызуны.

— Пошёл сочинять! — ухмыльнулся Ваня.

Федя, захваченный какой-то внезапно возникшей у него мыслью, всё больше загорался:

— Ребята, слушайте! Вот какое дело. Читал я когда-то книжку. В ней рассказывается, как один старичок играл на дудочке и к нему сбегались все крысы. Тьма-тьмущая. И он что хотел, то с ними и делал. А раз завёл всех крыс в реку и утопил.

— Ой! — вскрикнула Людмилка. — Утопил!

— Вот и нам бы так, — продолжал Федя. — Ведь суслики почти что крысы. Знаете, как они на дудочку побегут… Нам бы только их из нор выманить, а там уж мы…

— Фантастика! — перебил его Ваня. — Я эту сказку давно читал. И старик там был не просто старик с дудочкой, а самый настоящий волшебник. А у нас в колхозе волшебников нету…

— Верно, — смущённо признался Федя. — То была сказка…

— А может, технику применить? — шепнула ему Саня. — Изобрести что-нибудь… Ты же умеешь…

Ободрённый поддержкой девочки, Федя мечтательно устремил глаза в пространство.

Притихшие ребята молча следили за Федей. Наконец тот начал излагать свой план, сперва медленно и как будто лениво, а затем всё более увлекаясь:

— Новый аппарат называется «Смерть сусликам»… Берем большую бочку! Так?

— Так! — сразу же согласилась Людмилка и быстро добавила: — У нас есть пустая кадушка…

— Кадушка не годится. Нужно из железа, — сказал Федя, глядя куда-то вдаль с таким выражением, будто далеко, на самом горизонте, перед ним всё яснее и отчётливее вырисовывалось во всех деталях его изобретение. — К бочке снизу приделываем кузнечный мех. Так? А сверху десять или, ещё лучше, двадцать резиновых трубок… Теперь понятно? Нет ещё? Так слушайте дальше. Концы двадцати трубок опускаем в двадцать норок. В бочке разводим дым. Так? Мех гонит дым из бочки в трубки. Оттуда он попадает сразу в двадцать норок. Через минуту двадцать сусликов начинают задыхаться. Они вылезают подышать, и тут мы их…

— Вот это здорово! — обрадовался готовый на всё Алёша.

— Не мешай! — остановил его Федя. Нахмурив лоб, он продолжал что-то обдумывать. — Значит, в одну минуту двадцать сусликов. Сколько же получится в день?.. Ребята, у кого есть карандаш?

Но так как карандаша ни у кого не оказалось, то Федя стал высчитывать вслух:

— Если в одну минуту двадцать сусликов, то в час… надо двадцать помножить на шестьдесят… Дважды шесть получается…

— …двенадцать? — торопливо подсказала Людмилка и гордо оглядела ребят.

— …двенадцать, — продолжал высчитывать Федя. — Сносим ноль и ещё один ноль. Получается в один час…

Но тут вмешалась Саня:

— А разве бочка будет всё время стоять на одном месте?

— Зачем на месте? Мы её будем каждый раз — передвигать, — разъяснил Федя.

— А время на это нужно? — продолжала допытываться Саня.

— Ну, какое там время! — горячо возразил Алёша. — Это пустяки. Верно я говорю, Димка?

— Точно, — согласился Димка. — Раз-два взяли, и порядок.

— Погодите, ребята, — остановил их Федя. — Саня верно говорит. В технике нужен точный расчёт. Значит, так… На передвижку железной бочки уйдёт…

— …полминуты, — подсказал Алёша.

— Очень ты скорый, — возразил Федя. — Уйдёт не меньше двух минут.

— Да что ты! — даже обиделся Алёша.

Но Федя был неумолим:

— В общем, получается три минуты на каждую операцию… Теперь берём три и на них поделим один час. Шестьдесят делить…

— Не делить, а помножить надо, — опять вмешался Алёша, которому не терпелось поймать как можно больше сусликов.

Но Федя, отмахнувшись от него, продолжал своё:

— Шестьдесят разделить на три — получается…

— …двадцать! — воскликнула Людмилка и снова гордо оглядела ребят.

— Получается двадцать… Чего? — спросил запутавшийся в расчётах Федя.

— Сусликов! — подсказала Людмилка так убеждённо, что Федя сразу поверил, но тут же, опомнившись, поправился: — Не сусликов, а минут. Да нет, и не минут. Ребята, что же у нас получается?

— Полная чепуха получается! — строго сказал Ваня. — Я же говорил…

— И что у тебя за привычка — я да я! — возмутилась Саня. — А мы возьмём да попробуем без всяких расчётов. Правда, ребята?

Ребята сразу же согласились, а Алёша даже вскочил и решительно взмахнул рукой:

— Правильно! Завтра же и начнём!

Подозрительный незнакомец

На другой день на пустыре, около сусличьих нор, вовсю кипела работа.

Ребята под руководством Феди Четверикова суетились вокруг громоздкого сооружения, состоящего из железной бочки, старых кузнечных мехов и множества резиновых трубок.

Из бочки, на которой красовалась устрашающая надпись «Смерть сусликам», струился лёгкий синеватый дымок.

Саня вытерла со лба пот и окинула взглядом ребят.

Лица у всех были измазаны золой, сажей, глаза покраснели от дыма.

— Ну и красивые же вы! — засмеялась девочка и взялась за ручки мехов. — Можно качать?

— Сейчас, сейчас, — забормотал Федя, суетясь возле резиновых трубок. — Готово! Начинаем! Давайте дым!.. Где горючее?

— Есть горючее! — отозвался Димка, подходя к бочке с мешком на плечах.

Высыпав из мешка чурки, еловые шишки, гнилушки, он принялся загружать ими бочку. Федя сунул конец шланга в сусличью нору. Саня с Алёшей изо всех сил начали качать кузнечный мех.

Из бочки повалил густой дым. Однако он почему-то устремился не в нору, а плотным облаком окутал «изобретателей». Послышались кашель, чиханье, выкрики: «Стоп!», «Где-то заедает!»

Откашлявшись и протерев глаза, ребята поправили кузнечный мех, продули засорившиеся трубки и снова принялись за работу. Димка и Федя, вооружившись палками, с нетерпением ждали появления сусликов.

— Качай, качай сильнее! — требовал Федя.

И суслик наконец появился. Но не там, куда «изобретатели» нагнетали дым, а из норы, расположенной около сидящей в стороне Людмилкн. От неожиданности девочка испуганно завизжала.

Ребята бросились догонять суслика, но он быстро юркнул в одну из нор.

— Ничего у нас не получается! — жалобно сказал Алёша. — Дыма много, а толку мало…

— Техника на грани фантастики, — заметил Димка.

— А знаете, ребята, — стараясь скрыть своё смущение, заговорил Федя, — я сейчас придумал другую штуку… У древних римлян было очень интересное орудие. Оно называлось катапульта. Главное там — бычачья жила… Берётся, значит, бык…

Неожиданно Федя замер с открытым ртом. Пионеры проследили за его взглядом и тоже замерли.

Неподалёку от них, около куста, сидел на чемодане молодой человек. Светловолосый, загорелый, в двухцветной комбинированной куртке, с фотоаппаратом через плечо, он сидел, поставив локти на колени, подперев голову ладонями, и внимательно следил за ребятами.

Удивлённые ребята сбились в кучу.

— Кто это? Откуда он появился? — встревоженно шепнул Алёша.

— Высматривает чего-то! — тревожно зашептал Димка, большой любитель всяких тайн и загадок.

Ребята обернулись к незнакомцу. Димка сделал шаг вперед и с невинным видом спросил:

— Дяденька, который час?

Вместо ответа молодой человек достал фотоаппарат, навёл его на чумазых «изобретателей» и щёлкнул затвором. Ребята растерянно переглянулись. Один лишь Димка успел прикрыть лицо ладонью.

Незнакомец между тем неторопливо направился к ребятам.

Они отступили назад. Но это не смутило незнакомца. Он пригнулся и сфотографировал дымящееся «изобретение» Феди Четверикова — аппарат «Смерть сусликам».

— Шпион! — выпучив глаза, заметил Димка. — Снимки делает! Честное пионерское! — И он угрожающе закричал — Эй, дядька! Тебе чего надо? Что молчишь?

— Ну, какой он шпион, — остановила его Саня. — Просто дачник…

— Нет-нет, — заспорил Димка. — Видала, как высматривает всё?.. Вы тут следите за ним, а я сейчас… — И он побежал к кустам.

Незнакомец как будто не слышал всего этого. Он спокойно оглядел пустырь, сусличьи норы, сделал ещё несколько снимков и только после этого направился обратно к чемодану. Но, к своему удивлению, чемодана не обнаружил. Зато незнакомец увидел босоногого мальчишку — это был Димка, — который, прижав чемодан обеими руками к груди, улепетывал через поле к Апраксину.

Незнакомец озадаченно развёл руками, потом обернулся к стоящим в отдалении насторожённым ребятам и громко рассмеялся.

Смеялся он так весело, молодо, заразительно, что пионеры невольно заулыбались.

— Значит, вы не только изобретатели, но ещё и разоблачители шпионов, — заговорил молодой человек, продолжая смеяться. — Ну что ж, сдаюсь… Ведите меня вслед за чемоданом… — И он поднял руки.

Ребята, подталкивая друг друга, двинулись к незнакомцу.

Свой человек и чужая зона

Добравшись до Апраксина, ребята вместе с незнакомцем первым делом зашли в сельсовет. Но там никого не было. Тогда всей гурьбой они двинулись к конторе колхоза.

Саня заглянула в распахнутое окно правления — так и есть: Димка сидел около председательского стола, а чемодан стоял на шкафу.

— Здесь ваш чемодан, — кивнула Саня молодому человеку. — Пойдёмте!

В правлении было шумно и людно. Счетовод бойко щёлкал костяшками, выписывал наряды. Около него толпились колхозники.

Председатель правления Василий Прохорович, пожилой багроволицый мужчина, сидел за столом и слушал агента-заготовителя Курдюкова.

— Нет, вы войдите в моё положение, — басовито гудел Курдюков, потрясая портфелем. — Это что же получается! Ввели в заблуждение заготовительную контору. Я лично читаю в газете своими собственными глазами — тридцать тысяч сусликов. Своей собственной рукой я лично вписываю в сводку — тридцать тысяч сусликов. Приезжаю за ними, и вдруг — трах!..

При слове «трах» Алёша, вошедший в правление вместе с ребятами и незнакомцем, съёжился и попятился назад. Ему даже показалось, что Курдюков подозрительно покосился в его сторону.

— И вдруг — трах! — продолжал Курдюков. — Приезжаю за тридцатью тысячами, а их, оказывается, всего только три тысячи. Это же очковтирательство, скандал в районном масштабе!.. Да я… я жаловаться буду!..

— Что ж вы от меня хотите? — развёл руками Василий Прохорович. — Ребятишки прихвастнули, с них и спрашивайте…

— Дядя Вася! — Димка вдруг перегнулся через стол и, показывая председателю на стоящего у двери молодого человека, зашептал: — Вот он самый и есть! Захватили его ребята!

Василий Прохорович, забыв про Курдюкова, поднялся из-за стола и, шагнув к двери, радушно обнял молодого человека.

— А-а, попался, шпион! — засмеялся председатель. — Чемодан твой уже здесь. Доставлен, как полагается, представителям власти… Ну как, бдительный у нас народ растёт?.. — лукаво спросил он, кивая на покрасневшего Димку.

— Ничего не скажешь, — улыбнулся молодой человек.

— А ну, повернись, сынку! — продолжал Василий Прохорович. — Ведь вырос как, колхозный питомец! Совсем большой стал…

Привлечённый шумными возгласами, к председателю подошёл колхозный шофёр Сорокин:

— Ба, кого вижу! Вишняков! Андрюша!.. Значит, кончил курс наук?

— Всё в порядке, — ответил молодой человек, которого назвали Андреем. — Диплом в кармане, с осени начну работать в школе.

— А чему учить будешь? — поинтересовался Василий Прохорович. — Математика, литература, биология?

— Физкультура, — ответил Андрей.

— Добро! — кивнул председатель. — Это нам тоже подойдёт.

— Да я, Василий Прохорович, сюда в отпуск приехал.

— А работать, значит, не у нас будешь? Интересно! Мы Андрея Вишнякова растили, мы его учиться послали, а он…

— Ну что ты, Прохорович, от человека хочешь! Не сам же он себе место выбирает. Путёвка у него, наверно, — заметил Сорокин.

— Оно понятно, — вздохнул председатель, — а всё-таки жаль. Ребята у нас что надо. Выдумщики, затейники… Видел наших ребят? Ах, да, познакомились уже… — И он снова залился весёлым смехом. — Вот только, как говорит наш шофёр, прокол у них получился: на словах тридцать тысяч сусликов изловили, а суслики эти пока ещё в поле бегают.

— Не будут они в поле бегать, — нахмурившись, сказала Саня. — Мы их обязательно уничтожим!..

— Вот как! — удивился Василий Прохорович. — Значит, обсудили, постановили и с сусликами согласовали… Вы хоть Курдюкову об этом скажите… Кузьма Степаныч, слышите?

Но агента-заготовителя в правлении уже не было.

Василий Прохорович отвёл Андрея в сторону.

— Андрюша, — вполголоса обратился он к молодому человеку, — с нашими ребятами, понимаешь, конфуз получился. На слёте юннатов…

— Знаю, — перебил Василия Прохоровича Андрей. — Ребята мне рассказали.

— Информировали уже! — залился весёлым смехом Василий Прохорович. — Однако смех смехом, а положение, прямо скажем, аварийное. Ребята впросак попали, да и на колхоз пятнышко легло. Учителя в отпуску. А ребята сами барахтаются, барахтаются, и всё без толку. Ну, в общем, дело ясное. Ты, помню, всегда был паренёк догадливый. Одним словом — согласен возглавить поход на сусликов?

— Так я же к бабке отдохнуть приехал, — напомнил Андрей.

— Тем более! — обрадовался Василий Прохорович. — Весь день на свежем воздухе, движения разные и всё такое. Эх! — мечтательно вздохнул Василий Прохорович. — Сам бы с удовольствием повозился с ребятами… Ну, так как же? И пионерам поможешь, и колхозу выгода, и тебе польза. Сразу трёх зайцев убьёшь.

— А для этого надо тридцать тысяч сусликов уничтожить? — спросил Андрей.

— Да где там тридцать! — махнул рукой Василий Прохорович. — Хоть десять давай, и на том спасибо скажем. Ну, в общем, как хочешь. Неволить тебя не стану. А всё же подумай.

Василий Прохорович простился с Андреем и принялся звонить по телефону.

Андрей снял со шкафа свой чемодан и вышел из правления на улицу. Через минуту его догнали ребята.

— Вы к бабке Усте Вишняковой? Да? Мы вас проводим, — сказала Саня и толкнула в бок Димку.

Тот, не глядя на Андрея, потянулся к чемодану:

— Давайте я понесу.

— Опять представителям власти сдашь? — улыбнулся Андрей.

— Что вы! — смутился Димка. — Я же не знал. Вы… вы простите меня.

— Трудно… почти невозможно! — деланно строго сказал Андрей. — Ну да ладно, посмотрим… — И он передал чемодан Димке.

Улица тянулась вдоль высокого берега реки. Берег зарос кустарником, осокой, к воде подойти было трудно. Андрей спросил ребят, в каком месте они купаются.

— А где придётся… — неопределённо махнул рукой Алёша. — Чаще всего к мельнице бегаем.

Неожиданно река сделала поворот, кусты расступились, и Андрей увидел большую уютную заводь. Около берега на воде покачивался дощатый плот и старая чёрная лодка. Здесь же был сколоченный из досок мостик для прыжков в воду. На нём сидели человек десять голых мальчишек и грелись на солнце.

— Скажи на милость, — остановился Андрей, — водный стадион! Это ваш, пионерский?

— Нет, — покачал головой Димка, — это чужая зона. Нам тут нельзя купаться.

— Какая «зона»? — не понял Андрей.

Димка покосился на Саню: рассказывать или нет?

— Мишкина зона, моего брата, — с досадой объяснила девочка. — У него повсюду зоны. На реке, и на вырубке, где ягод много, и в рыбных местах… Такой захватчик!

Тёмно-коричневый от загара Мишка Чистов, заметив на берегу Алёшу, поднялся и закричал:

— Эй, делегат хвалёный! Чемпион мочёный, суслик копчёный! Где твои тридцать тысяч сусликов? — И он, озорно захохотав, прыгнул в воду.

Мальчишки поскакали за ним следом. Вода в реке забурлила, запенилась.

Алёша, втянув голову в плечи, растерянно оглянулся.

Андрей долго смотрел на купающуюся Мишкину компанию, потом подмигнул окружившим его ребятам.

— А попробуем-ка мы проникнуть в чужую зону! — И он принялся спускаться с высокого берега к воде.

Мишка и его приятели выбрались на противоположный, пологий берег и уселись на бревне, ожидая, что будет дальше.

Но Андрей, казалось, ничего не замечал.

У самого берега он неторопливо разделся и в одних трусах вошёл по колено в воду. Проделал несколько физкультурных движений, смочил водою грудь, лопатки.

Это настроило Мишкину компанию на весёлый лад. Раздались иронические выкрики:

— Эй, дяденька, утонете!

— Осторожно, вода мокрая!

Ребята с высокого берега тоже следили за Андреем и недоумевали.

— И чего он медлит! — волновался Димка, толкая Алёшу. — Купаться так купаться.

Наконец Андрей как будто ожил: он легко, с разбегу «ласточкой» бросился в воду. Бросился и пропал.

Ребята сбежали с высокого берега и, поворачивая головы то направо, то налево, старались угадать, где вынырнет Андрей.

Следила за рекой и Мишкина компания.

Прошла минута, другая, а Андрей всё ещё не появлялся.

— Вот это нырнул! — восхищённо вскрикнул Димка. — Классика! С таким не пропадёшь!

— А может, он за корягу зацепился… — встревоженно сказала Людмилка.

— Типун тебе на язык! — рассердилась Саня, но на всякий случай подошла ближе к воде.

А Димка вдруг поставил чемодан и принялся быстро раздеваться.

Но в этот момент далеко за пределами заводи, на середине реки, из воды показалась голова Андрея.

Он звучно отфыркивался и, обернувшись к ребятам, крикнул:

— За мной!

С радостным воплем первым бросился в воду Димка, за ним Алёша, Федя, Саня. Не отстала от ребят и Мишкина компания. И даже Людмилка, скинув тапочки и сарафанчик, осторожно вошла в реку и, ухватившись за плот, принялась звонко бить ногами по воде.

В восемь ноль-ноль

Утром Андрей, напевая, сел бриться.

В маленьком, залитом солнцем домике Вишняковых было уютно и тихо. Бабушка Устя хлопотала на кухне.

На подоконнике старательно умывалась лапой толстая, ленивая кошка. За окном покачивались на ветру жёлтые шапки золотых шаров.

— Что ж ты, Андрюша, по певческой линии не пошёл? — спросила бабушка, прислушиваясь к пению внука. — Ведь первым песенником считался, когда в деревне-то жил.

— Да так вот, не получилось. Был голос, да кончился, — усмехнулся Андрей. — Теперь пою, главным образом когда бреюсь. — И он снова затянул: — «Беле-ет па-а-рус одино-о-кий… — Но одновременно бриться и петь было довольно опасно, и песня временами становилась невнятной. — …В ту-ма-не мо-о-ря го-лу-бо-ом. Что ищет он в стра-а-не…»

Андрей выпятил языком щёку, и песня совсем прервалась.

— «…далёкой…» — раздался явственный шёпот из за окна.

Андрей перестал бриться и с удивлением прислушался.

— «…далёкой…» — снова донеслась подсказка.

Сообразив, в чём дело, Андрей улыбнулся, допел подсказанное слово и снова замолчал.

— «Что кинул он…» — донеслось из-за окна.

— «Что ки-ну-ул он в кра-аю родно-ом», — подхватил Андрей.

Продолжая петь, он взял полотенце, вышел на крыльцо и быстрым взглядом окинул переулок. Но ребята, как видно, успели вовремя спрятаться.

Андрей подошёл к умывальнику, что был подвешен к стволу старой липы, и принялся умываться.

Он густо намылил лицо и шею и с закрытыми глазами долго не мог нащупать мыльницу, чтобы положить в неё скользкое мыло. На помощь ему пришёл Димка. Он протянул из-за дерева ладонь и подставил её под мыло.

Андрей наконец умылся и, как будто ни о чём не догадываясь, вернулся в дом, громко разговаривая:

— А каких я, бабушка, вчера ребят повстречал! Изобретатели, пловцы! Исключительные ребята! Прямо на подбор!

Услышав такие слова, Людмилка, притаившаяся в палисаднике, не выдержала и просунула в окно голову.

— Это мы прямо на подбор! — с гордостью заявила она.

— Заходите, заходите, будет вам прятаться! — пригласил Андрей ребят.

Через несколько минут Людмилка, Саня, Федя и Димка уже сидели за столом, и бабушка Устя угощала их оладьями.

Димка, любивший покушать, съел полдюжины горячих, поджаристых и очень вкусных оладий, но потом, сообразив, что надо и честь знать, сказал, что он уже завтракал дома.

Зато Федя, не успев проглотить и одной оладьи, с жаром принялся рассказывать Андрею о катапульте.

— Значит, так… Бычачья жила натягивается, как пружина, а когда её отпустишь, она сжимается… И бац — готово! Бац — готово!

— Бычачья жила, говоришь? — переспросил Андрей. — Весьма занятно. Теперь нужно только узнать, сколько на это дело потребуется быков и как из них эти самые жилы вытянуть.

— Этого я ещё не знаю… — сконфуженно забормотал Федя. — Думаю, что-нибудь вроде… приблизительно…

— А скажи, пожалуйста, — перебил его Андрей, — нельзя ли бычачью жилу заменить чем-нибудь другим? Ну, хотя бы стальной пружиной.

— А чего ж! — оживился Федя. — Даже лучше будет.

— Значит, должно получиться, насколько я понимаю, нечто в таком духе. — Андрей вычертил вилкой на клеёнке стола какую-то схему.

Федя закивал головой.

— В общем, вроде обыкновенного капкана. Верно?

Федя, сообразив, что он изобрёл давно изобретённое, захлопал глазами, затем уныло согласился:

— Верно!

— И очень хорошо, что обыкновенный, — сказала Саня. — Нам бы их только достать побольше. — И она умоляюще посмотрела на Андрея. — Помогите нам, Андрей Петрович! Мы обязательно должны сусликов уничтожить… Тридцать тысяч!

— Но ведь я, ребята, ничего в этом деле не понимаю, — развёл руками Андрей.

— Вы всё, всё понимаете, — забыв про оладьи, убеждённо заявила Людмилка.

Андрей усмехнулся, помолчал, потом обратился к бабушке: что она ему посоветует? Бабушка Устя ответила не сразу. Сложив руки на груди, она оглядела ребят, которые старательно ей подмаргивали и кивали: мол, поддержи, бабушка.

— Ну что ж, Андрюша, раз народ просит…

— Народ… — покачал головой Андрей и спросил у ребят, почему с ними сегодня нет ни Алёши, ни Вани.

— Алёша дома сидит, — сообщила Саня. — Мишка ему проходу не даёт — хвастуном задразнил.

— А Ваня говорит: ничего у нас с сусликами не получится! — выпалила Людмилка.

После некоторого раздумья Андрей спросил бабушку, когда заседает правление колхоза.

— А сегодня! — поспешила ответить Саня. — Вечером.

— Значит, вечером… — рассеянно повторил Андрей.

— Вы согласны? Да? Согласны?! — обрадовалась Саня.

— Пока ничего сказать не могу…

— Тайна? — блестя глазами, шёпотом спросил Димка.

— Жуткая! — подтвердил Андрей.

Затем он быстро поднялся из-за стола и чеканным, командирским тоном, от которого ребята невольно вскочили и вытянулись в струнку, объявил:

— Прошу передать по цепочке: завтра всем пионерам в восемь ноль-ноль собраться около школы.

— Утра или вечера? — спросила Людмилка.

— Утра, — снисходительно объяснил ей Димка. — Если бы вечером, то было бы двадцать ноль-ноль…

— А теперь можете быть свободны! — сказал Андрей.

— Есть быть свободны! — за всех оглушительно гаркнул Димка.

И ребята выскочили за дверь.

— Ну вот, узелок и завязан, — сказала бабушка Устя, смотря вслед ребятам. — Любят они, когда всё споро, чётко да по-военному… Вот так и держи их.

— Бабушка, — растерянно сказал Андрей, — как всё-таки этих сусликов ловят?.. Мне в жизни не приходилось.

— Это уж, милок, твоё дело. Раз учителем назвался, всё понимать должен. На худой конец, можешь у Мишки Чистова получиться. Он на этих сусликах собаку съел. Да что там суслики! — Бабушка махнула рукой. — Ты ребятами займись. Очень уж они живут несогласно.

«Крепкий орешек»

Ручные часы показывали восемь часов утра, когда Андрей подошёл к школе.

Ребята уже собрались и, как видно, поджидали его. Их было немного — человек пятнадцать.

— Это и всё апраксинские пионеры? — спросил Андрей, поздоровавшись с ребятами.

— Есть и ещё, — неохотно ответил Ваня Сорокин. — Только они не интересуются… сами по себе живут.

— Это, наверно, Миша Чистов со своей компанией? — заметил Андрей.

— Они самые, — подтвердил Ваня, с любопытством взглянув на Андрея.

«Откуда он знает про Мишку?»

— Ну что ж, всё понятно, — спокойно сказал Андрей. — Прошу садиться!

И он объяснил, зачем они собрались: получено боевое задание — истребить тридцать тысяч сусликов. Выполнить его надо не позже первого сентября. Всеми операциями будет руководить боевой штаб, который они сегодня должны избрать.

— А когда сусликов начнём бить? — спросил Алёша. — После обеда?

— Не сегодня и не завтра… — ответил Андрей. — Когда всё будет подготовлено и штаб подаст общую команду.

— Строго-то как! — вздохнул Димка.

— Это уж как полагается, — сказал Андрей и неожиданно улыбнулся. — А теперь приступим к делу, — объявил он. — Штаб будет выпускать боевой листок. Кто из вас умеет рисовать?

— Я умею! — раздался голос.

И над изгородью появилась голова Мишки Чистова. Потом показались головы его приятелей — как видно, Мишкина компания уже давно сидела за изгородью и прислушивалась к разговорам.

— Умеешь? Тогда иди сюда! — подозвал Андрей.

Перебравшись через изгородь, Мишка подошёл.

— Ты кто такой? — спросил Андрей, хотя сразу узнал его.

— Я Мишка.

— Гроза сусликов, первый пловец и хозяин зоны на реке, не так ли?

— Ага! — не без гордости подтвердил Мишка.

— А теперь, оказывается, ещё и художник?

— Ну, не совсем… но рисовать умею, — снисходительно уточнил Мишка. — Я всегда в школе плакаты писал…

— Так как, ребята, — обратился Андрей к пионерам, — примем к себе Мишу Чистова?

Ребята молчали.

— Пусть Санька скажет, — наконец буркнул Ваня Сорокин.

Все взглянули на девочку.

— Я против, — не очень решительно сказала Саня. — Он дерётся.

Мишка сделал вид, что удивлён, и с обидой в голосе спросил:

— Кто дерётся? Я? Может, ты спутала?

— Может, Саня, ты действительно ошиблась? — вмешался в разговор Андрей.

— Будто я своего брата не знаю! — вспыхнула Саня и, вдруг рассердившись, выпалила: — Не будет Мишка с нами работать… Единоличник он и захватчик!

Мишка с угрожающим видом подался к Сане.

— Ого! — насмешливо воскликнул Андрей, и сконфуженный Мишка остановился. — Дело серьёзное! Придётся нам ещё подумать, как с тобой быть.

— А чего вам думать? — пожал плечами Мишка. — Я к вам и не собираюсь…

Андрей оторопел:

— Зачем же ты просился?

— А я не просился. Вы спросили, кто рисовать умеет, вот я и подошёл.

«Крепкий орешек!» — подумал Андрей.

— Тогда можешь быть свободным, — сказал он, чувствуя, что разговор с Мишкой ни к чему не приведёт.

— Я и так свободный. — И Мишка, ухмыльнувшись, вразвалку пошёл к изгороди.

Ловко перемахнув через неё, он кивнул своим приятелям и вместе с ними направился к речке.

Андрей, сбитый с толку неудачным разговором с Мишкой, старался не показать этого и заговорил с ребятами о том, как они будут охотиться на сусликов, где достанут ловушки, силки, капканы.

Когда стали распределять обязанности, Людмилка подняла руку.

— Ты что, девочка? — спросил Андрей.

— Я хочу быть медицинским персоналом, как моя мама, — сказала Людмилка. — Она медицинская сестра.

— Хорошо, согласен, — кивнул ей Андрей и только сейчас заметил подошедшего к нему белоголового малыша лет шести, с измазанными вишневым соком щеками.

— Возьмите и меня с собой, — сказал он, доверчиво смотря на Андрея большими светлыми глазами.

— А что ты умеешь делать?

— Я? Ничего. У меня есть дедушка! — ответил малыш так, как будто сообщил о чём-то очень важном.

— А что твой дедушка умеет делать? — улыбнулся Андрей.

— Сказки рассказывать, — шепнул малыш.

— Это дедушка Михей, — пояснил Димка.

— Я знаю, что он умеет, — выглянув из-за изгороди, вполголоса сказал Стёпа Соломин.

— Ну-ну, расскажи, — позвал его Андрей.

Стёпа пролез через изгородь и, подойдя к ребятам, рассказал, что дедушка Михей — бывалый, опытный охотник на сусликов, только у него сейчас болят ноги и ему трудно ходить, а Мишка часто бегает к деду за советами, хотя и делает вид, что ему никто не помогает.

— Вот и вы дедушку попросите… Он вам много чего подскажет.

— Дельное предложение, — согласился Андрей.

— А ты почему с Мишкой не ушёл? — подозрительно оглядев Стёпу Соломина, спросила Саня.

— Да ну его! Воображала! — с досадой поморщился Стёпа. — Только и знает: «Я сам с усам», «Мне никто не указ», «Я одному Василию Прохоровичу подчиняюсь».

— Кому-кому? — переспросил Андрей.

— Ну, председателю колхоза…

— Понятно! — задумчиво протянул Андрей.

— Андрей Петрович, — попросил Стёпа, — примите меня к себе. Всё равно я с Мишкой разругаюсь. А потом, вы плаваете хорошо — я поучиться хочу.

Андрей ответил, что он согласен. Не возражали и ребята.

Боевое задание

На другой день Андрей с ребятами отправился к деду Михею. Жена Михея, бабка Спиридониха, встретила ребят подозрительно, неласково и принялась жаловаться Андрею на футболистов, которые разбили у неё стекло. Но сам дедушка Михей, узнав, что к нему пришли насчёт сусликов, оживился и, усадив ребят рядом с собой, принялся рассказывать:

— Ведь оно как получается. Один десять ловушек поставит, а суслик попадает в одну. У другого же добыча куда больше. Отчего так? Раньше говорили — счастье, удача. Это верно. Но где же их найти и далеко ли искать? Нет, недалеко. В уме и сноровке — вот где ловецкое счастье искать надо. Возьмём хотя бы такую безделицу. — Старик показал петлю из конского волоса. — Один её испробует бессмысленно, ну и не выйдет у него ничего. А другой сплетёт её с охотой, поставит с умом. Глядишь, зверь и попался…

— Дедушка, а дымом сусликов из норы можно выкурить? — спросил Федя.

— А чего же? Дым, он хоть куда заберётся.

— Вот и я говорю, — обрадовался Федя и принялся рассказывать, какую он изобрёл дымовую машину.

Машина получилась громоздкая, дыму от неё много, только вот суслики почему-то из нор не вылезали.

— А ты не мудри! — остановил его Михей. — Возьми простой пчеловодный дымогар — вот тебе и оружие против суслика. Или капкан, к примеру… Что такое капкан?

— Я знаю, — сказала Людмилка. — У нас уже есть капканы!

— Нет у вас капканов, — заявил старик.

— А вот и есть, — заспорил Алёша, показывая деду старенький, ржавый капкан. — Мы уже собрали двенадцать штук. И ещё соберём… И сами будем делать.

— Нет у вас капканов, — упрямо твердил Михей. — Это не капкан. Не-ет! Ты его почисть, наладь, смажь, вот тогда это будет капкан. А сейчас это, одно слово, утиль…

Старик дал ещё несколько советов, и ребята, поблагодарив его, разошлись по домам.

В этот же день Андрей побывал в правлении колхоза.

На вопрос Василия Прохоровича, поладил ли он с ребятами, Андрей ответил, что отношения устанавливаются как будто самые дружеские, вот только Миша Чистов оказался «крепким орешком».

— Так что без вашей помощи мне не обойтись, — заключил Андрей.

— Требуй всё, что надо… Лопаты там, вёдра, другой какой инвентарь — отказа ни в чём не будет, — заверил председатель.

— Нет, я насчёт «крепкого орешка», Миши Чистова. — И Андрей изложил свой план.

Василий Прохорович рассмеялся:

— Занятно придумано! Стоит, пожалуй, попробовать. Только я, Андрюша, не артист. Могу и не справиться с такой ролью.

— Вы уж, пожалуйста, посерьёзнее с ним поговорите!.. — попросил Андрей и, попрощавшись с председателем, ушёл.

Василий Прохорович послал сторожиху за Мишкой, и вскоре тот явился в правление.

— Дядя Вася, вы меня звали?

— А, Егорыч! Здравствуй… — Председатель с озабоченным видом протянул ему руку. — Хорошо, что пришёл. Присаживайся. Дело к тебе есть.

— Какое, дядя Вася?

— Весьма ответственное. Прямо сказать, боевое задание… Необходимо разведать, где и сколько в наших полях находится сусликов. Выяснить, так сказать, главные очаги их распространения. А потом все данные разведки нанести на карту…

— А какая должна быть карта? Цветная или чёрная? — заинтересовался Мишка.

— Надо сделать как полагается — в красках. Ты же рисовать умеешь.

— Это я могу, — согласился Мишка, потом насторожённо спросил: — А зачем эта карта?

— Район требует. Для одного научного института. Ученые, видишь ли, всех грызунов решили на учёт взять, — с серьёзным видом пояснил председатель. — Ну как же, Миша? Может правление на тебя положиться?

Мишка, скосив глаза, задумчиво смотрел на карту колхозных угодий, что висела на стене.

— Если, конечно, опасаешься, что можешь не справиться, тогда не берись, — предложил Василий Прохорович, наблюдая за Мишкой. — Попросим других. Вот хотя бы…

— Нет уж… — перебил председателя Мишка и, подумав, решительно заявил: — Сам справлюсь!

— Ой ли! — с сомнением покачал головой Василий Прохорович. — Смотри не просчитайся. Задание важное. Срок — неделя.

— Карта будет готова через четыре дня, — отчеканил чуть побледневший от волнения Мишка и направился к двери.

Оптовый покупатель

На школьном дворе царило оживление.

Пионеры чинили капканы, насаживали лопаты на черенки, сплетали из конского волоса петли.

Кто орудовал топором, кто рубанком. Стучали молотки, скрежетали напильники, гудел примус, на котором разогревались паяльники.

Среди ребят ходила Людмилка с аптечной сумкой на боку и красным крестом на рукаве.

— Больные есть? Вам головы не напекло? — спрашивала она, трогая ребятам затылки.

Но от неё только отмахивались.

Из школы вышла Саня и повесила на стену сарайчика боевой листок, на котором был изображён крапчатый суслик, похожий на кровожадного тигра. Под сусликом стояла подпись с тремя восклицательными знаками: «Уничтожь его!!!»

Полюбовавшись на свою работу, Саня подошла к Алёше, Димке и Стёпе, которые с увлечением что-то мастерили.

— Вы почему заметку не написали?

— Не мешай им, — шепнула Людмилка. — Они капкан изобретают…

Из здания школы во двор деловито вышел Мишка Чистов с руками, измазанными краской. Его сопровождали долговязый веснушчатый Колька Свишев и маленький Сенька. Всем своим видом Мишка как бы говорил, что ему нет никакого дела до ребячьей суеты. Но на душе у него было неспокойно. Дружки его всё чаще бегали к школе или заходили в дом к Андрею.

Вот и сейчас рядом с Алёшей и Димкой Мишка заметил Стёпу Соломина. Он подошёл ближе к ребятам.

— Ага, явился-таки… единоличник! — усмехнулся Саня. — Скучно одному-то!

— Ну-ну, ты не очень! — насупился Мишка. — А скучать мне недосуг… У меня дела поважнее ваших есть.

— Готово! Можно пробовать! — воскликнул Димка, вбивая последний гвоздь в какой-то деревянный ящичек с пружиной. — Значит, так. Сжимаем пружину. Ставим её на боевой взвод… Ждём… Вот из норы выползает суслик… — Димка пошарил вокруг себя руками и, ничего не найдя, дёрнул Алёшу за рукав: — Дай что-нибудь.

Алёша поднёс руку к голове, чтобы снять кепку, но её не оказалось. Тогда он, не поднимая глаз, снял кепку у стоящего рядом паренька — это был Мишка — и сунул её в капкан. Пружина сорвалась, и капкан со щёлканьем зажал кожаную Мишкину кепку.

— Вот и всё! Смерть суслику! — обрадовался Алёша.

— Да вы что! Смеётесь? — обозлился Мишка.

Оттолкнув Алёшу с Димой, он схватил капкан и с такой силой рванул кепку, что хрупкое сооружение из планочек и гвоздей развалилось.

Алёша и Димка чуть не с кулаками набросились на Мишку:

— Ты что сделал?

— Зачем капкан поломал?

— Подумаешь, капкан! — хорохорился Мишка. — Да разве такие нужны для сусликов?

— А какие? — чуть не плача, кричал Алёша.

— Настоящие, железные…

Подошёл Андрей и спросил, что случилось.

— Да вот капкан… — хмуро сказал Димка. — А Мишка Чистов его…

— А-а, Михаил! — обернулся к нему Андрей. — Ну, здравствуй. Посмотри-ка наше хозяйство, посмотри! — И он вновь обратился к Димке: — Так что же с капканом?

— Развалился, вот и всё, — сказал Алёша. — Сделали плохо…

Андрей посмотрел на сломанный капкан.

— Действительно… Сколочено на живую нитку. Да и вообще деревянные капканы не годятся. Придётся железные доставать.

— Вот и я говорю о том же, — подхватил Мишка.

— А где их взять, где? — вмешалась в разговор Саня. — Мишка же нам свои капканы не даст…

— А много у тебя, Миша, капканов? — спросил Андреи.

— Штук восемь наберётся. А что? Дать их вам? — усмехнулся Мишка.

— Нет, нам это не годится, — небрежно отмахнулся Андрей.

— Почему не годится? — обиделся Мишка. — Капканы что надо! Безотказные.

— Всё равно не годится: мало!

— Мало, да мои, — заносчиво ответил Мишка и решительно направился к калитке.

По дороге он опять увидел Стёпку Соломина. Мишка поманил его, но тот сделал вид, что увлечён работой, и даже не оглянулся.

Мишка плюнул с досады и отправился на улицу.

Ну нет, этого он Стёпке не простит. Считались друзьями, вместе ловили сусликов, вместе играли в футбол, а он возьми да и переметнись в другую компанию.

— А почему не взять Мишкиных капканов? — спросил Димка Андрея.

«Даст ли он их?» — подумал про себя Андрей, но Димке ответил:

— Обойдёмся. Будут у нас капканы. Не сегодня-завтра в сельмаг привезут.

Мишка шёл по улице. За ним плелись долговязый Колька и Сеня. Эти двое ребят — всё, что осталось от Мишкиной компании, — всё время держались поодаль и сейчас искоса поглядывали на своего молчаливого, нахмуренного вожака, который про себя бормотал: «Ха!.. Мои капканы не годятся. Мало!.. Да я их вам и не дам! А Стёпка тоже хорош!.. Одно слово — изменник… Ладно уж… Я ещё покажу вам, что может Мишка Чистов!.. Я, может, для самой Академии наук карту рисую… Может, я ещё учёным буду… или художником, или ещё кем-нибудь… Сами же тогда пожалеете…»

— Эй, Егорыч, — услышал Мишка чей-то голос и, оглянувшись, увидел однорукого продавца сельмага. Он стоял на пороге лавки, прислонившись к дверному косяку, и скучающе глядел на улицу. — Зайди-ка сюда.

Когда Мишка вместе с приятелями вошёл в магазин, продавец, обрадованный, что может с кем-нибудь поговорить, стал засыпать Мишку вопросами:

— Тебе краски больше не нужны? А ты что рисуешь? Портрет? Или вид какой? Карту? Научную, говоришь? По специальному заданию? Вон оно что! Мо-ло-дец!.. А почему ты товар не забираешь? Тут тебе за шкурки причитается… Можешь взять сахар, мануфактуру, конфеты. А то вот ещё капканы…

— Капканы? — переспросил Мишка. — И много их у вас?

— Штук сорок наберётся, — ответил продавец и выложил на прилавок новенький блестящий капкан с тугой стальной пружиной. — Совсем свеженькие. Сегодня привезли. Так сколько тебе, Егорыч? Парочку?

Мишка на мгновенье задумался, нерешительно прикоснулся к лежащему на прилавке капкану и затем, взмахнув рукой, отрывисто сказал:

— Беру все.

— Все сорок? — удивился продавец.

Мишка только кивнул головой.

— Вот это оптовый покупатель! — похвалил продавец Мишку, доставая капканы и нанизывая их на верёвку. — Теперь, значит, сусликам совсем плохо придётся.

Приятели, поражённые поступком Мишки, не сводили с него глаз.

Они никак не могли понять, зачем ему понадобилось столько капканов. Наконец Сеня догадался, в чём дело.

Взглянув на Кольку, он хитро подмигнул, а затем, склонившись к уху товарища, шепнул ему:

— Это чтобы тем не досталось! Понятно?

Таинственное послание

Совет деда Михея пошёл ребятам на пользу. Они собрали где только можно было несколько десятков старых капканов и принялись их чинить. Утром Андрей, зайдя на школьный двор, спросил у ребят, как обстоит дело с «артиллерией».

— Хорошо, Андрей Петрович, — бойко ответил Димка, оттягивая пружины и «стреляя» то одним, то другим капканом. — У нас уже шестьдесят «пушек» готово!

— Не шестьдесят, а пятьдесят три, — уточнил Алёша.

— Я и говорю… шестьдесят штук будет после того, как ещё починим семь капканов, — вышел из положения Димка.

Андрей улыбнулся:

— А ты, Алёша, я вижу, точность любишь.

— Прямо ужас! — пожаловался Димка. — Вот нисколечко ни прибавить, ни убавить не даст.

— А что это у тебя? — заметил Андрей перевязанную Алёшину руку. — Ну-ка покажи!

— Да так… ничего особенного. — Алёша спрятал руку.

— Старается сильно, — пояснил Димка и шёпотом добавил: — Он, Андрей Петрович, и вечером работает. Даже купаться не ходит.

— Болтай больше! — недовольно перебил его Алёша.

— А может, вам помощника дать? — предложил Андрей ребятам и поглядел на Ваню, который со скучающим видом ходил по двору.

— Что вы, Андрей Петрович! — испуганно шепнул Димка. — Он уже нам помогал.

— Ну и как?

— Да всё ему не так да не эдак! Кричит, распоряжается. Уж мы как-нибудь сами управимся…

— Андрей Петрович, — спросил Алёша, — а как с водой? Вы согласны?

Андрей вспомнил: вчера поздно вечером, когда он уже лежал в постели, Алёша и Саня прибежали к нему домой и предложили новый проект истребления сусликов — заливать норы водой.

— Это же очень просто, — принялся доказывать Алёша. — Два ведра в нору — и суслику капут… два ведра — и капут!..

— Я тебе уже вчера говорил, что это не годится, — возразил Андрей. — Вода далеко, носить её вам не под силу.

— Андрей Петрович! — взмолился Алёша. — Что ж это получается? Водой не годится, капканы, вы сказали, будут новые, а их всё нет и нет… Как же мы теперь… Ой, что это? Смотрите!

Андрей обернулся и увидел две странные фигуры, которые медленно двигались прямо на него. Это были Сеня и Колька, увешанные гирляндами из капканов. Подойдя к Андрею, они, не говоря ни слова, свалили капканы на землю. Потом Колька осторожно вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, скреплённый ниточкой с висящей на ней блестящей пломбой, и протянул её Андрею. Приняв послание, Андрей осторожно сорвал пломбу и прочитал написанное печатными буквами: «От неизвестного истребителя сусликов». Андрей с трудом подавил улыбку и с серьёзным видом стал внимательно разглядывать бумагу, поворачивая её во все стороны. Но ничего, кроме уже прочитанной единственной фразы, он в ней не обнаружил.

— Странно и таинственно! — задумчиво произнёс Андрей.

— Так это же, наверно, от Мишки! — взволнованно шепнул ему Димка.

— От неиз-вест-ного, — развёл в недоумении руками Андрей.

— Ну да, от Мишки. Это ж его приятели, — сказал Алёша и обратился к пришедшим: — Ведь вас Мишка прислал? Правда?

Но Колька и Сеня стояли молча, как истуканы, даже не моргнув глазом.

— Не может быть, чтоб от Мишки. Никогда не поверю, — возразил Андрей и почему-то начал смеяться.

Колька многозначительно взглянул на Сеню и кивнул головой: «Пошли!» Но Сеня не заметил этого. Он с интересом оглядывал двор, в котором кипела дружная и, видимо, очень интересная работа.

— А мне можно к вам? — неожиданно обратился он к Андрею.

— Можно, — ответил Андрей.

— Только у меня капканов нету, — робко добавил Сеня.

— А мы и без капканов принимаем…

— Сенька! — раздался угрожающий окрик Кольки Свищёва.

Сеня тяжело вздохнул, задумался, а потом решительно сказал:

— Я завтра приду. Ладно?

— Приходи, — кивнул головой Андрей и, очень довольный, обернулся к Ване, который стоял неподалёку и следил за всем происходящим. — Ну, а ты как себя чувствуешь?

— Да так… смотрю, — уныло ответил Ваня.

— А давай вместе посмотрим. — И Андрей, положив руку на плечи мальчика, повёл Ваню в дальний угол двора.

Сначала из-за густых клубов дыма там ничего нельзя было рассмотреть. Потом, когда дым немного рассеялся, Андрей и Ваня увидели противогаз, надетый на чью-то голову, а потом и всего мальчика. Мальчик принялся жестами что-то объяснять Андрею, но неожиданно так чихнул, что гофрированная трубка отвалилась. Из круглого отверстия противогаза донёсся загробный голос:

— Здравствуйте, Андрей Петрович. Вы не узнаёте меня? Это я…

Голос оборвался, раздалось оглушительное чиханье, отчего резиновая маска с треском лопнула, обнаружив красное, взмокшее лицо Феди Четверикова.

— Ты не задохся? — озабоченно спросил Андрей.

— Нет, что вы! Я уже привык. Апчхи!.. Я, Андрей Петрович, с дымом работаю, а дым для здоровья вредный. Вот я и приспособил противогаз. Только он вначале почему-то ничего не пропускал — ни дыма, ни воздуха. Тогда я его починил…

— Ну и как?

— Нормально. Воздух хорошо проходит… Ну, и дым, конечно, тоже. Вот и… Апчхи!

Андрей рассмеялся.

— Но это ничего! — нашёлся Федя. — Главное, что аппараты работают. Смотрите, сколько я их приготовил. — Он показал на стоящие в ряд аппараты, похожие на пчеловодные дымогары.

— Ну, брат, ты герой!.. Помощь тебе не нужна?

— Не мешало бы, — согласился Федя, но, заметив стоящего неподалёку Ваню, добавил: — Хотя нет, я, пожалуй, и один справлюсь…

Ваня насупился и хотел было повернуть обратно, но Андрей удержал его.

— Скажи на милость! — проговорил он, покачав головой. — Никакой работы тебе не осталось… Что бы нам придумать такое?

— А не надо мне ничего, — забормотал Ваня. — Подумаешь, зазнаются!..

В этот момент к ним подбежал Алёша:

— Андрей Петрович, вы знаете, что я придумал?

— Опять насчёт воды? — спросил Андрей.

— Ага! — кивнул Алёша. — Воду, конечно, вручную таскать не годится… А вот если бы бочки достать, да в них воду подвозить в поле…

— Погоди, погоди, — заинтересовался Андрей. — Здесь что-то есть…

— Конечно, есть! — подхватил Алёша. — Суслики есть, вода есть, бочки… Вот только бочек не хватает. — Он искоса посмотрел на Ваню, который с равнодушным видом стоял рядом, но явно прислушивался к разговору. — Попроси своёго отца… он часто в район на машине ездит… Привёз бы нам бочки.

— А чего его просить? — недовольным тоном ответил Ваня. — На складе «Плодоовощ» бочек сколько угодно, сам видел.

— Ой, верно! Это в Лягушечьей балке, — обрадовался Алёша. — Андрей Петрович, вот бы нам их…

— Всё равно ничего не выйдет! — буркнул Ваня.

— Почему это не выйдет? — вспылил Алёша. — Опять ты каркаешь!

— Рассохлись бочки, не годятся.

— А мы их починим.

— А знаешь, какой сторож на складе? Он и близко к бочкам не подпустит.

— Да вы его не слушайте! — пренебрежительно махнул рукой Алёша. — Он вам наговорит. У него никогда ничего не получается.

— У кого? У меня? — насторожился Ваня.

— А то нет? Да он знаете что? Он… — Алёша вспомнил, что Ваня хотел исключить его из пионеров, и у него снова вспыхнула старая обида. Он подыскивал подходящее слово, которое задело бы за живое Ваню. — Да Сорокин просто сторожа боится!..

— Это кто боится? — вспыхнул Ваня.

Разгорячившись, мальчишки принялись упрекать друг друга в том, кто из них, когда и в каком деле отступил, подвёл товарищей, струсил.

Алёша напомнил Ване, как тот, воспользовавшись его болезнью, самовольно занял его место за партой, рядом с Саней Чистовой. Ваня обвинил Алёшу в том, что, когда они играли в разведчиков, Алёша потребовал, чтобы Ваня был дневальным и никуда не уходил. Алёша не отрицал, что сказал такое, но объяснил это тем, что Ваня настоящим разведчиком быть не может, так как он трус.

— Я трус?! — взъерепенился Ваня, готовый броситься на Алёшу с кулаками. — А кто говорил, что в Лягушечьей балке страшно?

Но тут вмешался Андрей.

— Отставить! — скомандовал он.

— Ну, я тебе покажу труса! — процедил сквозь зубы Ваня.

— Уж ты покажешь! — тяжело дыша, бормотал Алёша и, обратившись к Андрею, предложил: — Хотите, я пойду на склад и посмотрю бочки?

— Оба вы, как я погляжу, храбрые на язык, — охладил мальчиков Андрей. — С бочками я сам всё выясню. А теперь марш на речку! — И, взглянув на часы, он крикнул на весь двор, чтобы ребята кончали работу и шли купаться.

Страшная ночь

Вечером, когда семья Сорокиных села ужинать, отец спросил Ваню, правда ли, что суслики в ужасной панике от того, что их ожидает в ближайшем будущем.

— В какой панике? — не понял Ваня.

— Как, разве ты не знаешь? — удивился Николай Ефимович и принялся рассказывать сыну, что он слышал о подготовке пионеров к походу на сусликов.

— Работы хватает, — спохватившись, с достоинством ответил Ваня. — Готовимся по всем правилам.

— Ну, а ты, сынок, как? — поинтересовался отец. — Говорят, Андрей Петрович вас к делу приучает, к мастерству… Чтобы руками шевелили… А ты ведь у нас заседатель. Все больше «слушали» да «постановили» любишь.

Ваня покраснел и поперхнулся чаем.

— Чем же я хуже других! Что поручат, то и делаю, — . сказал он и, чтобы скрыть своё замешательство, сам перешёл в наступление: — Это вот вы ребятам не помогаете.

— Кто это «вы»? — в свою очередь, не понял отец.

— Ну… взрослые, родители, — разошёлся Ваня. — Нам капканов не хватает, а правление не обеспечивает. Мишка Чистов сорок штук на свои деньги купил… Или вот конский волос для силков требуется. Где его достать? Так Димка взял да и отрезал у жеребца немного. А конюх его чуть не поколотил. Разве это правильно?

— То-то, я смотрю, наш жеребец без хвоста гуляет, — рассмеялся Николай Ефимович.

— И ничего нет смешного. Просто Димка у нас смекалистый! — всё больше расходился Ваня. — Вот кто нам бочки с водой в поле возить будет? Взял бы да и помог на своей трёхтонке.

— Ишь куда подъехал! — покачал головой отец. — А бочки у вас есть?

— Будут бочки… я знаю, — заверил Ваня.

— Так скажите только — когда, что, — согласился Николай Ефимович. — Поможем, дело нетрудное…

Разговор на этом закончился, и Ваня отправился в сени спать. Но сон не шёл к нему. Из головы не выходил разговор с отцом. И что Ваня только наболтал ему! И бочки-то у них скоро будут, и грузовик им нужен… А тут ему ещё вспомнилась ссора с Алёшей… Нет, он становится совсем как Алёша Окуньков… «А если в самом деле сходить на склад и отобрать бочки? — подумал Ваня. — А может быть, даже прикатить их к школе или в поле! И утереть бы нос этому хвастунишке Алёше».

Ваня ещё долго ворочался в постели, потом поднялся, осторожно вышел на улицу и направился за околицу, где находился старый склад конторы «Плодоовощ».

В старину Лягушечья балка пользовалась недоброй славой. Может быть, потому, что здесь, в низине, всегда по ночам стоял туман, а из шуршащих камышей доносилось неумолчное кваканье лягушек. Когда-то говорили, что на болоте возле Лягушечьей балки живут лешие и водяные. Но это было давно. Сейчас этого никто не говорил. Да и таких людей, которые поверили бы разным небылицам, отыскать трудно. И всё же некоторые ребята старались обходить безлюдную балку. «Мало ли что», — думал иной малодушный и робкий человек. Но если человек смел и не верит разным бабушкиным сказкам, то пройтись ему по Лягушечьей балке всё равно что раз плюнуть, особенно если его оклеветали, будто он трус.

И вот Ваня Сорокин бодрым шагом идёт на склад «Плодоовощ». Однако, когда он ступил на мягкую, податливую почву балки, шаги его несколько замедлились… Вот наконец показался и склад. За забором высились горы пустых ящиков и корзин, тускло освещённых большой жёлтой луной. Низко стелющийся туман скрадывал их очертания, и казалось, что они висят в воздухе. А лежащие бочки были похожи на спины не то тюленей, не то медведей. Из болота доносилось шуршание камышей и надрывное кваканье лягушек. Ване стало немного не по себе: «Конечно, — думал он, — никаких чертей или разных там домовых здесь быть не может. Всё это чепуха, и думать об этом даже не стоит. Но, может быть, в этих ящиках и бочках кто-нибудь притаился. Может быть, волк повадился ходить туда на ночёвку или крыса какая-нибудь. Ведь среди крыс тоже попадаются ядовитые. Она тебя цапнет, а ты потом всю жизнь ходи инвалидом с деревяшкой или без глаза».

Размышляя таким образом, Ваня вдруг обнаружил, что стоит на одном месте. Но тут он вспомнил свою ссору с Алёшкой, насмешливую улыбку Андрея и снова, но уже осторожно, озираясь и стараясь ступать как можно тише, пустился в путь. Подойдя поближе к складу, он уже почти совсем не боялся. Всё, что раньше скрадывалось туманом, стало хорошо видно, и бочки уже не казались спинами неведомых зверей. Пересчитав все бочки, он почувствовал себя настоящим героем. Последнюю лежащую на боку бочку Ваня тщательно осмотрел и даже бесстрашно заглянул в её чёрное нутро. Она была пуста и пахла чем-то кислым. Как человек, сделавший немаловажное дело, Ваня почувствовал глубокое удовлетворение. Лениво потянувшись, он даже зевнул, да так и застыл с разинутым ртом… Прямо на Ваню, медленно покачиваясь, плыла по воздуху какая-то фигура. Ваня зажмурил глаза и быстро присел за лежащую бочку. А когда вслед за тем он услышал, как таинственная фигура издала пронзительный крик, а потом провалилась неизвестно куда, зубы у Вани мелко-мелко застучали, и он на четвереньках залез в бочку.

Алёша, втянув голову в плечи, сидел на корточках на тропинке, ведущей к складу «Плодоовощ». И всё из-за этого крика ночной птицы. Если бы не этот крик, он бы и не думал присаживаться. Да и присел-то он, по правде говоря, совершенно нечаянно. Всё случилось как-то само собой: раздался пронзительный крик птицы, и Алёша не успел опомниться, как заметил, что сидит на корточках.

Впрочем, всё получилось как нельзя кстати: Алёша как раз устал. Посидит он немного, отдохнёт и пойдёт дальше. Конечно, будь на его месте Ваня Сорокин, так у того, уж наверно, все поджилки бы затряслись. Правда, когда Алёша был поменьше, скажем года три назад, может, он действительно немного струхнул бы. Но теперь — нет.

Чего тут пугаться, в самом деле! Ведь на свете ничего, кроме природы, не бывает. А хозяин природы — человек. Значит, никакого страха и быть не может. А что Алёша немного дрожит, так это ж от самого обыкновенного холода. Ну, а вспотел он, ясное дело, от тумана. Туман сгустился, осел на Алёшу, вот он и вспотел маленько. Беда невелика. Но уж то, что задумал, он выполнит. А за это и попотеть не жалко… Он докажет, что Алёша Окуньков не только умеет нечаянно оговариваться на слётах… Завтра же он отрапортует Андрею. Так, мол, и так. Бочки все обследованы. Общее количество такое-то, исправных столько-то, требующих починки столько-то, совершенно негодных столько-то… А когда Андрей Петрович удивится и спросит, когда же Алёша успел сходить на склад и произвести обследование, Алёша, даже не взглянув на Ваню, который будет стоять рядом, ответит небрежно и скромно: «Я туда пошёл в свободное время, в одиннадцать часов вечера». Правда, Андрей Петрович предупредил, что он сам займётся бочками, и запретил Алёше и Ване ходить на склад. Ване, конечно, только этого и надо. Да что запрещать! Его хоть на коленях проси сходить в Лягушечью балку, он и то с места не двинется. А Алёша вот взял и пошёл. Пусть его потом Андрей Петрович поругает, зато он выйдет победителем. А победителей, как известно, не судят…

Придя к этому выводу, Алёша почувствовал, что он отдохнул, и смело двинулся к складу. Здесь он принялся осматривать бочки. Каждую из них он проверял похлопыванием ладони, ударом кулака или ноги. На удары бочки отзывались по-разному: наполненные — негромко, пустые рассохшиеся — жалобным дребезжанием, пустые исправные — басовито и гулко.

Пересчитав все бочки, Алёша собрался в обратный путь, но неожиданно замер: прямо на него по воздуху двигалось что-то чёрное. И тут Алёше почему-то сразу же вспомнилась рассказанная ему Димкой как раз сегодня сказка об одном драконе, который питался людьми. У Алёши по спине забегали мурашки. Однако, вспомнив, что чудес на свете не бывает и что у Димкиного дракона был один блестящий огненный глаз, Алёша постарался не поддаваться панике. Чтобы показать, что ему совсем не страшно, он даже улыбнулся про себя. Но вот непонятная фигура внезапно остановилась, как-то очень противно крякнула и… заблестела своим огненным глазом. Тут уж Алёша не выдержал. Бросившись на четвереньки, он быстро подполз к лежащей бочке и юркнул в неё головой. В бочке что-то тяжело сопело.

— Кто тут? — испуганным шёпотом спросил Алёша и, не дождавшись ответа, хотел было податься обратно, но, вспомнив о драконе, не стал этого делать. — Кто это? — снова спросил Алёша, стоя на четвереньках.

Не получив ответа, он решил, что в бочке лежит собака. Ну что ж, мелькнуло в Алёшиной голове, лучше собака, чем дракон, тем более что эта собака, наверно, добрая, если она до сих пор не куснула его. Алёша начал осторожно залезать в бочку, но неожиданно вздрогнул и остановился. «Собака» заговорила дрожащим голосом:

— А ты кто?

— Окуньков я! А ты?

«Собака» некоторое время помолчала, а потом ответила голосом Вани Сорокина:

— А тебе… какое дело?

Оба мальчика очень обрадовались друг другу, но каждый из них старался не показать этого.

— Тебе чего здесь надо? — недовольно спросил Ваня.

— А тебе? — в тон ему ответил Алёша.

— Это моё дело… Может, я люблю спать в бочках…

— А может, и я люблю…

— Так занимай другую бочку. Чего ко мне забрался!

— Тихо ты! — зашипел Алёша.

Мальчики замолчали и прислушались к какому-то неясному шуму.

— Там кто-то бродит, — зашептал Алёша.

— Ага, испугался! — обрадовался Ваня. — Эх ты, трус! Вылезай отсюда! Это моя бочка!

— А ты её покупал? — возразил Алёша. — И не толкайся локтем!

— А ты не лезь своим носом в моё ухо!

— Очень мне нужно твоё ухо! — фыркнул Алёша и хотел ещё что-то добавить, но в это время в носу у него сильно защекотало, и он так чихнул, что бочка вздрогнула и скатилась с бугорка в низину.

Мальчишки невольно прижались друг к другу.

— Слышишь, там кто-то есть, — вновь шепнул Алёша, когда бочка остановилась, и, схватив лежавшую неподалёку круглую крышку, изнутри прикрыл ею отверстие бочки.

Над головами ребят раздались голоса. Один из них принадлежал Андрею, другой, старческий, скрипучий, — сторожу.

— Ну что ж, раз Василий Прохорыч дал такое распоряжение, тогда берите, — говорил Михей. — Под расписку, конечно… Тут их у меня на счету двадцать девять бочек имеется…

— Вот и неправильно, — шепнул Ваня, — тридцать две… Я сам считал.

— Верно! И я считал, — согласился Алёша.

— Из них пять бочек с капустой, — продолжал Михей, — Выходит, двадцать четыре штуки можете забирать.

— Спасибо, Михей Силыч, — поблагодарил Андрей. — Завтра же с ребятами мы их перекатим в поле, поближе к сусликам.

— А зачем их перекатывать? — как бы про себя вновь зашептал Ваня. — Мой тятька на грузовике их обещал перевезти.

— Уж и обещал! — зашептал Алёша. — Как бы не так!

— Да ну тебя! — вскипел Ваня.

Между тем, исчерпав разговор, сторож всё ещё не отпускал Андрея. Он попросил у него папироску.

— Не курю, Михей Силыч.

— Ну что ж, на нет и суда нет. Конечно, может, оно и вредно, как доктора говорят. А я вот курю… Подымлю своим самосадом, мне словно и дышать легче. — И старик, пригласив Андрея присесть на бочку, скрутил козью ножку и чиркнул спичкой.

«Вот он какой, драконий глаз! — про себя улыбнулся Алёша. — А я-то испугался!»

— Значит, сусликов будете истреблять, — рассуждал словоохотливый Михей. — И водой, и дымом, и капканами? Так сказать, всеми видами оружия. Правильное дело… Можно сказать, народное. Давно пора этих нахлебников с наших полей выгнать… А ребятишки, значит, слушаются вас… уважают. И как вы их только к рукам прибрали? Народ они бедовый, озорной, особливо Мишка… Меня-то они, конечно, побаиваются… Я человек строгий, беспорядков не люблю…

Услышав такое безудержное хвастовство, Ваня с Алёшей зашептались и даже фыркнули.

— Что это? — прислушался Андрей.

Но ребята в бочке опять затаились.

— Это, видно, капуста шипит под нами, — принялся объяснять Михей. — По-научному сказать, брожение происходит. Прошлогодняя капуста, вот в ней всякие там ми… ми… микроор-га-низмы и играют. Толкутся себе и толкутся. Иной раз до того дотолкутся, что только держись… Днище вышибают! — Старик умолк и подозрительно поглядел на бочку. — Как она сюда попала? Если бочка с капустой, так ей вон где быть полагается, под навесом. Ну-ка, милок, помоги-ка мне. Эх, люди, люди! Общественное добро не берегут.

Дед Михей вместе с Андреем принялись толкать бочку к навесу.

— Стойте! Не надо! — донеслись из бочки приглушённые голоса. — Мы не капуста…

— Чур меня, чур! — замахал руками испуганный дед Михей. — Вот так капустный дух! Вот так ми… ми… — В этот раз он так и не выговорил мудрёного слова и, подобрав полы своего брезентового плаща, пустился наутёк.

Алёша с Ваней поспешно вылезли из бочки.

— Хороши, нечего сказать! Откуда вы взялись? — удивленно спросил Андрей, но вдруг как-то странно всхлипнул и, обняв ребят, начал хохотать.

Глядя на него, засмеялись и сконфуженные ребята, сначала неуверенно, тихо, а потом всё громче и громче, и по Лягушечьей балке разнёсся такой дружный хохот, что лягушки от удивления перестали квакать.

Мишкина карта

В воскресенье Андрей устроил общую проверку. Алёша Окуньков доложил, что капканов уже набралось сто пятьдесят штук и все они исправлены и проверены. Федя Четвериков отрапортовал о безотказно действующих дымогарах. Саня Чистова сообщила, сколько у них сплетено петель, силков и сколько заготовлено лопат и колышков.

Особенно же ребятам понравилось, когда Ваня Сорокин чётко и коротко доложил, что двадцать четыре бочки вывезены в поле и наполнены водой.

— Теперь можно начинать боевую операцию? — нетерпеливо спросил Димка. — Завтра в восемь ноль-ноль. Правда, Андрей Петрович?

Андрей окинул взглядом застывших в напряжённом ожидании ребят — их стало значительно больше, чем при первой встрече.

— Можно, да не совсем, — задумчиво сказал он. — Как и чем уничтожать сусликов, мы уже знаем, а вот где они, в каких местах — это нам пока неизвестно. Разведки мы не провели и карты не составили.

— А мы и без карты их найдём, — сказал Димка.

— А всё же с картой лучше, — возразил Андрей и спросил Саню, правда ли, что её брат составляет по заданию правления карту.

— Да, он что-то давно рисует, — ответила Саня.

— Не даст он нам карту, — отозвался Алёша. — Пожалеет…

— А почему бы не дать? — вступился Стёпа Соломин. — Он же не пожалел для нас сорока капканов. Надо только Мишку попросить как следует, он это любит…

— Зачем же просить? — заметил Андрей. — Мы просто пойдём к Василию Прохоровичу и скажем ему, что нам нужна карта расположения сусликов и хороший проводник-разведчик.

Не успев смыть с лица и рук следы краски, взъерошенный, сияющий Мишка развернул перед председателем колхоза законченную им карту местности и принялся объяснять, что он хотел на ней изобразить.

— Всё, брат, ясно без слов, — остановил его Василий Прохорович, рассматривая карту. — Сам вижу, не слепой. Вот Большая пустошь. Самый первый очаг сусликов. Так здесь и отмечено. Правильно! Вот Попова поляна. И здесь сусликов много. Тоже верно указано… — А это что? А-а… понятно. Масштаб. А это? — спросил председатель, разглядывая надпись в правом углу карты, и, прищурившись, прочитал: — «Рисовал М. Чистов»… Фамилия художника, значит. Добре! Ну что ж, Михаил, карта получилась отменная. Задание колхоза выполнил. Спасибо тебе!

Как Мишка ни старался быть серьёзным, но от такой похвалы его разноцветное лицо расплылось в улыбке:

— Дядя Вася, а ещё какое поручение будет?

— Есть поручение, — засмеялся председатель, взглянув на Мишку, — важное, и притом срочное. Немедленно умыться. Да с мылом, покрепче. У тебя же не лицо, а радуга какая-то.

— Я серьёзно, дядя Вася… — обиделся Мишка и, заглянув в оконное стекло, принялся рукавом рубахи стирать со щёк и подбородка краску.

— А если серьёзно, то вот какое дело. Возьми сейчас карту и отнеси её Андрею Петровичу… — начал Василий Прохорович и, исподлобья взглянув на Мишку, осёкся и стал покашливать.

Мишка внезапно побледнел и тихо проговорил:

— Вы же карту просили для…

— …колхоза. Верно! — закончил Василий Прохорович.

— А для института? — спросил Мишка.

Но тут Василия Прохоровича снова одолел кашель. Когда приступ окончился, он накрыл чернильницу колпачком, поставил карандаш в подставку, сложил лежащие на столе бумаги в стопку, сдул со стола пыль, снял с чернильницы колпачок и только тогда ответил:

— Ну, и для института, конечно. Такая карта для кого хочешь пригодится. Её, понимаешь, и на выставку послать не стыдно… Институту она безусловно пригодится. Но у них там столько дел, что, пока до твоей карты доберутся, знаешь сколько времени уйдёт…

— Вы же говорили — срочно.

— Ну да, срочно. Никто не отрицает. Безусловно. Но для кого срочно? Срочно для колхоза. А для института не срочно. Понятно?

Мишка кивнул головой и спросил:

— А при чём здесь Андрей Петрович?

— Как — при чём? — ответил председатель. — Так ведь Андрей с ребятами делают колхозное дело? А? Или, может, они, по-твоему, стараются на чужого дядю? Отвечай, раз спрашивают.

— Ну, колхозное, — согласился Мишка.

— То-то же, — успокоился Василий Прохорович и, углубившись в бумаги, небрежно добавил: — Передай карту Андрею Петровичу и поясни ребятам, что к чему…

— Я у них не состою…

— Не состоишь? — почему-то вдруг очень удивился председатель. — Это почему ж такое?

— Не приняли, — коротко ответил Мишка.

— Не приняли? Тебя? — ещё больше удивился председатель. — Первого истребителя сусликов? Как же это так?.. Илья Степаныч, — обратился он к сидевшему в углу за столом счетоводу. — Слыхал? Что же это у нас делается?..

Счетовод оторвался от бумаг и, взглянув на Мишку поверх очков, сочувственно покачал головой и снова углубился в сводку.

— Вот что, Егорыч, ты пойди и скажи от моего имени, что я приказал принять тебя в отряд. Сейчас же. Немедленно. Понятно? Без всякой очереди. Или нет, я лучше письменное распоряжение дам. — И Василий Прохорович протянул руку к бумаге.

— Не надо, — остановил его Мишка. — Я теперь сам не хочу.

— Это что за фокусы? — нахмурился Василий Прохорович и, не получив ответа, сухо добавил: — Ну, это как знаешь. А карту Андрею Петровичу отдай.

— Не отдам, — решительно ответил Мишка.

— Это почему же? — спросил председатель.

— Вы сказали — она для института, — упрямо стоял на своём Мишка.

Василий Прохорович чуть было снова не закашлялся, но раздумал строго взглянул на Мишку и, внезапно ударив ладонью по столу, заговорил:

— Да что, понимаешь, за разговорчики такие! «Я сказал, ты сказал, он сказал! Что, да как, да почему»! Да кто ты такой, чтоб я тебе отчёт давал? Ревизионная комиссия, что ли? Ну, кто ты такой? Кто? Мишка Чистов, говоришь? Ничего подобного. Индивидуал ты! Вот кто. Тут, понимаешь, люди трудятся, ребята малые стараются, надрываются, последние силы отдают, — всё более распалялся Василий Прохорович, — а этот, понимаешь, Мишка, большой парень, здоровый, способный, можно сказать, даже умный, победитель шахматного чемпионата всей школы, будущий советский художник, ходит себе, заложив ручки в брючки, и на всех поплевывает с высокого дерева! Ну прямо не пионер, а какой-то мужик-единоличник, вроде тех, которые в доколхозное время жили… Верно я говорю, Илья Степаныч?

Счетовод снова взглянул на Мишку поверх очков и, кивнув головой, ответил:

— Безусловно.

— Слышишь, что люди говорят! — продолжал Василий Прохорович. — Куда ж это годится? Компанию какую-то себе завёл отдельную, вроде частной артели. Сколько у тебя ребят осталось?

— Один, — мрачно отозвался Мишка.

— Так, может, вы ещё из колхоза выпишетесь? Выделим вам землю, и живите себе, как индивидуалы какие-нибудь, вместе с вашими сусликами. Илья Степаныч, как ты на это смотришь?

Счетовод ответил не сразу. Он сидел, низко склонившись над бумагами, и плечи его почему-то подозрительно вздрагивали. Наконец он поднял голову и спросил:

— А паспорта у них имеются?

— Паспорта? — переспросил Василий Прохорович. — Нет. Ну какие там паспорта у таких огольцов?

— Тогда нельзя. Устав не позволяет, — с серьёзным видом разъяснил счетовод.

— Ах, да!.. — хлопнул себя по лбу председатель. — Что же теперь делать? Так и будет колхоз всё время маяться с тобой? Послушай, Егорыч! Давай, знаешь, не будем ссориться. Отдай карту Андрею, и делу конец…

— Не отдам! — упрямо ответил Мишка.

— Ну что вы скажете, люди добрые! — взмолился председатель. — Он мне последние нервы попортит! Значит, не дашь? Категорически?

— Не дам, — подтвердил Мишка.

— Так!.. — вздохнул председатель. Он достал носовой платок, пригладил им свои небольшие, подстриженные щеточкой усики и неожиданно миролюбиво заговорил: — Тогда вот что. Пойди с картой к Андрею Петровичу… Да не маши рукой! Послушай сначала. И где это ты научился взрослых перебивать? Беда с тобой!.. Так вот: пойдёшь к Андрею Петровичу и от моего имени попросишь его, чтобы он твою карту проверил. Он всё же человек понимающий. Может, твоя карта совсем никуда не годится, а может, что-нибудь исправить надо. А потом сдашь её в правление. Илья Степаныч, ты карту в сейф схорони. Ну как, Михаил, согласен? Слава тебе… Договорились! — Председатель хлопнул Мишку по ладони и, показывая, что разговор закончен, потребовал у Ильи Степановича какую-то инструкцию и углубился в её изучение.

Мишка бережно свернул карту, сунул её под мышку и в раздумье вышел из правления.

У крыльца его поджидал Колька Свищёв. «Просят… Уговаривают, — раздумывал Мишка. — Поздно спохватились… Надо было раньше звать, а то… “Мы ещё подумаем, принимать ли тебя в отряд”!.. Да ещё каким-то “индивидалом” прозвали, единоличником. А за что?..» Правда, он маленько пофорсил, когда его в отряд не приняли да ещё когда свои капканы предлагал. Ну, так что? Это же он для авторитета сделал. И больше ни для чего. Скучно вот только стало, да с авторитетом плохо получается. Все ребята почему-то перешли в отряд к Андрею, один только Колька Свищёв остался. Этот-то не уйдёт, как другие, уж будьте уверены. А только что ему делать с одним Колькой? Ни в футбол не поиграть, ни в лапту. Да и тихий этот Колька, смирный, как телёнок, со всем соглашается, что ему ни скажешь, ходит за Мишкой как тень.

— Ну чего ты как смола липнешь?.. Что ты мне на пятки наступаешь! — неожиданно набросился на приятеля Мишка. — Эх ты… индивидал!..

Ошарашенный Колька остановился и, поглядев на своего вожака, вполголоса сказал:

— А может, карту-то лучше отдать? Я ведь слышал, как тебя председатель уговаривал… Зачем она тебе?

— Вот как! И ты за них! — рассердился Мишка, окинув Кольку грозным взглядом. — Можешь перемётываться… Мне изменники не нужны!

Колька виновато шмыгнул носом:

— Да нет… Я это так сказал, к слову.

И чего там интересного, у Андрея? — продолжал раздумывать Мишка. Ну, купаются ребята вместе, на прогулки ходят, песни поют. Подумаешь, невидаль! Теперь вот сусликов собираются истреблять. А что ребята в капканах понимают? Вот если бы он был с ними… Жаль только, что капканы отдал. Хотя нет… Пусть пользуются его добром… Пусть ломают себе голову, кто их прислал, а потом, когда узнают, пусть подивятся, какой Мишка щедрый и добрый… Пусть тогда попробуют назвать его единоличником! Но морочить себе голову он никому не позволит. А то институт какой-то придумали, боевое задание. Эх, воспитатели!.. Обманывают малолетних, а теперь просят… Ну нет! Не на такого напали. К Андрею Петровичу Мишка, пожалуй, зайдёт. Отчего же не зайти? Ему даже интересно послушать, как тот будет уговаривать его. А вот карту Мишка ему не отдаст. Ни за что. Пусть что хотят делают. Не отдаст — и всё!

Проводник-разведчик

Заметив на школьном дворе Андрея, который о чём-то разговаривал с ребятами, Мишка решительно подошёл к нему и громко поздоровался.

— Здравствуй, Миша! — обернувшись, спокойно ответил Андрей.

Мишка ожидал, что тот ещё что-нибудь скажет, вроде: «Наконец-то явился!» или хотя бы: «Как поживаешь?», но Андрей молчал.

— Меня Василий Прохорыч просил вам показать… — начал было Мишка, протягивая карту Андрею.

Но Андрей даже не взглянул на неё:

— Подожди, я занят.

— Так тут недолго… — сказал Мишка.

Но Андрей снова перебил его:

— Я же сказал, что занят… Пойди к штабу и обожди меня. — И, повернувшись к ребятам, он принялся им что-то объяснять.

Мишка направился к штабу.

Оглядев со скучающим видом школьный двор, в разных углах которого кипела работа, он остановился перед стенгазетой, прочёл заголовки, фельетон, задержался на довольно длинном стишке, который кончался словами:

Товарищ, верь!

Придёт пора,

Когда родимые поля,

Очищенные от вреда,

Дадут роскошные хлеба.

Под стишками стояла подпись «А. Ч.», и Миша сразу догадался, что это писала Санька. Была в газете и карикатура на Ваню Сорокина, который ссорился с ребятами. Но что это был за рисунок? Ни пропорций, ни перспективы!.. Покачав головой, Мишка вынул из кармана карандаш и несколькими штрихами поправил карикатуру. Потом он оживил газету замысловатыми завитушками на полях и вокруг заголовка.

Оглядывая свою работу, Мишка несколько отошёл назад и неожиданно заметил Андрея, который сидел неподалёку на скамеечке. Мишка смутился, но, увидев, что Андрей тщательно чистит свои ногти, немного успокоился.

— Слушаю тебя, Миша, — сказал Андрей.

— Василий Прохорыч просил, чтобы я вам карту показал. Для проверки. Правильно ли всё в ней. Вот. — Мишка развернул карту и протянул её Андрею.

Тот взял карту и, склонив голову набок, сосредоточенно принялся её рассматривать. Наконец, после долгого молчания, он сказал:

— По-моему, всё правильно, — и, свернув карту, вернул её мальчику.

— Она для научного института сделана, — переминаясь с ноги на ногу, добавил Мишка.

Андрей понимающе кивнул головой. Мишка ещё немного потоптался на месте и, не зная, о чём говорить дальше, неожиданно спросил:

— Андрей Петрович, а правда, что у вас есть категория по шахматам?

Андрей чуть улыбнулся:

— Есть.

— Уй ты! — удивился Мишка. — А какая?

— Вторая. А ты тоже играешь? — спросил Андрей.

— Играю. Только здесь не с кем. Я всех обыгрываю.

— Так уж и всех?

— В школе, конечно… — поправился Мишка. — А можно мне с вами сыграть?

— Пожалуйста. Приходи — сыграем.

— Ладно! — ответил Мишка. Но тут, словно что-то вспомнив, он приосанился и непринуждённо добавил: — Зайду как-нибудь, в свободное время. Так я пошёл… До свиданья. — И Мишка решительно двинулся к выходу со школьного двора.

Но тут раздался негромкий голос Андрея:

— Миша.

Мальчик тотчас же обернулся. Андрей шёл за ним следом.

— Вот что, — сказал он, — ты тут нам капканы прислал…

— Догадались? — спросил Мишка.

— Да. Это ты хорошо сделал… по-товарищески…

— Ну что вы! Пустяки. — И Мишка махнул рукой с таким выражением, будто ему ничего не стоит завалить капканами хоть весь район.

— А вот как с капканами обращаться… — начал Андрей.

— Как обращаться? — оживившись, перебил его Мишка. — Так это же очень просто! Их надо устанавливать в определённом месте. Вот, например, нора. Так. А капкан надо ставить с таким расчётом…

— Погоди, погоди, Миша, — остановил его Андрей. — Ты бы это лучше ребятам объяснил… Можешь?

— А чего ж… Это нетрудно.

— И вот ещё что, — продолжал Андрей. — Мы тут у правления колхоза проводника-разведчика просили для нашего отряда. Так Василий Прохорович тебя рекомендует. Лучшего, говорит, проводника, чем Михаил Чистов, по всей округе не сыщете. Он, говорит, пока карту составлял, все сусличьи места изучил.

— Это так! — улыбнулся польщённый Мишка. — У меня теперь каждая сусличья нора на учёте. Вот хоть по карте проверьте. — И он поспешно принялся развёртывать карту.

— Нет, нет, — отстранил карту Андрей. — Раз карта для института, так надо её и отправить по назначению. Ты ребят лично в поле поведи. Ну, хотя бы в первый день, для начала…

— А когда вы выступаете? — деловито осведомился Мишка.

— В самое ближайшее время. Всё дело за проводником, — усмехнулся Андрей.

Мишка кинул на Андрея подозрительный взгляд и вдруг спохватился. Что ж это такое! Карту у него вроде как не берут, а пойти к ребятам проводником-разведчиком он почти согласен. А ведь это одно и то же. Да и как устанавливать капканы — он готов показать ребятам. Как же всё это случилось? Но размышлять об этом ему не очень хотелось. Всё равно дела не поправишь, к тому же ему не терпелось посмотреть, что ребята без него сделали с капканами.

— А вы хитрый, Андрей Петрович, — ухмыльнулся Мишка. — Боевое задание с дядей Васей придумали, карта, проводник, то, сё…

— Ну как, Миша, договорились? — улыбнулся Андрей.

Улыбнулся и Мишка — на душе у него уже не было ни досады, ни раскаяния.

— Договорились! — И он вновь протянул Андрею карту. — Она нам вот как поможет.

Андрей взял карту.

Мишка мельком посмотрел на изгородь:

— Андрей Петрович, у меня тут дружок есть… Колька Свищёв. Можно ему вместе со мной?

— А он не дерётся? — усмехаясь, спросил Андрей, разглядывая карту.

— Ну что вы! Мухи не обидит.

— А сусликов?

— Сусликов — да. Конечно, по моему указанию.

— Значит, ручаешься за него?

— Как за самого себя. Так можно?

Андрей в знак согласия кивнул головой, а Мишка, заложив два пальца в рот, так оглушительно свистнул, что вся работа на школьном дворе на несколько секунд приостановилась.

Из-за изгороди показалась голова Кольки Свищёва.

Мишка махнул приятелю рукой:

— Пошли показывать ребятам, как капканы ставить.

Обрадованный Колька вошёл через калитку на школьный двор и сразу был остановлен Людмилкой — она совершала очередной «медицинский» обход.

— Послушай, у тебя ничего не болит? — обратилась она к Кольке.

— Чего?

— Ну, может, тебя тошнит? — с робкой надеждой продолжала допытываться Людмилка.

— Отстань ты! — отмахнулся Колька.

«Вот и всё так! — подумала Людмилка. — Ну что ж, потерплю немного. Теперь ждать осталось недолго. Выйдем в поле за сусликами, а там уж обязательно с кем-нибудь что-нибудь случится».

Не одна Людмилка томилась ожиданием. Всё чаще и настойчивее ребята обращались к Андрею с вопросом, когда же наконец они выйдут в поле. И каждый раз Андрей давал один и тот же ответ: «Когда всё будет готово».

Но вот настал день, когда Андрей сказал:

— Завтра в восемь ноль-ноль всем быть в полной боевой готовности!

В этот день работа на школьном дворе была закончена раньше обычного, и Андрей отправил ребят отдыхать.

Отдыхать! Сказать это, конечно, легко, а вот попробуй-ка отдохни, когда через несколько часов начнётся генеральное сражение, к которому так долго готовились!

В эту ночь не один завтрашний ловец сусликов ворочался на своей постели с боку на бок. Не спалось и Алёше Окунькову. Подушка казалась неудобной. Зажмурив глаза, он принимался считать до ста. Но вот уже отсчитано двести, триста, пятьсот, а сон всё не идёт и не идёт.

Да и время как будто остановилось. Казалось, что прошло уже по меньшей мере час, а взглянет Алёша на будильник, и оказывается, стрелка проползла каких-нибудь пять минут. Не испортились ли часы?.. Нет. Тикают, как всегда…

На сусликов

Далеко на горизонте из невидимого просвета в облаке на землю прорвался столб солнечного света. Он осветил часть дальнего леса, позолотил спеющую пшеницу и по кочковатой степи заскользил к Апраксину.

Здесь, у околицы, на высоком плоском бугре, у командного пункта, выстроившись в одну шеренгу, неподвижно стоял весь отряд.

Андрей обратился к ребятам с небольшой речью. Затем, после команды, под звуки горна и барабанную дробь пионеры с вёдрами и лопатами в руках, увешанные капканами, петлями и колышками, промаршировали мимо Андрея, спустились с бугра и разошлись по своим местам.

На командном пункте остались Андрей и Людмилка. Людмилка явно была расстроена: она «медицинский персонал», отвечает за здоровье истребителей сусликов, а условия для работы самые никудышные. Помощи никто не оказывает, медикаментов мало. Всё приходится добывать самой. Хорошо ещё, что у мамы нашлись кое-какие старые инструменты и матерчатая сумка.

Но всего этого было мало. Вот, скажем, с минуты на минуту может начаться приток больных, а может быть, изувеченных. Где их класть? Под открытым небом, на голой земле? Всё это Людмилка без утайки выложила Андрею Петровичу. Андрей сказал, что больных и изувеченных, может быть, совсем и не будет, но Людмилка возразила, что надеяться на «авось» нельзя. Тогда Андрей предложил помещать больных в разбитую на бугре штабную палатку, но Людмилка категорически отказалась держать своих больных в таких антисанитарных условиях — вместе с лопатами и капканами. Уж лучше она построит из веток изолятор.

Через час изолятор построен, а больные всё не появляются. Людмилка приуныла. Но вот на дороге показалось облачко пыли. Людмилка решила, что наконец кому-то потребовалась её медицинская помощь! Но ей опять не повезло. К командному пункту подъехал на велосипеде совсем здоровый Мишка Чистов. Он только что совершил объезд всех ребячьих бригад и сейчас принялся докладывать Андрею, как идёт ловля сусликов в поле.

— Вам ребята рапорт прислали. — Мишка протянул Андрею бумажку.

Андрей прочёл рапорт и с удивлением повертел его а руке.

— А почему на рапорте кровь?

— Кровь? Где кровь? — встрепенулась Людмилка и, заглянув сидящему у палатки Андрею через плечо, прочла записку: — «Рапорт. Израсходовали шесть бочек воды. Словили шестьдесят три суслика. Из шести бочек вода сама вытекла. Продолжаем наступать…»

Записка была написана рукой Вани Сорокина. Однако внимание Людмилки привлекло не содержание записки, а те красные пятна и кляксы, которые на ней были. Вот она, кровь. Значит, с кем-то случилось несчастье, а она сидит здесь, у палатки.

Скорей туда, на поле боя!

Людмилка схватила свою медицинскую сумку.

Кровь на записке принадлежала Ване Сорокину. Произошло это так. Ваня с Алёшей вылили в нору два ведра воды, и вскоре оттуда показался мокрый, взъерошенный суслик. Ваня бросился к нему, взмахнул палкой, и суслик стал пятиться обратно. Мальчик схватил его рукой. Суслик пискнул, хищно оскалил зубы и укусил мальчика. Ваня от неожиданности вскрикнул. На пальце проступила кровь.

— Здорово он тебя? — спросил Алёша.

Он сорвал лист подорожника, приложил его к ранке и завязал палец своим носовым платком. Получился толстый жгут, который тут же сполз с пальца.

— Эй вы, водное хозяйство! — раздался возглас.

Алёша и Ваня обернулись и увидели Мишку. Опираясь на велосипед, он стоял на тропинке, неподалёку от ребят.

— Докладывайте, сколько сусликов искупали?..

Алёша с Ваней, не сговариваясь, решили не отвечать насмешнику.

— Эй, банщики! — снова прокричал Мишка. — Чего у вас там? Может, мыла не хватает? Могу привезти!

Алёша и Ваня продолжали молчать.

— Ладно! Так и доложу Андрею Петровичу! «Банщики добыли сусликов ноль целых ноль десятых». Привет!

Тут Ваня и Алёша тревожно переглянулись. Как же быть? С одной стороны, надо известить Андрея, а с другой стороны, уж слишком много чести будет для Мишки, если докладывать ему, особенно после его нахальных слов. Выход из затруднительного положения был найден Ваней. Он достал из кармана клочок бумаги и нацарапал карандашом рапорт.

— На машинке бы надо напечатать! — не унимался Мишка, заглядывая в бумажку, протянутую ему Ваней. — Ого!.. Что это?.. Кровь проливаете? — спросил он, заметив красные пятна на записке. А потом добавил сочувственно — Суслик цапнул… Бывает.

Но Ваня опять ничего не ответил. Он сунул Мишке записку, перевязал палец, и они с Алёшей вновь принялись ловить сусликов.

От работы их оторвала подбежавшая Людмилка.

— Ребята! — закричала она ещё издали. — Не волнуйтесь! Без паники. Сейчас я всё сделаю. Главное — спокойствие.

Ребята с удивлением смотрели на раскрасневшуюся Людмилку. Они никак не могли понять, что случилось с Людмилкой и почему им не надо волноваться. Но вскоре всё выяснилось.

— Кто пострадавший? — строго спросила Людмилка. — Из кого вытекает кровь?

Ребята молчали.

— Лучше сознавайтесь, а то хуже будет! — погрозила Людмилка и, заметив, что Ваня прячет в карман руку с перевязанным пальцем, схватила мальчика за руку.

— Да пустяки! Не мешайся тут! — отмахнулся Ваня.

— Что значит «пустяки»! — загорячилась Людмилка. — А если у тебя заражение крови будет? Давай перевяжу! Ну, кому я говорю! — И, порывшись в сумке, она вытащила оттуда склянку с йодом и смазала Ване ранку.

Ваня вздрогнул. Людмилкино лицо расплылось в блаженной улыбке.

— Печёт? Ну ничего, Ванечка, сейчас я тебе ещё крепче припеку, — ласково добавила она.

— Всё теперь? — спросил Ваня, после того как Людмилка забинтовала ему палец.

— Всё, — ответила Людмилка и с сожалением вздохнула. — Теперь тебе нужен полный покой.

— Чего, чего? — угрожающе спросил Ваня.

— А может, у тебя заражение, — не очень твёрдо сказала Людмилка. Она с озабоченным видом порылась в сумке, вытащила оттуда медицинский молоточек и, не зная, что с ним делать, обратилась к Ване: — Покажи язык…

— Да что ты её слушаешь? — вмешался Димка. — Дал бы ей раза́… Только работать мешает!

— Мне? Раза́? — возмутилась Людмилка. — Да я вот сама как дам тебе сейчас… английскую соль, тогда узнаешь!

Ребята дружно захохотали, но в этот раз уже не над Людмилкой, а над Димкой. А девочка, обернувшись к Ване, так строго крикнула ему: «Покажи язык!» — что тот сразу подчинился.

— Присядь, — скомандовала Людмилка.

Ваня присел. Людмилка внимательно осмотрела язык и озабоченно покачала головой:

— Ой, ой! Воспалённый!.. Плохо ваше дело, больной. Придется вас отправить в изолятор.

Трудно сказать, как долго продолжались бы медицинские упражнения Людмилки, если бы в это время из норы не появился суслик.

— Людмилка, смотри! — крикнул Ваня.

Людмилка перевела взгляд с языка Вани на убегавшего суслика. Глаза её загорелись.

— Ах ты, ворюга! Ещё и кусаешься! — прошептала она и, угрожающе подняв медицинский молоточек, бросилась догонять суслика.

Через некоторое время снова появился на велосипеде Мишка.

— Эй, банщики! — закричал он, сложив руки рупором. — Бросай работу!..

Ребята с недоумением взглянули на Мишку.

— Вам что, — продолжал Мишка, — отдельное приглашение требуется? Отбоя не слыхали? Собирайте ваше хозяйство. Живее!

И тут только ребята услыхали сигнал горна.

…К вечеру на щите объявлений, что стоял у входа в школу, появилась огромная, высотой около метра, цифра «517». Колхозники недоумевали: что означает эта цифра? Некоторые решили, что это реклама новой кинокартины.

Но вскоре всем стало известно, что 517 — это число уничтоженных ребятами в первый день сусликов.

С этого дня повелось так, что в тихом переулке, где помещалась школа, стали собираться любопытные, чтобы узнать, какая цифра висит на щите. Зачастил к школе и дед Михей. Первым делом он взглядывал на щит и, увидев на нём вчерашнюю цифру, сердито ворчал:

— Что же они сегодня со сводкой замешкались!

— Нет, у них порядок, — вступался за ребят кто-нибудь из стариков или старух. — Обязательно объявят. Аккуратники!

И действительно, вскоре появлялся Мишка или Саня и показывали написанную на листе цифру. Дед Михей учинял пионерам выговор за опоздание и направлялся в правление колхоза. Встретив там Василия Прохоровича, он докладывал ему о сводке, а потом заводил разговор о том, что неплохо бы ребятам подбросить ещё с десяток бочек, добавить капканов или выделить в помощь подводу.

— Поможем, Михей Силыч! А ты, видно, тоже в отряд записался…

— Возраст не тот… Но духом я с ребятами заодно, — говорил обычно дед Михей.

С каждым днём количество уничтоженных сусликов возрастало.

Но к концу третьей недели произошло что-то непонятное. Сначала ежедневная цифра перестала увеличиваться, а потом начала резко уменьшаться. Это было тем более удивительно, что орудия и способы лова с каждым днём улучшались.

Ребята ломали себе головы: что стало с сусликами? Высказывались предположения, что суслики стали хитрее, осторожнее, попрятались глубже в землю, перекочевали в другие места. Ребята принялись обвинять друг друга, что они стали хуже работать, ругали Мишку Чистова за плохую разведку…

— Эх вы, головы садовы! — засмеялся дед Михей, когда пионеры пришли к нему за советом. — Радоваться надо, а не плакаться… Куда, спрашиваете, суслики подевались? Значит, перевелись. Доконали вы их, учинили, так сказать, врагу полный разгром…

Сначала слова деда обрадовали ребят, а потом они вновь приуныли. Ведь до тридцати тысяч не хватало ещё довольно много.

Стали думать, как же всё-таки выполнить своё обещание.

Федя Четвериков предложил завести «сусличий питомник», где грызуны смогли бы быстрее размножаться, а потом вылавливать их.

Предложение Феди было признано очень интересным, но почему-то было отвергнуто.

Плен и ультиматум

Расстроенный Алёша пришёл домой и, достав карандаш и бумагу, принялся подсчитывать, сколько же они истребили сусликов.

Выходило, что до тридцати тысяч не хватало ещё очень, очень много.

Алёша совсем приуныл.

Скоро первое сентября, начнутся занятия, а они так и не выполнили своего обещания…

— Ну, не беда, что немного недобрали, — успокаивала мать Алёшу. — Главное-то вы сделали — колхозу подсобили.

— Всё равно нам ещё много не хватает, — стоял на своем Алёша. — Мы же слово дали… твёрдое.

— Скажи на милость — твёрдое! — удивилась Евдокия Павловна, с уважением взглянув на сына. Потом посоветовала: — Ну, уж если так, то у соседей сусликов призаймите. Вон хотя бы у первомайцев.

— А у них много?

— Думаю, что на вас хватит.

Алёша немного успокоился: завтра же он расскажет ребятам о предложении матери.

Утром он побежал к Андрею. Но было так рано, что бабка Устя прогнала Алёшу обратно, сказав, что ему надо ещё поспать.

Но Алёша уже спать не мог.

По дороге он заглянул к Димке Ухваткину, который ночевал в сарае, и, разбудив его, с жаром рассказал, что на полях соседнего колхоза имени Первого мая сусликов видимо-невидимо.

— Так чего же мы дрыхнем? — загорелся Димка. — Пошли, проведём разведочку.

Ребята захватили с собой ловушки, капканы, взяли из бригады Феди Четверикова несколько дымогаров и отправились в первомайский колхоз.

Утром, как всегда, в восемь ноль-ноль, Андрей вышел с пионерами в поле и был крайне удивлён, не увидев Алёши и Димки.

Прошёл час, другой, третий — ребят всё не было.

Наконец из балки, со стороны первомайского колхоза, вынырнул запыхавшийся Димка.

Вид у него был довольно помятый: нос поцарапан, рубаха разорвана.

— Откуда ты в таком виде? — спросил Андрей, начиная кое о чём догадываться.

— Бежал из плена, Андрей Петрович! — не без гордости сообщил Димка. — Надо Алёшу Окунькова выручать… Он там в шалаше сидит… Под охраной!

И Димка рассказал, как они с Алёшей чуть свет отправились ловить сусликов на поля первомайского колхоза. Они расставили капканы, пустили в ход дымогары — и через какой-нибудь час уже словили более тридцати сусликов. Но тут, откуда ни возьмись, на них налетели первомайские мальчишки, отобрали у них сусликов и всё снаряжение, посадили их в шалаш и приставили к ним часовых.

Но они не растерялись. Пока Алёша заговаривал часовым зубы, Димка прорвал охрану и вырвался из плена.

— А здорово они тебя помяли? — спросил Мишка.

— Ну, им тоже досталось! — Димка погрозил кулаком в сторону первомайцев и, поглядев на Андрея, взмолился — Андрей Петрович, дайте мне пятерых ребят… Мы зараз налетим, расколошматим их и Алёшку отобьём!

— «Налетим, расколошматим»! Слова-то какие! — поморщился Андрей. — А первомайцы-то, пожалуй, правы, что вас задержали!

— Почему же правы? — обиделся Димка. — Что ж, им сусликов жалко? Ни себе, ни другим…

— А ты знаешь, что первомайцы организовали свой истребительный отряд?.. Вы же с Алёшей ворвались на их территорию, как чужеземцы…

— Куда им, маломощным!.. — пренебрежительно махнул рукой Димка и замер.

Вдали показались трое незнакомых мальчишек. Выйдя из балки, они поднялись на холм, и один из них стал размахивать белым платком.

— Они самые… — зашептал Димка. — За мной гнались… Захватить бы их сейчас в плен…

— Никак невозможно, — сказал Андрей. — Это же парламентёры. — И, достав носовой платок, он помахал в ответ.

Первомайцы подошли ближе.

Один из них, коренастый, веснушчатый, с облупленным носом, протянул Андрею пакет.

— Понимаю, ультиматум! — усмехнулся Андрей. — Война, значит, по всем правилам. — Он взял пакет и протянул его Димке: — Ну что ж, читай!

Димка достал из пакета листок бумаги, наспех исписанный карандашом, пробежал его глазами и, возмущённый, заявил, что читать не может, так как первомайцы нахалы и вымогатели.

— Тогда пусть читает кто-нибудь другой… — сказал Андрей. — Вот хотя бы Миша.

— Ладно, прочту, — недовольно согласился Димка и забубнил себе под нос: — «Пришлите нам ещё пятнадцать капканов и десять дымогаров, тогда отпустим вашего ловца сусликов, которого мы захватили на нашей территории. Не пришлёте — будем держать его в плену. Даём на размышление один час».

Андрей с улыбкой посмотрел на «парламентёров».

— А верно, хороши наши капканы и дымогары?

— Очень хорошие, — охотно подтвердил «парламентёр» с облупленным носом. — И очень они нам нужны.

— А что, много сусликов решили словить?

— Десять тысяч… — признался мальчик и сконфуженно умолк, видимо вспомнив, что «парламентёру» много говорить не полагается.

— Да, обязательство серьёзное, — согласился Андрей и, попросив первомайцев отойти в сторону, оглядел своих пионеров. — Так что же мы ответим на ультиматум соседей?

— Гнать их в три шеи! — опять взъерепенился Димка. — А Алёшу из плена отбить!

— Да что ты, в самом деле, разошёлся — гнать да отбить! — напустился на него Мишка. — Зачем нам теперь капканы, раз сусликов нет?

— Правильно! И дымогары можно дать, — поддержал его Федя Четвериков.

— Пусть и наши бочки для воды забирают, — подал голос Ваня.

— Может, мы всё же напишем ответный ультиматум? — заметил Андрей. — Уж как полагается, по всем правилам.

Через несколько минут «ультиматум» был составлен и вручён первомайцам.

«Парламентёры» быстро спустились в балку.

Потом, не утерпев, они вскрыли пакет и прочли «ультиматум»:

— «Передаём вам все наши капканы, дымогары, ловушки, бочки для воды, а также охотно придём к вам на помощь всем нашим отрядом.

Апраксинские пионеры».

«Парламентёры» пожали плечами, переглянулись, ещё раз перечитали «ультиматум», вновь переглянулись и вдруг повернули обратно.

— Это как же? — обратился к Андрею «парламентёр» с облупленным носом. — Выходит, мы сливаемся… вместе работать будем?

— Если вы не возражаете, — улыбнулся Андрей.

— Ну что вы!.. — просиял «парламентёр». — Мы давно хотели просить, чтобы вы нас в свой отряд приняли. — Он протянул Андрею пакет. — Тогда ультиматум не нужен. Мы своими словами всё скажем. И Алёшу зараз отпустим.

И «парламентёры» стремглав помчались к своему колхозу.

После обеда апраксинские пионеры вышли ловить сусликов на поля первомайцев.

Второй рапорт Алёши Окунькова

На школьном дворе царило праздничное оживление. С минуты на минуту должен был приехать представитель обкома ВЛКСМ. Пионеры готовились к торжественной линейке. Взрослые стояли группами, разговаривали, шутили. Особенно оживлённо было в группе, окружавшей Андрея. Там то и дело раздавался раскатистый смех Василия Прохоровича, одетого по-праздничному, с орденской колодкой на груди.

Андрей стоял с чемоданом в руках.

— А чемодан-то знакомый, — кивнул Василий Прохорович Андрею. — Подозрительный чемоданишко. Надо бы обследовать. — И, рассмеявшись, серьёзно добавил: — Не рано ли, Андрюша, уезжать собрался?

— И так опаздываю, Василий Прохорович.

Андрей пояснил, что ему уже вчера надо было явиться в районный отдел народного образования, чтобы получить назначение в школу, но вот из-за ребят пришлось задержаться.

— Ну уж, брат, это ты сусликов вини… — начал Василий Прохорович и, не окончив фразы, прислушался к приближающемуся рокоту мотора.

Все повернули головы к калитке. Наступившая на школьном дворе напряжённая тишина сменилась дружным смехом: к школе подъехал на мотоцикле агент-заготовщик Курдюков. Он с недоумением оглядел смеющихся людей, вытер платком голову, шею и, отыскав глазами Василия Прохоровича, направился к нему.

— Я, конечно, извиняюсь, — вежливо обратился Курдюков к председателю колхоза, — тем более у вас здесь какой-то праздник… Дело в том, что, поскольку сейчас конец месяца, я просил бы те три тысячи сусликов…

— Сколько, сколько? — перебил Курдюкова Василий Прохорович.

— Три тысячи… — неуверенно сказал Курдюков и, оглядев стоящих вокруг людей, спросил с тревогой: — Неужели опять ошибка? Значит, не три?

— Не три, — ответил Василий Прохорович. — Да вы почему ко мне обращаетесь? Вы у ребят спросите. — И он лукаво подмигнул пионерам.

Курдюков растерянно посмотрел на ребят, на Василия Прохоровича.

— Непонятно, — прошептал Курдюков.

— Подождите, послушайте, — посоветовал председатель.

Но Курдюков не стал слушать, а отошёл в сторону, присел на край бревна, достал записную книжку и с озабоченным видом погрузился в какие-то расчёты.

На брёвнах под липой сидело несколько стариков и старух. Поглядывая на пионеров, они вели беседу.

— Хорошо ребятишки поработали, — говорила благообразная сухонькая старушка. — Наш Димка раньше всё голубей гонял, а нынешнее лето его от сусликов не оторвёшь.

— Хорошо! Разумно! — подтвердил дед Михей. — Народу польза, и ребятам не в убыток. Мои внучата столько заработали — позавидуешь. «Мы, говорят, дедушка, такой тебе подарок купим…»

— А всё, Устиньюшка, внучек твой постарался, — сказала благообразная старушка.

— У него и отец такой же был, — пояснила бабка Устя. — Живой, затейливый…

— А это правда, что внучек-то уезжает? — спросил дед Михей.

— Уезжает… Сегодня! — вздохнула бабка Устя.

— Жалко, хорошего человека теряем! — покачал головой Михей.

— Едет, едет! — закричала Саня.

И действительно, в конце деревни, поднимая клубы пыли, показался «газик» с брезентовым верхом.

Ваня Сорокин подал команду строиться. Пионеры быстро заняли свои места. Вскоре «газик» остановился около школы, и из него вылез молодой человек. Алёша Окуньков узнал его сразу — это был тот самый работник обкома комсомола, который председательствовал на областном слёте юннатов и вручал ему подарки.

Приехавший поздоровался с Андреем, с колхозниками и направился к пионерам.

— Смирно! — скомандовал Ваня и подал знак Алёше.

Усердно печатая строевой шаг, Алёша с каменным лицом подошёл к представителю обкома. Никогда он ещё так не волновался. Вчера, когда стало известно, что в Апраксине приедет представитель обкома комсомола, пионеры долго спорили о том, кто должен отдать ему рапорт. Саня предложила сделать это Алёше. «На слёте он нахвастал, так пусть теперь исправляет свою оплошность». Алёша всячески отказывался, но ребята согласились с Саней.

— Товарищ представитель обкома! — вскинув руку вверх, сдавленным голосом начал Алёша. — Сводный отряд апраксинских пионеров, совместно с первомайскими пионерами, помогая своим колхозам бороться за высокий урожай, уничтожили за лето три тысячи…

Пионеры, стоящие в строю, зашептались…

Алёша растерянно оглянулся.

Саня с Людмилкой делали ему какие-то таинственные знаки. Димка выразительно шевелил губами, Мишка грозил кулаком.

Недоумевали и взрослые. Василий Прохорович покачивал головой, Андрей, подняв ладони, трижды сжал и разжал пальцы.

«Опять я всё перепутал!» — догадался Алёша, и, покраснев, он наконец-то назвал истинную цифру уничтоженных сусликов:

— Тридцать три тысячи двести семнадцать!

Все облегчённо вздохнули.

Потом заговорил представитель обкома. Он сказал, что за дружную работу обком комсомола награждает апраксинских пионеров переходящим Красным знаменем, и тут же вручил его Ване Сорокину.

Все захлопали в ладоши.

Когда все речи были сказаны, ребята у школьного крыльца окружили Андрея и стали с ним прощаться:

— Не забывайте нас!

— Пишите!

— На будущее лето приезжайте!

— Вы хоть на память нам что-нибудь оставьте!

— Ой, ребята! Я ведь чуть не забыл! — сказал Андрей и, открыв чемодан, достал фотографию.

Она пошла по рукам и развеселила пионеров. С фотографии на них смотрели чумазые, взъерошенные, перепуганные ребята, окружившие дымовую машину «Смерть сусликам». Это был снимок, сделанный Андреем в день его приезда.

— Андрей Петрович, — вдруг всхлипнула Людмилка, потянув его за рукав, — не уезжайте!..

— Ну вот, разнюнилась! — строго сказала Саня и сама зашмыгала носом.

К крыльцу подошли представитель обкома, Василий Прохорович и несколько колхозников.

— Погодите, ребята, — сказал председатель, — мы, пожалуй, Андрея и в самом деле не отпустим.

— То есть как? — не понял Андрей. — Мне же надо…

Но тут представитель обкома сказал, что группа родителей обратилась в район с просьбой направить Андрея Вишнякова на работу в апраксинскую школу и районо с этим согласен.

Андрей, недоумевая, пожал плечами.

— И если вы сами не возражаете, то было бы совсем хорошо, — продолжал представитель обкома. — А мы, в свою очередь, порекомендовали бы вас в школу старшим пионервожатым.

— Опять чемодан унесли! — вдруг захохотал Василий Прохорович. — Правильно, Димка! Действуй!

Все оглянулись.

Димка Ухваткин, держа Андреев чемодан в руках, осторожно пробирался вдоль стены, чтобы вот-вот юркнуть за угол школы.

— Так вы, Андрей Петрович, согласны? — повторил свой вопрос представитель обкома.

— Он согласен, согласен! — шепнула Саня.

— Раз чемодана у меня нет, куда же я без него?.. — шутливо развёл руками Андрей. — Волей-неволей придётся остаться.

Саня взмахнула руками, и ребята громко и дружно крикнули «ура».

После того как ребята, сперва приветствуя своего нового учителя, а потом провожая представителя обкома комсомола, накричались до хрипоты, среди них вновь появился Курдюков.

— Дорогие ребята, — растерянно взмолился он. — Сколько же вы всё-таки сусликов уничтожили? Три, тридцать или тридцать три тысячи?

Точно неизвестно, как теперь живут и что делают апраксинские пионеры. Правда, передают, что Мишка и Ваня крепко подружились с ребятами, а Алёша Окуньков по-прежнему старательно работает в юннатском кружке и его, может быть, снова пошлют на слёт.

Ещё передают, что стал Алёша строг, рассудителен и скуп на красное словцо. Если же придёт охота сболтнуть и похвастать, соберёт Алёша лучших своих дружков, усадит на завалинку и заплетёт какую-нибудь небылицу: о том, как встретил рогатую щуку в колхозном пруду и подрался с ней, о крысе, что съела в кооперативе два килограмма гвоздей, и прочей чепухе, которой всё равно никто не поверит.

Рассказы

Мамаев омут

Трудно живётся на свете Вовке Пахомову. Посудите сами. Ростом он от горшка два вершка, мускулы на руках еле прощупываются, голосок тихий, неприметный, волосы на голове лёгкие, белые, словно у старичка. Может, поэтому и зовут Вовку в деревне «Седой Пахом».

Но кличка — это ещё ничего, если бы не другое. Всегда и во всём Вовка отстаёт от мальчишек, особенно от соседа Петьки Мигачёва.

Побегут они с Петькой наперегонки — Вовка, конечно, остаётся в хвосте; схватятся бороться — и через минуту Вовка уже лежит на обеих лопатках. Придумает Вовка что-нибудь интересное и не успеет рассказать, как Мигачёв уже увёл ребят в лес или на речку.

Про Вовку так и говорят: «Пока Пахомов думает, можно два раза пообедать, три раза выспаться».

Вот и сегодня утром получилось точно так же. Ещё лёжа в постели, Вовка подумал, что хорошо бы повести ребят ловить в бочагах щурят. Рыбачить они, конечно, будут все вместе, дружной артелью, а потом поделят рыбу поровну между всеми. И чтоб девчонкам досталось и малышам.

Не успел Вовка додумать всё до конца — кого из ребят позвать на рыбалку, где достать вёдра, корзины, — как с улицы его позвали ребята:

— Седой, пошли к Мамаеву омуту. Нырять будем… камешки доставать.

— Какие камешки? — удивился Вовка, выбегая на улицу.

— Красивые, самоцветные, — шепнула ему Нюшка Горохова. — Вон смотри, Петька показывает…

Вовка подошёл ближе. У колодца, в кругу мальчишек и девчонок, стоял Петька Мигачёв в модной пёстрой рубахе, подбрасывал на ладони цветные камешки и рассказывал, что на дне омута их полным-полно, только надо до них донырнуть.

— Зря проходим! — сказал Вовка и стал объяснять, что река у них большая, а Мамаев омут очень глубокий, до дна доныривают одни лишь парни да взрослые мальчишки, и камешков им, ребятам, конечно, не достать.

— Вольному воля, — усмехнулся Петька. — Кто нырять не умеет, может в тенёчке посидеть.

— Пошли, пошли, — затормошил всех непоседливый Колька Силкин.

Ещё Вовка хотел сказать, что лучше бы им пойти ловить щурят, но было уже поздно: все мальчишки вслед за Петькой направились к Мамаеву омуту. Пожав плечами, поплелся за ними и Вовка.

Омут находился километрах в двух от деревни, где река делала крутой поворот. По берегам он был оторочен густым кустарником, за ним стеной стоял хвойный лес, и омут почти всё время лежал в тени. Вода в нём казалась густой, чёрной и немного страшноватой.

Мальчишки разделись до трусов и, поглядывая друг на друга, столпились на песчаной отмели. Девчонки присели в сторонке.

Петька неторопливо снял рубаху с изображением обезьян и пальм и бережно повесил её на ветку дерева. Своей рубахой Петька очень гордился.

Предупредив мальчишек, чтобы они не трогали его рубаху, Петька разбежался и первым прыгнул в омут. Он долго пропадал под водой, а когда вынырнул и вылез на берег, то все увидели в его ладонях белый речной песок.

— Видали, до самого дна достал! — с довольным видом сообщил Петька. — А ну, кто следующий!

Переглянувшись, прыгнули в воду Вовка и Колька Силкин. Но вода быстро вытолкнула их обратно — нырять оказалось не так просто.

— Эх вы, тюти сухопутные! — засмеялся Петька. — Разве так ныряют…

И он опять скрылся в глубине омута. На этот раз Петька достал со дна не только песок, но и разноцветные камешки.

— Кто говорил, что камешки не достану? — торжествуя, спросил он. — Смотри сюда.

Ребята не сводили с камешков глаз. И правда, они были очень красивые: розовые и голубые, зеленоватые и палевые, в тёмных прожилках и прозрачные, как капли росы.

— А бусы из них можно делать? — нетерпеливо спросила Нюшка Горохова.

— А чего ж… Любое украшение можно, — снисходительно ответил Петька и высыпал камешки девочке в подол. — Возьми… Это тебе.

Голенастая, курносая Нюшка порозовела.

— Спасибо, Петя!.. Только ты и другим девочкам достань… А мы тебе тетрадок принесём, карандашей…

— Это можно… Хоть целый пуд натаскаю, — хохотнул Петька, бросаясь в воду.

Вовка тяжело вздохнул.

Так вот зачем Мигачёв уговорил ребят пойти к Мамаеву омуту: натаскает сейчас камешков, развернёт торговлю, начнет задаваться и бахвалиться. Эх, если бы он умел так же, как Петька, нырять до самого дна!

И Вовка с Колькой вновь и вновь бросались в омут. Они ныряли с разбегу, ныряли с ветки ивы, что наклонилась над омутом, но каждый раз очень быстро выскакивали обратно.

В ушах у них звенело, перед глазами поплыли зелёные круги, а один раз Вовка так наглотался воды, что его даже стошнило.

Зато Петька бахвалился вовсю: оделил всех девчонок камешками, передразнивал неудачных ныряльщиков, потешался над Вовкой: «Откачивайте Седого… он пол-омута выпил».

Смеялись над Вовкой с Колькой и девчонки.

А Петька после каждого ныряния делал пробежку по берегу, разогревался и снова нырял в омут.

Последний раз он так долго находился в воде, что девчонки стали даже беспокоиться — не утонул ли.

Наконец Петька всплыл на поверхность и, тяжело отдуваясь, вылез на берег.

— Хватит, — хмуро сказал он. — Там на дне коряги лежат…

И тут все увидели на лбу у Петьки большую ссадину, из которой сочилась кровь.

— Больше не ныряю… Опасно, — предупредил он ребят, прикладывая ко лбу лист подорожника. — И вам не советую.

Девочки перепугались и стали уговаривать Петьку пойти на медпункт.

— Ничего… До свадьбы заживёт, — отмахнулся Петька и, натянув рубаху и штаны, направился домой.

Разошлись от омута и остальные ребята. Но не прошло и часа, как на берегу вновь появился Вовка Пахомов.

В руках он держал тонкую верёвку и несколько кирпичей, связанных проволокой. Следом за Вовкой нехотя плёлся его дружок Колька Силкин.

— Ну, чего ты задумал? — заныл Колька. — Зачем тебе омут?

— Видал, как Петька задаётся?.. — заговорил Вовка. — Смеются все над нами… А чем мы хуже его!

— Так он же, как рыба, ныряет…

— Вот давай и поучимся.

— Сам знаешь… опасно нырять, коряги на дне.

— А мы осторожно. Один ныряет, другой на берегу сидит… Если что, за верёвку меня тяни.

— А что, если что?..

— Ну… если я долго не вынырну.

Вовка обвязался верёвкой, взял в руки связку кирпичей и плюхнулся в чёрную воду омута.

Прошла какая-нибудь минута, а Кольке она показалась целой вечностью. Он не выдержал и с силой потянул за веревку.

Из воды показалась мокрая Вовкина голова. Он отфыркнулся, перевёл дыхание и сказал:

— А знаешь, чего-то получается. Я почти до песка достал. Ты только не тяни так быстро.

В другой раз Вовка уже вытащил несколько цветных камешков, в третий — целую пригоршню.

Потом, обвязавшись верёвкой, стал нырять Колька, затем снова Вовка, но уже без верёвки и связки кирпичей.

Вода на дне омута была холодная, мальчишек прохватывала дрожь, голые тела покрылись гусиной кожей, но они не сдавались. Кучка цветных камешков на берегу всё росла и росла.

Вовка уже мечтал о том, как они принесут в деревню полную кепку камешков и оделят всех девчонок. При этом без всякого обмана и потребуют только одного: вернуть Мигачёву все его камешки обратно.

— Хватит, Седой… Куда нам столько! — стуча зубами, взмолился Колька, ссыпав камешки в кепку.

— Давай уж до полного наберём… Пусть знают нас, — заявил Вовка.

Но не успел он ещё раз нырнуть в омут, как к берегу подошли Петька Мигачёв и его отец дядя Ефим, небритый, густоусый мужчина лет за сорок.

Дядя Ефим подозрительно огляделся, приметил кепку с камешками и набросился на мальчишек:

— Вы чего разнырялись?! Сказано вам — коряги на дне. Хотите, как и Петька, голову поцарапать? — И он показал на Петькин лоб, заклеенный нашлёпкой из чёрного пластыря.

— Никаких там коряг нет, — возразил Вовка. — Я глубоко нырял, знаю…

— Может, вам камешков достать? — подобрев, предложил Петька. — Мне не жалко.

— Не надо… мы сами, — отказался Вовка.

— Скажи на милость, какие ныряльщики нашлись! — рассердился Ефим. — Посинели, замёрзли. А ну, марш по домам. Не то я матерей покличу — они вам покажут омут.

Забрав кепку с камешками, недовольные Вовка с Колькой натянули штаны и рубахи и направились в деревню.

— Тоже мне распоряжается! — С досадой бормотал Вовка. — Как будто это его омут… домашний. А мы захотим и опять нырять будем…

— Знамо дело, — согласился Колька, — только вот пообедаем.

Дождавшись, пока мальчишки скрылись за кустами, Ефим быстро разделся, вошёл в воду, доплыл до середины омута и нырнул ко дну.

После трёх погружений он вылез на берег и, отфыркиваясь, с довольным видом похвалил сына:

— Ты у меня молодец! Башковит, приметлив. А никто про этот омут ничего не знает?

— Никто… Я как увидел, так сразу к тебе…

— Дельце, видать, доходное наклёвывается, — подумав, сказал Ефим. — Надо только обстряпать его умеючи. И ты, сынок, главное, мальчишек в омут не пускай. Наплети им с три короба, постращай: мол, коряги на дне, всякие там завалы.

— Это я могу, — кивнул Петька.

После обеда Вовка с Колькой показали девчонкам и мальчишкам цветные камешки и сказали, что они теперь умеют нырять в омут не хуже Петьки Мигачёва.

— Так уж и не хуже, — не поверила Нюшка.

— А вот пошли! — разошёлся Вовка. — Можем и вас научить.

Ребятишки направились к омуту, и первое, что они увидели, был осиновый кол, вбитый в песчаную отмель. На колу висела фанерка с надписью: «Нырять в омут опасно! На дне коряги и завалы!»

Но Вовка только махнул рукой: он-то знает, кто это написал. Петька, конечно. Не хочет, чтобы камешки со дна доставал кто-нибудь другой, вот и пугает ребят.

Но Вовку больше не обманешь. Он разделся и нырнул в омут, стараясь достать до самого глубокого места. Дважды вытаскивал со дна цветные камешки, а на третий раз вынырнул с пустыми руками и, переведя дыхание, растерянно сказал:

— И впрямь там что-то есть…

— Коряги? — спросил Колька.

— Да нет… Что-то другое.

Но тут к омуту подошёл старший брат Вовки, шофёр Сергей. Вид у него был недовольный и сердитый. Он только что вернулся с работы и сел обедать, как к ним в дом прибежал Петька Мигачёв и сообщил, что Вовка с ребятами затеял глупую забаву — ныряет в омут. Вовка уже зелёный, наглотался воды, и, не ровен час, с ним может случиться беда — утонет или ударится о корягу, как случилось с ним, с Петькой.

Вовкина мать расстроилась и погнала Сергея к омуту за Вовкой.

— Ты что, огарок? — Сергей ухватил братишку за плечо и оттащил от омута. — Игру затеял. А там мать чуть с ума не сошла. Айда домой! — И он для устрашения даже потрогал свой ремень.

— Серёжа, а там на дне что-то есть, — сказал Вовка.

— Знаю, знаю… коряги. Петька уже говорил. Хочешь и ты голову пробить?

— И совсем не коряги… Там камни какие-то.

— Камешки — ты хочешь сказать, — поправил Сергей.

— Да нет. Самые настоящие камни. Большие, тяжёлые… И много-много их.

Сергей не поверил.

— А ты нырни поглубже, — посоветовал Вовка. — И глаза открой. Сразу увидишь.

Как Сергей ни спешил домой, но он всё же решил проверить Вовку. Нырнул в омут раз, другой и достал со дна увесистый кусок камня — тот был скользкий, зелёный, но твердый.

— И в самом деле строительный камень, — не без удивления подтвердил Сергей. — Должно быть, в этом месте баржа затонула.

— Какая баржа?

— Да люди рассказывают, по реке когда-то камень из карьера возили. Для постройки ферм. Вот одна баржа и затонула. Так про неё и забыли.

— А вытащить этот камень можно? — осторожно спросил Вовка.

— А чего же, — подумав, согласился Сергей. — Если, конечно, взяться дружно.

— Ты сам говорил, что клуб нечем достраивать, — напомнил Вовка. — А если камень вытащить да в колхоз перевезти…

Сергей с любопытством посмотрел на мальчишек.

— А вы, малявки, не зря, пожалуй, в омут ныряли. Целый клад нашли. И камень что надо. Колхозу он вот как пригодится. А ну, пошли к Степану Ивановичу!

Ребята вслед за Сергеем направились к председателю колхоза.

На крыльце правления сидел Петька Мигачёв. Заметив Сергея с ребятами, он вскочил и загородил им дверь.

— Нельзя!.. Там заседают.

— А ты что, — удивился Сергей, — колхозным рассыльным заделался или сторожем? — И он заглянул в окно правления.

Никакого заседания там не было. Просто за столом разговаривали председатель колхоза Степан Иванович, бригадир строительной бригады и Ефим Мигачёв.

Прислушавшись, Сергей понял, что речь шла о колхозном клубе. Бригадир докладывал, что камень в карьере кончился, фундамент больше класть не из чего и стройку придётся пока приостановить. Правда, делу берётся помочь Ефим Мигачев. Он разыскал строительный камень и может по недорогой цене продать его колхозу.

— Да, да, — подтвердил Ефим. — Машин пятнадцать — двадцать хоть через неделю доставлю.

— Опять ты, Мигачёв, торговлишкой занялся? — недовольно покачал головой Степан Иванович. — Люди в поле работают, а ты ловчишь. И откуда у тебя камень? Слева где-нибудь перехватил?

— Нет, нет… Родственники просили продать… Из соседней деревни, — поспешил успокоить Ефим. — Цена сносная, без запроса… — И, достав из сумки кусок камня, он положил его перед Степаном Ивановичем на стол. — И камень отменный…

Председатель и бригадир осмотрели камень и согласились, что он вполне пригоден для фундамента.

— Серёжа! — Вовка подтолкнул брата под руку. — А наш камень разве хуже?..

Сергей быстро вошёл в правление. Ефим торговался со Степаном Ивановичем о цене. Получалось, что колхоз должён был заплатить Мигачёву кругленькую сумму.

— Дорого, Ефим, дорого! — перебил его Сергей. — Как липку колхоз обдираешь. А у нас, между прочим, и свой камень нашёлся. И близко, и не хуже твоего… — Он выложил на стол камень из кепки. — Посмотрите, Степан Иваныч.

Председатель и бригадир сравнили куски камня и переглянулись.

— Никак не хуже! Как будто они рядом лежали, — подтвердил Степан Иванович и спросил Сергея, откуда он достал такой камень.

Сергей кивнул за окно на Вовку и Кольку.

— Вон их спросите… ныряльщиков наших.

— Мы с Колькой в Мамаевом омуте нашли, — признался Вовка. — Там на дне целая баржа с камнем…

— Кто это «мы»? — бросаясь к Вовке, закричал Петька. — Вы чего чужое перехватываете?.. Это я камень нашёл… Я первый до него донырнул… Даже вот шишку набил… Значит, и камень наш с тять… — Петька вдруг осёкся — из окна, грозно хмуря брови, на него в упор смотрел отец.

— Та-ак… ясна картина, — усмехнулся Степан Иванович и посмотрел на Ефима. — Где же он, твой дорогой камень, Мигачёв, — в воде или на суше?

— Какая вода? При чём здесь вода? — растерянно забормотал Ефим и с досадой махнул на сына рукой. — Да ну его, путаника! Болтает невесть что. Я про камень в омуте и знать ничего не знаю…

«Вот выкручивается!» — подумал Вовка, догадавшись, что никакого другого камня у дяди Ефима нет. Ведь недаром он пришёл сегодня к омуту и прогнал их с Колькой домой.

Вовка посмотрел на Петьку — почему же тот молчит? А Петька, тяжело дыша, стоял весь пунцовый и не сводил глаз с отца. Потом он ринулся к окну, хотел что-то сказать, но вновь встретил отцовский взгляд. Петька повернулся и, опустив голову, медленно побрёл к дому.

А Ефим, поднявшись из-за стола и пятясь к двери, для видимости опять завёл разговор о строительном камне, который якобы лежит у него в другом месте.

— Ты уж, Мигачёв, ври, да не завирайся, — оборвал его Степан Иванович. — От колхозной жизни совсем ты отбился и совесть потерял: наше добро нам же и продаёшь, как распоследний торгаш. И Петьку в это грязное дело втягиваешь. Иди лучше да подумай, как дальше жить будешь. И о сыне подумай.

И, высунувшись из окна, председатель долго смотрел вслед уходящему Петьке.

По грибы

По грибы мальчишки вышли большой компанией. Ещё по дороге в лес они договорились, что никто из них не станет кричать: «Чур, мои грибы, чур, мой курень!» — а будут собирать грибы все вместе, и каждый вернётся домой с полным кузовком.

В лесу грибники ходили кучно, далеко не разбредались, часто аукались и на каждый радостный возглас: «Нашёл, нашёл!» — сбегались друг к другу.

Правда, находка оказывалась не такой уж богатой: всего лишь несколько источенных улитками сыроежек или скользких, точно намыленных, маслят.

Мальчишки набрасывались на грибы и быстро разбирали их по кузовкам.

В одну из таких встреч у грибной находки из чащи леса вылез Петька Мигачёв.

Он был снаряжён, как заправский грибник: одет в тёплый ватный пиджак, подпоясан верёвкой, на ногах — высокие резиновые сапоги.

— И ты за грибами? — удивился Вовка. — А почему с нами не пошёл… мы же тебя звали.

— Шумите вы очень, — отмахнулся Петька. — А я люблю один за грибами ходить.

Вовка с недоверием покосился на Петькину корзину: она была раза в два больше любого ребячьего кузовка.

— И ты такую махину до полного наберёшь?

— Будь спокоен, — усмехнулся Петька. — Я такие грибные места знаю — закачаешься. А как ваши дела? Нашли что-нибудь?

— Идут помаленьку, — сказал Колька Силкин. — Мы уже донышки закрыли.

— Тоже мне, — фыркнул Петька, заглядывая мальчишкам в кузовки. — Маслята да опята… мусор один, а не грибы. С такой добычей лучше в деревню не показываться — засмеют. Вот какие грибы надо собирать. — И он показал на дно своей корзинки, где уже лежали смуглые подберёзовики, красноголовые подосиновики и крепкие, как камешки, белые грибы.

— А нам не попадаются… — вздохнув, признался Вовка. — Видать, мало их ещё народилось.

— Искать не умеете, вот и мало, — наставительно сказал Петька. — Чего вы на одном месте толпитесь? На пятки наступаете друг другу? Врассыпную надо ходить, в лес поглубже забираться. — И, махнув ребятам рукой, он полез в частый осинник.

Мальчишки растерянно переглянулись. И впрямь этот Петька знает грибные места и, конечно, наберёт грибов больше всех. А потом пойдёт через всю деревню, будет хвалиться своей добычей и посмеиваться над неудачливыми ребятами.

— А давайте следом за Петькой пойдём, — предложил Колька. — И все его места вызнаем…

— Ещё чего, — с досадой сказал Вовка. — Сами должны грибы найти. Пошли вот подальше… И не будем друг другу на пятки наступать.

Договорившись, что встретятся часа через два в Толченовском бору, у сторожки лесника, мальчишки углубились в лес.

И правда, чем дальше в лес, тем грибов становилось всё больше.

Сначала Вовка хватал всё подряд — и старые грибы, и молодые, и сыроежки, и опята с маслятами, и свинушки.

Кузовок стал заметно пополняться. Потом в изобилии пошли подберёзовики и подосиновики, стали попадаться белые грибы.

Они росли большими семьями-куренями: вокруг стариков с бурыми шляпами набекрень толпились молодые грибки в белёсых, точно облитых сметаной, колпачках. Вовка еле успевал срезать их ножом.

Вскоре кузовок наполнился до самого верха. А глаза находили всё новые и новые грибы.

Тогда Вовка высыпал грибы на землю и принялся их разбирать. Он отрезал корни, отбрасывал в сторону старые грибы, опята, сыроежки, маслята, свинушки и аккуратно укладывал в кузовок только молодые крепкие шляпки подосиновиков, подберёзовиков и белых грибов.

«Надо ребят позвать, — подумал Вовка. — Здесь грибов на всех хватит». И он принялся скликать мальчишек.

Но ему никто не ответил. Только ветер шумел в верхушках деревьев да поскрипывали стволы старых осин и елей.

Вовка решил, что сейчас он доберётся до сторожки лесника, дождётся ребят и потом приведёт их в эти счастливые грибные места.

«Теперь-то уж мы наберём не меньше Петьки, — торжествуя, подумал он. — И без всякого мусора. И пусть Петька больше не задаётся…»

Вовка огляделся. Солнце затянуло густыми облаками — в лесу стало сумрачно, и не разберёшься, куда же теперь идти, в какой стороне находится лесная сторожка.

Продолжая аукаться, Вовка пошёл наугад.

Неожиданно он услышал, что кто-то отвечает на его зов Вовка принялся кричать сильнее и прибавил шагу. Вскоре среди деревьев он заметил Петьку.

Мальчишки подошли друг к другу и ревниво оглядели собранные грибы: у Вовки их было полкузовка, у Петьки — почти две трети корзины.

— Ты что, Пахом, по следам за мной ходишь? — подозрительно осведомился Петька. — Мои грибные места выглядываешь?

Вовка покраснел:

— Ничего я не выглядываю… Я сам по себе шёл…

— Ну и как? Хорошо моё заповедное местечко?

— Богато грибов, — согласился Вовка. — Я вот сейчас ребят позову.

— Зачем это? — нахмурился Петька. — Не надо никого звать. Пусть это наше место будет… на двоих. Мы всегда с тобой по полной корзине грибов собирать будем.

Вздохнув, Вовка покачал головой:

— Нет, я позову…

Но не успел он углубиться в лес, как мальчишки услыхали за деревьями протяжный не то стон, не то вздох.

— Что это? — оторопев, спросил Вовка.

— Не… не знаю, — шёпотом ответил Петька. — Может, зверь какой…

Он приподнял корзину и потянул Вовку за собой:

— Давай лучше отойдём подальше.

— А может, беда с кем-нибудь? — Вовка шагнул вперёд.

Петька потоптался на месте и поплёлся за ним следом.

Лес вскоре поредел, показалось болото, заросшее чахлым кустарником, осокой и камышом. Под ногами зачавкала вода.

Вовка прислушался: за кустами действительно кто-то тяжело вздыхал. Поставив кузовок с грибами на землю, он продрался сквозь кусты и увидел на зелёной травянистой поверхности болота рыжую корову.

Ног её не было видно. Казалось, что корова лежала на траве, мирно отдыхая после сытной еды. На её широком лбу Вовка приметил крупную белую лысину, похожую на кусок заячьей шкурки.

— Петька! — закричал Вовка. — Это же наша Лыска! Колхозная! Первая удойница! Её тётя Степанида доит… Наверное, от стада отбилась.

— Ну и что? — подойдя к Вовке, без особого интереса отозвался Петька. — Лыска так Лыска. Она любит из стада убегать. Ишь, шкода, наелась да на боковую!

Вовка принялся звать Лыску.

Корова повернула к мальчишкам голову и жалобно замычала. Потом она вскинула передние ноги и, храпя, попыталась выбраться из болота. Но, сделав несколько судорожных движений, корова обессилела и вновь по самое брюхо погрузилась в топь. Бока коровы раздувались, словно кузнечный мех, лиловые её глаза тоскливо смотрели на мальчишек.

— Ты что, не видишь? Лыска же в трясину попала… — всполошился Вовка, стараясь поближе подойти к корове, но ноги его сразу же выше колен провалились в болото. Вовка с трудом выбрался на сухое место и озадаченно посмотрел на Петьку. — А знаешь, Лыске одной ни за что отсюда не выбраться.

— А может, это и не наша корова, — заметил Петька, вглядываясь в коровью морду. — У нашей и лысина вроде не такая.

— Как это не наша! Видишь, как она смотрит на нас. Надо её вытаскивать скорее…

— Разве нам вдвоём такую тушу одолеть? — хмыкнул Петька. — Придут мужики с верёвками и вытянут.

— А пока они Лыску найдут, её же совсем засосать может.

— Ну, а мы-то при чём? — Петька с досадой пожал плечами. — Корову кто упустил из стада? Пастух. Пусть он и отвечает. А мне ещё грибы добирать нужно… до полного… — Он покосился на Вовкин кузовок. — Да и тебе ещё ходить да ходить…

— Шут с ними, с грибами-то! — торопливо заговорил Вовка. — Можешь хоть мои забрать. Ты побудь здесь, а я сейчас…

— Куда ты?

— За ребятами… Мы договорились у сторожки лесника встретиться… Я сейчас всех приведу… чего-нибудь придумаем.

— Чудило! — махнул рукой Петька. — До сторожки отсюда три километра. А мы с тобой к лесному болоту вышли.

Тоскливо оглядываясь по сторонам, Вовка молчал.

— Слушай, Пахом! — Петька потянул его за руку. — И без нас корову выручат. Пошли грибы добирать.

— Ну и беги! Хватай свои грибы! — Вовка зло вырвал руку. — Жлоб ты!.. Сквалыга!

Он бросился в лес, принялся собирать сухие ветки деревьев и забрасывать ими трясину — так делал его отец, когда однажды колхозная лошадь завязла в болоте.

Вовка притащил одну охапку веток, вторую, третью, а на ходу всё ещё продолжал выкрикивать всякие обидные для Петьки слова.

В другое время Мигачёв недолго думая стукнул бы Вовку раза два по шее, чтоб тот не очень-то разорялся, но сейчас у него не поднималась рука. Этот Вовка, видимо, рассердился не на шутку и готов был таскать ветки и заваливать ими трясину хоть до самого вечера.

Петька посмотрел на темнеющее небо и, поставив около куста корзину с грибами, подошёл к Вовке:

— Ладно… Давай уж вместе. А только всё равно корове не выбраться.

Работали мальчишки долго.

Наконец перед Лыской образовался толстый настил из веток. Затем Вовка попросил, чтобы Петька снял с себя веревку.

— Зачем?

— Давай, давай! Сейчас увидишь.

Вовка подсунул верёвку под задние ноги Лыски. Ухватившись за концы верёвки и понукая корову, мальчишки помогли ей выбраться на настил и выйти по нему на сухое место.

— Ну вот, а ты не верил, — устало сказал Вовка. — Теперь можно и домой. — Он привязал верёвку корове за рога и потянул её за собой.

Лыска покорно поплелась за мальчишками. Но шла она медленно, еле передвигая ноги и зябко вздрагивая всей кожей. Потом начала останавливаться и жалобно мычать.

— Наверное, ноги застудила, — сказал Вовка. — Вода-то в болоте ледяная.

— Да нет, тут другое, — догадался Петька, оглядывая тяжёлое, набухшее вымя коровы. — Она, видать, не доилась давно… ей молоко мешает.

— Вот беда, а мы доить не умеем, — расстроился Вовка.

— Мне мамка показывала, — признался Петька. — Могу попробовать.

Он присел около коровы на корточки, погладил тугое горячее вымя и осторожно нажал на соски. Острые струйки молока брызнули на землю.

Вовка подставил под струйки ладони, сложенные черпачком, и, наполнив их до краёв молоком, с удовольствием выпил его.

— Вкуснота! — похвалил он.

— Тогда зачем добру пропадать, — сказал Петька. — Готовь посуду.

Достав нож, Вовка снял с берёзы колечко бересты, свернул его фунтиком и подставил под струйки молока. Потом Петька достал из кармана пиджака ломоть хлеба и разделил его пополам. Запивая хлеб парным молоком, мальчишки отлично подзаправились и двинулись дальше.

Выдоенная Лыска взбодрилась и шагала быстро.

Уже совсем стемнело, когда Вовка с Петькой добрались до молочной фермы.

Доярки заканчивали доить коров. Певуче звенели от струек молока железные подойники.

Мальчишки подвели корову к тётке Степаниде.

— Вот… принимайте вашу Лыску, — сказал Вовка. — Мы её в болоте нашли.

Рослая моложавая Степанида, закончив доить очередную корову, поднялась со скамеечки и с удивлением посмотрела на ребят:

— Да нет… вы чего-то путаете. Мои коровы все на месте. И Лыска на месте. — Доярка с нежностью погладила по шее крупную рыжую корову с белой лысиной на лбу, потом покосилась на «Лыску», приведённую ребятами.

— И впрямь, вылитая Лыска… как сестра родная.

— Не иначе, из первомайского колхоза корова, — сказал заведующий фермой. — Её там второй день ищут.

— Я же угадал, — шепнул Вовке Петька. — Не наша это корова… лысина не та.

— Ну и что? — встрепенулся Вовка. — Ну и пусть соседская. А всё равно выручать надо было.

— Я разве говорю что, — буркнул Петька.

— Ну, а как грибные дела? — спросил ребят заведующий фермой, заглянув в кузовок и корзину.

— Недобрали мы до полного… не успели, — признался Вовка. — Завтра опять пойдём.

— Ага, пойдём! — кивнул Петька, поймав на себе вопрошающий Вовкин взгляд. — Грибов в лесу много, на всех ребят хватит.

Сердитый Кузька

Если верить слухам, то самым смелым и отчаянным мальчишкой в Озерках был Петька Мигачёв.

Ему ничего не стоило нырнуть в глубокий омут у запруды, забраться на самое высокое дерево, прокатиться верхом на необъезженном жеребце и даже пройти тёмной ночью через кладбище.

Про Петьку говорили, что он не боится ни бога, ни чёрта, ни даже дедушки Евсея, старого колхозного сторожа, который умеет без промаха стрелять из берданки, заряжённой солью.

И верно. Петька частенько забирался в колхозный сад и всегда благополучно возвращался с богатой добычей: кепка полна ягод, а карманы набиты отборными сладкими яблоками. А как-то раз он даже притащил мальчишкам дробовик — ружьё оказалось древним и ржавым и ничем не было заряжено: ни дробью, ни солью.

Мальчишки целый день щёлкали курком, целясь по воронам и галкам, а потом Петька вновь пробрался в колхозный сад и незаметно подсунул дробовик в шалаш спящему сторожу.

Правда, Петькиной добычей лакомились только его любимчики, а остальные ребята должны были выменивать ягоды и яблоки на пёрышки, карандаши и тетрадки.

Таков уж был Петька Мигачёв — без выгоды шага не мог ступить.

И всё же он считался самым смелым мальчишкой в деревне.

Петька не боялся даже сердитого, бодливого барана из колхозного стада.

Кличка у барана была совсем мирная — Кузька, но вёл он себя очень воинственно.

Здоровый, сильный, ростом с доброго телёнка, с густой курчавой шерстью, с тяжёлыми витыми рогами, Кузька был страшный забияка и озорник. В драке он забивал всех остальных баранов, любил наподдавать рогами телят, не слушался пастуха и часто убегал из стада. Его то и дело встречали на клеверном поле или на огороде.

Зато для Петьки не было большего удовольствия, как помериться с Кузькой силами. Собрав компанию мальчишек, он встречал барана где-нибудь на улице и начинал дразнить. Кузька, выведенный из себя, бросался на мальчишек.

И тут начиналось самое интересное. Каждый из ребят должен был показать свою изворотливость и смелость: кто быстрее убежит от барана, кто ловчее увернётся от его чугунных рогов, кто вовремя успеет прыгнуть в яму, скрыться за углом дома, забраться на дерево.

Особенно хорошо это удавалось Петьке Мигачёву. Юркий, сильный, весь пропечённый солнцем, он кружился около барана, как бес, дразнил его, увёртывался от рогов, падал на землю, притворялся мёртвым.

Но не всем это так легко сходило с рук. Нерасторопных и зазевавшихся Кузька наподдавал рогами и сбивал с ног. Чаще всего доставалось от барана Вовке Пахомову.

Петька действовал хитро и расчётливо. На открытом месте он с бараном не связывался, а начинал дразнить его поближе к избам или деревьям, чтобы, на худой конец, было куда спрятаться. Когда же укрытия рядом не находилось, Петька хватался за увесистую палку или длинную жердь и отбивался от разъярённого Кузьки.

Девчонки обычно барана не дразнили, а стояли поодаль или забирались на высокую кучу брёвен и наблюдали за мальчишками.

И, когда Петька, обратив Кузьку в бегство, возвращался к брёвнам, девчонки встречали его, как победителя.

— Эх вы, слабаки! — презрительно бросал он мальчишкам, выходящим из укрытий. — Подумаешь, барана испугались…

Когда же Петьке надоедало купаться на речке или играть в лапту, он обычно звал ребят:

— Айда Кузьку дразнить! Посмотрим, кто из нас ловкий да смелый.

И мальчишки волей-неволей шли за Петькой дразнить барана. Дело обычно кончалось тем, что Кузька убегал куда-нибудь в лес и несколько дней не появлялся в стаде.

Пастух выходил из себя, звал Кузьку Змеем Горынычем и упрашивал колхозного животновода забить озорного барана на мясо или убрать его из стада и держать на привязи.

Но животновод Иван Егорович Горохов не соглашался: баран дорогой, породистый и его надо беречь пуще глаза. И как-то раз, встретив ребят на улице, он попросил их помочь пастуху:

— Есть вам задание, ребята. На всё лето. Следите-ка вы за Кузькой… Как он от стада отобьётся, гоните его обратно к овцам.

— А как же его погонишь? — растерянно спросил Вовка. — Он бодается.

— А вы его не дразните, — посоветовал Иван Егорович. — Постарайтесь приучить к себе… На траву, на кусочек хлеба. Кузька всё же не дикий зверь, а домашнее животное.

— Всё равно его не приучишь, — заявил Петька.

— А я думал, вы помощники мне… — вздохнул Иван Егорович. Ну что ж, придётся, видно, Кузьку на привязи держать…

Вовка переглянулся с ребятами.

— Ладно, попробуем… — сказал он.

С этого дня ребята стали носить в карманах куски хлеба.

Но поладить с сердитым Кузькой было не так просто. Хлебом баран не соблазнялся, близко к себе никого не подпускал, начинал бодаться или мчался очертя голову куда-нибудь в сторону.

Однажды в полдень ребята заметили Кузьку на огороде у Гороховых — баран по-хозяйски расхаживал по грядкам и лакомился молодыми кочанами капусты.

— Это же не Кузька, а и впрямь Змей Горыныч! — чуть не плача, закричала Нюшка Горохова. — Всю капусту у нас пожрал.

Она схватила хворостину и выгнала барана из огорода.

— Ребята, окружай Кузьку! — распорядился Вовка. — В стадо его погоним.

Он достал из кармана верёвочку, кусок хлеба и принялся приманивать барана.

Неожиданно появился Петька Мигачёв.

— Ага! Кузя здесь! — обрадовался он. — Давненько мы с ним не встречались… А ну, кто смелый, выходи вперёд…

— Не надо его дразнить, — попросил Вовка.

— Эх ты, барана испугался! — фыркнул Петька. — А ты бегай, увёртывайся…

— А я говорю — не надо. Опять Кузька убежит куда-нибудь. Дядя Иван просил его в стадо пригнать…

Но Петька уже ничего не слышал. Он кружился около барана, тыкал ему в морду прутиком, дёргал за хвост, хватал за рога, приплясывал, что-то кричал. Потом, встав на четвереньки, даже заблеял по-овечьи и запрыгал перед Кузькой, словно предлагал ему пободаться.

Баран сначала жевал траву, лениво отмахивался хвостом, потом, выпучив глаза и опустив голову, двинулся на Петьку. Но тот увернулся и, изловчившись, схватил барана за рога и прыгнул ему на спину. Мальчишки ахнули — такого номера Петька ещё никогда не показывал.

А Кузька мчался по кругу, метался из стороны в сторону, потом запрыгал, как горный козёл, сбросил Петьку со спины и, выставив вперёд рога, кинулся на мальчишек. Те бросились врассыпную: кто забрался на брёвна, кто полез на дерево. Нюшка с подружками скрылась на крыльце.

Вовка тоже было побежал к крыльцу, но не успел юркнуть в калитку, как Кузька с силой ударил его рогами в поясницу. Вскрикнув, мальчишка плашмя растянулся на траве и ползком забрался под крыльцо. Там уже сидел Петька Мигачёв.

— Совсем Кузька осатанел! — буркнул он. — Разве такого приручишь.

Разъярённый баран продолжал метаться по переулку — теперь берегись мальчишки-обидчики!

Неожиданно из-за угла дома показался шестилетний белоголовый Минька, Нюшкин братишка.

Он возвращался с речки и, счастливо улыбаясь, держал в руках стеклянную банку с водой. В воде плавали крошечные пескари и уклейки — первый небывалый Минькин улов.

Девчонки, сбившиеся на крыльце гороховского дома, ахнули: баран мчался прямо на Нюшкиного братишку.

— Минька, беги… прячься! — приоткрыв калитку, испуганно закричала Нюшка.

Минька оторвал взгляд от пескарей и уклеек, поднял голову и только тогда заметил сердитого барана.

— Кузька!.. — удивился он. — Опять ты из стада убежал.

Видимо не понимая, почему его никто больше не дразнит, баран на мгновение остановился, покрутил головой, потом неторопливо подался вперёд и толкнул Миньку крутыми рогами в грудь.

Мальчишка плюхнулся на землю. Банка выпала у него из рук, вода пролилась, и серебристые пескари и уклейки запрыгали по траве.

— Дурак… Это же рыба, — обиделся Минька, думая, что Кузька затеял с ним весёлую игру.

Он попытался подняться, чтобы собрать пескарей и уклеек, но баран снова боднул его в грудь и сбил на землю.

— Петька, ребята! — позвала Нюшка. — Гоните Кузьку!

Затаившись, мальчишки сидели кто на деревьях, кто на куче брёвен, и никто из них не решался спуститься вниз.

Все они посматривали на Петьку, который выглядывал из-под крыльца. Ведь это он самый смелый и отчаянный.

Но Петька и не думал выползать из надёжного укрытия.

— Что ж, Мигач? — с досадой сказал Вовка. — Ты же ничего не боишься… Хоть палкой гони Кузьку…

— Да ну его, — отмахнулся Петька. — Ещё шарахнет рогами, как тебя… А с Минькой он просто играет. Сейчас сам отойдёт.

Вовка поморщился. Потерев ушибленную поясницу, он вылез из-под крыльца и закричал на барана страшным голосом. Он обзывал Кузьку проклятым и окаянным и требовал, чтобы тот немедля отошёл прочь от Миньки. Потом Вовка оглушительно засвистел и принялся швырять в барана палки и комья земли. Засвистели с деревьев и мальчишки.

Но Кузька не обращал на это никакого внимания.

Отступив немного назад, он пережидал, когда Минька поднимется, разбегался и вновь опрокидывал его на землю, словно барану и в самом деле понравилась забавная игра в ваньку-встаньку.

— Ой, мамочка! — всполошённо закричала Нюшка. — Забодает он Миньку! Помогите!

Но ни матери, ни отца дома не было. Нюшка метнулась в сени и схватила обшарпанный берёзовый веник. Растолкав девчонок, она сбежала с крыльца и бросилась к барану. Но её опередил Вовка. Он вытащил из изгороди длинную жердь и огрел Кузьку по спине.

Баран обернулся и, угрожающе мотнув рогами, ринулся на дерзкого мальчишку. Вовка второй раз полетел на землю. Швырнув в барана веником, отступила назад и Нюшка.

Но Кузька и не думал их преследовать. Убедившись, что сзади ему ничто не угрожает, он вернулся к Миньке и вновь боднул его в грудь. Мальчишка понял, что это уже не игра, и заревел во весь голос. Что было делать?

Нюшка метнулась вдоль переулка:

— Я сейчас взрослых позову!.. Я мигом…

С деревьев и брёвен начали спускаться мальчишки — была не была, а Миньку надо выручать.

И тут Вовка заметил около крыльца корзину с мокрым бельём. Должно быть, Нюшкина мать постирала его утром, а выполоскать на речке не успела.

Недолго думая Вовка выкинул бельё из корзины на землю. Затем, подхватив пустую корзину, вновь побежал к барану. Зашёл спереди, и, когда Кузька, в какой уже раз, собрался боднуть Миньку, мальчишка с размаху накинул корзину барану на рога.

Кузька как будто внезапно ослеп.

Отчаянно тряся головой, он ринулся вперёд, но Вовка, дёрнув Миньку за руку, прижал его к толстому стволу березы, и Кузька с корзиной на голове пролетел мимо. Мальчишки окружили Вовку с Минькой.

А Кузька, стараясь сбросить с рогов корзину, всё ещё кружился по улице, делал резкие повороты то вправо, то влево и пытался нанести удар кому-нибудь из мальчишек. Но он уже был не страшен.

Из-под крыльца выбрался Петька Мигачёв. Стряхнул с рубахи налипшую паутину, неловко переступил с ноги на ногу и презрительно хмыкнул:

— Подумаешь — корзину схватил. Так бы и я мог…

Но его никто не слушал.

Мальчишки поймали разъярённого, очумевшего Кузьку и, сняв с его рогов корзину, дали ему хлеба.

— А знаешь, — сказал Вовке его дружок Колька Силкин, — ты это здорово с корзиной придумал. Мы теперь Кузьку всегда обуздать можем.

Когда баран успокоился, мальчишки привязали к рогам верёвку и повели его в стадо.

Примечания

1

Повесть написана в соавторстве с Г. А. Рихтером.

Content

Алексей Иванович Мусатов
Мамаев омут
Повести и рассказы
Рисунки В. Панова

Повести

Хорошо рожок играет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Васька-транзистор

1

2

3

4

5

6

7

8

Под чужим именем

1

2

3

4

5

6

Делегат

Делегат на слёте

Делегат дома

Делегату горько

Слушали — не постановили…

«Гроза сусликов»

Соль и спички

Спасательная экспедиция

Подозрительный незнакомец

Свой человек и чужая зона

В восемь ноль-ноль

«Крепкий орешек»

Боевое задание

Оптовый покупатель

Таинственное послание

Страшная ночь

Мишкина карта

Проводник-разведчик

На сусликов

Плен и ультиматум

Второй рапорт Алёши Окунькова

Рассказы

Мамаев омут

По грибы

Сердитый Кузька

Примечания