Нетесова Эльмира

Седая весна

ГЛАВА 1 ХУЛИГАН

Васька и не думал жаловаться. Ни на кого и никуда. Хотя его рыжую конопатую морду отделали в синяки и шишки, мужик не сетовал. Да, измордовали, не спросив согласия. Зато теперь…

Васька, вдавясь в забор, наблюдал в щель за соседним домом и ждал возмездия. Оно надвигалось неминуемо, его никто не ждал.

Вон сосед — Андрей, на крыльце устроился. Кофе пьет. С коньяком. Не торопится, смакует. Васька слюну сглотнул:

— Живет же, козел, жирует! Пузо отрастил такое, что коленок не видит. Зажрался вовсе. У себя дома, гад поганый, в белой рубахе ходит. Ну, ништяк! Погоди ты у меня! — хихикает ехидно. И, прислушавшись, замер. К дому соседа, взвизгнув тормозами, подкатила белая «Волга». Из нее выскочили три раскрашенные девки. Здоровые, голенастые. Как сержанты-сверхсрочницы. Волосы на головах коротко пострижены, все дыбом, как гривы у кобылок. А ниже пояса почти все наружу. Ноги такие, что и кобылам позавидовать. Все на виду. Весь товар лицом.

Васька аж причмокнул зажмурясь. И наблюдал за соседом, затаив дыхание.

Девки, впорхнув во двор, мигом облепили Андрея. Повисли на нем втроем, лопоча наперебой такое, от чего даже Васька вспотел:

— Заждался нас, котик! Лапушка ненаглядный! Солнышко ласковое! Ну, пошли! Веди к себе в гнездышко, соколик родненький!

— Куда? — опешил Андрей, не понимая, что происходит.

— Ну, как хочешь. Не желаешь в гнездышке, можем и на воздушке! — целовали, гладили мужика девки, не выпуская его из своих цепких рук.

— Подождите! Погодите! — растерялся мужик, пытаясь вырваться. Те взяли его в плотное кольцо и ласкали бесстыдно, на виду всей улицы.

Смеркалось. Но прохожие, невольно оглянувшись, кто качал головой, кто плевался, иные громко хохотали.

— Это что такое? Ты, кобель паршивый, когда успел собрать сучью свору! — вышла на крыльцо жена Андрея. Схватив метлу, бросилась на девок, заодно колотила мужа: — Козел паскудный! Уже в дом притащил потаскух!

Девки, поняв все по-своему, бросились на бабу с кулаками, материли грязно, пока из дома не выскочили обе дочери Андрея. Тут драка вспыхнула с новой силой. Яростная, свирепая. И кто знает, чем она закончилась бы, если б не Андрей, обливший дерущихся холодной водой.

Приехавшие сбились в кучку.

— Вы откуда взялись? — спросил их Андрей.

— Ты что? В Му-му с нами играешь? Сам заказал нас. А теперь забыл? Гони «бабки» и отваливай к своей старухе! Впредь время выбирай поудачней, когда твоей кикиморы не будет дома! Понял?

— Я ничего не заказывал!

— Кончай лапшу вешать на уши! Рассчитывайся, как положено. Не у нас, у тебя сорвалось! Ты и башляй! Понял? Не то до самой задницы шкуру потеряешь…

— Но я вас не звал! Зачем вы мне?

— Не заказывал? Не знаешь зачем? — ухмыльнулась одна из девок, заголившись совсем бесстыдно, и тихо, крадучись, пошла к Андрею.

Васька за забором аж ногами засучил.

— Давай напомню тебе, зачем нас зовут! — предложила Андрею девка, но жена мужика опередила. Подбежала, вцепилась в волосы, стала трясти девку. И снова вспыхнула драка.

— Получи, гад ползучий! — радовался Василий, наблюдая за соседями. Он ликовал. Ведь никто другой даже не додумался б до такого, чтоб вызвать к соседу но телефону девок из притона. Сразу троих. Все семнастки. Все крепкие, рослые, огневые! С такими не грех встретиться в отсутствии жены и дочек. Но… В том-то и замысел был — нагадить соседу. Пусть ему и свои, и чужие печенку достанут. За все разом…

Андрея уже били хором. Ему не верили ни свои, ни чужие:

— Потаскун! Семью опозорил! — истошно кричала жена на весь двор. Дочки били молча.

— Он не звал! А откуда мы узнали твои имя и фамилию, адрес? Ты звонил и попросил троих на ночь!

— Да мне и одной много! — вопил мужик.

— Я из-за тебя сколько клиентов упустила? Кто это возместит? Плати! Иначе тебя достанут… И твои шутки дорого обойдутся! — грозили девки.

— Но я не звонил…

Оплатить визит девок Андрею все-таки пришлось. Он чуть не плакал, отдавая деньги за неиспользованную возможность. Он даже не предполагал, что такую услугу ему может оказать ближайший сосед, И тем более тот, с каким недавно подрался.

Васька ликовал. Андрей не только деньгами поплатился, его измордовали куда как хуже Васьки. А и жена не пощадила. На глазах всех соседей выгнала мужика из дома в гараж, запретив переступать порог.

Какой там кофе с коньяком в белой рубашке? Даже двери на ключ закрыла. И поплелся Андрей в гараж, где станет спать в машине. Хорошо, если утром удастся переодеться. Иначе на работу не появись.

А за забором хохочет Василий. За живот хватается. Знатную подлянку заделал соседу. Она ему не в одном дне отрыгнется изжогой.

— Так-то вот тебе, пузатый боров! Отрастил пузо до самых колен! Теперь стряхнешь жир! — радуется Васька, забыв о собственных синяках и шишках. Он шел домой уже не шатаясь. Улыбался все еще опухшим лицом. И обдумывал, как дальше пакостить соседу.

Впрочем, Васька с Андреем враждовали не все время. И хотя в соседстве жили с самого детства, время от времени вспыхивали меж ними ссоры. Еще в школе влюбились в одну девчонку. Из-за нее друг друга в клочья готовы были разнести. А она, едва закончив школу, вышла замуж за военного и уехала с ним из города навсегда.

Ни Ваську, ни Андрея не одарила своим вниманием. А ведь они до нее друзьями были. Потом и того не легче все складывалось. Андрей закончил институт, Васька работал каменщиком.

У Андрея две дочери подросли. У Васьки один сын. И тот тихоня. Все за учебниками сидел. Потом уехал, поступил в институт. И домой звонил крайне редко.

— Эх, раньше обзывал Андрюху бракоделом. Мол, не сумел сына сделать! Зато обе девки с ним живут. И никуда из дома. Учатся в своем городе. Не то что мой — единственный. Сдохни ненароком — приехать на похороны не успеет. Зато весь в науке! И в кого удался этакий заморыш? Жена — баба как баба! Вровень со мной! Почти два метра росту. Обувка — сорок третий размер! Одни кроссовки на двоих носить можем. И одежка одинакова — пятьдесят четвертый размер. На нее фасонистое не сыщешь. Только спецовку. Интеллигентки до таких размеров не вырастают. У них структура иная. Вон и сын… так и не вырос больше сорок шестого размера. И ноги — тридцать пятый! Тьфу! Ну разве это мужик? Словно у блохи взаймы все взял! — злится Василий, вспоминая, что видел сына семь лет назад. Все обещает приехать в гости, Да не получается никак.

Василию так хотелось, чтобы сын работал с ним вместе, в одной бригаде. Уговаривал не сушить мозги в науке. Убеждал, что грамотеям нынче плохо платят, а рабочий человек нигде не пропадет. Споим потом копейку заработает всегда. И голова не болит. Но сын лишь усмехнулся. Ответил, мол, у всякого в жизни своя судьба…

Жена нашла ему невесту в своей бригаде. Крепкую, здоровую деваху хотела познакомить с сыном. Та прямо с пола, не влезая на козлы, затирала потолки. Мешки с цементом, ящики с краской бегом носила. А сын, вот дурак, увидел ее и в ванной закрылся. Его оттуда уже ночью еле вытащили. Мать выдавила двери плечом. И, вынеся сына в подмышке, сказала:

— Дурак ты набитый! Жил бы за Ольгой как за каменной башней. И ни один сквозняк тебя бы не достал. Она — лошадь ломовая. Не только сморчка-мужика, и нас в старости доглядела б. Никому в обиду не дала б! Ей ни в чем подмога не стребуется. Сама за целую бригаду чертоломит. И зарабатывает знатно. От тебя подачек ждать не станет. Ты ж упустил. Эх, дурень! Она ж без такси тебя в ЗАГС принесла бы. За пазухой. Ты б у ней промеж сисек до конца дней жил! — сетовала вслух.

Василий тогда поддержал жену. А сын возмутился:

— Хорошую участь мне готовили, легкую жизнь. А нужна она мне такая, даже не спросили. Ведь не кошку, не собаку, жену хотели навязать насильно. Без любви! Лишь о выгоде думали. Но я не смогу жить вот так. И хотя по крови вы мои родители, общего меж нами нет ничего. А потому я уеду. Стану жить сам, самостоятельно, чтоб не задохнуться раньше времени меж сисек ваших избранниц, — спешно засунул в чемодан книги, пару носков и выскочил в двери, не дождавшись утра.

Василий был уверен, что сын, заночевав у своих друзей, на следующий день вернется домой. Одумается, помирятся. Но напрасно ждал. Тот не вернулся. Друзья по телефону ответили, что ничего не знают о нем. И Василий решил не терзаться понапрасну. А тут и жена, словно мысли прочла, сказала:

— Ничего. Пусть попрыгает наш воробышек, познает почем жизнь. Когда крылышки опалит, домой прискачет. Уже иным. Тихим и сговорчивым.

Василий соглашался. Он вообще не любил спорить с женой. Ее ему выбрали родители. Мамаша приглядела и привела в дом. Так-то вот и женили

наспех. Спешили, чтобы, взрослея, не сбился с пути. А Катька, конечно, сумеет удержать, вовремя не даст оступиться. С тех пор прошла четверть века. Был ли он счастлив с женой, Васька не задумывался. Жил не хуже других. Старался обеспечивать семью. Впрочем, не только он. Жена получала не меньше, работала бригадиром штукатуров-маляров. Они никогда всерьез не ссорились. А уж обругать или ударить бабу даже не думал. Да и попробуй. Катерина живо дала бы отпор. Она никогда не боялась возвращаться домой затемно. К ней никто не рисковал не только приставать, даже близко подойти. Она любого мужика смогла бы скрутить в штопор голыми руками. Потому Василий никогда не встречал ее.

Любил ли он жену? Мужик даже усмехнулся. Василий не верил в байки про любовь. Разве та, что была еще в школе? Да и то, вряд ли это можно назвать любовью. Скорее всего — взрослением. А Катерина была не только женой. С нею, как с закадычным другом, мог поделиться сокровенным.

Но о любви они не говорили никогда.

Васька даже удивлялся разговорам мужиков в бригаде. Они сетовали на болезненность жен. Его Катерина никогда не хворала. Хотя работала на сквозняках. Случалось, ее знобило иль уставала. Тогда, вернувшись домой, предлагала мужику:

— Давай пузырь раздавим, — и достав из холодильника бутылку водки, выпьет стакан единым духом, а утром ни озноба, ни усталости. И снова на работу.

Васька редко видел ее в халате. Лишь по выходным, когда выходила из ванной. Но едва обсохнув, снимала его. Ни бигудей, ни духов, ни красок она не признавала и не имела. На всю эту чепуху жалела денег и времени. В выходные — убрав и постирав, натоптавшись у плиты, ложилась спать пораньше, чтобы успеть отдохнуть перед предстоящей рабочей неделей. Не только санаториев и курортов, она никогда не отдыхала. И если шла в отпуск, тут же находила шабашку, ремонтировала чьи-то квартиры, дома. Свой всегда успевала держать в порядке.

Катька мало занималась с сыном. Следила, чтоб чист был и сыт. Никогда не ходила в его школу. Сама закончила пять классов и считала, что эти годы потратила зря. И очень удивилась решению сына закончить десять классов:

— На что? Зачем мозги сушить? Хоть ты задохлик, но все ж мужик! Иди на стройку, там человеком станешь!

Но сын хотел стать врачом.

— Вот дурной! Охота тебе в чужом говне ковыряться. Болеют нынче только лодыри. Ну еще алкаши, те, кто смалу все пропил. Остальным болеть некогда. Не то время. Глянь, почем теперь лекарства? Вон старухам пенсии на таблетки не хватает. Скоро к врачам никто ходить не будет. Потому что лечиться нынче — слишком дорогое удовольствие. А значит, лишними врачи станут. Зачем же головой в прорубь лезть? Выбирай, что всегда нужно. Иди в строители.

— Душа не лежит! — отвечал сын.

— Чего? А жрать эта душа хочет? Не лежит она у него! Сколько людей к нам нынче просятся! И с дипломами. Мы не берем! Потому что их учить нашему делу надо. А времени нет. Всяк заработать хочет, а не возиться с новичками. И ты дурью не мучайся. Врачей и без тебя слишком много развелось. Больше, чем больных. Не теряй годы! Потом их не воротишь, — убеждала сына. Но тот не верил, снова садился за книги.

Сын дружил с дочками Андрея. И теперь писал им. Они сказали Ваське, что его Игорь поступил в мединститут и учится на хирурга.

Катерина тогда осерчала на сына всерьез:

— Во, змей поганый! Чужим людям сказал, а нам — ни слова! Вот так и выкладывайся в нонешних! Зато когда вырастут, ни благодарности, ни помощи от них не жди…

А мать Андрея, старая, кривоногая бабка, завидев Ваську в огороде, еще и высмеяла его:

— Сынок тебе приветы через моих внучек передает. Самому писать не желает. Знать, супостат ты, Василий, отпетый, коль единое кровное дитя от тебя отворотилось напрочь.

Скрипнул тогда мужик зубами. От обиды сердце кровью облилось. Дышать стало нечем. Ладно, Игорь, с ним когда-нибудь да свидятся. А вот старуха до самых печенок достала. Решил наказать бабку. Но как? Ругаться с нею не хотелось. Сказать Андрею? Тот будет выгораживать, защищать старуху. Ваське хотелось проучить ее покруче, и он придумал…

На следующий день, когда Андрей с женой ушли на работу, а дочки уехали в институты, к дому подкатил автобус. Из него вышли двое санитаров в черных халатах и, вытащив носилки, отправились во двор. Бабка, ничего не подозревая, мыла крыльцо. Оглянулась на звук шагов. Увидела незнакомых людей в черном и перепугалась. Заорала:

— Чего вам тут надо, бандюги? Ишь, ворье! Уже и с носилками пришли серед дня!

— Успокойтесь, бабулечка! Мы не воры! И приехали к вам по вызову. Нас очень просили поспешить! — назвали имя, отчество, фамилию Андрея. И бабка успокоилась.

— Мы к вам из бюро ритуальных услуг. За покойницей. Увезем ее. Снимем мерку для гроба, подготовим к похоронам. Чтоб все было честь по чести. Покойников обижать нельзя…

— Покойников? — изумилась старуха, не поверила родным ушам.

— Ну да! — назвали ее имя вошедшие. И добавили: — Что и говорить! Зажилась бабуля. До такого возраста нынче дотянуть мудрено.

— Это ж как же зажилась? Меня живую схоронить удумали? Я еще на своих ногах! С чего взяли, будто померла? Иль у вас в конторе заодно дух вышибают?

— Как это живая? Разве это вы? — повторили приехавшие имя, заглянув в бумажку.

— Я самая! — заплакала бабка.

— Ну и сволочь ваш сын! За такое и впрямь не мешало бы вломить ему хорошенько.

— Да не мог мой Андрей это сделать!

— Ну а кто на такое решится, кроме своих? Вы уж простите нас, бабуля! Не думали, что в нашем городе эдакий негодяй живет, какой родную мать раньше времени урыть готов! — пошли со двора, понося отборной бранью Андрея на всю улицу.

Бабка проплакала до вечера. У нее все валилось из рук. Она даже забыла о телефоне, а ведь могла позвонить сыну на работу, рассказать о случившемся, спросить. Но нет. Застряло в душе сомненье. А вдруг он отчебучил? Может, надумал избавиться от нее, от старой? К вечеру у бабки голова котлом кипела. Она уже не ходила, еле ползала по дому. А перед самым возвращением сына не только не могла приготовить ужин, совсем свалилась на диван.

Андрей вызвал неотложку. Он долго не мог понять, что случилось в его отсутствие. И недоумевал, как, откуда и зачем приехали к нему из похоронного бюро?

Когда врачи неотложки, сделав уколы матери, уехали из дома, бабка вспомнила о недавнем разговоре с Васькой, рассказала о нем сыну. Тот, вспотев до пяток, выскочил из дома, бросился к Ваське. Сосед яблоню обкапывал. Андрей заорал на него. На брань и другие соседи подоспели. Узнав, в чем дело, вломили не в шутку. Андрей, уходя, пообещал:

— Я тебе, гаду, устрою! Ты свой телефон во сне увидишь. Отключат завтра! Понял? — И слово сдержал. Уже утром замолчал телефон в Васьки- ном доме. Но Андрюха не учел таксофонов. Их он не мог отключить, сколько не старайся. А и попробуй докажи, что именно Васька, никто другой, устроил ему «козью морду». И Василий радовался, увидев, как сосед, умывшись во дворе, с опаской косился на собственный дом.

Васька был спокойным человеком и шутя справился б с Андреем один на один. Но против десятка мужиков, конечно, устоять мудрено любому. Да и не задевал бы сосед, Васька его не трогал бы никогда. Он с малолетства рос вспыльчивым, но отходчивым. И никогда никого понапрасну не обижал.

Теперь же между соседями началась вражда. Андрей втянул в нее и других. А ведь как тихо и мирно жили люди бок о бок много лет подряд. Здоровались, общались, помогали. Все испортил Андрей.

— С детства гадом был! Легко отчихался от сучонок. Ну, погоди ж ты у меня! Приловлю в потемках, волком взвоешь! — грозит Васька, сжимая волосатые рыжие кулаки.

Катерина, узнав, за что избили мужа, долго хохотала. Не над ним, над бабкой:

— Она нынче язык прикусит. Не станет задевать. А то ишь, перья распустила, старая хивря! Нас паскудит. Посмотрели б за своими девками. Ходят по улице без стыда, а вся жопа наружу! И никто им слова не скажи! Совесть потеряли. Разве из таких получатся путные жены? Да и кто решится жениться на них?

Катерина обтирала лицо мужа медом, прикладывала медяки к синякам, чтобы скорее рассосались.

Бабе было обидно, что ее Ваську избили всей улицей. И при том ни за что. Ну какое право имела старуха судить мужика, называть хреновым родителем? Вот и получила за свой язык. А ее пузатый Андрей опозорился на весь околоток. Теперь докажи, что не сам блядей вызвал в дом? Половина поверит. Зато другие — ни за что! — смеется Катерина, успокаивает мужа:

— Отдохни дома. За выходные все пройдет. Ни одного синяка не останется. А и нам завтра снова телефон включат. Была я на станции. Устроила им разгон! Пообещали исправить недоразумение, — улыбалась жена победно.

Василий стоит у окна, смотрит на улицу. Здесь ему знаком всякий дом, каждый человек. Тут он мог пройти с завязанными глазами в любую погоду, не боясь опереться ни на дерево, ни на забор. Он мог войти к любому соседу запросто. Но только не теперь… Здесь, в этом доме, он родился и вырос, знал каждую собаку, всякую ямку на дороге. Сколько горестей и радостей пережил. Считал, нет на всем свете улицы лучше, чем эта. Но… Даже ее не оставляло в покое время. И каждый год кто-то умирал, другие рождались. Менялись не только люди, даже дома. Вон на месте старой лачуги выросли целые хоромы. Внутренние гаражи, лужайки с фонтанами, заборы из арматуры в два человеческих роста. От кого? Раньше, еще совсем недавно, низкие штакетники были в диковинку, все чаще плетени отгораживали дома от улиц. Меж соседями ничто не пролегало. Теперь только колючей проволоки не хватает. Сосед на соседа смотрит через дверной глазок, открывать не спешит. Боится. Ни на радость, ни на беду никого не дозовешься. Бейся в горе сам. Выживешь, твое счастье. А нет, никто не посочувствует и не поможет, — вздыхает Василий, вспоминая прошлое, и вдруг увидел, как к дому идет старик-сосед. Его дом — напротив. Окна в окна. Здоровались через форточку. Теперь нет. Давненько не общались, не ходили друг к другу. Хотя и не ругались. Но что привело его? Пошел открыть двери и отступил, пропустив в дом Петровича.

— Давненько я у тебя не был, Васек! Ну, как вы тут маетесь? Все ли здоровы? Что это с твоим лицом? Приболел?

— Да ладно, Петрович! Небось слыхал, что приключилось? Всей улицей на меня мужики навалились. Избили ни за что. А ведь его бабка нам с Катюхой всю душу изгадила.

Петрович молча слушал, в чем провинилась мать Андрея, за что Васька наказал ее:

— Сволочь старая! — кипел мужик.

— Да охолонь же, Васек!

— Она на меня вею улицу натравила!

— Послушай, Васек, не она виновата! Да и что ты утворил бы с любым, если б похоронщиков в дом прислали? И не к кому-нибудь, а к матери?

Небось ноги ему вырвал, а сучки вставил бы и сказал, что таким на свет выполз! Бабы, какую ни возьми, только горлом сильны. А задень всерьез, сама немощь. Негоже тебе с бабкой воевать. Да еще с этой. Ей одной за сотню мужиков бедовать довелось. Иль забыл? Ить Колымы хлебнула за кляузу. И тож — в соседях был. Чуть не померла. Вот мы нынче и бережем друг дружку, чтоб такой же не объявился. Хотя времена поменялись, пакостники не поизвелись. Нынче Андрюху, завтра другого достанут.

— Переживший свое бережет соседа. А эта хлябало отворила на всю улицу. Иль я своему Игорю худа желал? Хотел в люди вывести, в мужики! Он же, мало того, что заморышем родился непонятно в кого, еще и грамоту ему подай! А она кормит? Кому сдалась она? Я ж не вечный! Он же самого себя не прокормит во врачах!

— Но ить кормится как-то! И у тебя не просит! Уж не первый год учится. А клизмы с голоду не роняет. Он уже на практике — в больнице работает. Зря ты на Игоря серчаешь. Серьезный человек с него получится.

— Только то и делов — клизмы ставить! Для того стоит мозги шесть лет сушить? А с зарплаты хлеба всыто не поест.

— Нынче врачам добавили в получку! Сам про то слыхал. И дальше обещают. Твоего тоже не обойдут. Да и не указ мы нынче детям нашим. Твой с детства врачом был. Помнишь, как он пацаном моей Жучке помогал разродиться? — рассмеялся Петрович, и Ваське поневоле вспомнилось.

Был День Победы. Его тогда отмечали всей улицей. Общий стол накрыли. А тут собаке Петровича приспичило щениться. Уже все тряпки сгребла в кучу, устроила гнездо, а щенки никак не выходят. Собака скулит, плачет, но люди не видели, не замечали ее мучений. Та уже еле дышала, когда к ней подошел Игорь. Вместе со своими

сверстниками решил помочь и сделал Жучке клизму. Та из последних сил поднатужилась посреди двора. И прямо перед столом, на глазах у всех, выдала на свет всех четверых щенков. Сама себе не верила — в собственное счастье, что жива осталась. А и щенки — красавцы! Все выходились. Собака за Игорем до конца жизни тенью ходила. Помнила доброе мальчишки. Да и люди приметили. Хвалили. Стали доктором звать. Лишь Василий не соглашался. Потому, ругая сына, не забывал обозвать излюбленно:

— Сучий врач!

Игорь даже плакал от обиды. Но Василий ни сразу не упустил случая подначить сына.

Ни он, ни Катерина не знали, где, когда и у кого научился Игорь делать уколы, измерять давление. С самого пятого класса заявил, что будет врачом. И своего добился.

— Твой малец — толковый человек. Не то, что мои внуки! Сколько ни просил — дурнями так и остались. Один — в сантехниках — говном провонялся насквозь, другой и того не легче — футболист. Я б рад был, если б хоть один врачом стал, но не дано. Гнилая судьба у обоих, — вздыхает Петрович. И только Катерина поняла, не договаривает сосед, не с тем пришел. И ждала.

— Я вот смотрю, и ты на жизнь обижаешься.

сыном недоволен. Где радоваться надо — злишься. Все на свой лад повернуть хочешь. Ан смириться стоит. Дети не всегда в родителей удаются. Каждому Бог свою долю сготовил. А на Господа можно ли сетовать? — прищурился хитровато. И добавил: — Твои дед и отец отменными плотниками были. Ты то же в них не пошел.

— Все равно строитель! — не согласился Василий.

— Верно. Но память от их — в каждом доме и нынче жива. У кого шкаф, стол, лавки. Другие — ставни сберегли. А крылечки какие делали. Тебе не достать. Их и теперь добром вспоминают. А ты что утворил? Зачем Андрею пакость подсунул и сучек к нему вызвал?

— Я? С чего взял? — опешил Василий.

— Да кроме тебя — некому! Я враз смекнул. Всех людей на нашей улице знаю. И только ты способен на пакости. Не кипи! Ить я правду сказал.

— Похоронщиков вызвал. Это точно. А девок…

— Да у нас даже телефон отключили. Как бы Вася баб позвал? Вишь, разукрасили мужика? Он из дома не выходит даже по малой нужде. Чего напраслину несешь на Васю? — не выдержала Катерина.

— Да при чем телефон? Вон таксофон в двух шагах. А в потемках ни одной рожи не видно. Ну, не в том соль. Не Васька, так кто еще? Жаль другое, — вздохнул тяжело и продолжил: — Можно морду побить. Это заживает. Случалось, и раньше иногда ссорились мы промеж собой. Чего не бывает? Все люди не без горбов. Но вот доводить семью до разлада и развода, такое уже грех! А Маринка — жена Андрея, собралась вместе с дочками к своей матери — в Сибирь, навовсе! Значит, кинет Андрюху. Тому что остается? Только в петлю головой!

— Этот не вздернется! Его силой не повесишь. Сам кого хочешь загонит. Да и какое мне дело до него! Останется с бабкой. Два паука в одной банке буду канать. Он в холостяках не засидится. Да и впредь будет выбирать время, когда блядей звать, — отвернулся Василий к окну.

— Петрович! А чего это за Андрюху страдаешь? Иль он прислал выведать? Так я его за Васю в колодце утоплю, паскудника брюхатого! Сыскал адвоката!

— Эх, Катька! Сдается, когда мы, старики, перемрем, вы за год промеж собой перегрызетесь. По-собачьи жить станете, без тепла и света в душах. Долго ль так протянете? Друг другу жизни укоротите. А сколько нервов и здоровья отнимете — не счесть! Нешто людям завсегда нужна война, чтоб снова научились беречь друг дружку? Иль мало хлебнули? Сколько пережито! Ан опять вас черви точат. И покою нет, когда у соседей ладится?

— Я его не задевал. Коль своей бабке указать не может, пусть получает сдачи! — признался Василий в запальчивости.

— Стервец! Тебе все мало! Андрюху ни за что измордовали. Хочешь его навовсе бедолагой сделать? Не дадим! Иди к Маринке! Сам! Сознайся в своем говне! Не доводи до греха. Слышь? Не перегибай! Будь мужиком! Повинись! Ты глянь, что в их семье утворил! Бабка с приступом свалилась, девки в дом не хотят вертаться! Маринка вещи собирает. А все ты! Иль не боишься, что и тебя за это беда достанет?

Василий молчал. Он и сам растерялся. Не знал, что его шкода может привести к таким последствиям.

— Тебя вся улица возненавидит. Как жить станете среди нас? Случись что, никто не поможет. А без соседей, плохие мы или хорошие, едино — не прожить, — предупредил уходя.

Катька сидела поникнув. В своей жизни она ни на кого никогда не надеялась, не просила помощи даже у родни. К соседям никогда и ни за чем не обращалась. По складу характера слыла независимой, резкой, вспыльчивой. И чуть что не по ней, могла «намылить» шею любому мужику. Ни с одной соседкой не дружила.

Может, потому предупреждение Петровича не задело бабу. Она боялась одного, чтобы соседская свора мужиков не сгубила Ваську еще раз. Остальное — не волновало.

Василий, проговорившись, вовсе не собирался идти к Марине и объясняться с нею за свою шутку. Он терпеть не мог бабьих истерик. И считал, что поступил с соседями правильно. К тому же его самого сгубили соседские мужики, Андрея — лишь свои, да и то — бабы. Такое заживает и забывается куда как быстрее.

Шли дни, недели. Васька уже начал забывать о случившемся. Он увидел, что Маринка — жена Андрея, никуда не уехала. Все так же ездила на работу, вместе с дочками ковырялась в огороде, убирала во дворе. Но, завидев Ваську, вся покрывалась красными пятнами. Глаза ее вспыхивали зелеными огнями, и бабу начинало лихорадочно трясти.

Но трясись ты сколько хочешь, Катька своего добилась, и в доме снова зазвенел телефон. А уж как им пользоваться, попробуй укажи, тем более что человек аккуратно вносит абонплату.

Васька не придал значения тому, что в его дом уже через неделю зачастили контролеры. То из энергосетей, потом газовщики, из водоканала, из телефонных сетей, из земельного управления, пожарнадзора. Даже из санэпидемстанции пожаловали. Потом и экологи нагрянули. Заглядывали всюду, словно не дом осматривали, а химзавод. Кучу предписаний оставили. Одних штрафов выплатил больше, чем месячная зарплата. За всю свою жизнь в доме столько контролеров не видел. А тут как прорвало. Поначалу отмахивался. Потом злиться стал. А дальше — дошло, чьих рук дело. Понял, Андрей ему мстит за свое.

Проверяющие и контролеры измучили семью. Васька купил собаку. Но и она не спасла. Проверяющие стали приходить с милицией.

Васька был вынужден проводить их в дом. И снова платил штрафы.

С самим Андреем и его семьей не разговаривал. Даже не здоровался. И не только с ним. С половиной мужиков своей улицы перестал общаться. Василий теперь боялся шутить с Андреем. А тот никак не мог успокоиться и мстил.

Казалось, этой вражде не суждено закончиться. Но надо же было соседу, живущему на взгорке, попросить ассенизаторскую службу водоканала откачать фекалии из люка. Заявка была выполнена. И водитель, не долго думая, слил все фекалии вниз, они и залили огороды Васьки и Андрея толстенным слоем. Не только на участках, во дворах, в домах дышать стало нечем. Вся рассада капусты, огурцов и помидоров полегла под натиском фекалий. Васька, выскочив на огород в резиновых сапогах, увяз чуть не до колен. Андрей в лакированных туфлях застрял, не добравшись до яблонь, и, размахивая руками, отчаянно крыл матом верхнего соседа.

Оба мужика, забыв о недавнем, теперь думали, как спасти участки.

— Отвод надо копать. Иначе сгорит все к едрене фене! — предлагал Васька.

— Что толку в отводе? Пока выкопаем, все впитается и накроются огороды одним местом! Угораздило гада на наши головы! Если б он в дождь это сделал, я б ему бутылку поставил, тут же — жара стоит! — сетовал Андрей.

— Послушай, чего голову ломаем? Давай шланги! Польем оба огорода! Вместо дождя!

— Да нет у меня шлангов!

— У меня есть! А к твоему крану подключимся! Ну, что во дворе! Другого хода нет! — убеждал Васька.

До глубокой ночи поливали мужики огороды. Прогонялись, промокли, вымазались, устали. Лишь к полуночи свернули шланги и, умывшись, сели перекурить.

— Я свой огород вот так в жизни не поливал, — признался Андрей.

— Еще дня через два повторить надо! Тогда точно все спасем, — ответил Васька.

— Ну, встречу я этого Николая! В говно мордой натыкаю! — кипел Андрей.

— Ты ему еще бутылку задолжал. И я — тоже!

— За что?

— Бесплатно удобрил!

— Кто его просил? В доме, как в отхожке, нечем дышать!

— Эх, Андрей! Через месяц спасибо ему скажем. Оно всегда так в жизни бывает! И кажущееся поначалу говном потом пирогом оборачивается, — усмехнулся Васька.

— И твои блядешки, каких мне вызывал?

— А то как же? И в них свой смысл! Раньше Маринка боровом звала. Теперь от тебя ни на шаг. Все под руку хватает. Поняла, чуть зазевается, уведут из-под носа. Сама в жизни не признается, что струхнула в тот день. Но я перемену вижу. Ради этого стоило шутить! — рассмеялся Васька.

— Но с матерью зачем? Ее за что обидел?

— Замучила она вас неотложками. Чуть что — врачей ей волокли. Все помирала. Изводила всех. А как гробовщиков увидела — враз жить захотела! Сколько без докторов живет? Про болячки забыла. То-то и оно! Баб в руках держать надо! Хоть старых, иль молодых, — нашелся Василий. И добавил: — Вот ты ко мне проверяющих присылал. Я аж зеленел от злости поначалу. Но они заставили меня свой дом в полный порядок привести. Теперь живу спокойно. Выходит, сам того не желая, мне помог.

Андрей ерзнул на скамейке так, что та на все голоса заскрипела.

— Честно говоря, с теми девками, я даже не поверил, что это твоя проделка! Ну и додумался, гад! Маринка меня всю ночь в гараже продержала!

— Зато на вторую поспешила в дом забрать. А что как сам, уже не в шутку, вызовешь блядешек? Им едино, где мужика ублажать, в доме иль в гараже! Но, сознайся честно, хороших баб тебе подкинул? Все одна в одну! Семнастки! — хохотал Василий.

— Это точно! Целую банду вызвал! Они меня среди двора чуть догола не раздели! Как стали скакать вокруг, да на шее виснуть, еле на ногах устоял.

— Зато теперь все соседские бабы на тебя оглядываются. Мужика в тебе узнали после того случая. Так что ты мне магарыч должен ставить!

…Разошлись соседи уже за полночь. А на следующий день, когда Васька возвращался с работы, приметил перемену. Мужики, какие его колотили, не здоровались, вдруг стали приглашать перекурить, заговаривали с ним, словно ничего плохого меж ними не было.

Васька шел все тою же дорогой. Из дворов, из окон приветливо улыбались люди. А может, он раньше их не замечал?

Домой Василий вернулся в хорошем настроении. А немного погодя к нему пришел Петрович:

— Слышь, Вась! Зашибить хочешь? Халтура обламывается. Прямо на нашей улице!

— Это кто же зовет?

— Демидовы свой коттедж продали, себе квартиру купили. Устали от всего. Хотят отдохнуть на старости. Так вот их коттедж уже купили!

— А что там делать? Он давно готовый! Демидовы в нем лет десять жили! — отмахнулся Васька, потеряв всякий интерес к разговору.

— Это по-нашенски все готово! Зато нонешний жилец так не думает. Он хотит, чтоб в доме бассейн был и зимний сад с пальмами!

— А обезьян ему не надо для полного счастья? — усмехнулся Васька.

— С ним и так две мартышки живут. Одна другой срамнее. Нам аж совестно было на их глядеть. Ну, да хрен с ними. А шабашка никому не помеха. Зачем приработок упускать? Я уже про тебя сказал новенькому. Он ждет. Авось, сговоритесь до чего- то. К нему многие нынче поперлись. Плиточники, сантехники, дизайнеры у пего крутятся! Не мешкай! Сходи! Может, сгодится! В доме копейка не лишняя…

Василий пришел в коттедж далеко не первом. Его сразу окликнули, привели к хозяину.

Васька, едва увидев нового соседа, выругался:

— Ты это чего такое? На что срамишься? — оглядел короткие, в этикетках шорты. Мужики, окружавшие их, рассмеялись громко:

— Валяй, Васек! Вруби на полную катушку!

Василий не без удивления смотрел на сердечко с кока-колой, пришитое на ягодицу, на оранжевую струю фанты, примостившуюся на шириночной молнии, на брелок с ключами от машины, с какого подмаргивала бесстыдная, голая девка. На рубахе нового хозяина переплелись в беспорядке женские задницы и груди разных размеров.

Сосед обтер лицо рукавом рубахи, Василий неподдельно вздрогнул:

— А что как они в тот момент чего-то захотят?

— Эх ты! Тундра! Чего вылупился? Я весь в натуре такой! Крутой! Понял?

— Да мне насрать, какой ты есть! Говори, чего звал, если меня не разыграли!

— Ты каменщик?

— Да! Но тут коттедж готовый!

— Я все здесь переделаю! Бассейн мне нужен. Сумеешь склепать?

— Это мелочь! Конечно, смогу. Только на хрена он тебе, когда ванна имеется? — не понял Василий.

— Я хочу европейский дом! Чтоб возле бассейна пальмы росли! В бассейне будет подсветка, полы из пластикового паркета, потолки подвесные. А рядом — каминная! Ты умеешь выкладывать камины?

— Нет! Бассейн смогу! Камины — не доводилось. Вот русскую печь — запросто!

— Кому она нужна? У меня не изба, а современный дом! Давай покажу тебе, какой бассейн мне нужен! — Повел в дом и, открыв бывшую мастерскую, сказал: — Все отсюда вышвырнуть! Разобрать стенку. Ту, что еще одну конуру отгородила. Половину гаража прибавлю. Получается в общем почти сто метров. Во! На них и размахнись. Тут сам бассейн будешь делать, а по бокам пальмы, японские садики. Там, видишь, место останется небольшое! Это для скульптур! Голые бабы будут! В натуре! А там, чуть дальше — китайская беседка.

Бассейн выложишь и облицуешь белым мрамором. Врубился? — говорил новый сосед.

— Послушай! А тебе коттедж не жаль? Ведь в нем вечная сырость будет! Может, не стоит? Наши дома не рассчитаны на бассейны, — заметил Василий,

— Ничего! Выдержит! Заставлю! — усмехнулся сосед и спросил: — Когда начнешь?

— Да хоть сегодня…

— Тогда давай. В неделю уложись! Чтоб я в следующие выходные тут кайфовал! — пошел наверх по лестнице, колеся толстыми кривыми ногами, так похожими на сосиски.

— Эй, хозяин! А платить как будешь? — остановил его Василий.

— Сколько хочешь?

— Надо подсчитать.

— Вот и считай! Чем быстрее справишься, тем больше получишь!

…Всю неделю работал мужик до полуночи. Старался уложиться в срок, означенный хозяином.

Василия поначалу раздражал внешний вид нового соседа. Невысокий, кряжистый, с туповатым, незапоминающимся лицом, коротко постриженный, в защитных очках и при галстуке на обнаженной груди, в цветастых шортах и тяжелых кроссовках, он походил на хулигана, но не на серьезного мужика. Он вечно жевал резинку. Что-то сплевывал, сморкался, зажимая пальцем ноздрю. Пальцы его рук всегда были растопырены. А плоская задница при ходьбе тряслась, как у зайца. Соседа звали простым русским именем — Иван. Но он требовал называть его Джоном. Васька называл его гондоном и нередко подшучивал над новым соседом. Когда тот вывесил подсушить шорты, Васька натянул их на козла, пасшегося неподалеку. В одну из кроссовок сунул ежа. Иван матерился. Но быстро забывал обиду. Жил он на втором этаже, откуда постоянно доносились хрипящие, воющие песни на чужом языке. Кем он работал, как зарабатывал, никто не знал. Сам Иван ни с кем о том не говорил и на вопросы не отвечал. С людьми, работающими в коттедже, рассчитывался щедро и вовремя. Остался доволен расчетом и Василий.

— Он только снаружи говно! А в середке, как ни крути, нашенская закваска! Перебесится со временем и станет мужиком! Куда денется? Жизнь всякого по-своему обламывает. Это в натуре! Хоть ты его век Джоном зови, а придет время, в Ивана воротится. Нам своего — русского — стыдиться нечего! И самих себя — тоже! Настанет пора, когда нам заграница начнет завидовать! — говорил Катерине.

— Эх, Вася! Вот ведь ни умом, ни рожей не выделяется новый сосед. Годами — ровесник нашему Игорю. А погляди — сыскал свою жилу, живет как царь. Все у него есть. Хотя на руках ни одного мозоля. А наш… мается где-то! За копейки вкалывает. Все при нем. И… ничего… Этот новый сосед на Канарах бывает чаще, чем я на базаре. Наш на билет не может накопить, чтоб в гости приехать. Скоро институт закончит. Девушка у него уже имеется. Видать, пожениться хотят. Но как жить станут? За душой ни копейки! — впервые пожалела Катька Игоря.

— Ты откуда прознала? — удивился Василий.

— Дочки Андрея письмо прочитали. Им он написал. Поделился. А нам когда звонил, ни словом не обмолвился. Выходит, им больше верит. Девчонки меня уговаривали не расстраиваться. А как спокойно проживешь, когда за столько лет не собрал денег на отпуск, хотя сколько раз ему предлагала, он слышать не захотел, отказался. Я-то думала, окажется один — враз поумнеет, воротится. Да хрен там! Насовсем от нас отвык…

— Не предлагать, послать ему деньги надо. Назад не вышлет. Попросить, чтобы вдвух приехали в отпуск, — советует Василий. И, подумав, добавляет: — Говоришь, новый сосед хорошо живет? Эх, Катька! Все у него видимость. Пыль в глаза! И портки — оборвыши, чтоб себя смешить. Будь все на мази, давно б семью завел, ребятишек. А их нет. Значит, в завтрашнем дне человек не уверен, не ждет от него добра. Мается, как цветок-однодневка. Есть коттедж и машина. Мартышек всякий день меняет. А хвати душу — сирота она у него. Холодом извелась. Колом в горле стоят заморские бананы. Доведись ему жить заново, родной картохе был бы рад. Ведь погляди, он даже в доме своем не снимает черные очки. Сквозь них на всех смотрит. Знамо, и на душе ночь. Не завидую Ивану. Мне жаль его. Наш хоть в безденежье живет — своим делом занят. Какое ему по сердцу. Тем и счастлив. Спит спокойно. Не кричит у него под ухом чужая музыка, прогоняя свой страх. Нашему бояться нечего. Потому как то, что имеет, у него не отнять. Так-то и у нас с тобой! А эти крутые, иль новые русские, хоть как их называй, — всяк день башкой рискуют, а жизнь одна. Тот, кто боится иметь детей, пущать корни на земле, недолго мается среди людей, — вздохнул Василий грустно.

— Тогда что ж, пошлем деньги Игорю? — спросила Катерина.

— Надо! Уже обоим! Может, и мы дедами станем, — улыбнулся Василий.

— Скажи, отчего это бабка ворчала на нас, что мы все доброе запамятовали, какое их семья нам сделала? Сколько ни ковырялась в памяти, ничего такого не сыскала.

— Когда это она такое говорила? — покраснел Василий, глянув на жену.

— В аккурат после гробовщиков, каких ты ей прислал. Все забывала тебя спросить.

Василий смутился, покраснел. Не выдержал прямого вопроса и взгляда жены. Уставился в пол.

— Ты тут вовсе ни при чем. Те корни еще до тебя выросли, когда мои старики были молодыми. Они с родителями Андрюхи дружили всю жизнь и почитали больше родни. Оно и было за что.

— Чем же угодили так? — удивилась Катька.

— Отец Андрея в секретной части работал. Вовремя моего отца предупредил, что его арестуют ночью. Ну, батя нас всех в охапку и к родне на Дальний Восток. В глухой деревне спрятались на пять лет. А здесь дед с бабкой остались дом сторожить. Они по дряхлости властям не понадобились. Глухие и слепые оба. Их не тронули. А через пять лет, когда Сталин помер, воротились и мы. Все живые. А вот отца Андрея расстреляли. За то, что нас предупредил. Кто-то из соседей настучал властям. Через неделю его взяли с дома… за пособничество врагам народа. Выходит, своей жизнью нас заслонил. Потому бабка так сказала. Впервые. Все годы о том молчала. Ну, да что скажешь, время было лихое. Мои старики, покуда жили, каждым куском хлеба с ней делились. И мне говорили их беречь. Я помогал, пока холостяком был. Дальше свои заботы повалились. Не до соседей стало. К тому ж Андрей на ноги встал. Институт закончил, в начальство выбился. Что ему моя помощь нынче? Настоящим куркулем дышит. Мы с тобой того не имеем. Хотя у него двое девок, а у нас один сын.

— Вона что? Чего ж ты об том ни разу не сказал?

— Зачем? Давно все прошло. Да и родитель Андрюхи не только нас упредил. А и других. Те тоже все живые. Ан никто ничем не поддержал. Только мы. По совести говоря, мои старики тож не раз выручали бабку. Свидетелями ходили к властям, доказывали, что ее муж не палачом — защитником был. Всех сбереженных откопали. Больше тридцати семей. После этого ей пенсию определили хорошую. Как за героя. Так-то вот… Но про то бабка забыла. А и Бог с ней…

Васька устало отмахнулся. Он не любил ковыряться в воспоминаниях. Жил сегодняшним днем, немного заглядывал в день завтрашний, боясь загадывать надолго. Васька был прямою противоположностью Андрея. Тот любил мечтать, фантазировать. Ваське это было чуждо. Он с детства не строил воздушных замков. Никогда не мечтал стать артистом, летчиком иль генералом. Это чувство, как сам шутил, с детства поморозил Север и потому выбрал человек в жизни простую, надежную дорогу. Без высшего образования. На него ни денег, ни способностей, ни желания не имелось. Как нередко еще в молодости говорил Андрей о Василии, что тот всегда был грубым, примитивным человеком, как его профессия и жизнь.

Васька на это отвечал по-своему:

— Мечтают только психи или влюбленные. Я ни тот, ни другой. Обычный, как все! Пусть мечтают птицы, у них есть крылья. У меня — лишь две ноги. Дай Бог мне ими твердо стоять на земле. А что вкалываю простым работягой, зато моя голова не болит. Никто ни с какой стороны меня не жучит. Спокойно сплю! И не сетую, что все так сложилось. Не всем начальниками быть и ловить за хвост жар-птицу. На хрен она мне сдалась. Вот ты забыл, как спится без забот. От того все время болеешь. А коли разобраться, ведь и у тебя один желудок. И сраки второй не имеешь. Зачем хапать много! Бери, сколько проглотишь. На хрен лишнее. Себя всегда прокормишь, а и семье хватит. Чего надрываешься, дурак? Живи в удовольствие, без мороки!

Но Андрей не соглашался с Васькой и жил по- своему. Василий хорошо знал, если из дома соседа гремит музыка, значит, у Андрея все в порядке. Если все тихо — случилась неприятность. И тогда сосед не выходил на крыльцо, сидел на кухне, подолгу и много курил, ни с кем не разговаривал. Василий не любил много размышлять, переживать, расстраиваться. Он ко всему относился спокойно. Может, потому много лет работал на одном и том же месте, не сменив за все годы свою бригаду. Даже огород при доме доставлял ему больше хлопот, чем работа. И в своей семье, несмотря ни на какие перемены, он как был, так и остался хозяином. Как бы самостоятельно не держалась Катерина, когда нужно было сделать что-то важное, всегда советовалась с мужем. Впрочем, он с нею во всем соглашался.

Катерина… Василий помнит, как впервые увидел ее у себя в доме. Мать, конечно, предупредила его заранее, что приведет завтра невесту. Потребовала, чтоб сын с работы отпросился пораньше, загодя:

— Хоть рожу от раствора успеешь отмыть. Да руки сполоснешь, чтоб от черта малость отличался. Она и сама штукатурщица, но ить девка. Уважить надо! Понял? Подойди к ней с обхожденьем, как кавалер. Не наскакивай козлом. Оттолкнешь, опосля не воротишь. Девки ценят тонкое обхождение, — учила мать, безнадежно отставшая от жизни.

Васька к тому времени много раз был влюблен, еще чаще разочаровывался. Но никогда ни по одной не страдал. А потому не трепетал от предстоящего знакомства с избранницей матери. Она нарочито ничего не рассказывала о невесте заранее. И Васька думал, что придет в дом худосочная кривляка, разнаряженная и накрашенная, как чайная кукла. А тут в дом коротко стукнулось. Мамаша пошла открыть двери. Васька даже не поспешил выйти навстречу. Когда услышал оживленный разговор, любопытство взыграло. Вышел в переднюю и обомлел. Увидел девку ростом со стар- шину-сверхсрочника. Она была копией его самого. Рослая, крепкая, жилистая. В мужской клетчатой рубахе пятьдесят четвертого размера, в сатиновых шароварах и кедах сорок третьего. На всем лице ни краски, ни пудры, ни крема, ни туши. Даже одеколона пожалела для знакомства. Сунула в руку жесткую ладонь, будто кирпич подала.

— Катерина! — бросила наспех.

— Кой к черту Катерина? Ровно с мужиком познакомился. Что в тебе от бабы? — оглядел гостью бегло. Но в такой одежке разве разглядишь? Да и Катерина не присела. Тут же взялась помогать матери на кухне. Вместе накрыли на стол.

— Ну, ты где прячешься? Иди к нам! — позвала мать сына и вытащила за стол. Усадила рядом с Катериной.

— Как тебе она? Хороша девка? То-то! Сама ее нашла! Это то, что нужно для жизни! С нею не пропадешь! Трудяга, честняга! И за себя и за тебя постоит, никому не даст в обиду!

Васька встретился взглядом с Катериной.

— Ну что в ней от девки?

Точь-в-точь мужик из родной бригады. Только тщательно побритый. Волосы короткие, жесткие, все дрыком стоят. Рыжие. И глаза рыжие, с зелеными огоньками-смешинками. По лицу конопушки. Нос задиристый, курносый. Маленький рот с потрескавшимися губами. И несоразмерный подбородок, выпирающий вперед кирпичом. От нее пахло потом и раствором, красками, известью, всем тем, что называется одним словом — стройка.

Васька не торопился с ответом. Мать и Катерина ждали молча. И тут парень приметил, как дрожат ее руки, как опустилась голова и часто-часто поднимается грудь. Даже капли пота на лбу выступили. Хрустят сцепленные пальцы.

— Волнуется, выходит, глянулся ей! А и мне немного надо. Ведь вот она — своя, трудяга, чего еще искать? С ней и на работе, и в жизни легко будет, — взял ее руку в свою. Сказал коротко: — По душе мне она! Спасибо, мать!

Катька ничего не ответила, лишь вздохнула. Но так, что все без слов стало понятным. И через месяц расписались. Катерина отказалась от свадьбы, не захотев выбрасывать деньги на ветер.

Уже через месяц Ваське казалось, что он всю свою жизнь был женат на ней. С другою вряд ли ужился и понимал бы, и уважал, как ее. За все годы никогда не изменял, за что мужики бригады не раз над ним подтрунивали:

— Да не потому, что у них любовь до гроба! Просто Васек боится Катерины! Застань она его с другой, одной рукой ему яйцы вырвет вместе со всем хозяйством. И как тогда жить?

На самом деле каменщики всегда завидовали Насилию и не скрывали того.

— Конечно! У тебя баба — клад! Захотели купить телевизор или холодильник — пошли и взяли. Одна получка на покупку, вторая — на жизнь. А получаете вровень. И шабашите на пару. Не то что мы! Вон моя — учительница! Иль у него — библиотекарь, у Толика — парикмахер! Зарплаты — ноль. А запросов — куча. Вот и мучаемся, как проклятые. По двое-трое детей. Всех обеспечь, выучи, на ноги поставь. А жены, лучше не вспоминать, сплошные болячки. Зато чуть что, говорят детям: «Учись, а то останешься, как отец, работягой!» Обидно, черт их возьми! Я всех их на своем горбу везу. Ни болеть, ни сдохнуть, все запрещено. А чуть что, еще и высмеивают! То ли дело твоя баба! Родная кровь!

Васька молча соглашался с мужиками. И не осуждал их разговоры о любовницах. Знал, всякому нужна своя отдушина в жизни. Отними ее, лиши мужика малой радости, не протянет долго на земле. Задохнется от забот и семейных склок, не вынесет рутинной жизни и перетрет шею непосильная лямка. А потому нужна была разрядка каждому. Коль здоровье не позволяло иметь любовницу, начинали выпивать.

Василий, если было нужно, всегда мог выпить дома с женой. Потому на работе его никто не видел не только пьяным, но даже навеселе. Иметь любовницу у него не возникало желания. Он не замечал никого, кроме матери и жены. За все годы даже втайне, украдкой не пожелал себе ни одной другой женщины и был бесконечно благодарен матери за ее безошибочный выбор.

Была у него одна слабина. Он любил подшучивать над людьми. Эта страсть засела в нем с самого детства. Порою шутки были злыми, хулиганскими. И тогда Ваську отлавливали всей улицей или бригадой. Случалось, били скопом. Но отучить так и не смогли. Васька, несмотря на свой возраст и габариты, застрял одной ногой в детстве. И никак не мог вытащить ее оттуда. Он жить не мог, если кому-то где-то не подгадит. Так и нынче, вздумал отплатить верхнему соседу за фекалии, слитые на огород непрошенно. И глубокой ночью приволок крест с погоста. Вкопал прямо во дворе соседа, пока он спал. Тот, выглянув утром в окно, чуть не свихнулся. Откуда перед окнами взялась могила? Побежал по дому проверять, все ли живы. С тещей до этого дня два месяца не разговаривал, повздорил. Тут же, не дожидаясь, пока проснется, сам разбудил, сорвав с нее одеяло, решил убедиться, шевелится ли она? Баба ему такого наговорила, исподним отхлестала. А мужик рад. Пусть лается, только б жила! Жену и детей чуть свет поднял. Убедился, все ли в порядке. Но откуда крест взялся? Зачем и для кого?

Этот верхний сосед был новичком на улице и никак не мог предположить, что с ним вот так зло пошутили. Мало того креста, на него сверху его рубашку накинули, постиранную женой накануне. Вывесила на веревку. А кто-то ее на крест напялил.

Мужик вокруг креста с час протоптался, не знал, что с ним делать и куда его деть? Лишь ближе к обеду вывез его на кладбище. Но до самой ночи вздрагивал всем телом от каждого шороха, боясь, что ему пригрозили смертью вот таким путем. Кто и за что? Да разве теперь спрашивают? И мучился человек не один день. Заболел подозрительностью. Если б не узнал от людей, кто и за что так зло пошутил над ним, — уехал бы отсюда навсегда.

Но хуже всего отомстил Васька Николаю. Тот работал мастером на объекте Василия и повадился к каменщикам. У одного денег возьмет. У другого сигареты. Обедает вместе, а сам куска хлеба не положит на общий стол. Ну это ладно, можно было бы смириться, сцепив зубы. Зато своими придирками и замечаниями достал всех. Мужики бригады уже хотели вломить Николаю, да Василий не дал. Пообещал сам его проучить и отвадить от бригады.

Васька, как и другие, знал, насколько несдержанна, ревнива жена у Николая. На том решил сыграть. И, купив бутылку, напоил мастера в конце рабочего дня. Когда тот уже не мог самостоятельно передвигаться, Васька взял у отделочниц губную помаду. Изрисовал мужика снизу доверху. Тот, к полуночи проспавшись, домой заявился. Жена, как увидела следы губной помады на Кольке, все, что имела под руками, на его голове разбила. Все лицо ему исцарапала, изодрала в кровь. Избила так, что мастер на две недели загремел в реанимацию. Ни разу не навестила его там. А и когда выписали, не поверила, что в тот день он не был с женщинами, вернулся домой враз с объекта и выпивал только с мужиками-каменщиками.

Жена собрала все его вещи и выгоняла из дома. Николаю повезло лишь в том, что в бригаде работал дальний родственник жены. Он и сказал правду, отвел беду от мужика. Иначе скатился б в бомжи. Но уцелел в семье благодаря родне. С тех пор бригаду каменщиков обходил на пушечный выстрел. А когда видел Васю, забывал все приличные слова и говорил только матом.

Васька, слушая его, хохотал до коликов. Он понял, Николай получил за все сполна.

Каменщики на все лады хвалили Василия за сообразительность и удивлялись, откуда у него взялась эта пакостная смекалка? Ведь вот обычный мужик, а придумал такое, что никому другому и в голову не пришло. Не просто отвадил мастера, а отомстил за все одним разом.

Наивные люди… Если б они знали Ваську получше, послушали б, что говорят о нем соседи, уже ничему не удивлялись бы.

Он умел поссорить между собой не только соседей, закадычных друзей, а и родню. Для этого Ваське стоило немного подумать. Несмотря на спокойную внешность, размеренную, негромкую речь, он был злопамятным и мстительным человеком. Спасало его лишь то, что, поднагадив, от тут же прощал человека. Но никогда не наказывал без причины, из куража. Всегда — за дело.

Вся улица знала, Василия лучше не задевать, иначе потом пожалеешь не раз. Но нет-нет, да находились смельчаки.

Вот так и внуки Петровича решили однажды похулиганить и оборвали ночью все цветы под окнами Василия. Ни пионов, ни роз не осталось в палисаднике. Катерина, увидев это, на весь дом взвыла от горя. Но муж не пустил ее скандалить с соседями напротив, пообещал сам разобраться. И слово сдержал. Нет, он не пошел в дом к Петровичу, не говорил ни с кем. Глубокой ночью вошел во двор и сыпанул в бензобак машины пригоршню сахара. Он видел, как собрались внуки Петровича па рыбалку. Все заранее погрузили в машину. Чтоб рано утром, ни о чем не заботясь, поехать на озера. На все выходные. Полный бак бензином заправили. Чтоб и на обратный путь хватило с избытком. Все это видел Василий из своего дома.

Он вернулся вскоре. Помыл руки от сахара, снова лег в постель, под бок к Катерине.

— Где тебя носило? Где продрог? — проснулась жена.

— С соседом за цветы разобрался, — усмехнулся в темноту и вскоре уснул.

Предстоял выходной. Можно было спать сколько угодно. Но Василия и Катерину разбудила громкая брань во дворе Петровича. Внуки никак не могли завести машину. Уж что только не делали. Нет искры, не заводится мотор, словно сдох. Срочно привезли мастера с автосервиса. Тот всю машину осмотрел, облазил кругом на четвереньках, все проверил и от удивления разводил руками:

— Ни черта не пойму, что с нею стряслось?

Внуки матерились на всю улицу, дубасили по машине кулаками. Но бесполезно…

— Эх, какие телки нас ждут! А эта колымага раскорячилась! С-сука! Надо ж, как не вовремя!

Василий блаженно пил чай в зале, перед открытым окном. Он торжествовал, сиял от радости. Катерина сразу поняла: это Вася устроил негодяям срыв поездки, и целовала мужа в колючую, небритую щеку.

Лишь к вечеру навестил Василия усталый, измученный Петрович:

— Вася! Прости ты моих злыдней! Что утворил с машиной? Чего вывернул? Скажи! Сил моих больше нет. И мальцы извелись. Прости ты нас, — попросил хрипло.

— Когда зацветут цветы в нашем палисаднике, тогда прощу!

— Да как оживят сорванное?

— Так о чем просишь? О невозможном!

— Вась! Я властям пожалуюсь! — пригрозил Петрович.

— Иди! Я к машине не подхожу! Я — каменщик и в технике не разбираюсь. Вон у тебя приемник сломался пять лет назад, тоже меня винить станешь? А вот твоих ребят в моем палисаднике трое видели, подтвердят, когда надо, — предупредил Петровича. Тот еще с час умолял, но бесполезно. До глубокой ночи провозились ребята с машиной, так и не разгадав секрет. Сжалился над ними Андрей. Посоветовал слить бензин и выполоскать бак, залить другим бензином. Так и сделали. Машина завелась. Василий зубами заскрипел, решил отомстить Андрею за подсказку. Он хотел промучить внуков Петровича с неделю. Но не получилось.

— Погодите! Я вам еще устрою «козью морду»! — вскипел Вася. И на другой день, понаблюдав за домом Андрея, увидел, как Маринка вынесла во двор медвежью шкуру — гордость Андрея, его охотничий трофей. Женщина выбивала, чистила, пылесосила, расчесывала мех, а потом разложила на раскладушке, чтоб просохла на солнце. Сама пошла в дом. Вскоре вернулись из магазина внуки Петровича. Долго носили из багажника тяжеленные сумки. Ставили их в коридоре.

— Видно, опять сабантуй затевают. Ну, я вас повеселю! Всех разом, — вышел на крыльцо, и, незаметно став за кустом смородины, собрал шкуру и тихо вышел за калитку.

В доме Петровича слышались громкие голоса. Васька, оглядевшись по сторонам, сунул медвежью шкуру в багажник машины и тут же поспешил к себе домой — на чердак. Там из маленького окна ему хорошо было видно оба дома.

Но соседи словно заснули. Никто даже во двор не выходил, и Василий заскучал. Время близилось к вечеру. Вот и Андрей вернулся с работы, открывает ворота. Марина вышла на крыльцо встретить мужа.

— Убери раскладушку с дороги. Чего ты ее посередине двора поставила?

— А шкура где? Господи! Я ж на ней медвежью шкуру проветривала. Всю вычистила, вычесала, — заплакала баба. — Ну надо ж! Что за улица? Ничего не оставь, все сопрут, сволочи! — причитала, воя.

— Сама дура и растрепа! Кто такую вещь во дворе без присмотра оставляет? — цыкнул муж и осмотрелся по сторонам: — Кто ж спереть мог? Бомжи? Но они теперь по дачам шарят. В городе их не видно. А если свои — с улицы, то цыгане. Надо вызвать милицию. У них собаки есть, — пошел в дом.

Катерина мыла двор из шланга, когда к ней подошла Марина:

— Не видела чужих возле нашего дома?

— Нет, покуда я тут, только цыган Степка пробегал, больше никого не приметила. А что случилось?

— Украли медвежью шкуру, прямо со двора! — пожаловалась Марина.

— Вот нехристи! Вовсе совесть потеряли! — отозвалась Катерина сочувственно.

— Иди в дом, скоро милиция приедет с собакой! Хоть и не очень им верю, но все ж, — позвал на всякий случай.

…Овчарка, покрутившись возле раскладушки, побежала к кусту смородины. Расчихалась, обмочила его сверху донизу. Подошла к забору. В это время внуки Петровича вышли на крыльцо, изумленно уставились на ищейку и милиционера. А овчарка, толкнув калитку носом, пошла к машине и сунула носом в багажник, залаяла требовательно.

— Чья машина? — спросил оперативник.

— Наша! — ответил старший внук Петровича.

— Откройте багажник!

— Зачем? Там ничего нет!

— Вы уверены?

— Само собой! Машина часов пять простояла закрытой. Теперь вот собрались поехать, — говорил младший внук.

— Да нет! Они не могли это сделать! — сказала Марина уверенно.

— Тем более! Пусть покажут багажник и едут, куда им надо! — глянул на парней оперативник.

Старший внук лениво снял ключи с пальца. Усмехаясь, подошел к багажнику. Тут и Андрей подоспел. Любопытство верх взяло.

Едва приоткрылась крышка, все увидели свернутую в рулон шкуру.

— Она? — спросил оперативник Андрея.

— Да, — ответил в один голос с Маринкой и ненавидяще оглядел соседей.

— Откуда она здесь взялась? — изумлялись парни.

— Козлы! Сволочи вонючие! А я еще помогал нам! Откуда шкура? Кто цветы у Васьки пооборвал? Теперь, коль даром сошло, всех подчистую трясти решили? Скоты! Ворюги! — орал Андрей пне себя от ярости.

— Не брали, не знаем ничего! Честное слово, даже не видели никогда! Зачем она нам? — оправдывались парни.

— Заявление напишите! — просил оперативник Андрея и указал парням на милицейскую машину: — Вам туда! Живо!

От калитки, спотыкаясь о каждый камешек, бежал задыхаясь Петрович. Узнав, в чем дело, весь побагровел:

— Андрюха! Неужели моих ребят сдашь в милицию? Иль сами не сможем разобраться по-соседски?

Я уже разобрался. Вон они — твои хорьки! Вчера Ваську ощипали, сегодня — меня! Завтра чья очередь? Руки им отрубить надо! Наплодили гадов! Шагу из дома не сделай!

Так ведь дома была! И сумели ж вот так! Еще пяток минут, увезли б и пропили! — поддержала мужа Маринка.

Кого пропили? Мы и не видели ее! На черта она нам сдалась? — вспылил старший.

— Давайте к делу! Пишите заявление! — требовал оперативник.

— Ну, не здесь на улице! — пошел в дом Андрей. За ним Петрович, оперативник, Маринка.

Васька ждал, чем все закончится. Он спустился с чердака, вышел во двор, оттуда хорошо слышно, о чем говорят на крыльце соседи.

— Не брали они шкуру! — убеждал Петрович.

— Она сама к ним в багажник сиганула!

— Не могли они ее взять. Ну цветы у Васьки для девок сорвали. А ты Маринке не приносил букеты из чужих палисадников?

— Где цветы, где шкура? Это уже воровство!

— Послушай, Андрей, ты моих пацанов с мальцов знаешь. Сколько помогали вам. И тебе тоже! Неужель озвереешь? Ведь нам в соседях жить и дальше! Как друг на друга смотреть станем? — не отставал Петрович.

— Это твоя забота! Мне стыдиться нечего!

— За облезлую шкуру пацанов губишь! Жизни им коверкаешь. Заявленье строчишь! А ведь они твою бабку от верной погибели спасли. На руках принесли, когда на гололеде расшиблась. От самого магазина перли старую. Неотложку вызвали. Спасли. А ты их в камеру? Эх, Анд- рюха!

— Ладно! Хватит зудеть под ухом! Ступайте все! Никакого заявленья! Отпустите козлов! Но чтоб никто из вас ко мне ни ногой! Ни во двор, ни в дом! Чтоб я вас, гадов, до смерти в глаза не видел! Понял? Вон из моего дома! — орал Андрей и наотрез отказался писать заявленье, несмотря на настойчивые уговоры оперативника.

Василий ликовал. Удалось! Он добился всего, чего хотел, и теперь рассказывал Катерине об окончании его заварушки.

— Ну, а что б ты сделал, если бы их взяли в лягашку? — спросила баба.

— А ничего! Им не мешало проветрить мозги за пятнадцать суток. Больше не дали б! Не поймали их за руку на продаже шкуры. А дома — не повесили б!

— Не-ет, ну я представляю, что с ними было, когда увидели медведя в багажнике! — рассмеялась Катерина.

— Челюсти отвесили! Чего еще? Младший аж заголосил. А старший — матом! Своим глазам не поверил. Зато и Андрюха им нынче порог воспретил. Навеки повздорили, враги до гроба!

— Умный ты у меня! — похвалила Катька мужа, добавив: — Тебя хоть нынче в президенты…

Васька громко рассмеялся, покрутил у виска:

— Чего я тебе плохого сделал? Мне что? Иль жизнь надоела? Там же пакости утворяют всем без разбору. Я лишь за шкоду! Эдакое прощается, — обиделся на жену.

Шли дни, недели. На улице тишина стояла. Не крутили музыку внуки Петровича. Не показывались во дворе. Слух о воровстве шкуры облетел всех соседей, какие проходили мимо, отворачивались от дома и демонстративно не здоровались с Петровичем, одиноко курившим на скамейке возле калитки. Его перестали замечать, и старик болезненно переживал случившееся. После недели соседского бойкота нервы человека сдали, он ушел в дом и захворал.

Не выходил на крыльцо Андрей. Приноровился пить кофе дома. Даже окна перестал открывать. Его дочери и жена молча копались в огороде. И теперь даже белье сушили в сарае или на чердаке. И сторону соседей не оглядывались. Все помнили обиду. Она пролегла между людьми глубокой пропастью, в какую никто не решался заглянуть. А перебросить через нее мост никто не хотел.

Сколько длилась бы эта размолвка? Но… Внезапно среди ночи раздался стук в окно. И знакомый, усталый голос сказал:

— Пап! Открой! Это мы!

Катерина, как была в ночной рубашке, так и побежала открывать двери. Спотыкаясь о чемоданы, бросилась к сыну:

— Игорешка! Сынок! Зайчик мой! Приехал, ненаглядный! — сдавила сына в объятиях. Тут и Васька подоспел в исподнем. Понял, сына из рук жены не отнять. Вспомнил о своем виде, приметив невестку. Сконфузился. Задом попятился в дом, оделся наспех. Сын с невесткой уже разговаривали с Катериной в кухне:

— Не было времени предупредить вас. Все внезапно получилось. Отпуск долго не давали. А тут мы решили настоять, вдвоем к главврачу пришли. Объяснили ситуацию. Он согласился. Все сделали в два дня и поскорее уехали, чтоб из отпуска не смогли отозвать. У нас это практикуют, — усмехнулся сын.

— А как тебя зовут, голубушка? — обратился Вася к невестке.

— Лида! — покраснела непонятно от чего.

— Жена? Иль невеста? — не успокаивался Вася.

— Да погоди ты, старый черт! Расскажут сами, куда торопишься? — осекла жена.

— Мы расписались как раз перед отпуском. Но вместе не жили. По общежитиям… Снимать квартиру — очень дорого. А свою не скоро получим. Вот и сами не знаем, кем доводимся друг другу? Стыдно признать…

— Во! Значит, свадьбу справим вам! Здесь — дома! — оживился хозяин.

— Зачем лишние траты? — всплеснула руками Лидия.

— Какие траты? Народу будет немного! Всего одна наша улица и две бригады. Моя и Катерины! — захохотал Вася и с утра поспешил к начальству. Оформил отпуск на неделю для себя и жены. Весь день вместе с сыном возил продукты с рынка. Женщины готовили. А на третий день грянула свадьба.

Всех соседей созвал Василий. Игорь, не спрашивая отца, приглашал каждого. Не знал о ссоре Андрея с семьей Петровича, усадил их рядом. Те сидели, отвернувшись друг от друга — не разговаривали.

Игорь приметил. Расспросил Андрея. И, громко рассмеявшись, сказал отцу:

— Ну, ради меня, сознайся, твоих рук дело? Не могли внуки Петровича шкуру взять! У обоих от шерсти с детства аллергия! Я помню это и теперь. И на них никогда не подумал бы и не поверил в ту чепуху!

— Ну ладно, доктор! Расколол до самой жопы. Я им ту шкуру в багажник сунул! За цветы проучил! — сознался Василий, разомлев от пары рюмок.

— Что ж ты сделал? Гад ползучий! Мы Семку еле откачали. Чуть не задохнулся. Все горло обнесло. По всему телу красные пятна. Думали, кара Божья достала его! Про аллергию запамятовали!

— Выходит, опять Васька нашкодил? Ну и плут мужик! А я на тебя обижался! Ни за что ни про что обзывал всех вас! Теперь хоть поняли, кто поссорил! Давай мировую выпьем! — обнялись соседи.

Хороший повод — примиренье! Заодно и свадьба. На хозяина и молодых никто не смел обижаться. Васька знал, сознайся сам в любой другой день,

могли побить. Здесь, когда перед людьми выпивка и закуска, никто не вспомнил о причине ссоры. Разве только Петрович. Ему, старому, тяжелее всех досталось. Но выдержал, куда деваться? И не такое пережил. Теперь улыбается, доволен. А не будь Игоря, где взял бы повод к примирению со всеми разом.

Гудит свадьба песнями и смехом. Верхний сосед, недавно заливший фекалиями огороды Андрея и Василия, отплясывает с Мариной. А дочери Андрея — с новым русским Иваном. Сегодня, впервые за год, он снял очки. Оказался сразу нормальным парнем. И брюки на нем приличные — взрослые, рубаха хорошая. Его в этом виде не враз узнал Василий. Только по стрижке.

Редко нынче справляют свадьбы в домах. Все чаще гробы выносят. Изменилось время, и люди разучились веселиться. Еще недавно по три дня, а то и по неделе пили за здоровье молодых. Тут же, уже на второй день мало кто пришел. Лишь те, у кого голову дома нечем было подлечить. У остальных неотложные дела нашлись, поважнее соседской свадьбы. Василию досадно стало. Но всем устроить пакость не мог. Хотя и обиделся на многих.

Васька поневоле примирил соседей, и теперь они собирались во дворах. Мужики забивали «в. козла», бабы на скамейке, как куры на нашесте, перемывали кости всех знакомых. С приездом Игоря и Катерине, и Василию стало недосуг. Уговаривали сына и невестку навсегда уехать с Севера, жить и работать в своем городе. ;

— Пойми! Тут и овощи, и фрукты свои. Жена забеременеет, не надо втридорога покупать. Сами заготовим на всю зиму. Опять же оба работаем. Не! станете в копейке нуждаться. Да и дом свой. Коль мал станет — расширим, достроим. Все в наших руках. Нанимать не придется. Внуков поможем подрастить. Зачем вам на чужом месте маяться? — уговаривали сына.

— Все так, но не хочу обузой вам стать. Ведь помогать я должен. Но не получается. А жить иждивенцем — не могу!

— Все люди нонче живут кучкой. На что внуки Петровича говно, и то вместе маются. Не кидают деда и слухаются. Да и он, не гляди, что старый хрен, за виски обоих тягает и подмоги ни у кого не просит. Сам справляется покуда. А и нам — чего делить? Свои, кровные! Зачем разбегаться по свету? Мы стареем. Придет время — вы досмотрите. На то она семья, чтоб друг другу помогать. В ней нет иждивенцев. И ты глупое закинь. Покуда мы с Катериной в силах — поставим новый дом — для внуков. Чтоб, взрастая, не смотрели на сторону и от своего дома сердцем не отворачивались.

— Пойми, отец, мы уже привыкли там.

— К чему? К общагам и голодухе? Тут твое гнездо! — упрямился Васька, привыкший за две недели к тихой, спокойной невестке. Она была полной его противоположностью.

— Отец! Да ты, если родятся дети, научишь их такому, что никто не обрадуется! — рассмеялся Игорь.

А чего? Коль мальчата появятся, с молочных ногтей обучу рогаткой пользоваться, — сознался Василий.

Во! О том и говорю!

Зато весело жить будете! Скучать станет некогда. А дом мне для вас вся улица поможет строить. Петрович с внуками…

Не-ет, этот не придет, — засомневался Игорь.

— Сейчас прибегут. Хошь? — открыл окно и, увидев во дворе машину, достал из кармана маленькую дудку. Взял в рот, и вся семья прильнула к окнам, не поняв, когда и зачем на их улице появились гаишники.

На звук сирены вся семья Петровича вывалила во двор. Даже старая бабка, держась за калитку, выглянула из-за двери. Васька хохотал, согнувшись к подоконнику. Игорь головой качал, улыбалась Лида. Катерина гордо вскинула голову:

— Гля, как напужались, аж ноги сдвинуть не могут, полные портки наложили. То-то! Коль душа чиста — бояться нечего. А эти — поусирались!

— Эй, Василий! Зачем озоруешь? — не выдержал Петрович.

— Пыли ко мне! Разговор есть! Это я вот так тебя позвал!

— Ты, твою мать, смени позывной! Не то в другой раз до разрыва сердца доведешь! Мы чуть живые от твоих шалостей, гад ты, окаянный, — вошел Петрович в дом.

— Уговариваю своих остаться. Ну и хочу им новый дом ставить. Снести сарай и на его месте заложить фундамент.

— Хороша затея, дельная. Коль что надо подсобить, мне скажи. Я с мальцами не промедлю.

— Вот спасибо тебе на добром слове!

— Коль еще пару мужиков кликнешь, за лето уложимся. Подведем под крышу. А внутри уже и зимой можно делать. При свете! Твоим поставим, потом моему Павлу. Тож остепениться решил, семью завести. Глядишь, наша молодь в новых домах заживет. Так и верно! Дай им Бог!

Игорь смотрел на отца, на мать, не понимая, что изменило их? Он узнавал и не узнавал обоих. Он не знал, как втай друг от друга мечтали они о внуках. Своих, родных. Но жизнь не дарила надежды. И родители глушили боль работой, не позволяли себе расслабиться ни на минуту. Выматывались, чтоб не только о предстоящей старости, а имя собственное забыть к концу дня. Потому не любили отпуски, выходные и праздники. Куда в них деть самих себя? Друг друга расстраивать не хотелось. Вот и жили… Одиноко и в страхе перед завтрашним днем. Его надо было скрасить. Чтобы отвлечься на подольше и не вспоминать, что из дома упорхнул единственный сын. Они видели отчужденье в глазах соседей. Вслух упрекнуть не всяк решался. Знали, Василий не простит и достанет любого. Но оставшись с самим собой — не соврешь. И человек изводил себя упреками. О том никто не знал.

— Я вот тут одеяло купила. Верблюжье. Все хотела послать его. Но если останетесь, укрывайтесь нынче. Вещи, как и люди, свой возраст имеют. Не бесконечные, — достала Катерина запрятанный пакет, искоса глянула на мужа, что скажет?

Тот вскоре приволок с чердака целый мешок заначек.

— Гля, какой горшок для внука купил! — налил воды, из горшка полилась музыка.

— Во! А когда сухой — молчит! Вот тут автомат, как всамделишный — соседей пугать. Трещит, ровно настоящий! А эта обезьяна — заводная. Сигает через голову. И верещит! — раскладывал игрушки, улыбаясь.

Игорь смотрел на родителей, и прежние обиды, боль — растаяли. Он понял, время сделало свое без его помощи. Он добился, дождался. А может, не совсем понимал своих родителей. Они все эти годы ждали его. Каждый день.

Василий с этого дня занялся делом — предстоящей стройкой. Возвращаясь с работы, разбирал старый сарай. Складывал на кучи доски, бревна. Ничто не должно пропасть. Все сгодится в хозяйстве. Ведь сын согласился остаться насовсем. Значит, Васька не так уж плох и, может, ему доведется растить своих внуков. А значит, продолжат род, его фамилию, будут жить в новом доме, на этой улице, станут здесь своими.

Спешит к Василию на помощь Петрович. Помирившись с соседями, даже помолодел. А может, приобрел новый смысл в жизни, подаренный внуками. Понял, еще нужен…

Глава 2 БОБЫЛЬ

Этот дом стоял враскорячку уже много лет. Он смотрел на улицу тусклыми, запыленными глазами-окнами, какие не мылись много лет подряд. И хотя он стоял рядом с домом Васьки много лет, между собою соседи не дружили.

Ни Катерина, ни Василий никогда не оглядывались на этого соседа, словно там никого не было. Даже из любопытства никто не заглянул за забор, что там делается? Жив ли человек?

Не только Василий, а и другие люди старались не замечать худощавого мужика лет сорока, живущего здесь с незапамятных времен.

Все на этой улице были людьми семейными. Имели жен, детей и внуков, другие даже родителей. Каждая семья дорожила своим укладом, авторитетом среди соседей, берегла от сплетен и пересудов свою фамилию. Этот сосед, да кто ж с ним общаться будет, всякий день приводил в дом новую бабу. Каждая баба много моложе хозяина.

— Во, кобель! Опять новую сучку зацепил! Поволок в свой бардак! — плевались старухи вслед.

— Гляньте, а накрасилась как! Своего, родного не видать!

— Как это? Ты посмотри, на ней даже юбки нет! Вся жопа голая! И не совестно ему рядом идти? — говорили пересудницы.

Мужики, глянув вслед, лишь поначалу завидовали. Живет же Серега! Никто схомутать не может. Какую приглядел, ту и заклеил — приволок в дом не оглядываясь, никого не боясь. Ему и заботиться не о ком, никто не пилит, не гонит в шею на работу, не отнимет рюмку. Сам себе хозяин, — вздыхали украдкой, пожалев об утраченной много лет назад волюшке. Но, оглядев детей и внуков, улыбались устало и светло. Вмиг забывали о непутевом соседе, считая, что семя, не давшее корней, — пропащее.

Но люди не совсем были правы. У Сереги была привязанность в доме — громадный облезлый пес Султан. Его дрожащим комком вытащил из глубокой холодной лужи в начале весны. И, принеся домой, выкормил, выходил, навсегда оставил у себя.

Пес любил и признавал только своего хозяина. Он не прислушивался к мненью улицы. А на баб, появлявшихся с Сергеем, вовсе не обращал внимания. Знал, что у всего живого есть своя радость в жизни. И пес время от времени выскакивал со двора в поисках подруги. Случалось, не возвращался домой до самого утра, и хозяин никогда не ругал, не бил его за это. Понимающе оставлял возле конуры жратву.

Султан охранял двор и дом. Хозяин в его защите не нуждался. У него не было ни друзей, ни врагов, от каких стоило бы беречь Серегу. А женщины… С ними человек справлялся сам.

Собаку не интересовало — плохие они или хорошие. Ни одна из них никогда о нем не вспомнила, не вынесла даже корки хлеба.

Их запахи, голоса и внешность пес не запоминал. Да и к чему? У Сергея их было гораздо больше, чем сучек у Султана. Они появлялись с хозяином под вечер, а утром уходили, чаще — насовсем…

Конечно, дому нужна была хозяйка. Ведь вот снаружи, изнутри зарос грязью и паутиной. В углах многолетняя сырость, плесень завелась. Крыльцо, и то проваливается. Всюду щели, дыры, а Серегу не заботит. Он жил как все закоренелые холостяки. Никогда не стирал, не готовил, не убирал. Он менял носки и трусы, когда от них оставались одни резинки. Простыни, пока переставали отличаться от тряпки у порога. На столе никогда не имелось клеенки. А вместо стульев — чурбаки и ящики.

Зато бутылок гора топорщилась в углу. Всяких. И помойное ведро, из какого еще год назад вываливались окурки и селедочные потроха.

Здесь никогда не было полотенец, чистых ложек, свежей воды. Забыла о своем предназначении печь. Лишь окривелая железная койка, охромевшая на все ноги, еще служила хозяину верой и правдой.

Серегу мало заботили эти мелочи. Его вполне устраивало все. Но однажды… Вот ведь смех… Возвращался, как всегда, с работы затемно, через парк. Увидел на скамейке бабу. Та под дождем мокла. Без зонта и плаща. Враз сообразил — идти ей некуда и никого не ждет. Даже в лицо не глянул, позвал с собой. Та мигом согласилась. Встала, молча пошла следом. Бывало, и раньше он приводил баб отсюда. Случалось, отказывались, другие соглашались. Его не огорчало ни то и ни другое. Пришедшие утром уходили. Серега зачастую не знал их имен и уже вечером не вспомнил бы лицо. Они не интересовались его именем и жизнью. Ни одна не попросила повторную, встречу. Мужик не мог предложить ничего, кроме стакана самогонки, куска хлеба и половины луковицы. Потом вел захмелевшую бабу на кровать. Та утром ничего не помнила. Пошарив по пустым карманам, считала, что спала с импотентом, с каким не было смысла встречаться вновь.

Эта отказалась от выпивки. У Сергея даже челюсть отвисла от удивления.

«А о чем с нею трезвой говорить?» — подумал невольно. И впервые глянул в лицо женщине:

— Может, все же выпьешь, согреешься? — предложил неуверенно.

— Нет, — ответила глухо. И добавила: — Без того горько.

Серега попытался приобнять, утешить. Но женщина стряхнула его руку с плеча, сидела, отвернувшись к окну. Нет, она не плакала, но ее трясло так, что Серега не решился больше приставать к ней. Понял, не пришло время, не до мужиков ей. Что-то непоправимое стряслось в жизни, такое хмелем не зальешь.

— Может, чаю хочешь? — спросил, теряясь, ругая самого себя, что из всех баб в парке зацепил эту.

— Чай? Хорошо бы! — кивнула поспешно.

Серега поставил на плиту кружку с водой. Он

давно забыл, когда в последний раз готовил чай. И теперь мучительно вспоминал, где у него заварка, сахар? Да и имеются ли они вообще?

Женщина поняла, что ждать ей придется долго.

И спросила тихо:

— Один живешь?

— Не совсем. Собаку имею! — попытался отшутиться.

— Давно сиротствуешь?

— Всю жизнь! Сколько себя помню! — уже без смеха ответил хозяин.

— Оно и видно. Давай помогу в доме прибрать. Может, хоть за это на ночь оставишь…

— Тебе некуда идти? Но и я не смогу оставить дольше утра, — сказал, как выстрелил.

— И на том спасибо. Все ж не на улице, — услышал в ответ.

— Тебя выгнали?

— Сама ушла. Мужа застала со Стешкой.

— Выгнала б! Надавала б в бока!

— Кому? Она моя сестра, кровная! А и его не посмела. Сердцу не прикажешь. Выходит, мне не место там. Лишней стала.

— Сколько прожила с мужем?

— Пять лет. Все детей хотел. Да не получилось.

— Сколько ж самой? — подошел Сергей поближе.

— Двадцать пять…

Мужик ахнул. На вид она выглядела много старше.

— Каждый день бил хуже собаки. Никакой жизни не видела. Давно б ушла, да некуда было. Хотела руки на себя наложить. Врачи помешали, откачали, как назло.

— Ох и дура! Свет клином ни на одном мужике не сошелся! Оглядеться надо, бабонька! — выпятил грудь Сергей.

— И кого увижу? Тебя? До утра потерпишь меня в этом углу. А дальше как? И другие не лучше, — отмахнулась устало.

— Что ж у тебя никого больше нет? Ни подруг, ни знакомых, ни родителей?

— Кроме Стешки никого. Мы с ней детдомовские. Где родители и кто они — ничего не знаем. Оно и лучше. Зато ругать некого, что на свет пустили.

— А ты работала? — перебил Сергей.

— Конечно. На овощной базе — рабочей. Зато Стешку на швею выучила. Не чертоломит, как я.

— Она ж мужика у тебя отбила!

— Ну и черт с ним! Хорошо, хоть не на сторону сбежал, в семье остался. Вот только б не колотил Стешку, как меня. Она слабая, не выдержит.

— Ох и глупая! Нашла кого жалеть, сучку!

— Она — единственная родная кровинка! Как мне не думать о ней? Боюсь, тяжко ей придется теперь, а и оставаться с ними не могла.

— Ладно! Живи здесь, покуда лучшее приглядишь. Но ко мне не прикипайся. Я вольный. Ничьей глотки не потерплю. Коли начнешь хвост распускать, тут же вышвырну пинком. Поняла? — кинул бабе в угол замызганное одеяло, сам, раздосадованный, завалился на кровать, ругая себя последними словами: «Ведь вот приютил, а спать одному приходится. Она — несчастная! Не курит и не пьет. Мужиков не признает. На кой черт позвал к себе именно ее? Вот не повезло. Баба в доме, а ночь впустую! Кому признайся — высмеют иль не поверят! Ну да хрен с ней, может, завтра уйдет насовсем. Коли нет, найду повод, как избавиться», — решил Серега и уснул.

Утром он не сразу вспомнил о бабе. Та спала, свернувшись в клубок возле печки.

«Разбудить? А куда ей деваться? Пусть спит. Пока вернусь, ее уже не будет. И забудем друг друга, хотя вспомнить нечего», — шагнул Серега через порог.

Вернулся он поздно. И действительно напрочь забыл о женщине, какую приютил в доме. Он шагнул во двор привычно и только тут увидел свет в окнах. Удивился, заторопился в дом,

Женщина, успев прибрать в доме, затопила печь, варила картошку, кипятила чайник. На столе в чистых мисках нарезанные огурцы, помидоры, хлеб. Сереге даже не поверилось:

— Ты еще здесь? — чуть не выронил бутылку пива.

— Радуйся, хозяин. Я все ж пол вымыла. А ты, коль не меня, хоть свой дом уважь, — указала на грязные ботинки. Серега сконфузился, вышел в коридор, вернулся босиком, не хотел показываться в рваных носках.

— Давно вернулась? — спросил бабу.

— После работы враз. Ты ж разрешил пожить, — напомнила тихо.

Мужик лишь головой качал. Сегодня он не встретил по пути подходящую бабенку, потому вернулся один. А если б нашел? Как объяснил бы ей проживание этой?

— Садись к столу. Давай поужинаем, — услышал негромкое.

— Как хоть зовут тебя? — спросил бабу.

— Люба…

— Вот это да! Сама любовь ко мне пожаловала, а я ни сном, ни духом, — присел к столу. — Ну, только врубись! Ни на какую похлебку и постирушку не променяю свою волю! Навек, до самого погоста, в холостяках застрял. И ежели вздумала меня схомутать, ни хрена у тебя не выйдет! Так и заруби у себя где хочешь. Поняла? — глянул на бабу искоса.

— Не боись! Не нужен мне мужик! Нажилась в замужестве до тошнотиков. Нынче колом в жены не загонишь. Все вы одинаковы! А потому, никому нет веры моей, — усмехалась Люба, поставив перед Серегой хлеб.

Мужик ел молча. Давно отвык от чужого внимания и заботы. Потому непривычно дергался от поданной ложки, стакана чая.

Он диковато озирался на бабу, какая даже не пыталась привлечь его внимание к себе, как к женщине. Люба быстро поела, убрала со стола, взялась за стирку. Баба не пыталась вызвать Серегу на разговор. И на его вопросы отвечала скупо, коротко.

«Совсем замороченная!» — подумал мужик о Любе и, вопреки недавнему желанию сходить в парк, подышать воздухом, завалился на кровать, обдумывая свое смешное нынешнее положение.

Серега и раньше жил не лучше. Оставшись совсем один после смерти матери, он вскоре женился. Тогда ему едва исполнилось восемнадцать лет. Ей — двадцать пять. Щекастая, большегрудая девка занимала собой половину дома. Проскочить мимо нее в двери, не помяв ребра, Сереге не удавалось. То в сиськах запутается, то в ее заднице застрянет, то в подмышке заблудится, и Верка, вытащив его полуживого, всегда называла мужа задохликом, мышонком, зябликом.

Она была полнокровной деревенской девахой и с состраданием смотрела на Серегу. Нет, Верка не любила его. Просто пришла ее пора стать бабой. В деревне таких — хоть косой коси. А вот парней недоставало. Те, какие были, возвращались из армии уже с женами, либо уходили в город — там создавали семьи. Те, какие оставались в деревне, выбирали девок с хорошим приданым. У Верки ничего особого не имелось, и женихи со сватами проходили мимо их подворья, потому засиделась в старых девах. Таких в деревне тоже хватало. И уж совсем было забросила мечту о замужестве, как под вечер к ней нагрянули сваты.

Когда Верка впервые увидела Серегу, ей стало и смешно, и горько.

— Не-е! За такого — ни в жисть! У него сопли до колен! Сам совсем зеленый! Пока дозреет до мужика, я вовсе состарюсь, а он по соседкам блукать будет.

— Это хорошо, что он слабей тебя! В руках сумеешь удержать. Да и слушаться станет. Поначалу от страха, потом слюбитесь. Дети и не такое сглаживали. К тому ж у него дом в городе, хозяйкой в нем станешь. Соглашайся, дура! Другого не будет! Радуйся хоть этому! Ты — не единственная в свете. Откажешь, пойдем к соседям. У них — двое переспели. Не то любую, обеих отдадут. И ковыряться не станут. А ты останешься одна, как муха на куче! В своей деревне твои ровесники все женатые. Ждать уже некого. Соглашайся. Вначале стерпитесь, потом слюбитесь. Все так живем, — уговаривали сваты.

Сергей, увидев Верку, весь съежился. Ему сразу стало холодно. Захотелось поскорей уйти отсюда, чтобы не видеть эту громоздкую мясистую девку.

— Господи! Что я с нею стану делать? Неужель с такою всю жизнь жить? — дрожал от ужаса, глядя на ее могучее тело.

— Вот чудак! Тебе же хозяйка в дом нужна, а не сикуха! Эта все умеет, все знает. При ней и ты, и дом будете в порядке. А и дети родятся крепкими. Года не минет, как лучше Верки для тебя никого во всем свете не будет.

— Она же старая! — упирался Серега.

— Да ты что, чумной? Она ж как яблочко антоновское. От времени вкусней и краше делается! Этой девке цены нет. Ее в поле заместо коня можно пользовать! Она сама — гору своротит.

— Серега! Послушай меня! На ней, коль припрет, с лесу дрова привезти можно. Запряг в сани и погоняй, вместо кобылы!

Серегу вместе со сватами щедро угостили в Веркином доме. Ему разрешили остаться здесь на неделю, познакомиться с невестой поближе. И через три дня она уже не казалась ему такой огромной. Ночью, на сеновале, где запахи лугов кружили головы, он стал мужчиной, дав слово Верке жениться на ней и обещание сдержал.

Но осенью пришла повестка из военкомата, и его, еще не успевшего привыкнуть к жене, забрали в армию на целых три года.

Честно говоря, он был даже рад возможности вырваться из дома. Положение женатого мужика начало тяготить, и он не раз в душе поругивал крестного за его совет и затею с женитьбой. Тот все опасался, что, оставшись один, Серега собьется с пути.

— Смотри ж ты! Пиши письма! Не ленись! Тебя ждать станем. Не озоруй! Ты ж семейный! — увещевала Серегу Веркина родня. А жена, шлепая мокрыми губами, голосила:

— Как же я без тебя жить стану, родимый ты мой?

Сережка торопливо вскочил в машину, помахал рукой Верке, пообещав ей писать и помнить.

Нет, он так и не привык к ней. Он боялся жены. Ее вид и голос пугали не только Серегу, а и друзей, соседей. Запах пота и безудержный громовой храп по ночам бесили мужика до того, что он убегал спать на кухню. Получив свободу от жены хотя бы на время, почувствовал себя самым счастливым человеком на земле и вмиг забыл об обещании писать Верке письма. Да и о чем писать ей? Как хорошо спится в постели одному, когда не взваливается на него полутонная нога Верки, из-под какой, выбравшись поутру, до самой ночи не верится, что остался жив?

Сергей с завистью смотрел на худеньких, стройных девчонок. Он бывал в увольнительных, ходил в кино и на танцы, где почувствовал, как рано он женился, как неосмотрительно поспешил. А потому решил воспользоваться временной свободой.

Уже через три месяца получил он в письме взбучку от крестного. Тот ругал Сергея за то, что не пишет письма домой.

Серега написал. Коротко рассказал, как ему служится. Просил не скучать, ждать…

Верка не поспешила с ответом. Решила наказать за долгое молчание. Она не призналась Сереге, что в его доме бывает редко. Живет у своих — в деревне. А туда приехал кузнец. Русоволосый богатырь, красавец мужик. И, проходя мимо Верки, то руки пожимает, то подморгнет ей. Все приглашает к себе в кузницу. Она и пришла уже в начале весны. Подручник кузнеца догадливым был. Вовремя отлучился. Неотложное дело сыскалось. А Верка с кузнецом не теряли времени зря. С того дня встречаться стали каждый вечер. За деревней, подальше от чужих глаз. Но от сельчан не скроешь ничего, увидели, догадались, пошла молва по деревне. Верка не переживала и не затягивала потуже вздувающийся живот. Хоть и не от мужа, зато от настоящего мужика, любимого и желанного — родит дите. С тех пор она перестала писать письма Сереге.

Ему обо всем сообщил крестный, обвинив мужика в равнодушии к жене. Сказал, что теперь тот снова одинок, что в другой раз он должен помнить о внимании к бабе.

Сергей ему не поверил. Известие об измене жены ничуть его не огорчило, наоборот, порадовало парня, и он пустился во все тяжкие.

Случалось, троим за вечер клялся в любви до гроба. Каждую ночь обещал жениться и все время разным. Но становиться семейным вовсе не собирался.

За увольнительную успевал заморочить головы двоим, троим девчонкам, переспать за бутылку с какой-нибудь бабенкой, назначить свиданья на следующий день нескольким девушкам, познакомиться с новыми девчонками и придумать, как на следующий день удрать в самоволку, чтобы не попасть на гауптвахту.

Скольких девчонок он обабил? Даже сам сбился со счету. Случалось, его били прямо на танцах. Иногда ребята за своих подружек колотили, случалось, налетала девичья свора, и тогда с Сережки летели пух и перья. Эти вламывали не щадя. Знали, где бить, и не жалели. За ложь и предательство, за насмешки и болтовню лупили хуже мужиков.

И тогда, едва заживали синяки, он знакомился с другими девчонками и снова все повторялось.

По-настоящему влюбился Серега незадолго до демобилизации. Но Ирка не поддалась. Она смеялась над ним. На все ухаживания и вздохи, на признанья и мольбы отвечала отказом. Девчонка не замечала его, не хотела видеть. Когда приглашал в кино, говорила откровенно:

— Я себя не на помойке подняла, чтобы с козлом, уродом, недоноском показаться на людях! Иди вон, выблевок!

Хотел влепить пощечину, но не смог. Попытался как-то овладеть силой, девчонку подкараулил в подъезде дома поздним вечером. Ирка так поддела в пах, что черные искры из глаз посыпали. Забыл вмиг, зачем в подъезде оказался и для чего ему была нужна Ирка.

Та даже не выглянула из дверей, не поинтересовалась, жив ли он? И Серега, вместо того чтоб забыть о ней, отступить от девчонки, окончательно в нее влюбился. Сергей стал ее тенью, верным псом. Он сопровождал Ирку повсюду. Она на его глазах целовалась с другими. Он терпел. Ждал, когда сменит гнев на милость, но Ирка не замечала его страданий. Сергей пытался на ее глазах флиртовать с другими, вызвать ревность. Но бесполезно. Его букеты цветов, послания с горячими признаниями рвала в мелкие клочья. Сергей сник совсем и окончательно поверил в то, что он урод, никчемность, недостойная Ирины. Но именно она осталась его болью, мечтой, недосягаемой сказкой.

«Ира! Завтра я ухожу на гражданку. Одно твое слово и останусь здесь навсегда, не поеду домой! Я не могу жить без тебя! Я люблю тебя одну! Поверь! Подай хотя бы надежду! К чему мне жить, если ты не будешь рядом? Я покончу с собой!» — написал в записке. В ответ получил сверток. Прочла! Развернул пакетик дрожащими руками и онемел… Капроновый кусок шнура и четвертинка хозяйственного мыла были завернуты в нем.

Он уехал домой вместе с сослуживцами. И, едва выглянув из окна вагона на перрон, увидел Ирку. Она плакала навзрыд, провожая поезд. И Сергей переловил ее взгляд на своего друга. Она любила его. Но, увы, тоже безответно…

Сергей тогда порадовался ее беде. Ему сразу стало легче. Еще бы! Гордячка Ирка познала его боль. А через пару месяцев, уже привыкнув к гражданке, стал заглядываться на девок. Но через год надоели временные связи. Они выматывали, опустошали не только тело, а и карманы. Да и устал от сухомятины, грязных рубашек и носков, беспорядка и зловония в доме. Решил присмотреть себе жену. Стал выбирать не спеша. Приводил в дом девку и наблюдал за нею. Не торопился заваливать в постель.

Подружки удивлялись перемене. Но ни одна не бралась приготовить или убрать. Никто не взялся за стирку. И Серега с тоской думал, что женится он не скоро, а может, и никогда.

Он сам сажал картошку на небольшом участке за домом, когда услышал за спиной из-за забора голос старухи-соседки:

— Жениться тебе надо, внучок!

— На ком, бабуль? — усмехнулся невесело.

— Путную ищут в огороде, а не в хороводе! Кто ж выбирает жену на гульбищах? Ты серьезно смотри вкруг себя. В доме, где ладная девка живет, — и двор, и дом, и огород пригляженные. Ей не до веселья, голову пустым не засорит. А безделки-свиристелки весь век просрут. Только на то и гожи, что за углами тереться. Глянь на их нонче! Юбка выше сраки, сиськи гольные наружу, морды в красках, сущие черти. Такую в дом ввести грех единый. В голове — опилки, в душе — говно. Коль начнешь заставлять работать иль вздумаешь кулаком проучить, изменять станет или сбежит. От говна никогда толку не получишь, лишь время изведешь, — говорила бабка.

— Где ж найду хорошую? Теперь все одинаковые, — вздохнул Серега тогда.

— Да оглядись! Только на нашей улице хороших девок пруд пруди. Но они — в доме. К ним подход нужен. Они по улице не шляются!

Так-то и приметил Настеньку. Глаза как незабудки, косы русые. Сама из себя пригожая, тихая. Заговорил с нею через забор, девка маковым цветом зарделась. Но, слово за слово, свиданье назначил. Вечером пришла. Погуляв с нею по тихой улице, где все соседи в окна выставились, домой пригласил. Настя отказалась. Дальше своей улицы гулять не пошла. И себя взять под руку не позволила. Лишь через месяц во двор вошла. И враз за веник взялась. Еще через неделю уговорил войти в дом. Там она поняла, как нужна человеку хозяйка. Помогла навести порядок. За три месяца привыкла к Сереге. Да и он старался ничем не оттолкнуть. Забыл прежних подружек. Ни одну в дом не приводил, ни с кем, кроме Насти, не встречался. Поверила ему девчонка. И на Новый год вся улица гуляла на свадьбе. Вместе с приданым пришел за Настей и пес, ее дружок и выкормыш. С самого щенка сама вырастила. Ему Серега сделал конуру, и пес, признав мужика хозяином, охранял дом и двор, сад и огород.

Сергей и сам не знал, любил ли он Настю? Одно помнил всегда, что без хозяйки дом — сирота. А потому лучше Насти никого не искал. Со своею первой деревенской женой он не виделся. Знал, что родила Верка кузнецу двойню девок. Тот, пожив семейным с месяц, сбежал из деревни навсегда. Верка сама растила дочек. О мужиках теперь ни слышать, ни думать не хочет. О Сереге, несмотря на тяготы, ни разу не вспомнила. Да и он забыл ее навсегда.

Ох и хозяйственным стал мужик. За лето обшил дом вагонкой. Поставил крепкий забор. Двор залил и закатал асфальтом, крыльцо закрыл, остеклил, поставил дубовую дверь. Внутри полы перестелил. Оклеили с Настей стены обоями. Печь переложил соседский печник. В доме всякий месяц обновы стали появляться. Холодильник, потом и телевизор, стиральная и швейная машины, пылесос. А Сергею все было мало. С утра до ночи на работе пропадал. Ведь и работал в автосервисе — слесарем. Получал неплохо. Но всегда жаловался, что денег не хватает. Ему не верили. Случалось, высмеивали. Он злился.

— У меня жена беременна! Ее на хлебе и картохе держать не могу! Вот и не хватает заработков! Хоть сутками вкалывай! — жаловался слесарям.

— А чего ноешь и орешь, ровно сам собрался просраться тройней. Твоей Насте не больше других надо! Нужно заработать — оставайся во вторую смену, вкалывай хоть до утра! Но не ной, не погань будущую судьбу своему ребенку. Не жалуйся на неродившегося! — осекали слесари.

Сергей молчал недолго. Он и дома стал сварливым. Изменился не сразу. Каждый вечер вытряхивал из кармана весь заработок и пересчитывал до копейки.

— Это на магнитолу. Это на жратву. Это на мыло и порошки. Тут — на пеленки. Мелочь — мне на курево! — раскладывал деньги по кучкам.

— А на халат? В свой уже не влезаю! — краснела Настя и добавляла: — Тапки мои совсем износились.

— Подклею. Еще поносишь. А халат расшей, как все бабы делают. Беременность не вечна. Родишь, халат хоть выкинь. Его даром не дадут. Он деньги стоит. Иль беречь разучилась?

И женщина, краснея, уходила. Что скажешь и ответ? Сергея ей упрекнуть было не в чем. Он не выпивал, курил мало. Скупым стал не с добра. Ведь жизнь они начали с нуля. А гляди, дом — картинка! И внутри порядок. На стенах ковры, на полу паласы. На потолке люстры, одна другой краше, всякими огнями переливаются. Вот только почему на душе все меньше тепла остается? И для радости — места нет. Не радуют покупки, не греют душу. Чем больше приобретений, тем скупее становился человек. И Настя со страхом думала: что ждет ребенка?

— Это не беда, что муж прижимист. Зато такие любовниц не имеют, из дома не потянут, — успокаивала Настю бабка. И добавляла: — Вот твой дед, царствие ему небесное, дай ему волю, меня вместе с детьми пропил бы. Ничего на свою глотку не жалел. Случалось, год без роздыху чертоломит. Потом в неделю все пропивал. Не только я без халата, дети без хлеба оставались! А ему хоть ссы в глаза! Так что лучше, голубушка моя? Мужики, они все с вывихами. Коль домовитый, значит, скупой, а ежели добрый, то пропойца! А наша бабья доля — все терпеть молча. Лишь бы не бил, из избы не тащил, не устраивал попоек и не таскался с бабьем. Ничего такого за твоим не водится. А значит, хороший человек! — успокаивала бабка внучку. Та, хоть и не сразу, но соглашалась, а ночами плакала. Разве о такой жизни мечтала? Ведь вот даже арбуз боится попросить себе. А так хочется, что во сне видит, чувствует запах. Но даже сонная знает, как ответит Сергей:

— Поешь яблок. Их в саду сколь хошь! Любые сорви! Арбуз денег стоит. А толку от него? Одна вода. Обойдешься…

Сама бы обошлась. Но арбуз нужен был ребенку. Он не хотел знать доводов отца и требовал свое.

— Сегодня арбуз, завтра бутылку попросит! Ишь, еще не вылез, а уже с запросами! Давай выходи! Поговорим с тобой! — ответил Сергей жене на полушутке. Но арбуз так и не купил.

Настя затаила обиду. Нет, она ничего не сказала мужу, но охладела к нему. Женщина не без страха ждала появления ребенка. Какою будет их жизнь с таким отцом?

— Да погоди, Настенька! Дай родиться! Совсем иным человеком станет Сергей. Свое продленье в лицо увидит и полюбит враз. Жизни для него не пожалеет, не то арбуза! Это нынче, покуда не увидел, — жадничает. А там отцовское проснется! Все мужики такие! — утешала бабка.

Сергея на работе жалела и понимала лишь одна — молодая крикливая баба. Она посылала к нему выгодных клиентов, иногда звала на чашку кофе и отчаянно кокетничала с мужиком. Слесари, замечая все, подтрунивали, шутили, мол, сама напрашивается, не теряйся. Пока жена на сносях, стоит и про запас подружку заиметь. Он злился, грубил. Но однажды бес попутал. Поприжал Тоньку на диване. Не вытерпел. С тех пор почти каждый день отмечался с бабой прямо на работе. Их связь давно перестала быть тайной. О ней знали все, кроме Насти. Но и та заметила перемену в Сереге. А тот, возвращаясь за полночь, уже не спрашивал жену о самочувствии. Поев, ложился спать. А утром — бегом бежал на работу.

Настю увезли в роддом на «скорой помощи», какую вызвала от соседей бабка. Сколько ни звонила Сергею на работу, его так и не дозвались дежурные. Он нашел на столе записку жены, когда вернулся с работы:

«Меня увозят. Не забудь ребенка. Ему ты — родной отец. Я прощаю тебя! И жду. Настя…»

А на следующий день узнал, что стал отцом. У него родилась дочь. О том сказали врачи, добавив, что жена находится в тяжелом состоянии и навещать ее пока не стоит.

— Не надо, нельзя, значит; подожду! — ответил Сергей, не поинтересовавшись, что случилось с Настей. Не спросил, может ли он чем-нибудь помочь? Он спокойно уснул, не обратив внимание на протяжный, жалобный вой пса на крыльце дома.

Утром он помчался на работу, даже не позвонив в больницу, не узнал, не спросил о жене и дочери. А вечером в автосервис позвонили из роддома и попросили к телефону Сергея. Тот, услышав, не поверил своим ушам:

— Умерла Настя? С чего? Почему? Вы перепутали! Не может быть! Это ошибка! — уронил трубку.

— К сожалению, не ошибка! Ваша дочь жива. Хорошая малышка. Но ее мать спасти было невозможно, — стал объяснять врач причину смерти, Сергей ничего не слышал и не понимал.

Серега пошел домой, не видя земли под ногами.

— Вот и получи семью! Всего год прожили, а уже вдовец! Ну за что? Почему ко мне хвостом прицепилась проклятая судьба? Другие бабы — вон по скольку детей рожают и живы; а моя — ушла? — пришел к Настиной бабке.

Та, услышав о горе, рухнула на лавку. Долго молчала, уставившись в пол невидящим взглядом, а потом ее словно прорвало:

— Не любил ты ее! Не щадил никого! Ни жену, ни дочь! Только себя знал, супостат! Зачем семью завел, коль вовсе негожий кобель? Все я про тебя слышала от людей. Перед Настей защищала окаянного! А ты угробил ее, змей ползучий! Зачем она за тебя пошла? Уж лучше век жила бы одна!

Серега плакал молча.

— Если б ты любил, она жила бы! Уходят, когда жить не для кого! Ненужной стала! — упрекала бабка.

— Ладно. Я — говно! А дочь? — взвыл мужик в голос.

— Живою надо было дорожить. Теперь чего скулишь? Когда имел — не берег. Потерямши — голосишь. Ты не первый такой! И не последний!

— Что ж делать нам теперь? Как жить? — уронил голову Сергей.

— А как еще? Смотреть буду детёнка, сколько сил хватит. Но и ты подмогать станешь. Без мамки тяжко, да куда деваться? Своя, родная кровинка! — вздыхала бабка.

Дочку привезли на девятый день, когда Сергей, помянув покойную, впервые после смерти жены взялся за уборку дома. Он мыл полы, закатав штаны до колен, когда под окном дома затормозила неотложка. Двое врачей в белых халатах внесли в дом спящую дочь. Они долго объясняли Сергею, как кормить, купать, прогуливать дочку.

— Бабка ею займется. Мне работать надо, чтоб их прокормить! — оборвал резко. Врачи поспешили уйти, забыв попрощаться. Сергей их не благодарил, считая искренне всех медиков роддома виновными в смерти Насти. Он не понимал, что такое обширный абсцесс, из-за чего жена потеряла много крови, о давлении и сердечной недостаточности не слышал никогда. Ему некогда было болеть, а чужие хвори не интересовали. Он был уверен, что врачи «запоролись» с родами Насти, но ни под каким нажимом в том не признаются.

Серега положил дочку на постель, домыл полы. И только собрался пойти к бабке, как она сама заявилась к нему с полной сумкой пузырьков, сосок, пеленок, клеенок, распашонок.

— Зачем столько барахла? — изумился мужик.

— Ты что? Надоть вдесятеро больше! Подгузники и одеяла, горшок и пинетки, чепчики и ползунки! — У Сергея отвисла челюсть. — Все купить надо! Кроватку и коляску, манежик и ходунки!

Нынешних детей растят в культуре! — говорила бабка.

— Где я все это возьму? — растерялся Серега.

— Тьфу на тебя, хорек лядащий! Скряга! То для Насти жадничал, теперь и для ребенка зажимаешь? Да разве ты отец? — возмутилась старуха.

Сергей подскочил, как ужаленный:

— Я для Насти жалел? Ах ты, старая лохань! Она у тебя в заморышах жила! Я ей все купил! Глянь! Дом что дворец! Все приволок! Жила королевой! У тебя такое во сне не видела! — заорал мужик, решивший выгнать старую из дома, но в это время закричала разбуженная дочь, и мужик враз понял, сам с дитем не сладит.

Два месяца исполнилось Наташке, а Сергею показалось, что прошли годы. Он не высыпался. Забыл, когда в последний раз был в бане. Едва прибегал с работы, подменял сбившуюся с ног бабку. Грел молоко, стирал пеленки, кормил Наташку, потом выносил во двор подышать свежим воздухом, затем купал, баюкал, напевая такое, что проснувшаяся бабка крестилась на иконы и торопливо отбирала ребенка, стыдя Сергея злым шепотом. Он не знал приличных песен, а колыбельных не слышал никогда. Он радовался, что старуха дала хоть малую передышку, и валился в постель чурбаком.

Сколько он спал? На ноги его поднимал крик ребенка.

— Сбегай за молоком! — посылала бабка. Шесть утра… Самый сон! Мужик проклинал свою жизнь и, цепляясь за заборы, шел к соседям за молоком.

Детский крик стоял в ушах и преследовал его повсюду.

«Нет, не доживу, пока она вырастет», — говорил сам себе. И однажды не добудившаяся его бабка сама пошла за молоком к соседям. Поскользнулась на гололеде, сломала ногу, ее увезли в больницу, и мужик остался один на один с дочкой.

Три дня крутился, как белка в колесе. А на четвертый — сдали силы. Свалился. Проснулся от того, что кто-то трясет за плечо, требуя проснуться. Открыл глаза. Тонька… Та самая… Диспетчер с работы. Стоит и хохочет:

— Укатали сивку крутые горки! Ладно! Давай помогу! Вдовец! — Постирала пеленки, накормила Наташку. И, оглядев, сказала: — А знаешь, она рахитка! Лечить надо! Посмотри, какой у нее живот, а ножки — тонкие, слабые и худые! Она еще долго будет орать…

Сергей и вовсе приуныл. Он с ужасом думал, сколько пролежит в больнице бабка? Если еще с неделю, то не только самому, Наташке на молоко не будет.

— Эх, Сергунька! Жаль мне тебя! Такой мужик пропадает! Ну как ты ее вырастишь сам? Сдай в дом малютки хотя бы на время! Ведь без жены не справишься! — сказала тихо.

— А и верно! — обрадовался мужик и предложил торопливо: — Когда развяжусь, перейдешь ко мне жить?

— Подумаю! — кокетничала Тонька.

В эту ночь она осталась с ним. И Сергей, впервые за все время, не обращал внимания на крики дочери. Он устал от нее. А под утро Тонька предложила:

— Чем тебе возиться с документами, оно ведь только на оформление уйдет с месяц, а там — бабка выйдет, стыдить, отговаривать начнет. Не лучше ли подкинуть ее в дом малютки? Так многие нынче делают, чтобы не мучиться. Положат на крыльцо, к двери, а сами уходят. Ребенка, конечно, возьмут

туда. И вырастят. Если захочешь потом, лет через пять, заберем ее оттуда! — предложила Сергею.

— Подкинуть? Хорошо, если возьмут. А коли начнут искать и найдут меня? Правда, я ее документы пока не успел оформить. Все некогда было.

— Тем более…

— А бабка? Что ей скажу?

— Она рада будет. Да и ты скажешь, мол, новая семья! Хочешь, забирай! Но растить сама будешь. Так и скажи.

Серега смотрел на дочь смятенно. С этой крохой он промучился немногим более двух месяцев и выдохся. Теперь, когда не стало бабки, понял, что вконец обессилел и не потянет дальше непосильную лямку вдовца. Он выложил на дочку много денег. Сбереженья таяли на глазах. А ведь Наташка была совсем маленькой. Что ж будет дальше? Серега любил копить, но не платить. Отдавая деньги — страдал. Он считал, он даже был уверен, что ему они достаются труднее всех.

— В конце концов, это твой ребенок, и ты распоряжаешься ею. Какое право имеет бабка указывать тебе? Она вон свалилась и отлеживается в больнице, а ты мучайся. Хотя тебе и тридцати лет нет. Жизни не видел. Это ее внучка принесла тебе горе! Было б хорошо с нею, не прибегал бы ко мне! Разве не так? — обняла Сергея Тонька. Тот, соскучившись по бабам, соглашался со всеми доводами. Ему так нравилось, когда его жалели. Он готов был слушать Тоньку до бесконечности.

— Тоня! Ты одна на свете всегда понимала меня! Не уходи! — уговаривал Сергей.

— Мне на работу пора! А и у тебя отпуск заканчивается! Так что думай, «мать кормящая», как дальше жить станешь? — сказала у двери.

— Я придумаю. Приходи вечером! — попросил Серега, вздрогнув от резкого крика дочери.

Вечером она действительно пришла и спросила прямо от порога:

— Ну! Придумал? Решился? Иль будешь прокисать в папашах-одиночках?

— Да хватит с меня! Надо сдать в дом малютки. Должны же там меня понять. Не бесконечен я. А и будет ли лучше, коль мы с Наткой загнемся с голода? Когда подрастет, я ей объясню все, она поймет меня.

— Ну, вот и правильно. Не медли, коль надумал. Чего тянуть? Пора развязывать этот узел, — торопила Сергея.

— Да я и не знаю, где этот дом малютки? — признался мужик.

— Тебя, может, на такси туда отвезти? — язвила Тонька.

— Да пойми ж ты! Я мужик! Выйду один с орущим ребенком. У меня на нее документов нет. Меня любой мент остановит.

— Тюфяк! Слюнтяй! — повернула к двери баба.

— Тоня! Не бросай! — взмолился Сергей.

Баба схватила спеленутую, завернутую в одеяло Наташку, выскочила с нею в двери, бросив на ходу через плечо:

— Ладно! Сама справлюсь…

Тонька торопливо шла по улице. Наташка, глотнув морозного воздуха, мигом успокоилась, перестала кричать. Уснула.

Тонька шла не оглядываясь. Миновав улицу, вышла к троллейбусному кольцу.

— Куда дальше? В дом малютки? Но он обнесен высоченным забором. Да и врачи роддома вмиг узнают ее, вернут тут же. Куда ни подкинь, то же самое, заставят Серегу растить эту гниду. Будь жива ее мать, никто б девчонку не запомнил. Их на день по косому десятку рождается. А вот этих… Ну, чего это я? Вот, самое место для нее! — увидела баба дорогу, уводившую под мост. — Там из-за поворота ни один водитель не приметит маленький сверток. Не услышит крика ребенка. А Сергей и не спросит. От счастья на уши встанет. Человеком, мужиком себя почувствует. Да и мне хватит в любовницах стареть. Годочки идут… А этого Сережку я быстро к рукам приберу, — торопится баба. Она положила Наташку на самой середине дороги — на повороте и заспешила обратно. Тонька, не оглядываясь, перешла улицу, зашла в магазин. Пошла к дому Сергея не по улице, как обычно, а напрямик, через ручей. Баба вошла в дом, резко захлопнув двери.

— Ну как? Подкинула? Ее взяли? Ты проследила? — засыпал вопросами Сергей.

— Она надежно устроена, лучше не придумаешь, — усмехнулась украдкой и только повесила пальто, услышала шум во дворе, чьи-то шаги под окном, чужие голоса, рычание Султана. Пес пытался защитить дом и не пустить в него непрошеных гостей. Послышался визг тормозов остановившейся у забора машины. Кто-то стукнул калиткой. Чьи-то кулаки барабанят в двери, другие — стучат в окно:

— Открой! Твою мать! Иначе дом в клочья разнесу! Слышь, сука, выдь сюда! — кричит кто-то хрипло. Серега вышел, даже не выглянув во двор.

— Может, кто из клиентов — с работы? — Но вроде никто не имел повода материть его. Разве по-бухой? — открыл двери. И онемел…

На нижней ступеньке крыльца лежала его Наташка. Маленький сверток, весь в грязи. Она кричала на всю улицу. Вплотную к ней, ревнивым

сторожем, прижался Султан. Он лежал, ощерив клыки, рычал на людей, входивших во двор.

— Это твой ребенок? — спросил Серегу громадный, грузный мужик.

— Мой, — ответил Сергей.

— Его это дочка, — отозвалось эхом из-за соседского забора. И добавила: — И собака евоная. Султаном кличут.

— Ах ты, сука! Падла зловонная! Зачем решил ребенка убить? — рванулся к Сергею, но пес бросился на мужика, клацнул зубами возле горла.

— Вызови ментов! Возьми телефон! — передал сотовый телефон стоявшему рядом. Тот отошел к калитке, набрал номер, заговорил тихо. А в это время на Серегу насели другие. Кто-то вырвал кол из забора, ударил Султана. Тот с визгом спрятался в конуру, и толпа мужиков облепила Сергея. Его били жестоко.

— Ребенка под колеса сунул, козел!

— Мокри его! Урыть надо, гниду!

— Вруби и за меня!

— Дай паскуде промеж глаз! — орали мужики, втаптывая Серегу в землю двора. И убили б, не подоспей милиция. Мужичью свору быстро раскидали по сторонам, подняли Серегу, завели в дом, принесли Наташку.

Тонька попыталась незаметно выскользнуть, но милиция придержала. Не пустила.

— Расскажи, что случилось на дороге! — попросил следователь милиции громадного потного мужика, ворвавшегося первым во двор Сереги.

— Да я этот поворот сто раз на день проезжаю. Товар вожу. С закрытыми глазами проскочу, каК в собственную жопу — пальцем. А тут, ну, блядь! Что такое? Каждую кочку в лицо, а эта откуда выросла? Что-то валяется! Я думал, из машины вывалилось. Едва успел тормознуть! Мордой в стекло вписался. Объехать никак! И только дверь открыл, тут этот барбос! Хвать! И поволок на рысях! Я за ним! А из тряпок, слышу, дитенок вопит уже усираясь. Я и смекнул, какая-то блядища угробить решила. Верняк сообразила. Там — без промаха, поворот слепой, не просматривается. Хотел ребенка отнять и к вам! Но куда там? Этот лохматый козел ухватил поудобнее и как зафитилил! Я за ним еле успевал. Он привел нас сюда. Мы к этому козлу еле достучались! — кивнул на Сергея.

— Я не подкидывал на дорогу! — взвыл хозяин и оглянулся на Тоньку, та стояла бледная, прислонившись к стене.

— Она — мать? — спросил следователь.

— Мать умерла. Это… подруга…

— А, блядь! Подруга, говоришь?! — вскипел громила и запустил в Тоньку табуреткой.

— А как она взяла ребенка? Вы договорились с нею? Решили избавиться от дочки? Сама она не могла пойти на такое? — давил следователь. И Сергей рассказал все, как было.

— Козел! Мудило! Сколько мужиков без баб детей растят! И на ноги ставят. Не доверяют блядям. А ты что? Говно — не мужик!

— Оформил бы в дом малютки. Года на три. Иль с какой-нибудь путней бабкой договорился, иль с бабой. Платил бы. И вырастили ребенка, помогли б! Ведь ты, козел, такие бабки зашибаешь на работе, какие другим и не снились! А так обосрался!

— Брешет он все! Не сама она отмочила! Он надоумил! — не верили свидетели.

Вскоре Серегу с Наташкой и Тонькой отвезли в милицию. Там он пробыл целый месяц. А потом был суд. Тоньку приговорили к пяти годам лишения свободы, Серегу к двум условно, с лишением родительских прав. Наташку он больше не видел.

Когда вернулся домой, бабка уже забрала приданое Насти, а соседи, завидев его, чуть ли в лицо не плевали. С работы уволили. С ним никто не хотел общаться.

В маленьком городе все знают друг друга. От Сергея отвернулись даже алкаши и бомжи. Именно в то время он понял, что нет наказанья хуже презренья. Он остался совсем один. Подолгу не выходил из дома, научился разговаривать с самим собой. И, может, свихнулся б, если б не Султан. Пес заменил ему всех.

Серега стал продавать из дома все, что купил, живя с Настей. Как трудно приобреталась каждая вещь, как быстро их выносили из дома. Еще быстрее таяли деньги. Пустело жилье. Поначалу продал мебель, посуду, ковры и паласы. Последним вынесли из дома телевизор. Больше продавать стало нечего.

— Эх ты, Сережка! До чего скатился! Спишь без простыней и подушки, даже укрыться нечем! А как хорохорился!. Хвалился, будто только на тебе все держится — на хозяине! А случилась беда — и не устоял. В грязь скатился. Все растерял. И себя… Нет человека. А ведь мужчиной рожден. Живешь хуже Султана. У того в конуре порядка больше, хоть и пес! — внезапно привиделась Настя среди ночи.

Серега мигом вскочил с койки. Весь в поту, он дрожал осиновым листом. Огляделся. Никакой Насти нет. Лег. И только закрыл глаза, снова ее увидел:

— Не пугайся, дурак! Живых бояться надо, меня не стоит. Хоть и подлец ты, а жаль тебя! Послушай! Наташку нашу удочерили хорошие люди. Ты ее больше не увидишь. А на работу сходи. Там директор сменился, тебя возьмут. Вернись в люди, возьми себя в руки. Иначе конец тебе… Поганой смертью уведен будешь. Задохнешься в канализации, откуда по пьянке не выберешься. Может, оно и правильно так-то было б. Да ведь любила тебя, дурака. Оттого и теперь жаль, — растаяла в стене.

Серега едва дождался утра. Умывшись, побрившись, пошел на работу, сомневаясь в правдивости услышанного. Но чудо! Его взяли на прежнее место. Он сам себе дал слово завязать с пьянкой. Это было легко сделать. Жадность сидела в нем крепкими корнями. Он работал в две смены. За полтора года отвык от дела и поначалу валился с ног от усталости.

Серега возвращался домой затемно. Но, работая среди людей, он гак и оставался наедине с самим собой. Эту пустоту надо было заполнить хоть кем-нибудь. И мужик начал приводить домой проституток. С ними все просто проходило. Этих баб не интересовали его заботы и репутация. Они знали, что утром уйдут отсюда навсегда иль надолго. Создавать семью с Серегой не хотела ни одна. Он был таким, как многие. А и бабы, оказавшиеся на панели, разуверились во всех и не искали тепла семейного очага, где нужно было о ком-то заботиться. Остыла душа, и сердце разучилось любить и верить. Сколько их перебывало здесь, не помнил даже Сергей. Он уставал от купленных ласк и потливых тел, от грязи и равнодушия.

А тут еще эти соседские насмешки. Мол, был алкашом, стал кобелем. То из дома все пропил, теперь себя по ветру пустил. Хуже своего Султана, вовсе человека в себе потерял…

Серега, может, и не обратил бы внимания на пересуды, но самому надоело жить вот так — гостем в своем доме. Но, приведя домой Любку, ни на что серьезное не рассчитывал и не ожидал, будто она застрянет у него дольше, чем на одну ночь. Она же и не думала ложиться с Серегой в одну постель. Предпочла спать на полу. С ним говорила о чем угодно, но не о сексе.

— Дай рубашку в стирку. А то вовсе грязная, глянь, колом стоит, — подошла к Сереге.

— Колом стоит, говоришь, — хотел приобнять бабу, но та выскользнула. Отошла на пару шагов, ждала, когда Серега снимет рубашку.

«Тьфу, черт! Во, влип! Баба рядом, а сплю один. Да еще брезгует мной! И сюда теперь другую притащить неловко. Эта кочевряжится! Хотя знала, на что шла. Для чего мужики баб клеят, даже дуре понятно!» — злился человек, сдирая рубаху с плеч.

— Ты б хоть матрас себе купил бы. И простынь. Все спал бы лучше. Сколько маешься? Иль не надоело жить, как бомжу? — стирала Любка рубаху.

— Началось! Еще никем не стала, а уже пилит, — поморщился Сергей и ничего не ответил бабе. Та допоздна отмывала окна.

— Зачем они тебе сдались? Через грязные ни хрена не видно. Теперь занавески нужно покупать. Мне что, других забот нет? — ворчал Сергей.

— О доме всяк хозяин думать должен, — услышал в ответ тихое.

— А ты чего тут указываешь? Ты кто тут?

— Я — никто. Да только в грязный дом одни беды приходят. Не бывает в нем тепла. Оттого и ты сиротой живешь, что не только дом, а и сам зарос коростой.

— Я зарос? Какого черта тогда прикипелась тут? Кто здесь держит тебя на цепи? — глянул на бабу, багровея.

— А ты не тужься! Не ори на меня! Не испугаешь. Я тебе никто. Вон бабы на работе обещали подмочь, подыскать жилье. Пойду к каким-нибудь старикам. Стану ухаживать за ними. Заодно угол дадут. Бесплатный. И заживу спокойно. Коль орать станешь, уйду к Надьке, поживу у ней, пока подыщут мне.

Сергей сразу умолк. Понял, он для бабы не единственный свет в окне, и она ищет возможность уйти от него. Не хочет оставаться, не строит планов на будущее, а значит, не нужен ей. И обидно стало.

«Вот и эта уйдет. Насовсем. Опять приведу сучонок. Какой там рубаху постирать? Снова в грязи зарасту, как таракан. Нет, хватит с меня», — решил помириться с Любкой и, выйдя во двор, нарубил дров для печки, сыскав на чердаке несколько досок, быстро сбил топчан. Приволок его в дом. И, поставив к стене, сказал примирительно:

— Все ж не на полу. Спи покуда так, дальше что-нибудь придумаем.

— Зачем старался? Может, завтра уйду, подыщут девки жилье.

— Живи здесь. Чего по углам бегать? Обвыкайся. И я с тебя ничего не потребую, — угнул голову Серега, понимая, что одиночество заело его вконец.

Шли дни, недели. Мужик не сразу заметил тихие перемены в доме. Выбеленные потолки и стены, отмытые стол и стулья, обмазанная, побеленная печь, отмытая до блеска посуда, чистые полотенца, он постепенно привыкал к ним заново. Его каждый вечер ждал горячий ужин. Серега приметил, что даже Султан стал поправляться. И на его боках уже не висела клочьями шерсть. Он спал в чистой конуре. А приглядевшись, приметил, что и во дворе нет ни одной соринки.

Любка никогда не хвалилась перед Серегой сделанным. Она старалась остаться незамеченной. Живя бок о бок с ним в одном доме, за все полгода не стала его любовницей. И, казалось, не связывала с ним свое будущее.

Ни на выходные, ни на праздники никуда не уходила. После работы спешила домой. Но в то же время никто из горожан не видел Любу и Сергея вместе.

— Живут они, а то как же! Образумился, кобель окаянный! Схомутала его баба! Говорят, с-под забору ее поднял. Да разве сыщет путную. Любой нынче рад. А эта, не гляди, что безродная, пьяной не видели и в доме хозяйствует. Набедовалась. И такому змею рада! Нынче — не то, что раньше. Теперь кто с яйцами, тот мужик, — шептали соседи.

— Не, не живут оне! Сама я подглядывала в ихний дом. Отдельно снят. Он — на койке, она — на лавке.

— А ночью сбегаются на полу! — усмехнулся Петрович.

— Да и белье евонное стирает. За спасибо?

— Чего судите судимого? Нынче ему одни потемки в судьбе! Дите просрал. Не будет ему доли за это! — поджимала губы бабка Насти.

Все эти пересуды слышала Любка. Копаясь в огороде, не от Сереги, от соседей узнала о мужике всю подноготную. И научилась втихомолку жалеть его. Знала но себе, как холодно жить в одиночестве, презираемому, нелюбимому.

Сергей постепенно привык к молчаливому присутствию бабы. И каждый месяц оставлял ей деньги на продукты. Из них она купила ему матрац и простыни, подушку и одеяло. Сама так и спала на голых досках. За все время купила себе дешевый цветастый халат и тапки. Мужик, приметив это, покраснел:

— Люб! — позвал бабу из огорода. Та от неожиданности в грядку лука села. Ушам не поверила.

— Чего тебе? Ужин на столе!

— Зайди. Надо! — не знал, с чего начать разговор.

— Что хотел?

— Возьми вот деньги. Купи себе постель. Слышь, спасибо тебе за все. Не враз увидел твою заботу. Отвык. Возьми, что надо…

— А ничего не нужно. Мне на работе обещают комнату дать. Совсем рядом с базой. Маленькую, но свою. Освобожу скоро тебя. Не хотела говорить. Думала уйти молча. Ты б и не хватился.

— Как это уйти? Почему? Тебе тут плохо? Хотя… Хорошего и вправду нет. Но зачем уходить? Разве мы мешали друг другу?

— Хозяйку себе подыщешь. А то чего я тут толкусь? Только баб от тебя отпугиваю. Все думают, что ты женат. Зачем лишние сплетни? Теперь тебе уже легче хозяйку присмотреть. А и мне пора о будущем подумать. Дал мне дух перевести в трудную минуту, на том спасибо тебе.

— Ты не спеши уходить, слышь? Я, конечно, не подарок. Сам знаю. Но скажу правду, не совсем говно. Есть и хуже меня. Еще неведомо, на кого нарвешься.

— Об чем завелся? Уж договаривай, коль начал.

— Да все думаю, с чего начать? — закашлялся Серега и смутился окончательно, заговорил охрипшим от волнения голосом: — Мы с тобой под одной крышей сжились. Не только тебе, а и мне лихо пришлось. Но ты в своей беде без вины осталась. А я свою — сам состряпал. Оттого застрял в говне по уши. Так бы и не выбрался из нее… Но, может, ты еще присмотришься? Не совсем я конченый. Может, получится у нас? — боялся глянуть на бабу.

— Знаешь, потом поговорим. Мне на огород надо, — выскочила из дома.

Любка не случайно взяла отсрочку. Ей нужно было разобраться в себе. Помороженная на первой любви, она долго не могла забыть предательства мужа. Ладно бы с чужой бабой изменил. Этот — с сестрой. Она ушла, оплеванная обоими. Не хотелось жить. Ведь никого не имела в своей судьбе, кроме этих двоих. Из-за них оказалась на улице. Ее не попытались вернуть. Никто не вспомнил, что ушла без копейки, в чем стояла. И муж, и сестра знали, где она работает. Но не поинтересовались, не пришли, не позвали.

Уже через два месяца узнала Любка, что бывший муж стал поколачивать сестру, обзывал шлюхой, подстилкой. Та плакала ночами. Ей, случись разрыв, уйти было некуда.

— Выкидыш у твоей сестры случился. В больнице лежит. А этот изверг, муженек ваш, даже не навещает. С сучками его видели. Вот беда! Либо заразу зацепит, иль с пути сковырнется, — говорили знакомые.

Люба понимала, стоило б навестить сестру, простить ее. Но… А разве она пожалела Любку?

Бабе вспомнился холодный дождь, промокшая скамья в парке. Мимо шли люди. Все принимали ее за проститутку, какую выгнал без оплаты недовольный клиент. Иначе почему она мокнет под дождем? У всех порядочных людей есть родня, друзья, соседи. Никого нет лишь у потаскух… Никто не поверил в беду. И даже Серега, слушая, усмехался. Любке обидно было. Но не переживший эту ситуацию другому не поверит. Так было всегда. Баба вскоре замкнулась, перестала рассказывать о себе. Да и кому? На работе не до разговоров. А дома лишь Султан ходил следом за бабой, взглядом умолял ее остаться в доме хозяйкой.

Сергей возвращался с работы поздно, усталый. Когда садился за стол, даже ложка падала из рук. Едва поев, ложился спать. А утром, чуть свет, выскакивал из дома.

Лишь однажды в выходной они поговорили. Рассказал ей мужик о себе. Ничего не скрыл. Все как на духу выложил. И в конце добавил, вздохнув тяжко:

— Потому не верил бабам. Снаружи все как ягоды. А на зуб возьми — в штопор свернешься! Кто мог думать, что баба эдакое отмочит? И не только себе, а и мне испоганит жизнь.

— Но ведь и ты от дочки хотел отделаться!

— В дом ребенка — на время, но не хотел губить!

— Чего ж сам не пристроил? Почему чужой доверил? Значит, не любил дитя! Потому и от тебя все отвернулись. Кстати, диспетчерша твоя вышла из тюрьмы?

— Тонька? Уже на воле. Видел я ее. Она от меня бегом. Вину помнит. Да только сам дурак! Я ведь вовсе не собирался ругаться с нею. Оба получили за свое. Счастье лишь в том, что Натка жива. Моя дочка! Как хочется увидеть ее! Жаль, что ничего нельзя вернуть, исправить. Я За свое поплачусь дорого. Никто не знает, сколько пережито и как измордовала память. Конечно, мог уехать в другой город. От людей и соседей. Но не от себя. Самое страшное впереди. Когда-то забудут мою ошибку люди. Но не я… А потому, чтобы немного забыться, убегаю на работу. Там меня ждут. Там не до воспоминаний. Я стал бояться одиночества. От него недолго свихнуться…

— А почему не найдешь себе жену?

— Такую как Тонька? С меня хватит. Скажешь, не все таковы? А жизни сколько осталось? Не хочу, не могу больше, — отвернулся мужик.

Любка поливает грядки. Ведь вот совсем недавно был этот разговор. А сегодня Сергей предложил ей присмотреться, остаться у него.

«Смешной! Его не предали, а он боится одиночества. Сам во многом виноват. А стал ли лучше с тех пор? Вряд ли», — сомневается баба.

— Бог в помощь! — внезапно услышала рядом и увидела за забором старушку.

— Ты что, новая жена Сереги? — оглядела Любку пронзительно.

— Не жена и не любовница! Никто я ему.

— Вместе живете и никем не приходитесь? — удивилась бабка.

— Никем. Он свою жену и сегодня любит. Настей ее звали. Все винится перед ней — мертвой. Живую, видно, не жалел. Кто ему ее заменит? Никто! Вот и живет сиротой. А и у меня судьба собачья. Не до мужика. Душу б сберечь. Вот и коротаем, как две сосульки в одной проруби. Друг друга не согреть, — вздохнула Любка.

— Настя внучкой моей была. Да что теперь ворошить? Не поднять ее, сколько ни жалей. А живому человеку, как ни плачь, о жизни надо думать. Немудро в земь уйти, мудрено удержаться на ней обеими ногами и корни свои в ней оставить. Иначе, на что небо коптите оба? Пусть ты не Настя, и он — не сокол, но вас сама судьба друг к другу толкнула. Не будьте слепыми. Может, у вас получится семья.

Любка, может, и присмотрелась бы к Сергею. Ведь вон сколько времени прожито рядом. Но вдруг на работе ее позвали за ворота.

— Тебя просят на минутку выйти!

— Кто?

— Не знаю! Мужик какой-то!

Люба вышла и опешила. Юрка! Ее муж. Бывший… Стоял у ворот, переминаясь с ноги на ногу.

— Ты звал? Что нужно? — нахмурилась баба.

— Домой возвращайся! Хватит шляться! Надоели вы мне обе!

— Иди отсюда знаешь куда! Ни она, ни ты не нужны мне! Как схлестнулись, так и расхлебывайте! — повернула во двор.

— Любка! Стешка помирает. Не вернешься, выкину на улицу ко всем чертям. Я не буду с нею возиться. Поняла? Потом не взыщи, коль средь улицы сдохнет!

— Что с нею? — остановилась онемело.

— Опять выкидыш! Уже второй!

— Вызови врачей!

— Приехали! Да толку мало. В больницу не взяли. Говорят, мест нет. А она кровью залилась. Случись что, из меня крайнего слепят. Я не хочу в дураках оставаться. И, если не вернешься, на пороге больницы Стешку оставлю.

Любка, отпросившись, помчалась к сестре.

Та лежала в постели и не смогла встать. Лишь стонала, кусая почерневшие губы.

— Давно были врачи?

— Утром приехали. Да что с них толку. Назвали ковырялкой, сделали укол, в больницу не взяли. Сказали, таких полно. Бросили как собаку. Не верят, что сама ничего не делала. А и. сохранять уже некого. Крови много вышло. Наверно, за тебя нас с Юркой Бог наказывает, — всхлипнула Стешка.

— Успокойся, я давно простила вас! — подошла к телефону, долго говорила с диспетчером неотложки. Успокоилась, лишь когда ей сказали, что скорая приедет через десяток минут.

Любка подошла к Стешке, взяла ее руку в свою ладонь. Почувствовала холод и дрожь.

— Стешка, погоди немного, врачи вот-вот приедут.

— Не спасут они меня. Поздно. Я виновата во всем. Теперь не исправить, и ты остаешься одна. Если сможешь, прости Юрку. Пусть вся вина на меня ляжет. Нельзя, чтоб все в этой жизни несчастными остались. Надо, чтоб кто-то умел смеяться.

— Нет, Стеша! Не вернусь к нему. Не все забыть можно. Простить — прощу. Но жить с ним не смогу, — увидела слезы на глазах сестры.

— Мы больше не увидимся! Вспоминай меня хоть изредка. Не все меж нами было плохо, — попросила Стешка уже из машины.

Она оказалась права. Врачи не смогли спасти. И Любка, сбиваясь с ног, готовилась к похоронам сестры. На третий день, свалившись от усталости, уснула за столом. Очнулась от громкого голоса. Кто-то требовательно взял ее за локоть:

— Я тебя только под землей не искал! Пошли домой! Пора и о себе вспомнить! — увидела Сергея, взявшегося неведомо откуда.

— Погоди! Сегодня Стешу надо схоронить!

— Ты что? Посмотри, чем занят ее муж! — указал на Юрку, уже валявшегося в постели с какой- то бабой. — Он еще не одну в гроб загонит! И тут же утешится. Пусть хоть с последним справится сам. В этом — его вина. С него она не снимется. А ты уходи! Он и тебя, и ее, даже мертвую, опозорил. Куда уж хуже? Пошли отсюда! — потащил за руку.

— А Стеша! Она при чем? — плакала баба.

— Оживить не сможет! А вот урыть сумеет! Этому его учить не надо! Пошли домой! Тут мы лишние!

— Мне проститься с нею надо! — плакала Люба, даже не вникая в суть сказанного.

— Ты прости ее! Это важнее. И пошли домой. Здесь без тебя обойдутся. Никто не будет по ней плакать. Лишь ты. Я не хочу, чтобы тебя высмеивали. Не упирайся! Я не пущу! — впихнул Серега женщину в автобус. И, впервые оказавшись вместе с нею на людях, утешал, успокаивал как мог.

Он вел ее по своей улице, крепко держа Любку за локоть:

— Да угомонись. Не вой! Она сестра, но почему ни разу не пришла на работу к тебе, чтоб узнать, жива ли ты? Лишь перед смертью осчастливила и позвала. А ты воешь! Она выкинула из дома. Из-за нее бил муж. По ком ревешь, глупая? Мертвую жаль? Ты лучше меня живого пожалей. Я все три дня немытый и некормленый, как беспризорный барбос тебя разыскивал. Портки та булавке держатся с голодухи. Весь в поту, скоро шерсть клочьями полезет. Ты и не вспомнила про меня. А разве нужна теперь Стешке? Ей едино, кто похоронит. Зато мне — нужна. Всегда! Слышишь! Я без тебя скучаю и тоже выть научусь. На всех разом. Не веришь? — взвыл среди улицы. И Любка вымученно рассмеялась. Серега так долго добивался этого, что сразу вошел в раж: — Бросила нас с Султаном ни за что ни про что! Вовсе ни в чем не виноватых. И забыла, а мы без тебя в коросте и блохах потонем. Тебе не больно, а мы без тебя мучаемся! Два мужика! Красавцы! Молодые! И ни за что осиротели! Да мы за свою хозяйку любому яйцы откусим. Не веришь? Спроси Султана! — открыл калитку во двор. Провел Любку на крыльцо, не таясь соседей.

Люди видели, как вспыхнул свет в окнах дома. Как усталая женщина, постояв перед Серегой с минуту, спросила его о чем-то и, припав к мужику, обвила руками шею.

В доме было тихо так, что слышалось робкое повизгиванье пса во дворе. Он знал, хозяевам теперь не до него, но и Султану, как всему живому, сильнее жратвы и воды хотелось немного внимания и тепла. Он тоже ждал и любил. Он тоже помогал людям найти друг друга. Одно не мог понять, зачем им было нужно расставание? Ведь после него, даже при самой радостной встрече, дрожат в глазах слезы боли…

Глава 3 ЧУЖАК

Дом этого человека стоял особняком от всех. Глубоко во дворе, увитом зеленью, утопающий в цветах, он словно отступил из общего строя на несколько шагов, не пожелав быть таким, как все, равным среди других. Он выделялся замкнутостью и мощью. Его сверкающая железная крыша виднелась издалека. Могучие кирпичные бока говорили, что хозяин очень ценил надежность во всем и жил в своем доме, ровно в крепости.

Этот особняк был обнесен высоченным забором из арматуры. И на все окружающее смотрел свысока, со стороны, тремя громадными окнами.

Владельца этого дома видели соседи лишь из окна черной модерновой машины, на какой он выезжал в город. Человек ни с кем не разговаривал, не здоровался и никого не замечал. Люди знали о нем лишь то, что он приезжий, не из местных, чужак и не стремились познакомиться с ним поближе. Этот дом он купил уже готовым. Прежний хозяин обосновался за границей, а дом, как говорили горожане, продал в спешке. Его обставили и озеленили по слову нового хозяина. Имелась ли у него семья и родня — не знал доподлинно никто, лишь слухи призраками ходили. Они, как всегда, сопутствовали всему неизвестному, загадочному.

— Ворюга ён наипервейший! Иначе откуль у него столько денег, что и дом, и машину купил? За нашу получку иль пензию на гроб не наскребешь… а уж про поминки и не говори! А у этого, окромя всего, морда в машине не помещается, щеки, того гляди, наружу полезут. Чисто боров! Такие всю жизнь крадут! — говорила одна из старух.

— Не, он не ворюга! Таких нынче прорва. Ен- тот — убивец! Не иначе! Вы, девки, погляньте на евоные руки, оне, что у медведя! Коль словит кого за голову, враз выдернет с корнями и пернуть не успеет. А бельмы? В них погибель! Мороз до жопы дерет, глянув на ево! — перебивала соседку Настина бабка.

— Раскудахтались, что куры на нашесте! И никакой он не вор и не убийца! Нынче их всех отлавливают. Но этот — с самой Колымы! Там всю жизнь студился. Нынче к нам приехал — отогреваться! — встрял Петрович.

— И мы про то, что добрые люди сами по себе на Колыме не живут. Согнали туда не за добрые дела! Видать, прохвост редкий иль урка! — спорили бабки.

— Ни с кем не знается, не здоровается, сущий зверюга! А и говорить с ним жутко, того гляди — зарычит иль завоет в ответ, — передернула плечами

старая Авдотья и, глянув на открывающиеся ворота дома, сказала свистящим шепотом:

— Тихо, девки! Едить антихрист! Гля! Во морда! Толще коровьей задницы! Ну и бугай!

Чужак осторожно проехал мимо старух, не облив, не забрызгав грязью ни одну. Он даже не оглянулся, не кивнул. Это задело самолюбие соседей, и вслед чужаку посыпались новые домыслы.

Жители улицы, как и все, не любили неизвестное, скрытное, не умели жить за семью замками и предпочитали не таиться друг от друга. Хорошо иль плохо — ближний сосед лучше дальней родни. Это правило въелось в плоть и кровь. Здесь сосед к соседу мог прийти не робея даже среди ночи. Такое не возбранялось никому. А потому каждый был понятен и в случае нужды, беды иль радости, помогали друг другу без лишних слов. Поддержать умели делом и смехом. Но этот новенький никак не вписывался в устоявшиеся обычаи и правила улицы.

— Надысь я коз пасла за огородами. Прохожу мимо дома этого змея и слышу, как в открытом окне то ль поют, иль орут:

… давай, давай, наяривай, наяривай, наяривай…

Мне аж гадко стало! Ну, что это? Мужуку уже годов немало, а он — бандитское орет иль слушает. Не совестно? Кого наяривать в его годы?

— Выходит, он педераст! — сказал Петрович.

— А что за люди такие? — развесили уши бабки.

— Ну, это когда мужик с мужиком живут, как муж с женой…

— Да как такое можно? — не поверили бабки.

— Нынче все возможно. И такое! Развелось всяких, хоть пруд пруди. Но сами посудите, с бабой никогда не видели. В доме тож не приметили ни одной. Только мужики. Вот вам и довод, кто он, этот чужак, — прищурился Петрович.

— Господи! Срам какой! Улицу споганил. Зачем только у нас поселился? Купил бы дом в другом месте! — завздыхали старухи.

— Гля! Вертается этот жопошник!

— У! Змей бесстыжий! — плевали, крестились, отворачиваясь, краснели…

А человек, свернув к дому, негромко просигналил и, въехав в ворота, скрылся в зелени кустов и цветов, неслышно взошел на крыльцо. Огляделся, вдохнул полную грудь свежего воздуха, улыбнулся синему небу, теплому солнцу, сел в тени цветущей сирени отдохнуть, услышал тихий звон фонтанчиков возле беседки, засмотрелся на струйки воды, играющие на солнце разноцветной радугой, и задумался. Легкая тучка стерла улыбку с лица, оно стало печальным, серьезным, а потом и вовсе холодным, жестким и злым. Как быстро уносит человека память на громадные расстояния. Не спросив разрешенья, вырывает из солнечных, ясных дней, отбрасывая далеко назад, на многие годы, возвращая в холодную, седую Колыму.

Мишка даже в самых страшных снах не предполагал, что когда-нибудь окажется на Северах. Не было к тому причин и повода. Даже сорванцы- одноклассники не лезли к нему, считая Мишку гением, самым умным пацаном во всей школе. Ее он закончил с золотой медалью и с первого захода поступил в политехнический институт.

Селиванову прочили будущее большого ученого, светилы науки. Оно и немудрено. Мишка был победителем всех олимпиад, гордостью школы. Его фотография не снималась с доски Почета. И все, кто знал мальчишку, считали его без пяти минут профессором.

Он никогда ни с кем не ссорился и не дрался. Не было поводов. Девчонки его попросту не интересовали. Он шел к своей цели, не оглядываясь по сторонам. И, став студентом, вскоре был любимцем курса, преподавателей.

Рослый, добродушный, он совсем не походил на плюгавых задохликов-зубрил. Ему все давалось легко, шутя. А потому именно Михаилу Селиванову надо было идти во главе институтской колонны вместе с лучшими студентами. Он должен был нести большой портрет Генсека.

Стоял ноябрь. Необычно пасмурный и холодный. Колонны демонстрантов, в ожидании своей очереди прохождения по площади мимо трибун, скучились на боковой улице. Кто-то пил пиво, другие нашли что-то покрепче. Предложили Селиванову:

— Глотни! Согрейся!

Мишка и впрямь посинел от холода. Стучали зубы. Жидкая куртка не грела. Замерзли ноги. Руки не сгибались. Но выпить отказался:

— Ничего! Когда вернемся, отопьюсь чаем. Мать малиновое варенье прислала. Вот и согреемся все вместе! — Увидел, что колонна института уже строится на выход к маршу, заспешил на свое место, поднял высоко над головой портрет Брежнева и пошел, приказывая всему телу — удержаться, не подвести.

Студенты поравнялись с трибуной под праздничный туш и крики «Ура!», когда шквалистый ветер, хлестнув по лицам, обдал демонстрантов волной холода. И Мишка не смог удержать портрет Леонида Ильича. Он выпал из рук на асфальт, под ноги колонне. Брызги стекла разлетелись в разные стороны. Селиванов хотел вырвать портрет из-под ног, но тот уже растоптали ногами уставшие от холода люди. Кто-то из журналистов, снимавших парад на кинокамеру, сочувственно покачал головой. Мишка не понял значенья тяжелого вздоха. Ему не привелось вернуться в институт. Скрутили мигом двое дюжих молодцов в первом переулке и, затолкав в крытую машину кулаками, повезли подальше от праздника и чая с малиновым вареньем. Селиванов не сразу понял, что попал в руки чекистов, и отмахивался отчаянно, восприняв случившееся за хулиганскую выходку.

— Зря стараетесь! У меня ни шиша нет! — кричал чекистам.

— А это мы посмотрим!

— На пиво не наскребете! Я же студент!

— Тем легче тебе будет! — усмехались чекисты и, затолкав в бетонный подвал, измесили Мишку дочерна. Потом было следствие, долгие глупые допросы. Мишка воспринимал их как глумление над собой. Его — лучшего студента, обвинили в политическом терроре, осмеянии личности и авторитета Брежнева, а через него и всей державы.

Напрасно ходатайствовали за Селиванова преподаватели и студенты, доказывая, что происшедшее — чистая случайность, и Мишка не готовил это специально. Им пригрозили, что разберутся с каждым в отдельности… И вскоре о Селиванове постарались забыть. Он три месяца просидел в одиночной камере, поверил, что за роковую случайность может поплатиться жизнью, когда его среди ночи вытолкали в коридор. Последний допрос…

— Чистосердечное признание облегчит вашу участь! — предупредил следователь. Но Мишке не в чем было признаваться.

Вскоре состоялся суд. Сплошной фарс. Ему дали десять лет. За что? Мишке не верилось в реальность происходящего… А чтобы до него быстрее дошло, его отправили на Колыму.

К тому времени Колымская трасса была давно проложена. И теперь здесь не нуждались в дорожных рабочих. Но было на Колыме свое наказание, на какое сгоняли людей со всех концов света. Это прииски… Здесь добывали золото для державы не сотни, не тысячи, а десятки тысяч человек, зэки — дармовая рабочая сила, ею пользовались начальники зон по своей прихоти и капризу.

Здесь, в Сусуманской номерной зоне, зэков наказывали и миловали не по закону, а по настроению. Да и сами заключенные делились на категории. Уважаемыми были воры, презираемыми — политические. Именно в эту категорию и попал Михаил Селиванов.

В бараке, куда его втолкнула охрана, не было свободных шконок, и зэки спали на полу вповалку. Несносные грязь и вонь, вши, это были лишь цветочки, в сравненье с тем, с чем пришлось столкнуться вскоре.

— Ты с чем загремел сюда, малец? — спросил Мишку худой до прозрачности дедок.

Парень рассказал, видя, что его внимательно слушают и другие.

— А я за анекдот влетел!

— Я — за письмо, верней за жалобу, какую отправил Ильичу. Думал, поможет, разберется. На председателя колхоза жаловался. Он ворюга! Да вишь, как подмогнули? Нынче воры в почете! Их, даже когда сажают, вскоре амнистируют. Нас, от звонка до звонка, как цепных собак держат. Кто доживет, тому повезло.

— А разве участников войны не милуют? — удивился Мишка.

— Отпускают иногда. Но не с моей статьей. Я тут издохну. До воли не доживу.

— Почему?

— Туберкулез! В активной форме. Скоротечный. Да и не у одного меня. Уже половина им хворает. Перезаразились друг от друга. В месяц до тридцати передыхает. Может, и тебе повезет скорее сдохнуть, меньше станешь мучиться, — закашлялся старик и сплюнул сгусток крови. Мишка в ужасе отскочил, а дедок скрипуче рассмеялся: — Сдохнуть боишься? Дурак! Тут это награда. Ты мне магарыч задолжаешь, коль от меня заболеешь. Тут жизнь — хуже каторги. Смерть — это счастье. Помяни мое. Спеши захворать.

Мишке показалось, что дед не в своем уме. Ну, да старый, какой с него спрос, не придал значения услышанному, а на следующий день вместе со всеми его погнали на работу.

Селиванов никогда не имел золота. И хотя на других видел, сам не стремился купить его. И был абсолютно равнодушен к металлу.

Но одно дело человек. Он мог иметь иль отказаться. Державе оно было необходимо. И добывали золото в Сусумане по-разному.

На этом карьере работало больше тысячи зэков. Его заливали водой почти до краев. Потом эту воду сливали из карьера через гидроциклон и вибросита, а в карьер сгоняли зэков. Утопая в грязи и глине по уши, они вытаскивали из этой слякоти все, что походило на золото. От песчинок до самородков. Ковырялись в этом болоте до одури. Когда все было истоптано и проверено, котлован вновь заливался водой. И так все время. За световой день каждый зэк должен был собрать не меньше ста пятидесяти граммов золота. Ровно такую пайку хлеба получали выполнившие норму по возвращении в зону. Перевыполнившим давали миску баланды, иногда даже стакан чаю. Тем, кто не набрал, отвешивала щедрые оплеухи охрана. Без меры, с добавкой. О хлебе им приходилось забывать.

Уже на третий день увидал Михаил такое, от чего его замутило. И к зэкам своего барака он перестал относиться с состраданием.

Выпустили воду из котлована, и зэки, не ожидая окриков охраны, сами полезли в него, торопясь первыми попасть на дно. Именно там всегда бывало больше всего золота. Вот так и ухватили двое один самородок. Он весил не меньше трехсот граммов, и никто не хотел уступать. Дряхлый старик и молодой мужик смотрели друг на друга ненавидяще.

— Эй, мужики, давай сюда! Гляньте на цирк. Что сейчас будет! — заранее потешалась охрана.

Двое зэков вцепились в самородок так, словно от него единственного зависела жизнь и судьба каждого. Они отталкивали друг друга. Грозили, ругались, дрались без жалости. Никто не хотел уступать. И когда старик понял, что силы начинают сдавать, он поддел молодого коленом в пах изо всей силы. Когда тот упал, он дернул на себя старика, пытаясь ударить его головой в лицо. Старый прием. Он хорошо был знаком деду. И оказавшись совсем близко от молодого, глаза в глаза, старик лишь на миг припал к его глотке зубами. Рванул коротко и резко. Молодой зэк дернулся, захрипел. На шее фонтаном била кровь. Дед спокойно взял самородок из руки умирающего, положил в сумку па дно. И, обтерев рот, кинулся в гущу зэков, там тоже шла драка за самородок.

Лишь через пару недель, приглядевшись внимательно, увидел Селиванов, что не все зэки ищут золото. Иные наблюдают, кто больше соберет. А в конце дня — воруют или отнимают силой.

Пытались налететь и на него, сшибить с ног. Зажав нос и рот, хотели отнять у задыхающегося. Но либо враз отлетали, либо нагонял. И тогда укладывал одним ударом, забирая все разом. До песчинки. Вскоре желающих поубавилось. Обломал прыть. А возвращаясь в барак с работы, уже не слушал жалобы на судьбу и несправедливость властей. Мишка перестал верить в жалостливые истории, понял, здесь, на Колыме выживет лишь тот, кто сильнее. На знания и способности рассчитывать не приходилось. Эти понятия были чуждыми, лишними на Колыме. Мишка быстро вжился и приспособился. Он стал хищником — хитрым и коварным. В отличие от всей серой массы, он умел думать. Наблюдая за зэками, добычей золота, он делал свои выводы. А когда их проверил, результаты потрясли. Он ликовал, но ни с кем не хотел делиться своим открытием. Это было гораздо весомее того розового будущего, какое намечал в юности.

«Даже самая светлая голова, великий гений, не гарантированы от чьей-то глупости и расправы за призрачное преступленье. Зачем помогать власти, для какой портрет немощного старика дороже человечьей жизни? Что толку в том, если я стану ученым? Зэки нужнее! Их пользуют, как быдло. Нет грани между идиотом и академиком. Сколько светлых умов навсегда остались здесь? Их втоптали в грязь. Вместе с идеями, изобретениями, забыли навсегда. И меня ждет их участь, если ничего не пойму. Надо выжить. Это первое! Потом воплотить в жизнь свое», — думал Мишка и стал жить в бараке обособленно от других. Он всегда выполнял норму. Может, потому, когда через пять лет умер Брежнев, администрация зоны подала документы Михаила на помилование. Но… Не повезло. Прошло еще три зимы, прежде чем об освобождении Селиванова заговорили всерьез. Он уже был бугром барака. И не только политические, а вся зона знала и считалась с Селивановым.

Колыма изменила Мишку до неузнаваемости. Куда делись былое радушие и доверчивость? Вместо синего, безоблачного неба в глазах — грозовые тучи. Упрямые, глубокие складки на лбу. Бледные, жесткие губы и голос, так похожий на раскаты грома. От общения с ним не по себе бывало даже фартовым. А уж эти — всякое видели.

Ему едва исполнилось тридцать лет. А голова стала совсем седою. Он держал в своих руках почти половину зоны. Его слушали беспрекословно. Знали, от одного его слова зависит жизнь каждого. Он многих уберег от самосудов и расправ. Других от голодной смерти. Но так и не заимел друзей. С воли иногда ему приходили письма и посылки из дома. Михаил щедро делил гостинцы. Но угощал не всех, а лишь тех, кого заранее выбрал себе на будущее.

Никто не рисковал напасть на него с кулаками, сказать вслед обидное слово. Знали, за Мишкой не задержится ответное. Многие зэки боялись его взгляда. Злить Селиванова не решался никто.

Все знали его взрывной характер и убедились, что в ярости он может наломать немало дров.

Добыча золота на Сусумане шла и зимой, но не в карьерах, а на рудниках. Иные из них были отработаны еще при царе, но не тщательно, кустарным способом. На таких рудниках большого золота, как правило, не было. И всякий самородок считался целым событием. Именно на таких полузабытых, заброшенных старателями рудниках и работали зэки. Там часто случались оползни и обвалы. Людей заваливало породой так надежно, что спасти удавалось редко. Да и не переживала администрация зоны. Не беспокоилась о креплении кровли в штольнях, выработках. Ведь материал надо было привезти с материка, оплатить. А вот зэков всегда хватало. Их привозили бесплатно. За их жизни никто не отвечал. Чем дешевле обходилась добыча золота, тем больше поощрений получала администрация. И хотя работа на руднике была много опаснее карьерной, зэки охотнее шли на рудник потому, что там не устанавливалась жесткая, неумолимая норма добычи. И потому кормили всех одинаково. Люди получали возможность хоть раз в неделю помыться в бане.

Конечно, все знали о завалах. Но они случались слишком часто, а потому зэки привыкли к ним, как к неизбежности. Они тоже слышали, что в том же Сеймчане золото добывают драгами — промышленным способом, что кустарщина там забыта и золото оттуда увозят машинами каждую неделю, не то что из Сусумана — раз в месяц. Там не знали гибели людей на добыче. Но… Это была другая зона. Туда не попадали политические.

А в Сусумане привыкли ко всему. Попадал под завалы и Селиванов. Уже в первую зиму не повезло. От жутких морозов треснула кровля и на головы посыпалась порода. Заскрипели стойки.

— Мужики, хана! Пыли на выход! — успел крикнуть один из зэков и первым нырнул из выработанной штольни. За ним остальные. Мишка оказался последним. Треск и грохот над головой услышал одновременно. Это было последнее. Потом наступила темнота. Очнулся от удушья. Хотелось пить. Но даже пошевелиться не мог. Все тело будто связано. Понял, попался надежно, но сам себе приказал — не паниковать.

Понемногу расшевелился. И как только смог освободить руки, стал выгребать себя из завала. На его счастье, он оказался не столь серьезным. И на четвертые сутки выполз из рудника. Весь в земле, даже лицо стало землистого цвета. Больно было дышать. Отказывали ноги и руки. Мутило. Едва выбравшись из рудника, Мишка потерял сознание. Охранник глазам не поверил. Селиванова все считали погибшим. А он вылез…

— О страхе надо забывать, когда привалило! Надо заставлять себя выжить и отнять, сбежать от самого черта из ада, потому что наш зэк живучей всякой нечисти! — смеялся Селиванов. Но… Не простил тех, кто, успев уйти из завала, не помогли ему, бросили, оставили в руднике. Он вышел. Но четверо других задохнулись. Их тоже не спасали. Сами не сумели выбраться. А через несколько недель, с теми же спасшимися, попал бы под новый обвал. Но успел… Услышал. Ушел вовремя, предупредив лишь троих… Да и потом случалось всякое. Работая в руднике, Селиванов научился слушать всякий звук и моментально ориентироваться. И все же случалось не раз, когда земля оседала на головы мигом, не предупредив треском, шелестом породы, вздохом или пощелкиванием стоек. И тогда Мишку вытаскивали те, кого он спас, предупредил, вывел, выволок.

В последний раз его вытянули на шестой день. Никто не верил, что тот будет жив. Ведь столько дней без воды! Но Мишка не умер…

Восемь долгих лет провел он в зоне. Не раз выживал чудом. И не только в завалах. Случалось, в первые три года ломали его зэки, налетали сворой, без причин. Куражились. Он отбивался. Бывало, вламывали за пайку хлеба, какую хотели отнять. Он дрался из принципа. Сам мог отдать и последнюю корку, но отнимать у себя не позволял никому.

Михаил Селиванов не придавал особого значения письмам девчонки — бывшей одноклассницы. Шурка не скрывала, что Михаил ей нравился. А потому никогда не упускала его из виду. Именно из-за него поступила в политехнический, а не в медицинский институт, как мечтала в школе. Она единственная, не испугавшись чекистов, была на суде и, узнав адрес зоны, постоянно писала Селиванову. Она вязала для него носки и свитеры, шарфы и варежки, высылала их ему. Он, краснея, иногда отвечал. Михаил плохо помнил ее. Никогда не оказывал внимания, но теплые вещи, какие получил от нее, очень пригодились.

Александра не была навязчивой в письмах. Она ни о чем не просила, не требовала, лишь сообщала о новостях. Спрашивала, как живет Мишка, когда предполагается его освобождение. Она даже не упомянула о множестве жалоб, написанных ею в разные инстанции по делу Селиванова. Ее терпенью мог позавидовать любой адвокат. Шурку не сломали многочисленные отказы о пересмотре дела. Она упрямо добивалась своего, не доводясь Мишке никем. Шли годы. Девчонка-одноклассница стала девушкой. Закончила институт. Стала работать. Случалось, ее пытались припугнуть чекисты за половодье жалоб, но Саня не сдалась. Она ездила на приемы в Генеральную прокуратуру, доказывала, убеждала, удивляя своим настырством даже заскорузлых чиновников из аппарата прокуратуры. Бывало, и она плакала от бессилия и неудач. Но быстро брала себя в руки.

Но однажды даже глазам не поверила, получив ответ на очередную жалобу:

— Дело Михаила Селиванова направляется на новое рассмотрение в прокуратуру по месту осуждения…

— Чего радуешься? Еще неизвестно, как рассмотрят! Может, хуже сделают. Прибавят к тем отбытым годочков пять. Мишка тебе за эту помощь спасибо не скажет! — вставила занозу сомненья в душу дочери Шуркина мать.

— Не может быть! Пересмотр никогда не ухудшает положение осужденного! — вспомнила Александра.

— Это раньше! Теперь законов нет!

— Если б они были, Мишка не сидел бы! — разозлилась Шурка и написала Михаилу о предстоящем. Тот еще не получил письма, как его вызвали в спецотдел зоны и объявили, что в результате нового рассмотрения уголовного дела сделали вывод, что его возбуждение, арест и осуждение незаконны…

Мишка, собиравшийся в рудник на смену, не сразу понял, что это сообщение касается лично его.

— Вы свободны. Теперь слово за прокуратурой! Пусть она выполняет свои обязательства по компенсации морального ущерба! У нас к вам претензий нет. Собирайтесь! Сегодня вечером уходит машина в Магадан… — Вряд ли получите компенсацию. Теперь в стране совсем иная ситуация. И в прокуратуре! Ну, кем вы вернетесь? Как станете жить? Ведь ни образования, ни специальности нет и продолжить обучение не сможете. Оно теперь платное. Стоит немало. Где деньги взять? А вот у нас предложение к вам имеется. Мы знаем, что человек вы — незаурядный. С хорошими организаторскими способностями, не без смекалки, трудолюбив и порядочен. Потому предлагаем вам…

— Совместная компания по добыче золота? С американцами? Да если они узнают, кто я, не согласятся со мной работать! — не поверилось Селиванову.

— Не за воровство был судим. Они эту разницу знают. И сработаетесь. В зоне о вас очень высокого мнения остались. О вас легенды ходят. Вот и пригодится опыт. Зарубежка ценит честность в людях. Мы вас и отрекомендуем. Это будет нашим извинением. И еще! Понадобятся люди! Наши! Какие смогли бы работать в компании безупречно. Если есть на примете такие, назовете их нам. Зарплаты там высокие — в валюте. Работать будете по контракту, с обоюдным соблюдением обязательств.

Селиванову на размышление дали три дня. Ему хватило ночи. И его в тот же день познакомили с шефом совместной фирмы. А через два дня Михаил получил официальное предложение и контракт.

Все его пункты устроили человека. Ведь компания не только гарантировала сказочную зарплату и жилье, но и развязала руки в подборе кадров. Он назвал лишь тех, кого знал все восемь лет, на кого мог положиться как на самого себя…

А через месяц, получив письмо от Александры, все понял. И решил не писать ей. Уж слишком долго идут письма с Колымы. И заказал разговор по телефону.

Михаил никогда не ухаживал и не встречался с девушками. Не знал, с чего начать этот первый, такой серьезный разговор. Но откладывать его не было смысла:

— Шура! Это я! Михаил Селиванов! Помнишь такого?

— Еще бы! Ты откуда звонишь?

— Из Магадана! С самой Колымы! Я остаюсь здесь!

— Почему? Тебя не освободили?

— Я — вольный! Надо заработать. Есть возможность! Заключил контракт на пять лет!

— Зачем?

— Так надо!

— А как же я? — услышал дрогнувший голос.

— Приезжай! Ко мне! Насовсем! Деньги на дорогу вышлю! Согласна? — вытер испарину.

— Конечно!

Через неделю встретил ее в аэропорту. Ни за что не узнал бы, если б не окликнула.

Где та робкая девчонка с озорной челкой и смешливыми серыми глазами? К нему подошла серьезная женщина. И только улыбка да голос напомнили отдаленно забытую девчонку.

— Ну, здравствуй! — обнял Мишка неуверенно. И заметил седину, сверкнувшую на ее висках.

— Мишка! Бедный мой мальчишка! Как ты изменился, как стал похож на Колыму, — вырвалось невольное. Она оглядела его пристально. — А знаешь, все ж мы дожили до этой встречи! Я ее как сказку ждала. А она заблудилась на Колыме. И все опаздывала.

— А ты ждала? — посочувствовал Мишка.

— Потому что эту сказку я любила с самого пятого класса. И никакую другую не хотела знать.

— Спасибо, Шура! Милая моя девочка! Одна на целом свете только ты и любила меня! Видно, потому я выживал! — Взял ее руки в свои, заглянул в глаза, прочел в секунды все — без слов. И впервые отчаянно пожалел, что еще тогда, много лет назад, не оглянулся, не встретился с нею взглядом. Быть может, сжалилась бы судьба и не было бы этой долгой разлуки и проверки Колымой.

С приездом Шуры в жизни Михаила Селиванова изменилось многое. За годы заключения он понял главное — за что нужно уважать человека.

Шура… Как мало знал он о ней. И не случись беды, даже не обратил бы на нее внимания. Может, нашел другую. И мог ошибиться в выборе. К Шуре не нужно было присматриваться, проверять, убеждаться. И Михаил был бесконечно благодарен судьбе.

Он работал. А вечером спешил домой. К ней — единственной на всем свете. Вечерами они сидели у камина и Михаил рассказывал жене, как жил и работал в зоне. Поначалу при воспоминаниях сжимались кулаки и виски заливало потом. Случалось, ночами кричал во сне. Снова привиделся обвал на руднике. Из него и во сне непросто выбраться.

— Миша, родной, успокойся, — утешала мужа Шура.

Первые месяцы часто вскакивал среди ночи, хватался за сигареты, курил до утра.

Мучительным был первый год. Отбывал наказание в зоне, в снах видел волю. Освободившись, памятью застрял в зэках.

Годы заключения сказались на всем. Ведь вот сам выбирал на работу каждого человека. Из зоны вызволил. Со всеми все обговорил, компания с ними заключила контракты, а в первую получку двое напились и не вышли на работу. У Селиванова в глазах потемнело. Сам поехал в общежитие. Ураганом ворвался в комнату. И сорвав мужиков с постелей, вкинул обоим так, что мигом протрезвели. На бегу в портки вскочили. Не важно, что надели их задом наперед, а рубашки наизнанку, туфли не на ту ногу, о шарфах и шапках даже не вспомнили. Раньше, чем Мишка на своей машине, примчались бегом на работу. Хмеля ни в одном глазу. Зато все лица опухшие, в синяках.

— Что случилось с людьми, Михаил? — спросил американский партнер.

— Ничего! Просто воспитательную работу провел, — отмахнулся Селиванов.

Американец весь день наблюдал за этими двумя. Ему все не верилось, что они смогут работать и не свалятся замертво. Но мужики даже в туалет не решались отскочить, не пошли на перерыв. И после смены работали еще два часа, ровно столько, на сколько опоздали. Они боялись оглянуться в сторону Селиванова. Даже спинами чувствовали на себе его взгляд. С того дня об опозданиях, прогулах забыли.

Однажды решил Михаил проверить бытовки. Едва заглянул в курилку, побелел. Дым коромыслом. В пепельницах и на полу кучи окурков. Стулья в беспорядке, на столе грязь.

— Дикари, вашу мать! — втолкнул в бытовку двоих мужиков и сказал, закрыв за собою двери: — Чтоб через час все блестело! Дошло? Еще раз засеку, вломлю так, что мало не покажется!

Он не стал проверять. Знал, все сделают как надо. С тех пор не только в бытовке, а и в комнатах, в душевой и в столовой все сверкало.

— Лицо свое не роняйте! Не позорьте себя ни перед кем! Пусть не только иностранцы, а и свои не скажут вслед вам обидное. Мы не просто люди, не шпана, мы сумели выжить в зоне. Зачем же на воле срамиться? Иль уважать себя разучились? Я за каждого из вас своим именем поручился! Сам и спрошу, по-своему! — предупредил мужиков.

Может, кому-то были поперек горла методы Мишки. Но спорить не решались. Знали — выкинет не сморгнув. А куда деваться? С работой и заработками стало совсем трудно. Обратно в зону не хотел никто.

Мишка следил за всеми и за каждым.

— Тяжко мужикам! После зоны, не отдохнув, не придя в себя, враз сюда. А требования покруче, чем в зоне. Трудно людям. У иных силы подводят. Устали, изголодались, да времени на отдых нет. Сцепив зубы вкалывают. Лишь бы не упасть, не сдохнуть на бегу! Но ничего, удержатся, втянутся, иного выхода нет. Хотя порой, глядя на них, сердце кровью обливается. А чем еще поддержу? Самому не легче, — рассказывал Шуре дома. — За выходной не все успевают отдохнуть. Все ж взяла свое зона, выжала из мужиков до капли. И восстановиться нет времени, — добавлял не без грусти.

Удивлялись иностранцы:

— Михаил! Наши работники каждый год уходят в отпуск. По два выходных в неделю имеют. Никто в зоне не был ни одной минуты. А и то жалуются. Хотя и моложе, и сильнее. Как твои держатся, скажи? В чем секрет?

Селиванов усмехался:

— Надо нашу жизнь пройти, тогда поймете!

— Вашу жизнь? Нет, Михаил, это не по силам. Боже упаси от такой судьбы… Хотя мы тоже много пережили…

Мишка промолчал. Спорить не хотелось. Не испытавший боль чужую не поймет…

А Михаилу вспомнились размытые брандспойтами карьеры и котлованы, шурфы и выработки, где, забыв о самих себе, не отмахиваясь от комариных туч, босые и голодные работали зэки с утра и до темна, искали и находили золото. Для кого? Для тех, кто загнал на Колыму, превратив людей в стадо. Держал годами в зонах. А потом, наскоро извинившись, выпускали на волю полуживыми. Многих — под конец жизни, когда не оставалось ни сил, ни времени что-нибудь исправить и наладить, начать заново. Какой там отдых? Эти мужики никогда о нем не слышали и не умели отдыхать. Зайди в любую комнату ночью…

Слесарь — седой, как лунь, Григорий спит. А руки и во сне закручивают болты и гайки. Даже губы искривились. Тяжело… Хорошо, что отпустили его колымские сны. Хоть на время. Не терзают душу Работает, а значит, живет на воле. Поверил. И отпустила память.

Вон как улыбается Степан, пот со лба ручьями бежит, а он все давит ногой, как на педали. За полгода на дом скопил. Радуется. Где б еще столько заработал. О прошлом не хочет вспоминать. А ведь пятнадцать лет отсидел в зоне лишь за то, что мраморному Ленину в руку шапку положил. Подростком был. Не пощадили. Из мальчугана слепили контру и загнали на Колыму. Он этого вождя на каждом сугробе поливал матом. Не боясь. Дальше Колымы загнать некуда. Да и есть ли на свете место хуже? Взрослея, вместе с детством растерял тепло. И всех последующих вождей склонял по всем падежам. Никому не верил. Оно и понятно, сумевшие отнять детство — недостойны своей старости. Седые подростки первыми появились на Колыме. Верно, потому, что снег стал кровью этих мест и впитался насмерть в души человеческие.

В самом тихом углу комнаты Петька спит. До сих пор орет ночами. Его за самородки много раз пытались задушить в карьере «хищники». В последний раз еле живого отнял его Мишка у троих зэков. Они за Петром ходили тенями. Тому везло на самородки. Тяжелым, опасным было это везение. Много раз чуть жизнью за него не поплатился. Вон и теперь задыхается. Носом в подушку уткнулся. А во сне прошлое увидел. Завизжал, захрипел так, что зэков с коек словно ветром сдуло. Озираются по сторонам дико. Ничего не могут сообразить, кто кого убивает, откуда крик? Дрожат колени. Кого уволокли оперативники на разборку? Кто станет следующим в цепи бед?

— Не ори, Петька! — сообразил Степан первым и разбудил мужика. Тот, проснувшись, плачет не понарошке. Достала память. Куда от нее деться.

Мишка знал обо всем. Никогда не подтрунивал. Понимал, покидая зону, человек не расстается с нею и уносит в памяти неизлечимой болезнью. Он чувствовал, трудным будет первый год. Потом все войдет в привычку.

Шура никогда не рассказывала мужу, как он сам кричит ночами, как давит, колотит подушки. Неспроста на первом году жизни, едва Мишка засыпал, женщина уходила на диван. Муж без слов все понял. И лишь однажды, присев у камина рядом, взял ее руки в свою ладонь и, поцеловав, сказал тихо:

— Прости меня, ведь даже здесь — на Колыме — тает снег. Зима проходит. И в памяти, только дай согреться душе и поверить…

Любит ли он ее — женщина не знала. Никогда не говорили о том. Спросить самой было неловко. Она всегда и всюду была рядом с ним. Дома и на работе они не разлучались. И ей казалось, что она знает о нем все. Но иногда он садился у окна, курил молча, не замечая жену.

Она не тревожила, придет время, сам расскажет. И как-то Михаил закинул робко:

— Уже контракт заканчивается. Скоро пять лет исполнится, как я вышел на волю. А от Колымы так и не ушел.

— Давай уедем к своим, на материк. Там матери нас ждут. Да и самим не мешало бы дух перевести. Я не говорю об отдыхе и море. Но купить дом мы уже сможем. И жить будем спокойно. Хотя бы к старости иметь свой угол, дом и сад, пусть небольшой участок и много цветов вокруг дома. Чтобы за все годы на Колыме порадоваться сердцем. Я так люблю цветы, соскучилась по ним, — призналась Шура.

— Если не продлят нам контракт — уедем! — пообещал твердо. Но контракт продлили.

Партнеров заинтересовало предложение Селиванова по усовершенствованию способа добычи золота. Потребовалась замена части оборудования. Зато предстоящая прибыль обещала окупить расходы в ближайший год.

Вот тогда и выдалась Михаилу командировка в родные места, впервые за много лет.

— Присмотри дом. А если получится — купи! — попросила Шура.

— На кого его оставлю? Ведь нам здесь жить еще пять лет. Дом без присмотра — выброшенные деньги. Они нам нелегко достались, — не согласился Селиванов.

— Мы не безродные. У обоих матери. Если что присмотришь, любую из наших в дом перевезешь. Хотя бы на эти пять лет…

Михаил приехал в свой город ранним утром. Он смотрел на знакомые улицы, дома. Здесь когда-то, очень давно, он пускал в луже бумажные кораблики. Лужа была большой и казалась морем. Она разливалась в ливни на всю ширину дороги так, что по ней удобнее было пройти босиком. Но теперь дорогу заасфальтировали. Нет лужи, нет детворы. Лишь босоногий дождь, как в детстве, бежит по — крышам, стуча пятками. Но никто ему не радуется. Не смеются дети. Не собирают бабы в ведра дождевую воду, не чувствуется запахов цветов. Где это все? — теряется человек, оглядываясь по сторонам, словно попал на чужую планету.

Здесь, вот на этой улице, он знал каждого в лицо и по имени. Поздоровался с женщиной, проходившей мимо, та спешно перешла на другую сторону улицы, опасливо оглядываясь, юркнула в калитку и бегом побежала к крыльцу.

Конопатый мальчуган выглянул из-за забора. Палец в нос засунул чуть не до локтя. Едва обратился к нему Мишка, пацан калитку на крючок закрыл и скрылся за домом, откуда вскоре выскочила громадная овчарка и с рыком бросилась к забору, где стоял Селиванов.

Мишке стало горько. Он так мечтал о встрече с городом своей юности. Он много лет видел его во снах, здоровался с людьми, с каждым домом. Но город с годами забыл его и встретил, как чужака. А ведь когда-то его здесь любили. Но любовь — чувство непрочное. Живуча лишь ненависть…

Селиванов вглядывается в лица. Нет, никто не узнал и не вспомнил. Он присел на скамейку возле дома. Здесь живет его мать. Узнает ли? А может, тоже закроет дверь перед ним, — кольнуло болью внутри.

— Мама! Это я! — стукнул в окно, пожалев, что не предупредил о приезде заранее.

И вскоре услышал за дверью торопливые шаги. Дрожащие руки трудно справились с крючком. Седая, маленькая, простоволосая, босиком, мать без слов обняла Мишку, прижалась к нему, словно искала тепла и защиты от чужих глаз, языков, сквозняков, идущих от холодных душ.

— Родимый мой, приехал, голубок. Иди в хату, сыночек, — узнала мигом. Не глазами, сердце подсказало своего, кровного. — Насовсем? Навовсе ко мне? — светилась улыбка надежды. — Еще пять зим? За что ж теперь? Иль снова кого уронил? — застряла слеза в морщине.

Мишка долго рассказывал матери о своей жизни на Колыме, о планах на будущее.

— Хочешь дом куплять? На что лишняя морока? Вот ваш дом! Живите! Мне уж недолго. Вам хозяевать. На что деньги по ветру пускать. Они на жисть сгодятся.

— Мама! Я хочу купить большой дом, хороший. Просторный. Ты не обижайся. Он станет нам наградой за Колыму. Этот дом я люблю, но он стар и тесен. Не обижайся, родная моя. Все мы когда-то вырастаем из пеленок и вьем новое — свое гнездо. Не потому, что разлюбили отчий дом. Он всегда в моем сердце. Но мы с Шурой хотим жить иначе. И ты, если захочешь, переберешься к нам навсегда. Я не хочу жить в прошлом. Мне нужно скорее оторваться от него. Я стал другим, мама! Прошлое сгубило мечту, поморозило душу, многое отняло. Привязываться к нему заново — это вырубить себя из жизни. Я в нее только что поверил и снова стал человеком. Не буди в моей памяти детство. Оно обмануто. И самому себе не соврешь. Моя жизнь, как Колыма, — с долгой зимой и холодами. Мне хочется тепла. Своего тепла, — обнял мать.

— Как порешишь, так и будет. Позовете, приду к вам. Мне ничего не надо. Лишь бы тебя видеть счастливым. Я все ждала, что позовешь к себе на Колыму. Даже валенки купила. Шубейку перелицевала. А ты не позвал. Видать, не надобна была. Я размечталась про внучонка, все Бога об нем просила. Но Господь не услышал, и ты молчишь.

— Мама! От меня детей не будет. Все отнято, — опустил голову, вспомнив котлован, заполненный водой на треть. Там их четверых продержала охрана всю ночь за то, что вломили «хищникам», отнимавшим золото у слабых. Все четверо простояли в воде целую ночь. Стоял октябрь. К утру вода покрылась коркой льда. Через пару дней двое друзей Михаила умерли в зоне. Когда врач зоны осмотрел Селиванова, сказал однозначно:

— Дорого поплатился. Тебе никогда не стать отцом! — Он оказался жестоко прав.

…Колыма с каждого выжившего брала свою плату… Тихо плакала мать. Ее мечта тоже не сбудется. Ей никогда не увидеть внуков. Смириться с этим всегда нелегко.

— Не надо, мам! Перестань. Я сам частенько чудом выживал. И в отцы перестал годиться. Огрубел, озверел, одичал. А детям разве такие нужны?

— Твой отец тож шелковым не стал. Было, как загнет матюком, собачка, что во дворе жила, со стыда иль от страху, враз обоссывалась. И с воем под крыльцо. Покуда не протверезеет, оттуда псина не высовывалась. Боялась ево.

— Так то выпивший был. Я ж и трезвый такой! — сознался Мишка.

— А и тятька твой хмельным не часто баловал. Ну, карахтерный был. Хотя всю жизнь в столярах, себя в обиду никому не давал. И за семью стоял горой. Однако тебя Бог дал. А потом, как отрубилось. Ни единого. Может, оттого, что сорвалась я. Рабочей на продуктовом складе — целых пятнадцать годов маялась. Там все здоровье оставила. А бабы говорили, что ты у нас один на десяток Богом подарен. Светом семьи был. Все тобой гордились.

— Хватит, мам! Сейчас я шел по улице, никто не узнал. Здороваться не хотят. Что осталось от той поры? Одна горечь…

— Сколько лет минуло, Мишанька! Все, кто тебя знали, от стари в коромысло согнулись. Окромя земли, под ногами ничего не видят. А и горестей у людей полно. Нет семьи, чтоб без слез жила. Нынче — не прежде. Раньше власти шепотом ругать боялись. Теперь на улицах и площади — матом кроют. Бояться устали. Люд с голоду пухнет. Ворья тучи. Может, ожидали б переезжать. Разбою много.

— Оно везде теперь такое творится. Чего пугаться? Мы на Колыме выжили! Да и не сегодня переедем. Еще пять лет впереди. Их прожить надо…

Михаил быстро справился с делами по работе. И, просмотрев объявления о продаже жилья, сделал несколько записей в блокнот и поехал по адресам. Он искал не просто дом, а особняк. Обязательно кирпичный, со всеми коммуникациями, с садом, участком, с гаражом и двориком. Чтоб не стоял в общем ряду, как матрешки на витрине, и соседи не могли подсматривать в окна. Такой дом он сыскал не сразу, лишь на десятый день.

Селиванов поговорил с хозяином. Тот спешил продать дом. И Михаил, очень просивший его подождать хотя бы с год, нарвался на отказ:

— Я не могу ждать. Уезжаю за границу. Насовсем. Вместе с семьей. Устали здесь. Хватит с нас! И вы поймите меня верно, — объяснил причину.

— Ладно! Коли так, я куплю у вас дом, — сказал Михаил через паузу.

Вся сделка состоялась в три дня.

Селиванов повез мать смотреть дом. Та, послушав сына, как он хочет его переделать, посоветовала обратиться к родне.

— Ты ж помнишь Федора — дядьку своего? Так вот он нынче у сына работает — у Женьки. Энтот — дома строит, отделывает, переделывает, достраивает, перекраивает. И все им довольны. Может, и тебе подсобит. У него прорва мужиков!

Михаил и впрямь обратился к родне. Та охотно согласилась. И как только выехал из дома прежний хозяин — взялись за дело.

Селиванов все оплатил заранее, обговорив, когда работы будут закончены, родня не оставит дом без присмотра, перевезет в него мать и кто-то останется с нею до его — Мишкиного приезда. На том и расстались.

Селиванова не интересовали соседи. Их жизнь и заботы, их любопытство не трогали человека. Он купил дом. До переезда нужно было ждать годы. Еще и поэтому не спешил ни с кем знакомиться.

Михаил сидел в своем доме, разговаривал с родней, когда в двери позвонили. По северной привычке открыл нараспашку двери и онемел. На крыльце стояли двое милиционеров.

— Что нужно? — нахмурился Селиванов, загородив собою вход в дом.

— Мы будем задавать вопросы! — заносчиво ответил лейтенантик и спросил: — Откуда прибыли?

— Чем вызван допрос? Где ордер? На каком основании сюда приехали?

— Проводим проверку паспортного режима!

— Где предписание? Покажите ваши документы! Форму и я могу надеть любую! — усмехался Михаил.

Лейтенант опешил. У него впервые в жизни потребовали документы, подтверждающие личность и право прихода. Он их при себе не имел.

— Идите! Еще раз появитесь, я найду, куда и к кому обратиться, чтобы ваш пыл охладили, — пообещал незваным гостям.

— Да мы не сами по себе вас навестили, — смутился лейтенант и продолжил: — Соседи ваши беспокоятся. Написали заявление, чтобы установили личность. Сообщили о слухах. Боятся люди…

— Я прописан! Все данные в паспортном столе.

— Да кто теперь этому поверит. Одно хотим узнать, откуда к нам приехали?

— С Колымы! — ответил Мишка.

Лейтенант вместе с сержантом невольно отпрянули. Глаза их округлились:

— Значит, это не слухи. Верные сообщения. Вы за воровство сидели или за убийство?

— Пусть соседи спят спокойно! Средь них негодяев куда как больше, чем на Колыме, — начал злиться хозяин. И продолжил: — Сколько хороших людей погибло на Колыме, еще больше говна осталось здесь! Не будь этот город моей родиной, ни за что сюда не приехал бы!

— Не стоит огульно хаять всех! Люди здесь живут хорошие. А основания для беспокойства имеются у каждого. Сами знаете, какое теперь время. Здесь от соседа зависит многое. Может, не тот повод для знакомства нашли. Но и это объяснимо.

— Что тут случилось? — вышли забеспокоившиеся родственники. Увидев их, лейтенант разулыбался. Все мигом прояснилось.

— А к нам кляуза пришла! Половина улицы под ней подписалась. Вот и нагрянули. Знай мы, кто сюда приехал, не пришли б! — уходили гости, ругая местных обитателей.

Мишка не придал значения случившемуся и вскоре забыл о визите милиции. На следующий день Селиванов улетал на Колыму. Он выехал из дома на заранее заказанном такси рано утром. Жители улицы — его соседи, еще не проснулись. Окна домов плотно задернуты занавесками. Ни одного лица не промелькнуло, ни единого слова не услышал, словно никому из соседей нет дела до Мишки. Но человек не верил в эту тишину и знал, что соседи всегда начеку.

— Ну, как у тебя дома? Что нового? Отдохнул? — засыпали вопросами мужики.

— Новое — это хорошо забытое старое! А потому изменений немного. Отдохнуть не пришлось. Купил дом. Ведь контракт закончится и нужно подыскать жилье. Постоянное. Потом его обставить надо, обустроить полностью.

— А мне ехать некуда. Никто не ждет, — обронил Гришка, взгрустнув.

— Да не тужи! Уедем вместе! Первое время у меня поживешь, а там подыщешь жилье, бабу помоложе. Заживешь заново! — успокаивал Михаил.

— А меня возьмете? Я тоже в девках засиделся, — подал голос Петька.

— Тебе чего в чужие места? Вчера из дома письмо получил, — напомнил Степка.

— Лучше б я его не получал. Раньше всех жена отказалась, теперь и сын. Он не понимает, почему я остался на Колыме. Мол, хороший человек всюду себе дело сыщет. А я, как говно, посреди лужи мотаюсь и ни к одному берегу не прирасту. А ведь я на квартиру зарабатывал, чтоб больше с тещей не жить.

— У тебя еще теща жива?

— В том-то и вся беда. Она как заноза в жопе! Никак не могу выдернуть, достать неловко.

— А чем помешала?

— Моей все уши прожужжала, что она не за того вышла. Теперь сама ей нашла. Отставника! Он нынче всю семью в шесть утра поднимает — на построение. Потом — бегом в туалет и на кухню! Моя жена, живя со мной, никогда лопату в руках не держала. Теперь на даче, как рядовой, вкалывает. С молотком и топором. А этот — погоняет. Была баба как баба — кругом шестнадцать. А тут сын общую фотографию прислал, я ее не узнал. Где все потеряла? Ни спереди, ни сзади ничего. От тещи только нос и уши…

— Самое главное осталось! Суть! — рассмеялись мужики.

— Всех загонял, падла! Но странно! Живут и разбегаться не думают. Теща пикнуть боится.

— То-то и оно, умеет всех в руках держать. А мы слишком жалостливы.

— Когда сам через Колыму пройдешь, научишься и других беречь. Чьи души не подморожены, чужой беды не чуют. Это факт! — согласился Мишка.

Селиванов рассказал жене о покупке дома, показал документы. Шура радовалась как ребенок и с любопытством расспрашивала мужа о нем.

— А если нам снова предложат продлить контракт? — посмеялся Михаил.

— Нет! Я не смогу. Устала!

— Значит, уедешь от меня?

— Что? Размечтался! Я хуже Колымы! Уж если мое — никому не отдам! Не выпущу! Коль уедем, то вместе!

— А если я останусь?

— Тоже вдвоем, — вздохнула женщина.

— Понимаешь, после этих пяти лет фирма гарантирует нам пенсию. Потому оставаться дольше нет смысла, — успокоил Мишка жену.

За работой и ежедневными заботами неумолимо шло время. К Селиванову на прииск просились новые люди, прослышавшие о высоких регулярных заработках. Михаил брал лишь тех, кого хорошо знал, в ком был уверен. Его за все годы ни разу не подвели и не опозорили. Хотя после работы он слышал:

— А чем нынешняя житуха отличается от прошлого, от зоны? Вкалываем без праздников и отпусков, с одним выходным. С восьми и до восьми. Что видим? Да ни хрена!

— То верно! Я уж и забыл, как голая баба выглядит. Приведись закадрить какую, всему заново учиться придется! Отвык. То зона, то прииск. С работы придешь, не то о бабе, забываешь имя, не говоря уж о том, что в портках болтается. Завалился на койку и до утра.

— Твою мать! А чем вы недовольны? Жратву нам дают готовую. Да такую, какую на воле во сне не видели! Постели чистые! Не только это, даже наше тряпье стирают. В комнатах убирают. К нам парикмахеры сами приходят. В каждой комнате телевизоры, кондиционеры, газировка. В общаге буфет — ресторану позавидовать. Любые видеозаписи. Зарплата в баксах! Иль ты такое в тюряге имел? Какого хера расхныкались? Иль силой всех держат здесь? На место каждого желающих хоть жопой ешь! Не по нраву — отваливайте прямо теперь! — не выдержал Михаил.

— Не кипи, Миш, не духарись, мы меж собой переговорили, — смутились мужики.

— Оно хоть и верно все, что ты говоришь, но и мы правы. Надоело по струнке ходить перед иностранцами. Ведь не мы, они на нашей земле живут. А нам — перед этими засранцами пресмыкаться приходится. Пива не выпей. Не выражайся в их присутствии. Поссать лишний раз не моги. На работе не то перекурить, словом не перекинешься. Все вкалывай, как робот. Но мы ж люди!

— Роботам не платят! А коль хотите дурака валять, то и получать станете, как все, что за воротами. Копейки и в деревянных! Их инфляция сожрет. Иль не знаете, как остальные живут? С хрена ли к нам на одно место — сотни желающих прибегают? Этих уламывать не придется, хлебнули лиха. Они с любым из вас своей долей махнутся. Еще и спасибо скажут! — кипел Селиванов.

Мужики замолкали. При Мишке не заводили больше таких разговоров, знали, ответит так, что кисло станет, да и терпенье его не хотели испытывать. Но в то же время устали от вида колючей проволоки, какою была обнесена территория прииска. Понимая необходимость, страдали от этой меры предосторожности, напоминавшей зону. Никто из них не покидал прииск. Не возникало желания пойти или поехать в город. Здесь был свой город в городе, где каждый знал друг о друге всю подноготную, где жили и работали на виду, без зависти, подсиживаний, воровства и пьянства. Здесь даже самые большие праздники вмещались в единственный бокал шампанского и длились не более пятнадцати минут.

Тяжело приходилось людям давить в себе исконное, русское, заложенное в крови самой природой. Уж праздник так праздник! Он для всех и надолго. Столы ломились не только от еды, а и от хмельного. Его никому не отмеряли. Пей, сколько влезет, сколько душа примет.

Здесь на прииске о таком даже не вспоминали.

И оглядевшись по сторонам — нет ли поблизости Мишки иль американцев, матерились шепотом, что даже в зоне на Новый год давали зэкам отдых…

Селиванов понимал все. И после смены, придя к мужикам, сказал как-то:

— Скоро кончится контракт. Покинем прииск насовсем. Вот тогда отметите — за все годы разом. Каждый праздник — вдесятеро. Но захотите ль? Всякую копейку беречь будете, вспомнив, как она далась! К тому ж и от разгулов отвыкли. А самое важное, что уедете отсюда не только с хорошими деньгами, но и с пенсиями, чтоб завтрашнего не бояться. И там, у себя, не раз, всякий добрым словом вспомнит эти годы. А некоторых еще потянет сюда. Привычка — большое дело. Вы уже сами не сможете жить иначе, помяните мое слово…

Михаил знал, что не только мужики, а и Шура ждет, когда закончится контракт и они уедут на материк, навсегда с Колымы.

Жена по многу раз перечитывала письма из дома, рассматривала фотографии, радовалась, что их дом давно готов, уже обставлен так, как они с Мишкой решили. Селивановы не поскупились. Ведь каждому северянину живется легче, когда знает, что есть у него теплое, надежное жилье, куда не долетят колымские ветры и пурга, где никогда не будет колючей проволоки и жесткой, вооруженной до зубов охраны. Там растут цветы. Настоящие. Их можно потрогать руками, нюхать. Там поют не механические, живые соловьи, каких никогда не видела и не слышала Колыма. Потому что соловьи любят цветущие сады и жизнь, буйную весну и никогда не залетают на погосты.

Колыма… Ей чужды смех и песни. Она стала самым большим кладбищем на земле. Здесь всякая пядь земли — чья-то могила. Без креста и имени, без оград и цветов. А на погостах никто не смеется и не поет.

Колыма… Это золото и погосты. Они всегда живут в тесном соседстве на этой земле. Вплотную к рудникам и приискам прижимаются чьи-то могилы. Их куда как больше, чем живущих на Севере людей.

А человека тянет к жизни. И никакие заработки не заменят весну…

Михаил ничего не сказал жене, приметив, как плачет она, получая письма из дома. Он понимал, скучает, и ее, как всех, тянет домой… хотя ни разу, ни словом, за все годы, никогда не упрекнула его. Но окончания срока контракта ждала, словно праздник.

Женщина заранее собирала вещи. И чем меньше времени оставалось, тем заметнее оживала.

— Ты прямо на глазах расцвела! — рассмеялся Мишка, заметив, что Шура уже примеряет летние платья.

— Мишка, милый, не все в этой жизни измеряется деньгами. Есть и другие ценности. Они дороже. Давай, оглядись. И не обижайся!

Они улетали с Колымы последними. Все те, с кем работали долгие годы, уехали сразу, как только получили расчет и документы. Их сборы были короткими. Иные, попросив адрес Мишки, обещали писать, другие даже забыли попрощаться. Никто из них не оглянулся, покидая прииск.

Селиванов сдавал дела своему преемнику. Управился лишь за неделю. Когда пришел проститься с компаньонами, услышал от них:

— Отдохните, Михаил! Мы очень довольны вами. Легко и просто сработались. Надежный вы человек, потому так тяжело прощаться. Но, если у себя дома, согревшись и отдохнув, вы вспомните Колыму, не забудьте и нас… А вдруг снова потянет сюда? Мы будем рады вам! Вы только черкните одно слово — вылетаю! — предложили обменяться адресами.

Михаил с Шурой прилетели в Москву утром.

— Ты знаешь, Роберт обещал мне какой-то сюрприз по приезде в Москву. Чудак человек, так приглашал к себе в гости — в Штаты, словно это к соседям в гости сходить иль в деревню к своим съездить, — рассмеялся Мишка. И удивился, когда к ним подошли двое незнакомых людей прямо в аэропорту:

— Селивановы? Пройдите с нами, — предложили, приветливо улыбаясь. — С прибытием вас! От компании хотим поблагодарить. Получите на память машину. Она вас ждет здесь — в порту, — положили перед Мишкой ключи.

— А мы с тобой собирались ехать домой на поезде. Дневном. Чтобы увидеть березы. И людей… Не своих северян, а обычных — россиян, от земли… Послушать их. Теперь снова вдвоем поедем. И никакого общения! — рассмеялся Селиванов, садясь в машину. Шурка погладила черный «Мерседес», быстро нырнула в него. И всю дорогу смотрела вперед — на бегущие навстречу березовые рощи, полянки с разноцветьем трав.

В свой город они приехали глубокой ночью.

— А мне так хотелось увидеть наш дом утром, — призналась Шура.

— Каждая ночь кончается. Завтра посмотришь, — позвонил в двери Михаил.

— Наши северяне приехали!

— Сынок!

— Мишка! Шура! — зазвенели голоса по всему дому, во всех окнах, в каждой комнате зажегся свет. Он не гас до самого утра. Дом единственный на всей улице не спал всю ночь. Видно, устали хозяева от бесконечной северной тьмы и холодов. Все окна распахнули настежь. Пусть влетает в дом шальная соловьиная весна вместе с трелями, запахами цветов и трав. Ведь и в ночи люди продолжают любить жизнь…

— Во, собаки! Козлы! Сколько мусора накидали на огород! Соседи называется! Засранцы! Видать, целый полк у них пьянствовал, что столько

бутылок нашвыряли. Собаки грядки вытоптали, растаскивая объедки. Нашли куда скинуть? Ровно на свалке живут, а не серед людей! Весь огород сговняли, гады! Ну, я вам устрою свое веселье! — обиделся сосед — Василий и, показав Катерине, что принес с огорода, сел перекурить и обдумать, как похлеще наказать соседей.

— А ладно! Проучу дерьмом за дерьмо! — подошел вплотную к забору. Увидел открытое окно и быстро сообразил остальное. Едва он стукнул кулаком по краю доски, с другого ее конца в открытое окно влетела кучка дерьма. Васька слышал, как она шлепнулась. И тут же, выдернув доску, пригнулся к кустам малины, побежал домой. Этим беззлобным методом, привычным с самого детства, он отучил всех соседей сбрасывать на его огород мусор. Хватало двух-трех раз. И после этого соседи начинали понимать, кто и за что их наказал без споров и ссор. И уже никто не решался не только сорить, а даже плюнуть на Васькин огород. Каждый помнил, этот мужик, если вовремя не остановиться, может придумать что-нибудь похлеще.

В доме Селивановых все спали и Васькину шкоду обнаружили уже в полдень, когда мерзкий запах проник во все комнаты.

Первой проснулась Александра. Сморщилась, открыла окно, вышла из комнаты. Там, в коридоре и на кухне стояла несносная вонь. Женщина поторопилась открыть окна. Разбудила мужа. Мишка, ничего не понимая, пошел но комнатам и, войдя в столовую, онемел. Прямо на столе растеклась раздрызганная куча дерьма.

— Откуда это?! — остановился в изумлении.

— Сосед ваш! Этот сволочь поздоровался! Он всем тут печенки достал, — догадались родственники.

— Да, но за что? Он не знает нас, мы не виделись!

— Понимаешь, Миш, вчера ночью Володька мусор на его огород скинул. Впервой. А там у него помидоры и огурцы растут. А в ведре, ну сам понимаешь, все, что лишним было, выкинули. И остатки жратвы. Ему собаки рассаду поломали. Вытоптали грядки. Он и озверел, видать. Устроил козью морду, хорек паршивый. Отплатил за свое вот так.

Мать с Шуркой убрали Васькину шкоду, а Мишку все еще трясло от соседской выходки.

— Ну получилось недоразуменье, приди скажи, возместили бы ему оплошку. Зачем же срать в моем доме? — негодовал хозяин.

— Это мелочь! Он такое может отчебучить, когда разозлится, всем места мало! — успокоила мать.

— А что он может? — удивилась Шурка.

— Да вон соседа закрыл наглухо в его же доме! Тот выйти не мог. И даже двор, калитку запер. Человек целый день взаперти просидел с семьей, пока другие не подсобили — сбили замки с ворот и калитки, подпоры с крыльца убрали. Вчера ему двери перевесили, чтоб не наружу, а внутрь открывались, каб еще раз свой дом ловушкой не стал, — смеялись родственники. И продолжили: — Говорят, с ним не соскучишься. Шустрый на пакости. Их у него в запасе полные карманы.

— А зачем он соседа закрыл? — спросила Шура.

— Кто его знает! Тот, когда из дома выпустили, про калитку забыл и полез через ворота, с них еще не успели замок сбить. А Васька как раз мимо шел — с работы. И громче всех над соседом хохотал. Скалолазом называл. Обещал его еще бегуном сделать.

— Как же тот смолчал? И ничего ему не сделал? — удивился Михаил.

— Они с детства дружат. Привык, наверное!

— Да к такому как можно? — изумился хозяин.

— Закрыть в доме — мелочь для Васьки. Знаешь, что отмочил он еще одному, вон в том доме, через один от твоего. Его хозяин в органах безопасности всю жизнь работал. Кем? Кто знает. Сам о том — ни слова. Но с работы иногда привозили на служебной «Волге». И, как на грех, однажды именно эта машина, проезжая мимо, облила грязью внука Василия. Что тут было — не передать! Васька посинел от злобы. Сделал внуку рогатку, научил пользоваться ею. Сам нарезал для него пульки из алюминиевого провода и подсадил на дерево, напротив окна того мужика. Внучок не промах, весь в деда — босяк. Выждал свое. Вначале в кота стрелял, что на окне сидел. А потом бабке чекиста чуть глаз не выбил. Хорошо, что в очках была. Та с воем к бандюге. Он, от радости обоссавшись, кричит: «Эй, дед! Я старую гниду стрельнул. Попал в глаз. Дай еще пулек — второй выбью!» Бабка на него настрочила жалобу в милицию. Ваську вызвали. Но он отбрехался. А через месяц дед этой бабки помер. Фронтовик. Чекист хотел похоронить отца с почетом. Но Вася все им испортил. Заплатил музыкантам. И те, когда гроб стали в землю опускать, сбацали «Камаринскую». Никто такой пакости не ждал, все растерялись. А музыканты сказали, что выполнили пожелание покойного, о каком шепнул родственник. Там на кладбище небось все покойники, соседи того старика, со смеху уссались, увидев, какие дурацкие рожи были у настоящих родственников деда. Не получилось почетных похорон. Вася, при желании, всюду пролезть сможет и все испортит. Надо с ним помириться. Иначе жизни не даст…

Мишка головой крутил:

— Сколько ж лет тому Васе? — спросил, с трудом сдерживая смех.

— Скоро ему на пенсию!

— Да он старей меня! — ответила мать.

— Силен мужик! Видно, потому до этих лет все в Васях живет, без отчества, что из детства никак не выскочит, — обронил Селиванов.

— Не скажи! Да, озорной он! Но не без царя в голове! Отменный каменщик. И в работе серьезный. Многое умеет. Вон и внучок. Совсем еще беспортошный, а уже глянь, деду помогает строить дом. Новый на месте старого. Им уже немного осталось. Все своими руками. Ну и соседи помогают. Был бы говном, никто к нему не пришел бы. Тут же мужики — роем. Как раньше было. Глядеть приятно. Не растеряли люди тепло в душе, — говорили родственники.

Михаил порадовался молча за своих земляков. А вечером, подойдя к открытому окну, увидел Васю с Катериной. Те грядки поливали.

— Здравствуйте, соседи! — сказал Михаил, улыбаясь. Вася первым кивнул головой.

— Вы уж извините за недоразуменье. Скажите, сколько мы вам должны за потраву? Рассаду я вам куплю и привезу! — пообещал Селиванов.

— Коль рассаду купишь, о каких деньгах говоришь? На соседях не наживаются. Давай поправь оплошку. На том помиримся! — пообещал Василий.

Утром родственники привезли рассаду огурцов и помидор. Михаил вместе со всеми вышел в соседский огород. Вынес поломанную рассаду, заменил на новую.

— А ты — нашенский человек. С чего ж это тебя приезжим посчитали? — удивлялся Вася.

— Рассказали или вспомнил? — спросил Михаил.

— А чего тут мудрого? Тебе подсказывать ничего не привелось, сам сумел все путем сделать. Хоть и говорят, что вы северяне, выходит, и там наши прижились.

— Северянами не все по своей воле стали. А и вживались вынужденно. Зато вернуться сумели! Домой!

— И слава Богу! Отходи от холодов! Душой и телом. Все ж среди нас — своих, это проще. Коли что понадобится подсобить, приходи, не гнушайся! Мы, конечно, с виду корявые. Бывает, натура осечку дает. Особливо когда нас задевают, — глянул на окно столовой Михаила и продолжил: — А все ж людей чувствовать не разучились, сохранили, сберегли тепло. Его и па тебя хватит. С приездом, сосед! — подал жесткую руку Вася и улыбнулся по- детски озорно и чисто…

Глава 4 ВЕДЬМА

В этот дом милиция заходила так часто, что соседи давно перестали удивляться их приездам.

Постучав кольцом в калитку, дергали шнур колокольчика на двери и кричали требовательно:

— Ульяна! Выходи! Иначе выведем!

— Чего надо? Зачем закатились? Я вас не звала! Уходите с подворья! — открывала двери круглая, как луковица, старуха. И, напирая па милиционеров толстым животом, выдавливала их с крыльца. — Чего засвербело? Что вас точит, окаянные?

— Опять врачи на тебя жалуются! Всю клиентуру у них поотшибала! Всех переманила! Доктора вовсе без дела пооставались, голоднее дворняг. А ты жиром заплыла! Нехорошо! Они в институтах мучились! А ты, дремучая, весь люд к себе сгребла! Совести никакой!

— Народ теперь сам понял, кто лечит, а кто калечит. Сам выбор делает. И никто ему не укажет. Укатили ваши денечки нас — лекарей, под микитки хватать и в каталажку волочить. Нет у вас таких прав, А и врачам на себя посмотреть надо. Лечить навовсе не умеют. Оттого не идут к ним люди. И вы не подмога. Силой к врачам не затянете. Я вон никого не зову к себе. Сами находят и просят подмочь! Да кто ж откажет живой душе?

— Ульяна! Все знаем! Но ведь нельзя так! К тебе уже со всей России едут. А от них свои горожане отворотились. Хоть немного оставляй докторам! Им ведь тоже жить надо!

— А что поделаю? Ить лечат без души!

— Смотри, опять к тебе прикатили. На машине! К врачам даже свои пенсионеры не заглядывают,

— Ты лучше с кажи, у твоего Саньки лишаи прошли? — перебила лейтенанта старуха.

— Все до единого! Уже и следов нет. Цыпки тоже пропали после того заговора!

— А чего ж мазь не помогла, какую доктор прописал? Ты за нее полполучки отдал, а меня не минул. Так и другие, — вздохнула Уля и пошла навстречу приехавшим: — Ну, вот уже и на своих ногах ходишь, голубчик мой! Как обещала, так оно и вышло! Заходи, касатик! Гляну твои ножки резвые! — взяла за руку деда лет восьмидесяти. Он выпрямился. Не хотелось рядом с Улей сутулиться и скрипеть старыми костями. Шел молодцем. Хотя одной рукой все еще за спину хватался.

— Ну да приводите своих мальцов, коль нужда достанет. Подмогу! Только не дозволяй своему Сашке с собаками и котами лизаться. Не то опять глистов насобирает, — повернулась Уля к лейтенанту милиции на минуту и повела в дом старика.

— Ведьма, не бабка! Ну что можем сделать? Запретить не имеем права! Да и сами к ней обращаемся, когда прижмет. Весь город здесь перебывал. Скольких заново жить заставила. Совестно мне здесь по слову начальства появляться, но что сделаешь? Служба собачья, — сетовал лейтенант, уходя, своему напарнику.

— Это о ней небылицы ходят, вроде умеет бабка все болячки лечить? — спросил прапорщик.

— О ней! Я и сам поначалу сомневался! Послушал наших ребят, думал спьяну набрехали, вроде старуха у нашего Генки сумела все раны даже без следов залечить. А он из Чечни вернулся. Так своими глазами убедился. И Игоря от пьянки отворотила. Насовсем. Не то выпивать, нюхать не может.

— Несчастный! За что сам себя наказал?

— Баба стерва вынудила. Разводом стала грозить. Потом к Ульяне привела. Ну, Игорь не поверил. Да бабка хитрой оказалась. Посадила к печке спиной. Топку открыла. Перед глазами свечу поставила. И давай заговаривать, молиться об очищении души. У Игоря поначалу ни с хрена слезы потекли. Потом в сон свалило. Прямо на скамью упал. Когда очнулся, бабка вокруг его головы свечку обнесла. И все! От вида спиртного его трясет. Уже четвертый год ни капли в рог не берет. Вот и не поверь…

— Не-е, я на такое не пойду! Что за жизнь всухомятку? Без праздников и выходных — скучно. Тут, как ни крути, без бутылки не обойтись.

— Да ладно б только это! Она моего брата вовсе перелопатила. Он раньше любого на мослы мог разложить. Иногда, правда, бабе вламывал. Она ему Улей грозить стала. И сходила. С того дня я его не узнаю. Он своей бабе не харю, сапоги чистит. Во, дожил, вконец испозорился, дурак!

Об Ульяне знал весь город. О ней ходили самые нелепые и немыслимые слухи и легенды. Одни называли бабку чудесной знахаркой, другие — ведьмой. Были даже те, какие утверждали, клялись, что своими глазами видели Ульяну летающей в ступе, с помелом и кочергой в руках.

— Выходит, у нас в городе есть свой НЛО и ее на парады вперед всех выпускать можно, чтоб наперед военных летела. А со зрителей, особо с иногородних, и с гостей за зрелище бабки брать в валюте — в долларах. Где им еще так повезет живую ведьму увидеть? — смеялись горожане.

— Ты хохочи, хоть уссысь, а я точно знаю, что эта бабка — ведьма! Ее на кладбище ночью видели много раз!

— Городские лешаки?

— Хрен там! Бомжи и сторожа, люди!

— Что ж она делала на погосте?

— Не поверишь! Могилы раскапывала!

— Зачем?

— Кости из гробов доставала!

— Да! Видать, ей пенсию тоже задержали, что трупожорством занялась…

— Не ест она покойных! Ихними костями живых лечит!

— Иди в задницу! Не сочиняй! Ту Ульяну коль привести ночью па погост, сама со страху сдохнет. Баба все ж!

— Никакая она не баба! Ведьма!

Все эти сплетки так или иначе доходили до Ульяны. Она качала головой, издыхала и сетовала на глухую человечью дремучесть, сгубившую не одну знахарку лишь за то, что та, не в пример многим, умела лечить лучше врачей, не заканчивая института.

Толпа никогда не мирилась с превосходством личности, если та жила рядом и ничем не отличалась от других.

Нельзя выучиться на врача! Это от Бога дается человеку, с рождением! Таких сам Господь выбирает и одаривает талантом. А нынешние врачи — обычные образованны, — говорила Уля.

К ней приходили и приезжали в любое время суток, даже глубокой ночью. Ее будили, не глядя на время. Она никогда не знала, кого ей ждать к себе домой в следующий миг.

Ульяна жила на виду всей улицы. Казалось, не было в городе человека, какой не знал или не слышал о ней. И все ж даже эту бабку хотели несколько раз ограбить подвыпившие алкаши. Об одном таком случае узнали утром горожане.

…Трое мужиков долго наскребали на бутылку. Всю мелочь выгребли из карманов. Но сколько не пересчитывали — не хватало. В долг нм давно никто не давал, а выпить хотелось. Долго думали, где раздобыть денег, и решили:

— Слушайте, мужики, чего голову морочить? Пошли тряхнем ведьму. У ней, старой лярвы, деньги хоть лопатой греби! Каждый день прутся хворые. Не за спасибо их лечит. Пусть поделится и с нами! — предложил один.

— Так она тебе и отвалит! Держи карман шире! Улька ж — ведьма! Смотри, чтоб свои зубы потом не искать в заднице! — испугался другой.

— Ты че? Старухи ссышь? Да но мне единый хрен — кто она? Я не то ведьме, черту душу через жопу выдерну, когда выпить охота. Дам ей но башке кулаком, и все! У этой деньга водится! Пусть поделится! Нас подлечит! Не убудет с нее. Не об- линяет! Пошли, мужики! Прикинемся хворыми, коль добром не даст, сами тряхнем! — повел третий к дому Ульяны и первым стукнул в двери.

— Кто там? — услышали голос хозяйки.

— Отвори! Совсем измаялись! — проверещал один из мужиков, и бабка, открыв двери, впустила в коридор всех троих.

— А где же хворый? — оглядела строго.

— Все болеем. Мочи нет. Гля на нас, в чем душа держится?

— Короче! Чего ломаться, дай на бутылку, чертова лярва! Слышь, без бузы, отстегни полсотни! Чтоб нам тебя не щипать! Не то все с дому вычистим, — схватил бабку за душу самый нетерпеливый.

— Да я и сама вас угощу! Чего-чего, а хмельное в доме водится! Как без него? Зачем на пороге толкемся? Пошли в дом! Остудите душу, — усадила за стол. И. достав с полки бутылку, подала мужикам, поесть поставила.

— Давай с нами, Ульяна! Оно хоть раз в жизни с тобой — ведьмой выпьем! Не отраву ли нам подсунула? Докажь! Выпей с нами.

Ульяна, усмехнувшись, пригубила из стакана. И подсолила из банки рыбу, какую на стол поставила. Сама к ней не прикасалась. А мужиков через пяток минут приспичило. Один за другим за дом выскакивать стали. И только дернулись — снова припекло. До туалета никто добежать не смог. А за домом — соседи увидели. Поначалу на смех подняли. А мужики и рады бы уйти, а как? Штаны не успевают застегнуть, как их снова снимать надо.

Соседи вначале посмеивались, а потом к Уле пришли узнать, почему мужики так долго сидят за домом с голыми задницами и встать не могут? Бабка все и рассказала, как наказала пьянчуг, решивших ограбить ее. Соседи за колья взялись. Алкаши, получив по шее, забыли о голожопости. Испугались разъяренных людей. Поняли, что дорого могут поплатиться, и помчались, путаясь в штанах, под градом брани и ударов, подальше от тихой улицы, помечая всякий свой шаг издержками Ульяниного угощения. Над ними еще долго потешался город, видевший и слышавший о происшедшем.

Ульяна жила в этом городе с незапамятных времен. Когда-то, давным-давно, привез ее муж из березовой деревеньки. Там она жила с родителями и старой бабкой, слывшей во всех окрестных деревнях лучшей знахаркой. От нее перенимала все. Помогала, запоминала секреты. Но бабка, уча ее, всегда говорила:

— Сама лечить будешь, когда не станешь рожать… До той поры — не смей! Не берись помогать чужим. Знахарем в один день не становятся. Дозрей уменьем и разумом, сердцем своим, чтоб человечью болезнь вылечить, жизнь познать надо, тепло и состраданье заиметь. Без того не получится с тебя ничего. А науку мою — учи. Запоминай все, чтоб не ошибиться, не запамятовать потом.

Ульяна родила двоих сыновей. В аккурат перед войной оба ушли в армию. Вскоре забрали на фронт мужа. И осталась баба одна, в пустой избе. Даже страшно стало от одиночества. Хоть волком вой на осиротевшие углы. Такая непривычная тишина в доме стояла. Кусок поперек горла колом становился. Но тут беженцы нагрянул». Из деревень, какие немцы заняли, сбежали люди. Одна из баб насмелилась, постучала в дом к Ульяне, на ночлег попросилась, та и приняла. Разговорились, сдружились женщины.

— Знаешь, Уля, нечем мне за постой тебе заплатить. Ничего у меня нет. В чем была сбегла из дома. Но одно оставлю в память о себе. Научу гадать на картах. Не шибко какое дело, ан без куска хлеба никогда не останешься. Никто не знает, сколько немец тут пробудет. Ты и в эту годину от голода не пропадешь. Бабы к тебе ходить станут. Ты сама цену гаданию не назначай. Оно, как и в лечении, пусть дают, кто сколько сможет. А коли нет ничего, тоже не отказывай, чтоб умение не отнялось, — сказала беженка.

С тех пор до поздней ночи, забравшись на лежанку печки, учила Ульяну гаданью. Та все быстро перехватывала. Беженка удивлялась. И как-то

— А ведь и меня обскачешь скоро. Толковая ты. Не напрасно на тебя время пошло. Ну да и я спокойна буду — не пропадешь теперь…

Вскоре она ушла. В город вошли немцы, и всякий чужой человек стал заметен.

«Теперь уж мне не рожать. Сыны повырастали. Вернутся, свои семьи заведут. А мне нынче знахарством стоит подзаработать, где-то гаданьем. Ну, что делать, если работать негде, а в доме — ни куска хлеба», — решила баба.

Стоило ей кинуть карты двоим соседкам, как к ней потянулись со всей улицы. Одним гадала, других лечила. Платы не требовала. Сами приносили. Кто пяток яиц, другая — сало, иная целую буханку хлеба. Случалось, за гаданье платили щедрее, чем за исцеление, и все удивлялись, как верно говорит Ульяна, будто в зеркало смотрит.

— Бедный ты мои! — пожалела как-то пацана, сплошь покрытого лишаями. Смазала всего мазью, какую сама приготовила. Мальчонка уже потерял всю родню. Сожгли деревню немцы, мальчишка чудом жив остался. Все рвался к партизанам, да не знал, как к ним попасть и возьмут ли? Она подсказала, и пацаненок вскоре ушел. Ульяна и не запомнила его. А тот через год объявился. Попросил командира отряда вылечить. Тот в ногу был ранен осколком. Хотели ампутировать. Да уцелела. Уля вылечила, справилась с гангреной.

— Ульяна, помоги! — стучали в окно среди ночи. Никому не отказывала, никого не прогнала.

Прослышан о ней, даже немцы не беспокоили бабу, не подселили в ее дом никого. Обходили стороной дом Ульяны, не решаясь просить бабу ни о чем. В гадания они не верили, а врача своего имели.

За годы войны весь город узнал Ульяну. Но едва выгнали немцев, к женщине заявилась милиция: Незаконным ремеслом занимаешься? По какому праву лечишь людей, не имея образования? Головы морочишь людям? Смотри! За такие дела и в зоне недолго оказаться! Если еще услышим о таком, заберем навсегда из дома! — пригрозили, уходя. Ульяна растерялась, так и не поняла, за что ее ругали, ведь ничего плохого не сделала никому. И все же больно стало, решила не рисковать.

«Ведь вот и первая поликлиника открылась. Буду туда отсылать людей, — решила женщина. — К тому ж и дом привести в порядок надо. Скоро мои с фронта вернутся. Надо встретить! Видно, недолго ждать осталось. Вон как немца гонят. В три дня город очистили», — думалось ей.

Женщина белила дом, когда приметила у калитки почтальонку. Та топталась у забора, не решаясь войти. Ульяна позвала:

— Иди, чайку попьем! Слышала? Наши Минск освободили! Вот уж и до Победы рукой подать. Мои воротятся! Заходи!

Почтальонка вошла. Дрожащей рукой подала серые бумажки. И, беспомощно оглядевшись, заплакала.

Ульяна глянула и похолодела. Похоронки… На всех троих. Ни сыновей, ни мужа не пощадила война. Никто не уцелел. Ей некого ждать. К ней не вернутся с войны, — поплыл перед глазами частокол забора. И закрутились, словно в колесе, дом и лицо почтальонки.

Ульяна рухнула среди двора. Чьи руки занесли ее в дом, она не знала. Когда очнулась, в доме суетились соседи. Что-то прибирали, мыли, хлопотали у плиты.

— Бабоньки! Милые! Сгинули мои! Все до единого! Никто не уцелел. А мне зачем эта жизнь нужна?! Я их ждала! — заплакала горько, навзрыд.

Женщины окружили Улю. Давали ей чай, воду, полотенце.

— Поплачь, Улюшка, пусть боль сердце отпустит.

— Да погоди! Зинка враз две похоронки на своего мужика получила. А он — в госпитале! Живой! Нынче ей письмо доставили. Ошибка вышла! Может, Ульянины не все погибли?

— А ты кинь карты на себя!

— В том-то дело, что на саму себя ничего не увижу! Сколько раз пыталась! — созналась баба.

— Погоди оплакивать. Может, воротятся. Вон Лидка тоже выла. Ей в первую неделю сообщили, что мужик погиб, а он письмо прислал. Не с того света. С фронта. И теперь ждет, — успокаивали соседи, как могли.

Ульяна, послушав женщин, запомнила для себя, что даже похоронки случаются преждевременными. Но… Болело сердце. Его не обманешь. И подсказывало бабе, что сообщения не ошибочны. Лились слезы по лицу ночами напролет. Их не остановить. Кричала душа. Как быстро опротивела жизнь. Зачем, для кого она выживала? Осталась одинокой, как этот дом. который никогда не дождется хозяев. Ульяне мечталось дожить до внуков. Увидеть их. Но где там?

— Ульяна, помоги! — стучит кто-то в двери. Хотела отказать, да язык не повернулся. Молодая женщина, бледная, худая, едва волоча ноги ступила через порог.

— Не гони от себя к врачам. Они меня домой отправили. Помирать. Чахотка… Коль откажешь, наложу на себя руки. Домой нельзя вертеться. Там дети с бабкой. Заразить могу, боязно. И деваться больше некуда. Родня от хворой отказалась наотрез. Может, оно и лучше б сдохнуть. Да смерть где- то заблудилась, как на грех…

Вот так и приняла Анютку. О какой оплате говорить здесь? Делилась с нею своим, как с родной, все пол года. Медведками и медом, барсучьим и медвежьим жиром выхаживала. У той через три месяца румянец на лице объявился. На ногах научилась держаться уверенно. Кашлять перестала. А потом и вовсе ожила. Силы к бабе стали возвращаться. Тут и Илью на ноги поставила. Тому осколки голень раздробили. Ходить не мог. Тут же кровавые бинты снял. Живица все осколки вытащила. Срослись кости и мышцы. Мужик заново человеком себя почувствовал. И надумал в уплату за леченье дом Ульяны подремонтировать. А тут — милиция… И снова крик, угрозы…

— Ты никак не успокоишься? Богадельню развела? Мы тебя предупреждали! Собирайся в отдел!

Ульяна попыталась объяснить, но ее никто не слушал:

— Кому сказано?! Живо в машину! Там придется, кому с тобой поговорить! Старая стерва Хватит мозги сушить! Она и врач, и предсказательница! Ясновидящая, мать твою! — поволокли бабу к калитке. Та плакала. Не себя ей было жаль, а маленькую Ольгу какую принесли несколько дней назад. У девчушки был менингит, а врачи не могли с ним справиться. Заговоры и травные настои дали робкую надежду Но теперь кто продолжит? А ведь и Митьку приведут. У этого сухотка! Тася вечером придет. У нее ~ грудная жаба. Всего два раза осталось заговорить…

— Это куда Ульяну тащите? — встали на пути милиции жители улицы, старики и бабы детвора взяли милиционеров и плотное кольцо и не под пускали к машине.

— Вас не спроси! Прочь с дороги!

~ Спросишь! Я воину прошел, покуда вы тут с нашими бабами воевали А ну, отстань от Ульки, покуда не врубил промеж глаз!

— Тебе что? Жить надоело? — изумились милиционеры,

— Я на воине воевал. Всю землю насквозь прошел своими ногами. Чем меня испугать хочешь? Смертью? Я сто раз сдохнуть мог! Но не для того воевал, чтоб видеть, как вы тут с бабами расправляетесь! Не отпустишь ее, вот тебе мое слово — до Сталина дойду!

Эти слова подействовали как молния, и Ульяну отпустили, сказав вслед:

— Не угомонишься, в другой раз заступники не помогут!

Откуда было знать милиции, что Ульяна лечила людей лишь потому, что боялась оставаться в доме одна. Память сразу брала в тиски сердце, и женщина ночами напролет лежала в постели без сна. Ей виделись сыновья и муж такими, какими они ушли на войну.

Утром она встала больная, разбитая. Не помогали отвары и настои. Лишь люди… когда отвлекалась на их заботы, свои горести забывались.

К ней часто приходили бабы, просили погадать.

— Глянь, Улюшка, жив мой Николай? Скоро домой воротится?

Ульяна раскладывала карты и… Вся содрогнулась. Как сказать, что ждать уже некого…

— Нет! А вдруг? Может, ошибка? — не поворачивался язык сказать правду. Свое помнила и говорила:

— Письмо жди! Скоро придет…

— Как же мне теперь вековать, Уля? Похоронку получила! — вошла другая баба в дом. — Кинь карты, — попросила глухо.

— Живой твой Володька! Помяни мое слово! И домой воротится. Нынче — больная постель у него! Но придет в дом еще до снегу…

— А как же похоронка?

— Плюнь на нее!

И впрямь вернулся человек. В госпитале лечился. Жена Ульяну позвала — первой гостьей. Та на занятость сослалась. Лишь поздравила и порадовалась, что на улице одной семейной парой стало больше.

— Во! Ведьма! Даже военкомат подтвердил, что Яшка погиб. А она свое — живой! Он и впрямь в плену оказался. Лишь через два года вернулся. Вот и не поверь ей.

Сколько раз пытались Ульяну опорочить завистники. Писали кляузы, что она в войну лечила немцев, а своим отказывала в помощи. И тогда к бабе приезжали чекисты. Но нашелся парнишка и командир отряда. Они всегда помнили Улю. Да и не только они…

Всем семьям погибших платили пенсии. Каждому помогали. И только для нее не нашлось тепла. Троих отняла у нее война. Но пенсию ей не платили.

— Ид и работать! Иждивенкой рано быть. Тебе покуда шестидесяти лет нету. Сама себя прокормить должна. Совесть поимей, тебе еще пахать и пахать. Самой! Нечего погибшими прикрываться. Каждый должен выполнять свой долг, — ответили Ульяне в собесе и военкомате. А один из них еще и добавил язвительно:

— У тебя мозоли от карт на руках появились? Перетрудилась на отечество? Что сделала для него?

— Партизанский отряд лечила! А их почти пятьдесят человек. Все через мои руки прошли. И теперь фронтовиков выхаживаю. От ран, какие на войне получили. Чтоб жили мужиками и радовались, чтоб знали, что воевали не зря. Не все ж такому говну, как ты, цвести и пахнуть. Мои вон головы сложили. А ты живешь, потому что в тылу прятался. За нашими спинами. А ты знаешь, каково больного выходить? От какого родня отреклась. Ты ить коркой хлеба ни с кем не поделишься. Я — все, что имела, отдавала людям. И если б была как ты, не стали б в лихую минуту мою меня выхаживать, удерживать в этой жизни. А значит, я им нужна. Что ж до пенсии, так не тебе судить! Не ты мне ее платить будешь! Доживи до своей, если сумеешь! — вышла из военкомата обиженная, раздраженная.

Ульяна вернулась домой злая. Но вскоре к ней постучали, привели больного, и женщина отвлеклась от своих забот, забыла о неприятном разговоре.

Еще много лет лечила она людей, вернувшихся с войны.

Вот так появился у нее Прохор, попросил прохожего стукнуть в калитку кольцом, сам не дотянулся. Безногим остался в войну. На каталке к Ульяне объявился. Больше деваться стало некуда. Жена, как увидела, в голос взвыла:

— Ждала мужика, кормильца! Вернулся обрубок-иждивенец! Кому такой нужен? Зачем ты выжил? Детей объедать и мне хомут на шею?

— Не в пьянке ноги потерял — на войне. Мне за инвалидность пенсию платить станут. С голоду не передохнем! — пытался успокоить жену. Та не унялась:

— Какой с тебя нынче хозяин, помощник, если сам до ветру сходить не сможешь без чужой помощи. Без няньки — никуда! Это за что наказаньем свалился? Другие — с трофеями в дом, ты — горем!

Завернул Прохор от порога и, даже не поговорив с детьми, покатил по улице со двора. Горько на душе, а что поделаешь? Впору застрелиться б! Да оружие сдал. Не думал, что все вот так повернется. До вечера возле мужиков сидел. Таких же фронтовиков. Их из семей не прогнали. Хоть были средь них всякие. Послушали они Прохора. Головами качали.

— А может, тебе в интернат податься? Там много таких, как ты!

— Зачем? Лучше к ведьме! Она ему ноги нарастит новые! Эта Улька все могет!

Поначалу даже обиделся человек. Подумал, смеются над ним мужики. Но прислушался к рассказам о бабе:

— Она и впрямь ведьма! Коль по душе ей придешься, непременно поможет. А уж как, только ей одной ведомо, — убедили и подсказали, как найти ее.

Ульяна, открыв калитку, в дом пустила. Помогла на стульчик сесть. Выслушала Прохора смеясь и плача внутренне. Вслух только то и сказала:

— Коль жить захочешь, все одюжишь. Но сам себя из беды за уши выдернешь.

Так-то и взялись вдвоем. Она ему культи залечивала, а Прохор сам себе протезы мастерил. Когда сделал, вот тут и закавыка вышла. Пришлось всему заново учиться. Сколько раз падал и разбивал в синяки и кровь лицо и тело, знал лишь Прохор. Но, чуть отлежавшись, снова сделал протезы. Помимо их — костыли сделал. Все ж надежнее. И снова учился ходить. По шагу в день прибавлял. Поначалу по дому

А по соседям молва пошла:

— Ведьма замуж вышла! За калеку! Безногого! От семьи увела! У детей отца отняла!

Ульяна молча в подушку плакала ночами. Но ведь не выгонишь человека. Ведь вон как старается на ноги встать. Всего три месяца прошли, а Прошка уже по дому с одним костылем ходит. Протезы скрипят так, что во дворе слышно. Зато сам все для себя делать наловчился. Еще и поделки из дерева мастерит, всякие детские забавы. Свистки и свирели, кукол и зайцев. Потом ложки, доски, поварешки приноровился вырезать. Для кухни вещи нужные. Их соседям продавал, у нее прибавка к пенсии. А через полгода ходил во двор не спотыкаясь и не падая, уже без костылей. Так-то вот самостоятельно в военкомат пришел. Там глазам не поверили. Был калека. А пришел мужиком. Устроили па работу. Поначалу, считаясь с протезами, устроили вахтером па завод. Но вскоре Прохор перевелся в депо, где до войны работал. Стал получать неплохо. Вот тогда и узнала жена, что не пропал мужик. Заново жить научился. Не ползает, а ходит. И работает. У чужой бабы живет. Она его на ноги поставила. Нынче оба как сыр в масле катаются. Забыл он о жене и детях. Того гляди, у них с ведьмой свои дети появятся. Попробуй тогда воротить его! И побежала к Ульяне в первый же выходной, взяв за руку младшую пятилетнюю дочь.

Прошка не удивился, увидев их во дворе. Он предполагал этот приход. Зная прежнюю жену, высчитал ее жадность и вышел во двор:

— Чего заявилась? Зачем пришли? — стал на крыльце, не пропуская в дом.

— Значит, не сбрехали мне! Ты уже вылечился! А когда об детях вспомнишь? Иль позабыл, что они имеются? Иль только я должна их растить? Иль тебе вместе с ногами и совесть, и память оторвало? — заорала на весь двор оглашенно.

— Я домой вернулся. К тебе и детям. Ты прогнала. Чего теперь хочешь? Я — обуза для вас!

— Но ты уже на ногах! Работаешь и зарабатываешь! Обязан детям помогать! — орала баба.

— Когда прогоняла, думала о том? На себя понадеялась. Меня вычеркнула из жизни? Теперь дошло, что поспешила схоронить? Сама не справляешься! Деньги потребовались вам! За них удавишься! Чего ж раньше не пришла, не навестила, не узнала, как я маюсь здесь? Сколько мужиков в дом приводила? Чего ж они не застряли? Поняла, что ты хоть и не калека, а никому не нужна и детей самой растить придется? А мне не деньги, доброе слово нужно было, чтоб в жизни удержаться! Но из тебя и это бесплатно не выдавить! Стерва ты! — хотел повернуть в дом.

— Я не о себе говорю! На детей требую! Они — твои! — подтолкнула к Прохору дочь. Та, забыв все, что велела мать сказать отцу при встрече, горько заплакала, попросив:

— Не ругайтесь!

— Вам будут высылать алименты! Но большего не ждите!

— А навещать детей? Иль ты их всех променял на эту ведьму? С ней теперь кувыркаешься? — увидела в окне промелькнувшую Ульяну.

— Ее не трожь! Ты ее плевка не стоишь!

Баба схватила кирпич, лежавший на завалинке, хотела запустить им в окно, но глаза в глаза встретилась с Ульяной, выронила кирпич себе на ногу, от боли охнула, переломилась пополам:

— А и впрямь, ведьма она! — потащила дочь к калитке. И, хромая, заспешила от дома, громко кляня мужа и ведьму.

Ульяна вышла во двор, посмотрела вслед бабе. Та, увидев, что за нею наблюдают, заторопилась, не глядя под ноги, наступила на конец длинной ветки, вторым получила в лицо…

— Чтоб твои глаза лопнули, ведьма! — пожелала Ульяне, оглянувшись. Та лишь усмехнулась. И, перекрестив спины обеих, прошептала тихо:

— Да сохрани вас Господь…

Ульяна привыкла к Прошке. Но никогда не думала связывать с ним свою судьбу. Она ждала, когда дадут человеку какое-нибудь жилье и он уйдет из ее дома. Конечно, он ей не мешал. Но надоели сплетни, слухи. Они злили. И Ульяна только обрадовалась бы, если бы Прохор вернулся в семью. Но… Хочешь того иль нет, общаясь с ним, понимала, что не сможет простить и никогда не забудет обиду.

Слишком тяжело далась ему новая жизнь. Он не хотел тащить в нее старые ошибки.

Прохор никогда не замечал в Ульяне женщину. Он даже не знал, как к ней относился. Старался не докучать, помнил, чем обязан ей. Но свое будущее с нею никак не увязывал. Он ценил в ней человека. Женщины в его представлении должны были быть иными. Прохор знал о ее горе, но баба, даже рассказывая о нем, не жаловалась — делилась. Он так не умел. И понимал, она сильнее его и многих из тех, кого знал. Она не согласится стать женой слабого. Да и вряд ли вздумает обзавестись семьей.

Ульяна никому не давала даже повода к подобным разговорам. Ко всем болящим относилась одинаково ровно, не отдавая предпочтения никому.

Случалось, ночевали в ее доме приезжие, даже на полу вповалку. Сама Ульяна спала в своей спальне — одна, на узкой, жесткой кровати.

И Прошка, видя ее жизнь, понимал, что война по-разному людей искалечила, одним — тело изувечила, другим — душу. Лечить последнее было сложнее всего. И Ульяна заставляла себя смириться с одиночеством. Хотя ночами во сне звала сыновей так ласково, как в детстве:

— Никитушка, сынок! Входи, родимый мой! Садись к печке, согрейся, а то вконец озяб, в снежки игрался. Сам как сосулька стал. Снимай валенки! Дай ножки согрею…

Имела ль она деньги? Вряд ли. Ей еще много лет платили люди продуктами. За лечение и гаданье. Не скупились.

Вот и Прохору на работе комнатенку дали. Перед уходом, краснея, попросил Ульяну погадать ему. Уж очень хотелось знать, что ждет впереди? Ульяна разложила карты:

— Жить будешь долго. По службе повышенье ожидается. Получишь другое жилье, хорошее. И зарплата станет большой. Но семью не скоро заведешь другую. До нее еще годы и годы. А вот сын твой старшенький с тобой станет жить. Ты вначале его женишь, а уж потом сам насмелишься. А жена твоя сопьется и по рукам пойдет. Это та, которая сюда приходила. Вторая дюже грамотная, серьезная женщина. С нею ты до конца… Ступай, Прохор. Больше я тебе не нужна. Сам на ногах крепко стоишь, без подпорок. Дай Бог, чтоб обходили тебя стороною беды, а солнце всегда светило б над головой. Ступай! Да хранит тебя Господь!

Никаких денег в уплату не потребовала. И Прохор, выйдя за калитку, знал, что незачем ему возвращаться сюда. На его место придут другие. И не ошибся.

Контуженного Илью и парализованного Тараса, умирающего Женьку привезли в один день. Через месяц всех на ноги поставила.

Приводили женщин. Одни не могли забеременеть, другие — разродиться. Третьи замуж не могли ВЫЙТИ. И тоже просили:

— Помоги!

— Да как, ежели об женатом просишь? У него дети! Разве это по-Божьи, у малых отца отнимать? Такое — смертный грех! И не подбивай, не соглашусь! — отказывалась Ульяна. А девкам присушить парней помогала: — Давно ли с ним милуешься? Отчего ж замуж не зовет? Почему уступила, не дождавшись свадьбы? Теперь мальца под сердцем носишь? То-то и оно! Надо, чтоб отец у него. был. Садись сюда! Почитаю заговор. А ты молись! — приказала строго.

Девку эту через три дня увели в дом парня, от какого дите понесла. Наладилась судьба. Но девка, помня наказ Ульяны, никогда не созналась мужу, что обращалась за помощью к ведьме.

— Ульяна! Помоги! — забарабанила в окно среди ночи Фекла.

— Чего тебе? — открыла Уля.

— Мой кобель к Таське ушел! К рыжей суке! От наших троих детей! Мы ж с ним двадцать лет прожили. Я его с войны ждала! А он! Козел вонючий!

— Чего от меня хочешь?

— Домой вороти, гада! К детям! Чтоб семью не срамил, окаянный плут! Ты ж только подумай, меня на потаскуху променял! Она ж с немцами таскалась! Ее все городские мужики под заборами валяли!

— Не бреши! Тоська в войну ребенком была! А твой Федька завсегда отменным кобелем слыл. Ему что ни баба — королевна! Но не в том дело. Собью с него прыть! Только с тобой спать станет, — дала Фекле настой, корень, сказала что и как надо делать. А потом открыла печь и прямо в топку кричала. Звала Федора к Фекле воротиться. Та своими глазами увидела, как остывшая кучка пепла огнем взялась жарким, хотя Ульяна ничего туда не подкинула. — Вертайся в избу! Нынче ж твой заявится, — пообещала Ульяна. И вернулся мужик, с того времени не таскался по бабам.

Фекла Ульяне за эту помощь громадный кусок сала и домашнюю колбасу принесла. Все не могла нарадоваться, что в соломенных вдовах не осталась. И рассказывала Уле:

— Пришла я домой от тебя. Прибрала. Дочка поесть приготовила. Ну, пошли с ней в баню. Вертаемся. А Федька уже на кухне с мальцами сидит. Тверезый, как битый пес. В глаза глянуть совестится, помнит шкоду. Ну, я попрекать не стала. Накормила, напоила твоим настоем. Вскоре он спать лег. Я над им тот заговор прочитала. И что б ты думала? Он не только с работы вовремя, даже на перерыв прибегает. Возле меня собачонкой кружит. Ни на одну бабу не смотрит. Из дома — ни шагу! Прищемила ты ему хвост! Иначе так бы сдох блудящим. А и нас испозорил бы.

Ульяна посоветовала бабе ни с кем не делиться. Но разве бабий язык удержишь? Он сильней мельничных жерновов, всему городу кости промоет. И пошли к Ульяне бабы со своими бедами. У одной мужик скупой, у другой — ворчливый, у третьей — с соседкой кадрит. А сколько на свекровей наслушалась жалоб:

— Разбивает нас с мужем! Помоги!

— Жизни в доме нет от ее попреков!

— Ни в чем не помогает, только указывает!

— Что делать? Я у нее из дур не вылезаю!

— Всю получку отдаю, она все равно по моим карманам и в сумке шарит…

— Пред всей родней и мужем испозорила. Я и лентяйка, и грязнуля. Было бы куда уйти, давно сбежала бы от них…

— Тихо, бабы! Сами свекровками станете! Не долго то время ждать. Не кляните свекрух. Ихняя кровь в детях ваших! Чем смогу — подмогу!

— Угости свою свекровь вот этим яблоком. Уговори, чтоб при тебе его съела. Да помалкивай, где его взяла, — говорит Уля.

— Ты своей чаю нальешь. А вместе с заваркой вот эти корешки кинь. Сама попей. От того всем польза, — советовала другой.

— Ты для своей блинов испеки и вот с этим медом накорми. Добрей родной матери станет. Куда что денется!

— Тебе надо своей ноги помыть и вот этой водички в таз добавишь. Шелковой будет. Все худое из ней разом выйдет.

— Во, ведьма! Митька с Ксюхой совсем уже расскочиться собирались! Хуже чем кошка с собакой жили. Она, эта Улька, в обрат их склеила. По улице идут и целуются! — удивлялись люди.

— Это что? Вон нашему Вовке мать уже другую бабу нашла! Неможно глядеть было, как дрались. Оба пили. Дети на помойке ночевали. Ульяна все наладила. Живут, будто только поженились, глаза радуются.

— А нашего Мишку как проучила! Вовсе с путя сбивался! Пил, воровал, дрался! Ну, конченный бандит! Ульяна его у себя с неделю продержала в кладовке! Взаперти. На настоях и травах. Ой, какой он от нее вернулся! Одни яйцы и уши! Зато смирный. Уже не пьет и не ворует. Драться совсем разучился. И не матюкается на всякую псину, как раньше. Язык за зубами научился держать. Со старыми — уважителен. В церковь ходит. Раньше с ним в сарае совестно было навоз убирать, даром, что брат он мне. Свиньи от его матерков краснели. Нынче ни одного худого слова, ни сзади, ни спереди не выскакивает. И самогонку на зуб не берет аж и в праздники, — хвалились бабы.

— Ведьма! Ой, ведьма эта Улька! Уж какой борзой до баб был наш прораб Яшка! В перерыв успевал с тремя отметиться. А уж опосля работы даже портки на яйцах горели. Так не жена, теща евоная к Ульке сходила, боялась, чтоб тот зять на руль заразу не намотал. И все на том. Словно в дверях ему яйцы ведьма защемила. Тихим стал. Не пристает, не щупает, не лезет и не просит. Как старик, даже скучно рядом. Мы шутим по привычке, он краснеет и уходит. Будто подменили мужика. А уж какой горячий да жадный был. Все ему не хватало. На три жизни вперед наклевался. Охладила его ведьма. Нынче уж не хохочем, не шутим, как раньше. А как было весело!

— Ладно, у вас прораба! Моя мать так не любила Ваську! Двоих родила от него, а она одно твердила — разводись с негодяем! Не отец он и не муж! Мы с Васей и пошли к ней! Она лепешку дала. Велела, разделив на три части, скормить матери в три дня. Сделали как сказала. С тех пор лучше Васи в свете нет никого. Жалеет, заступается за него. Я своим глазам не верю! Вот тебе и Уля! Вася на радостях не знал, как ее благодарить, ведьму.

— И много ль она берет? — поинтересовалась подслеповатая старуха.

— Тебе она зачем, бабка? Иль самого Кощея присушить собралась? Сколько жизни у тебя осталось в запасе? — рассмеялись бабы.

— Не об мужиках речь. На что они мне? Другое горе имею. Сыновья отвернулись много лет назад. Невестки отворотили. Пока могла — жила сама. Нынче старость одолела. Сил не стало. Одной совсем плохо. Хоть бы кто-нибудь к себе взял! Ведь и жизни на один вздох осталось. Неужель собачьи кончусь? — выкатилась слеза и, дрожа, застряла в морщине.

— Сходи! Может, поможет и тебе! — дали адрес. Ульяна лишь разложила карты на старую. Нахмурилась. И тут же заявила, что не станет помогать.

— Гадкая ты баба! Грехов на тебе больше, чем на барбосе блох! И все тяжкие! Их и в гробу не замолишь и не очистишься! Сколь вины твоей перед всеми и каждым! Вот где скажешь, не та мать, что родила! Ты хуже змеи. Сыновей разводила, спаивала, внуков обижала, попрекала каждым куском. Да еще и проклинала, всякие мерзости устраивала, позорила, сплетничала. Да кто такую в дом пустит? От тебя два мужа на тот свет ушли. Один — в войну погиб, в самом конце. Второй — недавно помер. Ты еще в третий раз хотела схомутать мужика. Да он не дался. Не схотел тебя! Хоть и вдовый! Знал, какое ты говно!

— Сама говно! — вскочила бабка. И, проклиная Ульяну, кинулась бегом из дома, удивляясь, кто успел так много рассказать о ней, предупредить о приходе. Она не верила, что карты могли так много рассказать о ней.

Отказала Уля и Савелию. Ох, как хотелось ему присушить соседскую вдову. Та с сыном и дочкой жила. Оба взрослые. Институты заканчивают. Скоро на свои ноги встанут. Им не надо будет помогать. А вдова хороша! Дом двухэтажный каменный. Вокруг сад цветет. В доме — все удобства, даже телефон. Не то что у Савелия. Все за домом и без дверей. Вышел туда, не только соседи, все собаки знают, чем Савелий ужинал. А вдова — богатая! Кофе на дню по нескольку раз пьет. На окнах занавески шелковые. И сама всю жизнь в начальстве работала. Но…

Ульяна, едва раскинула карты, побагровела:

— Ах ты, шиш корявый! Трех баб в гроб загнал! От детей избавился! Обоих сынов с дома выкинул! Еще и к невесткам приставал — старый курощуп! Из-под себя на сковородку норовишь положить! Скряга замороченная. Тебе еще и бабу? Колода гнилая! Не на твою облезлую морду эта картина. Пшел вон отсель, барбос лишайный. Твоя баба — кочерга и каталка! Жених — гнилой мухомор! Не марай пороги, хряк холощеный! — отворила двери настежь и вытолкала гостя из дома. Тот трусил по улице без оглядки.

Он даже забыл, зачем приходил к Ульяне. Горели лицо и шея. Даже затылок пекло. Только б никто не узнал и не услышал, как испозорила его ведьма. Сам о случившемся даже в гробу лежа никому не сознается…

Ульяна никогда и ни с кем не обсуждала приходивших к ней людей, не делилась, не говорила кто с чем появлялся. О бедах и болезнях молчала. А потому от нее не выскочила ни одна сплетня, и горожане убедились: умеет женщина хранить чужие секреты и доверяли ей многое.

Вот так поздно вечером, когда за окном стемнело, остановилась у ее дома машина, из нее вышли трое. Постучали несмело. Когда открыла двери, поняла, что не свои — не городские. Решила отказать. И, нахмурившись, спросила:

— Кого надо?

— Ульяну! — ответила разнаряженная женщина, пахнущая духами, кремами, красками.

— Что надо вам?

— Поговорить. Может, и нам поможете, — тихо ответил коренастый, плотный человек, стоявший к Ульяне ближе всех.

— Чем?

— Об этом, если вы разрешите, в доме поговорим.

— Да никому я не помогаю! Что вы придумали? Самой до утра бы дожить! — не понравился бабе парень, стоявший за спинами родителей. Он что-то

лениво жевал, пинал ногой завалинку. На Ульяну смотрел свысока.

«Щенок сопливый! Ишь, кобенится говно!» — подумалось бабе и решила отправить их прочь.

— Ульяна, а кто теперь в чем уверен? Но мы к вам издалека. Четыре часа добирались. Не близкий путь. Одна надежда на вас. Неужели впустую промучились? Мы так надеялись! Если откажете, не знаем, как дальше жить! — просил мужик.

— Вы сами были матерью! Помогите! — подала голос женщина. И вошла в дом, пропустив впереди себя парня.

— Три года назад это случилось. Мы с женой целыми днями работали и упустили, перестали контролировать Лешку, посчитали самостоятельным, взрослым и передоверили. А он «травкой» баловаться стал. Попал в дурную компанию, И уже сдружился с уголовниками. К нам милиция стала приходить. Мы ей не верили. Дальше — сами убедились. Он уже из дома деньги таскать стал.

— Ну хватит наезжать на меня! Подумаешь, «бабки» увел! Пацаны, в натуре, все спустили. Даже квартиры предков. А вы чего ноете? У вас все в ажуре! — подал голос парень.

— Пришлось переезжать, менять работу. Легко ли это теперь? А сын и здесь наркоманов сыскал!

— А что ж в больницу не положили его? — удивилась Ульяна.

— Трижды укладывали. А он сбегал. Да и не лечат, содержат в изоляции, и все на том, — отмахнулся отец.

— А они там гомиками стали, в больнице той. Говорят, от скуки, делать было нечего, Вот и нашли развлеченье. Из одной беды — в другую, — покраснела мать.

— Ладно, вы пока тут посидите а мне с Лешей поговорить надоть! — позвала Ульяна парня за собой. И заговорила тихо, ласково, спросила парня обо всем. Тот поначалу дичился, все на дверь смотрел. Ульяна взяла его руку, посмотрела линии руки, погладила плечо, затылок и сказала: — А ить светлая у тебя головушка! Талант свой имеешь от Бога! Зачем закинул подаренное самим Господом? Такое единому на тыщу дадено! С девушкой своей разругался на что? Хорошая она! Страдает по тебе! Детки будут… Не стоило из-за пустячной ссоры так долго мучить свою судьбу!

У Лешки отвисла челюсть. Он слушал, не веря своим ушам. И вдруг подскочил:

— Мам! Пап! Она все знает! И про Томку!

— Да сядь же ты! Чего скачешь? Что особого услышал? Ведь опрежь чем воротиться к ней, подлечиться придется с недельку. А может, и больше. Тут тоже все от тебя зависит. Как скоро сам захочешь очиститься от грязи, какую наскреб в душу. И воротишься к ней прежним. Договорились? — глянула в глаза парня.

— А она меня простит? — спросил тихо.

— Она тебя любит. И верит, что воротишься. Ждет.

Лешка сиял от счастья. Он послушно пил настои и отвары, вскакивал на заре и умывался святой водой, потом Ульяна читала над ним заговоры на огонь и пепел, на воду и соль.

Уже на третий день парень бросил курить. Его тошнило от дыма сигарет. Но по ночам еще тряс озноб и под утро одолевала тяга к анаше. Лешка вставал с постели раздраженный. У него пропали аппетит и сон.

— Держись, детка, не. сорвись! Ради самого себя, — уговаривала Ульяна. Легко было лишь сказать.

Лешку трясло все сильнее. Его бросало то в жар, то в холод. Сохло горло, скрючивало все тело. Оно то чернело, то становилось белым, как снег. Ему не раз казалось, что от боли полезут глаза из орбит, отвалятся десны. Все тело ломало и выкручивало так, что сил едва хватало. И тогда Ульяна читала молитвы, облегчала муки. Такие приступы случались часто, особенно в первую неделю.

— Ульяна? А сколько ему еще мучиться вот так? — спрашивала сквозь слезы мать.

— Теперь уж недолго…

— Он выживет? — выдавала страх.

— Куда ему деваться? Худшее уже позади. Нынче легче пойдет. Только помяни мое слово, не смей в приступе пожалеть. Сгубишь насмерть. Кровь его теперь чистится. Это три дня. Опосля отпускать начнет, На рвотину не гляди. Так надо. Он в себя вертается. А когда приедете домой, не мешай его судьбе. Нехай женится. Этот враз серьезным станет. В науку воротится, где опрежь учился. И много чего добьется в ней, — говорила Ульяна уверенно.

— Все бы ладно. Да девушка, о какой говоришь, не без изъянов. Образованья нет. О приданом не мечтай. Из бедной семьи. Родни много, а толку нет, одна голожопость. Разве такую в дом приводить надо? — вздохнула горько.

— Чудачка! А разве лучше потерять сына? Ведь он из-за тебя страдает. Ты воспретила Лешке любить. Он и поссорился с ней. Потом с пути сбился. Чуть не пропал вконец. А тебе того мало? Выгоду ищешь? Сына потеряешь! Выбирай! Ить невестка уже в науке занимается. Они сами на ноги, встанут. Тебе каяться придется перед ней. Совестно станет много раз. На что усугубляешь? Она не дурней тебя! Не та царица, что на себе золото носит, а та, что в душе его имеет, несчитанное и немерянное. Таких не невестками, дочками признают. На руках в дом приносят, хлебом-солью встречают. А ты морду от ней воротишь. Каб не эта девка, не выдержал бы Леха всех мук. Ради нее терпит. Она его из погибели вытащила, не ведая того, а ты ее хаешь, — упрекнула Ульяна гостью.

— Ради Бога! Если так, пусть женятся. Когда вернемся домой, сама к ней пойду, приведу в дом. Пусть все наладится!

— Не мешайся! Сами помирятся! Ты только пути их не перекрой. Ить в другой раз твово сына никто не спасет! — предупредила строго.

Прошла еще неделя. Парень заметно изменился. Лицо очистилось, сошла с него синюшная бледность, в глазах засверкали искры жизни. Он уже шутил, смеялся. Спал заметно спокойнее, ночью не просыпался и не потел. Лишь редкие головные боли напоминали о недавнем. Ульяна поработала с ним еще три дня — для надежности. И сказала, что вовремя спохватились родители, теперь могут увозить сына.

— А можно к вам приехать когда-нибудь в гости? Просто так? — спросил Лешка Ульяну.

— Не получится! Не до гостей тебе нынче станет. А вскоре и вовсе забудешь. Это нормально. Меня вспоминают в болезнях. Здоровые скоро забывают даже имя. Я не сержусь на них. Дай Бог, чтоб реже вспоминали! — улыбалась Ульяна.

Не успела отъехать семья от ворот, как к дому на старой кляче, в скрипучей телеге привезли двоих мужиков. Немолодые. Обросшие щетиной,

с посеревшими лицами и запавшими глазами, они испуганно таращились на Ульяну.-

— Ну, чего пожаловали? Самогонки пережрали, дорвались на дармовщину? — усмехнулась баба.

— Нет, матушка! В прорубь попали! Верней, в эту, ну, черт! Во! Вспомнил! В лунку! Они оба — рыбаки заядлые. Пошли красноперку половить. И поскользнулись на льду! — говорил старый дед, доставивший мужиков к Уле.

— Сразу оба посклизнулись? Надо ж так? И вдвоем в одну лунку, взявшись за руки, сиганули? Ну и мужики! Сдыхать, так вместе! Иль одну рыбу не поделили? Как вас угораздило двумя дурными головами и жопами в одну дыру пропихнуться? С чем ее перепутали? — рассмеялась баба. И спросила: — Пошто к врачам их не отвез?

— Не схотели. Не верят им. Да и куда? Кончаются оба. Дыхалки перекрыло!

— Тащи в дом обоих! — пошла баба, смеясь лукавой лжи приехавших.

Когда мужиков раздели и положили на топчаны, Уля подошла, повела носом:

— Понятно, почему вдвоем ныряли! У вас в деревне речка особая. Заместо воды в ней самогонка течет. Вот и рыбачут до упаду!

— Нет, Ульяна! Это им для сугреву дали, чтоб к тебе вживе доставить, оправдывался старик.

— Ладно. Гляну! Далеко не уходи. Может, подсобить придется, — проверила дыхание, пульс, потом кишечники каждого. — Значит, рыбачили? Застудились? Ну, ладно! Открой рот! Да пошире, — оглядела горло.

— Тут все сдавило! — еле прошептал Гришка.

— Желудки потравлены у обоих. Не только самогон пили, а и денатурат. Он и подпалил нутро. Теперь чистить надо обоих со всех концов, — взялась за мужиков и до глубокой ночи отпаивала отварами, обносила свечами, заставляла пить какой-то жир с медом, потом настой зверобоя, натирала грудь и животы мазями — пахучими, липкими.

Мужики вначале тряслись от холода, а к утру обливались потом. Ульяна надела обоим вязаные носки, укутала в одеяла и без конца заставляла пить настои и отвары.

Дыханье их из прерывистого становилось ровным. Из горла не рвалось шипенье. А голоса хоть и были тихими, сказанное уже можно было услышать и разобрать:

— Не обессудь, Ульяна! Но сама посуди — в деревне маемся. Какие там заработки? На самогонку сахар нужен. За что его куплять? А тут родственник приехал. В баню! Ну как париться на сухую? Он денатурат привез. Мы тож решили попробовать. Родственник назвал его коньяком «Три косточки». За череп с двумя костями. Ну, напарились, глынули по стаканчику. А банька на берегу реки. Мы к проруби. Охладить нутро. В ем от угощенья свои кости закипели. Как сиганули — в глазах темно. Как туды прыгнул — помню! Обратно — ни в зуб ногой. Говорят, что родственник за муди выловил обоих. Если б их не было, уже сдохли б. Ну, а дальше того хуже. Пена клочьями со всех концов. Бабы решили, что сдыхаем, и самогонку стали нам заливать. От ней вовсе лихо сделалось. Пена застыла и заткнула все концы. Нас и в баню, и в снегу валяли. Да без проку. Родственник, со страху усравшись, всех врачей запамятовал. Тебя вспомнил. Так и брехнул, коли откажешься выходить, живьем на погост отволокет, чтоб успели себе место выбрать.

— А где ж он сам? — спросила Уля.

— В городе! Уж давно! Они тут к всякой гадости приловчились. Даже от таблеток косеют. Мы этого не переносим. Несвычные еще. А уж денатурату больше в рот не возьмем. От него все кишки у обоих дрыком встали! — рассказал Ульяне Гришка.

— Кто ж додумался после денатурата самогонку вам дать?

— Наши бабы. Оно верно. Самогоном опрежь все хворобы сгоняли. А нынче — не подвезло. Наверно, рука дрогнула. Мало дали.

— Если б хоть на полстакана больше, вас не довезли бы ко мне, — вздохнула Ульяна, пожалев деревенскую простоту и доверчивость. — Отравленье было сильным. А тут еще и застудились. Нужно сало нутряное, чистый мед и хороший самогон — на компрессы, — сказала Ульяна. И старик, доставивший мужиков, мигом выскочил из дома и вскоре выехал за ворота.

Вернулся он ночью. Привез все, что велела Ульяна, и помогал ей по первому слову. Делал все, как она говорила.

— Ты тоже их родственник? — спросила баба.

— Сосед я! Обоим! От родни — лишь беда. А мы ее расхлебываем. Оно вишь как повернулось? У них обоих дети. Пятеро и трое. Не приведись, помрут отцы! Пропадут семьи. Какому соседу не горько на такую беду смотреть? Бок о бок вся жизнь. Родственники раз в много лет навещают, а мы каждый день вместе. Вот и считай, кто родней и ближе? Мне без них, Живых, в деревне не показаться. А родню и на похороны не докличешься. Зато и сами звать теперь не станут никого с городу. Ведь как нам хорошо без них жилось! Пусть тяжко, но спокойно. Оттого я до восьмидесяти пропердел, что в городе родни не имею. От ней единая морока и неудобства, — сознался дед.

— А в деревне родню имеешь?

— То как же? Трое сынов, две дочки. Да внуков восемь душ. Это кровных! Я ж нынче в пятый раз оженился. Новую хозяйку в избу привел, — выгнул грудь серпом.

— А прежних куда подевал?

— Две померли. Одна сбегла к другому! Полину — сам прогнал. Пила баба! А я таких на дух не терплю. Вывел с дома, дал подсрачника и не велел вертаться. Три года сам маялся. В одиночках! Потом Симку присмотрел. Теперь хозяйкой у меня.

— Сколько ж ей лет, Серафиме?

— Сорок два нынче будет! Старовата, конечно. Ну да ладно. Может, попривыкну.

— У тебя ж дети небось старше ее?

— А при чем они? Отдельно живут. В своих домах. Но и мне рядом со старой только хворать. А я жить хочу. Потому старуху мне не надо. Покуда на ногах стою — в мужиках считаюсь. А годы зачем считать? Чем меньше о них помнишь, тем дольше живешь…

Ульяна невольно головой кивнула. Сама над этим не задумывалась. Никогда не строила планы на будущее, довольствуясь лишь тем, что Бог дал. Даже на завтрашний день не загадывала, зная, как коварна и переменчива судьба. Но однажды и она изменилась…

В воскресные дни баба никогда не гадала. Старалась побольше отдохнуть, если в это время в ее доме не находились тяжелобольные.

А тут ей повезло. В доме никого, и решила женщина впервые за много лет выспаться. Накануне вечером в бане напарилась. Легла раньше полуночи. И проснувшись, как обычно, с рассветом, сама себя заставила полежать в постели с часок. Но, только укрылась, услышала стук в калитку и звон колокольчик в коридоре.

Кто-то пришел. Надо вставать. Кряхтит Уля недовольно, выглядывает в окно. Во дворе мужик топчется. Рослый, голова седая. Лицо от мороза раскраснелось. С нетерпеньем на крыльцо посматривает. В руках пузатая сумка. Из нее горло шампанского торчит, большая коробка конфет.

«Какую-нибудь молодку приглядел. Будет просить присушить ее. Да только кто ж с таким в воскресенье приходит? Не возьмусь! Для таких дел будние дни имеются!» — решает баба и, даже не заправив постель, накинула халат, вышла на крыльцо, подвязав наспех голову косынкой.

— Я сегодня отдыхаю! Не могу по воскресеньям помогать. Мне тоже дух перевести надо! — выпалила вместо обычного приветствия.

— Это ж здорово! — обрадовался мужик и озорно вскочил на крыльцо.

— Так вы не лечиться?

— Нет!

— Я нынче себе от всего выходной взяла! — хотела поставить заведомо стену между собой и гостем. Тот обрадованно рассмеялся:

— Во, повезло! Значит, в самый раз нарисовался, лучшего и не изобразить! — протиснулся в коридор без приглашенья и, сняв ботинки, взял Ульяну под руку, закрыл двери, повел в дом. Баба удивилась, откуда такой сорвался?

А гость, сбросив с себя куртку, повесил ее на вешалку. И, подвинув сумку, стал вытаскивать на стол содержимое: шампанское и конфеты, колбасы и рыбу, сыр и яблоки. Даже на виноград средь зимы не поскупился.

— Погодите! Что за праздник у вас? Может, адресок перепутали? — изумлялась Ульяна большому торту, горке апельсинов, а сумка лишь наполовину опустела. Гость все выкладывал, на стол. Так Ульяне не платили и не благодарили никогда.

— То ли еще будет, родная моя! — выволок арбуз, пачки рулетов, ветчину и бутылку коньяка.

— С чего это? За что? — ахнула баба, когда гость сунул ей в руки дорогие духи. — Зачем они мне? Век таким не баловала! — хотела вернуть, но человек отчаянно уперся:

— Обижаешь! Я ж от чистого сердца! Прими!

— Чево с ними делать стану? — крутила в руках пузырек, не понимая, куда его приспособить.

— Вот я и заявился к тебе! Весь, как есть! Без кандибоберов и наворотов! Сам, по своей воле, по голосу сердца и души! Смотри, Уля, принюхивайся, присматривайся, но не тяни с этим шибко долго. Нам с тобой не по семнадцати. В запасе не так уж много лет. За прошлое — говорить не стоит. В нем сплошные потери и беды. Пока мы друг дружку сыскали, считай, вся жизнь прошла. От судьбы — один хвост остался. Вот за него придержим ее…

— Кого? — не поняла Ульяна.

— Судьбу нашу! Одну на двоих! — уточнил гость.

— Да вы точно заблудились! — рассмеялась баба.

— Нет! Я давно свое отблудил. Теперь решил, якорь бросить. Навсегда и навечно! Здесь! У тебя! — оглядел Ульяну пронзительно, уверенно.

— Никак, свататься вздумали? — прыснула смехом в кулак. И сказала: — С виду нормальный человек! А что несет, аж срамно слушать.

— С чего бы так? Я с серьезным намереньем пришел, — С предложеньем! Что тут глупого?

— Да кто ж такой, что не знавши меня, враз сватаешься? Даже собаки за углами поначалу обнюхиваются, знакомятся. Мы ж люди! Разве не совестно ко мне влетать вот так? Иль я повод дала? Иль кто набрехал лишнее? Ить уже не молодой! А хуже мальца! Зачем так обгадил? — краснела Ульяна,

— Наоборот! Упустить боюсь! Обхаживают те, у кого время есть! У нас его нет. Вот и спешу. Что тут плохого? Не хочу, чтоб другой тебя увел из-под носа! А про себя расскажу все наизнанку. Скрывать мне нечего!

— Не надо! Не хочу ничего и никого! — запротестовала Ульяна.

— Не спеши с отказом! Такие, как я, на дороге не валяются! Таких с фонарем средь дня ищут и не находят…

— Тараканы всех погрызли! — смеялась Уля.

— Хочешь верь или нет, мне многие женщины сами делали предложения! В страстной любви признавались, до самого гроба! — хвалился гость и, не дождавшись, когда хозяйка накроет на стол, Сам принялся резать колбасу, сыр, хлеб.

— Я бедовый! Если что задумал, своего добьюсь. Иначе быть не может.

— Отчего ж на тех не женился, какие любили?

— Не пришлись по сердцу!

— Ой и не ври! Так уж все и не по нраву? — не поверила баба и спросила: — Как же величают вас?

— Ой, и впрямь! Забыл! Растерялся на радостях. Виктор я! Самый что ни на есть! Победитель!

— Кого? — удивилась Уля.

— Имя так переводится! С греческого!

— Вона что! А я дремучая и не знала! Сколько Витек выходила, а про званье — впервой услыхала!

— То ли еще будет! — пообещал гость.

— Куда нам, суконным и корявым, в калашный ряд? И какое горе эдакого удалого привело ко мне сранья? Иль лихо припекло? Иль с победителей под зад погнали? Дай-ка мне руку твою глянуть! — подошла Уля и, повернув руку кверху ладонью, внимательно вгляделась в линии. То хмурилась, то головой качала, то смеялась громко. И, отпустив руку, сказала-. — Зазря канителишься. Не пойду за тебя! Не старайся!

— Это почему? — плюхнулся гость на стул.

— Срамиться не хочу. Сколько мне годов, чтоб взамуж идти? Никто не нужен! Кого я любила — давно на войне сгинул. Другой никто не нужен. Одна бедую. Так и уйду на тот свет. И ты, победитель, время не теряй. Его у тебя впрямь немного осталось в запасе! Помирись с сыновьями. И с женой. Ты не лучше ее! Она один раз посклизнулась. Но не упала. Устояла на ногах. И нынче прочно на них держится. Внуков растит. В бабках живет. А вот ты говно курячье! Весь век с бабьем путался. Их у тебя перебывало больше, чем волосьев на всех местах. Козел блудящий! Теперь у меня вздумал пастись? Нету для тебя огороду! Остепенись, пень шелудивый! Иди отсюда с угощеньем своим. Других смущай! Я таких, как ты, уже видела! Живей собирайся!

— Погоди, Уля! Куда спешишь? Разве я чем обидел иль сказал худое слово? Да, была у меня семья. Жена и двое сыновей! Но это давно прошло. Мы прожили вместе всего пять лет. А потом я застал ее со своим другом. Ни словом не упрекнул, не обидел. В тот же день ушел. Дал слово себе — никогда не жениться. Не мог себя простить, что любил больше жизни, и не скрывал того. Она этим воспользовалась. Была уверена, что все ей прощу.

Если б не любил, может, и простил бы… Поначалу даже руки на себя наложить хотел…

— Знаю, — кивнула Уля.

— А потом в другую крайность ударился. Решил мстить бабью за неверность и грязь, за подлость и предательство! И менял их каждый день. Но в загулах детей не забывал. Помогал всегда. И теперь…

— Знаю, — отозвалась Уля тихо.

— Я работал рыбаком в Мурманске. Потом ушел в торговый флот. Побывал повсюду. Видал весь белый и черный свет. Где только не швартовался! В Китае и Японии, в Индии и Африке! В Америке и Англии, во Франции и Германии! Короче, не был лишь в Арктике и на южном полюсе! Повидал многое. Случалось, по году на берег не выходил. А все потому, что никто не ждал меня, я никому не был нужен! И бабы, что со мною были, лишь за деньги принимали. Оттого перестал дорожить жизнью. Кой в ней толк, если всюду один? Говоришь, идти к ней? Вернуться? Но как? Боль прошла, это верно! Давно нет любви! А без нее как жить? Я простил! Но нет веры! Нет уваженья! Я не могу забыть! И если так судьбе угодно, лучше сдохну где-нибудь один. Сам. Но не с нею под одной крышей. Дети, говоришь? Оба выросли безбедно! Их я не бросал. Им высылал и деньги, и посылки. Им не за что обижаться на меня. Не виделись? Но я не мог приказать себе. Они оба — ее портрет.

Виктор встал из-за стола, подошел к печке и закурил, пуская дым в открытую топку.

— А с чего жениться вздумал и почему сюда пришел? Ты не знаешь, кто я и что про меня говорят? — усмехнулась Ульяна.

— Да мне плевать на сплетни. А о семье задумался, потому что на пенсию выхожу. Я же сразу сказал — отдаю швартовы, бросаю якорь. Значит, списываюсь с моря навсегда. В береговые… А о тебе я услышал от нашего лоцмана. У него в этом городе мать живет. Он к ней в отпуск приезжал. Поневоле. Лечился от тропической лихорадки. Врачи с нею не справились. Он и попал к тебе.

— Помню! Но это так давно было! Хороший человек он! Терпеливый! Ох, и боялась за него! Цельный месяц лечила. Но вырвала от хвори! — вспомнила Ульяна.

— Санька о тебе легенды рассказывал. Нам не верилось, что такие люди еще сохранились и живут на земле! А он каждый свой день помнил, что здесь прожил. Я его измучил, все просил еще что-нибудь вспомнить. И решил, как только подойдет время пенсии, обязательно с тобою встретиться. Увидеть тебя. А если повезет — уговорить!

— Я ж старше тебя на целых восемь зим!

— Ты моложе всех на земле! Ты — самая лучшая!

— Посовестись! Ить меня ведьмой кличут! Даже свои — городские!

— Меня — морским чертом! По всему флоту! А значит, ты — моя судьба!

— За что ж эдак прозвали?

— Трижды тонуло судно, один раз горело! Я ни разу его не бросил. Вдвоем с капитаном оставался. Остальные — прыгали за борт. Было — на рифы сели возле берегов Испании. — Умолк, вспомнив, как из десятка бросившихся за борт моряков вынырнули лишь четверо. Остальные, получив увечья, погибли в рифах. У берегов Австралии — село судно на мель. И снова моряки бросились за борт. Одного, на глазах Виктора, перекусила акула. Вот и не захотел спасаться в чужом море. Оставался на судне вместо талисмана. Зачастую один дежурил, когда другие отдыхали на берегу. Его не тянуло к земным радостям. Он скоро остывал к ним и спешил на судно, в море.

— Чудной ты! Уже немолодой, а глупое вздумал. Энтот свой якорь бросают в теплом углу, в родных стенах, где своя кровь — рядом. Не хочешь к жене, живи с детьми и внуками. Они тебя не испозорили. И примут. Любить станут. Душу согреют. Про беды забудешь вовсе. А и жена… Сглупив, всю жизнь каялась. Сколько слез пролила! Давно прощенье вымолила у Бога. А ты человек! Сам не безгрешный. Твое упрямство — лишь гордыня. Она в жизни не советчик и не помощница. А вот сумевший через нее перешагнуть — истинный человек.

— Я к тебе пришел!

— А на что чужая морока? Моя беда хлеще твоей. Ее всю жизнь несу, как крест. И никогда своих погибших ни на кого не променяю. Нынешние живые не все стоют погибших. Для меня они — мои родные, и нынче со мной. Никто свою долю не выберет, ее всякому Господь определяет. Выходит, роптать нельзя. Коль сам Бог оставил вдовой, ею и помру. Не потому, что ты плохой иль хороший, Божье определенье менять не стану. Дай, Господи, Счастья тебе, Виктор! И не обижайся на меня, коли где не то ляпнула, — глянула па гостя, давая знать, что тому пора и честь знать.

— А жаль, Ульяна! Может, подумаешь? Загляну через недельку за ответом.

— Не стоит! Я все тебе выложила, как есть! — огрела холодным взглядом. Предложила забрать угощенье.

— Нет! Что ты, Уля! Не обижай! Хотя бы за Сашку, в благодарность оставь. Хорошего человека вылечила. А на меня не серчай. Я с чистым сердцем к тебе пришел. Первый раз в жизни отказ получил. Обидно. Ну, да и это надо пережить! — Вздохнув, надел куртку, шагнул за порог и вскоре скрылся из виду в конце улицы.

— Эх, бедолага! Избитая твоя судьба! Жениться вздумал. Видно, тоже почувствовал… Но от судьбы не сбежишь даже на пароходе. Ить тебе на роду означено помереть на море. Выходит, недолго ждать осталось, немного мучиться. Не придешь сюда. Да и незачем! Не сумевший простить — потерял тепло. Таким замороженным на что долго небо коптить, никому, и даже себе, не в радость! — закрыла двери Ульяна.

Она подошла к портретам сыновей и мужа. Долго смотрела на них. Ей казалось, что все трое улыбаются. Ульяна гладила портреты, разговаривала, как с живыми. Как много отдала б она чтоб вернуть хотя бы час из своей семейной жизни.

— Вона, мужик роптал, что баба ему изменила. Сколько таких приходит ко мне. Клянут, разводятся, дерутся. Словно ничего дорогого промеж них не было. Все вмиг забывают, оплевывают? рвут. Эх, Ваня! Пусть бы ты ходил по бабам, только бы жил! — полились из глаз слезы. — Если б ты знал, как тяжело одной! Словом бы тебя не попрекнула. Только б увидеть тебя, посидеть рядом, поговорить Почему Господь забрал у меня тебя — любимого! А постылые — живут друг с. другом всю жизнь… Как устала без тебя! Когда заберешь и уведешь к, себе? — рыдала совсем седая, не забывшая ничего Ульяна.

Когда под вечер кто-то стукнул в окно, женщина неспешно обтерла платком мокрые щеки. Глянула на портрет мужа. I

Солнечные блики уходящего солнца осветили угол, где висели портреты погибших. В глазах Ива на, нет, не показалось, увидела слезы…

— Ты и нынче со мной. Я это знаю. Не покидай Не оставляй одну. Ить любят только раз. Как И живут одну жизнь. Второй судьбы не дадено. А значит, ты мне — до гроба. Единый мой! Жизнь моя! — плакала ведьма совсем бабьими слезами, ей так не хотелось сейчас видеть в своем доме чужих людей.

Глава 5 КЛЯУЗНИК

Того мужика не признавал никто. Не только на своей улице, а и по всему городу закрепилась за ним слава засранца, клеветника и самой паскудной сволочи на всем белом свете.

Жорка был потомственным кляузником.

И ничуть не стыдился, не гнушался своего таланта, наоборот, гордился и рекламировал гнусное ремесло, какое называл наследственным, семейным, создавшим ореол пакостников вокруг своего рода.

Сколько лет было Жорке, никто не хотел знать. Все мечтали, чтобы поскорее кончились его дни. Никто из горожан, в присутствии других, никогда не здоровался с этим мужиком, чтобы не навлечь на себя тень дурной славы.

Даже торговки на базаре отворачивались, делали вид, что не замечают и не слышат мерзкого мужика, ненавистного всему городу. Его старались не задевать, зная, что Жорка один сумеет перекричать даже одесский базар вместе со всеми бабами своего города. Из вонючего рта этого человека вылетал такой зловонный мат, что пьяные в усмерть бомжи трезвели и морщились от сальной грязи, какую выплескивал Жорка при ругачках.

Бывало, заденет его случайно на базаре какая-нибудь баба, Жорка моментально поворачивался в ее сторону и обзывал так, что толкнувшая по нечаянности уже до конца жизни не смотрелась в зеркало.

Конечно, за свои мерзости он получал. Его, бывало, били мужики за оскорбленных жен, случалось, толпа налетала. Ощипывая Жорку со всех, сторон, оставляла в грязной луже или под прилавком. Но, едва отдышавшись, Жорка вставал на ноги и снова принимался за свое. Он знал в городе всех поименно, в лицо и адреса, даже номера телефонов — домашних и рабочих, мог назвать, не заглядывая в записную книжку. У него была удивительная память, собравшая в голове столько грязных сплетен и вымыслов, что загляни в нее нормальный человек, ни за что не выжил бы.

Ничего светлого, чистого и святого не имел он ни за душой, ни в сердце, ни в памяти.

Мимо его дома не только люди, даже бездомные псы бегом проскакивали, в ужасе оглядываясь, не прилипла ли к хвосту очередная кляуза?

Дом этого мужика всегда строился, достраивался, перестраивался. Он никогда не был готовым к жизни. Он то начинал расти вверх, то вдруг обзаводился пристройкой. Потом все сносилось. Дом оббивался вагонкой. Но ненадолго. Вскоре ее снимали, начинали штукатурить. Но уже на середине бросали и обкладывали кирпичом. Потом и это разваливали, начинали белить. Не нравилось — смывали, затем красили. Сколько раз менял он свое лицо, дом и сам не помнил. Он точно знал лишь то, что, за всю жизнь не имел больше одной комнаты, маленькой кухни и прихожей. Все они смотрели на мир тусклыми, подслеповатыми окна- ми, похожими на глаза умершего.

Но… Это не беда, что дом давно держался на подпорах, а дверь гуляла на одной петле, что крыша съехала на бок, а труба, треснувшая посередине, грозила свалиться на голову хозяина, что ступени крыльца давно сгнили, зато все это безобразие было обнесено железным забором, состоящим из могильных оград, панцирных сеток, оконных решеток. Сквозь них никто не мог пролезть ни во двор, ни в огород, кроме самого Жоры. Весь забор сверху и снизу был обтянут колючей проволокой. Для чего и от кого отгородился человек, он и сам не сумел бы ответить. К нему не только по доброй воле, даже по приговору никого не заставили бы войти и под угрозой расстрела.

Даже бездомные бомжи брезговали заглянуть внутрь двора, зная, кто тут живет.

В этом доме никогда не зажигался яркий свет. Все годы, в одном и том же углу, загоралась тусклая лампочка — прямо над столом. И все жители улицы знали, Жорка снова пишет кляузу. А кому и куда? Это невозможно было предположить. Жорка писал на всех — всюду… Он не мог иначе жить.

Когда-то его дед, взяв семилетнего Жорку к себе на лежанку, поделился с внуком:

— В ентой жизни ни к чему родиться сильным. От работы даже кони дохнут. Надоть иметь хорошую голову и немного грамотешки. А главное — всегда нос по ветру держать. Ежели притом мозги иметь, никогда с голоду не сдохнешь. Вот гляди — война кончается, солдат не нужен становится. Коней — машинами заменили. А куда конюхам деваться, да и коням? Таких примеров тьма! А вот мы! Хочь при царе, хочь при Советах — завсегда надобны! Вот твой прадед — мой отец, еще при царе этим кормился. Настрочил царю, что графья мужиков в разбой отправляют, а сами на эти

деньги живут и подати не платят. Когда убедились, проверили, отцу за сообщенье награду выслали в деньгах. На городового — за взятки. Тож премию дали немалую. Другому десятка лет не хватило б, чтоб столько горбом и мозолями заработать. А и я… Тож не зевал. И по примеру своего отца… Сколько врагов народа сковырнул! Где оне? Никто не вернулся в обрат! А мы — живы! Ты только поглянь, кажный дышать боится громко. Знают, чуть что — возьмут за жопу! Мы — умные. Нас с голыми руками не взять! Любой власти — первые слуги. Без нас — ни шагу. На кого хотишь — наскочим. Нам даже заказ давали. План! Сыскать в городе десяток врагов народа! Да хочь сотню! На всех отыскивали компроматы. И сообщали! За деньгу! Даром чирей не вскакивает. Но главное, что важней деньги, это спокойная жисть! Нас никто никогда ни за какую жопу не щипал. Мы воняли во все стороны, на нас — не смели. На всех имели хвакты! Да какие! Начальство валили!

— А зачем? — удивился Жорка.

— Балбес! Чтоб подчиненные боялись. И другим передавали, как с нами обращаться надо!

— А как? — спросил мальчуган.

— Ну вот схотел я твоего отца в Артек отправить. А начальство уперлось. Не согласное, мол, учится он слабо. В Артек только отличников посылали! Я енто запомнил. Собакой на хвост повис у начальника над школами. И приметил, как ен, сукин сын, в баньку с чужими бабами бегает. Выведал, кто они, и сообщил куда надо. Через две недели его с должности под жопу выперли. Я к новому подкатил. Тот как услышал мою фамилию — в полчаса путевку сделал. Прослышал. Не схотел себе лиха.

— А мне покажешь, как пишешь их, эти письма?

— У тебя тоже вороги завелись? — загорелись глаза деда.

— Ага! Я в школе подрался с Тимкой, а меня училка в угол сунула на целый урок.

— Во! Теперь смотри за ей, слушай все! Как где споткнется — не промедлим…

Учительницу, вместе с дедом, сковырнули через год. Ее не посадили, перевели в другую школу. Но Жорка и тому радовался. Ему понравилось убирать с пути всех, кто задел ненароком.

Когда Жорка закончил школу, он считался отпетым кляузником. Какие друзья? Их попросту не было у мальчишки. Когда умер дед, за воспитание сына взялся отец.

— Послушай, Жорик, давай тебе квартиру вытребуем с начальства. Чем ты хуже других? Надо иметь жилье с удобствами. Сколько будем в этом доме прокисать? Я — ладно, а тебе — негоже. Когда-то бабой обзаведешься, детьми. В этот дом ни одна не согласится прийти. А в квартиру — с великой душой!

— Не хотят меня любить. Ни одна. Я уже пробовал. Даже не слушают. Обзываются и уходят, как от прокаженного!

— Кто?

— Да хотя б моя соседка по парте. Даже в морду плюнула. Теперь, когда школу закончил, даже ей в ухо не дашь. Поздно. А и писать о ней было нечего.

— Девок в городе полно. Давай квартиру выбьем. Сами, как мухи на мед, слетятся. Отбою не будет.

Пока пробивали квартиру, Жорку забрали в армию. Никто из ровесников даже не предполагал, как им не повезло. О всякой самоволке, каждой сигарете на посту — Жорка сообщал. Когда старший лейтенант, не выдержав, назвал его при сослуживцах негодяем, Жорка утопил того в кляузах. Во всех смертных грехах обвинил. Вымогателем и пьяницей, вором и развратником ославил во всех инстанциях. Ни на минуту не спускал глаз с того и строчил повсюду.

Совпадение это было или действительно лейтенант потерял терпение, и сослуживцы устроили Жорке «темную» в казарме. Избили жестоко. Жорка и из этого пользу выдавил. Его уже через полгода комиссовали, отправили домой досрочно. За непригодность… Но кто смотрел в документы? Жорка, вернувшись домой, сочинил легенду, что был ранен в дозоре — на посту, когда охранял границу. Но не сбежал в часть. Умирая, не пропустил через свой пост врагов. За это его, как героя, вылечили и с благодарностью домой отправили…

Горожане удивлялись, кто мог доверить Жорке границу? Ведь этот мерзавец за деньги мог пропустить кого хочешь куда угодно. Все знали, сколь падок мерзкий выродок даже на малую выгоду. Но Жорка держался так, что если бы не он, граница осталась бы открытой.

В военкомате тоже не стали выяснять причину комиссовки призывника. А в сопроводительных документах из части было написано, что заболел солдат во время службы, хотя определенные отклонения в его состоянии были замечены в самом начале.

Жорка пошел по инстанциям выбивать для себя льготы. Уж чего только не плел о тяготах службы в армии, чего не сочинил. Изображал героя — ему не поверили. Прикидывался психом и умирающим. Тоже не помогло. Ему везде и всюду советовали одно — устроиться на работу…

Но куда? Жорка не хотел хвататься за первую попавшуюся. Ему хотелось выбиться в начальство. Там и положение, и зарплата. Но… Багажа средней школы было явно недостаточно. А на учебу нужны способности, время, главное — деньги. Ничего этого Жорка не имел… а жить хотелось не хуже других.

Завистливо смотрел он на своих сверстников, поступивших в институты, техникумы, имеющих свое дело. Многие его одноклассники устроились в торговле, имели свои киоски, бары, кафе. И только он оставался не у дел. И помыкавшись с год по городу, понял, время жестоко изменилось, кляузами не прокормишься, придется вкалывать и устроился на стройку. Нет, не туда, где работали горожане, они его не взяли бы в бригаду. Жорка втерся на объект, какой вели беженцы и переселенцы со всех концов России. Ох, и набрехал им о себе! О влиянии и уважении, какими пользуется в городе. О приятельских отношениях с теми, кого в глаза не видел. О предложениях на работу — самых заманчивых, с высокой зарплатой, на какие не согласился лишь потому, что не хотел покидать свой город, где его знают и любят в каждом доме.

Как ни смешно, но поверили ему эти люди. Не успев сдружиться с горожанами, они самостоятельно справлялись со своими заботами. А тут человек сам пришел. Обещает их жизнь наладить. Заботиться обо всех и о каждом. Защищать и отстаивать поголовно.

Так и стал Жорка своим среди чужих. Мастером на стройке, в какой ничего не понимал и не разбирался.

— А ты не тушуйся! Нынче под шумок и не за такое берутся люди! Ну, что за невидаль, отремонтировать старый дом? Это же не новый строить, какой завалиться может? Тут ума не надо. Замазали, покрасили, побелили и готово! Сами жить станут! Эти беженцы любому углу рады. А ты — мало заработок, гору материалов иметь будешь! Свой дом до ума доведешь, коль с квартирой не выгорело! — учил отец.

Жорка, услышав такое, приободрился. Стал присматриваться, где что лежит. И уже через месяц весь свой дом изнутри обшил вагонкой. Закрыл его серые, бревенчатые стены с торчавшими из них клоками пакли. Покрасил окна, полы. И радовался. Пусть снаружи дом смотрится пока курятником, зато внутри — любо-дорого…

Приходя на работу, он уже не вел душеспасительных разговоров. Он торопил. Требовал, чтобы работали переселенцы, не оглядываясь на время:

— Не мне — вам нужен этот дом! В город ещё беженцы приехали. Их некуда поселить! Там старики и дети. А вы тут о нормированном дне раскудахтались. Не нравится — уходите! Новые поселенцы живо дом доведут и вселятся в него! А вы так и останетесь в этой развалюхе, до конца жизни! — грозил людям. Те, боясь перечить, работали дотемна.

Никто из приезжих даже не подумал проверить мастера. Как начисляется зарплата, сколько материалов выписано и сколько их получено фактически, какая спецовка полагалась? Почему задерживалась зарплата?

Люди боялись перечить Жорке. Он, чуть что, грозил уволить, вернуть на прежнее место жительства, оставить без угла и гроша за душой.

Жорка смелел на глазах. Он пользовался спросом у переселенок. И вскоре почувствовал себя неотразимым, поверил в это, переспав с несколькими, одну. все ж присмотрел для жизни и на удивленье всей улицы привел в дом тихую, смазливую Фаину. Той деваться стало некуда. В Казахстане вышла замуж в двадцать лет. Муж наркоманом оказался. Через год с ножом гонялся, деньги вымогал. Среди ночи сбежала к отцу с матерью. А вскоре вся мужнина родня объявилась. Грозили в клочья разнести все и всех. Требовали, чтобы сматывались в Россию, чем скорее, тем лучше. Уж как обзывали, лучше не вспоминать, обещали кнутом запороть насмерть..

— Зачем суку принял в дом? Жена от мужа не должна уходить. Коль вышла за него — все терпеть должна. Он — ее хозяин. Хочет — живет с нею, не понравилась — убьет. Это не ваше дело. Она — его собака! Ты навсегда отдал! Зачем принял, наших девок развращаешь примером. За такое у нас голову с плеч снимают. Не мы у вас, вы здесь жили. Не подходит? Вон отсюда! Либо отдавай суку! Мы научим, как надо мужа слушать! — ломились в дом.

На размышленья и сборы дали одну ночь, предупредив, что утром разговор будет другим. Раздумывать было некогда. Собрались наспех. И в эту же ночь навсегда уехали из Казахстана, зная заранее, никто за них не вступится.

Мать с отцом остались в Рязани — у родни. А Фаина с сестрой поехали дальше, боясь, что и здесь настигнет их месть бывшего мужа.

Сама женщина не любила вспоминать прошлое. Она порадовалась, что отныне у нее пусть плохонький, но свой угол, участок с садом. А главное — муж! Задиристый, настырный, крикливый — крепкий мужик, не пьяница и не наркоман, не драчун и не псих. Не было у него громадной родни. И муж, не чета другим, все в дом несет.

Жорка старался изо всех сил принарядить свой старый дом. Но… Едва оббил его вагонкой снаружи — пошел грибок. Испугавшись за бревна, решил обложить кирпичом. Но снова не повезло. Не хватило кирпича. А тот, каким обложили, посыпался от дождей.

— Ну что? Не пошло впрок ворованное? — спросила Ульяна Жору, проходя мимо дома.

— Ты, старая ведьма, вообще заткнись! Это ты людей обворовываешь! Я покупаю за свои — кровные! Мозолями заработанные!

— Трепло! Кто ж купленное ночами привозит? Коль все по закону — чего прятаться? Эх ты, говнюк! Скольких вы упекли на Колыму ни за что! Помнишь, Петрович песок привез, чтоб дети улицы в песочнице игрались! Вы ж враз милицию вызвали. За повозку песка осрамили на весь город. А ить не для себя взял. Не украл ни у кого! Зато сам теперь ртом и жопой хапаешь! — плюнула Ульяна и, Назвав бесстыжим, ушла в свой дом.

Жорка всю ночь писал на нее кляузу. Все, что видел и чего не было, в одну кучу собрал:

— «Эта тунеядка завела у себя бардак. Держит кучу сомнительных личностей, а ночью отправляет всех на промысел. Там и бомжи, и проститутки, воры и убийцы. Ночью из дома выходить страшно людям. Она ни одного дня не работала, а живет лучше тружеников, таких, как моя семья! Убедительно просим изолировать от Нас порочный элемент, отрыжку криминалов и алкашей. У нее всяк день пьянки и гулянки! С каких барышей? Если не отселите — пожалуемся в Москву, что вы прикрываете разбойников и алкашей!..»

Жорка лично отнес кляузу в милицию. И после этого успокоенный пошел на работу. Вечером ему отец рассказывал, как к Ульяне приезжала милиция и ее хотели увезти в каталажку

— Ох и выла ведьма на всю улицу! А на нее как цыкнули! Но тут уличная шпана собралась. Петрович с бабками и энтот — хронтовик ихний — Гришка. Отбили ведьму. Не дали забрать. Но нервы наскрозь ей выдернули. Теперь из дома не высунется до гроба. Воспретили ей всяких впущать во двор. Она и без того с голоду сдохнет, старая колдунья! А еще ее Андрей защищал — сосед Васькин. Дак вот змей, так и брехнул, мол, никто иной, как только Жорка, значит — ты, напакостил Ульяне и вызвал милицию! Сколько говна на тебя вылил, срам вспомнить.

— Ну, погоди! Возьму его за жабры! — пообещал Жорка и вскоре сел за новую кляузу.

— Он использует служебную машину в личных целях. Я много раз видел его в «Волге» с сомнительными девицами, да еще в нетрезвом состоянии. Подчеркиваю — в рабочее время! И это — отец семейства, руководитель предприятия. На кого будут равняться молодые, с кого возьмут пример? С растленного типа! Давно пора взять под особый контроль зарвавшегося негодяя! Такие позорят всех окружающих. Пора принять к нему самые жесткие меры, — призывал Жорка прокуратуру, милицию и администрацию города.

И на следующий день разослал кляузы по адресам, стал ждать результат.

Фаина, слушая мужа и свекра, не понимала, почему они не могут жить спокойно, в ладу с соседями? Но высказывать свое мнение боялась. Баба была на сносях, скоро в декрет. Она слышала от свекра, почему в доме не прижилась ни одна баба:

— Я сам три раза был Женатый. И все неудачно. Первая — учительница. Интеллигентка! Мать ее блохи съели! Все по правде жила! Срамила за жалобы нас с отцом! Совестила! У-у, гнида! Называла всю родословную — фискальной и гнилой! Говорила, что задыхается серед нас! Я ей дал подсрачника, пока Жорки не было, отправил пробздеться во дворе. Когда сын вернулся, она уже сбежала. Жорка в школе был. Его я отсудил у ней. Единая баба в городе — алиментщицей была. Мне платила. Я на нее столько писал, потопил в жалобах. Но всю правду! В петлю со стыда влезла. К ней даже собаки подбегать боялись, — смеялся дед.

— Вторую привел, когда Жорке пятнадцать годков сравнялось. В магазине торговала. И тоже мозги сушить стала за жалобы. На втором годе за шкирку выкинул. А следом — сопроводиловки. Ее трясли пять лет. Не одюжила, смоталась с городу неведомо куда. Никто ее адреса поныне не знает. Может, издохла давно. Хоть только в прошлом годе закинул искать. Если б нашел, упек бы на самую Колыму, — умолк на время.

— Третья хуже нас двоих оказалась. Язва лягушачья! Тихоней прикинулась, послушной была. Работала нянькой в детском саде. А тут ее мать померла. Я на похороны не дал! Отказал ей! А что, как вся родня вздумает за мой счет помирать? Ну и поругались насмерть. И это после того, как восемь лет прожили бок о бок! Она от меня ушла в дом матери. И я, понятное дело, за жалобы сел. А она — тоже. Я и не ждал. Уж не знаю как ее таскали, а меня задергали! На дню по пять повесток получал. Едва успевал отбрехиваться. Домой вертался злой и все ночи на нее строчил! Ни слова брехни! Эдак три года с обеими бабами… Одну искал, другую топил. Так Дашка не выдержала. Свихнулась. Попала в дурдом. И нынче там бызвылазно. Я за ней и нынче слежу. Коль выпустят — урою…

— А зачем она вам, папаша? Ведь разлучились. Семья раскололась. Это ж беда! На что друг другу еще больней делать? — не выдержала Фаина.

— Дура ты набитая! Зачем ворога вживе оставлять? Коль не мне, так никому! — стукнул кулаком.

Фаина знала, что у Жорки было много женщин. Но все временные. Почему ни на одной не женился — не понимала. Дошло позднее.

Когда Фаина сказала мужу, что беременна, тот поморщился, поскучнел и попросил не говорить отцу. Но живот рос и старик приметил, сказал ядовито:

— Забрюхатела, крольчиха? Не успела мужику бока согреть, уж и пузо на нос полезло?

Фаина покраснела, смолчала, пожаловалась Жорке. Тот оттолкнул ее:

— С отцом хочешь разругать? Не выйдет!

С тех пор поняла, защиты искать не у кого. А время шло. Вот уже и в декретный отпуск скоро. Но… Ни муж, ни дед ни разу не заговорили о ребенке, какой вот-вот должен появиться на свет.

— Жора! Ребенку приданое нужно. И кроватку пора купить. Где ее поставим? — обняла мужа.

— Мне не до того. Потом, — сбросил руки жены.

— Жор! Как я боюсь рожать! Может, помру, — поделилась ночью своими опасениями.

— Всякое бывает. Ты ж покуда не рожаешь. Спи, — повернулся спиной к Фаине.

— Жор! А ты кого хочешь, сына или дочь? — затаила дыхание. Совпадут ли их желания?

— Никого, — резануло по сердцу.

— Почему? — налились глаза слезами.

— Аборт лучше б сделала! Чему радуешься?

— Первый — не берутся врачи делать. Говорят, что после этого многие уже не беременеют!

— Ну и хорошо! Зачем дети? Лишняя морока! Вкалывай на них всю жизнь. А что в благодарность? Нет. Я для себя хочу! На кой мне эти короеды?

— Выходит, ты не хочешь ребенка?

— Что теперь делать? Рожай! Может, все обойдется, — сказал как-то неопределенно.

Фаинка целыми днями переживала. Никто, кроме нее, не хочет и не ждет ребенка. Как же жить станут под одной крышей? — плакала, забившись в смородиновые кусты. Поначалу тихо, а там и навзрыд.

— Чего воешь? — услышала над головой внезапное и, сжавшись в комок, вдавилась в землю, готова провалиться в нее с потрохами. — Будет тебе дрожать! Пошли ко мне! — увидела лицо Ульяны совсем близко.

— Боюсь, бабулечка! Папаша вовсе с дому сгонит, коль увидит, что к вам пошла. А мне деваться совсем некуда, — заплакала горько.

— Ходи ко мне, глупышка! Спит ваш пердун, козел облезлый! И не узнает, что у меня была! Не пужайся! Шагни через плетень. И за мной…..

Фаину разобрало любопытство. Уж очень много слышала об Ульяне. И решилась, пошла следом.

— Садись поешь! — оглядела старуха женщину, задержала взгляд на животе: — Девчонку носишь. Ну, давай к столу! — поставила перед Фаиной картошку и сало, рыбу и пельмени, сметану и творог. У Фаины глаза разбежались — с чего начать? Дома ничего такого не видела. Уж как порою есть хотелось, а все себя сдерживала, чтоб попреков да брани не услышать от обоих. А тут чужая бабка заставляет поесть. И вдруг вспомнила:

— Нет, не могу у вас есть, — потекли слезы.

— Пошто? — изумилась Уля.

— Мои на вас кляузу послали намедни.

— То мне ведомо! Да ты при чем, горемычная?

— Не чужие они! А и сродниться не получается.-

— То-то и оно! У их ни с кем не состоялось! Звери, не люди! И ты не сживешься!

А как же она? — глянула на живот.

— Коль Бог дал жизнь, подарит и судьбу. Она не от человеков. Не бери в голову худое. Все образуется, — успокаивала Фаину.

— Бабуль! Как образуется, коль дитю никто не рад? Ничего не хотят для него делать, покупать. А и мне без спросу ничего не велено, — испугалась баба своей откровенности.

— Все у тебя будет. И дитя ни в чем отказу не познает, — сказала бабка, глянув в глаза Фае.

— Ой, миленькая моя! Не то ребенку, самим себе всяк кусок сто раз посчитают. Такие не расщедрятся никогда! — не поверила Фаина.

— От них серед зимы горсти снега не выманишь. То верно сказываешь, — раскинула карты Уля и, глянув на соседку, рассмеялась: — А ништяк — твоя доля! Не турбуйся! Не хуже других! Только не давай себя седлать. Держись бабой, а не кобылой тягловой. Не срывай пупок. Возьми вот эти коренья. Завари с чаем, дай обоим на ночь попить. Да вот этот заговор скажи. Запомни его, Он — для тебя. От жадности и ругливости, для покоя в семье. Чтоб считались с тобой и уважали.

Долго говорили женщины, позабыли о времени. А между тем старик проснулся. Позвал Фаину, та не откликнулась. В огород вышел, поискал. Тоже нигде не увидел. И сел на крыльце ожидать Жорку. Тот с минуты на минуту должен был появиться. Отец решил враз огорошить и разлучить с женой.

Ульяна, выглянув в окно, старика увидела. Все поняла. Провела Фаину мимо густых смородиновых кустов, показала, где можно незаметно в спину деду зайти:

— Скажи, что заспалась в огороде. Там — в малиннике. Да поласковей будь. Постарайся чаем напоить.

Но едва старик услышал шаги за спиной, подскочил как ужаленный:

— Где это носило тебя, сучье семя? Где таскалась?

— В малиннике сморило, папаша! Простите! Проспала! Сама не ведаю, как так получилось?

— Я искал, тебя там не было! Не иголка…

— Куда делась бы? Мне дальше огорода ходу нет.

— Не знаю, где валялась! Сколько времени тебя звал, искал, не услышала? Я б глухого поднял! Знать, не на своем огороде была! С кем-то спуталась!

— Послушайте! С таким пузом даже Жора отдельно спит. А вы про блуд! Как можно?

— То Жора! Он дурак! А вот тот, с кем ты была… Пускай сын решает. Но я тебя в дом больше не пущу! — сказал, как отрезал.

— Папаша! За что? — взмолилась Фаина.

Старик торжествовал. Он давно искал хоть какой-нибудь повод избавиться от невестки. Все растущий живот не давал ему покоя. Он не мог смириться, что в его доме должен появиться ребенок, а с ним расходы, беспокойство, неудобства.

Старик закипал злобой. Он не хотел менять свой уклад жизни и готов был на все, лишь бы предотвратить грядущее. И теперь сиял улыбкой — он не слушал Фаину, он нашел повод…

— Собирай свои манатки, потаскуха! Неведомо кто набил ей пузо, она хочет своего выблядка на Жорку повесить! А хрен тебе! — орал на весь двор.

Баба оцепенела от неожиданности. А потом ее как прорвало:

— Старый мудило! По себе всех меряешь? Чтоб ты провалился, чума вонючая! Я потаскуха? Это ты — облезлая курвища! — вырвала кол из плетня и пошла на деда.

— Давай, давай! Замахнись! — . осклабился, увидал за спиной Фаины сына. Тот ухватил бабу за плечи, отшвырнул к забору:

— Что стряслось? — рявкнул на весь двор. Старик выложил все в одну минуту.

— Вон отсюда, падаль подзаборная! — открыл калитку и вытолкнул Фаину взашей.

— Вещи мои отдайте, изверги! — орала та, изо всех сил оттягивая уход. Она не знала, куда ей деваться теперь.

— Что? Еще и эта не угодила? Уже и ее гоните? Не боитесь ни людей, ни Бога! Негодяи! — вырвал Петрович Фаину из рук Жорки, бившего бабу кулаками куда попало:

— Вот тебе вещи, сука поганая! — орал он взахлеб.

Едва Петрович отбросил от бабы Жорку, на него налетел старик. Вырвал кол из забора, ударил по голове. Петрович рухнул возле калитки, потеряв сознание. Ульяна выскочила на улицу, позвала соседей. Кто-то вызвал милицию. Пока она приехала, драка уже выплеснулась за пределы Жоркиного двора. Кто-то в ярости бил по окнам дома так, что стекла разлетались в брызги. Хозяев достать не мог, хоть на доме зло сорвал. А в куче попробуй разбери, кто кого за что метелит. Мелькали кулаки, свирепые до неузнаваемости лица.

Вон деду Жорки кто-то дал в ухо кулаком. Тот, кувыркаясь, отлетел к забору. Взвыл истошно. Но увидев, что оказался рядом с домом, тихо скуля, пополз к калитке.

Жорку в это время втаптывал в грязную лужу Андрей — за кляузу. Даже Бобыль не усидел дома. Схватил Жоркиного деда за шиворот:

— Беременную гробили, козлы! — поднял над головой и увидел милицейскую машину, резко затормозившую перед дерущимися.

— Дай мне фискала!

— Уроем стукачей живьем! — кричали внуки Петровича громче других и прорывались к кляузникам.

— Разойдись! — раздалась милицейская трель.

— Что тут случилось? — спросил старший наряда милиции. Ему объясняли хором, матеря Жорку и деда так, что машина вздрагивала:

— За что бил жену? — подступили к Жорке приехавшие. Тот едва открыл распухший рот:

— Отца хотела ударить. Колом по голове. За то, что на блядстве поймал ее.

— С кем? — удивились, глянув на живот бабы.

— А вот с этими! — ткнул в сторону внуков Петровича и Андрея.

— Во, нечисть окаянная! Да брешет он все! Не блудила ихняя баба. У меня была! — рассказала Ульяна все, как было. И плюнув в лицо Жорке, сказала зловеще: — Это тебе дарма не слезет! Я ее к себе заберу. Навовсе! Но ты землю у моего порога лизать станешь, но не получишь ее в обрат! Хворями измаетесь, свету не будете рады. Богом заклинать станете, а не дозоветесь. И не вымолите прощения.

Милиция, пригрозив тем и другим, вскоре уехала. Ульяна увела Фаину в свой дом. И отпарив, отмыв бабу в бане, ночью приняла роды.

Стресс не прошел бесследно. Семимесячная девчушка появилась на свет не в своем, в чужом доме и сразу попала в руки старой Ули.

— Вот и расти моею внучкой! Не серчай, что родной дед и не ведает про тебя. Случается, старость глупей молодости, Не ценит своей крови и рода. Ну да нынче не по крови родство. Вырастай! Дай Бог тебе светлую долю! — поднесла ребенка к образу Спасителя, зажгла лампадку… Ведь новая жизнь появилась на свет. И молилась за ее долю старая вдова.

В доме Жорки было, темно. Старик кряхтел в своем углу, все уговаривал сына написать на Фаину кляузу:

— Нехай ей хвост прищемят. Дадут чертей, чтоб на старых руку не подымала…

— Не подбивай на пустое. Ты хоть старый, но мужик! Она хоть и молодая, да беременная. За нее не то улица, бригада, весь город вступится. Еще и нас упрекнут. Вон Улька что сказала? Ей поверят. И дом у нас отнимут для Файки! Тебя — в стардом по возрасту упекут, меня — в тюрьму. Ведь все этим грозили. Вспомни! Даже менты! Уж лучше давай выждем пока, — предложил деду.

— Дурак ты набитый! Кто ж с мужиков улицы сознается добровольно, что меня колотил? Нет дурных. За это посадят. А мы этими побоями, ежели их зафиксируем, Файку в тюрьму загоним. Скажем, что она изувечила. И не отопрется сука! И улица заглохнет. Испужаются пасть отворить. Кто им Фаинка? Ну на ночь приняла ее ведьма. А дальше, кому надо чужую мороку? Тебя заставят алименты платить и жилье поделят — наш дом. А где самим жить? Ежели меня в стардом вывезут, тебя тоже без угла оставят. Нешто на это согласный? Помни, прав тот, кто первым насрет!

— Ой, отец, не дребезжи. Не до того. Дай отлежаться. Завтра подумаем.

— Завтра поздно может быть, — скрипело из угла.

— Ты что в самом деле? Сейчас меня взогнать хочешь? Так я не могу ни рукой, ногой пошевелить. Все болит, — возмущался Жорка.

— Эта боль посвербит и пройдет. Иная под боком живет. От ей годами хворать станешь, — брюзжал дед.

Жорка- заворочался так, что пружины кровати под ним застонали.

— Дождись утра! — ответил старику.

— Смотри! Свово слова не меняй! Суку учить надо плеткой!

— Тут не только о ней говорить придется! Еще кой-кого задеть! — согласился Жорка.

— Понятное дело! Скажем, что схлестнулась с внуками Петровича!

— Ну да! А ведьма брехнет, что блуда не было! И вновь подтвердит, навроде к ней заходила, — уже не мог уснуть Жорка.

— Тогда свалим на всех, что в семью встряли, влезли в наши отношения и разбили все!

— Вот и заставят взять ее обратно! Ты же сам этого не хочешь! — потянулся Жорка за сигаретой и увидел свет в окне Ульяны: — О! Не спят две ведьмы! Небось нам кости моют во всех помоях.

— До утра! А там поглянем, чей верх! — хрипло рассмеялся дед.

— А если и они жалобу строчат? — вдруг испугался Жорка.

— Да чем докажет? У ней ни единой царапины на роже! А у меня?

— Это верно! Фактов у нас полные штаны! — невесело усмехнулся Жорка.

— Все свежие! Любой следователь дрогнет! — гордо выпятил костистую грудь под одеялом старик и застонал от боли: — Всех бы их пострелял! Ну сначала с главной змеей разделаться надо, — добавил сквозь кашель.

А мы подумаем. Может, внуков Петровича иль Андрея сумеем прицепить к Файке. Но ведь вот скажи, с чего оборзели? Накинулись сворой за нее. Хотя и не знали…

— Почем ведано? Не знамши никто не вступится. Выходит, знакомы были. С чего ж тот Андрей тебя в грязь вдолбил, как лепеху? Думал, в жисть тебя не соберу из той лужи.

— За это поплатится! — пообещал Жорка и, едва забрезжил рассвет, разбудил старика. Они пошли по улице не оглядываясь, молча, затаив зло на всех и каждого…

Тем временем Фаина кормила дочь. Впервые в жизни любовалась дочкой.

— Как же жить мы станем, кроха ты моя? Сколько родни, а хватись — одни в целом свете. Ведь вот не приюти бабуля, родила б тебя под забором отцовского дома. А ведь он и дед отреклись от нас! — заплакала Фаина.

— Не смей реветь! Не губи ребенка! Она только в свет вошла, впервой увиделись, а ты воешь! Улыбайся ей. Она не должна видеть беды, — говорила Ульяна.

— Ох, еще сколько горького хлебнем! — вздохнула Фаина.

— Никто свое заранее не знает, — усмехнулась старуха. И предложила: — Днем малышку на лежанку клади. Там тепло и темно, спокойно спать будет. Потом мы что-нибудь придумаем.

А вечером к Ульяне зашел Петрович. Хотел попросить бабку снять давление, но, увидав ребенка на руках Фаины, забыл зачем пришел. Поздравил улыбчиво. Пообещал кроватку сделать. И через три дня, вместе с младшим внуком, принес обещанное.

— Уля! Не ушла Фаина с дочкой к своему мужику? А то я тут приволок койку ребенку! — шагнул через порог и увидел следователя милиции. Тот сидел за столом, расспрашивал Фаину о случившемся. Та, плача, рассказывала..

— Вот и вы кстати! — поздоровался следователь с Петровичем и прочел жалобу Жорки, заключение судмедэксперта о побоях.

— Ты на нас глянь. На бабу! Они с нее дите выбили. Чего ж она загодя народилась? Не своей волей! А ну, покажь, Фаина, свои синяки! Чего ж совестишься? Тебя губят! Иль не дошло? Ведь помереть могла…

Фаина, краснея, показала плечи, спину — в сплошных синяках, кровоподтеках.

— А почему никуда не обратились? — удивился следователь.

— Зачем? Да и некогда! Дочка появилась. Разве до того? — набросила халат,

— Санька! Поставь койку малышке! Не теряй время зря. А я покуда со следователем поговорю, — приказал Петрович внуку и вместе с ним отправил Фаину, чтоб указала, где собирать и ставить кроватку. Сам с Ульяной до самого вечера говорил со следователем.

Санька давно собрал кроватку, но никак не хотел уходить. Он все искал повод, чтоб задержаться хоть ненадолго, и никак не мог на-говориться, насмотреться на Фаину и все жалел, что раньше не заметил, не увидел ее. Женщина чувствовала себя неловко. Отворачивалась. Понятливо покряхтывал Петрович, тихо улыбалась Ульяна. А когда мужчины ушли, усадила Фаину рядом:

— Всурьез хочу поговорить с тобой, бабонька! Об судьбе и жизни твоей. Что выберешь, на что решишься, то твоим станет навек…

Фаина слушала, вздрагивая всем телом.

«А что, как скажет бабка, забирай дитя и убирайся вон! Куда подамся?» — сжималась в комок.

— Не дрожи, не Прогоню! О другом речь! Нынче видела я, как Сашка вокруг тебя вился. Глянулась ты ему. А и малец сурьезный. Ничего худого про него не скажу. Не пьяница и не кобель. Трудяга! В семье своей помощник и заботчик. Боголюбивый человек. С соседями уважительный. К старым и малым теплую душу имеет. Но я тебе другое предложу. Старой становлюсь. Родни нет никого. И все, что знаю и умею, чему училась всю жизнь, загинет без проку, коль никому не передам. Обидно это. Ить людям мое дело — шибко нужное. Без него много помрет народу. Врачи того не знают. А и я не всякому свое подарю. На то душу надо иметь особую, на горе и боль отзывчивую. Вот и хотела тебя своей наследницей оставить, всему научить. Передать все — покуда жива. На то нам с тобой не один год стребуется. Коль постигнешь, не будет в свете человека счастливей тебя. И пред Господом в чести останешься, коль все блюсти станешь.

— Ой, бабуленька, а смогу ли я? Ведь на то особый дар нужен! А я — невезучая, дурная! Всего боюсь! Мне б дочку на ноги поставить, больше ничего не хотела б! — призналась Фаина.

— Дочь никуда не денется. С тобой жить станет. А тебе определиться надо. Приглядись, покуда дите малое. Может, справишься? А нет, выйдешь замуж за Сашку и живи в семье Петровича! Хорошие люди, добрая семья!

— Нет, бабуль! Не пойду ни за кого! Не везет мне с семьей. Видно, не суждено. Доля моя иная. Не хочу горя ни себе, ни другим. Да и дочке отчим ни к чему. Свои отреклись, чужому подавно не нужна.

— Дело твое. Только погоди, остынешь от Жорки, иное заговоришь, природа свое стребует. Не всякой дано задавить ее, — вздохнула Уля.

— Нет, бабуля! Мне мужики не нужны. Одни беды от них. Зачем еще раз душу жечь? Хватило с меня. Если не побрезгуете, помогать во всем стану. В доме и в огороде. Это умею. А подрастет дочка, определю в детсад, сама работать пойду.

— Глупая! Какой детсад? Ты ж глянь на дите! Ее выхаживать надо. До трех годов от людей беречь, купать в травах, кормить особо. Слабая она. Кожа аж просвечивается. В детсаде сгубят живо. Ты от ей не скоро отлучиться сможешь. И про работу рано вспомнила. Коль вырастишь дочь до трех лет, быть тебе знахаркой. Ну, а нет, несчастной останешься…

Фаина с того дня растила Танюшку так, как советовала Уля. Окрестив дочку, принесла ее домой к Ульяне и каждый вечер купала малышку в отваре душистых трав, кормила, как велела бабка, и во всем помогала старухе. Мыла, чистила, убирала в доме, во дворе и огороде. Лишь поначалу оглядывалась на дом Жорки. А потом недосуг стало. То стирка, то прополка, окучивание, опрыскивание, полив огорода — забирали время. Да нужно поесть приготовить. Потом и дочке внимание уделить. А там — помочь Уле приготовить настои, отвары, мази. Ложилась спать за полночь. Когда усталость валила с ног, падала на койку и, едва коснувшись подушки, засыпала тут же.

К Ульяне постоянно приходили и приезжали люди. Бабка учила, как их встречать, принимать и лечить. Фаина поневоле втягивалась в эту жизнь, учила заговоры, присматривалась к лечению, перенимала выдержку и терпение. Вместе с бабкой собирала лечебные травы, цветы, коренья и ягоды. Развешивала их в сарае и на чердаке, на лежанке. Ульяна внимательно следила за нею. Поправляла, подсказывала. Иногда журила беззлобно. Она видела, как незаметно для самой себя менялась Фаина.

Кому, как не Ульяне, были видны переживания Сашки — внука Петровича. Тот приходил к ним почти каждый вечер. Фаина поначалу гнала его. Наотрез отказывалась говорить с ним. Потом перестала обращать на него внимание. А после — привыкла и реагировала не как на вздыхателя, а на своего друга, с каким можно поделиться, запросто попросить помочь:

— Сань! Повесь зверобой в сарае. Я не достану! Саш! Выручи! Принеси воды! — а через час предложила: — Ну, чего сидишь на завалинке сложа руки? Помоги дрова порубить и сложить в поленницу.

Сашка подскакивал мигом. За эту помощь Фаина помогала семье Петровича убрать картошку с огорода, побелить дом, привести в порядок двор. И ни у кого из соседей не возникло ни одной дурной мысли, кроме как у Жорки и его отца. Они тоже следили за Фаиной из окон дома, но писать на нее кляузы боялись. Слишком серьезно поговорил с ними следователь милиции. Взяв показания у соседей, осмотрев избитую Жоркой Фаину, предупредил, что если хоть один из них напишет кляузу на Фаину, он даст ход заявлениям соседей, возбудит уголовное дело по факту истязания женщины и тогда не только Жорке, а и старику не миновать тюремных нар лет на пять. А дом и участок целиком и полностью отойдут в собственность Фаины. Выслушав все это, дед зубами скрипел. Ну, как это его лишили единственной радости, смысла жизни? Он видел бывшую невестку каждый день. Она не просто ходила, она бегала бегом. Ухаживала за домом и огородом, стирала, но не для него. Она выпрямилась и научилась смеяться так звонко, что он невольно оглядывался. Она помолодела и похорошела. Роды не испортили, наоборот, улучшили ее. Она, вопреки его представленью, даже во дворе и огороде появлялась в шортах.

— Тьфу, сука бесстыжая! Голоногая на люди вылезла, срамница! Какою вырастит дочь? — качал головой, силился отвернуться и не мог. — Ох и ноги! А сиськи какие! А задница! — пускал слюни, втихаря наблюдая за бабой. Та не оглядывалась, не видела и никогда не здоровалась с ним.

Жорка наблюдал за бывшей женой из окна. Та сама подала на развод. И ребенка зарегистрировала на свою, фамилию. Ни разу не потребовала алиментов, не попросила помощи. Не давала Танюшке подходить к забору, примыкающему к участку кляузников. И никто, ни старик, ни Жорка, не могли разглядеть лицо ребенка — на кого она похожа?

«Ничего! Вырастет, потянет ее к нам! Все ж своя кровь — родная!» — думал Жорка.

Но все чаще видели девчушку на руках у Сашки. Он гулял с нею вокруг дома, по огороду, учил ходить.

— Во! А говорят, мы соседям не помогаем! Сам не мог ребенка сделать, так я помог. Теперь вот в отцы тренируется! Чтоб делал без меня! — рассмеялся Жорка однажды.

— Он и свово слепит. То недолго! Да только не подпускает она его покуда. Выверяет, приглядывается. А может, ждет, покуда Улька сдохнет, чтоб самой в избе остаться хозяйкой. Вот тогда тут не только Санька объявится, — перхал дед.

— Да разве Улька ее пропишет к себе?

— А то как же? Давно прописала. И завещание оформила на Файку. Я думал, не заживется ведьма после того в белом свете. Ан ничего, дышит, — удивлялся старик.

— Пока девка не выросла, Улька нужна. Погоди, что будет, когда окрепнет? Эта змеюка ведьму враз сживет со света, — говорил Жорка.

— Даже не здоровается, сука! — скрипел дед.

— А нужно это тебе? Меньше смотри в ту сторону, — отвернулся от окна Жорка.

— Ты, дурак, так и поверил, что не путается она ни с кем? На что голоногой выскакивает с избы? Чтоб кобелей приманить! Не иначе. А ведь ребенок! И в дом всякие прутся! Хворые да убогие. Сначала лечут, потом блудят. И все на глазах. Портят дите. Доколе терпеть такое можно? Что получится с девчонки? Такая же сучка, как и ее мать, — кашлял старик и однажды не выдержал, написал на невестку кляузу в милицию:

— Разве она родительница? Голая бегая вкруг дома. Девчонку чужие смотрят. Кобели! В избу один за другим всякие прутся. Мужики! С ими об чем разговор у незамужней? Нигде не работает. А у ребенка конфеты с рук не выходят! Понятно, за что и откуда? Пока дите в ум не вошло, пожалейте ее. Уберите от распутной матери! Лишите родительских прав вертихвостку. А дитю краше жить в приюте, чем с такой бесстыдницей! Примите срочные меры! — требовал старик.

А через два дня к Ульяне снова пожаловала милиция.

Фаина только сварила обед, собралась покормить проснувшуюся дочь. Ульяна лечила в комнате подростка. Его родители, тихо переговариваясь, сидели на кухне. Во дворе ожидала своей очереди пожилая пара, рядом с ними еще женщина сидела. На милицию никто не обратил внимания. Болезни не смотрят на погоны и звания. Может, и этих беда достала? Иначе, зачем тут появились? Вот только почему без очереди лезут, не спрося? Во, нахалы! — нахмурились ожидавшие.

— Ульяна! — громко позвал участковый, войдя в дом. К нему из кухни вышла Фаина. Приложила палец к губам, попросила не шуметь, подождать, пока бабуля освободится.

— Вы-то мне и нужны! Заявленье на вас поступило. Давайте разберемся! — оглядел бабу пристально. Тут Танюшка проснулась. Заплакала, позвала мать. Фаина извинилась, попросила участкового присесть, подождать немного, сама принялась кормить дочь и спросила:

— Что за заявленье? О чем хотите спросить?

Участковому неловко стало. Понял, как невпопад и не ко времени пришел сюда. Но…

Целый час говорил с Фаиной. Не только Уля, больные вступились за женщину. Ругали кляузника последними словами. Жалели Фаину, хвалили ее.

— На врачей нынче денег ни у кого не хватает. Ты глянь, почем их таблетки? За прием, осмотр, диагноз, за леченье, не только пенсии, зарплаты не хватает. Да хоть бы лечили! А то все деньги берут, а как болел человек, так хворым и уходит от них. Вот где грабители! Ими займитесь! Не иначе, как кто-то из них написал! — возмущались ожидавшие Ульяну. — Фаина доброму делу учится. Уже сама умеет лечить многое. Глянь, у моего мальца туберкулез убрали. За месяц, будто и не было его

никогда. А ведь в больнице два года таблетками и уколами мучили. Оглох мальчонка от них. Предлагали легкое удалить. А оно вылечилось! Без мук. И денег никто не требует с нас! А в больнице пока лежал, мы все деньги потратили, какие за дом матери выручили. Вот где шкуродеры!

— Не галдите! Тихо! Мешаете мне! — выглянула Ульяна из комнаты и снова спешно закрыла двери.

— Мне некогда думать о чепухе. Какие мужики? Кто их тут видел? Саша — не хахаль, он сосед! Мы со всеми в добрых отношениях, кроме вот этих, — указала на Жоркин дом.

— С ними конфликтуете? — спросил участковый.

— Нет! Даже не здороваемся! Как и вся улица! Их никто не признает. Нам же просто некогда, да и желанья нет общаться с ними.

— А ваш муж приходил? Просил разрешение пообщаться с дочкой? — глянул на Танюшку участковый.

— Нет у меня мужа. Мы разведены. Он отказался от дочки в день, когда она родилась. Зачем после всего приходить? Кто его сюда пустит?

— Понятно! А его отец тоже не подходил к вам?

— Никто не даст зайти старому козлу! — вышла из комнаты Ульяна и сказала родителям подростка, ожидавшим на кухне: — Сейчас рубаху наденет и выйдет. Все у Павлика хорошо. Теперь может в школу пойти, если захочет. Не пужайтесь более. Может с детьми играть. Есть с общей посуды.

— Уля! Спасибо тебе! — подошла мать мальчишки, повисла на шее бабки. Заплакала.

Участковый выскочил во двор и тут же свернул к Жоркиному дому. Мужик еще не вернулся с работы и только старик сидел у окна, наблюдал за всеми прохожими.

— Ну что, дед Данила, все сидишь на посту? Никак не дождешься смены караула? — усмехнулся участковый.

— Да чем мне нынче еще заняться? Скука одолела! На крыльце сидеть надоело. Лежать и то устал. Ночью плохо спится, все ворочаюсь. А и чем заняться, коль в руках и ногах сил нету.

— Ну, не наговаривай на себя! Вон какую жалобу написал на свою невестку! — рассмеялся участковый.

— Нету у меня невестки! Была потаскуха! Она ею и осталась! — забрызгал слюной дед.

— Насчет потаскухи полегче, дед! Проверка не подтвердила твое заявление. И знай нынче на всякий случай! Еще одна такая кляуза, и мы на тебя наложим штраф. Чтобы не отнимал у нас время впустую. А помимо того, за кляузы Фаина имеет право подать на тебя в суд за оскорбление и унижение чести и достоинства.

— Откуда у этой суки такое завелось? — удивился старик.

— Еще раз скажешь это слово о невестке, пеняй на себя! И знай о последствиях. Фаина может подать на тебя заявление в суд за оскорбление.

— Я не оскорбил! Сука — ее родное имя…

— Ну вот и доигрался! Быстро в машину! Хватит мне тебя уговаривать. Поночуешь в камере, может, поумнеешь. А коль нет, там и останешься! Тоже мне — судья и праведник! Живей на улицу! Там тебя карета заждалась! Мало рабочий день потерян впустую, сколько бензина сожгли! Вот вычтем из твоей пенсии половину за убытки милиции, враз писать разучишься, старый черт! — волок деда через двор к машине.

— Видать, и ты с ней переспал, раз вступаешься. Знамо дело! Грязь к грязи липнет. Я и про тебя начальству пропишу. Нехай знают, кого пригрели у себя! — спотыкался старик.

Участковый хотел его припугнуть, довести до калитки и там, отругав напоследок, отпустить деда. Но последнее высказывание и угроза Данила взбесили не на шутку. Открыв дверцу «оперативки», участковый впихнул в нее деда, вскочил сам и приказал водителю:

— Гони в отдел!

Подъехав к милиции, участковый кивнул на машину дежурным:

— Старика — в камеру!

Данилу волокли по ступеням даже не слушая его воплей, угроз и проклятий.

— Я вас самих сгною! Я покажу, как над стариками изгаляться! На самый верх напишу. С говном смешаю мерзавцев! Псы лягавые! Мусоряги! Людей от говна отличить не можете! — плевался, брыкался, пытался достать зубами руку сержанта. Но едва его затащили в коридор, кто-то, не выдержав стариковой брани, дал пинка и отпустил руки. Данил, кувыркаясь через голову, отлетел в дальний угол. Оттуда его подняли, зашвырнули в камеру — темную и сырую.

За всю свою долгую жизнь Данил никогда не, был в камерах, но слышал о них много всякого. Считал, что лишь закоренелых преступников бросают в них. И держат до самой смерти. Иных — стреляют, если годов набралось слишком много, других раскидывают по тюрьмам, зонам — если не совсем старые. Никогда не думал, что самому придется увидеть, стать узником и притом ни за что, ни про что. Ведь никого не убил, не ограбил. Даже пальцем не задел. А вот лежит на полу камеры — грязном, скользком. Откуда-то сверху на него мужики, похожие на чертей, смотрят. Хохочут не по-человечески и спрашивают:

— Эй, дед! Ты тут с какого хрена нарисовался? Иль родную бабку с соседской козой спутал по бухой впотьмах?

— Какую бабку с козой? Нет их у меня. И отродясь не водилось.

— А за что ты сюда влип?

— Ни за хрен собачий! — признался дед.

— Тогда хана тебе, старый! Коль ни за что — опетушат лягавые хором! Вывернут всего наизнанку. Был старик, останется только кучка! — скалились с нар мужики, хохоча над испуганной растерянностью Данила.

— Я ж ничего! Я только заявленье написал. Всю правду в ем выложил про невестку. А участковый, во змей! Не дозволял ее сукой назвать. Но коль она такая есть! Как еще величать? Курвища, одним словом!

— А сын твой живет с ней?

— Давно разошлись… Уж более года…

— За что ж ты бабу так полощешь? — обсели Данила вкруг. Тот расчувствовался, обрадовался вниманию. Давно его не слушало столько мужиков разом. И Данила оттаял, разоткровенничался, рассказал, как и за что приволок его сюда участковый.

— Так это, значит, ты на Михалева строчил? Навроде он пьет, с бабьем таскается! Проверку для него требовал! — сверлил деда взглядом одноглазый полуголый мужик, худой, как скелет, обросший, как обезьяна.

— Это ты про Андрея интересуешься? Ну, я писал! Всю правду! Ни слова брехни! — вздрогнул Данила, заметив, как побледнел одноглазый:

— Слушай, ты, старая плесень! Я слишком много видел в жизни подобных тебе. Они были моложе. Но старость — не оправданье подлости. Тебя даже убить, все равно что наградить. Скоро самого достанет судьба за всякую гадость. Пусть она взыщет за каждого сторицей! Когда, кроме смерти, не останется на земле ни одного попутчика, поймешь, чего ты стоил…

Одноглазый пальцем не прикоснулся к деду, а тому показалось, что его прилюдно нещадно отхлестали по щекам. Данила забился в угол. С ним никто не хотел разговаривать, даже здесь — в камере.

Поздним вечером его вызвали из камеры и, предупредив, что каждая ложная кляуза отразится на нем, выпустили из милиции.

Его никто не собирался отвозить домой, и дед шел пешком через весь город. Он вошел во двор, немало удивившись тому, что в доме не горел свет. Жорка безмятежно спал и вовсе не собирался искать отца. Сына не волновало, куда тот делся, почему его нет дома, и это больнее всего ударило по самолюбию Данила. Он включил настольную лампу, растолкал сына:

— Спишь, боров? А что со мной, тебя не чешет?

— Ну ты даешь? Чего мне психовать? Вернулся живой, здоровый! Да и что могло стрястись? Ложись спать! Мне спозаранок на работу! — повернулся Жорка на другой бок.

— Ты даже спросить ни о чем не хочешь? — кольнула обида старика.

— Завтра, — отозвался сын, всхрапнув.

«А ежли б я сдох? Он даже и не знал бы! — дрогнул подбородок от жалости к самому себе. — Ведь вот всю свою жизнь ему отдал, от горестей сберег, учил уму-разуму. И получил, — защипало глаза.

Данил спешно закурил. — Так кого ж я вырастил? Бревно бездушное. Валяется колодой. И все на том. Хотя я в милиции был, в самой камере. А ему наплевать. Может, даже обрадовался б, кабы я издох, — дрогнули плечи человека. — Зачем я на него тянулся? Растил, что цветок, у сердца. А получил крапиву! Да разве это сын? — тряслись руки. Данила выключил свет. Лег в постель, но уснуть не мог. В голову лезли самые мрачные мысли: — Покуда хожу, на своих ногах держусь. А Жорка отворотился! Ежли захвораю, вовсе — воды не даст. Может, с избы выкинет. Чтоб на глазах не мешался. Куда денусь? Ведь во всем свете никого! В дом престарелых сдаст. Сам тут станет барствовать хозяином! Ну, гад! — тер глаза кулаками, сгоняя мокроту. — Утра дождусь. Уж я все выложу в бесстыжие глаза!» — думал Данила, но на рассвете сон сморил, и старик не слышал, как ушел на работу сын.

Дед целый день наводил порядок в доме и во дворе. Подмел, вынес мусор. Протер пыль со столов и окон. Принес воды. И к возвращению сына вскипятил чай. Вчерашняя обида успела остыть. Она, уже не бурлила, не рвала душу. К тому ж, заглянув в сарай, увидел аккуратно сложенные доски, заготовленные для замены полов в доме. Давно говорил о том Жорка, да все не получалось. А тут — повезло. Привез, конечно, по потемкам, чтоб соседи не увидели. Пока разгружал да складывал, устал и время ушло. Оправдывал сына, утешал себя.

Данил предвкушал, как он с Жоркой заменит старые полы на новые. В доме сразу посветлеет. Он выглянул во двор, увидел Жорку, возвращавшегося с работы. Сын шел неспешно, оглядываясь на дом Ульяны. Вот приостановился, заглянул через забор. Там Танюшка играла с котенком. Старик увидел, как Жорка достал из кармана пакетик конфет, отдал дочери. Разговорился с нею. Но тут из дома вышла Фаина, и Жорка мигом отошел от дочери, заторопился домой.

— Конфетами подкармливаешь змееныша? — встретил упреками сына.

— А ты все подглядываешь? Не надоело? Даже за мной! Иль забыл, что я уж не пацан и не позволю на себя наезжать. Если дал конфет своей дочери, что в том плохого? — встал к окну и, не скрываясь, не прячась, смотрел на дом Ули.

— Твоя дочь? А ты уверен? — ехидно гоготнул дед.

— Если ты ее увидишь, все сомненья отпадут. Мой портрет, — сказал с грустью.

— И что с того? Ее мать — сука! — вскипел дед.

— А ты ее ни с кем не застал! Голые предположения всегда бездоказательны.

— Дурак! Ты б хотел, чтоб я ее накрыл?

— Эх, отец! О чем мы спорим? Ты разбил мою семью. Что я получил взамен ее? Сплошные насмешки от соседей и на работе. Фаинка на виду у всех живет. О ней никто худого слова не сказал. Зато нас носят по всем падежам.

— Кто? Скажи! — сверкнул глазами Данил.

— Уймись! И так с головы до ног обосрались всюду. Никто не разговаривает. Плюются, завидев нас. А ведь жизнь идет. Мне уже далеко за тридцать, но без семьи живу. Как импотент. Хотя тоже — живой человек. Хочется уюта и семейного тепла, заботы и добрых слов. Да где там! Ты ж ни с одной не уживешься. Любую сгрызешь и выкинешь.

— Выходит, во всем я виноват?

— А кто? Разве не ты виноват с Файкой?

— Ну, спасибо, сынок! Сам выкинул, а на меня свалил! Иди, ляжь ей под ноги!

— Не примет и не глянет. Поздно. Она остыла ко мне. Сама в беде выстояла, растит дочь. Она меня никогда не назовет отцом. Не за что. А все ты… Не обо мне, о себе ты думал. Боялся лишних хлопот, шума, беспокойства. Не терпишь, чтоб о других заботились, только о тебе. Вот и придумал, как избавиться. Да я дурак, слишком поздно понял, когда исправить что-то стало невозможно, — вздохнул Жорка.

— Отчего ж? Она хочь нынче тебе на шею сиганет. Только помани…

— Просчитался. Сколько раз пытался я заговорить с Фаиной, даже слушать не стала. А в глазах — нет, не злоба, не ненависть, равнодушие. Это значит, что все прошло. И ко мне в ее сердце ничего не осталось. Сплошная пустота. А ведь любила… Первая и последняя. Больше не полюбят. Поздно. Ты даже это у меня отнял.

— Дурак! Я для кого жил? — вспыхнул дед.

— Для себя!

— Тогда ищи где лучше! Коли родной отец хуже дешевки, сучонки!

— Она — мать моего ребенка. И я о ней так не думаю. Если бы они смогли забыть и простить, я сегодня вернул бы их в дом. Обеих!

— А мне куда? — подскочил Данил.

— Смириться бы пришлось!

— Вот так? Покориться?! Вам? Вот вам! — отмерил по локоть и заорал: — Ты опрежь спроси, впущу ли я их в избу?

— Куда б ты делся? В грязи, что тараканы, заросли. Горячее забыли когда ели. Спим, как свиньи, чуть не на соломе. В доме вонь, ни единого чистого полотенца. На людей не похожи! К чему мы копим деньги? Для чего? У них нет будущего. Они гниют под твоей старой сракой! Ты заработанное моими руками от меня прячешь и считаешь всякую копейку, сколько я проел. Не перебрал ли лишку? Ты уже свихнулся от своей жадности и хочешь, чтоб я так же жил! А нужна мне такая жизнь? Ведь ты подсчитал предстоящие расходы на ребенка, и они тебе показались громадными. Именно потому предпочел избавиться от Фаины! Скажи, разве не так? — глянул на деда, того трясло, как в лихорадке:

— Я что, с собой в могилу собрался взять все накопленное? Тебе сбирал. Чтоб опосля меня не нуждался. Нынче работаешь, завтра неведомо, что стрясется. А ты не пропадешь, имеешь заначку, чтоб на черный день хватило, надо уметь копить. Только дураки про то не заботятся!

— Ты всю мою жизнь превратил в один черный день. Светлого не видел, не помню. Ты всегда пугаешь будущим. А что мне его бояться, если я ни разу не радовался в настоящем. Мне и вспомнить нечего. А мечтать так и не научился.

— Я тебе ни в чем не отказывал!

— Во всем! С самого детства! Ладно, никогда не купил мороженого. Все убеждал, что оно не для мужчин. Ты запрещал мне дружить с ровесниками, не разрешал приводить их домой. Заставил жить, как улитку. Ты не позволял покупать книги, ходить в кино. У нас, у единственных в городе, нет телевизора. А все — твоя жадность! Ты обокрал не только меня, а и самого себя! Я устал, не могу больше так жить! Ты достал меня!

— Ну, благодарствую за все! Выходит, напрасно старался. Думалося, ращу сына, а вырос пащенок! Негодяй и свинья! Дрянь! Ты все пообосрал. Я берег тебя от всего и от всех. Чтоб не разбил в синяки лоб и душу. Зря оберегал. Тогда б научился ценить покой и сбережения. Не только ты, уж так заведено, живых родителев никто не ценит. Лишь опосля плачут по умершим. Небось не случайно. Ты такой же, как и другие. Ничуть не лучше. Я растил тебя своею радостью, а получил наказание, — вздохнул старик

— Не прикидывайся! Я никогда не занимал в твоей жизни так много места! Ты лукавишь. Кому-нибудь это скажи, но не мне. Ведь под одной крышей живем. В одной норе. Ее уж и домом назвать нельзя. Она как одна могила на двоих. У нас всегда ночь. И никогда не заглядывает солнце. Неужели ты не устал от такой жизни? Ведь мы уже свихнулись. Оба.

— С чего бы? Если так, иди лечись! Я нормальный. Тебе не достает приключений на жопу? Я их не хочу. А ты — ищи! Но сам! — хихикнул старик.

— Какие мы с тобой разные! Как жаль, что жизнь слишком надолго задержала нас возле друг друга. Уж лучше б мы расстались много лет назад, навсегда, навечно. Или не рождались бы родными. Как жаль, что именно ты — мой отец. И это никак нельзя изменить. Я часто жалел о том! — глянул в окно, увидел Фаину, развешивающую белье на веревке, и застыл, словно от боли. Он не оглянулся на Данила. Тот плакал.

Старик впервые услышал то, чего боялся всю жизнь. А Жорка наблюдал за Фаиной. Уже в который раз. Как резко изменилась она.

Он помнил ее испуганной, растерянной, в непомерно большом и грязном комбинезоне штукатура. Она казалась карикатурой на женщину. И только ее глаза привлекли внимание. У себя в доме он ни разу не видел Фаину в нарядном платье. Все время в линялом, длинном халате, она тихо ходила по дому, боясь громко говорить, и никогда не смеялась. Он ни разу не видел жену обнаженной. Рядом всегда был отец. Он стал сдерживающим началом и заглушил все, что смог.

Жорка расстался с женой без сожаления, так и не увидев, не узнав ее. Разглядел по-настоящему, когда та ушла к Ульяне.

Однажды, поздно ночью, проснулся, подошел к окну, хотел взглянуть во двор, скользнул взглядом на соседское окно и замер. Увидел в нем Фаину. Она только вернулась из бани и переодевалась. У Жорки перехватило дыхание. До чего хороша баба! И заломило сердце впервые. После этого он частенько стоял у окна ночами. Фаина иногда забывала задергивать занавески, а может, почувствовала Жоркин взгляд и дразнила мужика. Однажды, с полгода назад, он не выдержал и подошел к ней, решив поговорить. Она не убежала. На его предложение — погулять, зайти в гости, ответила равнодушно:

— Нет смысла. Это глупо. Гулять с тобой? Ты что? Все прошло. Все забыто. А по гостям я не хожу. Не подходи. Постарайся забыть. И не позорь нас. Мы и впрямь — чужие, слишком разные. Случилась ошибка. Я ее уже пережила. Но повторять — не хочу. Все отгорело и давно отболело.

— Но у нас дочь!

— Это мой ребенок! Ты к ней не имеешь никакого отношения. Она о тебе ничего не знает и никогда не назовет отцом. Иди, чтоб никто не видел, как мы с тобой говорили, чтоб не смеялись лишний раз ни над кем из нас, — быстро ушла в дом.

Он пытался и потом заговорить с нею. Ловил время, когда Фаина была в огороде одна — без бабки и дочери. Женщина, сдвинув брови, тут же уходила в дом со словами досады:

— Носит тут всяких козлов, человечьего языка не понимают…

Наблюдая за нею из окна, он на свою беду влюбился в Фаину и запоздало осознал, как глупо поступил, послушав отца. Со временем понял, что Фаина стала недосягаемой, он окончательно потерял ее. И глухая боль по потере давала себя знать в каждом дне. Он возненавидел отца, считая именно Данила основным виновником случившегося.

Старик, напротив, был убежден в том, что, отлучив невестку, позаботился прежде всего о сыне, его покое и благополучии. Уберег от бессонных ночей, пеленок, вони, лишних трат, детского крика, вызовов врачей. Он считал рождение детей сущим наказанием для любой семьи. Ведь пока ребенок растет, родители живут только для него, забывая об окружающих и самих себе. Это он знал по своей жизни. Слишком тяжело вырастил собственного сына. Повторить такое не хотел. А потому не завел второго ребенка. Знал, повторного отцовства не переживет. Данил был слишком жадным. И записывал в тетрадь всякую копейку, истраченную на Жорку с самого появления его на свет. Каждая пеленка и бутылка молока обсчитывались, суммировались и не только записывались, а и запоминались накрепко. Он никогда не покупал ему игрушек, сладостей, красивых вещей. Жорка, единственный в школе, никогда не имел спортивного костюма, о белых рубашках даже не мечтал. Не было и маек. Одни носки покупались раз в полгода. Ни носовых платков, ни галстуков не водилось даже у взрослого. Первые часы купил себе, став мастером, да и то взял их по дешевке у алкаша, возле пивного киоска, в день получки.

Все деньги семьи, весь ее бюджет, держал в своих руках Данил. И никогда не давал сыну денег на обед или на кружку пива. Он копил, берег. Для кого и зачем — сам не знал. Так было заведено в семье издавна. Деньги — в руках старшего. Женщины не имели к ним отношения. За всю свою жизнь Данил не помнил, чтобы мужчины ею семьи покупали женщинам подарки. От того и сам считал это излишним мотовством и глупостью. Будучи трижды женатым, ни себе, ни женам не покупал колец. Да куда там? Одно лезвие для бритья насиловал по два месяца на двоих с сыном. И вместо помазка пользовались малярной кисточкой. Об одеколоне и не говорили. Один кусок мыла покупали раз в два месяца. И то хозяйственное. Туалетное считали баловством. О занавесках, новой мебели — даже речи не вели. В доме ничто не менялось. Разве только Фаинка внесла разнообразие и повесила на окна свои занавески. Но они продержались недолго. Ими, едва не стало бабы, начали вытирать лицо и руки. Постельное белье здесь воспринимали как лишнюю мороку, головную боль. Может, оттого никогда и никого к себе не приглашали. Не отмечали праздников. А Жорка не имел друзей. Он знал, что лишь беженка, не боясь, войдет в его дом. Но ни одна горожанка не согласится жить в таких условиях. Разве что алкашка, но эта — самим не нужна. Случалось, и Данила не раз припекала плоть. Не вмиг же стариком стал. Хотелось бабенку, ядреную да помоложе. Знал, слышал от мужиков, что можно найти на ночь. Но… Сдерживали неминуемые расходы. Пусть и незначительные, но все же траты. И Данил предпочитал стерпеть, одолевал желание, глушил природу, лишь бы не тронуть сбережения. Его не могли вывести из равновесия разлады с женами. Их он переносил легко. Лишь расходы злили. Единственное, на что он не скупился, так это на конверты и чернила для кляуз. А теперь их запретила милиция. И не только она. Даже родной сын не посмотрел на расходы, какие понес Данил, вырастив его. И заявил, что жалеет о зажившейся, задержавшейся на этом свете жизни отца.

Старик даже всхлипнул. Но Жорка не оглянулся. Уставился в окно, к нему, к своему отцу, повернулся задом. За Фаиной наблюдает, вздыхает, мучается, сожалеет.

Дед уже не раз слышал, что бывшая невестка научилась лечить людей. И для нее несут горожане гостинцы и подарки. Деревенский бесхитростный люд волок бабе мед и сало, яйца и кур, копченых гусей, даже варенье. Уговаривали взять в благодарность за помощь. Один мужик целый кумпяк приволок. Задняя свиная нога с плеча свисала. Еле пронес в дом. Фаине — за сына. От пьянства вылечила. Человеком семье вернула. Перестал драться и браниться. Трактористом работает. Не только зарплату, магарыч домой приносит. Отца с матерью уважать стал, жену с детьми словно заново увидал. Мужик и о втором сыне заговорил. Тоже захотел вернуть в человеки.

Данил долго смеялся над деревенской наивностью:

«Разве нищетой бережливость привьешь? Только деньгами! Когда их нет, копить нечего. А ты покажь, втолкуй, докажи, что они значат? Не пропивай, не проедай. Пузо — не зеркало, все перемелет. Не балуй его. Тогда скопишь! — думал молча. — Но… Даже сын перестал верить. Попреками засыпал. Мороженого ему не покупал! А какой с него прок? Им сыт не станешь! Единое баловство! А на те деньги купи хлеба. Поел и полное пузо сытости! Так нет, нашел чем попрекнуть? Живой же остался и без мороженого. Нашел, что вспомнить? Готов родного отца раньше времени в могилу загнать за свои обиды. То его растил плохо, то бабу прогнал! Обойдешься и без нее! От ней только морока!» — думал Данил и спросил:

— А где денег взял на конфеты Таньке?

Жорка вздрогнул. Вопрос денег был всегда болезненным, и мужик, покраснев, ответил:.

— Премию дали. Копеечную.

— Без копейки нет рубля! Кто дозволил транжирить семейный доход? — глянул строго.

— Знаешь, а хватит меня шпынять! Я не мальчишка, сам на себя зарабатываю. И своими деньгами буду распоряжаться как хочу!

— Чего? — встал дед от удивления.

— А вот так! Не нравится? Живи на пенсию, я — на зарплату. Питаться будем отдельно. Я к твоему столу не подойду! Посмотрим, кто как дышать будет.

— Ты знаешь, сколько я на тебя денег извел? — достал истрепанную тетрадку.

— Знаю. Видел. Но почему ты только расходы считал? И никогда не записывал доход?

— Какой? — поперхнулся старик.

— Алименты, какие платила мать. Мой заработок и Фаинкин? Или это не деньги?

— Ах ты, гад! Змей подколодный! Ты тож считал?

— А как думаешь? Сам научил!

— Ну, раз такой грамотный, живи сам! Погляжу, как получится. Но не в моем доме! Слышь?

— Слышу! Не пугай! Лучше на улице жить, чем с тобой под одной крышей! — сорвал с гвоздя спецовку и, не оглянувшись, ушел из дома.

— Пробздись! Погляну, как завтра прискочишь в обрат проситься! В ноги упадешь! — бурчал дед.

Но ни завтра, ни через неделю не вернулся сын домой. И Данила, научившийся слышать даже

мышиные шорохи в подвале, понял, что напрасно ждет сына. Жорка не придет.

Выждав еще неделю, пошел на объект, решив, если не удастся помириться, хотя бы взглянуть на Жорку.

Его он увидел сразу. Сын сидел в будке за столом, что-то писал.

— Молодец! Семейное дело не забыл. Видать, заявленье строчит на кого-то! — улыбнулся довольно и уверенно подошел к будке, заглянул внутрь. Увидел койку, заправленную аккуратно по-армейски, с простынью, пододеяльником. На железной буржуйке жарилось мясо, вскипал чайник… на тумбочке масло и белый хлеб, сахар и чай. Возле умывальника два чистых полотенца, туалетное мыло, помазок. И даже зубная паста.

— Во, змей! Совсем куркулем стал! Деньги транжирит по ветру! Все, чему учил, под жопу коту? — хотел отругать сына. Тот, даже не оглянувшись, сказал через плечо:

— Ну что? Дали воду на второй этаж?

— Чего? Какую воду? — удивился старик.

— А, это ты? Я подумал, кто-то из моих рабочих! Чего пожаловал? Входи! Не торчи у входа! Хоть накормлю, угощу чаем! Настоящим! Не с пятой заливки! Ты уж от его вкуса отвык! — рассмеялся Жорка.

— Мот! Обжора! Дурак! — закричал Данил, не в силах сдержать возмущение.

— Ты зачем сюда пришел? Ругаться? Здесь не твой дом. Тут мое жилье и рабочее место! Я — хозяин. Тебя сюда не звал. И не указывай, не мешай мне! — поспешил навстречу человеку, вышедшему из подъехавшей машины. Они о чем-то говорили. А когда все обсудили, вместе пошли в дом, какой ремонтировали Жоркины строители.

Данила долго ждал сына. Он не прикоснулся ни к еде, ни к чаю. Заглянул в бумаги, над какими сидел Жорка, и выругался. В них — ни одного слова, сплошные цифры…

— Деловым стал? Зазнался? На меня наплевал, на кровного отца? Я три часа тебя прождал, а ты даже забыл, что тут торчу. Ну, ладно! Ты еще вспомнишь мой приход! — поплелся домой, скрипя зубами. — Перед отцом хорохоришься, поганец! Забыл про честь? Кому как не мне всем обязан? Оплевал родителя? Ну, получи в ответ, — включил настольную лампу и всю ночь писал кляузу на собственного сына:

«Он не начальник, а прохвост! Он не просто хреновый сын, закинувший старого отца на голодную смерть. Он — вор! И в доказательство — полный сарай стройматериалов, какие украл на работе. и привез домой. Придите и убедитесь сами. Я, как старый человек, не могу покрывать негодяя, хочь и сына. Моя совесть — чистая, как непорочное дите. А к ему примите меры и очистите дом от украденного».

Суд над Жоркой был недолгим. Материалы следствия подтвердили хищения с объекта стройматериалов. Сумма получилась внушительная. Да, украденное было возвращено, но… Дома, с каких увозились материалы, ремонтировались для беженцев и вынужденных переселенцев и все работы проводились за счет городской казны, финансировавшей муниципальные объекты.

Жорку осудили за хищения, приговорив его к трем годам лишения свободы.

Данил пришел на суд. Исправно дал свидетельские показания. Торжествующе смотрел на ошеломленного, растерявшегося Жорку. Тот смотрел на Данила, не веря в реальность случившегося.

Старик не стал ждать решения суда. Он знал, Жорка не избежит наказания, и с чувством гордости вышел из здания суда. Услышал шепот за спиной. Кто-то из зевак сказал, не выдержав:

— Этого козла живьем урыть надо! Будь он моим, голыми руками башку с резьбы свернули.

Дед глянул на смельчака насмешливо, презрительно, усмехнулся, пошел домой, гордо подняв голову.

Но что это? Его с ревом обгоняли пожарные машины. Одна за другой. Где беда? Он увидел ее, когда свернул на свою улицу.

Данил стоял у пепелища. Дом сгорел дотла. И деньги… Их он копил всю свою жизнь.

Нет, он не оставлял электроплитку. Ее попросту не было в доме. Кто-то поджег. Но кто? Видимо, те из Жоркиных работяг, кто увидел в нем запоздало проснувшегося человека. И, пожалев его, решили отомстить…

Никто из соседей не позвал Данила на ночь. Не пожалели, не вынесли воды, хотя бы глоток. Он долго сидел у пепелища. До самой ночи. А утром его забрала неотложка, случайно проезжавшая мимо. Живого или мертвого увезли? Этим не поинтересовался никто из жителей улицы…

Глава 6 САМОГОНЩИЦА

О Дарьином подвале все соседи знали. Гнала баба самогон. Оттого на полу и полках стояли бутыли и бутылки с самым вожделенным содержанием, предусмотренным на любой вкус, на разные случаи жизни.

Была здесь самогонка, какую вся улица прозвала «Вырви глаз». Она ничем не уступала спирту по крепости, а по вкусовым — много превосходила его, поскольку была настояна на травах и кореньях, имела цвет насыщенного коньяка и стоила дороже всей другой Дарьиной продукции. Имелась у бабы в неограниченном количестве самогонка, настоянная на зверобое, валерьяне, липовом цвете, на малиновых листьях, цветах земляники и шиповника, на чабреце и даже на семенах конского щавеля.

Вся эта разноцветная армия бутылок дразнила и приманивала даже самых стойких клиентов, заставляла раскошеливаться скупердяев.

Даже милиция, заявившись по заявленью кляузников с проверкой к Дарье, весело топотала на пороге и хохоча требовала:

— Угощай! Да не дрогнет рука наливающего!

Выпив по паре стаканов, довольные и раскрасневшиеся, уходили от бабы, предупредив, кому не стоит продавать самогон, кто прислал на нее кляузу. Дарья за эту подсказку давала гостям по бутылке отборной — настоянной на цветах. Милиция робко отказывалась, но при повторном предложении брала с благодарностью. И, запихнув бутылку за пазуху, исчезала надолго.

Вся улица знала, чем промышляла баба. Ни в одном доме не обошлись без Дарьи. Свадьба или крестины, праздники или родины, похороны иль поминки — все шли к Дашке. У нее самогонка — не чета казенной водке. А цена — вдвое ниже. Да и купить можно было в любое время суток, без наценки и ограничений, без рекламы и огласки.

За это бабу уважали соседи особо. Она никого не осудила, ни о чем не рассказывала. Никого не звала к себе и ничего не навязывала.

Жила Дарья с тремя детьми в кирпичном доме, какой ей выложил первый муж. Впрочем, даже сама баба называла его чаще хахалем. И лишь она сама да старший сын знали правду. А соседям зачем душу раскрывать? Чтобы оплевали? Она и без того болела.

Дарья жила не бедствуя и не шикуя. У нее не хватало времени и в выходные. С утра до ночи как заведенная. Всюду надо успеть. А как? Лишь глубокой ночью, повалившись в постель, вспоминала она на короткий миг, что она — баба! И всхлипнув, засыпала.

Трое детей… Их надо вырастить, чтоб стали не хуже тех, у кого отцы… У Дашкиных — отцов не стало.

— Сама подниму! Поставлю на ноги! Не дам в обиду! — стискивала зубы Дарья и каждое утро молча, не сетуя, впрягалась в лямку забот. Они были разными.

И лишь под выходной, помывшись в бане, посылала старшего — Ванюшку, за крестной. Тот приводил Ульяну, и женщины, не глядя на большую разницу в возрасте, как давние неразлучные подруги, пили чай с пирогами.

Ох и трудным было начало той дружбы. Уля лечила мужиков от запоев. А Дарья — наоборот. Ругались до хрипоты не раз. Но каждая считала себя правой. Да и как иначе? Ведь не только отцы, а и прадеды отмечали праздники застольем. А Ульяна, аж до пены изо рта, обзывала Дашкин дом притоном, закусочной, бандитским гнездом. Тогда она еще не ходила к Дарье. Но однажды, среди ночи, прибежал к Ульяне старший сын соседки:

— Помоги, бабуля! Мамка умирает! — плакал от страха. На дворе стоял лютый крещенский мороз. Уля забыла о нем. Сунула босые ноги в валенки, накинула телогрейку и без платка, бегом помчалась к Дарье. Шел второй час ночи. Ульяна влетела в дом, кинулась к бабе:

— Что с тобой?

— Помоги, Улюшка! Прими третьего — последыша! Коль все хорошо — быть тебе его крестной, — застонала на весь дом от очередной схватки.

К рассвету родился мальчонка. И Ульяна, став кумой Дарьи, каждую неделю приходила к нему.

Ох и стыдно было бабке поначалу. Еще бы! Уж как только не обзывала бабу. И лишь придя, узнала, что та и в рот не берет спиртное. Никогда не выпивала.

— Эх, Улюшка, ты не первая, кто меня по всем падежам полощет! Алкашкой горькой, сукой подзаборной славят всюду. А ведь ни тем, ни другим — не была, — заплакала Дашка тихо, уронив слезу в стылый чай.

Ульяна лишь понаслышке знала о Дарье. Всякое о ней плели соседи. Такое, отчего и порог этого дома переступать не хотела.

— Не везет нашему роду, Уля. То Советы, ославив кулаками, всю семью в Туркестан выкинули. Из восемнадцати — две души выжили. Бабка с мамкой. Остальные в пути да в песках от жары померли. Вспомнишь бабкины рассказы и зябко становится. Ан, когда высылку отбыли, сюда вернулись — немец нагрянул вскоре. Одна беда не ходит, с горем хороводит.

— И как же это вас еще до войны отпустили сюда? — удивилась Ульяна.

— Бояться стало некого. Мать с бабкой кому страшны? Да вот про войну не знали заранее. Немец сюда вмиг дошел. А матери в то время всего пять лет было. С одной беды в другую влипли. Наголодались так, что еле выжили. Крапиву с лебедой считали за гостинец. Дождевых червей ели. А после войны враз огород подняли. Вот тут — за домом. Где прежде пустырь был. Бабка в сорок лет на шестидесятилетнюю походила. Здоровья не стало. Все боялись здороваться с ними. Да ты сама все знаешь. Враги народа, кулаки… А у них корки хлеба не имелось зачастую. Кое-как дотянули. А потом, когда картоха и капуста появились — ожили мои. Там бабку на работу взяли. Дворником — враз на три участка. Мать в школу пошла. Училась и по дому помогала. Кур, поросят завели. Деревья посадили — яблони, груши. А вот с избой помучились. Гнилая она нещадно, ел ее грибок. Да что бабы смогут? Бабка замуж в другой раз не вышла. Греха боялась, дочке отчима не хотела приводить. А мать… Ей не повезло… Мой отец, едва л на свет появилась, к другой бабе ушел. Даже адреса не оставил. Плут, кобель, одно слово. О нем доселе ничего не знала. Живой иль нет? Мать вспоминать его не хотела.

— Тебе тоже не повезло, — вздохнула Уля.

— Не скажи, бабуль! Первый мой мужик — хорошим человеком был. Сама я виновата, что все через задницу повернулось. Ты ж погляди, какой дом отгрохал. Своими руками выложил. Всяк кирпич его теплом согрет. Никого в помощь не брал. Разве мы с мамкой помогали. А деньги, что скрывать? С самогонки шли. Откуда взяли бы на материалы. Только с того разжились. День и ночь гнали сивуху. Потом наловчились марганцовкой ее чистить, на травах и цветах, кореньях настаивали. И ныне на базар не ношу — с дому берут. Свои, знакомые, старые клиенты. Каб не самогонка, не знаю, как жила бы? Она нас на ноги поставила…

Дарья улыбнулась, вспомнив, как ругались с Ульяной за самогонку. Бабка до хрипоты кричала на нее. А тут старший сын, Ваня, подошел тихо и спросил:

— Мам, мне можно хлеба отрезать? Есть хочу. — Ульяне неловко стало, вмиг умолкла.

— Первый мой, Толик, сама знаешь, с тюрьмы вышел. Там на каменщика выучился. И старался на доме. Не гляди, что в зоне был, спокойный человек, покладистый, трудяга. Я с ним шесть лет жила. Но потом невозможно стало. Спился вконец. А все я — дура! Там — попробуй, тут — с устатку выпей. Где — то после бани иль в праздник. Толик и распился. Слабым на характер оказался. Остановиться не смог. И дело с рук повалилось. К тебе вести его не решилась, посовестилась. Самой невмоготу стало терпеть. А он Ванятку приучать стал к самогонке. Тот и вовсе малыш. Испугалась, дите испортит. Так-то и расстались с Толиком насовсем.

— Где он теперь? Хоть пишет? Помогает сыну? — перебила Уля.

— С год назад последнее письмо было. Он зацепился в Сибири. Где-то у нефтяников. Другая семья у него. Дочка родилась. Говорил, что вылечился от запоя. Жена постаралась. На гипноз возила. Теперь все. Но надолго ли? Все про сына спрашивал. Надо ли денег или вещей? Я ответила, что ничего не присылай. Сами обходимся. Ни голодными, ни раздетыми не ходим. Повезло тебе на ноги встать, вот и радуйся. Живи для своей семьи. Я на тебя не в обиде. Как-то переможемся сами. Вот и все. С тех пор пока ничего от него нет. А и до того писал редко. Некогда ему, — отмахнулась Дарья.

— Ну, а с Петькой чего не склеилось? Иль его мамаша всунулась? Развела вас?

Дарья вздохнула тихо:

— Что ж делать? Маманька у него бедовая. Все меня винила, ровно я Петю присушила. Стыдила, зачем сгубила жизнь парню? И на шею ему не только сама, а и Ванечку повесила. Тут мне вовсе обидно сделалось. Я своего сына сама растила. Петька не кормил. Ну, а сердцу не прикажешь. Не я к нему, он ко мне больше года ходил. Покуда в дом приняла. Ваня его так и не признал. Никак не называл. Петька злился. Два года как чужие люди. А тут сын стал с дому убегать. В бомжи навострился. Я его отыскала. Вот тут и сознался, что Петька бьет часто. Когда меня дома нет. И бабка, свекруха, грязно обзывает. Знала бы о том раньше! Тут уже на сносях… Вот-вот родить. Ольгу… Не хотелось отца лишать. Но сына жалко. Он домой не вертался. Пришлось от Петьки избавляться. Ох и шумели они тут! Оба орали. Вдвух с маманей. Но меня на горло не возьмешь! Выкинула во двор вместе с барахлом. И мальца воротила. А через неделю Ольгу родила.

— Они хоть навещали вас? — перебила Уля.

— Какой там? Маманя Петьку уже успела женить и запретила навещать дочку. Он и рад тому. Мы ж с ним не расписаны. Докажи, что Ольга его дочь? Да и кому это надо? Сами вырастили ее. Нынче уж вон какая! Дома помогает во всем. Отца не знает. Он от ней прячется. Бабка, конечно, видит. Несколько раз в дом звала. Но дочка не пошла. Сказала ей грубо. Мол, когда маленькой — не нужна была вам. А нынче — состарилась, кличешь. Самой помощь потребовалась. Так вот умей обойтись своими силами. И все на том. Ушла от нее, даже во двор не ступила.

— Я про Петьку слышала. Не повезло мужику. Со второй тоже не склеилось. Через год разбежались. Жену бил. Тесть его в тюрьму чуть не посадил на это. И тогда, чтоб от суда спрятать, на Украину к родне отправили. Там пристроился. Год в кобелях мотался. Потом какая-то подобрала. Живут. Но детей нет. Его маманя сетовала. Мол, дом полон достатку, а счастья нет, — усмехнулась Уля.

— Петька сам по себе душевный мужик. Он с любой сживется, лишь бы его мать не совала нос в семью. Эта, конечно, кого хошь разведет, — вспомнила Дарья.

— У нее не только Петька, а и сыну с дочкой семьи разбивала. Тоже лезла в их жизни. Была бы хорошей матерью, разве убежали б дети на край света, чтоб подальше от нее и не могла б приехать? Дочка — на Камчатке, а младший сын — в Мурманске. Ей нынче до конца жизни на билет к ним не собрать. С тем расчетом они и уехали. Свою хохлушку тоже не видела. Она не позвала. А Петя не дурак, знает, чем тот приезд повернуться может, — вздыхала Уля и спросила: — Этого мальчонку как назовешь?

— Колюшкой! Николаем будет.

— Бедная ты головушка! И этот без отца! Ну что за невезенье бабье? За что доля такая? — посетовала бабка.

— Кому теперь легко? Может, оно и лучше, что все так повернулось? С мужиками не повезло, зато детей имею. Хоть есть для кого жить, — выдохнула Дарья тугой ком.

— Я и не надеялась на Илью особо. Хоть он и обещался, что станет жить со мной до гроба. Но ведь мужики все такие. Пока меж ног горит — золотые горы насулят. Когда остынет, горелой головешки не выпросишь, — усмехнулась Дарья и, взяв Коленьку, дала ему грудь.

— Крестить его будешь? — спросила Дарью бабка.

— Конечно! К Богу — непременно. Сама знаешь, без отца да некрещеному — лучше не жить. А Господь и этого дитенка долей не обделит. Не хуже других вырастет! — ответила Дарья.

Уля, выглянув в окно, вскоре ушла, предупредив, если что нужно будет, пусть соседка пришлет Ванюшку.

Дарья кормила Кольку. Невеселые мысли одолевали бабу. Она силилась отогнать их. Но думки, как назойливые мухи — не покидали голову.

— Последыш мой. Вот и ты без отца остался. А уж чего не хватало ему, ума не приложу.

Дашке вспомнилось, как три года назад, в лютый январь, познакомилась она с Ильей. Тот напросился сам и погрузил дрова в машину. Баба предложила и разгрузить их возле дома. Человек согласился. Быстро справился. А когда Дарья уже рассчиталась, вызвался распилить, расколоть и сложить дрова в поленницу. Договорились о цене. И человек тут же взялся за дело.

Дашка изредка выглядывала во двор. А когда приметила, что мужик устал, позвала на обед. Тот не отказался. Ел жадно, быстро. Хвалил приготовленное. Но до темноты не успел управиться с горой дров.

— Завтра придете? — спросила баба.

— А можно я тут переночую. Чуть свет встану и враз за дело, чтоб на дорогу время не тратить! — попросил несмело. И остался.

Спал на Дашкином сундуке. А утром, как обещал, взялся за дело.

Дарья снова позвала его обедать. Илья еще тогда за столом сказал, что смог бы починить в сарае кормушку для коровы, загон для свиней, стянуть полы в сарае и отремонтировать мебель в доме.

— Дорого не возьму, не бойся. Я же плотник и столяр. Но мебельный комбинат закрылся, и я остался без работы, — сказал тихо.

— Ну, если так, берись, — согласилась тут же. Илья в этот день не только порубил и сложил дрова, старательно убрал во дворе и в сарае. Отобрал доски для кормушки и загона, на полы. И только к полуночи, умывшись, сел к столу.

Поев, пошел спать. А с утра уже звенели в сарае пила и топор. Дарья любовалась его работой.

Суровый на вид, сдержанный на слова, он умело подгонял доски одну к другой. И к обеду заменил старую кормушку на новую. Будто с картинки ее снял.

— Золотые руки у вас! — похвалила баба тогда.

— А кто это оценит теперь? — отмахнулся человек. И между делом поделился: — Пятнадцать лет с женой прожили. Двое сыновей имеются. Пока работал — любили, нужен был. Закрыли комбинат — не стало заработка, лишним стал. Привезла жена с Урала тещу. Та и заявила: «Я хоть пенсию получаю, какая-то подмога в семье. От тебя одни убытки. Не совестно тебе харчиться с моей пенсии?» Не выдержал. Ушел к другу. Тот тоже без дела остался. А угол свой имел. Жил у него. Но сколько можно? Надо какой-то выход искать. Не жить же по-собачьи до конца? — глянул на Дарью, ища сочувствия.

Ей жалко стало человека. Понравилось и то, что от выпивки отказался. Отодвинул стакан. И сказал, что этим он не болеет. Дарья постепенно привыкла к седому, костистому, рослому человеку, какой ни минуты не сидел без дела.

За два месяца весь сарай обновил, привел в порядок. Крышу рубероидом заново покрыл. И только после этого за дом взялся. Подогнал рамы и двери. В детской спальне шифоньер сделал. Потом матрацы коек и диваны перетянул. Заменил обивку. Кресла подремонтировал, сделал новую кровать для Дарьи. Широкую, мягкую, удобную. Когда она увидела ее готовую, обрадовалась, как девчонка. Такой красивой мебели никогда не имела. Хвалила Илью на все лады, поцеловала в колючую щеку, не перехватила взгляда, брошенного на нее.

— Сколько я должна за нее? — спросила Илью.

— Сочтемся! Много не возьму! — глянул украдкой в вырез платья. А ночью впервые насмелился, пришел к ней в спальню.

— Даша, я люблю тебя! Не гони! Да, я сам понимаю, что много старше. Но я ведь не старик! Разве виноват в повороте судьбы? Я не смогу без тебя! За то время, что здесь живу, увидел, какой должна быть жена и мать! Ты — сокровище! — обнял Дарью, прижал к себе.

— У меня дети! Я не могу…

— А разве они — помеха?

— Илья, у вас своя семья! — пыталась вырваться баба из жестких рук.

— Была семья. Теперь ее давно нет. У меня есть ты! И твои дети. Они — наши. Я никого не обижу. Я не смогу без тебя! Видно, судьба пощадила, послав тебя. Ты — моя радость и счастье! Нет второй такой в целом свете… Я до гроба твой! — целовал бабу.

— Илья, уйди! Не морочь голову! У меня и так двое без отцов растут. Не могу! Я не знаю тебя. Да и ты… Как можно вот так, как мальчишка? Успокойся Иди к себе, — не поддалась баба.

А утром спросила тихо:

— Сколько я должна вам?

Она была уверена, что мужик назовет сумму, и боялась лишь одного, чтоб не загнул он выше ее возможностей и оставил бы на жизнь семье.

— Ничего ты мне не должна, — ответил сухо. И закончив в этот день кресло-качалку для Ольги, раньше обычного спустился в столовую, долго рассказывал о себе.

Нелегкой была судьба человека. Помотало его по свету, обожгло и горем, и холодом. Знал голод и предательство.

— Десять лет отбывал в зоне. За кляузу!

Другу приглянулась жена Ильи. И когда его

увезли в Читинскую область, в зону особого режима, друг пришел в семью Ильи Ивановича. Жена написала в зону обо всем. Сказала, что не ждет его, создала новую семью. А Илья — свободен от всех обязательств…

— Я понял все, зачем он устроил мне пакость? Из-за него я не просто потерял семью, свободу, работу, а и детей. Я написал жене письмо, кого она приняла в дом. Но письмо из ящика взял он и не отдал его ей в руки. Спрятал. Но от судьбы не ушел. Его убили на улице, когда возвращался с работы. Кто и за что — не установили. Не нашли убийцу. А жена, собирая его вещи, нашла мое письмо и прочла. Вот тут, уже на седьмом году, я получил от нее послание. Умоляла простить и понять ради детей. Звала вернуться. И я поверил, — вздохнул человек, добавив: — Напрасно простил.

— А за что посадили? — спросила Дарья.

— За пожар на мебельной фабрике. Меня и подставил негодяй. В объяснительной написал, якобы я хотел скрыть хищения, защитившись пожаром. Списать за счет его украденные и проданные материалы, мебель.

— Ну, а проверки? Иль их не было?

— Он а себе написал в кляузе. А проверяющих хорошо «подмазал». Меня арестовали, и на все доводы следователь в лицо смеялся. Да и что с него, если с кляузником пил не раз. Даже когда все выяснилось, стало понятно, кто был виновником пожара, меня не освободили и выпустили из зоны точно по приговору. День в день. На все мои жалобы никто не обратил ни малейшего внимания. Лишь смеялись, мол, не надо жениться на красивой. И добавляли: «Радуйся, что живой вернулся…» Не засиделся я дома, — Мотался на заработки в Тюмень и в Мурманск. Потом все ж решил простить жену окончательно. Жить дома, да не привелось, — глянул на Дарью выжидательно.

Та детей позвала, спросила, возьмут ли они в отцы Илью. Ваня обрадовался. Он привязался к серьезному, спокойному человеку. За шею обхватил, визжа. А Оленька, недовольно фыркнув, ушла в свою комнату, бросив на ходу:

— Решайте сами. Но я не хочу.

— Ничего, привыкнет потихоньку! — успокоил тогда Илья и в эту же ночь уже по-хозяйски вошел в спальню.

Дарья никогда не говорила ему о работе. Не требовала помощи. Ничем не попрекала. Она готовила, обстирывала всю семью, похваливала Илью, жалела его за пережитое. Постепенно он и сам почувствовал себя хозяином дома. Да, Илья постоянно был чем-то занят. То делал полки в кладовой, книжные стеллажи в Ольгиной комнате. То соорудил во дворе беседку. То ремонтировал чердак, устроил там игровую комнату для детей. Сын ходил за ним тенью. И только Ольга никак не признавала отчима. За один стол с ним не садилась, не разговаривала. Никакие уговоры Дарьи не помогли.

Два года прожил Илья в новой семье безмятежно. А на третий стал ходить в магазины — за гвоздями и клеем, за наждаком. Дарья не считала его траты. Не проверяла. Верила человеку. Да и как иначе? Но… Поняла на третьем году, что беременна, и решила обрадовать мужа. Хоть и не были расписаны, не считала его сожителем. И вечером сказала:

— Ребенок у нас будет, Илюша! Общий! Вот уж радость нежданная! Утешеньем станет тебе на старости! А и мне — отрада! Последыш. Ты кого хочешь? Сына, наверное?

— Да кто ж в таком возрасте рожает? Тебе скоро сорок! Глянь, какие большие эти двое. Вот-вот сами семейными станут. А ты надумала родить! Курам на смех! Зачем лишняя морока в нашем возрасте? Только этого не хватает! С теми, какие есть, суметь бы справиться. Нет! Ты совсем дурная!

Дарья смотрела на Илью ошалело:

— Ты не хочешь ребенка?

— Кому он нужен? Иль решила, что этим навек к себе привяжешь?

— Зачем? Уходи! — распахнула двери.

— Мам! А он насовсем ушел? — выскочила из своей комнаты Ольга.

— Навсегда, — покатилась по щеке слеза.

— Ой, мамочка! Какое счастье! — взвизгнула дочь радостно.

— Какое там счастье? Ребенок скоро родится. И тоже без отца…

— Ну и что? Вырастим сами! Чем он помог? Знаешь, сколько денег украл? Я видела много раз, говорить не хотела. Он давно решил от нас уйти и готовился. Не думай, со своими помирился. Иначе что в городе делал по полдня? Ушел и хорошо! Жили без него еще лучше. Чем помог? За те деньги,

какие украл, мы и не такую мебель могли купить, а импортную! Не думай о нем. Рожай. Вырастим, — улыбалась, утешала дочь.

Легко сказать — вырастим! Но ведь рожать третьего Дарья не собиралась и не была готова к появлению ребенка. А значит, теперь все для него нужно заново покупать. Дарья смотрит в тетрадку, куда записывались заказы клиентов. Надо поднатужиться. Набрать заказов побольше и гнать, гнать самогонку день и ночь, — думает баба. И в этот же вечер заделала брагу, спустилась в подвал глянуть и пересчитать бутылки, проверить выручку.

Да, Ольга оказалась права. Илья действительно воровал деньги. А значит, о своем уходе думал заранее.

— Эх ты, присосок! Птаха перелетная! Блудный кобель. Пережил холода в своей судьбе и ходу! Брехун! И о себе, видать, натрепался! Если б довелось стерпеть хоть малую толику из того — не сбежал бы! — ворочала Дашка чаны, бутыли. Протирала полки, наводила порядок в подвале.

— Мам! В синем чане бражка дозрела! Когда ее гнать будем? — спустился сын. Увидев заплаканное лицо матери, обнял и сказал тихо: — А ведь хорошо, что у нас малыш появится. Свой, родной человечек. Не пришлый. Он всегда будет с нами. И любить станет не за деньги. Нас снова станет четверо. Только все свои. Родные друг другу. А ты плачешь. Тут радоваться надо. Успокойся!

И появлявшаяся с проверками милиция немела, видя двоих детей и бабу, готовую вот-вот родить третьего.

Как жить семье, если нет работы бабе, не имеющей специальности? Да и кто возьмет беременную? В тюрьме, даже в следственном изоляторе арестованных мужиков кормить нечем. А тут — дети… И немел язык. Конечно, запрещено гнать самогон. Но что взамен предложишь? И, откашлявшись у порога, просил участковый глухо:

— Дарья! Ну будь осторожней, осмотрительней, не дразни толпу…

Баба после его посещений недели две не впускала клиентов. А потом хватала нужда за горло и все повторялось заново, до следующего визита.

С самогонки жила и кормилась семья. С нее одевались и учились дети. На нее покупались вещи и техника в дом. Это вызывало жгучую зависть кляузников, сплетников, пересудников всех мастей:

— Гля! Во прет брюхатая! С самогону жиреет. Мы, вкалывая, боимся второго родить. Эта уже третьим просраться готова. И без страху!

— Она и дюжину прокормит. А все за наш счет! У, лярва! — шипели алкаши.

У них к Дарье были свои претензии. Никому не давала в долг ни самогона, ни денег. Ни мужикам, ни бабам не верила. Наказали, проучили еще в самом начале. А чтобы не приходили и не попрошайничали, завела свирепую овчарку и посадила на цепь, чтобы охраняла двор и дом от незваных гостей. Постепенно собака отвадила даже самых назойливых. Но, едва Дарья появлялась в городе, ей снова начинали докучать. -

— Даш! Ну дашь?

И тут баба не выдерживала. Ругалась зло, по-мужицки грязно. Но алкашам терять нечего. Одни в ответ на брань хохотали до коликов в животе, другие хватались за все, что под руку попадется. Летели в бабу кирпичи и булыжники, пустые бутылки. Ей грозили встречей в темном переулке, расправой с самой и дочерью.

— Дашка! Не дашь бутылку, все заберем! — преградили дорогу бабе двое хмурых мужиков, вывернувшихся из подъезда многоэтажки. Женщина уже продала самогонку и с двумя полными сумками харчей возвращалась домой. Мечтала скорее добраться. А эти преградили дорогу. Перегаром от них за версту несет. Хотела обойти, в плечо толкнули. Назвала сволочами, получила в ухо. Да так, что в глазах замельтешило. Не удержалась на ногах, упала, выронив сумки. Пока встала — ни мужиков, ни сумок… А и в кармане ни гроша. Дома ни куска хлеба. Взвыла во весь голос. Никто не подошел, не помог встать. Ни одного теплого слова не нашлось у прохожих. Все шли мимо, не слыша, не видя бабьих слез.

Дашка, придерживая обеими руками вмиг отяжелевший низ живота, побрела домой, не видя дороги.

Лишь ночью рассказала детям о случившемся, а под утро родила Колю, поведав Ульяне о своей беде:

— Хреново с мужиками жить. Хлопотно и паскудно. Но как одной бедовать? Как жить без мужичьей защиты? Иной сморчок, глянешь, плевка не стоит, а коль рядом идет да в доме живет, уже никто не тронет ни детей, ни саму. Но где взять хозяина? Ведь вот трижды обмишурилась! Что делать теперь? Так и повадятся трясти? — сетовала баба.

— Ты погоди выть. Дай мне помозговать, — ответила Ульяна. А на другой день, не предупредив, привела в дом участкового. Тот расспросил Дарью, где и кто ее ограбил, попросил вспомнить внешность мужиков и, ничего не обещая, ушел из дома. А уже под вечер снова заявился.

— Нашли обидчиков. Пиши заявление!

— Да что ты, помилуй! Они меня со свету сживут. Да ладно я, а дети? Им вовсе не станет проходу. Что хочешь, с ними утворят. Они ведь малые покуда. От своры не отобьются. Уже грозили Ольгу носиловать. Хрен с ними, пусть подавятся! — отмахнулась баба.

— Глупая ты, Дарья! Коль теперь не дадим по рукам, повадятся каждый день грабить тебя. Ничто уже не остановит, если сейчас гадов отпустим. Не смей прощать. Иначе никогда больше не вступлюсь за тебя. Сегодня у тебя отняли и побили, завтра до детей доберутся. Сумей защититься и их сберечь. Не прощай…

И написала Дарья заявление под одобрительные слова Ульяны. А утром к ней пожаловала вся родня грабителей. Больше десятка человек гоношились вокруг дома, грозили, обзывали, звали Дарью из дома. Та не выходила. Тогда пообещали побить окна. Вот тут и подошли к ним Ульяна с Петровичем. Милицией пригрозили. Родня мигом стихла.

— Чего приперлись сюда? На что глотку дерете? — сдвинул брови Петрович.

— Пусть заявленье свое заберет у ментов!

— Того не требуют, того лишь просят!

— Не облиняла бы она за бутылку самогонки! А то ишь, кипиж подняла! Из-за нее мужиков в лягашку взяли! Если их не отпустят, и ей, и выродкам башки свернем.

— Вы еще погрозите! — усмехнулся Петрович, увидев подтягивающихся к дому Дарьи соседей. У них кулаки уже были наготове.

— Послушайте! Вы что? Вконец озверели? Беременную бабу избили и обокрали, вы ж еще и защищаете своих, заместо того, чтоб прощенья просить за разбойников, грозитесь семью порешить? Ну она ж не в лесу живет единой душой, чтоб вступиться было некому. Ни ее, ни детву в обиду не дадим, — предупредила Ульяна и предложила: — Вам сюда с горячей головой объявляться неможно. Чтоб большой беды не стряслось, уходит те восвояси, пока не поздно..

— Слушай, ведьма! Мы не пришли сюда драться со всей улицей. И самогонщица со своим выводком никому не нужна. Но… Пусть заявленье заберет, чтоб наших выпустили! — кричал отец одного из грабителей.

— Ее обидели ваши козлы! Разве о прощении так просят? — насупился Петрович.

— Мы заплатим ей!

— Вернем продукты!

— Ну, извинятся перед Дашкой! Что еще?

— Ты так лопочешь, словно одолженье ей делаешь! Кто обосрался в этом случае? Не Дарья у ваших отняла! Они у нее! — кричал каменщик Василий, продираясь сквозь соседей поближе к чужакам. Кулаки его были сцеплены и заметно побелели.

— А что, я должен шапку перед ней ломать?

— А не хочешь землю грызть, падла? — рявкнуло над головами леденяще жутко, и головы собравшихся невольно втянулись в плечи.

Михаил Селиванов, раздвинув соседей, встал перед незваными горожанами:

— С какого хрена тут возникли, козлы? Бабу, ее детей крошить вздумали? Гоношитесь здесь? Иль решили, что вступиться за них некому? Я вас самих — всех до единого тут урою! — схватил двоих мужиков из кучки родственников, поднял над головами и, стукнув друг о друга так, что хруст пошел, отбросил далеко в сторону и нагнулся за другими, но чужаки успели ускользнуть и бежали по улице так, словно за ними гналась лютая звериная свора.

Не оглядываясь, не переговариваясь, они мчались так, что даже на своей импортной машине вряд ли догнал бы их Селиванов.

— Слушайте, мужики! До меня дошло, как обидели Дарью. Она ребенка родила. А ее ограбили. Может, семье жрать нечего. Там трое детей. Давайте поможем!

Но никто из соседей не поддержал Михаила. Одни, пожав плечами, отошли от дома Дашки молча, другие, пробурчав вполголоса:

— Нашел нуждающуюся…

— Да у ней, если по совести, денег больше, чем у нас всех…

— Ну от городских защитить, вышибить их отсель, то — святое дело. Но скидываться Дашке, это уж смешно. У всех свои проблемы. А и она не последний кусок съела, — расходились соседи, не поняв Селиванова.

— Ну и жлобы! Ведь баба одна, с тремя детьми! И все зажались! Разве люди? — удивился человек, не поняв соседей.

Прожив на этой улице уже не один год, он так и остался северянином. Он не умел любить иль ненавидеть, общаться и помогать, держать слово — лишь наполовину.

Селиванов жил с открытой душой и не научился хитрить и ловчить, верить лишь частично. Он оставался самим собой всегда и всюду. Именно потому его часто не понимали, и у Михаила, несмотря на множество соседей, не появилось друзей.

Он часто чувствовал себя чужим в своем городе. И несмотря на теплое лето, нередко засиживался вечерами у жаркого камина, вспоминая Колыму и ужасаясь собственному желанию еще хоть раз взглянуть на нее, все отчетливее чувствовал, как не хватает ему Севера, с его нестерпимыми морозами, жестким снегом и людьми, равных им — не сыскать под жарким солнцем. И, глядя в огонь, понимал, какою тусклой и безрадостной будет его старость. Он оглядывался по сторонам. Вокруг ни души. Лишь двое ребятишек из Дарьиного дома удивленно и благодарно смотрят на него в окно…

Дашка укачивала Коленьку, когда в калитку постучался участковый.

— Ну, чего повадился? Иль опять настрочили на меня? Небось, когда нужен, не докличешься! — посетовала, вспомнив недавний визит родственников.

— Поговорить надо! — буркнул хмуро и, не спрося, вошел в дом: — Никто в этот раз ничего не написал о тебе. Сам пришел по делу о нападении. Обстоятельства вынудили. У мужиков у тех и впрямь беда. Уже две недели ситуацию с их женами раскручиваем, а все ни шагу с места. Да ты, наверное, тоже слышала о том деле. Двух челночниц убили в Белоруссии. Наших. Они были женами этих мужиков. Тоже кто-то польстился на товар или деньги. Обобрали дочиста обеих. Но хоть бы не убивали. Ведь трое детей остались сиротствовать. Взяли мы отцов их, а ребятне деваться некуда. Сами в милицию пришли. На порогах сидят. Отцов ждут. Не жравши и не спавши…

— Что ж родня не взяла?

- — Ни к кому не пошли. По своим горюют. Ревут. Глядя на них, сердце кровью обливается. Гнали — не ушли. Куда девать, что с ними делать? Сама пойми, в городе теперь всем тяжко. Нет работы и заработков. Нам эту ситуацию не выправить. Власти о том заботиться обязаны. А мы лишь последствия расхлебываем. Вот и с ребятней. Они матерей потеряли. Теперь отцов забрали.

— Да отпусти мужиков, коль так. Пусть детвору растят. Я все ж жива. Едино, чтоб впредь не надевали. И родственники — моих ребятишек не тронули. А то недавно грозились таким, аж с дому выпускать жутко.

— Не разум, злоба кипела. Знакомая ситуация. Куда им до расправы, со своим горем справиться бы. Но подписку с них возьму и поговорю как положено. Ущерб, какой тебе причинили, возместят. О том тоже предупрежу. И нынче вечером их отпустим. Детей жаль, — вздохнул участковый и продолжил: — Если еще хоть день у себя продержим, мужиков с работы выкинут. Останутся дети без куска хлеба и вместе с отцами в бомжи уйдут. Таких и без них хватает. Прости их, Дарья. Если мы раз учимся прощать, жить станет невозможно, — выдохнул тугой комок, и поневоле вспомнились трое детей на обледенелых ступенях милиции. Они ни о чем не просили, оглядывались на каждый скрип открывающейся двери. Лишь поначалу подскакивали. Потом замерзли. К вечеру дежурный сжалился, впустил детвору погреться. Когда узнал, кто такие, что нет у них матерей, а отцы в камере, достал из тумбочки хлеб и все, что принес с собой на дежурство. Отдал детям. Там и другие с ребятней поделились. Да и сам все отдал. А вечером, когда стемнело, зашел к следователю… Подписку завтра с них возьму и выкину под задницу. Детей жаль. Как растить будут без матерей? Ведь вот убийцу никак не сыщем, хоть лоб расшиби. Кто-то их матерей убил за кусок, теперь их отцы… Когда только вырвем ноги у зла? — сетовал следователь. — У нас руки коротки. А наверху — ослепли. Ни хрена не видят. Озверели. Зажали людей так, что жизнь для всех наказаньем стала. Это же немыслимо! Дети к отцам в камеру запросились сами. До чего дожили? Я, когда услышал, о чем они попросили, родным ушам не поверил! А ребятня в ответ: «Наши папки хорошие! К ним хотим. Они не убили. Они добрые! Пустите, дяденька. Мы боимся дома оставаться сами. С папками — совсем не страшно. Дома нас без них тоже убьют. Ночью придут и задушат. Как мамку. А тут никто не убьет. И на порогах не померзнем. У нас дома страшней, чем у вас. Вертаться туда боимся…»

Участковый невольно вздрогнул, услышав крик проснувшегося малыша Дарьи.

— Отпускай их, пусть в дом уходят, — сказала баба тихо. И добавила: — Не надо мне возмещений. Хрен с ними. Пусть только не цепляются ко мне больше и сюда не приходят.

Но через неделю, когда Дарья уже стала забывать о случившемся, ее позвали со двора. Ваня, выглянувший в окно, сказал удивленно:

— Какой-то дяхон в калитку колотится. Видать, за самогонкой приплелся. Вон как припекло его, аж ногами сучит. Может, я к нему выйду?

Дарья, глянув в окно, не узнала обидчика. Те были немытые, заросшие, злые. Этот хоть и одет просто, но опрятно. Приняв за клиента, вышла во двор сама. Поздоровалась.

— Не узнала? Да это ж я! Обосравшийся! Давно б к тебе пришел, но лягавый не велел. Грозился уши оборвать и в жопу вставить! Сказал, что ты не дозволила у себя возникать. Ну, а как быть? Помириться нам надо, вылезти из говна! Ты не думай, мы не пропойцы! Но и нас жисть достала за самые… — глянул на нахмурившуюся Дарью, понявшую, кто перед ней, и заговорил: — Сам не знаю, какой бес попутал обоих? Ведь не козлы. Беда заморочила. Все мозги отшибла напрочь.

— Тебе чего надо? Выпустили, иди домой! Я ж говорила, чтоб не появлялись! — глухо ответила Дарья.

— Про это я не просрал. Но помириться хочу, чтоб зла не держала. И простила б мудаков. Сами б — хрен с нами. Но детей имеем. Нехай им лихо не грозит.

— Простила я вас! — буркнула коротко.

— Коль так, возьми вот тут, что принес! — указал на сумку.

— Не надо! Не хочу вашего. Мое не отнимайте.

— Тут и твое. Забери. Сними с души… — вошел по двор, волоча за собой сумку.

— Вот здесь хлеб и макароны, масло и сахар. А это мамка тебе передала — сало и чеснок, пара курей копченых да яйца. Дети все съедят. Вот конфеты им…

— А твои ели? — спросила глухо.

— Им нынче не до того. Всяк кусок поперек. Оно и понятно. Не верят, что ее нет. Все ищут и ждут…

— Аты?

— Да что я? Мертвую не воротишь. Нынче одна морока, как детей поднять? Их двое! У Генки — дочка. Ей уже двенадцать лет. Хозяйка. Все умеет. И пожрать, и постирать, и прибрать — ничему учить не надо. А вот мои чижики — ни хрена. Старшему — семь, младшему — пять…

— Ничего, женишься, все наладится.

— Где уж там? Своя маманя помочь отказалась. Даже на время не взяла к себе. Мороки не захотела. Так и ответила: «Я вас пятерых в войну сама вырастила. Ты уж послевоенный, последыш. Умейте и вы своих сами на ноги ставить. Харчами — подмогу. А растить не буду. Мне тоже отдых нужен от нас. И так все годы тянули с меня силы». Так-то и остались сами. И родня… Да что говорить об них, когда мать отворотилась? Кто за меня пойдет нынче? Да и я… Нельзя, покуда год не исполнится, чужую бабу приводить к детям. Грех это. И ребятам моим — беда…

Выложив из сумки кульки и пакеты, мужик вскоре ушел, успокоенный тем, что Дарья простила. Побежал со двора торопливо. Но у калитки споткнулся:

— Вот горе-то. Одну беду с души снял. А вторая всю жизнь точить станет. Из-за ней земли под ногами не видит, — вздохнула Дарья, глянув вслед. Она не узнала даже имени человека. К чему? Считала, что никогда с ним не увидится.

С того дня прошли месяцы. Рос в семье малыш. Он уже пытался встать на ноги. Хорошо знал своих. Любил играть с Ольгой и Ванюшкой. И Дарья решила сходить на базар, купить мальчонке пинетки, рубашонки, ползунки.

Детвора осталась дома. Дарья присматривалась к детским вещам на барахолке. И вдруг услышала, как ее окликнули. Глянула, тот самый разбойник, что мириться приходил. Хотела уйти, но он придержал за локоть:

— Иль не узнала меня? Иль обижаешься?

— Не узнала, — соврала Дарья.

— А у нас, вишь ты, вчера суд кончился. Сыскали убивцев наших баб. Трое их было. Всех посадили. Двоим по десять, третьему — пять лет дали. Он не убивал. Машину вел. Но не сообщил, хоть знал. А еще за сговор. Тоже с голодухи…

— При машине голодали? — не поверила Дашка.

— Что думаешь, кто колеса имеет, тот богач? Хрен там! Теперь нам возмещать обещают. Да мы не хотим. Вот если б баб вернули. Но это никто не сможет. А рухлядь и тряпье — кому нужно? Вот пришел на базар, хочу вещи жены продать на хлеб детворе. Зарплаты не хватает. Может, купишь что-нибудь? Я тебе по-свойски, по дешевке отдам. Все, что в сумке, — за три сотни, — предложил Дарье.

— Нет, не надо, — вспомнила баба, что все вещи принадлежали убитой.

— Я малышу хочу купить кое-что. На другое — денег нет.

— Эй, ты, куда лезешь? — внезапно бросился мужик к Дарье и поймал за руку худого щербатого мальчонку лет восьми. Тот разжал ладонь, выпустил кошелек, какой уже нащупал в Дашкином кармане.

— Дядь, отпусти, — сверкнули слезы в глазах.

— Ее не трожь, засранец! Не то ухи оторву в другой раз! — выпустил руку и добавил тихо: — Этого и вовсе родители с дома прогнали. Алкаши. Оба живые. А пацан — сирота…

— Как зовут тебя? — успокоилась Дарья, зажав кошелек в ладонь.

— Витькой! Слышь, Дарья, не клади деньги в карман. Вокруг одна беда кружит головы люду. Ненароком обидят. Береги копейку. Она всем тяжко достается.

— Спасибо тебе! — поблагодарила человека.

— Да погоди-ка, что я хотел сказать? А, вот! Илью Ивановича схоронили. Твоего мужика недавнего. Его сыновья из дома выгнали. Рассорились, подрались меж собой и ночью выпихнули из квартиры. Он в подъезде долго стоял. Его бомжи с собой звали. А он, вот, с ними не пошел. К тебе хотел воротиться. Был уверен, что возьмешь. Да трезвым — заробел, не решался. Бомжи угостили его. Налили. Он окосел. И пошел. А тут дождь грянул… В луже не приметил открытый люк средь дороги и в него угодил. Вылезти не смог, захлебнулся. Через три дня сыскали. Семья отказалась хоронить его. Так и закопали, как бездомного.

— А ты откуда все знаешь? — засомневалась баба.

— Ну как? Я ж теперь на кладбище! Единое место в городе, где заработать можно. Там все про всех знают, — рассмеялся простодушно.

— А говоришь, заработка не хватает детям?

— Это верно. Я ж готовить не могу. Всухомятку едим. Потому расходы большие. Через пару месяцев год исполнится по жене. Вот тогда о хозяйке можно будет подумать, — оглядел бабу жадно. Та, покраснев, зло сплюнула. Поспешила уйти. И вскоре забыла о встрече. К тому ж домашние заботы выматывали так, что не только о мужике, свое имя вспомнить было некогда. Разве только о том, кого любила в юности…

Вечером, когда к Дарье пришла Ульяна, баба вдруг вспомнила, рассказала об услышанном на базаре, об Илье Ивановиче:

— Может, и сбрехал напрасное на человека, только жаль коли правда, что помер, как и жил, неприкаянно, — пожалела вслед.

— Не соврал. Все верно обсказал тебе. Я говорить не хотела. На что твою душу травить и бередить попусту? Жена Ильи Ивановича у меня была. С месяц назад сына старшего привела. В дурную компанию попал малец. Ладно, пил, потом на уколы сел. Дурным стал вовсе. Деньги воровал. Илья ему высказал. Ведь не на сына, на него косились и думали. Ну, я его лечить не стала. Поздно спохватились. У мальца уже запаса нет. Все сгубил. Не намного отца переживет. А и жизнь ли это? За матерью с ножом гоняется. Все от горя пошло. Вернулся с армии. На работу не мог приткнуться. Дома попреки. С того сам Илья сбежал. Потом выпивка. Там связался с такими же неприкаянными. Теперь в больнице — помирает. От печенки и сердца — единые лохмотья остались. И второй, чую, не лучше будет. Сковырнулись без отца. Он к ним ушел, чтоб спасти. Да куда там? Его кто слушал? Баба с гонором, дети — с норовом. Зря воротился к ним. Когда понял, деваться было некуда. Очень жалел, что тебя оставил. Высказывался об этом. За енто и выкинули, мол, вертайся к своей самогонщице, тут и без тебя проживем. Илья, вишь, неустойчивый, ненадежный мужик. От того его беды. Такие люди никому радость не приносят. Уж либо там иль с тобой жил бы. А он как кот! Всюду хотел управиться. Потому промеж дороги, как бездомный, кончился. И та баба добром не вспоминает, ровно кобеля. Так и сказала: «Коль к ней пошел от меня, чего жалеть шалого? Никто он нам — ни мне, ни детям. По чужим — не плачут. Своим он никому не стал».

— Но Кольке он отец. Хотя тоже, что от него видел? Даже рождения не дождался. И я теперь навсегда одна, — приуныла Дарья.

— А это мы посмотрим, — усмехнулась Уля загадочно и добавила: — Нынче баб много. А вот хозяек нету. Едино, шелупень всякая развелась в свете. Сама погляди вокруг — готовить не умеют, стирать, прибрать в доме — все на мужика валят. Рожать сами разучились. Нынче бабы в огороде — лишь заместо пугала. Не могут за землей ходить. Даже детей приноровились покупать чужих! Хоть, прости Бог, все при месте свое! Ан вовсе рехнулись! Другие еще паскудней — в суки подались. За деньги всякую ночь себя продают. Вот тебе и бабы! Теперь путевых не найти. Одни крученые. Оттого никакой жизни не стало, и мужики маются. Таких как ты — уже нету. А нормальным — хозяйки нужны.

— Хозяйки всегда в спросе! Да только бездетные! А у меня трое. Кому нужна? Самой зачастую жизнь петлей кажется. Только не знаешь, когда она перетянет глотку? — всхлипнула баба.

— Ой, не реви и не прибедняйся! Еще ковыряться станешь в мужиках, как курица в навозе, — улыбалась Уля.

— Ну, бабулька, уморила! Я не об тех, что на ночь! Таких — хоть воз и на сегодня! Да мне не кобелей, мужика-хозяина надо, надежного, постоянного, чтоб помощником и заступником, советчиком и заботчиком стал. Не был бы лодырем и пропойцей. Да где он? Такие нарасхват, не про мою честь, — смеялась Дарья сквозь слезы.

— Знамо дело, хреновые никому не нужны, — согласилась Ульяна и, подумав, сказала: — Твое от тебя не убегит. Как ни крути — быть тебе с мужиком. Скоро объявится. И не один. Каждого знаешь. А вот с кем останешься — самой решать.

— Добрая ты сказочница! Да вот судьба моя — что сука подзаборная. Высунет морду — в беду носом ткнется, спрячет — в горе угодит. И вся доля без просветов. На дворе дождей столько не пройдет, сколько я слез пролила. Уж не о себе, хоть бы детям жизнь облегчить, — вздохнула Дашка и, оставшись одна в постели, долго вспоминала Ульянины обещания. В эту ночь она впервые заснула с улыбкой на лице.

А утром забылось сказанное бабкой. Не до сказок. Закрутили заботы. Да и то сказать, много клиентов побывало. До вечера почти половину запасов самогонки продала. Хорошие деньги получила. Спрятала их в подвале, подальше от чужих глаз. И только собралась поужинать с детьми, стук и окно услышала. Выглянула наружу, там мужик стоит. Перед калиткой лошадь, запряженная в телегу.

— Тебе чего? — спросила баба.

— Мне Дарью бы повидать.

— Ну, вот она я! Чего надо?.

— Папаня к тебе послал, — пошел к крыльцу.

— Кто твой папаня? Может, спутал с кем? Верно, Ульяна вам нужна? Я никого не лечу, — указала на дом соседки.

— Нет! В нашей деревне своя ведьма живет. Злей вашей. А меня к тебе послали.

— Зачем? — изумилась Дарья.

— Сказано уговорить тебя замуж за себя! — глянул на бабу беспомощно.

— Чего? — рассмеялась баба и хотела уйти в дом. Всякое за свою жизнь видела и слышала. Но не такое…

— Ты ж не спеши в дом. Отказать успеешь. Погоди малость. Я хоть и корявый, но на своем хозяйстве живу. Все имею.

— Чего ж ко мне заявился?

— А бабы нет! — развел мужик руками.

— Кудаж делась?

— А и не было!

— Это что ж ты доселе в девках засиделся? — смеялась Дарья, не понимая, откуда взялся этот гость.

— Засидишься поневоле. Хворал я шибко. На все места. Снизу доверху и до задницы.

— И на что ты мне, гнилой пень, сдался? Иль я дурней всей твоей деревни? Там никто за тебя не пошел, решил меня охмурить? — подбоченилась баба.

— Ой, грозная. Да в своей деревне я всех насквозь знаю. Каждая в ноги падала, чтоб в бабы взял. Да папаня не дозволил. Тебя велел уломать. Вот только как? Ты ж здоровей меня и толще. С чего тебя выбрал? Может, кобыле в помощь? Ну, вроде ни к чему? — смеялся мужик.

— Ты давай шустри от дома! Не то я и тебе, и кобыле помогу! — нахмурилась баба и, решив запереть калитку, собралась выдавить гостя со двора. Но тот не хотел уходить и не испугался бабьей хмурости:

— Папаня тебя знает давно. Расхваливает не первый год. Все выведал, как нынче маешься, с кем живешь? И прознал, одна кукуешь. Не велел время терять. Собрали меня и к тебе отправили. Всей семьей. Чтоб только с тобой вернулся. Иначе — не пустят.

— Это почему? — смеялась Дашка.

— Хочешь верь, хочешь нет! Живем мы на хуторе. Три семьи. Деревня от нас — в трех километрах. Совсем рядом. Считай, на Одной улице. Девок там полно. Самой молодой — шестьдесят пять. А самая взрослая, что с Кутузовым в стогах в прятки играла. Это я тебе честно выложился. Не веришь? Поехали! Сама увидишь, — предложил не сморгнув.

— Ну а я при чем? — не понимала Дарья.

— Да все в том, что бабы у меня нет. Все давно созрело! А без проку! Неужель так и отвалится без дела?

— Иди-ка ты отсель! — хотела вытолкать гостя за ворота. Но тот оказался сильным и проворным мужиком, перехватив руку бабы, дернул на себя и, обхватив за талию, оказался совсем близко:

— Я не шучу, Дарья! Много о тебе наслышан, но как уговорить, ума не приложу. Давай в дом зайдем.

— Не смей. Едино, не поеду в деревню. Не пойду за человека, какого не знаю.

— А я вот тут, как на ладони. Спрашивай что хочешь, на все отвечу! улыбался мужик.

— Не нужен ты мне! — вырвала руки баба.

— Погоди! Подумай! Прежде чем меня прогнать, сто раз взвесь, может, пригожусь, не спеши…

Но Дарье надоел назойливый, докучливый человек. И, придавив его плечом к забору, так что у того глаза выкатываться стали, сказала жестко:

— Вон отсюда, козел! Еще придешь, отпущу пса.

Лишь через день узнала от Ульяны, кто к ней приезжал:

— Это ж Юрка из Хомутово. Я его лечила в прошлом году. Он тебе ни в чем не сбрехал. А и Человек серьезный. Болел вот долго. С самого детства. Его раз пять хоронить собирались. Он испугается и выживает! Взаправду с отцом живут на хуторе. О тебе и у меня слышал. И отец его — дальняя родня твово второго мужика. Ну, да не чета они. Юрка, как только на ноги встал, пошел отцу помогать. У него с детства суставы болели. Потому что не крещеный. Мать была агрономом и не понесла мальчонку в церковь. А в десять лет его скрючило, на нервной почве. Увидел мать, убитую молнией. Отец тогда на него рукой махнул. Думал, помрет. А он выжил. Потом его током ударило. Собрались хоронить, а он отлежался в огороде и встал на ноги. Худо-бедно, в избу сам вошел. Потом Юрку кобыла лягнула. Три дня помирал. Когда в гроб положили, он глаза открыл и жрать запросил. Потом старшие братья подожгли прелое сено, а Юрка в нем грелся. Весь низ у него почернел. В последний раз в колодец угодил. Хотел воды зачерпнуть, да не удержался. Благо, отец с братьями рядом были. Вовремя выволокли! А там и ко мне привезли. Я первым делом велела окрестить Юрку. С того дня он скоро на поправку пошел.

— Ну и женился б на молодой!

— Нет, телом он болел. Но на голову не жаловался! С мозгами — порядок. Зачем ему, зная почем жизнь, приводить в дом вертихвостку? Он бывал с отцом в городе и насмотрелся, и наслышался всякого. Ошибиться не захочет. Вот и приехал. Думаешь, прогнала? Не спеши, этот еще заявится! Иль я Юрку не знаю. Настырный, змей! Он с виду замухрышка, внутрях — гвоздь! Репей — ни мужик. Коль что взбрело в голову — свое пробьет.

Дарья невесело усмехнулась словам бабки:

— Такому, как тот Юрка, нужна бездетная. Чтоб мороки не было. А у меня — трое. Да и сама — всю свою жизнь — в городе. Знаешь, чем живу. Если б не тот самогон, давно б с голоду сдохла. На нем только и разжилась. Им перебиваюсь и с нужды вылезаю, детей ращу. Он же, если своих не имел, чужих не примет. А и я со своего дома в деревню не полезу. На что сдалось в чужом говне ковыряться?

— Это, голубка моя, тебе решать! Без мужика ты, едино, не обойдешься. Годы твои такие. Молодая покуда. А кого выберешь — сама смотри…

Ульяна осмотрела Кольку.

— Ишь, пострел, еще году нет, а уж на ножки встал. Крепким мужиком будет. Ему бы отца нынче! Глянь, как зубешки лезут. Ты не забывай, давай ему хлебную корку грызть. На ей десны живей крепнут. И зубы полезут лучше, кусаться не станет. Поди, грудь грызет? Ты еще кормишь его?

— Ну да! Просит сиську!

— У-у, битюг! Пора отлучать. Вона какой толстяк!

Колька сердито смотрел на Ульяну. Бабка, смеясь, дала ему пряник, собралась уходить и попросила Дарью:

— Ты мне на компрессы самогону дай. Чистого, без настоев. Нынче у меня особый человек лечится — сосед наш — Михаил Селиванов. Тот, что с Колымы. Горе у него. Жена заболела тяжко. Ей нельзя было менять климат. Да не знала. Вот и завелась опухоль. По врачам пошла. Они только хуже отчудили. Совсем плохо стало бабе. Ко мне пришли. Взялась, но надежд мало. А и сам Михаил захворал. Нервы сдали. Прошлое вылезло наружу. Хорошо, коли выстоит человек.

— Этого и впрямь жаль. Он за нас вступился, как за родных. Занесу для него самогону, пусть только выходится. Коль его бабе что-нибудь стребуется, ты мне скажи — не промедлю, — пообещала Дарья.

Сама не выбрала время и послала к Ульяне Олю с полной банкой. Дочка задержалась у бабки. А вернулась с деньгами, с пакетами, кульками и коробками. Выложила на стол хохоча.

— Я ж тебе не велела ничего брать у бабульки! Почему ослушалась? — нахмурилась мать.

— Я и не брала! Не ругайся! Так получилось! Я к бабке пришла — она соседа лечила. Свечками его обходила. Шептала что-то. А на кухне своей очереди мужик ждал. Увидел меня, как кинулся, как заблажил: «Доченька! Сто лет тебя не видел!» — рассмеялась Ольга и продолжила: — Я аж испугалась, когда такой старой успела стать? А он схватил меня, на колени посадил, сказал, будто и есть мой отец. Что к Ульяне пришел, чтоб со мной свидеться. А еще жаловался, будто жизнь его наказала и после всего — нет у него детей, кроме меня. Все имеет. А не в радость. На богатство клюнул.

А от него счастья нет. Так он меня к себе звал. На совсем. Обещал райскую жизнь…

— Чего ж к Ульяне, а не к нам пришел? — на хмурилась Дарья.

— Бабку просил привести меня. Сам не посмел вину свою помнит. Знает, что ты его прогонишь. Не поверишь ему. А и бабуля не соглашалась. Тут же я сама пришла. Как нарочно. Еле от него вырвалась Да и то хитростью. Сказала, что у тебя отпроситься хочу. С тем отпустил. А чтоб сговорчивей была, вот это все дал мне. Но я к нему не пойду. А гостинцы оставлю! Я не просила их — сам заставил взять.

— Ну, Петька, и тебя достало лихо! Никто от Божьего наказания не ушел. Нынче все отрыгнется гаду. И чем старей, тем больней. Мне тяжко довелось детей растить, тебе еще хуже придется. Коль нынче понял что-то, видать, не сладко тебе живется! — вздрогнула от стука в окно. Ольга, выглянув предупредила:

— Насмелился. Сам пришел. Видно, бабка отказалась помогать.

— Чего заявился? Столько лет прошло, — впустила в дом. И, глянув на бывшего мужа, поняла, непростой и нелегкой была его дорога к ней.

— У тебя уже трое? Не устала рожать?

— Дурак! Сколько Бог дал — все мои! Ни от одного не отрекусь, никого не отдам. В них — моя жизнь. А тебе не грешно чужих считать? Свою растить не помогал. Нынче завидуешь?

— Я ж не упрекаю, Дарья. Пойми верно. Ни о чем не жалею. Живу нормально. Детей вот только нет. Конечно, могу чужого взять. Их теперь много по приютам. Но ведь усыновленный — своим не станет. Не будет в нем моей крови. И для кого стараться? Хотя мои друзья взяли чужих. Им повезло. Довольны. Но свои — лучше… И тебе легче будет. Все ж расходов и забот поубавится. У меня ей понравится. Ни в чем отказа не узнает. Выучу, Поставлю на ноги, выведу в люди. Ну что получится из нее, живя с тобой? Так и останется самогонщицей.

— Ах ты, сучий выкидыш! Самогонщица, говоришь? Зато не падлюка, как ты! Не сучонка! И не стерва, как твоя мать! Народил девку и кинул. Ты се растил, что ты пришел за нею? Она тебя знает? Это с чего взял, будто ты ее в жизнь выведешь, а я Не смогу? У меня она не голодает, раздетой не ходит. Не хуже других живет! И в своей семье! Не в приемышах у твоей бляди!

— Остановись, Дарья! Не трогай жену и мать. Я со своею — расписан. И она не заслужила твоей брани! Если я хочу, пусть с опозданьем, но помочь дочери, за что ты на меня орешь? Иль неправду сказал? Конечно, мои условия лучше твоих. И ты, если желаешь добра дочери, должна отпустить ее. Ведь стоит захотеть, и мне Ольгу отдадут через суд. Но, не желая лишних неприятностей, пришел по-хорошему. Вдумайся сама! Где растить троих, а где двоих? К тому ж ты всегда будешь общаться с дочкой. Она станет навещать, звонить. А если ей не понравится, во что не поверю, вернется к тебе…

— Почему теперь о ней вспомнил, где раньше был?

— Пока она — подросток. Раньше — малышкой была. Позднее — тяжело с нею пришлось бы. Теперь — самое время. Легко воспримет перемену…

— Да не уйдет она никуда. Пусть хоть рай в твоем доме, но чужой он ей, как и ты. Не простит забытья. Не поверит. А и суд не заставит. Ведь от матери ни при какой власти детей не отнимают, если она не обижает их. И не стращай. Я уж пугана.

— Оля! Иди сюда! — потерял терпенье гость Девчонка все слышала. Войдя на кухню, оглядел обоих родителей и сказала:

— Мам, а можно я в гости к нему схожу. Не на совсем, ненадолго. Если не понравится — тут ж вернусь домой. Ведь интересно глянуть, как живет мой отец?

Дарья с трудом выдохнула застрявший ком и горла. Она не ожидала, что Ольга решит вот так по-своему, и ответила растерянно:

— Что ж, дело твое…

Ольга собралась быстро. Сунула в сумку учебники, переоделась и вышла из дома следом за отцом, пообещав скоро вернуться.

— Не серчай на нее, мам. Девчонки все равно уходят из дома… Ты сама о том знаешь. Олька не лучше других. Ей отец пообещал много. Она тебе не сказала. Мне призналась, пока вы ругались Всякие наряды, игрушки насулил. Сказал, что каждый день будет покупать мороженое. Только! вот мы по ней скучать станем. И еще… она боялась, что ты снова приведешь в дом чужого дядьку. Как Илья Иванович. И он тоже станет за хозяина. Тот ее обзывал, а новый — будет ли лучше? Олька слышала, о чем вы говорили с бабкой Улей, и не захотела дожидаться нового отчима. Если ей у отца понравится, не жди, она не вернется, — ткнулся головой в плечо.

— Я заберу ее! — спохватилась Дарья.

— Мам! А вдруг ей там лучше будет? Не мешай. Пусть сама выберет. Коли сердце потянет — вернется. Если нет — насильно не вырывай, все равно к нему сбежит.

— Господи! За что вот так? — заплакала баба. Она не могла поверить, что Ольга легко уйдет из дома к отцу, какого не знала и не помнила.

Дарья вмиг забыла о мужиках. — Все ее мысли крутились вокруг дочери. Вернется ли она вечером? — выглядывала в окно, прислушивалась к каждому шороху, звуку. Баба даже о клиентах забыла. И если бы не Ванюшка — даже деньги с них не взяла б.

Поздним вечером не выдержала — пошла к Ульяне. Та, выслушав Дарью, сказала тихо:

— А что ты могла? Коль решила — едино ушла б. Не удержала б девку. Нынче у нее свое понятие про жисть. Где легше ищут. У тебя ей тяжко доводилось, что скрывать? Там иначе. Трястись над ней станут. Наряжать и баловать начнут. Ну, а девке то и надо.

— Считай, к чужим ушла. Бросила меня.

— Что делать? Дети разные. Твой сын с тобой всегда будет. Хоть и фулиганит иногда. Но ни на кого не сменит. А Ольга всегда была такой. Ты, мать, не приметила. Поровну любила. Оттого и гнильцу не почуяла. Не обижайся, правду говорю. И не рви душу себе. Положись на Бога. Может, через годы, как и отец, про тебя вспомнит…

Ульяна, видя состояние Дарьи, до глубокой ночи лечила бабу, выводя из стресса. Пошла проводить домой, когда ту в сон клонить стало.

Едва Дарья вошла на кухню, увидела Юрку. Тот сидел за столом, разговаривал с сыном.

— Ты чего тут сидишь? Иль ночевать негде? — изумилась баба.

— Опять к тебе пришел. По делу. Вот с Иваном говорим. Как мужики. Я его в деревню к себе зову. Он живой кобылы еще не видел. Отпусти его. Глядишь, и сама решишься скорей.

— Проваливай отсюда! Что на меня свалилось? Дочь ушла, сманили. Теперь сына? — взъярилась Дарья и, подойдя к Юрке, схватила за шиворот: Вон отсюда!

— Мам! Не прогоняй! Не бей! Он хороший! О всех нас любит! Он Кольку укачал! — вступился сын за гостя.

— Все они одинаковы! И этот! Чего ввалился? Кого тут забыл? Никто мне не нужен! Оставь нас покое! Чего привязался? Уходи! — кричала Дашка,

— Будет тебе орать. Не глухой, слышу. Знаю одно, не вовремя пришел. Ну, да успокойся. Ушла дочь не к чужому — к своему отцу. Еще придет. Не на век бросила. Все уладится. И на мне не отрывайся. Я тут ни при чем. Как к человеку пришел. Коль некстати, в другой раз навещу. Не гордый А выкидывать не стоит. Пробросаешься ненароком, — встал из-за стола, попрощавшись с Ванькой, не оглядываясь на Дашку.

— Зря ты, мам, человека обидела. Тебя силой никто не тянет в деревню. Мне хотелось побывать там. Но не поеду, коль ты отказалась. Но и ему могла сказать, не обидев. Дядя Юра совсем другой — добрый, хороший человек. Много пережил. Да только и его понять надо. А ты не смогла по-людски. Обругала ни за что. Вряд ли снова придет. Ты привыкла вот так говорить со всеми. И с клиентами хамишь часто. Хотя не все они — алкаши. Тем самогон купить не за что. Нормальные люди приходят к нам. Да и то от того, что водка в магазинах дорогая. Будь дешевле — никого не дозвались бы. А и эти тобой недовольны. Все на окриках и брани. Только в прошлом месяце трое от нас переметнулись к Тарасовне. Пусть самогон хуже, зато бабка приветливая. Никого не обзывает. Эта у нас быстро клиентов переманит, — заметил сын.

— Ой, Ваня, хоть ты не добавляй. И так на душе тошно, — созналась Дарья. И, оглядев спящего Кольку, сказала тихо: — Хорошо хоть этот никуда не просится. Ему, кроме нас, никто не нужен.

— Мам, мне уже пятнадцать лет. Я не Колька — ему расти. Тут о будущем пора думать. Хочу в техникум поступить. Чтоб профессия имелась. А то знаешь, как в школе случилось? Спросила учительница, кто кем хочет стать? Ну и до меня дошла очередь ответить. А кто-то вякнул: «Оператором самогонного котла будет, другого не дано». Вот я и хочу доказать на что способен! Надоели ухмылки, дразнилки, насмешки.

— Погоди! А кем хочешь стать?

— Во! Наконец-то спросила! Если повезет, пойду учиться на собачьего доктора! На того, кто все зверье лечит. Бабка Уля говорит, что на эту дурь я способен!

— Выходит, в ветеринары собрался? — удивилась Дарья.

— Ну да! Потому и хотел в деревню, хоть ненадолго, чтоб наглядно сумел свинью от коровы отличить.

— Дурашка мой, нынче все из деревни бегут в город, а ты наоборот. Врачи получают копейки. Им по пол года зарплату не дают. Что толку в твоем дипломе, коль работа кормить не станет и снова воротишься к самогонке?

— Мам! Не надо заранее. Я сначала в училище, потом в институт…

— Бедный мой! Все в учебе. А жить когда? — усмехалась Дарья.

— Послушай, мам! А ведь Ольгу тем и сманили, что пообещали ее отдать в техникум, потом в институт. Чем я хуже? Вот и докажу, что ты у меня ничем не слабей ее отца.

— А! Ну коль так! Только выбери дело, чтоб кормило тебя! — попросила Дарья робко.

— Мам! А мне дядя Юра сказал, что нынче специалисты в деревне получают больше городских Им дома дают. С продуктами проще…

— Отчего он сам не выучился, коль все так просто?

— Он болел. Очень сильно, много лет. И ему никто не помог, кроме бабки Ульяны. А у меня ты имеешься. И он… Если не будешь прогонять…

— Послушай, сынок, Ольга обижалась на меня из-за Ильи Иваныча. Сколько времени прошло, она помнила. И бросила меня. Не хочу, чтоб и ты отвернулся. Давай жить сами.

— Мам! Был бы повод, а к чему придраться — сыскать недолго. Ну не отчим, так самогон помешал бы жить. Не важно, что с него кормимся. Не переживай. Всем девкам хочется жить красиво. Да где набраться столько красы на бессердечных? Наверное, я никогда не женюсь. Один после тебя останусь. Потому что не хочу, чтоб со мной была такая же Ольга. Все оплевала, на конфеты и тряпки променяла нас. А ведь я ее всегда защищал, как родную, — дрогнули губы сына, и Дарья поняла, как больно ему. Он пытался утешить ее — взрослого человека, прятал свою боль. Но первое предательство трудно перенести в одиночку. И Дарья подошла к сыну, обняла его:

— Пошли спать. Хочешь, расскажу сказку? Она от жизни. Ее не придумали. Не все так коряво на земле. Иначе не цвели бы цветы и не светило солнце. И после ночи не наступало б утро. Завтра все может измениться, а твои слезы брызнут смехом. Ты только сумей дождаться.

Ваня уснул, не дождавшись конца сказки. Во сне он улыбался светло и чисто.

Утром, едва Дарья управилась с коровой, услышала неспешные шаги во дворе.

«Кто это спозаранок? Ольга что коза бегает. А тут шаги тяжеленные. Точно кто-то похмелиться вздумал с вчерашнего перепоя», — выглянула из-за занавески и узнала давнего друга своей молодости. Сколько лет они дружили. И вдруг внезапно перестал он навещать Дарью. Самой все недосуг было зайти. Хотя помнила Кирилла.

— Входи! Чего так долго не заглядывал? — открыла двери Дарья.

— Извели беды. Ты уж прости. Нынче и то случайно забрел. Попутно. Видел твоего Петра. Я и не знал, что разошлись с ним. А и меня достало лихо, — сел у окна.

— Как семья, Кирилл? Что хорошего? — налила гостю молока.

— Я тоже, как и ты… Хвалиться и радоваться нечему. Думал, до старости со своими доживу. Да не повезло. Сын поехал на Урал. На заработки. Там у нас родня. Помогли, устроился на заводе. А через год — женился. Теперь его калачом оттуда не выманишь. Квартиру получил. Ребенка ждут. Звал мать к себе, чтоб на первых порах помочь с малышом. Деньги ей на дорогу прислал. Она и поехала Только не к сыну, — вздохнул Кирилл.

— А куда ж? — изумилась Дарья.

— В Калининград! Оказалось, вот черт, сознаться стыдно, у нее там друг юности имелся. Первая любовь. Я и не знал о нем. Она четверть века молчала. Они повздорили, а тут я подвернулся. Именно так она написала. Назло ему за меня замуж вышла. Может, и ушла бы, да забеременела. Это удержало. Но как призналась, даже сына назвала его именем. Я и не подозревал…

— Ну и дела, — вздохнула Дарья и спросила: — Они виделись?

— Встретились в Ялте, куда моя лечиться ездила. Говорит, что случайно. Хотела приказать себе забыть, не отвечать взаимностью, но не смогла. Чувство оказалось сильнее долга. Там они решили остаться вместе навсегда. Вот она и уехала к нему насовсем. А я, дурак, целый месяц ее разыскивал, покуда письмо получил. Тогда прозрел…

— Он ее все годы ждал? — удивилась Дарья.

— О том ничего не сказала. Только то и сообщила, что наконец-то счастлива. И даже если она ошиблась, ко мне не вернется. Выходит, принуждала себя все годы. А я — дурак, верил ей…

— Я тоже верила. Трижды. Теперь уже все. Хватит.

— Не зарекайся, Дарья! Жизнь, — штука скользкая. Вон как бросает! Не предугадать заранее. Я ж к тебе по делу. Не выручишь ли меня? Сын выслал ей на дорогу все, что имел. Сам без гроша остался. Даже в долг взял. Думал, мать приедет, станет смотреть ребенка, а жена — на работу пойдет. Оно, вишь, как гнусно получилось. Если сможешь, одолжи на пару месяцев. Я тебе в любом случае отдам. Продам квартиру. Как жена советует. К чему трехкомнатная? Мне и однокомнатной много. Но это сразу не сделать. Переоформление документов потребует время. А у сына с кредиторами неприятности будут. Понимаю, самой тяжко. Но кто меня кроме тебя выручит? — опустил голову.

— Сколько надо? — спросила Дарья. И, отсчитав деньги, отдала Кириллу.

— Сама знаешь, у семейных мужиков друзей не бывает. Вот и я всех растерял. Те, кто остались, сами нуждаются. А делиться случившимся — совестно и не каждый поймет. Скорее на смех поднимут. Мне и без того горько, — признался, вздохнув.

— Ладно, Кирилл, все еще наладится. Ты хоть себя в руках держи. Не падай духом. Не все бабы — лярвы! Вон мне — не легче твоего. А и то — дышу.

— Спасибо тебе! Честно говоря, думал, забыла меня совсем. Не узнаешь. И не поверишь, — покраснел гость. Смутилась и хозяйка. Ничего не ответила. — Я пойду, Дарья! Вышлю деньги сыну.

И если можно, загляну к тебе завтра.

— Приходи, когда сможешь, — ответила тихо.

Гость ушел. А женщина долго смотрела вслед ему из окна.

— Вот и тебя оставили… Не любила. А я сколько слез по тебе пролила… Дурная была, совсем глупая. Влюбилась до самых пяток. А ты не увидел, не понял, нашел другую. Меня и не заметил. Как я тогда страдала… — вспомнила Дарья давно минувшее.

Кирилла она встретила впервые в горсаду, — Туда пришла с подругами в выходной, хотели покататься на карусели. Да плохо стало Дашке, голова закружилась. Вот тогда впервые увидела его. Он помог встать, привел к скамье, познакомились. И когда Дарье стало легче, разговорились. Парень рассказал множество смешных историй, отвлекал девушку от неприятных последствий карусели. Потом познакомил ее и подруг с друзьями.

Зачем она согласилась кататься в лодке вместе с ним? Зачем слушала песни? Почему не обратила внимание ни на кого, кроме Кирюши? Он казался ей самым лучшим на земле.

Нет, он никогда не назначал ей свиданий. Она так ждала этого, а он не замечал. Его друзья предлагали ей встречи, Дарья не слышала их, не отвечала согласием. И никогда никому из них не позволила взять себя под руку. Она ждала, когда он заметит ее. Но… ее, как и других, провожали домой всей гурьбой. Дарья ловила каждое слово Кирилла, всякий взгляд. Казалось, еще немного, и он поймет, заметит, полюбит. Но прошел год, второй. И Кирилл почему-то внезапно перестал приходить в горсад с друзьями. Она спросила о нем и услышала, что женился…

Сколько слез пролила тогда Дарья в подушку. Никому, даже матери, не сказала о девичьей беде. И вскоре сама перестала ходить в горсад. Но… Все же встреч с Кириллом не миновала. Она сталкивалась с ним на улицах, в магазинах и на рынке. Он по-прежнему приветливо здоровался с нею, шутил и даже познакомил с женой.

Как жгуче завидовала ей Дашка, как ненавидела ее, как сдерживала себя, чтоб не разреветься в голос! Эти встречи стали пыткой для нее. И Дарья тоже вышла замуж не любя. Тоже назло. Только самой себе. Потому что поняла по его глазам, как счастлив Кирилл — с другой, как любит ту. А Дарья… Она никем не стала ему, только подружкой юности, о каких совсем редко вспоминают возмужавшие люди.

Она виделась с ним и потом, уже став замужней бабой. Он часто снился ей. О! Если бы не во сне сумел ей сказать те слова, Дарья побежала б за ним на край света, забыв о муже. Она так и не полюбила никого, кроме Кирилла.

Ей бы забыть его, ведь столько лет прошло. И никаких надежд не осталось. Но встретились на автобусной остановке. Он помог войти, усадил ее, долго расспрашивал о жизни. Интересовался всем. Смотрел в глаза с грустью, а может, с сожалением. И перед выходом дал визитку, пригласил на день рождения. Потом помог выйти из автобуса, напомнил, чтоб пришла. Она долго уговаривала себя не ходить, но не сдержалась. Это был день рождения его сына. Мальчонке исполнилось восемь лет. У Дашки тогда не было детей. Они появились позже. Но в этот день она дала себе слово никогда больше не приходить к Кириллу. И напрасно. Через год она встретила его в роддоме. Именно он принимал у нее роды. Дарья сгорала от стыда. А Кирилл, как всегда, шутил, смеялся и говорил, что в городе все хулиганистые пацаны — его крестники. И, приняв Ванечку, сказал уверенно:

— А и твой — врачом будет! Уж и не знаю, каким именно, но станет моим коллегой! Раз я его принял, мы почти родня! Готовь, Даш, халат сыну, моим ассистентом станет.

Дарья радовалась каждому его обходу. Ждала. Хотя понимала, какая пропасть разделяет их. Ведь о ней, как о самогонщице, знал весь город. И он о том был наслышан.

Кирилл принял у нее Ольгу. Поздравлял ее и мужа. Сказав, что скоро он переходит из роддома работать в поликлинику, станет вести приемы, сможет консультировать ее на правах друга.

Их взгляды встретились на секунду. Как много он прочел в ее глазах, как равнодушен и безмятежен остался его взгляд.

Как ругала себя Дарья, уговаривая забыть его, выкинуть из сердца, но вычеркнуть из памяти так и не смогла. Может, именно потому безболезненно расставалась с мужьями. Кирилл, сам того не зная, продолжал жить в ее сердце самым первым, чистым и радостным чувством. Но неразделенным…

«Знал ли он? Догадывался? Кто ж знает? Но коль через годы, в лихую минуту, пришел ко мне, значит, понимал. Ведь не пошел к другим… Хотя кому такое расскажешь? — шевельнулась боль в душе. — А ведь я любила! И никогда не бросила б его… — Дарья стоит у окна, скупые слезинки скользнули из глаз по груди. Зовет Коленька. — Чего это я ударилась в молодость? Во, дура! Узнай про то Кирюшка, обмочился б со смеху. Вспомнила баба девичьи грезы!» — пристыдила саму себя и вновь окунулась с головой в ежедневные заботы.

— Мам! Ты посмотри, кого нам дядя Юра привез! — тормошит Иван, показывая полную корзинку цыплят. Сам Юрка войти не решился, остался во дворе. И ждал, когда Дарья выйдет благодарить его.

— На что нам эта морока? Иль дел других нет? Верни их немедля! Мне с ними возиться некогда. И Юрке здесь делать нечего. Пусть уходит, не срамит нас! — потребовала Дарья.

— Чего это ты? Клиентов сколько за день приходит и ништяк? А дядя Юра почему срамит? Чем он хуже всех? — не понял сын.

— Он не клиент. Такое дураку видно. Клиент пришел и тут же вышел. Юрка, что куча на огороде, торчит во дворе, пока не сгниет. Зачем нам сплетни?

— Я не могу ему такое сказать. Мы с ним друзья, — насупился сын.

Дарья вышла во двор с корзиной в руках:

— Послушай, хватит с меня твоих цыплячих ухаживаний! Не морочь голову мальцу конями и свиньями. Не сманивай его в деревню. Не поедем мы отсюда никуда. И замуж за тебя не пойду. Другого люблю! Понимаешь? Давно люблю. И не ходи! Не мешайся тут! Не позорь! Не хочу тебя! Пусть одна ночь будет с ним, но моя, чем жить с тобой. Я и так много лет жила с нелюбимыми. Уходи! Не зли. Ты найдешь себе. Может, тоже любить тебя станет! Но не навязывайся, не прилипай! Не приведись тебе жить в подвернувшихся и случайных. Ведь жизнь короткая! Не все в ней из выгоды, когда-то нужен праздник! Не мешай моему! Уходи!

Юрка тихо отступил от пискучей корзины, попятился к забору, нашарил калитку и, выйдя в нее, молча залез в телегу. Оглянувшись на Дарью, сказал тихо:

— Извини, прости меня, дуралея. Больше не приду.

«И чего я ему наплела, глупая башка? Размечталась про Кирилла! Ну где он, а где я? Не нужна ему даже на минуту. Что с того, коли в беде он ко мне пришел? Если б узнал, небось удивился б дури моей дремучей», — укоряла себя Дарья, возвращаясь в дом.

— Я Ольгу сегодня видел, мам! Она уезжает на море вместе со своими. Тебе привет передала. Просила не беспокоиться. У нее все прекрасно. Обещала после отдыха навестить нас…

— Где ты ее видел, сынок?

— Она со своим отцом в машине ехала. Может, и зашла к нам, если б я им не встретился. Так-то легче, передала через меня, и все на том. Но вряд ли придет, она уже чужая, — сопнул сын обиженно и очень удивился запоздалому гостю, робко стукнувшему в окно.

— Мам, я его не знаю! — выглянул сын. Дарья мигом вспыхнула.

— Кирилл! Что случилось? В такое время? Иль снова беда? — выскочила на крыльцо. — Входи! — позвала в дом встревоженно. — Что-то стряслось?

— Говорил со Свердловском. С сыном. Пришлось все рассказать ему. Думал, упрекать станет за слепоту мою. А он! Нет, ты веришь, велел вернуть тебе деньги. Решил продать свою машину. И сам рассчитается. Она, конечно, у него не новая. Как сам сказал, выработала резерв надежности, и он избавляется от нее без сожаления. Уже есть желающие. А мне посоветовал найти в себе тот самый запас прочности и удержаться в мужчинах. Не жалеть о мираже… — выдохнул гость и, достав из кармана деньги, протянул Дашке: — Я ведь хотел сказать, что высылаю. Ан, не пригодилось. А тебе спасибо за все, — поцеловал руку бабы, та от неожиданности вздрогнула. И, обняв его за шею, сказала:

— Не забывай меня. Сам не знаешь, как помог мне выжить в этой жизни. Пусть ты никогда не любил, зато я… Теперь сам знаешь, как болит безответная, даже через годы. Я всегда тебя помнила. Хотя юность давно минула. Но если б не она, как дожить, как дотянуть до дня сегодняшнего, если и теперь в нем лишь ты — один…

— Даша, Дарьюшка! Прости мою слепоту. Ведь искал мечту за синими морями, в поднебесье и в глубине. А ты была совсем рядом. Так близко и так далеко, что, обманувшись однажды, потерял все тепло и веру. Глупый мираж принял за любовь. А нынче — нет тепла. Дай отойти от холода. Дай поверить, что до финиша есть запас. Так сказал даже сын. Может, сумеем мы вернуть свою весну? Ту самую! Помнишь карусель? Я попытаюсь снова остановить ее. Ты только немного погоди, — взял Дарьину руку в свои ладони и сказал тихо: — Мы совсем не старые. Кто умеет любить, тот не стареет. Дай мне заново поверить в это…

Глава 7 ХУДОЖНИК

Лехой его звали даже дети, хотя его ровесники давно имели детей и семьи. Этот человек жил одиноко и тихо, ни с кем не знакомясь и не ругаясь.

Соседи знали о нем очень мало. Лишь имя, какое назвал, и то, что переехал он в этот дом, отдал за него свою благоустроенную квартиру в центре города.

Прежние хозяева-старики устали от огорода и сада, от забот с постоянными ремонтами дома, на какие не хватало ни пенсии, ни здоровья. Да и общенья захотелось постоянного. Ведь в многоквартирном доме стоит двери открыть на лестничную площадку, соседи пчелиным роем обсядут. Здесь же, в своем доме, тишина… Никто не побеспокоится и не придет, коль не дашь повод.

Леха очень дорожил своим покоем и, не только соседей впустить, сам крайне редко выходил из дома.

Он наслаждался тишиной, отдыхал, лечил покоем душу и любил слушать в открытом окне соловьиные трели. Леха гасил свет в доме и долго вслушивался в ровное, безмятежное дыхание весны.

Человек устал от бешеного ритма жизни города. Он с самого рожденья жил в благоустроенной квартире — в самом центре, и каждая прожитая им минута была на виду и на слуху окружения. Другие — смирились и привыкли. Перестали обращать внимание на всех. Леха не мог. Тяга к уединению и одиночеству проснулась жгучей потребностью, конечно, не без причин.

Леха долго был таким, как все. С тою лишь разницей, что не умел быстро забывать обиды. Их он помнил даже ночами и ворочался от того, что получил их незаслуженно.

Зато теперь его никто не называл синим чулком и не крутил пальцами у виска, не смеялся над человеком в лицо.

Лешка словно получил бессрочный отпуск о бездушного непонимания, любопытства и пере судов.

Едва переехав в дом, он принялся обустраивать его на свой лад и первым делом повесил на окна бамбуковые занавески.

В доме у него было уютно и по-необычному комфортно. Даже не верилось, что человек живет одиноко, без семьи и хозяйки.

На столах — ни пылинки, на койке и диване ни единой морщинки. На креслах и стульях нет раскиданной одежды. Не валялись по, углам тапки. И каждая пара обуви знала свое место.

Когда-то Лешка был знаменитостью в своем городе, играл на саксофоне в оркестре. В основном — в горсаду на танцплощадке.

Это его увлечение дало не только известность, принесло неплохой доход. С человеком считались. На танцплощадке у него было много поклонниц таланта. Еще бы! Когда он выводил на своем саксофоне первые ноты знаменитого «Вишневого сада», в глазах девчат загорались восторженные огоньки, замирали сердца. О! Как любили его музыку ровесники! Лучшего исполнителя и не знал город. Лешка был кумиром. Он умел расшевелите своим саксофоном даже стариков, приходивших в горсад подышать свежим воздухом. Но, если они оказывались вблизи танцплощадки и их слух ловил Лехину мелодию, даже дряхлые старики вначале притопывали, потом вставали со скамеек» и, перебирая скрюченными ногами, трясли ягодицами, вспоминали молодость, забывали о возрасте и болезнях.

Леха своей музыкой умел остановить любую драку, успокоить всех, ему удавалось развеселить грустящих, зажечь улыбки на лицах.

Ему нравилось управлять настроением людей, оставаясь при этом непричастным к веселью или грусти танцующих. Он был исполнителем. Его бритую голову, шельмоватые серые глаза, невысокую худощавую фигуру знали все горожане и обожали человека за гений, подаренный свыше. Леху знали все. От стариков до пацанов, висевших на заборе танцплощадки. Наглядевшись на молодежь, они кривлялись и дергались так, что старики сдергивали их за портки и юбчонки на землю и ловили за уши, чтоб неповадно было вихляться на глазах старших столь похабно.

Стремительно летело время. И щемящую мелодию «Вишневого сада» сменил твист. Леха и тут превзошел все ожидания. Он заставлял людей врываться в общий круг, крутиться на одной ноге вприсядку, перекидываясь через руки партнеров, дергаться в ритм всем телом, словно впали в тяжелый эпилептический припадок. Старики, наблюдая за танцующими, неподдельно пугались:

— Что это с ими? Не иначе как младенческая их бьет? С чего их эдак выкручивает и корчит?

На смену твисту пришел рок-н-ролл. И тогда старики стали возмущаться:

— Мы терпели, когда на эти танцы молодые приходили, как последние похабники. Брюки и юбки в обтяжку, их танцульки ни на что не стали похожи. Все крутили задницами так, что в глазах рябило. Обезьяны против них — люди. Теперь и вовсе посбесились! Друг друга через себя швыряют, меж ног девок таскают, в припадке люди смирнее себя держат, чем эти на танцах. Нельзя больше терпеть распутство! Запретите! Закройте! Разгоните всех! И первым — Лешку! Это он всех с панталыку сбил заграничной музыкой! Нет в ем совести! — требовали старики, возмущаясь изменившимися нравами.

И городские власти прислушались к голосу народа, ветеранов. Организовали дружину, она отловила на танцплощадке всех парней в узких брюках и… разрезала, разорвала облегающие штанины. Забыв о нравственности, отпустили ребят по домам в таком виде, запретив им появляться в облегающем. Пригрозили подобной расправой и девчатам, всем, кто пришел в укороченной узкой юбке — пообещали расправу. На этот раз их просто выгнали с танцплощадки. Лехе досталось покруче прочих, и его доставили в милицию, откуда он вышел далеко не сразу, весь помятый, изорванный, в синяках и шишках. Его предупредили, если он еще хоть раз сыграет что-нибудь из недавнего репертуара, будет доставлен в милицию уже надолго.

Леха брел по улице, волоча за собой по улице изувеченный саксофон. Рубашка на нем была порвана переусердствовавшей милицией. Где-то на спине болтался обрывок галстука. На брюки и вовсе смотреть не хотелось.

А в городской газете прямо на первой полосе вышла погромная статья о Лехе, искалечившем нравы молодежи. Ретивый журналист не пожалел грязных эпитетов в адрес парня. И он в один день вылетел из кумира в подонки.

Лешка прочел статью в тот же день. Он никак не комментировал содержание, впервые плакал от обиды. Ведь только за деньги никто не сумеет спеть, сыграть — сердцем. Но разве объяснишь борзописцу? Ему приказали, дали задание — втоптать человека в грязь, взвалив на него всю вину и злобу толпы, сделать из него стрелочника. И журналист справился…

Лешка, придя к себе, надолго замкнулся, тем более что его предупредили о том, что оркестра больше нет и он уволен…

Все домашние отвернулись от него. С ним никто не разговаривал. И вместо утешения обвинили в том, что опозорил всю семью и из-за него в городе с родней перестали здороваться.

— Займись серьезным делом! Хватит дудеть на своей трубе. Пора за ум браться! — буркнул отец через неделю после случившегося. И Леха, подумав, запросился в Сибирь — к родному дядьке…

Он мог пережить и перенести многое, но не последнее, что услышал от нее… С нею он встречался три года. Ей признался в любви. Она была его музой и песней, смехом и весной. Он играл только для нее. Она была его крыльями, мечтою и грустью, жизнью и сказкой, самой прекрасной и светлой. Она первой отвернулась, отказалась и навсегда запретила даже вспоминать ее.

Леха еще не успел отойти от шока, как узнал, что его счастье уже принадлежит другому…

Он не поверил. Пошел в ресторан. И там увидел ее в свадебном платье, под руку с другим. Она глянула на него ненавидяще. И тогда стало понятно, что на этом празднике он не просто чужой, а лишний. И ушел не оглядываясь в непроглядную ночь.

Куда и к кому несли его ноги, Лешка и сам не знал. Он шел, не видя земли под ногами, не замечая людей, не слыша голосов. В голове, в душе и в сердце — звенящая боль.

— Ты что? Твою мать! Псих, что ли? Иль ужрался до усеру, козел? — схватил его за плечо здоровенный мужик и, отшвырнув с проезжей части дороги на тротуар, заскочил в машину матерясь.

Лешка пришел домой лишь под утро, и отец расценив его внешний вид по-своему, объявил, что с радостью отпустит сына в Сибирь к старшему брату. И в этот же день купил билет.

Парень без сожаления уезжал из города. Он ни с кем не простился. Никто его не провожал. И человек, отвернувшись от окна, ждал, когда за окном: вагона появятся новые города и люди.

Но и они не отвлекли Леху от невеселых мыслей. Уже в Свердловске его встретили свои, кого он не опозорил. И приведя в квартиру, посоветовали отдохнуть, оглядеться.

Лешка с месяц ездил с дядькой на работу. Тот был егерем и возил племянника в глухомань тайги, учил выживать в лесу:

— Знаю, Леха, что приключилось с тобой. Сбили птицу в полете, так ведь? А ты привык к небу и никак не можешь прижиться на земле, сыскать себя на ней. Все вверх смотришь, да взмыть боишься. А душа болит, привычного требует. Но ты оглядись получше. Глянь, соловей поет на березе. Летает. Но семью и детей имеет на земле. О ней его песни. А вон лось! Красавец! Мало равных ему родила земля! Этот никогда другой судьбы себе не захочет! Хотя и у него свои беды случались. Глянь, сколько шрамов на боках? А ничего! Зажило и забылось! Ты ж человек, умней должен быть! Не повезло в чем-то, сыщи себя в другом.

— Где? Все пусто в душе! Толпа предала и растоптала.

— Не смей так о всех судить! Не бывают негодяями все. Ты вот лучше подумай о своем месте среди человеков. Может, художником станешь? Это же близко к музыке. И коль трепещет она в душе — напиши картину, чтоб было в ней все…

— Не дано мне это!

— А ты пытался?

— Нет, честно говоря.

— Попробуй. Авось получится…

Лешка даже обиделся на егеря поначалу. Но… Как-то взял с собой в тайгу тетрадь и ручку. Хотел письмо написать своим. И засмотрелся на оленя, тот, не пугаясь человека, пил воду из родника. Лешка сделал набросок на листе. На другой день взял карандаши и ушел в тайгу на целый месяц. Вернулся успокоенным, притихшим, задумчивым, с кипой набросков, зарисовок, некоторые перенес на холсты. А дядька, собрав особо понравившиеся, решил показать их знатокам. К нему в зимовье круглый год заглядывали художники и писатели. Вот и решил проверить, послушать, что скажут они?

— Хватка есть! Но кисть пока не поставлена! Не нашел человек свою тему. Пусть подумает. Пока рано эти работы показывать…

— Все бы ладно! Но почему у его оленихи девчоночьи глаза? Ну не бывает у них голубых глаз! Этой важенке теперь бы облегашку и юбку с разрезом до самой, — смеялись художники-профессионалы.

— Вы только посмотрите вот сюда, на эту картину «Встреча на тропе». Видишь, рыси свиделись? Как хорошо схвачен момент! Шерсть дыбом, все тело к прыжку, к драке готово. В глазах злоба. А носы… Уже по ветру. И на мордах подобие улыбки. Нет! Есть дар Божий у человека! Несомненно есть! — сказал самый старый, известный всему Уралу художник. Он и подготовил Леху в институт. Внимательно, придирчиво следил за его учебой. И однажды жестко обругал его: — Освободи себя от прошлого груза! Раскуй, выплесни фантазию! Ведь художник не фотограф! Где твоя выдумка, мечта? Почему в твоих работах нет смеха и жизни? Зачем сплошная серость на холстах? Кому нужны эти старые слезы? Ты повесишь у себя дома такие холсты? Художник — это тот же музыкант, поэт и сказочник! Тебе только погосты оформлять. И монастыри, чтоб монахи все прошлое забыли. Твою картинку покажи ребенку, до ночи реветь будет! Это что за девушка у тебя? Почему на метлу похожа? В белом платье, а рожа как у волчицы? Ты что, из могилы ее поднял, не спрося разрешенья?

Лешка отвернулся, не хотел признаваться, что и теперь живет с болью в памяти: Светланка — чужая жена. Но старый художник понял без слов и сказал жестко:

— Надо уметь забывать свои горести, потому что никто из нас не живет для себя…

— Я уже жил для людей и был за это наказан! — поделился Лешка пережитым.

— И что с того? Отвернулась толпа. Но твои почитатели остались. Знай и впредь, не всякую картину понимают люди. Иную так облают, но что делать? У всех свои вкусы. Но художник — не осенний дождь, он солнечный луч в жизни человеческой. Когда станешь таким, забудешь прошлые обиды. И эту… Мимолетную связь. Она не песня, она — эхо. О нем не стоит помнить. Поверь, ты еще встретишь. Не у надгробья, среди тайги и цветов. Ее от тебя не оторвет никакая буря.

Лешка не поверил. Он согласился с тем, что его не любили. Но он и сегодня не мог забыть.

Парень учился на четвертом курсе, когда его работы взяли на выставку уральских художников. Лешка переживал, как оценят, как отнесутся к его работам. Но о них говорили мало. Ни одна не была продана. И парень задумался, а стоит ли продолжать?

— Леш! Пошли в горсад на танцы! — позвали его однокурсники

Нет! Не хочу!

— А в поход?

— Зачем? Я и так частенько бываю в тайге.

— Да, но один, — усмехнулась черноглазая Лариса и словно позвала за собой… -

Вскоре Лешка стал душою студенческих вечеров. Он снова вспомнил о саксофоне. Играл на нем в студенческом оркестре. А вскоре его приметили однокурсницы.

— Леш! Ты чем-нибудь сегодня занят?

— Хочу к дядьке сходить в зимовье.

— А меня с собой возьмешь? — смеялась Нина.

— Давай я провожу! — предлагала Нонка.

— Леха! Послушай! Возьми с собой Полину! — указывали ребята на высоченную белобрысую девку.

— Ты ее пусти впереди себя, сам следом! Польку если какой зверь увидит, враз со страху сам сдохнет. А кто живым останется, семью не создаст. Баб до смерти возненавидит.

— За что?

— Потому как она сама больше любой медведицы. А и росточком не обижена. Вот что в походе отмочила! Увидела рысь на макушке елки, сняла за самую что ни на есть. И к декану в спальный мешок засунула. Уж и не знаю, за что проучить решила. На счастье, декан по малой нужде отлучился. Зато когда вернулся, хотел влезть в мешок, вот тут-то рысь выскочила и на декана. Как кинулась. Тот со страху глаза выпучил, побелел и кричит: «Кыш, сука! Брысь, зараза! Я тебе…» А сам все, что не смог в кустах оставить, уронил возле мешка. Вонища адская! А рысь смотрит на декана дурными глазами, шипит. Ведь не своею волей к нему в спальный мешок попала. Ну, кто-то из ребят понял, что дело может плохо кончиться, и прогнал зверюгу. Но декан с той поры не только в тайгу, даже собственный карман вначале сто раз ощупает, прежде чем в него рукой влезть.

— Ну, а я при чем? — удивился Леха.

— Для тебя она всю тайгу с корнем вывернет, чтоб ты по ровной дороге прошел. Иль ты ничего не замечаешь, как любит Полька твою музыку?

— Она вчера опять отмочила. В красном уголке дверь захлопнулась, Поля слегка плечом надавила. Уж очень хотелось потанцевать. Вот только дверь в куски разлетелась. Но это мелочи…

Полина слушала молча. И все ж не выдержала. Подошла к парню, взяла за шиворот, так и вынесла в коридор:

— Будешь знать, мелкота, как на меня брехать! — вернулась к однокурсникам, села рядом с Лехой и сказала то ли в шутку, то ль всерьез:

— Ноги и голову оторву любой, какая вздумает отбить у меня Леху!

Студенты рассмеялись. Леха вздрогнул.

«Только этого мне и не хватало», — подумал в ужасе и отодвинулся от Полины подальше.

— Куда ты? Погоди! Я рядом хочу, с тобой! — поспешила девка подвинуться к Лешке, тот в ужасе вскочил, поспешил из аудитории в коридор. Полина за ним, под громкий хохот студентов.

— Да не бойся ты ее. Не гляди, что громадная. Не дичись девок! Полька первая хохмачка! Она только грозит. На самом деле ничего у тебя не откусит и не оторвет! — смеялись ребята.

Он не поспешил уехать из Свердловска даже закончив институт изобразительного искусства. Он работал в мастерской вместе со своим учителем, часто они рисовали на природе.

Лешка полюбил Свердловск, и на его холстах появлялись участки города, какие стали дороги и памятны по-особому. Эти картины он предъявил на выставку и с удивленьем узнал, что все они раскуплены в первый день. Особо готовился Лешка к выставке российских художников, намечавшейся через год в Москве. Глухие, нехоженные уголки тайги, виды города, лица горожан, все было в его работах. Но особо дорожил лишь некоторыми — снежной крепостью, где мальчишеский бедовый батальон отбивался снежками от бритоголовых парней. Дорога была и картина «Последний дружок», где под весенним теплом таял снеговик, а рядом с ним неутешно плакала девчонка…

Лешка и сам не помнил, как пришла к нему известность. Она не постучалась, не предупредила. Ворвалась и забрала из мастерской все картины. Их стали раскупать из-под рук. Его имя стало мелькать в прессе. Леху признали известные мастера кисти. Он работал много, тщательно. И вскоре понял, что музыка — его юношеское увлечение, было началом, подготовкой к нынешнему.

Лешка вернулся в свой город, когда слава о нем облетела Россию. Она опередила его возвращение в свой город, заговорила о человеке на множестве. встреч, на выставках и симпозиумах. Его назвали Почетным жителем города и предоставили одну из лучших квартир в самом центре. Его картины висели повсюду. Их покупали зажиточные горожане, даже не всматриваясь, не вдумываясь в смысл. Иметь Лешкины работы в домах считалось престижным и модным. За ценою не стояли. Познакомиться, общаться, дружить с человеком сочли за честь даже очень влиятельные горожане. Они приглашали художника в гости, прося изобразить и увековечить своих чад, родителей.

Человек соглашался, сжимая в кулак свою горькую память. Ведь именно они распорядились много лет назад оборвать его песню, заглушить, втоптать в грязь музыканта. Но за что? Да за то, что его голос был любим и понятен большинству. А этих взбесило превосходство мальчишки. Ему его не простили. Но втоптанный не погиб. Переболев, выжил и расцвел заново, на удивленье всем. И Леха, познав однажды цену зависти и злобы, стал крайне осторожным, недоверчивым.

Он не верил похвалам, восторгам. Уходил от множества приглашений и никогда никого не приводил к себе домой, никому не открывал душу. Был немногословным.

Конечно, в своем городе у него снова появились поклонницы. Совсем юные и дамы из высшего общества. Изящные, жеманные, крашеные кокетки. Они говорили о музыке и живописи, в каких ни черта не смыслили. От них пахло дорогими духами и дешевым содержанием. О! Как щебетали они о картинах Рериха! Вот только ни одной из них не видели и в глаза! Эти дамы названивали ему домой, приглашая на дни рождения и на вечеринки. Лешка иногда соглашался. Но чаще предпочитал другое. Переодевшись в джинсовый костюм, надев черные очки, шел к мосту. Туда, где вечером собирались сучонки всех возрастов, расцветок и веса. Там его никто не знал как художника. Да и скажи — не проявили б интереса. Там ждали мужчин, клиентов, способных платить. Увидев направляющегося к ним мужика, сучонки оживали, бросались к нему сворой. Выбирай любую. Хоть всех сразу! Не важно, сколько осилишь, лишь бы заплатил.

Леха выбирал одну из них. Он не любил скороспелок, не дозревших до совершеннолетия, и потому предпочитал бабенок от восемнадцати до двадцати двух, с тугим круглым задом, с торчащими, как яблоки, грудями, в меру трезвых. Сняв такую, вел в гостиницу и отводил душу до самого утра. На рассвете расставались, даже, не знакомясь. Зачем? Ведь оба остались довольны, чего еще желать? Зато без лжи и кривляний, без манерности и напускной влюбленности. Никто не лез в душу с глупыми вопросами.

Этих женщин Леха обожал. Они были просты, послушны и бесхитростны, ни на что не претендовали. Он никогда не торговался с ними и не обидел ни одну. Он был в меру ласков и требователен, кормил каждую, но не поил и не встречался ни с одной во второй раз.

Случалось какой-нибудь из этих женщин уснуть до утра на диване в мастерской. Лешка, пользуясь моментом, делал карандашные зарисовки. Потом переносил их на холст. Как восторгались этими картинами новые русские, пожилые коммерсанты, бизнесмены. Они платили за них большие деньги. И уносили, вспотев от счастья. Куда они потом девали их? Конечно, подальше от тещиных и детских, от глаз жены. Но именно эти картины пользовались особым спросом у мужчин.

Леха продавал их, нисколько не жалея. Если бы берег, в квартире и мастерской уже не осталось бы свободного куска стены. Он привык к такой жизни и ни за что не хотел менять свой уклад. Да и зачем? У него имелось все. Ни о какой семье он не мечтал, жил вольно и бездумно, без нужды и потрясений.

С тех пор прошли месяцы. И в канун Нового года пригласили Леху в теплую компанию. На мальчишник, в ресторан, уютный и маленький, с хорошей кухней, где после полуночи можно было увидеть стриптиз.

— Девки там, скажу тебе, классные! Если по кайфу — заклеить можно в натуре. Было бы чем платить. Место прикольное. Все не отходя от кассы. Мы — без бабья. Надо отдохнуть. Давай с нами, не пожалеешь. Ты ж творческая натура, наберешься новых впечатлений. Глотнем кислорода!

И Леха согласился.

В полутемном зале ресторана уже сверкала огнями украшенная елка. Тихо играла музыка. На столах вместо светильников — совсем по-домашнему, горели свечи, отражаясь звездами в глазах и в лицах.

За столами люди тихо переговариваются. Разбились на компании, изредка оглядываются на окружающих.

Лешка сел за стол. Разговор сразу завертелся вокруг предстоящих праздников. Мужчины, посмеиваясь, строили планы:

— Я от своей кикиморы на дачу смоюсь. Так надоели ее подруги, болтовня.

— А я на охоту, на зайцев.

— Может, на зайчих?

— Нет их возле меня. Сплошные пенсионеры.

— А ты отсюда прихвати с собой.

— Нет! Ну их на хрен! Заразы боюсь. Потом горя не оберешься.

Леха молчал, слушал. И вдруг почувствовал, как его тронули за плечо. Оглянулся. Официантка держала в руке красную розу:

— Вам просили передать.

— Кто? — огляделся Лешка. Но ни одного знакомого женского лица не увидел. — Вероятно, ошиблись, — оглянулся на официантку. Та пожала плечами.

— Ну, счастливчик! Ты нигде не пропадешь! Бабы сами тебе цветы дарят! Да еще не без намека! Красная роза — признанье в любви. Везучий черт! — позавидовали громко.

Лешка поставил розу в вазу на столе. Ему очень хотелось увидеть, кто же ее послал? Он стал внимательно рассматривать женщин за соседними столиками. Но нет, и они не обращали на него никакого внимания.

И только тех, за угловыми столами, не мог рассмотреть. Далеко и темновато, — отвернулся человек, и в это время небольшой оркестр заиграл веселую мелодию. Люди из-за столов вышли. Многим захотелось потанцевать возле готовой елки.

— Можно вас пригласить? — подошел Лешка к молодой женщине, надеясь, что это она передала для него розу.

— Отвали! Я не танцую. Я чуваков клею! Не возникай тут! — услышал в ответ внезапное и вернулся к столу. Вскоре к нему подошла официантка, подала записку: «Я за угловым столиком. Пригласи на следующий танец…»

— Ну и везет тебе, Лешка! Бабы в покое не оставят. Липнут, как мухи на мед. Откуда знают, что ты холостяк?

— Не в том суть. Его, будь женатым, друг у дружки отбивали б. Он смолоду был любимчиком бабьего рода. Есть в нем что-то особое, притягательное. Может, запах течки? — хохотали мужики. Лешке и обидеться стало некогда. Оркестр заиграл новую мелодию, и он поспешил к угловому столику.

Навстречу ему тут же встала миниатюрная женщина — в маске, белокурых кудряшках.

Оркестр фальшиво играл «Вишневый сад».

— Здравствуй, Алексей! — услышал знакомый голос, опередивший его вопрос.

— Светлана? — приостановился на миг.

— Я! А разве не могу потанцевать с другом юности? Ведь сколько лет не виделись? Ты даже не изменился. Все такой же. Годы не коснулись, не состарили, словно только вчера с тобой расстались. Ни сединки, ни морщинки в лице. Видно, легко, бездумно живешь, ни о чем не заботишься? Семья, дети есть?

— Нет никого, — попытался разглядеть лицо, но мешала маска.

— Где ты пропадал?

— В Сибири жил. На Урале. Там закончил институт. С увлечением молодости все порвано навсегда.

— С каким?

— С музыкой…

— А я-то подумала, что раздражен моей назойливостью. Не сочти такой. Просто иногда хочется отдохнуть, отвлечься от будничного быта. Не часто такое удается. А тут тебя увидела. Захотелось поболтать, если ты не против?

— Я повзрослел, возмужал, но не озверел!

— Следующий танец тоже мой! — попросила или потребовала. Лешка согласился.

— Леш, клеится баба. Но мы договорились на стриптиз! Отшей эту! Тут молодки будут. Задницы, как орех, так и просятся на грех! А эта коза уже потрепанная. Плюнь! Ну ее на хрен! Мы от своих таких же сорвались. Давай молодость вспомним! — предлагали мужики. Но он пошел пригласить ее на танец. Ведь обещал…

— Я не помешала твоим планам на этот вечер?

— Да их, собственно, и нет. Я, как всегда, сам себе хозяин.

— Завидую тебе! Мне б твою надежность и упрямство! Может, не было б в жизни ошибок! — дрогнул голос-колокольчик. У Лешки что-то внутри заныло, но он сумел сдержать себя и спросил:

— Что-то по тебе не видно, что жизнь наказывала или била. Все такая же веселая, нарядная?

— Надо держаться. Хоть из последних сил.

— Ты несчастна?

— Не совсем так. У меня семья. Муж и сын…

— Ты любишь их?

— Конечно.

— А как же понять красную розу? Ведь ты ее передала?

— Лешка! Любовь к семье, это совсем другое. Вроде обязательства, от какого не уйти. Оно что хомут — всегда на шее. К нему привыкаешь с годами. Ты — совсем другое! С тобой — юность, первая любовь, мечты! Вроде полета на неуправляемом планере. Тогда мы были так молоды и наивны! Вся жизнь казалась сплошной песней! — обняла Лешку за шею, положила голову к нему на грудь.

Лешка бережно обнял ее.

— Ты вправе презирать, ненавидеть за прошлое. Но больше, чем я сама себя, уже невозможно наказать. Кто знал, что все сложится вот так? Кто мог предположить? Я хотела наказать тебя! А проиграла сама — все эти годы, а может, и всю жизнь. Наказать сильнее уже невозможно, — всхлипнула Светлана.

— Пошли погуляем, тебе надо побыть на воздухе. А то вон какие черные слезы бегут из-под маски! — повернул ее к выходу.

— Погоди! Я оденусь! — пошла к столику, о чем-то коротко поговорила с женщинами, оставшимися за столом. И вскоре вышла из ресторана. — Куда пойдем? В наш парк? Но там увидят.

— Ты до какого времени свободна?

— До утра! Мои уехали в гости к свекрови. Приедут завтра к вечеру. Мне надо подготовить стол. С утра до вечера успею.

— Тогда поехали ко мне, — предложил, не надеясь на согласие. Но женщина только это и ждала. Такси, подхватившее их у ресторана, мигом домчало к дому. И Лешка, идя вслед за Светланой, не верил сам себе в случившееся.

«Битого не бьют. За что ее упрекать, если тогда даже родные отвернулись от меня? Она просила забыть саксофон и танцы, а свои отправили к черту на кулички. Она испугалась презренья города. И никогда не поехала бы в Свердловск. За это она уже получила сполна и пожалела о прошлом Свои не попросили прощения. Она нашла в себе силы», — открыл двери и впустил Светлану в квартиру.

— Как здорово у тебя! — огляделась восторженно. И стала рассматривать картины с девчоночьим; любопытством.

Переходя от одной к другой, она узнавала, как жил эти годы Алексей, что занимало внимание, кто стал дорог? Она смеялась и грустила, она искала саму себя хоть на кусочке холста, на маленьком наброске. Но тщетно… И Светлане стало холодно. Здесь ее не помнили, не любили, не ожидали. А- ведь она вскоре пожалела о случившемся, но Лешка уже уехал из города, а его родители отказались дать его адрес, потребовали забыть, не становиться на пути сына, не мешать ему. Добавив к сказанному пару крепких слов, отец велел забыть номер телефона и бросил трубку на рычаг.

Светланка тогда проплакала всю ночь. А через месяц поняла, что беременна, и смирилась, покорилась судьбе.

Прошли годы, прежде чем она услышала об Алексее. Одна из подруг принесла центральную газету, в ней была большая статья о художниках, где упоминался и он.

— Может, тезка? Но нет. Ведь вот фото. Его.

Потом, спустя годы, услышала о нем в своем городе. Увидеться не удавалось, звонить не решалась. И все же судьба свела.

— Садись к камину ближе, согрейся, — предложил запросто. И сам присел рядом: — Расскажи о себе, — попросил тихо, обняв за плечи. Светлана смотрела в огонь:

— О себе? Да что рассказывать? Живу, как все бабы. Девчонками мечтали о мужьях-рыцарях. А получили паразитов. Мой мне уже через месяц пощечину влепил. Приревновал к однокласснику ни с чего. Тобою попрекал долго. Все говорил, будто спас от позора. Облагодетельствовал. Ну, я взорвалась! Нагородила такое! Он мне и теперь припоминает сказанное. И отомстил. Через полгода пошел по бабам. Я не ревновала, его злило. Хотели разойтись, но родился Алешка. Да-да, я его назвала твоим именем, в память. Он нас от развода уберег. Сохранил семью. И муж как-то остепенился. Сын — его копия, но мой друг. Ему уже пятнадцать. Он знает все и очень жалеет меня. С отцом у него сложные отношения. Не знаю, кто в том виноват.

— Ты помнила меня? — повернул к себе лицо Светланы. Заметил частую сетку мелких морщинок, горестные складки вокруг губ и глаз.

— Леш, не надо о больном. Я виновата. Знаю, ничего не исправить, не изменить. Но сейчас мы вместе. В это плохо верится. Столько лет, а мы как когда-то. Как жаль, что нельзя вернуть время и вырвать из недр нелепую глупость.

— Светка! Ты все еще любишь?

Женщина посмотрела на него глазами, полными слез. Она устала от самой себя. Ей так надоело тянуть день ото дня постылую лямку семейной жизни.

— Ты знаешь, вчера я узнала, что муж завел новую любовницу…

— Решила отплатить ему тем же? — отшатнулся от женщины.

— Да нет же! Я впервые обрадовалась. До того злилась, переживала. Он постоянно имел женщин на стороне. Я боялась заразы. А тут… даже легче стало. Ведь не только он, я его не любила. Может, за все пережитое с ним не сумела привыкнуть? Конечно, он неплохо зарабатывает. Мы ни в чем не знаем нужды. И все же, нет самого главного. Нет тепла. Мы остыли друг к другу, не успев полюбить. У нас есть сын, дом, в нем все и ничего. А самое тяжкое, что нет желания что-нибудь исправить. Даже Алешка хочет поскорее вырваться из семьи, из дома. Говорит, что ему с друзьями лучше. Хорошо, хоть он не умеет врать. Хотя бы самому себе. Он устал от нас. Я понимаю, все когда-то кончится. И мы освободим друг друга.

— Каким путем? Что ты хочешь предпринять?

— Я не хочу стать виновницей разлада. Может, он уйдет к любовнице навсегда.

— Светка! Но ведь идут годы! Их не так уж много в запасе осталось!

— А что делать? Не уходить же самой после всего? Ведь столько прожито! И куда?

— Чем так жить…

— Теперь многие так мучаются.

— Присмотрись ко мне! — рассмеялся, как когда-то в юности.

— К тебе? Но ты же художник, человек несерьезной профессии. Сегодня меня, завтра другую музу полюбил. Для вас семья обуза. А мне надежность нужна. Молодость прошла. Нельзя повторять ошибки. Не всякую можно пережить, — усмехнулась грустно.

— Ой, какая ты старая! — рассмеялся Лешка, и Светлана, глянув на него, расхохоталась.

Они пили сухое вино, вспоминали прошлое. Рассматривали старые фотографии в альбоме.

— Вот ты! На лыжах! Помнишь — в лесу?

— А это в клубе — на концерте!

— Смотри! И эта сохранилась! На озере! А у меня эту фотографию муж порвал, — вздохнула горько, добавив: Сказал, что она неприличная!

— А любовницу иметь прилично?

— Все имеют их. Так он мне сказал.

— Сын о том знает?

— Наверное. Город не без слухов, как собака не без блох.

— И как он к этому относится?

— Не понимает его. Но муж считает, что когда вырастет, все образуется. Оно и впрямь, вот я у тебя! Кто поверит теперь, что меж нами ничего не было?

— Ну, раз так, терять нечего! — притянул к себе Светлану, целовал долго, как когда-то в юности в городском саду.

— Алешка, милый мой мальчишка! Ты прежний! Ты мой! Зачем судьба разлучила нас?..

— Но мы вместе, Светланка! Назло всему!..

…Утром, едва Алешка открыл глаза, увидел, что Светлана уже одета, собралась уходить.

— Ты снова покидаешь меня? Значит, опять играла в любовь?.

— У меня сын, Алеша! Да и если ты захочешь, мы можем встречаться часто. Ну пойми, к чему теперь трагедии? Судьба соединила нас, она же развяжет этот узел. Ты уже не тот юнец, все понимаешь. Так даже лучше. Я позвоню, когда мы сможем встретиться, — поцеловала уходя.

Алешка, оставшись один, долго сидел у остывшего камина, прокручивая в памяти случившееся:

«Выходит, я все эти годы любил ее? Конечно, любил. Иначе давно нашел бы другую, завел семью. Аи нет. Не смог. Не нашел равную. Ну и что теперь? Неужели через столько лет буду делить ее с каким-то гадом? Хотя, может, это я — гад? Ведь он ее муж, а я разбиваю семью! Но она сама ко мне пришла! Я не добивался расположения. Он изменяет Светке! Но у них сын! — корил себя Алешка, но внутренний голос упрямо твердил: — Это он отнял ее у меня! Не случайно сына назвала моим именем. Будь она счастлива, давно забыла бы меня. В конце концов — ей виднее! Женщина всегда права в своем выборе! Пусть она и решает», — успокаивал себя Алексей, а перед глазами стояло ее лицо. Усталое и счастливое. Ее голос:

— Я позвоню тебе!

Алешка оглянулся на телефон, он молчал.

Человеку показался вечностью весь следующий день. Ему звонили друзья, знакомые, почитатели и поклонницы, куда-то настойчиво звали, приглашали, он отказывался, находя всякие причины, старался никого не обидеть и ждал, как чуда, ее звонка.

«А может, придет? — вслушивался в звук поднимающегося лифта. И вздыхал — снова мимо, опять не повезло. — Нет! Она обязательно придет. А у меня ничего не готово! Как же это? — засуетился, накрыл на стол возле камина, нетерпеливо поглядывал на часы, на телефон, на дверь. Он даже побрился, переоделся так, словно собрался на торжественный прием. Но все молчало, кроме часов. — Неужели снова забыла обо мне? Поиграла, как со старой куклой и все на том, нашла замену — новую игрушку. Ей не впервой. Что ей предать ночь? Она предала целую юность! А я, дурак, сопли распустил. Поверил. Ах, несчастная! Я все тебе простил! А она какою была, такою и осталась. Видно, не зря муж изменяет ей. Лучшего отношенья не заслужила. Умеет от него ходить по ресторанам. Вот и дала ему повод. Зато и я идиот! Мог бы встретить Новый год как человек! С шиком, весело! Теперь сижу, что хмырь! Жду чуда в перьях! Вот дурак!» — решил позвонить приятелю, и только хотел набрать номер, телефон зазвонил:

— Алешка! Моего на всю ночь уволокли друзья! Я к тебе! Можно?

— А сын? Где Алешка?

— Он у бабки остался на все каникулы!

— Давай! Я жду! Хочешь, сам за тобой приеду!

— Не надо! Я мигом у тебя!

Алексей прилип к окну. Минуты показались вечностью, пока у дома затормозило такси. Он сразу узнал Светлану, она по-девичьи проворно выскочила из машины, влетела в подъезд и через минуту уже вошла в дверь:

— Ты ждал, Алешка? Какой ты нарядный! Для меня? — сверкнула радость в глазах.

— А я думала, потешишься и забудешь… У тебя было время обдумать все. Скажи, что ты решила? — глянул в глаза Светлане.

— Понимаешь, слишком много времени прошло. Оно изменило нас. Будь такое в самом начале, ушла бы не задумываясь к тебе. Теперь нас с ним многое связало. И разрывать все вот так, с наскоку — просто глупо. Давай пока оставим все как есть, — предложила улыбаясь.

— Светлан, я никогда не был вором. Не хочу обкрадывать твоего мужа. Если ты не можешь, давай сам с ним поговорю. Не умею и не хочу воровать дорогое. Я еще считаю себя человеком. Не делай из меня негодяя. Да и не смогу делить тебя с ним.

— А ты не делишь! Я с мужем давно не живу. Просто существую под одной крышей…

— Тем более, зачем тянуть? — удивился Алексей.

— Не только постель связывает семью…

— Сын? Алешка уже большой. Сама говоришь, что тяготит его домашняя ситуация.

— А куда ему деваться? К тебе он не пойдет. Это я знаю. Останется с ним. Какой бы ни был — он

отец. Я без сына не смогу.

— Я тоже не сумею жить вот так все время.

— Слишком мало времени прошло для такого разговора. По-моему, ты спешишь. Я уже знаю цену торопливости. Не хочу повторить ошибку. Давай приглядимся заново.

— Какая осторожная, осмотрительная стала. Где ты прежняя? Что от тебя осталось?

— Алешка! Зачем мы сегодня об этом говорим? Ведь через час — Новый год!

— Вот именно, самое время определиться на будущее! Поставить все точки. Чтоб завтра не жалеть ни о чем и не терять годы.

— Алешка! Я с тобой. Но погоди рвать меня на части. Давай порадуемся сегодняшнему дню. Ведь нам повезло! Я вырвалась к тебе!

— Украдкой! — буркнул хмуро.

— Не злись. Посмотри на часы. Всего-то полчаса остается!

Алексей понемногу успокоился. И выпив шампанского за год грядущий, поблагодарил судьбу за возвращенную любовь, эту внезапную встречу в ресторане он посчитал подарком года.

А утром проснулся уже один. Ушла Светланка, даже записки не оставила.

«Значит, вечером придет, — решил про себя. Но она не появилась, не позвонила. — Ладно, теперь сама постарается вырваться ко мне при первом же случае», — все же не решился выйти из квартиры и ждал. Ему звонили, но не Светланка.

Алешка вечерами уже не задерживался в мастерской. Домой бежал еще до сумерок. Но прошла неделя, а Светлана не звонила.

«Самому позвонить? Но ведь просила не делать этого. Говорила, что все испорчу. Значит, не стоит. А может, права она, пусть хотя бы ненадолго оставить все как есть? — думал Алешка и вспомнил слова Полины — своей однокурсницы, ее откровение и совет… — Ну что ж… Возможно, она права. Не стоит уговаривать, умолять. Надо успокоиться. И не гореть, не вспыхивать. Равнодушие больше всего разжигает бабенок. Тогда они изо всех сил пытаются вернуть утраченное. Если и это не поможет, значит, ничего в ее душе не осталось. Приклеилась случайно. Устроил ее как мужик, любовник от скуки, каким можно шепотом похвалиться с подругами. Они такие же. Все, как одна, несчастные. А копни дальше, никакую от мужа не оторвешь. Удобно пристроились. Иначе с чего вот так держится? Муж — всегда плох. И только любовник хорош! А значит, не стоит лезть в ту шкуру. Мне это вовсе ни к чему. Нельзя показывать бабенке, что она единственная и незаменимая, что на ней сошелся клином белый свет и коли уйдет — жизнь кончится. Наоборот стоит поступать с ними. Менять, как носки. И ни слова о чувствах. Ни одна того не стоит. Ведь я жил без нее столько лет, и ничего. Пора снова себя в руки взять. Да и к чему мне семья в таком возрасте? Это ж все с ног на голову!» — убеждал себя. И вечером, прямо из мастерской пошел к друзьям, засиделся у них допоздна. А вернувшись домой, нашел в почтовом ящике записку: «Я приходила. Тебя не застала. Где пропадал? Теперь не знаю, когда вырвусь. Светлана». Алешка грустно улыбнулся:

— Значит, так надо. Поймешь, бабонька, что ты — не вся жизнь, лишь короткий эпизод в ней…

На следующий день он получил хороший заказ, какой нужно было выполнить в короткое время, и человек работал до полуночи.

В мастерскую приходил с первыми лучами солнца и работал над панорамой, забывая об отдыхе. Лишь в выходные отдыхал. Да и то уходил за город, далеко в лес. Впитывал в себя его тишину и свежесть, слушал шепот ветвей, голос и смех лесной живности. Он любил наблюдать за природой. И часто мечтал, когда состарится, купит дом в лесу, в самом заброшенном и глухом уголке.

«Буду жить там вдали от всех, наедине с лесом. Без цивилизации и суеты, сокращающей жизнь. В лесу я снова стану человеком. Там не надо притворяться и врать, не надо никого ждать. Там все сурово и правдиво. Никто не придет, не помешает. Там жить и работать одно удовольствие. Нет забот, какие досаждают в городе. Впрочем, а кто мешает? Вот закончу панораму, и можно уходить в творческий отпуск», — усмехнулся Алексей собственным мыслям.

Через неделю он обнаружил в почтовом ящике еще одну записку: «Ты снова не ждешь меня и, вероятно, очень редко бываешь дома. Я звонила, но ты не поднял трубку. Пришла и тоже не застала. Наверное, появилось новое увлечение? Что ж, я не обижаюсь, выходит, все мужчины одинаковы. Не имею права упрекать тебя. И все ж обидно. Может, в следующий раз нам повезет увидеться».

— Теряешь терпение? Это уже хоть какой-то результат. Вашего брата на поводке крепко держать надо. Сама взмолишься, станешь проситься ко мне навсегда, если я тебе дорог. А коли устанешь и забудешь, что ж, пусть это случится теперь, чем позже. Проверка временем всегда была самой надежной. Да и мне нужно себя проверить. Если ты сегодня не хочешь идти навсегда, что ждать от тебя через годы?

Алексей теперь бывал дома лишь ночью. Работал до изнеможенья. Случалось, ночевал в мастерской. Мечта о доме в лесу заставляла забыть о многом.

«Если я нужен ей, сумеет найти», — решил человек. И в ближайший выходной снова заспешил в лес, где уже начинала оттаивать весна. Кое-где на подтаявших полянках появились подснежники. Белые-белые, хрупкие, робкие, как девчонки, поторопившиеся стать невестами, забыли, что ранними веснами случаются сильные холода. О, как часто, сорвав белую фату, они опутывают сединой головы и души… Оттаявшие сугробы пустили звонкую слезу. Бегут ручейки по лесу, обгоняя друг друга, поют, журчат на все голоса. Весна пришла. Во всякую ли жизнь?

Алешка сел на сухую траву. Вот здесь бы поставить домишко. Пусть маленький, но свой. Чтоб жить самому, без любопытных соседей, подслушивающих и подглядывающих в замочные скважины. От них нет покоя даже за закрытыми дверями. Сверху ругаются муж с женой. Каждый день скандалят. Обзывают друг друга так, что подобных гадостей алкаши бы постыдились. Муж, забыв имя жены, зовет ее только сукой, она его козлом, хорьком и мудаком. Ни дня на перемирие. Словно ничего светлого в их жизни не было. Сбоку дети играют в футбол прямо в квартире. Настоящий погром устраивают. Гремят падающие тарелки. А за стеной торжествующий вопль:

— Во влепил классно тебе! По самые яйцы!

— Держи, козел, сдачу! В натуре!

— Ну, прикольный! На хрена люстру сшиб? Пахан тебе вмажет до самой сраки!..

С другого боку старики. Тоже мир не берет. Все годы пенсию друг от друга прячут и каждый вечер пересчитывают.

— Евгений Борисович! А у меня пяти рублей не хватает. Утром были.

— Не брал. Ни копейки.

— А почему крестик не совпал? Я не так заклеивала. Верните мне мои деньги!

— Не брал. Честное слово даю.

— Куда же деться могли из квартиры?

— Ищи! Может, правда соседи заходили, они… Внизу алкаши звенят бутылками. Вечером приносят полные. Всю ночь пьют, поют, утром пустую тару сдают.

Гудит дом пчелиным ульем. Каждая семья в отдельной клетке. Отгородились стенами, дверями. А живут на слуху и на виду. Как в большой коммуналке. Рыгает с похмелья сосед в унитаз, а с первого этажа сжалившийся сосед зовет его, подлечить обещает. Чем? Одному Богу ведомо.

Кричит ребенок в соседнем подъезде ночью, все девять этажей просыпаются. Одни ругают, другие жалеют малыша. Всем утром на работу.

Вот и Лешка, всего два раза ночевала у него Светлана. Все тихо было. А соседи загадочно улыбаются. С браком поздравляют. Через стены видеть научились. И это престижный дом. В других, как слышал, еще хуже.

Алешка, конечно, научился абстрагироваться, иначе не выжить в многоэтажке, где собаки, превзойдя хозяев в габаритах, размере и весе, спокойно носятся по лестнице без намордников и ошейников, а разномастные кошки гадят на любой первый попавший под лапу половик. В лифт можно войти, только зажав накрепко нос. Он провонял псиной мочой.

В таких домах живет. большинство горожан. Лишь небольшая их часть поселилась в частном секторе. Там не у всех имеются удобства. Зато небольшие участки — возле каждого дома. Там старухи не сидят на завалинках целыми днями. А детвора не разучилась смеяться звонко, без мата. Там редко кто интересуется политикой, мало кто разбирается в искусстве. Их заботы совсем иные. Весь лоб в поту, а ладони в мозолях… ведь не на готовом живут. Свои дела требуют забот и ухода Здесь каждый сам себе и каменщик, и маляр. Хозяева… Этим не до подглядываний. На пустое нет ни сил, ни времени. Но уйти из квартиры в дом тоже не всяк решится. Вот и Алешка… Сам под себя квартиру подгонял. Каждую стену, всякий угол довел до ума. Как с таким расстанешься, да и зачем?

«Надо почаще в лес уходить. Домой возвращаешься совсем иным человеком», — думает, открывая дверь квартиры, и бежит к орущему телефону:

— Да, я! Где был? Гулял в лесу. Не веришь? Зачем мне врать? Я просто отдохнул. Хочешь приехать? Ну давай, приезжай, — ответил без восторга.

— Ты устал? Или я помешала твоим планам?

— Нет! Я ничего не намечал. Приезжай…

В этот раз он не спрашивал ее о семье, о том, что решила на будущее, какое место в своей семье отвела ему. Лешка и впрямь устал. Встретил Светлану без особой радости. И женщина насторожилась:

— У тебя появилась другая? Скажи честно!

— Мне не до того. Успокойся. Пока я одинок.

— Пока? Значит, что-то намечается?

— У меня много работы, надо уложиться вовремя.

— Вот и муж все время прикрывается работой, будто он самый занятой человек на свете. Видно, все вы мужчины — одинаковы.

— Светлана! Я хоть и не муж, но тоже не смогу посвящать тебе все. время. Есть и у меня свои заботы, дела и проблемы. Ведь я не требую от тебя невозможного.

— А жаль! Раньше ты был забавнее. Теперь не тот. И все же мне хорошо с тобой. Да и нужна каждому из нас какая-то перемена, — усмехалась, жаля Алешку за прежние отсутствия, за нынешнее спокойствие. Человеку от этих слов не по себе стало. Но решил подыграть:

— Я тоже так думаю. Вымотался за неделю, хоть в выходной надо вспомнить, зачем мужчиной родился. В лесу — душой очистился. Ночью нужно забыть всю неделю, чтоб завтра снова уйти в будни.

— Ну и ладно. Скрасить выходной тоже надо уметь. Их в нашей жизни не так много, — наблюдала за Алешкой, хотела угадать причину перемены. Ее злило, что он ни о чем не спрашивал и не просил. Не вымаливая, как раньше, следующую встречу, не любовался, не говорил комплиментов, ничего не предлагал, не звал к себе. И Светлана терялась в догадках.

Ее задела перемена в Алешке, и она решила почаще навещать его, вернуть его к прежнему, недавнему. Ведь вот уж сколько лет не слышала от мужа ласковых слов. А тут… Алешка! Едва раскрылся и вдруг умолк.

Светлана, уходя, предупредила Алексея, что постарается навестить его в середине недели.

Алешка улыбнулся краешком губ,

«Старый метод оправдался», — подумал молча. И спросил:

— Скажи точнее. Я допоздна на работе…

— Скорее всего, в четверг прибегу…

Алешка закрыл за нею дверь. И не придал значенья громкой брани, донесшейся с лестничной площадки, подумав, что снова верхние соседи выясняют отношения меж собой.

— Сука! Урою живьем! — донеслось знакомое. Через секунду захлопнулся лифт. Алешка выглянул в окно, чтобы увидеть Светлану. Ее долго не было. И вдруг… Он не поверил своим глазам. Рослый, грузный человек приволок Светлану к машине, открыл дверцу, кулаком вбил женщину в салон, подняв голову, встретился взглядом с Алешкой и, подняв кулак, прорычал на весь двор:

— Ну погоди, пидор! Я тебя достану!

Через секунды, резко развернувшись, машина умчала. А вечером Алексей узнал, что Светлана умерла. Ее убил муж.

Прямо в квартире, на глазах у сына. Потом и сам застрелился, когда все понял.

О случившемся горожан оповестило местное радио, потом телевидение, А уже на следующий день все городские газеты, щеголяя друг перед другом большей осведомленностью, рассказали о драме, разыгравшейся в семье на почве ревности.

Несчастный муж! Современный Отелло! К чему приводит распутство, — пестрели заголовки газет.

— Он разорвал ее голыми руками на части…

— Квартира была похожа на бойню!

— Во всем виновата женщина! — плюнула вслед мертвой одна из газет.

Конечно, в каждой фигурировал и он — Алешка. В его адрес тоже не поскупились на эпитеты. Местный Казанова, распутник и развратник, скрывающийся под маской художника, он и в молодости был таким. Недаром еще в те годы ему предложили покинуть пределы города. Он все же вернулся и принес беду в семью горожан, — читал Алешка не без боли.

Его вызвали к следователю, где он увидел поседевшего в одну ночь сына Светланы.

— Не надо его обливать грязью. Да, случилось горе. Ничего не исправить. Но мать любила этого человека. Я знал. Она поделилась. Мы с нею были друзьями. Я не осуждаю их. Никого, — всхлипнул коротко парнишка и добавил: — Не дергайте его. Ради матери прошу. Она из-за меня не ушла из семьи. Но лучше б решилась. Все-таки жила бы…

Уже от следователя узнал Алексей подробности случившегося. Муж давно ревновал Светлану по поводу и без него. Он следил за нею. Но ни с кем не заставал. Ее выручали подруги, знавшие многое. Они жалели, видя, как невыносима ее жизнь. Он решил проследить за женой. И увидел… Она и раньше говорила о нем, но как о друге юности. Он заставлял себя поверить. Но у друзей юности не остаются на ночь, погасив в квартире свет. К тому же и соседи не смолчали. Стоило спросить, как подозрения подтвердились. Он ждал ее в машине до самого утра. И только хотел вломиться к художнику, Светлана вышла из квартиры…

Он вез ее домой, оскорбляя последними словами. Он втащил жену в квартиру и в секунды вдавил в пол… Он не услышал сына. Когда увидел, что Светлана мертва, стал на колени перед нею и застрелился… Он ничего не сказал сыну, не объяснил и не простился. Парнишка сам отмывал кровь с пола и со стен, когда милиция увезла трупы.

— Я любил ее всегда. Он отнял у меня Светланку. Судьба вернула нас друг другу. И он снова стал на нашем пути. Кто же вор? Кто кому изувечил судьбу и оставил несчастным? Женщину насильно не удержишь, не заставишь любить. Но такое могут понять лишь мужчины, — сказал Алешка следователю уходя.

Его не судил суд. Но горожане… От него, как когда-то в юности, снова отвернулись все. С ним перестали здороваться. Его картины выбрасывали на помойки. Даже оглянуться в его сторону считалось пошло. Соседи обзывали грязно, грозили поджечь двери. И вот тогда он решился… Чтоб не сойти с ума, не наложить на себя руки…

Он вышел за хлебом из подъезда, когда увидел на двери объявление, написанное старческой рукой. Предлагался обмен отдельного дома на благоустроенную квартиру.

Алешка даже забыл, зачем оказался на улице, и тут же помчался по адресу, боясь, чтобы его не опередили.

— Сынок, мы думали про однокомнатную. А у тебя — две. Нам нечем доплачивать, — говорили старики и все не верили, что человек согласен.

Через месяц Алешка перебрался в дом. Окраина города? Захолустье? Тем лучше. Здесь тихо и просто. Сюда не доходит городской галдеж, сплетни и пересуды, зависть и ненависть горожан. Здесь еще цветут сады, одеваясь каждый год в белый свадебный наряд. Они не знали траура. Они всегда радовались жизни. Они, не в пример людям, не умели предавать, отнимать и убивать любимых…

Глава 8 ОДЕССИТ

Левушку на этой улице любили все, от последней дворняги до первого старика. Он тоже любил каждого. И мужиков, и особо баб. От Ульяны до; сопливой девчонки все были для него мамочками, душечками, ягодками, солнышками. Он не проходил мимо собаки, чтоб не сказать ей, облезлой и блохатой:

— Мое почтенье вам, красотка!

Уж на что жители улицы, соблюдая старые правила вежливости, всегда здоровались друг с другом, Левушкино воспитанье даже их умиляло.

— Вот это мужик! Откуда такой взялся, с каких краев? Сколько на дню свидемся, столько ж он поклонится, улыбнется и скажет, хочь старухе иль. молодайке: «Добрый день, мой свет!»

— И про здоровье испросит. И как сралось, и с кем спалось! — смеялись бабы, ничуть не серчая на Леву.

Откуда он взялся здесь — смуглый, черно-глазый, улыбчивый балагур с озорной белозубой улыбкой? Он и по весенней грязи и по глубокому снегу ходил одинаково легко, словно пританцовывая. Он всем был доволен. В отличие от коренных жителей, никогда не сетовал на погоду, на тяжкую, жизнь и подлость людей. Его никогда не видели хмурым.

— Добрый вечер, моя прелесть! Как живет юная кокетка? — подходил к голозадой внучке Петровича и, порывшись в кармане, находил конфету, угощал ребенка.

— Лев, иди перекурим, — звал его Василий каменщик.

— Понимаешь, бросил. Уже три дня, как не курю! Поспорил с мужиками! Теперь на целый месяц завязал! — торопился Лева в дом, стоявший у самой дороги, вылупив глаза-окна на каждого прохожего.

— Чей ты будешь? Откуда? С каких мест родом? — спросили Левушку соседи в первый день приезда.

— Я из самой мамы! — ответил гордо. Но его не поняли.

— От какой еще матери? Ты что? Звезданулся? В таком у нас вслух не сознаются! — бухнул Василий, озадаченно почесав в затылке.

— Из Одессы я! Слышали о таком городе? Самом красивом на земле!

— Доходило, а то как же? Босоты там много. Сплошная шпана и ворье. Мой Игорь с Лидкой отдыхали там в прошлом лете. Так у невестки даже исподнее с веревки увели, высохнуть не дали, — сплюнул Василий.

— Курорт! Что делать? Кто где не доплатил, сами отнимут, — рассмеялся Лева весело. И добавил: — Зато там самое теплое море, солнце и люди!

— Чего ж ты сюда сбежал? Иль перегрелся?

— Я вообще не люблю подолгу засиживаться в одном городе! Всю жизнь на колесах. Сегодня здесь, завтра — там. Люблю путешествия, новые знакомства, разных людей. Это моя стихия — родная и привычная.

— Выходит, мотаешься всю жизнь, ровно катях в луже, и все к берегу не пристанешь? — спросил Петрович, прищурясь.

— Да зачем их искать? Они сами меня находят, — рассмеялся, напомнив, как он впервые появился на улице в сопровождении колонны гаишников.

— А за что они к тебе прицепились оравой?

— Я ж с самой Одессы сюда прискакал на собственном роллс-ройсе, — похлопал по боку рыжий старый автобус «пазик». — На нем весь багаж. Я его хозяин, я его водитель, я его родитель. Ну и решил проверить, чем отличаются местные гаишники от одесских? Взял доллар, на нитку закрепил, чтоб не оторвался, и выпустил наружу привязанным. А свободный конец к зеркалу закрепил. Пока по городу ехал мимо гаишников, вон какая свора собралась. Гнались за мной, все хотели оторвать. А я вижу, как они за долларом гонятся. Через весь город. А я возьму и подтяну за нитку, когда какой ретивый уже оторвать хочет. Так и приволок за собой всех разом.

— Зачем? — не понял Петрович.

— Они мне разгрузиться помогли!

— А свои как на доллар клюнули?

— Отпиздили! За то, что всего один доллар на наживку повесил. Тарахтели, будто этим я город опозорил. Вот и вломили, — невесело усмехнулся Левушка.

— Как же ты доехал на этой кляче из самой Одессы? Небось всю дорогу на буксире волокли? — оглядел Сергей автобус взглядом знатока.

— Нет. Нигде не раскорячился! Скакал, как конь. Ты не гляди на его рожу. Посмотри внутрь! Кремень, не машина! Мне за него в Одессе четыре штуки баксов давали. Да я не сторговался!

— Не заливай! За него и деревянной штуки много! — рассмеялся Сергей и, сплюнув на покрышку, ушел матерясь.

Левушка приехал не один — со своим выводком, с грудастой крикливой Лялькой и старой матерью. Двое мальчишек, как две капли воды похожие на мать, быстро оглядели дом, огород и через десяток минут уже зависли на яблоне в саду Ульяны. Бабка мигом позвала Ляльку:

— А ну, сыми своих сорванцов! У нас так не полагается. У соседей не воруют! Спрашивать надо! — нахмурилась старуха.

— Это из-за такого говна выговариваешь? Тебе детям яблок жаль? Сколько их сожрешь? — разинула рот, словно у себя в Одессе.

— Слушай, ты! А ну закрой рот! Вместо извиненья хамничаешь? В другой раз не позову! Спущу с цепи собаку. Пусть с ними разберется. Во! Шелупень приехала! — закрыла Уля калитку с треском за соседкой. А та, визжа и плюясь, шла по улице, понося Ульяну последними словами.

И кто знает, как сложились бы отношения семьи с жителями улицы, если б не сам хозяин. Он вскоре постучался к Ульяне:

— Прости, мамочка, моих босяков! Всю дорогу всухомятку ехали. Срать разучились. Увидели яблоки — стыд забыли. Больше не полезут. Не шкворчи на них.

— Ну дети еще ладно. А вот жена твоя… Эту к калитке не допущу!

— Помиритесь, голубушки! Она баба веселая! А что горло у ней широкое, так она из Одессы. Там нее бабы такие. Зато зла в ней нет!

Так это иль нет, улица не захотела убедиться и па всякий случай держали калитки закрытыми от

новых соседей. К ним присматривались настороженно.

Левушка, едва отоспавшись с дороги, пошел искать работу и устроился на асфальтовом заводе, где были неплохие заработки и, главное, всегда вовремя выдавали деньги. На работу он уходил в семь утра, возвращался по темну. Лялька, отмыв дом и семью, тоже устроилась медсестрой в поликлинику, но, посидев без зарплаты два месяца, ворвалась к главврачу, наговорила такое, что ее уже через час не только уволили, а и рассчитали.

Баба с победным видом вернулась домой и через два дня устроилась продавцом на рынке.

У Ляльки был особый дар. Она умела продать то, с чем другие сидели долгими неделями. Он беспощадно обвешивала и обсчитывала горожан. Ее стыдили, ругали, грозили. Ляльку это не чесало. Она не боялась никого.

Попытался как-то старик образумить, такое ответ услышал, весь базар в штопор свернулся от хохота. Но дед оказался въедливым и привел милицию, контролеров. Ляльку вывели из-за прилавка, предложили пройти в отделение милиции. Она поначалу кричала, ругалась, но когда поняла, что ей выписывают штрафную квитанцию, изобразил натуральный сердечный приступ… Он избавил ее от неприятных последствий. И баба стала осмотрительнее.

Мать Левы — смуглая, костистая старуха, удивляла жителей улицы больше всех. Несмотря на свои семьдесят лет, бабка никогда не выходила из дома не подведя брови и не подкрасив губы. Он не только постоянно красила волосы, но и делала укладку. Ее никто не видел в домашнем халате, старых тапках. Старуха частенько поругивала невестку за неряшливость в одежде.

Как уживались в одном доме эти две разные женщины, никто не знал. Они никогда не ругались меж собой. И только дети доставляли им хлопоты. Мальчишки с утра до ночи носились по улицам с визгом и криками, не выпускали из рук рогатки и палки. Лично познакомились со всеми соседями, с каждой кошкой и собакой.

О своем прошлом, истинной причине переезда, семья не рассказывала никому. Соседи не поверили, что появились эти люди здесь из любви к путешествиям и переменам. Но и предполагать что-то никто не решался.

Лева, несмотря на прожитые месяцы, ни разу не появился на улице пьяным. Хотя до того ли было человеку? Возвращался с работы пропахший асфальтом, потом усталостью. Каждый день он брал на обед несколько вареных картошек, пару огурцов, луковицу и кусок хлеба.

Семья становилась на ноги трудно. Это видели все. Они привозили в дом купленную по дешевке подержанную мебель. Одевались чисто, но очень скромно. И соседи чувствовали, что за плечами новоселов — в далекой теплой Одессе, осталось холодное горе, согнавшее людей с места. Но такое держат в памяти подолгу, не делятся сразу с первым встречным и не любят вспоминать вслух. Левушка со своими домочадцами ни к кому не набивался в друзья, ничего не просил, ни с кем не откровенничал.

Весною вместе с Лялькой вышел за дом на свой огород, снял рубашку и, взяв лопату, начал копать землю. Лялька тут же рыхлила ее граблями. Оба были заняты и забылись, не смотрели по сторонам на проходивших мимо соседей. Да и они, коротко поздоровавшись, торопились по своим делам, не задерживаясь. Вот только Михаил Селиванов, оглядев Левушку, остановился изумленно. И тихо присвистнул:

— Вот это да! Не ожидал! — вырвалось невольное. Лева оглянулся. Переловил взгляд соседа на свои грудь и руки, набросил рубашку на потное тело.

Мужчины обменялись короткими взглядами. Михаил свернул к своему дому, а Лева понял, что его раскусили. Он уже слышал, что сосед отбывал на Колыме большой срок. И, конечно, прекрасно разбирался в лагерных татуировках и наколках. Остальные соседи ни черта в них не соображали. Но Селиванов… Этого не провести. Он увидел и прочел всю биографию от начала и до конца. К этому лишь мелкие детали осталось добавить. Но нужны ли они кому? Лева никогда не выходил из дома без рубашки, опасался подозрительных взглядов, вопросов, а тут забылся. Ведь за домом, работал, свой огород копал. И на тебе, попался на глаза именно Селиванову

Левушка сделал вид, что ничего не произошло Но лицо горело не только от солнца и пота.

«Растреплется теперь всей улице. Хотя и я не пальцем делан, найду, что ответить», — реши для себя. И понял, он может охмурить всю улицу, ему поверят. Но не Михаил. Этот навсегда отказался признавать Левку и никогда не подаст ему руку.

Михаил, вернувшись домой, закрыл на амбарный замок калитку, ведущую на тропинку мимо дома нового соседа, и в тот же день прорезал другом месте.

Он даже на огород не вышел, хотя и собирался Дождался, пока одессит уйдет со своего участка чтобы не видеть его.

И Лева понял — у него появился враг.

Никто из соседей даже не предполагал, как до глубокой ночи, сидя у окна, наблюдал новичок за Селивановым.

О! Как много он передумал, как пережил все прожитое за эти долгие часы. Они показались ему вечностью.

Он переворошил всю свою жизнь. Мог ли поступить иначе, что-то изменить в ней? И, вздохнув, признал тихо: «Нет! Иначе был бы теперь на погосте! Как другие — смелые. Им нечего было терять, не для кого выживать».

…Левушка и впрямь был одесситом. Самым настоящим, коренным. Он родился в этом городе и любил его не меньше собственной жизни. В семье он был единственным. Не потому, что отец попался плохой или старый. Он был рыбаком. И однажды не вернулся с лова. Погиб в шторм, потому что зазевался капитан. Не увел вовремя судно с моря к причалу. И Левка в пять лет остался без отца, вдвоем с матерью. Она работала в школе, вела начальные классы и получала до смешного мало. На такую зарплату не прожить. Конечно, за отца назначили пенсию. Но и ею не похвастаешь. В Одессе с таким доходом только существовать. А мать была молодой, красивой. И ей со всех сторон сыпались предложения. Приличные и похабные. Одни жалели ее, другие — глумились.

Стоило ей поторговаться с рыбаками, чтобы продали рыбу подешевле, вот тут и начинались насмешки, скользкие предложения.

— Пошли под лодку! Тогда даром отдам! Ты мне, я тебе!

— А чего тут стыдиться, баба? Мы все живые люди! Вчера твой погиб, завтра я могу! Это море! Живи, пока оно дает жить! Чего зажимаешься? Едино, черви сожрут! Посмотри на других, чем они хуже тебя? Лишь тем, что безотказные? Зато сами и дети сыты…

— Ты не согласна со мной? Не подхожу? Чистенькая? Ну и валяй, пока не заштормил. Не маячь здесь! — гнали с причала.

Воровать рыбу из баркасов и лодок мальчишка научился быстро. Приносил домой столько, что мать удивлялась:

— Где взял так много?

— Наловил сам! — отвечал не сморгнув.

— Смотри, не воруй. Память, имя отца не позорь. И меня пощади.

Левушка обещал, но ни разу не сдержал слово. Он воровал рыбу не только для дома, а и продавал ее отдыхающим и дачникам. Деньги отдавал матери, говоря, что нашел их.

Так жили многие его ровесники, и, постепенно перезнакомившись, сдружившись, сбивались пацаны в свои компании, где вскоре начинали курить, пить, увлекаться девчонками.

Обворовывать рыбаков было заманчиво, но не безопасно. Поймали однажды рыбаки и Левку. Тяжелыми кожаными ремнями с медными пряжками выходили так, что на ноги встать не смог. А потом скинули за борт — в море. Соленая вода, попав на изможденное тело, удвоила боль. Левка погреб к берегу. Его нагнали, долбанули веслом по голове. Мальчишка потерял сознание и утонул бы, но на берегу оказались друзья. Они тут же бросились на выручку, выволокли на берег и решили отомстить рыбакам.

Дождавшись, пока они уйдут в пивную, пробили в нескольких местах дно баркаса и утопили его. Но этого показалось мало. Решили выждать, когда из пивной выйдут те двое — избившие Левку…

Мужики шли покачиваясь, горланя песню про Костю-моряка. Едва они миновали многолюдные улицы, пацаны, набрав в руки булыжники, окружили их со всех сторон. Первый камень в висок обидчику запустил Левка. Рыбак, вылупившись по-бараньи, остановился и спросил:

— Что за блядь меня укусила? — и тут же получил булыжником в лоб. Потом еще в висок, по глазам. Второй, он бросался с веслом на Леву, и вовсе попал в переделку. Пацаны напали так дерзко и неожиданно, что мужики растерялись и не могли сопротивляться.

Когда оба без сознанья свалились на дорогу, мальчишки быстро обшарили их карманы, забрали все деньги и, поделив меж собой, разбежались по домам. А на следующий день их разыскивали по всему городу. Рыбаки взъярились за потопленный баркас.

Они вломились и к Леве. Не слушая и не глядя на мать, сгребли пацана в горсть, трясли, били, материли. Требовали, чтоб назвал всех своих друзей. Левка молчал. Тогда взрослые мужики стали швырять его по углам, били головой в угол, грозя вышибить глаза и зубы. Мальчишка потерял сознанье. Очнулся в больнице, весь в бинтах и гипсе. Рядом мать. Она гладила голову сына. Не плакала, не ругала, не корила. Когда Левка пришел в сознанье, сказала коротко:

— Мужаешь, сынок! Как жаль, что так рано…

Он быстро встал на ноги. И через два месяца

снова пришел на пристань. Из прежних друзей здесь осталось совсем немного. Остальных отцы приструнили, отправили к родственникам, на учебу, взяли в руки так, что не продохнуть. И только безотцовщина, предоставленная самой себе, ничего не испугавшись, сбилась в дружную шайку и вздумала снова свести счеты. В первую же ночь были изрезаны все сети, подпилены весла. Мальчишки, понимая, что их будут искать и бить, убежали на окраину города, решив отсидеться там, переждать рыбацкую злобу у старого смотрителя маяка — на створах. Эти песчаные косы, намытые морем, были излюбленным местом отдыха горожан и приезжих. Там можно было жить сколько угодно, продавая холодную воду отдыхающим на берегу. Эту воду брали из колодца. И бегом к морю. Но не жить же здесь вечно. Мальчишкам хотелось иметь свою лодку, чтоб самим ловить рыбу и продавать ее. Но… Лодки стоили дорого. Украсть? Угнать чужую, да за это могли убить. И мальчишкам оставалось одно — ждать…

Когда Левка вернулся домой, он не узнал квартиру. В ней не осталось и половины мебели, а та, что уцелела, была разбита и порублена.

Мать сидела, обхватив руками голову, увидев сына, сказала:

— Слава Богу! Ты жив! Остальное наживем.

Левка был бесконечно благодарен ей за это.

В восемь лет он стал форточником. Пользуясь своей худобой, мог пролезть не только в форточку, а в любую щель, лишь бы она вела в дом, где можно было украсть много ценного.

Вот так однажды влез в квартиру. Аж на третий этаж взобрался, закинув «кошку». А когда ступил на подоконник, увидел, что на него во все глаза смотрит белокурая синеглазая девчушка лет четырех-пяти.

— Вот гады! А говорили, что никого дома нет, — вырвалось невольное. Он оглянулся на форточку. И в это время в комнату вошла полная, красиво одетая старуха. Она тут же увидела Левушку и спросила, нахмурясь:

— Что вам нужно здесь, молодой человек?

— Я к ней пришел! — указал, как истинный одессит, на девчонку.

У старухи от удивления глаза стали шире очков.

— А почему через окно? — спросила, продохнув.

— В дверь приходят с цветами. А я поспешил, — подошел к девчонке и спросил: — Во что сегодня будем играть?

— В сказку. Ты будешь принцем, а я Дюймовочкой.

— Артур! Ты только глянь! У нашей Лялечки уже есть рыцарь сердца! Он влез через форточку! — смеялась старуха.

— Что? Кто залез через форточку? Дай его мне сюда! — загремело по коридору басом.

— У него уважительная причина. Он не успел нарвать цветов, потому не решился войти в дверь, — придерживала бабка рвущегося в комнату мужика. Когда тот увидел Левку, долго смеялся:

— Давно ли знаешь Ляльку?

— Я ее в окно часто видел. Она такая красивая! Лучше всех девчонок в городе, — ответил не задумываясь.

— А как же ты насмелился влезть к нам?

— Я не к вам, к ней! — указал на Ляльку. И продолжил тихо: — Если вы не дадите мне видеть, играть с нею, я, наверно, помру.

— Не стоит. Живи! Если тебе нравится Ляля, дружите, играйте вместе! — ответил отец девчонки и спросил: — Ляль, а ты хочешь с ним дружить?

— Ну да! Он же прямо из сказки, в самую форточку залетел!

Левку вкусно накормили, напоили чаем. Расспросили о семье. И разрешили приходить в двери даже без цветов.

— Так ты приходи ко мне! — попросила девчонка. Доверчивая, веселая, она и впрямь понравилась Левушке, впервые пожалевшему, что она не его сестра, с какою можно было бы играть и дружить всегда. Он пообещал девчонке, что обязательно придет к ней и не раз.

Мальчишки, ожидавшие его за домом, считали, что Левка попался и теперь ему конец. Когда увидели пацана, узнали, что случилось с ним, удивились:

— Ты знаешь, это капитан порта! Живет, что царь! Все есть! Но как он тебе поверил и не скрутил башку?

— Девчонка выручила. Не испугалась. Поверила мне. Я буду к ним ходить. Пригласили. А воровать не стану.

— Других хватает! — согласились пацаны, не решившись подтрунить над Левкой.

Он сдержал свое слово. Обкрадывая другие квартиры, ничего никогда не украл в семье Ляльки. К нему здесь быстро привыкли. Иногда пацан приносил девчонке конфеты. Один раз подарил ей куклу. Не украл. Купил к Рождеству. Лялька так радовалась новой подружке, что даже в постели не расставалась с нею. Со временем Левке стали доверять погулять с Лялькой во дворе. Потом отец возил их на машине в цирк. Мальчишке было неловко. Рядом с нарядной, похожей на куклу Лялькой он выглядел серым чучелом, одетым в старый костюм и грубые ботинки. Ему так хотелось уйти, но девчонка с восторгом смотрела на дрессированных львов и крепко держала мальчишку за руку.

О! Если б знала эта семья, как трудно давался каждый день Левке и его матери. Может, потому стыдился приходить часто. Уж слишком разителен был контраст.

Левка изо всех сил помогал матери. И постепенно втягивался в городскую, отчаянную шайку воров. Из худого большеглазого пацана он вырос в дерзкого подростка. И на тринадцатом году попал в колонию малолетних преступников. Но не за воровство. Сосед по лестничной площадке оскорбил мать. Назвал грязными словами по пьянке. Хотел поприжать в общем коридоре. А когда мать дала ему в морду, обругал площадно. Левка выскочил на шум. Сосед уже замахнулся на Мать. Левка тут же пырнул его ножом в живот. Не раз… Его не спасли. А мальчишку, как малолетку, отправили на пять лет в колонию.

Вышел он оттуда обозленным на весь белый свет. Даже родную мать не узнал. Она так поседела и состарилась, словно ждала сына вечность. Он хотел устроиться на работу, но узнав, где он был и за что, ему отказывали. Так и толкнула его жизнь снова в шайку, к повзрослевшей шпане, какую уже не устраивали квартирные кражи. Они уже делали налеты на инкассаторов, грабили кассы, комиссионки. И Левка через два года снова попал под суд. На этот раз его приговорили к восьми годам заключения в зоне усиленного режима. И парня повезли на Урал. Но по дороге, убив охранника, решили сбежать втроем. Их быстро поймали. И, добавив по пятаку к прежнему приговору, продлили маршрут до Магадана, в зону особого режима, где содержались рецидивисты.

Бесконечные этапы и нары, окрики и брань охраны, вонючая баланда, вши и холод постепенно сделали свое, и Лева в свои двадцать пять походил на старика.

Вместе с другими зэками он прокладывал дороги от Колымской трассы к Сусуману, Сеймчану, в поселки и закрытые рудники, где золото добывалось для оборонки.

Работать здесь было неимоверно тяжело. Какие там условия? Никто из живых не выдержал бы на пятидесятиградусном морозе в резиновых сапогах и вставшей коробом на плечах телогрейке. Лом прилипал к рукам и снимал кожу с ладоней. О рукавицах и не говори. Грызи землю хоть зубами и молчи. Сколько мужиков, обморозив легкие, падали замертво на ходу… Их откидывал ногами конвой, как бревна, чинившие помеху. На мертвых налетали волчьи стаи. Их даже не отпугивали, а конвоиры называли зверюг сестрами милосердия.

— Будешь сачковать, живо к ним отправлю, познакомишься поближе! Отсюда тебе не смыться! — ухмылялись конвоиры.

— А как жить? Неужели не увижу волю? Не дотяну! Нет! — озирался Левка в ужасе.

Никто во всем бараке даже не догадывался, как боялся он смерти на волчьих зубах. Но среди зэков Левка был иным. Он никогда не хандрил, не впадал, как многие, в истерику, и вскоре его назначили бригадиром. Левке сделали соответствующие наколки свои же зэки. За всех убитых, за каждый год приговора и особую — колымскую, как печать, на груди поставили — заходящее за море солнце и скалы — голые, как беда. Над всем этим безобразием выкололи кривыми, по пьяному, буквами — Колыма. Кто сюда попал, тот здесь и останется. Какая разница — кривые иль косые буквы? Все равно волкам. Они не смотрят и не разбираются в татуировках, наколках. Им лишь бы было кого сожрать…

Левка знал, амнистий и помилований в этих зонах не бывает, и на чудо не надеялся. Трижды пытался он сбежать из зоны вместе с двумя мужиками, отбывавшими сроки за убийства. В первый раз — слякотной весной Левушка сам убил двоих охранников возле барака. Забрав у них оружие, ушли из зоны, подрезав колючую проволоку. Но, едва вышли на марь, их окружил волчий выводок. Двенадцать волчат и волчица взяли в кольцо. Оно сужалось с каждой секундой, пришлось отстреливаться. В зоне услышали стрельбу, подняли переполох и послали погоню. Вскоре беглецов окружили солдаты охраны.

— Стреляй! Чего с ними цацкаться!

— Не-ет! За ребят врубим! Пусть сами смерть звать начнут, как спасенье! Поиграем с ними.

— Гони в зону пидоров! Спускай собак!

Эти три километра пути запомнились навсегда. Тут-то и познал Левушка игры охраны. Ни шагу не _ сделал своими ногами. Все — на сапогах солдат. Его пинали, поддевали, откидывали под брань и хохот. Били прикладами и кулаками. Их рвали озверевшие овчарки, обмочив каждого с головы до ног. Когда зэки уже не смогли встать на ноги, уже перед зоной охранники прострелили им ноги и заволокли в штрафной изолятор. Через месяц их вытащили в больничку. А вскоре снова втолкнули в барак и погнали на работу.

Но через полгода, уже с пятью ворами, Лева опять ударился в бега. На этот раз он убил трех охранников. Но… Уйти не удалось. Замкнул собою проволоку один из фартовых по неосторожности, а может, поспешил. Снопы искр осветили зону. Охрана по тревоге быстро выловила беглецов и снова сунула в штрафник избитыми до полусмерти.

На груди и на руках Левки прибавлялись новые наколки — знаки колымской трагедии.

В третий раз он намылился в бега, когда общий срок по приговорам перевалил за полусотню лет.

Как хорошо все складывалось. Даже пятерых охранников уложили втроем. Справились с погоней. Миновали марь. Ни одного волка не встретили. Но только вышли к реке, развели костер, чтобы обсохнуть, тут их и засекли с вертолета. Связанными вернули в зону. Измотав до потери сознания, оставили коченеть на обледенелом дворе. До утра дожили лишь двое..

После этого Левушка не рисковал мылиться в бега. Понял — не судьба. И, получив на плечо клеймо мокрушника — отпетого убийцы, стал ждать милости от судьбы.

И дождался — письма от Ляльки. Ей он написал перед последним побегом. Сказал, что она была и есть — единственная, любимая… Но он не может быть с нею, потому что… И признался во всем.

— Я не доживу до встречи с тобой! Все потому, что не заслужил ее. Я не имею права любить тебя! Ты — свет и солнце, смех и счастье. А я — горе. Нельзя мечтать о несовместимом. И все ж люблю тебя. Прости! За все и за это письмо. Возможно, когда получишь его, меня уже не будет среди живых. Но и под землей и на небе я буду любить тебя! Ты — самая лучшая на земле! Прости меня…

Он не ожидал ответа. Ну кто он в сравнении с нею? Но… Она приехала. Вместе с отцом. В Магадан, а потом в зону. И Левушку вскоре забрали на медицинское обследование, обнаружили туберкулез в опасной для окружающих форме и отпустили на волю.

Лялька вместе с отцом ждали Левушку у ворот зоны. Его тут же усадили в машину, увезли в Магадан, оттуда — в Одессу.

Уже из аэропорта он не поехал к матери, а сразу к Ляльке, вместе с нею и отцом. Он понял, чем обязан им обоим, и клялся, что никогда больше не свяжется с дурной компанией, прекратит воровать, будет работать, забыв все прежнее. Никогда не отступится от своего слова, если Лялька станет его женой. Она согласилась сразу. Но отец… Он был потрясен. Он помогал Левушке как другу детства своей дочери, а он…

— Ну и нахал! — вышел из комнаты, хлопнув дверью.

— Лялька, милая девочка! Но я и вправду люблю тебя! Ни на что не рассчитывал. Видит Бог! А теперь, когда я на воле, отец лишает самого главного! Зачем мне воля и жизнь без тебя? Уж лучше б я умер в зоне! Он показал мне сказку, но не дает войти в нее! Разве я не заслужил — всем пережитым? — целовал руки, ноги девушки. Та, зная характер отца, лишь плакала. — Уговори его сама! Я всю жизнь стану носить тебя на руках. Лишь бы ты согласилась.

И девушка решилась поговорить с отцом.

Тот слушать ничего не хотел. Топал ногами, стучал кулаками по столу. Кричал так, что стекла в окнах дрожали. Обзывал обоих и самого себя за помощь, какую не стоило оказывать в той командировке — случайной и роковой.

Лялька встала перед ним на колени:

— Я люблю его!

— Вон с моих глаз! — кричал отец.

— Я наложу на себя руки, если ты не отдашь меня за него! Никто другой не нужен! — пригрозила дочь.

Он знал ее характер. Если она сказала — свой слово сдержит.

— Иди за него, если своя семья не дорога. И ни шагу на порог! Знать вас не хочу! Обоих! Я не могу вам мешать и не хочу признавать! Уходите! Нет меня никого!

В тот же день. Лёва привез Ляльку к матери. Та враз признала и полюбила девушку, не постыдившуюся ее сына, вызволившую его на волю.

Без свадьбы и огласки, тихо расписавшись, зажили втроем в двухкомнатной квартире.

Лялька, понимая, что отец не скоро простит ее, закончила курсы медсестер и подрабатывала в санатории. Работала она там через два дня на третий. А в свободные два дня училась торговать на базаре.

Нелегко и непросто далась ей эта наука. В те годы она не материлась, не умела ругаться, краснела от каждого замечания, не умела обвешивать обсчитывать, грубить.

Но бабы рынка быстро помогли. Обучил всему, показали в деле, как нужно работать с покупателями. И мужику, открывшему рот на одну из женщин за недовес, надели на голову миску с ягодами. Обматерили и обозвали так что он свою тещу в сравнении с ними счел за ангела.

— Учись, Лялька! Деньги у толпы надо зубами выдирать. Зазывай, расхваливай товар! Уламывай Заговаривая зубы, отвлекай внимание людишек от весов и рук. Никогда не давай сдачи до копейки. Говори, что нет мелочи. Пересыпаешь в сумку иль пакет с весов, не забудь, сбрось в ящик для себя то, чем торгуешь. Скоро сама поймешь, кого покупателей, на сколько можно облапошить. Помни, нет покупателей хуже стариков. Эти — ковыряться в ящиках будут целый час, а купят на копейки.

— Во, гляди, какая баба прет? Она свое пузо руками не обхватит. А сумки! Их не всякая кобыла увезет. Эта много купит. И мелочиться не станет. Любит пожрать. Ее хорошо наколоть можно. А ну, давай, обслужи ее!

— Во! Вишь, десятка в кармане! Теперь следующую! Вот эту!

Но следующая чуть не натянула Ляльке на голову тазик с грушами, когда увидела, как продавец взвесила вместе с грушами свою руку. Обозвала, выкинула все из сумки и ушла матерясь.

— И хрен с ней! Ее в другом месте точно так обслужат. За всеми не углядит. Пусть знает, нам тоже жрать охота! — учили бабы. И вскоре Лялька общеголяла, превзошла своих учителей. Ее голос был слышен даже на Дерибасовской. Ох и орала баба, зазывая покупателей! Ох и ругалась с ними! Чуть что не так, не по ее — глаза как пули становились. Того гляди, пристрелит на месте!

— Что? Где ты увидел гнилое яблоко? Сам ты плесень, старый мудак! Лягушачий понос! Недоносок мартышки! У себя в штанах пошарь! Вот где все сгнило, прокисло и облезло! Пили отсюда — срака от макаки! — орала Лялька, а продавцы-соседи валились со смеху под прилавки.

Сколько раз изруганные, опозоренные покупатели забывали кошельки возле Ляльки. Она их мигом прятала. Случалось, возвращались, спрашивали, требовали свое. Но где там? Кто с Ляльки размечтался получить копейку, тот терял рубль: Она не только не любила, она не умела отдавать. Деньги липли к ее рукам. И баба приносила домой столько, что семья могла безбедно жить неделю за день Лялькиной работы на базаре. Из санаторок она приносила лекарства, марлю, вату и даже продукты. Лялька обязана была снимать пробу на кухне. И чтобы она не придиралась, повара делились с нею.

Левушка устроился рыбаком. И не только хорошо зарабатывал, а и снабжал семью рыбой.

Только за первый год в квартире была заменена вся мебель. Появились ковры и паласы, люстра и дорогая посуда. Телевизор и видеомагнитофон Женщины ходили в доме нарядными, как на празднике. А тут и Лялька забеременела.

— Если еще с годик, машину купили б! Да теперь с нею подождать придется, — посетовала она при муже.

— Что ты, милая? Какая машина малыша заменит? Если хочешь, поднатужимся и купим. Но стоит ли? Давай ребенку нужное приобретем! — предложил тихо.

— Нет! Я докажу отцу, что мы и без него не пропадем! И жить станем не хуже, чем он! Подумает отказался от нас! Я ему позвонила, он, как узнал где работаю, обругал и трубку бросил. Стыдно ему за меня. А я что? В ногах у него всю жизнь будет ползать милостыню просить? Мне не стыдно! Я работаю, как все! И утру ему нос!

— Лялечка! Мы и так много успели. Не спеши моя девочка! Все у нас будет! — успокаивал жену И та, выплакавшись, согласилась с мужем.

Левушка никогда не обижал жену. Он берег ее баловал. С каждой получки покупал подарки ей матери. В доме никто не плакал. И даже заледеневшая от пережитого мать начала оживать и оттаивать. Она понемногу снова взяла себя в руки, стала следить за собой, приучая невестку к тому же. Но та, работая на базаре, не признавала лишних трат на краски, лаки и духи. Одевалась просто, чтоб не вызывать зависть у окружающих. Потому не слушала советов свекрови, жила по-своему. Но никогда не спорила с нею и не грубила. Она любила ее, как свою. Та переживала за Ляльку, чтоб не родила ребенка прямо на базаре. А женщина, смеясь над ее страхами, отвечала:

— А что в том плохого?. Сразу в люди выйдет. Если в меня — директором базара будет! Хоть девка иль мальчишка! Будет знать, как жить надо, и за себя сумеет постоять! Чуть подрастет, если в Левушку удастся, пойдет на рыбалку. Тоже хорошо! Голодным не останется,

— Если в деда? В твоего отца?

— Не надо! Не хочу! С таким характером в жизни трудно, — отворачивалась Лялька.

Она спешила заработать побольше. Она знала, что с ребенком ей придется просидеть дома не меньше года. И… Мать, словно в зеркало смотрела, Лялька родила ребенка на базаре.

Еще утром заломило у нее в пояснице. Баба подумала, что это результат вчерашнего дня. Поносила ящики с фруктами. Грузчики не ко времени забухали. Не в состоянии были разгрузить машину. Она сама взялась. Не оставлять же грузовик с товаром за воротами, да еще без охраны? Вдвоем с водителем до темна работали. Устала до чертей. Ночью закончила стирку. А вот теперь… Низ живота разрывает боль. Баба за прилавок ухватилась. Куда там покупателя обслужить? Самой бы кто помог. Ни лиц, ни весов не видит. Свалилась вниз под прилавок, взвыла не своим голосом от жутких схваток, а они — одна за другой, без передышки. В глазах темно.

— Эй, Лялька! Что с тобой? Иль родить решила? Так твоему мальцу на пеленку доллар не напечатали, чтоб таким хватом, как ты, стал. Ну не дури, вставай! — хотели поднять бабу. Но… У Ляльки уже отошли воды.

— Врача! Неотложку! Скорее! Ну, хоть кто-нибудь! Женщина рожает! — растерялись продавцы соседи.

— Женщина! Это бандерша! — сплюнул какой-то мужик, проходя мимо.

— Таким же гадом просрется! — обронила баба заглянув под прилавок.

Лялька лежала на земле, широко открыв глаза. Как много неба и солнца, как мало воздуха. Боль подкатила к сердцу. Кажется, тело лопнет.

— Бабы! У кого полотенце чистое иль халат Давай сюда скорее!

Через час Ляльку с сыном привезли домой на такси. Усталая, бледная, она впервые лежала в по стели среди дня.

А вечером, когда вернулся с работы Лева, узнал о рождении сына, радости не было конца.

— Ну что ж делать, коль так случилось? Родился на базаре! Настоящий одессит! Этому палец в рот не клади — голову откусит! — смеялась Лялька забывшая все неприятное.

И вот тут впервые насмелился Лева. Позвони отцу Ляльки, решил порадовать, что тот стал де дом. Но никто не поднял трубку. Даже глубоко ночью не ответили.

— Видно, с иностранцами встречается. Или море. Вряд ли он обрадуется внуку, — покатилась слеза обиды по щеке Ляльки.

А через день весь город узнал, что в своей квартире от сердечного приступа скончался капитан морпорта Одессы.

— Был бы кто-нибудь рядом, дал бы лекарств воды, вызвал бы «скорую помощь» и жил бы человек

век еще много лет. А так, один мучился всю жизнь. Вот и умер…

— У него дочка была. Куда делась?

— А разве дочка человек? Вышла замуж — и все на том. Только ее и видели. Забыла отца, бросила. Хотя он ей всю жизнь отдал. Растил вместе с матерью. Не женился во второй раз, чтоб мачеха не обидела. Оно вишь, как отблагодарила? То-то и оно, какие они, нынешние детки, — гудела на каждом перекрестке Одесса.

— Куда ж его жена делась?

— Говорили, померла она. Рак груди в запущен- ном состоянии. Не смогли спасти.

— Вот тебе и богатые люди! А дохнут, как мухи в дихлофосе! Мы хоть и не куркули, но дышим.

— А дочке теперь все перейдет? — полюбопытствовал кто-то.

— Кому ж еще? Не нам с тобой!

Лялька пошла проститься с отцом. Его хоронило морское пароходство, где ее, как дочь капитана порта, знали все. Пришел и Лева. Лялька молча долго плакала у гроба. А когда пошла к выходу, ее нагнал начальник пароходства и попросил зайти к юристу. Тот ей дал прочесть завещание, написанное рукой отца за полгода до смерти. В нем он просил передать все свои сбережения и имущество курсантам морского училища, сиротам. О ней, о дочери, в завещании не было сказано ни слова. Он навсегда вычеркнул ее из своей памяти.

У Ляльки дома началась истерика. Левка всю ночь успокаивал жену, уговаривал взять себя в руки хотя бы ради сына. Лишь к утру утихли рыдания, и женщина смогла говорить спокойно:

— Ты знаешь, чего мне стоило уговорить его помочь тебе, поехать в Магадан? Я целых полгода стояла перед ним на коленях. Напоминала все то доброе, что сделал ты для меня в детстве, как оберегал и скрашивал одиночество, защищал, как родную сестру. Он согласился взять меня в командировку, но потребовал слово, что я не выйду за тебя замуж, потому как он — слишком неравный и порочный в глазах его окружения и высшего общества Одессы. Я дала слово. Надо было одолеть хотя бы первую ступень и вырвать тебя на волю. А уж потом — вести разговор дальше. Но на продолжение его не хватило. Он был слишком закомплексованным и считал, что я опозорила его. По сути, он хотел сам устроить мою жизнь, выдав замуж за кого-то, чей отец или мать по рангу и положению были бы равны ему. Таких кандидатов хватало. Но… Я отказалась. И он не простил.

— А разве ты жалеешь о своем согласии стать моей женой? — встревожился человек.

— Ну что ты! Я счастлива…

— Зачем же плачешь?

— Обидно. Ведь он не верил, что я всерьез тебя люблю. И, как мне кажется, сам не любил никогда. Женился по расчету, выбрал достойную по положению, и все на том. Он жил, как луна. Светил, но не грел никого. А коль такой сам, он и другого не поймет. Но людям не объяснишь. Обсирают меня на каждом углу, все кому не лень. Да не нужна его квартира, вещи и деньги! Чего они стоят? Я и сама бы не взяла. Мне б тепла чуть-чуть. Но от него и этого никогда не видела. Жила по режиму, как та породистая собака, что имелась. Нас с нею в одно время кормили и прогуливали. Ни ее, ни меня никто не погладил, не взял на колени. А так хотелось тепла. Я получала его от тебя. От первого и единственного. Может, потому и полюбила сразу, с детства и навсегда. Но отец не понял. Он признавал

материальные ценности. Другое было чуждым его восприятию. Вот так и прожил, как забытая свечка. Все было, кроме огня и тепла… Он думал, что наказал меня? Нет, Лева! Его Бог покарал! За гордыню! Дал такую смерть, какую он сам себе подготовил. И никто не мог ему помочь. Оттого не жаль ничего, кроме того, что, умирая, не узнал, что стал дедом. Хотя и это вряд ли образумило бы его — вздохнула Ляля.

Левка тогда даже значения не придал выходке тестя. Он знал, что тот не признавал его и не смирился с браком своей дочери. Стараясь помешать, позвонил зятю накануне росписи и предложил встретиться у него дома вечером.

Лева пришел с бутылкой коньяка, сияющий, довольный, отмытый до блеска. Он предполагал совсем другую тему для встречи. Ведь Лялька выбрала его. И войдя в квартиру, протянул руку для приветствия, но тесть не пожал, сделав вид, что не заметил, предложил пройти на кухню, где, кроме пепельницы, ничего не стояло на столе.

Лева присел на предложенный стул, заметил льдинки отчужденья в глазах хозяина, понял, разговор будет жестким:

— Скажи, зачем тебе моя дочь?

— Я люблю ее.

— Это старая избитая песня. Тебе ли говорить о любви после стольких лет на Колыме? Не трепи это слово! Не кощунствуй! Ты не способен на истинное чувство и не сможешь стать мужем дочери. Ты женишься на ней обдуманно, из корысти, в расчете на мою помощь и поддержку, чтоб жить безбедно? Ничего из твоих фантазий не получится! И сразу говорю, зря мечтаешь!

— А мне от вас ничего не нужно. Я получил Лялю! И все. Напрасно считаете меня каким-то крохобором. Да! Я сидел. Но ни имени, ни совести не потерял!

— Откуда они взялись? Да ты их никогда не имел. Совесть бывает у порядочных, а не у тех, кто полжизни скитается по зонам! Как ты посмел сделать предложение моей дочери? За все, что получил, — отблагодарил? Опозорил меня и дочь, да еще считаешь, что ничего не случилось? Ты — негодяй! Мерзкий, пакостный тип, какого нельзя было пускать в дом!

— Ляля иного мнения! — стал терять терпенье Лева и, чтобы не сорваться на ответную грубость, отвернулся к окну.

— Я настаиваю! Верни дочь!

— Ее силой никто не держит.

— Ты ее увез, ты и привези!

— Вы что? Считаете меня за идиота? Чтоб я оторвал от себя жену, да еще и доставил сюда? Ну уж вы слишком хорошо обо мне думаете.

— Ты сказал — жена? Она без росписи легла с тобой в постель!

— Она моя! Я только с жизнью вместе лишусь ее.

— Молчи, подонок! Моя девочка по глупости попала в твои сети. Ты прикрылся ею, нашим именем!

— Хватит болтать! Я не хочу слушать этот треп! Кто вы такой, чтоб плевали мне в лицо? Чем вы кичитесь? Своею должностью и положением? Плевать я хотел на них! Что прожито и пережито самим? Да ни черта! Вся жизнь, как у Христа за пазухой! Недаром ни сединки, ни морщинки, на руках ни одного мозоля, как у бабы! Старый фантик, мыльный пузырь! Один раз в жизни помог, а сколько гонору! До конца жизни свою щедрость не продохнешь! Настоящие мужики — выручая иль помогая, молчат о том, не попрекают. А ты все уши прозудел! Скажи, сколько ты потратил? Я верну! Но хватит тыкать в зубы своей помощью, благодетель! — встал Лева и направился к двери.

— Послушай, ты! Я не таких ломал! И с тобою разговор может стать коротким! Отступись от дочери! Тебе не сложно сыскать другую. А у меня она одна!

— Я не держу ее на цепи. И когда образумишься, она будет приходить к тебе как к отцу. А сломать меня никому не удастся. Я сам умею! Станешь грозить или пытаться, убедишься на своей шкуре! Расколю, как гнилой орех! Понял?

— Сколько тебе нужно за Ляльку? Откажись от нее! Давай по-мужски! Никто о том не узнает. Верни мне дочь.

— Я никого не покупал и не продаю! Лялька — моя жизнь! Сколько она стоит, определи! Только смерть ее отнимет у меня. Но тебе того не дождаться! — вышел в дверь, не оглядываясь и не прощаясь.

Ляльке он не сказал ничего. Она по виду мужа поняла, что разговор с отцом был жестким и расстались они врагами.

Жена, родив сына, побыла с ним дома до года. А когда малыш встал на ножки и пошел, Лялька уговорила свекровь оставить работу в школе и сидеть дома с внуком. Мать согласилась. И жена снова торговала на базаре, работала в санатории. Через год они купили подержанную машину и радовались, что стали жить не хуже других.

Левушка, в отличие от рыбаков, не выпивал. Он отдавал жене всю зарплату до копейки. Человек держал свое слово во всем. И Ляля ни разу не пожалела, что вышла за него замуж.

Она без страха родила второго сына. Конечно, после пяти лет работы на базаре в ней мало чего осталось от той прежней, робкой и застенчивой, какую привел в дом впервые.

Лялька стала напористой, хваткой, грубой. Дома у нее все в руках кипело. Она вставала раньше матери и ложилась позже всех. Но никогда не жаловалась и не сетовала на свою судьбу.

Левка, помня, что отец ей ничего не дал, сам одел и обул жену. Каждый месяц покупал ей золотые украшения. И теперь жена имела все, о чем могла мечтать женщина.

Но однажды… Этот шторм не предсказали синоптики. Не заметили иль прозевали надвигавшийся ураган? Он возник так внезапно, что даже старый боцман не приметил, когда и откуда зависла над морем эта туча. Вмиг стало темно и свирепый ураган поднял такие волны, что судно взвыло всеми шпангоутами, стало валиться с борта на борт.

— Поднимай сети! — растерялся капитан, обматерив метеослужбу порта.

Лебедка, скрипя и задыхаясь, волокла из моря снасти, рыбаки помогали ей вручную, еле удерживаясь на палубе, держась за поручни.

— Живей, мужики! — поторапливал капитан из рубки. И ждал, когда сети лягут на корму, чтоб тут же развернуть сейнер привычным курсом — к причалу, домой.

Казалось, прошла вечность, пока сети закрепили на корме и судно стало разворачиваться, чтобы лечь на курс. Вот тут и подстерегла беда. Волна подхватила сейнер, подняла высоко и со всего размаху швырнула вниз, накрыв собой. Судно перевернуло на борт. Но уже следующая волна поставила его кверху дном.

— Оверкиль, — округлились глаза Левки, уже барахтающегося в воде. Его, как и других рыбаков, смыла в море огромная волна.

Человек, попавший в такую ситуацию, всегда удержится на воде, если видит рядом свое судно целым и на ходу. Оно — спасение и жизнь. Когда сейнер в оверкиле — надеяться уже не на что. Неоткуда подать сигнал СОС. Нет палубы под ногами. Да и какой там сейнер? Самому не выжить…

До берега — пятнадцать миль. Почти тридцать километров. Да и где он, этот берег? Его не видно. Сплошные волны и озверевший ветер.

Поначалу он видел троих рыбаков. Их расшвыряли волны так, что даже непонятно стало — живы ли они?

Рядом с Левой в волне бревно ухнуло. Такое угодит — мало не покажется, враз на дно отправит. А дома — два сына ждут. Старшенький уже бегом носится, а вот младший совсем малыш. Ползает в кроватке, на ноги еще не встал.

«Как жалко их! Неужели никогда их не увижу?» — пожалел сыновей, и вдруг так захотелось жить… Он греб наобум, стараясь всеми силами удержаться на воде. Хотя оголтелые волны носили его на своих плечах, как пылинку, человек заставлял себя не паниковать.

«Когда-то наступит утро, — уговаривал себя. А второй голос откуда-то изнутри смеялся ехидно: — Это утро не для тебя. Ты попробуй пережить ночь. Предстоящий рассвет увидят не все…»

Лева глушил тот голос. Он знал, сильный шторм длится недолго. Трудно лишь выжить.

Накрывает волна человека, обрушив на голову и плечи сотни тонн воды, крутит в зеленой ярости ослабшую жизнь. Сколько проглотил соленой горечи? Уже не счесть. Сама жизнь не мила стала. Куда и как грести, если нет сил, не видно берега в кромешной ревущей тьме.

— Господи! Помоги вернуться к детям! — попросил впервые Бога, уже не веря, что эта просьба исполнима.

Он не знал, сколько носило его в круговерти волн. И вдруг что-то очень больно ткнуло в бок. Лева подумал, что его ударило бревном, крутившимся неподалеку. Теперь уж не разглядеть. И внезапно на гребне волны, подхватившей его, увидел лодку.

Как он в нее перевалился, уже не помнил.

«Будь что будет», — мелькнуло в угасающем сознании…

Его нашли на третий день на берегу, без сознания, с рассеченным плечом, полуживого. Рядом с Левой, шагах в пяти, валялись обломки лодки с его судна…

Ляля не спала всю ночь. Она ждала известий о муже в диспетчерской. Но судовая рация молчала, не отвечая на позывные берега.

— Успокойся! Твой — не новичок! Этот шторм не первый в его жизни — выплывет! Иди домой, к детям, — успокаивал старик-диспетчер. Но тревога в душе росла с каждой минутой. Как дожила до утра, сколько выплакала, знала только она.

Шторм стих лишь к вечеру следующего дня. И тогда береговая охрана стала проверять приливную полосу. Нашли пятерых с судна, где работал Лева. Но ни его, ни капитана не могли отыскать.

Лишь на следующий день увидели.

— Живой ли?

— Сейчас гляну. Кажется, дышит, — начали откачивать. И человек застонал.

— Живой! Надо жене и матери сообщить. Самого — в больницу. Вызови машину за ним! — дал распоряжение командир отряда береговой охраны. Вскоре Леву, привезли в больницу. Рядом с ним — трое с его сейнера.

Четверо живых, трое погибших в шторме. Среди них — капитан. Всего два месяца до пенсии оставалось человеку.

— Лева! — ворвалась в палату Лялька. Вихрем влетела, как ураган. На лице радость и слезы — все вперемешку. Зацеловала. Ни о чем не спрашивала. Не отрываясь смотрела на мужа, схватившись за руки, словно боялась, что недавний шторм попытается отнять его даже здесь, в палате.

— Левушка, милый, родной мой, жив! — радовалась женщина. А через неделю, забрав его домой, сказала настойчиво: — Хватит моря! Списывайся, уходи, работай на берегу. У нас дети! О них подумай!

— Ну уж нет! Что я, баба, сидеть на печи? Да и сколько заработаю, что домой принесу? — огрызнулся впервые.

— Чуть на гроб не заработал! Уходи, проживем. Не могу больше так. Детей пожалей.

— Коль суждено жить, никакой шторм не возьмет. У всякого своя судьба, и не проси, — нахмурился Лева. Осерчал и на мать: — Я на Колыме жив остался. Чего завелись? Чем пугаете? Сказал, в море пойду, и все на том!

Но медики, осмотрев Левушку, не дали согласия на его работу в море. Сказав, что по состоянию здоровья ему и на берегу нужно выбирать работу полегче хотя бы на три — пять лет.

Лева был ошарашен их приговором и, не поверив, проверился в городской поликлинике. Те результаты оказались жестче.

— Нельзя вам в море! — сказали врачи.

— Нельзя? Но как жить без него? — сник человек.

Ему, как многим, казалось все годы, что море держит его лишь заработками. Но оставшись на берегу, понимали, что дело не только в деньгах, есть другой, необъяснимый магнит, какой тянет неодолимо в море каждого, кто хоть однажды вышел в него и впитал в себя.

На словах никогда не услышишь от рыбаков доброе о море. О нем, как о женщине, лучше молчать. Истинное к морю проявляется в разлуке… Даже короткая передышка на берегу — срочный ремонт судна в доке и… Теряют над собою контроль, становятся раздражительными, вспыльчивыми, злыми, торопят ремонтников.

Могли бы хоть эти дни отдохнуть в семье, побыть с детьми и женами. Ведь до бессонниц скучали о них в море. А пришли с моря и через пару дней снова туда тянет. Сердцу не прикажешь. Береговая любовь — короткая.

Побыв с семьями совсем немного, забывают об отгулах, бегут в порт на судно. Никто их не зовет, кроме сердца… Сами берутся помогать ремонтникам, хотя их и не просят, бесплатно, лишь бы скорее уйти в море…

Только на берегу познается истинное отношение рыбаков и моряков к морю. Свою судьбу в нем не называют работой, только жизнью, и неспроста. Лишить их моря — значит отнять жизнь…

Левка не стал исключением. И, узнав, что медики «зарубили» ему рыбалку, поначалу не поверил и ходил как оглушенный. Он не знал, куда себя деть. Одолела бессонница и апатия к жизни, все потеряло свой смысл. Он уходил из дома надолго, сидел на берегу, вздыхал.

— Левка! Тебя берут в ремонтный цех на верфь, — сказала Лялька. Но он не услышал.

— Лева! Надо: на работу устраиваться. Мне одной тяжело, — уговаривала жена, заметив, что муж стал выпивать. Она все чаще стала приводить его с берега пьяным. Утром он обещал ей устроиться на работу, взять себя в руки и… не мог. Море оказалось сильнее.

— Лев, я не хочу больше так жить. Мы уже продаем вещи. Не удается свести концы с концами. Хватит вздыхать, встряхнись! Одумайся! У нас дети! Гляди, какими они стали? Бутылками начали играть. Соседи смеются! — плакала Лялька. И не выдержала: — Все! Ухожу от тебя! С детьми! Навсегда! Нет больше терпения! Сколько можно! Мы остались голые! Квартира, как сарай! Все продано! Живи сам! Видно, был прав отец! — собирала вещи. Она уже договорилась насчет комнатушки, какую решила снять для себя и детей.

— Ты всерьез уходишь? — глянул на жену удивленно.

— Дальше не могу, Лева! Мы опозорились на весь город. Ты не первый, кому пришлось уйти с моря. Но они не опустились, не спились, как ты! Дети тебя стыдиться стали… Живи сам, я не могу с тобой. Детей растить нужно! При живом отце сиротами станут, — заплакала баба.

— Дети, к вам можно войти? — постучала мать, впервые услышавшая ссору. И вошла робко: — Что случилось? Вы поругались?

— Ляля с детьми уходить собралась от нас, — ответил Левка, вздохнув.

— Оно немудрено. Подпортился ты, сынок! Спасибо ей за терпение. Все ж пять лет ждала, когда образумишься. Но… Выход есть. Я не решалась вам свое навязывать. Да только иного решения не вижу. Левушкина болезнь называется морской тоской. Ею многие хворают. Иные умирали на берегу. Таких немало в городе. Но есть средство избавления от нее. Оно единственное — переезд. В другой город, подальше от моря, насовсем…

Лялька рот открыла от неожиданности. Лева обдумывал молча.

— Я так хочу, чтобы у нас все наладилось. Чтоб жили все вместе, как прежде. Чтоб внуки снова смеялись, а Ляля не плакала по ночам. Не уходи, дочка! Не бросай! Давайте уедем отсюда в другой город. В Россию! К лесам и березам, к людям, какие не знают нас… Продадим квартиру, купим домишко с огородом и садом, начнем все заново. Постепенно жизнь наладится.

— А где возьмем деньги на переезд? Нет их у нас, — вздохнула Лялька.

— Переезд сожрет половину стоимости квартиры, — заметил Лева.

— Тебе ли торговаться? Семью теряешь, сынок! Кто ты без нее? Это последний шанс! — всхлипнула мать. Лялька, раздумав уходить, подсела к мужу:

— Ну как решим?

— Согласен! Но куда?

— Давай в глубь России.

— Конечно, не в Москву! Там жилье лишь на кладбище сыщем! Слышал от рыбаков, почем там квартиры! Нам и на туалет не хватит. Надо в провинцию, где прожить проще, — предложил. Лева.

— Только купите дом, чтоб сами были хозяевами. С огородом и садом! Так все же проще, — посоветовала мать, уверенная, что дети, обдумав, согласятся с нею.

Вечером все бурно обсуждали, куда переехать.

— Вы сначала найдите покупателя на свою квартиру или приценитесь, чтоб знали, чем будете располагать. На эту сумму ищите жилье, — советовала мать.

— А кто поедет выбирать место? Дом? — спросил Левушка.

— Ты и поедешь! Узнаешь насчет работы обоим. Дом приглядишь, приценишься, поторгуешься, — предложила Лялька.

— Я не умею. Лучше ты. Одно боязно — тебя отпускать из дома. Время теперь тревожное.

— А ты не бойся! У меня на базаре каждый день война. Но живу. И ничего, — рассмеялась баба.

Через неделю сделали выбор. Поговорили с отдыхающими в Одессе. Те не стали скрывать ничего. Обо всех плюсах и минусах своего города рассказали:

— Жилья теперь много продается повсюду. Но ведь и оно разное, и цена. Снабжение — хорошее. Недостатка ни в чем нет. Были б деньги. Заработать их везде трудно. Но ведь живем, хоть и не без проблем. Нынче все на жизнь сетуют, это болезнь общая. Да толку от того? Слезами пожар не потушить и дело с места не сдвинуть. Захочешь жрать — рукава засучишь. А трудяге — сам Господь подает…

Понравились эти люди Левушке. А тут и у Ляльки в санатории — двое военных из этого города оказались. Рассказали о нем подробно. И хотя весь свет исколесили, оба решили, выйдя на пенсию, остаться там:

— Знаете, он на душу не давит. Мы возвращаемся туда после долгих учений, командировок и чувствуем себя дома. Такое ощущение, что здесь всю жизнь прожили. Хотя всего три года прошло.

— А чего ж сюда приехали? Иль там у себя отдохнуть негде? — перебила Лялька.

— Там места отдыха лучше ваших! А и мы не отдыхаем — долечиваемся после Чечни. Врачи предписали морские ванны. Они нам давно поперек горла стоят. Но с медиками не поспоришь. Подчинились. Еще две недели промучаемся и домой. Трудно тут у вас! Даже нам — военным, невмоготу. Крикливо, суетливо, грубо, грязно и воровито! Все за деньги! Для души ничего не осталось. Дышать нечем!

Лялька после услышанного не раздумывала. И через неделю уехала искать для семьи пристанище, спасенье, новую долю.

Левка с перепугу пить бросил. Ведь мог все потерять. Хорошо, что мать подсказала. И жена согласилась. Но как-то сложится у них на новом месте? Все ли разузнает жена? А может, ей не понравится там? Тогда придется искать другой город…

Человек себя заставлял заниматься делом. Он уже точно знал, сколько возьмет за свою квартиру. А тут бывалые мужики подвернулись:

— Купи автобус, Лев! По дешевке отдадим! В нем и семью, и багаж увезешь. От места и до порога. Да и там на нем колымить станешь. Перевозками сухопутными займешься. Всегда на кусок хлеба заработаешь. А у нас кооператив развалился. Все имущество с молотка продаем. Он хоть и не новый, наш «пазик», зато после капиталки, на ходу. Ты с ним горя знать не будешь. Если поездом семью вывозить и багаж, ей-богу, еще больше потратишь, — уговаривали Леву, но тот ждал жену.

Лялька приехала через две недели и с порога объявила, смеясь:

— Едем!..

А через десяток дней, оседлав рыжий автобус, семья покинула Одессу.

Лялька перед, отъездом побывала на могиле отца. Левушка последний раз навестил море. Сыновья простились со сверстниками во дворе. Мать, навестив кладбище, попрощалась со всеми родственниками. В школу не пошла. Там выросло другое поколение, какое она перестала понимать.

Левке понравилось новое место. Он долго осматривал дом. В своем — собственном, не жил никогда. Первые дни спал до обеда. Наслаждался тишиной улицы, громкоголосым пением петухов. Тут редко проезжали машины, потому детский смех звенел громко почти в каждом дворе.

Уже в первую осень собрали с огорода столько картошки, что ее хватило на всю зиму. Капусту и лук, чеснок и морковь, свеклу ели до самой весны. А уж яблок и груш было столько, что даже в лучшее времена не имели таких запасов.

Левка и теперь решил не оплошать. Уже выбрал место для теплицы, где вздумал выращивать свои помидоры и огурцы.

«Вот только с соседями у меня не клеится. Это уж точно, — думает Лева и морщится, глянув за окно. Там снова дождь льет, как из лейки. А ведь хотел завтра с огородом разделаться, докопать его. А уж Лялька с матерью и детьми — в один день с посадкой управятся. Но где там? Погода все планы спутала. Соседям родня помогает. Да и друг другу. Нам никто. И не помогут теперь. Селиванов быстро растреплет про наколки. У него вода в жопе не задержится. О каждом охраннике, какого убил на Колыме, расскажет по-своему. Ему поверят. Он в городе — свой. Тут родился. А мы еще долго приезжими будем. Вот и докажи, что не убийца я, а рыбак! И приехал сюда не с Колымы, а из Одессы! Надо ж как меня угораздило рубашку снять? У себя никто на это внимания не обращал, все знали. А здесь? Вон новую калитку хмырь прорезал! Чтоб мое мурло не видеть. Будто мне он нужен! Вот козел пузатый! Сто лет тебя не знал бы! Как все хорошо складывалось! И поднесло ж тебя, гада!» — выходит покурить на крыльцо.

До рассвета уже недолго ждать. Еще с час, и новое утро проглянет в окна горожан.

«Как тихо здесь. До сих пор не могу привыкнуть. Кажется, затаи дыхание и услышишь голос моря в Одессе. Как старались мои излечить меня от него. Но нет, оно в сердце осталось», — вздохнул человек и открыл дверь во двор.

Дождь уже перестал цокать по крыше. И заливистый соловей, взлетев на макушку березы, позвал подружку — звонко, озорно.

«Ишь ты, щеголь! Такой маленький, а уже мужик! И тебе без любви не прожить. Лиши той березки — оборвется песня, — вздыхает тихо и вслушивается в предрассветные сумерки. — Показалось? Нет! Точно кто-то кричит и зовет на помощь», — выходит со двора и слышит голос, сдавленный, будто из-под земли:

— Помогите!

Лева огляделся. Вокруг никого. Ни человека, ни тени.

— Кто кричал? Отзовись! — гаркнул мужик во весь голос и снова услышал глухой, словно из-под земли идущий крик о помощи и пошел на него, глядя под ноги. — Где ты? Черт или человек?

— Здесь я! В люке! — услышал скрипучее и подошел к канализационному люку, зажег спичку, там внизу, в кромешной тьме и вони копошился человек. Кто он — лица не увидел.

— Погоди минуту, я сейчас! — заторопился во двор, взял лестницу, веревку и поспешил обратно, уже прихватив и фонарь.

Осторожно, чтобы не задеть голову человека, опустил лестницу. Подвел к кричавшему:

— Вылезай, мать твою! Как угораздило?

— Нога болит! Не могу! — послышалось в ответ бабье.

— Держи веревку, там петля на конце! Слышь? Встань в нее. И ухватись покрепче! Готово? Тяну! — вытащил наверх бабу, всю измазанную, вонючую, в слизи и дерьме. Ее невозможно было узнать.

— Спасибо тебе, сосед! Я ж к Дарье шла, за молоком для невестки. Ей парное нужно. Да вот в люк упала. Кто его открыл и зачем?

— Чистили его вчера сантехники, а закрыть забыли, — узнал мать Мишки Селиванова. — Чего ж вы за молоком пошли? Иль больше некому? — буркнул недовольно, увидев, что старуха не может идти сама.

— Миша еще ночью в Москву поехал. По делам. Мы вдвух остались. Что делать-то теперь? Позови Петровича, пожалуйста! Может, он подсобит добраться до дома. Вот ведь беда, из-за меня, слепухи, невестка без молока осталась. И банка — в канализации. Вовсе без Миши пропадем, — плакала бабка.

— Не хнычь, мать! — подхватил на руки старуху и внес в дом, чертыхая хозяина, поменявшего калитку не ко времени. Там, на траве, сам чуть не упал, а уж каково пришлось бабке. Вскоре и молоко принес от Дарьи — полную банку.

— Спасибо, сосед! Теперь вот родственникам позвоню, чтоб пришли. Куда деваться, коль обе лежачими стали! — сетовала бабка и добавила, извиняясь: — Прости, что мороку доставила. Спасибо, что жить велел…

Левушка ушел от соседей хмурый. Вся одежда измазана в грязи, руки провонялись. А через час на работу, опять не выспавшись.

— Где ты был? — удивилась Лялька, оглядев мужа.

— Бабку из дерьма выволок! Из самого люка.

— Можно подумать, что сам в него влетел. Вон как вывозился! — сморщилась недовольно.

— Ладно, Ляль. Задохнуться она могла. Если не сосед, то кто еще поможет? А и я случайно услыхал. Курил на крыльце.

— Если бы прежней дорогой шла, не попала бы в люк старая. Ее сын виноват, чуть мать не угробил, — ворчала женщина.

— Это его дело! — отмахнулся Лева и, вернувшись с работы, забыл о случившемся. Приметил лишь, что все соседи на улице как-то по-особому тепло здоровались с ним.

А через два дня вернулся из Москвы Селиванов. Лева не знал о том, да и не интересовался жизнью соседок. У них — родня, они коренные. Есть кому о них позаботиться. И вдруг услышал шаги за спиной.

Лева уже вскопал огород, отдыхал у забора, отгородившего его от Селиванова. Тот закрыл прежнюю калитку. Стало быть, ходить здесь некому, оглянулся человек и увидел Михаила. Он уже снял замок с калитки, открыл ее и направлялся к соседу. Руки не подал. Молча сел рядом:

— За мать спасибо тебе.

— Не стоит. Все мы люди. А жизнь — шторм… Кто в нем выживет, кто погибнет, один Бог знает. Коль не помочь, то и позвать на помощь станет некому…

Селиванов глянул на Левку искоса:

— Ты по-разному помочь можешь. Это я тоже знаю. Но кого и за что ты угробил на Колыме, так и не понял. Я там в работягах был. И нас, случалось, проигрывала в карты шпана. Убивали из куража. А ты, как я понял, из той кодлы…

— Я с работягами дел не имел. Отбывал срок в зоне усиленного, а потом и особого режима. Охрану крошил. Не с добра и куража. Едва выжил. Измывались шкуры так, что убийце поучиться, — рассказал Михаилу о неудачных побегах, о жизни в зонах. Тот, слушая, молча кивал головой:

— Знакомо. И мне этого хлебнуть довелось, — сорвалось с соленым словом.

— Вот и суди! Не сбежишь — сдохнешь. А и сбежишь — жизни не помолишься. Не успеешь. Убил. Иначе меня угробили б. Да и урывали. Сколько на Колыме осталось навсегда? Там снега столько не выпадает, сколько жизней полегло. Нам с тобой повезло, двоим из тысяч, — вздохнул тяжело,

— Слово давал себе — не вспоминать Колыму, не бередить душу, а и забыть не могу, — признался Михаил.

— У меня она на всей судьбе клеймо оставила. Его не стереть, не вытравить. По ночам снится и теперь. Когда в море ходил, легче было. Навкалываешься, как папа Карло, засыпаешь что покойник, без снов и памяти. Теперь моря нет. Уже давно. А во снах, вот черт, вижу колымский берег. Все равно — море! И воняет от него асфальтом. И волны, ну чистый гудрон! И голоса охраны такие знакомые, от них на погосте не залежишься: «Вставай на «пахоту», падла! Шевелись, козлы, вашу мать!» Подскакиваю. А в окошко — соловьиная трель и тишина. Понимаю, сжалилась судьба, протащив через холода, привела в весну человечью, но за что были даны те испытания? — вздохнул Лева, глянув на Селиванова. Михаил смотрел на детей одессита. Они носились по огороду, смеялись звонко.

— У тебя они есть! Судьба не обделила. Не оставила сиротой. У меня нет детворы. Но живу… У других, да что там, сам знаешь, сугроб в голове. А вместо родни на одной общей могиле перекрывает вой пурги волчья стая. Мы выжили, а они там… Навсегда. Значит, нам надо держаться. И… друг за друга — везде. Как там — на Северах, через пургу, гуськом — в зону. Чтоб не потеряться, не пропасть. А испытания, они у всех… Вон у весны тоже белый цвет, как у колымских сугробов, лишь память черная, но и ее стирает время.

Глава 9 ПЕЧНИК

Тихон совсем недавно завел себе этого дружка — рыжего, нахального, с ушами торчком, с губами, отвисшими до колен, с шельмоватыми глазами и без хвоста. На щенка деду дали родословную. У людей такое паспортом называется. В собачьей — печати покрасивее и их вдвое больше, чем в паспорте самого Тихона.

Правда, в родословной щенка все деды и прадеды от седьмого колена указаны. Со званиями и титулами, с датами рождения и щенения. А у Тихона — никого, как у дворняги.

Дед поил его молоком, кормил супом и кашей. Разговаривал со щенком, как с другом, доверяя ему, единственному во всем свете, свои тайны, начиная с самого детства. Знал, не выдаст и не проболтается никому.

Чусик рос быстро. Дед назвал его так, чтобы кличка собаки не походила на имя человечье. И в то же время чтобы щенок быстро усвоил ее, запомнил и откликался. С этим проблем не возникло. Чус рос и в длину и в ширину. Его забавная, морщинистая морда становилась похожей на лицо Тихона. Курносый нос и морда, словно ею щенка все время в угол тыкали, вызывала сначала смех, а потом и настоящий ужас..

Боксер — так называлась эта порода, перенял у хозяина не только внешнее сходство, а и характер. Наслушавшись от деда всяких историй, он любил посидеть с ним во дворе под кустом сирени и наблюдал за всеми прохожими. Особый интерес у него вызывали особи женского пола. В них он разбирался не хуже Тихона. Никогда не наблюдал за старухами, плетущимися мимо забора. Лишь иногда, заметив задумавшуюся, озабоченную бабку, выскочит из-под куста и, став лапами на забор, как рявкнет… Старухи, от неожиданности роняя сумки и кошелки, приседали, падали, случалось, мочились. И начинали орать на Чуса, ругать его громко, истошно, грозили псу судом и милицией. Чус слушал. Из всех человечьих слов он выговаривал лишь несколько, каким научил хозяин, но понимал — каждое. Чус был обидчивым, злопамятным и мстительным псом. Потому не прощал оскорблений в адрес хозяина или в свой. И глядя в глаза обидчице, выговаривал самое первое, излюбленное:

— Гов-но!

Бабки, услышав такое, немели. Потом, оглядевшись по сторонам, не слышал, ли кто из соседей собачью брань, поднимали крик на всю улицу. Срамили пса и Тихона заодно. Грозились пожаловаться властям. На что ни человек, ни пес не реагировали. Знали, нынче не до псов, с людьми не могут разобраться…

Другое дело, когда мимо дома шла бабенка лет тридцати пяти — сорока. Вся из себя — сдобная, нарядная, веселая. Чус, не теряя времени, летел к забору и, становясь во весь рост, смотрел в глаза бабе, поскуливал нежно, зовуще, облизывался. И когда женщина, заметив Чусика, приостанавливалась, то говорила ему ласково:

— Ну, что тебе, мой милый? Скушно, есть хочешь? А у меня с собою, как на грех, ничего нет!

— Да он не просит жрать! Он в гости зовет! — смеялся дед Тихон. И баба, оглядев старика, тут же уходила.

— Опять мимо! Снова не наша! Староват я для нее! И ты тут не подможешь. Придется нам и нынче самим суп варить и прибирать в избе. Но, ништяк, наше от нас не усклизнет! — смеялся Тихон и уводил за собой в дом Чуса. — Знаешь, видывал я баб на своем веку! Две законные были. А уж полюбовниц — не счесть. И у тебя они будут. Погоди! Придет твой час. Вскружит голову какая-то, — утешал пса. — Сама за тобой побегит на край света! Так всегда бывает, покуда молоды. В стари никто никому не нужон. Вот и мне, не баба требуется — хозяйка. Ан не зазвать, не затащить. — Ушло мое время. А бывало, стоило моргнуть. С одного взгляда, как пчелы к меду, липли. Теперь вот — никого! Троих детей имею. А где оне ныне? Разметало всех по свету — не собрать под крыло. Да и что я им? Сами взросли. Свои беды одолели. Мне уж не подмочь. Хочь бы навестили нас! — скулит в осиротевшие углы. Так надоело одиночество.

— Дед Тихон! Ты дома? Это я! Дарья! Котлет тебе принесла да молока! Завтра Ульяна баню топить станет. Пойдешь париться?

— Конечно, Дашутка!

— Так я зайду за тобой!

— Хорошо. Буду ждать, — отвечает улыбаясь.

Поев, хотел лечь на лавку, вздремнуть немного.

Но снова стук в двери и голос с порога:

— Дед Тихон! Я — Фаина! Борща принесла горяченького да оладков. Иди поешь! Вечером управлюсь, приду у тебя прибрать.

И не только убирала. Стирала для деда, лечила его. Водила в баню.

Вся улица знала Тихона как отменного печника. И поныне в каждом доме доброй памятью стоят его печи. Сколько лет прошло с тех пор, когда их ставил? Уже и сам забыл. А хозяева помнят… Еще бы! Ни с кого копейки не взял. Тяжкое было время. А и когда оно легким было? Не только заплатить, дети с голоду пухли. Выжить бы. Да как? Вот тогда, подналовчившись у своего деда, стал Тихон самостоятельно печки класть. Страшно было самому за дело браться. Да и годков немного. Всего двенадцать. А и людям не до выбора. Знали, что не так, дед всегда поможет внуку, выправит ошибку. Но и первая получилась удачной. Жаркой хозяйкой на кухне встала. Не дымила, быстро нагревалась, долго тепло держала.

— Спасибо тебе, Тишенька! Родимый наш! Золотые руки! Возьми вот пяток картох. Больше нет ничего!

— Не серчай, внучок! С соседа и это много! Сей доброе тепло. Оно тебе и через годы сторицей воротится, — успокаивал дед. И доставал из котомки сухари и картошку, лук, вареные яйца, какие за работу дали чужие люди.

К шестнадцати годам уже половина улицы имела в своих домах печки, поставленные мальчишкой.

С ним уже тогда как с равным здоровались мужчины, — разговаривали уважительно.

Да и было за что. В отличие от многих, Тихон не назначал цену за свою работу. Никогда не брал деньги наперед. Не изводил хозяев грязью и холодом. Работал быстро, красиво, чисто.

— Сколько же с меня причитается? — спрашивали горожане, и Тихон, краснея, отвечал:

— Сколько дадите, так и будет.

Случалось, ничего не давали. Не потому что печь не получилась или не понравилась. Жадность подвела… Тихон не ругался, не проклинал. Уходил молча, понимая, душу этих никаким теплом не отогреть.

Бывали в его жизни всякие клиенты. Бедные и богатые. Щедрые и скупые. Он никого не осудил, не охаял. И, взрослея, не стал иным.

Вот так позвали его в дом, где, кроме хозяина, ни одного мужика не водилось. Все девки — шесть дочек да баба — хозяйка и мать.

— А кто помогать мне будет? Одному без подсобника долго, — глянул на хозяина, пожелавшего заиметь в доме русскую печь.

— Глянь! Сколько их, любую запрягай, а хоть и всех сразу! Быстрей дело пойдет. Они у меня заместо кобыл — все умеют. Хоть прясть, хоть косить, хоть печку ложить. Ты им только свистни — вмиг справят!

И верно! Не соврал мужик. Дочки его были работящими, дружными, покладистыми. Одна другой лучше, как на подбор. Пока печку ложил, пригляделся к Катеринке. Самой старшенькой из всех она была. Когда работу закончил и пришло время расчета, спросил человек, что с него положено, сколько должен? Тихон ему и ответил:

— С тебя, хозяин, самую высокую плату попрошу! Самую дорогую.

— Это за что ж так? Иль обидели ненароком? — строго оглядел дочерей. Те притихли удивленно.

— Не деньги от тебя хочу. Дочь твою, Катеньку, в жены за себя! Уж очень она мне понравилась. Я тебе тепло подарил. А ты мне… У тебя их еще пятеро. Мне ведь тоже хозяйка в доме нужна…

— Коль ты ей по сердцу — забирай. Ни мешать, ни перечить не стану, — ответил отец девушки. Тихон на Катю глянул. Та маковым цветом зарделась. В работе бойче всех была. Тут — оробела. Язык онемел.

— Ну, что ответишь Тихону? Пойдешь за него? Иль нет? — спросил отец.

Катя язык будто проглотила. Дышать боится. Не знает, как сказать? И тогда Тихон подошел к ней. Понял, нелегко ей теперь. Отца иль его обидеть не хочет. И предложил:

— Послушай, Катюша, если согласна за меня — дай руку!

— Решай, дочка! Твое слово!

И Катя вложила свою руку в ладонь Тихона. И вечером впервые пошли они гулять. О многом поговорили, многое обсудили. И через месяц, расписавшись, вошла Катя в дом Тихона. К тому времени он уже один остался.

Десять лет прожили вместе безмятежно. Родила жена печнику сына и дочь. Оба росли послушные, работящие. Каждое слово отца и матери слушали. Меж собой не дрались. Даже соседи завидовали:

— Какие дети у вас хорошие! Изо всех на улице!

Катерина, на удивление Тихону, была прекрасной хозяйкой. Вкусно готовила, хорошо справлялась в доме и огороде, шила и вязала. А зимой пекла пироги в русской печке. И никогда не бездельничала. Не ходила по соседям, не сидела с бабами на лавке. И Тихон считал, что ему сказочно повезло. Но судьбе захотелось погасить улыбки на лицах семьи. И по весне пошла Катя на реку полоскать белье. Подошла к проруби. Только взяла в руки полотенце, лед под ногами затрещал и двинулся с места. Кате бегом бы к берегу помчаться, а ей белья стало жаль. Потянулась за баком через трещину. Но не удержалась, вместе с ним под лед ушла. Сколько ни пытались, так и не нашли женщину. Не спасли, не выплыла. Тихон, когда узнал о случившемся, к реке побежал. Там ледоход шел. На льдинах чей-то теленок остался, кричал жалобно. А по берегу — старуха, задыхаясь. Увидела Тишку и просит:

— Помоги телка спасти, я заплачу…

— Эк-х, бабуля! У меня жена утонула! Нынче утром. А ты про телка! — вздохнул горько.

— У всякого свое болит, — отозвалась бабка грубо.

Человеку больно и горько стало. Дома двое детей. Как их растить без матери? Сердце сжималось от горя и боли. Не верилось. Ночами вскакивал. Все голос жены мерещился. За месяц на десяток лет постарел. Советовали ему знакомые и соседи привести в дом вдовушку, чтоб детей помогла поднять, да Тихон уперся:

— Год пожду. Там видно станет!

Но… За детьми нужен был уход. В доме и в огороде нужна заботливая хозяйка. Где со всем этим справиться мужику, одуревшему от горя? Вот и пожалели друзья, каких знал с молодости.

— Ох, Чусик! Ну и уродину привели они ко мне! Морда у нее рябая, талия — с кобылью жопу. Я хоть и выпимши был на тот момент, а и то протверезел. Жуть, взяла. Испугался, что детву насмерть наполохает. И погнал с дома. А мужики и говорят мне:

— Дурак ты, Тихон! Она богатая!

— Да вы звезданулись, туды вашу мать! Пусть я и вдовец, но не слепой, не дурак, чтоб такую страхуилу в доме держать? Я же как-никак мужик! Себя не потерял! Что мне ее богатство, если она срамней черта?

— А что ж ты думаешь, будто за тебя на твоих детей красна девка согласится? И такой рад будешь, и в ножки ей поклонишься, чтоб только согласилась. Нынче путевые, без детвы, хозяйку в дом сыскать не могут. Тебе готовую привели. Кубышку. Едино, только ночью ее видишь. Под одеялом все бабы одинаковы. Не включай свет, к чему яркий? Понемногу свыкся б!

— А дети? Они разговаривать враз разучатся, глянув на такую!

— Они пироги конфетами б заедали!

— Чего ж никто с вас на ней не женится? — удивился я тогда.

— Любой бы рад! Да тебя она выбрала! Ты ей по душе. Вот и пришла. Других видеть не захотела. У ней дома — в стену ткни — золото посыпется.

— Хрен с ним, с ее золотом. Эту корову ни на какую печь не взгромоздишь. Завалит. Кобыла жеребая супротив ней — березонька! — отвечаю им. А они мне свое:

— Сколько уже маешься? Сам на мартышку стал похожим. Чего кочевряжишься? Радовался б, что согласилась баба. Гля, в доме грязь и вонь. Дети, того гляди, завшивеют. Сам не мытый и не стираный. Эта тебя в баню на руках унесет. Веником отпарит. Любить станет. Она ж еще девка! Ни с кем не была!

— А оно и не мудро! Кому жисть опаскудела, чтоб с такой окрутиться? — отвечаю я им.

— Не хочешь и не надо. Нам твоих детей было жаль. Думали, ты им мать ищешь. А ты — для себя бабу присматриваешь…

Тихон рассмеялся. Ему и теперь, через много лет помнилось, как проснулся утром с больной головой после крепкой попойки с друзьями. Все понимал, кроме одного, почему в своей постели повернуться не может? Кто придавил его к стене? Чья нога на нем? Всмотрелся, и волосы встали дыбом. Та самая, вчерашняя кубышка, вдавила его в стену, лежит голая рядом с ним.

— Я ж ее турнул вчера! Это точно помню. Откуда ж она взялась? Как появилась снова? Нешто, стыда не имея, приперлась вновь? А то как иначе? Не приволок же сам ее за руку. Тогда и впрямь задавиться надо, коль на такую решился.

Тихон тут же разбудил бабу. И спросил зло:

— Ты как на койке моей оказалась? Кто разрешил тебе лечь ко мне?

— Сам позвал! Иль не помнишь? На коленях умолял простить. Обещался любить до гроба!

— Неужели так перебухал, что ни хрена не помню? Быть не может, чтоб я тебя приволок. С мужиками спорил. Ругал, что привели такую. А тут — сам? Да Боже упаси! Я что? Последний на земле мужик? Да ни в жисть!

— Ты ж меня не с глазу на глаз уговаривал. А при папаше! Он же знаешь кто? В бараний рог тебя скрутит за брехню. Ты ему обещал беречь меня!

— Врешь! Я не напиваюсь до беспамяти!

— Да кто ты есть, чтоб я врала? Хочешь убедиться?

— Давай докажи, что сватал тебя!

И доказала… Приехал папаша — какой-то шиш из милиции. И, оглядев Тихона, как вошь под микроскопом, рявкнул:

— Ты, гнида, нас срамить вздумал? Переспал с девкой, теперь в кусты? Я тебе яйцы живо вырву! Пойдешь в зону за изнасилование! Там живо мозги сыщешь!

— Я пьяный был, ничего с ней не имел!

— Ты мне не темни! Я тоже мужик. И знаю, почему бабы голыми в постели оказываются. Будешь упираться — пойдешь под суд! Хочешь, чтоб все тихо — расписывайся и живите…

Многое знал и умел Тихон. Дарил людям тепло. А сам в сугроб влетел. Не хватало грамотешки, знания законов. Вот и окрутили с постылой бабой. Она уже на другой день повела Тихона расписываться. Все путевые под руку туда идут. Тишку баба вела за шиворот и все грозила:

— Дернешься, зашибу! Так папаня велел.

— Ох, Чусик! Вот где жизнь пошла! С работы до полуночи не вертался. Едино что из-за детей. Но их она не обижала. Отмыла, накормила, обстирала. За это я в дом приходил. Но… Если ночью куда ни шло, утром смотреть на бабу не мог. И целый месяц не ложился к ней в постель. Спал на печке — на лежанке. Заставить себя не мог. И поверишь, это чучело, а не я, терпение потеряло, стянуло меня с печки в койку и говорит:

— Хватит прятаться от меня. Не то привяжу к койке! Тоже мне — мужик! Иль пропил все, что меж ног растет?

— Вот так и стал с ней жить, как подневольник! Ее и себя ненавидя! Не приведись такой участи никому. На первых порах то она, то ее папаша проверяли, где я печки кладу, у кого, кто мне помогает? Не спутался ли с какой бабенкой? Они меня и подтолкнули, надоумили, подсказали отдушину. Ох и воспользовался я ею на всю катушку. Коль ночь с кобылой, зато день с березонькой. Эх-ма! Сколько их у меня перебывало, Чусик! У тебя блох столько нет! Клянусь своими портками. Была б жива Катеринка, никогда столько баб не имел бы! — смеялся Тихон откровенничая с собакой. Пес верил, а и зачем врать хозяину?

Тихон и теперь помнил свое знакомство с Ниной. Камин подрядился поставить в ее доме. Хозяин привел. И, указав на бабу, сказал смеясь:

— А это наш ефрейтор! Она — голова всему. Что надо, с ней обговори. Но близко не подходи — кусается!

Тихон в тот же день начал выкладывать камин. Площадку понадежнее, дровяной запасник, все вымерял и почувствовал, как наблюдает за ним хозяйка.

— Не бойся, Нина, с дома ничего не утащу. Меня весь город знает. Лицо нигде не терял.

— Да я не за то! Смотрю, какой ты замороченный. От чего хмурый? — спросила хозяйка. И понемногу разговорились. — Ерунда! Зря ты испугался! Какое изнасилование, если она сама к тебе пришла и легла в постель? Вот если бы к ней ввалился и полез — тут хана! Сам же говоришь, что она втрое шире! Выходит, она тебя посиловала. Ей и отвечать! Но, если детей смотрит, в избе управляется, в огороде, чего еще надо? Стерпись! А для души всегда сыщешь.

Вот тут-то я и сообразил, ведь и правду сказала Нинка. Ох, и выложил я вечером своей тумбе! Все ей вылепил про то, как схомутала. И Надька вдруг расплакалась.

Совсем беспомощно, по-бабьи горько, тихо:

— За что грызешь меня? Ну, понравился, полюбила тебя на свою беду. Да разве это горе? Не виновата, что красой обделена. Она вся у меня в душе живет. Другие — на рожах носят. Зато после родов не лучше меня смотрятся. Изменяют, ругают своих мужей. Я ж трясусь над тобой. И дети ко мне привыкли. Признали. Не пугаются. Чего тебе еще надо? В доме полный порядок. И… я беременная! Куда ж мне теперь? В петлю, что ли? Иль греха не боишься?

— Надюха! Угомонись! Не реви! Коль понесла, так тому и быть! Забудь слова глупые! Пощади дите, что под сердцем носишь! И меня прости!

Тихон одержал победу над бабой, но стать победителем не захотел. Он заставил себя привыкнуть к Надежде и со временем стерпелся с новой женой, не отворачивался, а потом и жалеть стал.

Баба, какая она ни на есть огромная, все же бабой остается. Вся ее сила перед мужиком — в слезах и крике. Других доводов не находится. А и Тихон не давал больше поводов к расстройству. Пить бросил. Домой пораньше возвращался, не отворачивался от жены. Потеплел к ней. И сам себя уговорил:

«Что с того, если морда рябая. Зато сама из себя толще бочки. В койке не потеряется. Вместо печки греет. И жрать готовит вкусно. Дети догляжены. Не сидят голодными и грязными. Сам обстиран, накормлен. Вон другие — на людях крали, дома — срали. Что толку с ее рожи? Ни убрать, ни постирать, ни пожрать не может. Все из-под кулака. Да хахалей ворох имеют… Моя и впрямь — Надежда!»

Вот так и родила она Тихону дочь. Малышка — капля в каплю — отец. Назвали Маргаритой. Она рано начала ходить, росла спокойной. И, полюбив дочь, стал Тихон дорожить женой. Она после родов изменилась до неузнаваемости. Похудела, с лица исчезла рябота, Надежда стала подвижной, ловкой, и на нее уже не без интереса оглядывались мужики.

— Смотри-ка, Надюха! Да ты уже кокеткой становишься, — заметил как-то Тихон. Баба и впрямь начала следить за собой. Завела себе портниху, массажистку, парикмахера.

Тихон не обращал внимания на ее причуды. Посчитал их невинными капризами.

— Еще бы, всю молодость в пугалах была. Теперь, когда в человека превратилась, наверстывает упущенное за годы. Это и понятно.

Когда Маргарите пошел шестой год, Надежда, взяв ее с собой, стала часто уезжать к отцу. У нее появились подруги и друзья. Сначала она задерживалась с ними допоздна. А потом даже ночевать оставалась. Со своими друзьями Тихона не знакомила. Говорила ему, мол, эти люди из высшего общества и он средь них будет белой вороной.

— А тебе они зачем? — спросил жену печник. Та посмотрела удивленно:

— Я их частица, родилась средь них. Или забыл?

Печник рассмеялся:

— Когда это было?

— Такое не забывается! Оно со мной, мое происхождение.

Тихон хотел напомнить, показать фотографию Надьки в девичестве. Но не стал обижать. Промолчал. Так прошли еще полгода. И мужик почувствовал, что охладевает к нему жена. Она давно не проверяла, где и кому кладет он печи. Не дожидаясь его возвращения с работы — засыпала. Утром редко готовила завтрак. А однажды заявила:

— Вот ты все годы говорил, что я тебя на себе женила. И жизнь со мной — Мука…

— Когда это было? Давно прошло. Все забыто. Ты — моя жена. У нас семья.

— Зато я всегда помнила. И знаешь, решила освободить тебя. Дочь растет. Ей нормальное окружение нужно. Чтоб достойно жила.

— Разве она плохо живет? Чего ей не хватает?

— Ее круга и воспитания. Тебе не понять…

А через неделю, вместе с дочерью, ушла из дома.

— Пап! Не ищи их! За ними на «Мерседесе» приехали. Какой-то мужик. Престарелый. Увел в машину Ритку, она его знала, короче, обеих посадил с собой и увез. Сказала, что искать их не стоит. Ну, и ладно. Сами проживем, — успокаивал повзрослевший сын. Дочь тем временем накрывала на стол. Управлялась неплохо. Она даже готовить научилась у мачехи. И стирала, и убирала не хуже взрослой бабы.

— Ну, как это не ищи? Хрен с ней с Надькой, таких сколь хошь. Но Ритка ж моя дочь! Надо найти ее. Может, к отцу сходить? — решился Тихон.

Тот, увидев печника, поморщился:

— Ну что? Имел — не ценил, потерял — заорал? Я тебя предупреждал еще в самом начале. Перегнул ты палку. Надоело ей в постылых да в нелюбимых жить. Ушла от тебя насовсем. Теперь уж не вернешь, развязались крылья, летай! Ты ничего не потерял…

— А моя дочь? Где она?

— О Рите забудь. Наша девочка. Своих расти…

Только через год узнал Тихон, что Надежда

ушла от него не к отцу. Вышла замуж за пожилого генерала, одинокого, обеспеченного человека и уехала из города, не оставив адреса даже своим друзьям, какие еще долго звонили Тихону.

Человек растерялся. Внезапный уход жены, к какой стал привыкать, обескуражил. Но не сшиб с ног. Он загрузил себя работой, заказами, приноровился ставить камины в квартирах и коттеджах новых русских, бизнесменов, коммерсантов, всяких частных, предпринимателей. Работая у них, Тихон слышал всякое. Эти люди жили не так, как им хотелось, а так, как диктовала мода. Вот так и с каминами. Одни заказывали — с лежанкой — смесь русской печки с камином, другие — бар просили сделать. Встречались ценители зарубежных наворотов и требовали не иначе чем английский камин. Ради него готовы были пожертвовать целой комнатой и спать на балконе, лишь бы не отстать от других. Тихон делал, ему платили. Самому не до камина. Хотя места в доме сколько хочешь.

Надо было детей учить. Незаметно они выросли. И сын едва закончив школу, поступил в политехнический институт. Дочь — в финансовокредитный техникум.

Они еще жили с отцом, но уже своею судьбой. Он не узнавал их. Они вечно были заняты. Оба… Они редко интересовались его здоровьем, почти не общались.

Тихон видел их над учебниками, у телевизора, в компании друзей. На отца не хватало времени. Он перестал быть нужным им, и дети отдалялись от него неумолимо быстро.

— Алик! Людочка! Вы опять уходите? Сегодня выходной. Нет занятий. Побудем вместе! — просил детей.

— Мы с ребятами сегодня договорились встретиться…

— А я к подругам схожу ненадолго. На час, скоро вернусь, — обещала дочь.

Он ждал их допоздна. Придя домой, дети ложились спать, поцеловав отца в колючую щеку. Вот и все общение. Он прождал их целый день.

«Ладно! Молодые! Без матери росли. Некому было вложить им тепло в души, — успокаивал себя Тихон и все ждал, когда, закончив учебу, вспомнят о нем. — Вернутся с работы, все вместе вечером сядем за стол. Всей семьей, как когда-то. Дети будут рассказывать о своей работе. А потом… Заведут семьи. Внуков я буду растить. То как же. Всякий старик о том мечтает. Вот только Риткиных детей увижу ль я? Да и саму дочку — повезет ли взглянуть на нее? Эх-х, Надежда! Какая ж ты паскудная баба оказалась! Зачем я тебе сдался тогда? Сколько лет жизни выброшено в задницу? Зачем ты прицепилась ко мне? А потом вот так непонятно сбежала? Ведь не бил, не обижал, пить бросил. Все деньги отдавал. Себе на пиво не оставлял. Ни в чем не отказывал, никогда не урезал. Ничего от тебя не требовал. Потому и получил под дых… Ты с высшего общества, а я — черная кость, быдло — не ровня тебе. О чем раньше думала, ведь сама пришла, я не звал и не знал! Что за судьба поганая? Одну — Бог прибрал, другую — генерал увел. А мне как быть? Детям я уже без нужды. Может, и мне обзавестись генеральшей? И жить, как другие, не думая про завтра? Но нет! Не смогу так-то», — вздыхал Тихон.

— Отец, мне новая куртка нужна. Эта совсем износилась, — просил Алик..

— А у меня сапоги порвались, — говорила дочь.

Он давал им деньги. Столько, сколько они просили. Никогда не проверял их. Спрашивал, что нужно еще. Чем старше становились дети, тем больше требовалось денег, и Тихон уже давно работал без выходных. Он уставал так, что сил хватало только, чтобы добраться домой и, умывшись, лечь спать, а утром снова спешил к заказчикам. Он молил Бога, чтобы эти заказы не кончались.

— Иначе как я детей доучу? Помоги, Боже! — просил человек. О себе, своей личной жизни, некогда стало вспоминать. Дети заняли все его мысли.

— Отец, у нас повысили оплату за учебу. В год уже не четыре — семь тысяч надо. Если в этом месяце не заплатим, отчислят из института, — сказал сын.

Вскоре такой сюрприз преподнесла дочь.

Тихон чуть дара речи не лишился. Всю ночь не спал. Пришлось работать и ночами.

…Только теперь, через много лет вспомнил старик, что уже тогда никто из детей ни разу не спросил — когда он ел в последний раз?

Он выучил их обоих. Дал все. Но, получив дипломы, ни Алик, ни Люда не подошли к Тихону, не сказали — спасибо тебе, отец…

Тихон и теперь помнит тот день. Он радовался, как ребенок. И все жалел, что нет рядом Катерины. Вот бы ликовала! Ведь ни в ее, ни в семье Тихона никто не имел высшего образования. А дети…

— Ну и чего сияешь? Что тут такого? Диплом это лишь полдела! Он дает право на работу. А сама работа и заработок — это уже проблема! Где их найти? Куда устроиться? Кто возьмет? Выпускников, без опыта, всюду отталкивают. Нужна практика. Так что радуешься рано! Вот если б ты имел полезные знакомства, связи… Но их у тебя нет, — вздохнул сын. И вскоре ушел к друзьям.

Дочь, покрутившись у зеркала, убежала на свидание. А Тихон, втихомолку выругавшись, вышел из дома, сел на лавку, курил. «Все ж не нужно теперь платить за учебу громадные деньги. Оказывается, ни хрена тот диплом не стоил. Но для чего учились? Зачем выжимали из него все до капли? Здоровье, силы, нервы? Ведь, конечно, знали заранее, что их ждет? Для чего потратили годы? Деньги? Кому нужны такие дипломы?» — думал Тихон вздыхая. Он закурил, глядя под ноги, и не заметил, как к нему подошел Андрей:

— Что вздыхаешь, Тихон? Иль какую бабенку уговорить не можешь в хозяйки? Ты только укажи, мы ее всей улицей к тебе пригоним! Бегом! — смеялся сосед.

— Не в том беда, Андрюшка! Дети мои оплошали. Образованье я им дал, а вот работу где им теперь сыскать?

— Нашел о чем горевать? Людмилу я в наше управление возьму бухгалтером. Алика? Ну, поговорю с ребятами! Что-то найдем для него: Это не беда. Им теперь практика нужна. Ее они получат. Когда приобретут опыт, тут о заработке можно говорить. Одно без другого не бывает. Года три должны набирать навыки и стаж. Это общее требование. И ты не горюй. Я вон тоже после института сам в бригаду каменщиков запросился. К Василию! — указал на дом своего соседа и, рассмеявшись, рассказал: — Этот черт устроил мне обкатку! Я с объекта домой на карачках приползал.

— Пить заставлял?

— Хрен там! Я у него за ломового вкалывал. Носилки с раствором, кирпичом и цементом с первого на пятый этаж бегом носил. Не по восемь, а по двенадцать часов. Это он с меня авансом спесь сгонял, гад облезлый! Но и по сей день за это ему спасибо говорю! Так что, Тихон, начало мое не розами, шипами было усыпано! Знаешь, как у меня поначалу болели руки? Кровавые мозоли с полгода имел. Не то рюмку, ложку удержать не смог. За месяц работы с Василием на двадцать килограммов в весе сбросил! А бригадир хохотал: «Гляди! Этот хер с ушами уже в норму уложился! Когда останутся яйцы на колесах, перевыполнять норму научится!» Ох, и злился я на Ваську! Он мне полгода как ученику платил. Копейки! Ругался с ним, да без толку. А на седьмом — получил как человек! С год руку набивал в его бригаде. Потом умывался. По малой отскочить было некогда. Зато теперь легко. Никто не проведет меня. Все познал на своем горбу. Чем трудней начало, тем проще в будущем!

— А для чего учиться, коль дело постигать вот так? Они ж у меня не строители! — запротестовал Тихон.

— Я о себе к примеру рассказал. Твоей Людмиле никто не доверит враз должность главного бухгалтера. Вначале рядовым поработает. Да и Алику опыт нужен. Практика! Дальше все от них будет зависеть.

И согласились дети. Пошли работать к Андрею. А через время впрямь получаться стало. Оба квартиры заимели. Отдалились от отца. Когда спросил их — почему уходят, даже удивились:

— Отец, в твой дом порядочных людей приводить неловко. Все удобства наружу. Дом старый. Ну, как тут жить, с кем общаться? Улица на окраине, дом на отшибе! Нет! Мы в центре хотим жить. Надоела эта глушь, соседи — сплошная деревенщина! Хочется цивилизации и комфорта. Надоело смотреть на деревянные дома-уродцы, на печки. Слушать собачий брех да петушиный крик. Там у нас все иное. Прости, но мы выросли. И жить хотим по-своему…

Тихон умолк, Обидно стало. Но не подумал отговаривать. В глубине души ждал, что позовут с собой, в городскую квартиру. Напрасно надеялся. Дети уезжали спешно, впопыхах. Забрали все. Сын — книги и мебель, дочь — посуду и ковры. Брали не спрашивая, как и положено — забирали все, что видели. Знали — не откажет.

Печник, как и полагалось, стал спать на печке. Больше не на чем было. Ел на подоконнике. А через полгода снова все приобрел. Обставил дом, словно и не упорхнули из него дети. Те за все время один раз навестили — денег попросили. Отдал все. Слава Богу, хоть за этим пришли. Угостил чаем, жареной картошкой. Дочь до вечера побыла. Алик через час ушел.

«Дети мои, дети… Почему от других не уходят? Чем я хуже всех? За полгода один раз про меня вспомнили. Да и то — нужда пригнала, не душа привела, — сидел Тихон у окна пригорюнясь. Щенок лежал у ног, дремал. — Сучий сын, а человечью душу больше людей понимать! Моим бы детям твое сердце», — посетовал Тихон. И услышал, как кто-то вошел на крыльцо. Потоптался в нерешительности. Пес с лаем бросился к двери.

— Сиди тихо! — остановил Чуса печник и, открыв двери, лицом к лицу столкнулся с девушкой.

— Не узнал? Ну, конечно. Столько лет и зим прошло.

— Рита?

— Я, отец! Примешь?

— Входи, дочка. Ты одна иль с матерью?

— Одна, Как всегда. Да и с кем могла прийти?

— Как же ты нашла? Помнила? Сколько ж тебе лет теперь? — засыпал вопросами.

Рита, войдя в дом, огляделась, обошла комнаты, улыбнулась детским воспоминаниям:

— А у тебя все так же, как и прежде, — тихо и тепло. Я всегда знала, где ты живешь. От меня никто не скрывал твой адрес. Но я лишь сегодня вернулась из Москвы, где осталась мать. Мы не ужились. Короче, расстались с ней насовсем. Вот я и у тебя. Если примешь? Я надолго, — дрогнули губы, но Ритка сдержалась.

— Спасибо, что вспомнила. Но отчего с матерью не сжилась?

— Это долгая история. Но расскажу, потом. Ты лучше поделись, как сам живешь? Где Алик, Люда? С тобой? — И узнав, что Тихон живет один, не скрыла радость: — Ну, вот это лафа! Кайф! Значит, мы с тобой вдвоем будем?

— Если не считать Чусика! — указал Тихон на пса.

— Этот не в счет. Да и вообще я считаю, что собака должна жить во дворе, а не в доме, вместе с людьми. Такое не гигиенично.

— Рит, а почему ты не приезжала ко мне раньше? Где жила, как жила? — перевел разговор на другую тему, уводя угрозу от собаки.

— Жила с матерью и отчимом. Поначалу в Москве, потом в Киеве, в Варшаве, в Кельне. Потом отчим свалил на пенсию, и нас отозвали в Москву. Там у него громадная квартира на Чистых прудах. И дача в Переделкино. Ворох друзей — таких же стариканов, как сам. С ним не только мать, даже я прокисать стала.

— Сколько ж тебе лет теперь? — повторил свой вопрос Тихон.

— Девятнадцатый пошел. Что ж ты, отец, забыл, когда я родилась?

— Нет! Я посчитал, сколько лет мы не виделись. Вышло много. Ну, да училась ли ты в школе?

— А как же? — не поняла Рита.

— Чего ж не написала мне? Иль запрещали? — решил выведать причину столь неожиданного приезда дочери побыстрее.

— Никто мне не запрещал писать. Врать не стану. Сама дура! — отвернулась к окну и, порывшись в сумочке, достала платок и сигареты.

— Ты куришь? — изумился Тихон.

— Ой, кончай наезжать! Теперь малыши вовсю курят. И никто ни слова им. Все привыкли.

— Меня чужие не волнуют. Тебе это зачем?

— А я чем хуже других? Нравится, курю. Отчим и мать не запрещали. При них открыто курила. Не пряталась никогда.

— Давно смолишь?

— Два года. Ну что ты прицепился, к куреву? Не нравится — уеду.

— Зачем же так? Кури. Вот только не рано ли тебе? Ведь девушка. Когда-то мамкой станешь. Зачем лишний вред себе?

— Не то вредно. Да что ты о моем здоровье печешься? Мне, может, жить неохота. А ты о мелочи завелся.

— А что случилось? Ты еще жить не начала…

— И лучше б не рождалась. Я везде и всюду лишней была, помехой и обузой. Вот и ты! Едва я на порог — мозги сушить стал, поучать. А почему ни разу за все годы не попытался найти меня, поинтересовался бы, где и как живу? Ты отец, ты должен был это сделать. Но ты предпочел отмолчаться. Не до меня тебе было. И не только тебе. Я всегда жила никому не нужной, рожденной по ошибке.

— Не дури, не пори глупое! Ни хрена не знаешь, нечего всех забрызгивать. Лучше сознайся честно, что случилось? С. чего, бросив Москву, ко мне примчалась? Какое лихо в сраку клюнуло?

Ритка от внезапного вопроса чуть сигарету не проглотила, смотрела на отца во все глаза, удивляясь, откуда он узнал, что у нее случилась беда?

— Чего остолбенела? Иль сбрешешь, что все хорошо? Тогда б ты у меня не появилась! К родителям не только ты, все дети приходят с больной задницей, когда в нее жареный петух клюнул. Вон и Алик с Людкой намедни приходили — за деньгами. Тебе, я знаю, не деньги нужны. Что-то покруче стряслось. Иначе не размазывала сопли на морде. Иль не прав? — усмехнулся Тихон.

Маргарита едва заметно кивнула головой и разревелась отчаянно.

— Ну, успокойся, малышка моя. Не вой, не рви душу себе и мне. Что там у тебя не сладилось? Отчего из Москвы сбегла? От кого? — обнял Ритку, погладил голову, дрожащие плечи.

— Не могу я больше жить, не хочу. И к тебе не стоило приезжать. Струсила, дура! Вышла в тамбур, чтоб головой под колеса поезда, да испугалась чего-то! А надо было! И все было бы кончено!

— Зачем под поезд? Вот это грех! Жить надо! — тряхнул за плечи и, повернув к себе лицом, спросил: — Так что гложет?

— Беременна я, отец!

— И что с того? На то ты в свет пущена, чтоб род людской продолжать!

— А мать меня из дома выгнала. Сказала, чтоб с ребенком на глаза им не показывалась. Что опозорила их. Велела аборт сделать. Но врачи в больнице — отказались. Она хотела отвести в частный кабинет к гинекологу, но я не пошла, не согласилась. Я не хочу его убивать. Я не виновата, что он погиб! — заревела так, что Тихон испугался:

— Кто погиб? Ты о ком это, Ритка?

— О том, от кого ребенок! Он в Чечне погиб! Поехал по контракту на три месяца. За десять дней до возвращения — убили Тимку. Я уже все приготовила к встрече. Он знал о малыше, просил оставить, не губить его. Я слово дала. А он погиб! Мы собирались пожениться после его возвращения.

А нас смерть обвенчала. Когда мать узнала, что я беременна, она прокляла Тимку. Он тогда еще был жив. Потом она прокляла нашего малыша, а после и меня… Я не могла больше жить с нею! Это из-за нее он погиб, и наш малыш остался сиротой. Из-за ее проклятия я одна осталась. Я ненавижу ее. Она убийца!

— Тихо, Ритка, угомонись, присядь, успокойся. Откуда знаешь, что погиб твой Тимка?

— Друзья его сказали. Да и официальное сообщение есть, от командира взвода, — сказала, выдохнув тугой комок.

— А чем же Тимка матери не угодил?

— Рылом не вышел. Родители да и сам из простых людей, без должностей, званий, без связей и денег. Вот и взвилась. Мол, хватит в семье одной такой ошибки, и показывала на меня. Добавляла, что от любви только голожопые на свет плодятся.

А больше ничего. Что лучше она меня своими руками задавит, чем отдаст за Тимку. Она присмотрела мне совсем другого. Из высшего общества! Он вдовец! Ему пятьдесят! Он обеспечен! Есть квартира, дача и машина! Но его сын старше меня на восемь лет! А мать за то, что я отказалась от этого предложения, надавала мне по морде!

— Свинья — не баба! Была дурой, ею и осталась! — не выдержал Тихон. И добавил сквозь зубы: — Свое вспомнила б! Тоже мне интеллигентка! Семью на старика променяла. Все о себе заботилась. Для себя жила. И нынче… Опять за свое, лишь бы выгодно пристроить. А об душе подумала? Как жить с человеком, коль сердце к нему не лежит? Да и то правду сказать, на что тебе такой муж, какой в отцы годится? В лото с ним играть иль на завалинке прокисать в такие годы? Да и детей тебе надо. А об какой ребятне мечтать, если мужик сам скоро дедом станет?

— Так он уже дважды дед!

— Тем паче! На што такому молодая жена? Не-, хай по своим годам сыщет. А тебе и вовсе ни к чему головой в петлю лезть. Иль твоя расцвела, живя со стариканом?

— Да что ты? Гавкаются целыми днями, как собаки. Он от нее на дачу смывается. Она — к подругам, к косметологу, к массажисту. Вместе редко бывают. Спят не только врозь, даже по разным комнатам. И прежде чем войти, стучатся. Друг друга по отчеству зовут. Никакого тепла. Словно на цепи привязаны подневольно один к другому. И мне эту участь готовила, — плакала Рита.

— Ну а у твоего Тимки родня имеется?

— Только мать. Совсем больная. Она на пенсии. Живет скудно — в бараке у лимитчиков. Тимка хотел на квартиру заработать и жить всем вместе. Чтоб мать помогла, присмотрела ребенка, а мы работали б. Да не получилось. Деньги ей за Тимку выплатили. Она как с ума сошла. Пить стала. Меня принять отказалась. Мы с Тимкой не успели расписаться. Она и воспользовалась этим. Сказала мне: «Не знаю, кто тебе пузо набил. Сын ничего не говорил. А чужих растить не буду». Так вот и осталась, как муха в говне. Никому не нужна. И смерть не забирает.

— Перестань Тимку обижать! Ить дите носишь! Я покуда живой! Выходим, взрастим, не хнычь! Мать знает, куда ты делась?

— Нет! Выгнала. И прокляла обоих! Ей все равно, куда я денусь. Не придет и не вспомнит. Нет у нее сердца, — вздохнула Ритка.

— Ладно, обойдемся сами. Ты давай оглядись и начинай хозяйствовать. Дел хватит. С домом и огородом — не засидишься. А и мне заработать надо. На жизнь и для него, — кивнул на живот дочери.

Тихон теперь забыл об отдыхе. Работал с утра до ночи. Домой возвращался, когда на улице становилось совсем темно. Каждую копейку откладывал Для малыша. Но однажды простыл и решил отсидеться дома хотя бы в воскресение. Заранее попросился к Ульяне в баню, вздумал попариться с веником, квасным паром, чтоб хворь в один день из себя вышибить. С вечера Рита приготовила отцу белье. И только поставила перед Тихоном малиновый чай, как в дверь постучали. Чус, потянув носом, даже не гавкнул, поплелся под стол.

— Свои. Видать, соседи. Отвори, — попросил Риту отец. Сам сидел, кутаясь в душегрейку.

— Здравствуйте! — оглядел Риту художник Алексей. И, подойдя к хозяину, подал руку: — Я напротив вас живу.

— Знаю. Видел, — ответил Тихон, недоумевая, что пригнало к нему соседа в такое время.

— Много слышал о вас. Соседи, посоветовали поговорить с глазу на глаз.

— А что стряслось?

— Хочу в доме кое-что переделать. И вместо группки поставить камин. И русскую печь, какую вы дожили, заменить на обычную группку. Чтоб места меньше занимала. Тепло пойдет от камина. И в доме станет просторнее. Сколько это будет стоить, я заплачу.

— Я бы не против помочь соседу, но нынче захворал. К тому ж два заказа имею. Прежде тебя их получил, согласие дал. Там работы на десяток

дней. Когда сумею к тебе? Может, с кем другим договоришься? Имею знакомых печников. Могу подсказать, — предложил Тихон.

— Я подожду вас. Зачем чужих звать на нашу улицу. Я столько доброго наслышался. Да и не горит, чтоб в сей момент взяться. За это время завезу кирпич, песок, глину, все, что скажете. Как раз десяток дней уйдет, — оглянулся на Ритку и продолжил: — Давно хотел попросить о том, да то вас дома не было, то поздновато — неудобно в такое время беспокоить. Тут вижу — свет горит, заметил, что не спите. Вот и решился. Простите, если некстати, — откровенно разглядывал Ритку, та, робея, не знала, куда себя деть.

— Ты, сосед, попусту не извиняйся. Ничего худого не утворил. Садись вот лучше с нами, попей чайку, коль есть желание и время, — предложил хозяин, усмехнувшись, заметив взгляды художника на дочку.

Алешку не пришлось уговаривать. Он вскоре подсел к столу, пил чай, восторгался ароматом малины, хвалил Риткины оладьи. Разговор понемногу отошел от насущных забот — от каминов и печек к теме задушевной.

— Это верно сказывали тебе, што кажной избе тут я тепло дал. Смолоду, сызмальства тем свой хлеб зарабатывал и семью держал. Она немалой была. А вот теперь — вдвух с дочкой бедуем. День ко дню. Остальные редко навещают.

— Вы вдвоем. Уже не тоскливо и не одиноко. А я… Кругом один. Есть родня. Но мы не общаемся. Не понимаем друг друга. Они признают меня, когда я всем нужен. Стоит неприятности заглянуть в мои окна — родственники раньше всех отвернутся и забудут мое имя. Вот и теперь… Даже не здороваемся… — вздохнул Алексей.

— То уже не ново. Ты не первый. Оттого серед люда бытует, что сосед дороже и ближе родни. Это жизнью доказано.

— Рита, а вы учитесь иль работаете? — не выдержал художник.

— Ребенка ждем. Мужик ее в Чечне погиб. Контрактником нанялся, меня не спросившись. А дочка нынче — вдова! Вот родит дите, и чуть оно встанет на ноги, пошлю Ритку в институт, чтоб она не хуже старших была, при дипломе. А дитенка подмогну вырастить! Что делать, коль беда стужей в жизнь ворвалась? От ней никто не загородится и не сбежит, — смотрел, как изменилось выражение лица соседа. Любопытства не стало. Его сменило сочувствие. Горькие складки пролегли в уголках губ.

«Значит, знает цену потери. Помнит и свою утрату. Понимает горькое, что жизнь подкидывает в испытание. Вишь, какие шельмоватые глаза были. А как узнал, куда что делось? Перестал заглядывать на Ритку как на бабу. Вмиг остудило его», — подметил Тихон молча. Увидел, как дочь тихо прибирает со стола посуду, старается не встречаться взглядом с соседом, отворачивается, молчит.

— Тяжело терять. Особо самых близких нам людей. Их не забыть. Порою жить не хочется, когда память достает. Тут плохо в одиночку с нею бороться. Но надо крепиться. Хотя бы ради тех, кто скоро появится на свет. Их бы уберечь, — глянул на Ритку, та поспешила на кухню. — А знаете, Тихон, я тоже решил не сидеть без дела. И взялся рисовать нашу улицу. Картина будет называться «Окраина». В ней всякий дом своим лицом будет похож на судьбу хозяев. Непрестижная тема. Но мне — дорога.

— Я тоже каждую печку подгоняю под хозяев. Лицом и норовом. Вон Андрею камин выложил. Весь в наворотах. С башенками, часами, с баром. Он, когда нагревается, — петь начинает. А зеркало отражает игру огня-углей. И когда сидишь у того камина, кажется, что в замок попал, большой, просторный, какие у господ были раньше. Слушаю голос Огня, и душа радуется, добрую сказку оставил людям опосля себя. Да и Уля на меня не в обиде. Ее печка и печет, и лечит справно. А вот тебе и не знаю, какую дожить. Что сам себе выберешь. Ты, коль надумал, посмотри у соседей. Может, понравится у Петровича? А глядишь, та, селивановская, иль у одесситов. На этой улице чужие руки никому печей не ставили. Всюду сами управляемся. И ты приживайся. То не беда, что в прошлом твоем не все гладко было. Оно у каждого, коль копни, без синяков и шишек не обошлось. Горем всякая судьба мечена. На то мы живые люди. Случается, сбиваемся с пути. Жизнь, она как ночь. Не всякую тропу луна высветит. Больше на ощупь ходить довелось. Потому вся морда и коленки сбитые. А к старости и вовсе — душа всмятку. Больно. Тяжко, обидно и ничего не выправить, не изменить. А так хочется все заново начать, но уже с мозгами. Знаешь отчего? Оттого, что все мы только телом стареем. Душа остается прежней. И болит от ошибок. Не соглашается с ними. Но не воротишь время. Лишь иногда себя жаль становится. Зачем жил необдуманно? — вздохнул Тихон.

— Мне вроде и жалеть не о чем. Жил слишком правильно. Наверное, потому один остался. А доведись заново, даже изменить в ней было б нечего.

— Значит, скучно жил, — улыбнулся Тихон и продолжил: — Человек без ошибок, как верблюд без горбов. С той разницей, что у него они наружи, враз приметные, а у людей — внутрях спрятаны. Да и как живому не ошибиться? Я вон разве хотел остаться без жены? Так ить первая — померла, вторая — сбежала. Надо третью искать! Но и это, когда внука подращу! — глянул на Риту. — А что? Без бабы мужику тяжко. Нужна хозяйка в доме, опять же и в постели — грелка! И пила для шеи. Хоть и ругаем мы их последними словами, но ни один без них не обошелся.

— Нет! Для меня женщина не только хозяйка и грелка! Она муза! Роза под солнцем, радость для души. Разве можно относиться к ним иначе?

— От тебя когда-нибудь уходила баба? — спросил Тихон, прищурясь.

— Случалось! Но, значит, я иного не был достоин!

— А если нет вины? Коли пошла из-за денег? За стариком? Это тоже роза?

— В ошибках женщин виноваты мы! В любой! Мы вынуждаем их на подлость, измены. Потому что сами изменяли. Вот и получили тою же мерой. Что посеяли, то и собрали!

— Мы мужики! А когда баба уходит из семьи?

— Это ее право! Она сделала свой выбор! Женщина создание хрупкое, эмоциональное и впечатлительное. Ее не удержать ни силой, ни сытостью, ни подарками. За любовью она пойдет на смерть! Тем она сильнее нас!

— Дурак ты! Вся ихняя любовь — меж ног растет. От пакости — мохом взялась! У них про любовь один сказ — верх над мужиком держать, от самого начала до последнего вздоха.

— Неправда, отец! Не ври! — прозвенел порванной струной голос Ритки. Она плакала, отвернувшись к окну. Плечи дочери дрожали, словно в ознобе. Она была так похожа на одинокую девчонку-подростка, заблудившуюся в грозе.

Ритке живо вспомнилось свое. Та весенняя ночь с соловьиными бесшабашными трелями, запахами распускающейся сирени. И она вместе с Тимкой пошла к реке, покататься в лодке.

Как давно это было… С ним она училась в школе. Все годы, из класса в класс за одной партой. Никогда не дрались и не ругались. Тимка с самого первого дня защищал ее от всех. От одноклассников и учителей. От парней-старшеклассников. Никого не подпускал к Рите.

Как-то учитель физкультуры хотел заставить ее прыгать через козла. Ритка отказалась. Стыдилась назвать причину недомогания. Тимка вызвал учителя в коридор, объяснил. И девчонку отпустили с физкультуры. Ребята хотели поднять Тимку на смех. Тот дал хороший отпор. Все умолкли. И больше не решались подтрунивать.

Они любили друг друга давно. С самого первого класса. Ритка первой приметила огоньки в глазах мальчишки. И влюбилась сама. Его первым предложением, написанным неуверенной рукой, было признание в любви.

Именно из-за него она отказалась поехать с родителями в Варшаву и в Киев, да и в другие города, сославшись, что не хочет менять школу и учителей, оставалась в Москве с бабкой. Правда, родители особо не уговаривали и были рады тому отказу. Ритка скучала без Тимки в выходные дни. У него дома не было телефона, и он не мог ей звонить часто. Лишь иногда, если удавалось выскользнуть к автомату.

Они росли, переходя из класса в класс, все больше влюбляясь друг в друга, держась за руки, они не видели никого вокруг.

В ту весеннюю ночь повзрослевший мальчишка впервые сказал ей о своей любви не на тетрадке, не взглядом. Он назвал ее своею жизнью, сердцем и мечтой. Она знала, он никого не видит, кроме нее, и верила, что так будет всю жизнь. Она не сомневалась, что с Тимкой им никто не помешает. Ведь они все решили, ни на кого не надеясь. Но… Будто назло всему — все ополчились против них. И первые — родители.

— Не смей даже думать о нем! Кто он? Босяк! И мать его пропащая! Тебе нужен порядочный человек, а не шпана. Забудь его! И никогда о нем вслух не говори. Назвать его имя в нашей семье, все равно, что выругаться по-черному! — заявила мать. Отчим молча кивал головой, соглашаясь с каждым словом.

Ритка кричала, доказывала свое, ее попросту вывели в другую комнату и закрыли двери, чтобы не видеть и не слышать истерики.

— Ритка?! Это кто такая? Твоя одноклассница? Ну и что? Жениться тебе рано! На ноги встань. Я одного тебя едва кормлю. Двоих — не потяну. Вы станете работать? Да не смеши! И сюда ее не вздумай приводить. Самим места мало. Я больна, а ты дурью маешься! Таких Любовей в твоей жизни полно будет. Успокойся! Она — не последняя… — сказала мать Тимки.

Они хотели расписаться, но им не разрешили, указав на молодость, высмеяли:

— Ну, теперь прямо из роддома к нам пойдут. И тоже заявят, что всю неделю рядом лежали, в одну пеленку ссали! Идите гуляйте, рано вам о серьезной жизни говорить.

И лишь когда Ритка поняла, что беременна, сказала об этом Тимке, тот обрадовался и тут же пришел к ее родителям:

— Ты испортил нашу дочь и посмел сюда прийти? Ты кто такой? Кыш отсюда! — выгнала мать парня, а Ритке влепила пощечину.

Они увиделись через месяц. Тимка твердо решил уехать в Чечню.

— Всего на три месяца. Ты дождешься меня? — заглянул в глаза моляще.

— Нам надо самим доказать, всем, что у нас семья и разбить ее никто не сможет. Я вернусь. Мы купим квартиру и будем жить. Пойми, иначе не получается. Заработать на жратву можно. Но нам надо где-то жить, на чем-то спать, обуться и одеться. Даже двух зарплат — ни на что не хватит. Не обижайся… Я хочу все всерьез! Ведь ребенок! Я еще успею до его рождения сделать все, чтобы он был счастливым — наш малыш.

Она провожала Тимку поздним вечером. Он уезжал поездом. Как изменила его форма, короткая стрижка. Он выглядел совсем взрослым мужчиной. Вместе с Риткой Тимку провожала мать.

— Так это ты и есть его невеста?

— Она моя жена! — глухо поправил Тимка. Женщина удивленно оглядела обоих. Усмехнулась, поджав губы. И ответила:

— Если жена, зачем не отговорила от Чечни? С войны не все живыми возвращаются! Иль у тебя мужья каждую ночь меняются?

— Да хватит тебе! Иди домой! — отвернулся Тимка к Ритке. Обнял ее и, поцеловав наспех, вскочил в вагон поезда, уже отходившего от платформы. Он долго махал ей рукой из тамбура. Ритка, сама не зная почему, плакала навзрыд, словно почувствовала, что проводила навсегда и больше никогда не увидит Тимку.

— Давно ты знаешь сына? — услышала у плеча.

— С первого класса. Мы с ним за одной партой все годы сидели.

— А-а! Вот так? Значит, о тебе все годы говорил. Что ж, ладно, заходи иногда. Станем новостями обмениваться, — назвала адрес.

Рита пришла к ней с первым же письмом, какое получила через две недели.

— Вот видишь? Я его столько лет растила. А он даже записку не прислал мне. Тебе написал! Неблагодарный! Ну да спасибо хоть ты не поленилась прийти, почитать послание. Да и что в нем, все тебе написано. Обо мне ни слова, будто сдохла! Так-то вот сынов растить! Никакой благодарности от них не жди, — хмурилась женщина.

Ритка ушла, дав себе слово больше не приходить к ней. Но, получая письма, навещала.

Дома ей стало и вовсе невмоготу. Мать извела бранью и попреками. Принуждала сходить на обследование, сделать аборт. Ритка убегала к подругам, ночевала у них. А утром, вернувшись домой, снова нарывалась на скандал. Однажды ее все же показали врачу, привезли его на дом. Тот, ощупав живот девчонки, сказал однозначно:

— Поздно! Я не возьмусь. И другие не рискнут. Рожать придется…

Мать от этих слов упала в обморок, словно не Ритке, а ей родить предложили. И с того дня стала искать частного гинеколога, какой согласится сделать дочери искусственные роды.

Рита между тем обдумывала, как они должны жить с Тимкой? Она устроилась на работу в игровой компьютерный зал. Там, среди детей и подростков, отдыхала от домашних ссор, перечитывала Тимкины письма. И ждала. Каждый день, отнимая от трех месяцев всякий прожитый… Их оставалось не так много, когда вдруг не стало писем. Целую неделю. А ребенок уже зашевелился.

— Тимка! Ну что ж ты замолчал? — терзало жуткое предчувствие. А тут еще сны, да такие страшные, что она просыпалась среди ночи и до утра не могла уснуть. Они гнала от себя всякий страх. Но даже днем подкашивались ноги, и какой-то голос изнутри убеждал ее, что ждать уже некого.

Вскоре это подтвердилось. Ее нашли Тимкины сослуживцы. Передали ей медальон с ее фотографией, какой он никогда не снимал. И часы — ее подарок Тимке. Вместе с этим последнее письмо, какое сам не успел отправить.

Ритка не помнит, как она выжила и зачем? Жизнь стала совсем ненужной. И вот тут отчим, словно невзначай, обронил:

— К отцу ее отправить надо. Он познает, что такое внуков растить.

— Да он, наверное, десяток жен сменил за это время. Давно забыл, что у него Маргарита была. А и вспомнит — не примет. Из-за меня. Он злопамятный человек, — ответила мать. И повернувшись к Рите, предложила: — Разыскала я частного гинеколога. Патент имеет. Хороший стаж. Клиенты довольны. За все годы ни одного плохого результата. Умеет язык за зубами держать. Берется и тебе помочь. С искусственными родами. Позвонит нам, когда приехать. Избавишься от ребенка и заживешь спокойно. Тем более теперь и отца нет. Некого тебе ждать. А и кому тот ребенок нужен? Живи свободно. Успеешь детьми обзавестись, когда повзрослеешь. Сейчас жизни порадуйся. Приглядись к вздыхателям среди солидных людей. Иные не прочь связать с тобою свою судьбу. И это, уверяю тебя, будет равный брак. Сделай разумный выбор. Ведь ты моя дочь! Посмотри, как молода и хороша! Глянь на себя в зеркало. Зачем бездарно губить себя? Из всего нужно извлекать пользу, не теряя времени, — уговаривала мать.

— Неужели тебе хочется стать убийцей? Он еще не родился. А ты его ненавидишь. Да и я тебе не была нужна. Ты всю жизнь жила для себя! Душегубка! — не выдержала Ритка и услышала в ответ такое, отчего двери с окнами перепутала. Когда выскочила из дома, не знала, куда и в какую сторону бежать. Перед глазами черный провал, в ушах — проклятия матери и жесткая рука отчима, влепившая последнюю пощечину.

«Почему я живу? Для чего? — спрашивала себя и словно в ответ ощущала толчки в животе. — К отцу? Зачем? Он не помнит, да и я забыла его. Ладно, коли не примет, тогда… А может, сразу под поезд? Кому нужна такая жизнь?»

Но ребенок зашевелился, упрямо напоминая о себе.

И Ритку принял отец. Но говорит о женщинах так гнусно и грязно, что обидно становится.

— Послушай, Ритулька, я ж о бабах! А ты моя дочь. К тебе это не относится. Ты — дите! И я не дам, чтобы ты похожей на мать сделалась! — сказал Тихон, когда ушел художник.

Несмотря на большой срок, живот у Ритки не торчал горою. И дочь не тяготила беременность. Она умело управлялась, никуда не выходя из дома. Соседи, навещавшие их, вскоре узнали о беде Риты. Никто не осудил дочь печника. Наоборот, чаще стали навещать их. Вот так Дарья привезла детскую коляску. В ней пеленки, распашонки, одеяльца:

— Не побрезгуй! Колюнька с этого вырос. Здоровый теперь. А тебе на первых порах сгодится…

Фаина принесла детскую ванну:

— Моя Таня уже в бане моется. А твоему малышу нужна. Пользуй!

Старик Петрович две недели корпел. Сделал детскую кроватку:

— Нехай здоровеньким растет, да чтоб сны его были спокойными, тихими.

Ритка смущенно благодарила, а ночами плакала.

Две бабки у ее ребеночка имеются. Ни одна не навестит, не вспомнит, не поинтересуется. Обидно…

И невольно представила мать. Как недавно все это случилось:

— Иди к своей свекрови-пропойце! Если не хочешь жить нормально! Она живо научит твоего нагулянного не только выпивать, а и кое-чему покруче! Иль к отцу ступай! Этот негодяй за все годы не, только ни одной цепочки мне не купил, даже на духи, на букет цветов не разорился! В роддом пришел нас с тобой забирать и без шампанского! Я не знала, куда глаза девать от стыда! Когда дома все ему высказала, он знаешь что ответил мне: «Зачем тебе цепь? И так никто не украдет. На что привязывать? Сиди в доме вольно. А цветов вкруг дома полно. Ходи нюхай сколько захочешь! Кому надо такую красу губить, пусть в доме остается! Но и шампанское тебе нельзя! Дитю вино вредно. А нянькам я конфет купил. Этим — пить совсем грех. Ить на работе они! И нече меня учить! Чего? Цепочку тебе на шею? Золотую? Ишь размечталась? Булыжник не хочешь?» Во, скряга! Он не только с ребенком, саму тебя не примет! Иль так впряжет, что жизни не обрадуешься! — напутствовала дочь.

Ритке вспомнились разговоры с матерью. Когда-то спросила, любит ли она отчима? Мать рассмеялась:

— Наивная девочка! Ну, ничего, еще год-другой пройдет, и все сама поймешь. Женщины любят поклонников. Да и то не всех! Лишь щедрых на подарки! Мужья не стоят любви! Ни один. Они тупые эгоисты, назойливые, противные зануды! Обжоры и засони! Еще первые пару лет держат форму, не распускаются. Зато потом! Не только любить, уважать, считаться не с кем! Притворяемся, молчим, терпим! Но загляни в душу любой! К мужьям, кроме брезгливости — ничего нет! Иначе зачем поклонники? Они у каждой женщины имеются — уважающей себя хоть немного.

— А разве они лучше? — удивилась Рита.

— Девочка моя! И эти — козлы! Но они умеют выговаривать слова, забытые мужьями. Подарки приносят дорогие, изысканные. Иначе на кой черт они нужны?

— А если без подарков?

— Без подарков лишь козлы в стаде ходят! Магазинов рядом нет, — хохотала мать.

— Не боятся, что мужья узнают? Ведь подарки даром не делают?

— Ох-х, Рита! Конечно, всякое случалось! И даже заставали на факте! Ну и что? Из десяти таких случаев лишь один предан громкой огласке. Кому хочется прилюдно признать себя рогатым? Это ж позор, прежде всего мужу. Жена всегда права даже здесь. Скажет, что жила с импотентом, потому дружка завела. Ей и поверят. Причем все. И попробуй потом докажи обратное? До конца жизни клеймо носить станет.

— А если он женится?

— Не скоро такие решаются на повторный брак. Годы нужны, чтоб забылось.

— Как же случается, если муж жене изменит?

— Сплошь и рядом таскаются! Ни одного не знаю, чтоб от жены не бегал. Все они — кобели!

— И даже в Твоем окружении? — удивилась Рита.

— Чаще, чем там — внизу! У тех средства не позволяют. У наших — другое подводит. Возрастные проблемы. Есть деньги, имеется желание, а с применением — сбой! Не у всех, конечно. Те, кто еще в силах иметь любовницу, никогда не упустят случай, тем более теперь, когда женщины стали доступней сигарет. Сами на шею виснут. Лишь бы платили. Ну и, конечно, не теряются. Случается, меняют их как носки, бывает, к одной привыкают, как к определенной марке табака. Иногда жены узнают. И что с того? Ей тоже хватает. Дома поскандалят, на улицу не вынесут. Потому что она в отместку мужу еще пяток новых поклонников заведет. Так и живут, утешаясь всяк по-своему. Скучать некогда! Чей-то вчерашний любовник сегодня — моим стал. А и я времени не теряю. Жизнь короткая! Ею надо успеть насладиться полностью.

— А любовь? — подала голос Рита.

— Что? А, да! Случалось, и мне приносили дорогие подарки! Но не твой отец! Он не был щедрым! Другие радовали. И отчим. Особо поначалу. Теперь вот тоже постарел. Три месяца ничего не покупает.

— А ты ему?

— Я — женщина. Это неприлично развивать в мужчине алчность! Он должен быть счастлив тем, что от него подарок принят.

— А случалось, что отказывалась?

— Естественно! От дешевых! Ну, скажи на милость, разве не обидно получить букет роз и к нему флакон духов?

— Духи бывают разными, — не согласилась дочь.

— Верно! И все же этого мало! Тем более если мужчина пришел с определенными намерениями. Тут его и «Маженуар» не спасет. Французские духи, даже самые изысканные, хороши лишь для знакомства! Если его желают продлить, приходится расплачиваться.

— Тогда понятно, почему твое общество предпочитает связи на стороне — с доступными девками.

— Ну не скажи! Дешевки — это риск! Лечение впоследствии обходится дороже. И молва, и подмоченная репутация… Такое потом долго помнится. Потому чем старше мужчина, тем осторожнее и разборчивее в связях…

— А любовь? — повторила вопрос Рита.

— Да это все плод фантазии — детских сказок! Ну скажи, кому нужны сегодня Иванушки-дурачки? Все предпочтут Ивана-царевича! Даже если Иванушке — двадцать, а Ивану — шестьдесят! Потому что Иванушка-дурачок так и остался на своей печке. Бездельник и обжора! А Иван-царевич — это новый русский. Он и оденет, и накормит! Он и на Канары свозит. Но вся беда в том, что Иванушек много и теперь. Вон как твой отец! Тот до гроба в дураках останется. Царевичей вот мало. И. все нарасхват! Каждая принца хочет, не соглашаясь на меньшее. Но пока Иванушки станут Иванами — уходят годы, и на твою долю остаются лишь Кощеи. Но и их можно окрутить, если иметь мозги. Поняла? Пореже о сказках вспоминай, чаще о жизни думай. В ней мало сказочного. А уж от любви и облезлого хвоста не увидишь. Потому их сочиняли старики, что и тогда и теперь, в каждой судьбе — не райские кущи цвели, а сплошные ураганы гремели, иль беспросветная тьма стояла за окном. Выкинь из головы пустое. Живи реальным, не гори в надуманной любви, она слезами отольется. Помни, и твоя молодость кончится очень быстро, как детский сон. Проснешься, а тебе уже пятьдесят. Не приведись в несчастии жить. Ничего не вернешь и не исправишь. А ведь ты в том возрасте уже ни на что не сможешь рассчитывать, лишь на старость. Она — конец всему…

— А ты? Тебе уже за пятьдесят. Отчиму — за семьдесят! Он совсем больной!

— Но он в этой жизни, к счастью, не единственный. Всегда есть запасной. И ты это учти. Муж — это ширма, ограждающая от сплетен, от нужды. Для радости, было бы желание, всегда иметь будешь, — подморгнула лукаво…

Ритка тогда так и не согласилась с матерью.

Нет, никогда не приносил ей подарков Тимка. Не говорил пышных слов. Не восторгался ею вслух. Он любил ее молча, тихо, преданно. Она видела и верила ему. Она никогда не задавала вопрос — за что они полюбили друг друга? Просто потому, что иначе быть не могло.

Рита вспоминает, как объяснялся ей в любви парнишка. Неужели и впрямь никогда не услышит его голос, не увидит самого Тимку?

Тихий стук в дверь прервал воспоминания. Ритка, открыв, недовольно поморщилась. Опять этот сосед — художник. Ну, чего повадился?

— Рита! Я с просьбой к вам! Не сочтите назойливым. Поймите верно. В Москве скоро выставка откроется. Я свои работы предложу. Но хотелось бы — ваш портрет закончить. Немного осталось.

— В Москву мой портрет? Зачем? — возмутилась хозяйка и стала на пути Алешки, не пропуская его в комнату. Художник достал из-за спины плюшевого мишку:

— Это малышу! — но тут же заметил на столе фотографию Тимки. Все понял, помещал. И попросил неуверенно: — На десяток минут присядьте, поговорите с мужем молча. Забудьте обо мне. Останьтесь втроем. Поверьте, как всегда, что вы — вместе…

Через неделю Алексей позвал Тихона. Отец дольше обычного задержался у соседа. А вернувшись, долго молчал. Лишь перед сном разговорился с Риткой:

— Я-то, старый пень, думал, что сосед наш к тебе мосты строит, подвалить хочет по мужичьей части. А у него и в голове того не было. Эх, если бы ты видела себя на картине! Я отец, а супротив соседа — слепой дурак! Аж совестно стало впервой в жизни.

— Пап! Он эту картину в Москву повезет!

— И пускай! Ее в Парижах поставить не грех!

— Зачем? Не надо!

— Пущай! Нехай все видят, что не пропалаты! Все выстояла! И через горе, через беды придешь к родам — чистой девочкой, не посклизнувшейся, не упавшей в грязь, не сгубившей дите и не предавшей себя! Пусть мы простые. Зато смеемся и плачем, любим и рожаем от любимых. И ждем… Долгими годами, до самого конца ждем, даже когда некого ждать… Мы верим… И любим до последнего вздоха. Такое не купишь ни деньгами, ни подарками. Потому что вера с любовью — в сердце живут. Они с нами всегда — нашей радостью и счастьем, сквозь жизнь, друзьями остаются. Они никому не видны. Они, как счастье человеку, — от самого Бога, на всю судьбу подарены. И нет ничего дороже их…

Рита слушала отца, не узнавая его. Скупой на слова, он приоткрыл душу и обнажил все пережитое и выстраданное:

— Да, я тоже любил. Один раз в жизни. Свою Катеринку. И теперь ее люблю. И до смерти… Одна она у меня — звездой на судьбе живет. И ныне с ней, как с живой, говорю про все. Про беды и радости. Она всегда понимала — голубка моя белокрылая! Небось и ныне меня жалеет, что заместо себя оставила рядом детву неразумную, бессердечную. Зато ты у меня имеешься. За всех в награду. Покуда малыш взрастет, про мужиков не вспомянешь. А там видно станет, может, приглядишь кого для жизни, когда в сердце нонешняя боль стихнет, — глянул на дочь.

— Эх, отец! О чем ты? Коль первое — не состоялось, во втором браке счастья не будет. Вы на моих глазах оба. Ты и мать. Разве этого мало? Зачем лишняя беда?

— Ну не у всех вот так! Гляди-ко Дарья! Уж четвертый мужик у ней! А живут, как голуби.

— Он ее первой любовью был.

— А Фаина? Тож бабе не везло!

— Зато и теперь никого не хочет. О замужестве не думает. Не верит и боится.

— Ну, а Сергей? Тож не первая семья! Сыскал свою половину?

— Пап! Привычка — не любовь. Спроси другое — счастлив ли? А вот этого уже нет. Не сберег. Не ценил в свое время. Не удержал. Когда понял — поздно стало. Так вот и у меня. Если б знала заранее — привезла б к тебе Тимку. И жили б вместе… Вчетвером. Тихо, как в сказке.

Тихон понял, Ритку надо вовремя остановить, чтобы снова не случилась истерика. И печнику удалось. Дочь пошла спать спокойно, А ночью, вот ведь беда, уже в какой раз говорила во сне с мертвым…

— Я люблю тебя, Тимка! Ну почему ты не пишешь?

— Вот так-то оно, дружок! Не родись человеком никогда! Тебе повезло, что собакой в свет объявился! Ни найти, ни терять не больно. Все забываешь мигом. Даже во сне — уши торчком, хвост крючком. И ни по ком душа не болит. Что тебе до других, лишь бы свое пузо было сыто. Тогда все вокруг хорошие, добрые… А знаешь ли ты, Чусик, что мы с тобой опять сироты? Нет с нами никого! Умерла Ритуля… Не разродилась она. И дитенок погиб под сердцем. Задохнулся, не увидев света белого. А какой хороший малец был! Как я ждал его! Все сготовил к встрече с ним. Ничего не запамятовал. Даже горшок с музыкой… Да кому он нынче гожий? Зачем его у меня смерть отняла? Его и Ритулю? Чем они виноватые перед жизнью? Кому мешали? Разве той, что прокляла обоих, а звалась матерью? Она — сука, лютей смерти! Почему она жива? Зачем я копчу небо? На што и это горе дадено в испытанье? Разве так надобно, чтоб детей родители хоронили? Господи! За что мне эти муки? — поднял к небу глаза, полные слез.

Седой, как сугроб, Тихон подолгу сидел на завалинке дома, все ждал, когда вернется из роддома Рита. Он забывал о ее смерти, он не верил в нее и уговаривал себя:

— Пойду протоплю печь, чтоб согрелась дочуха! — Он забывал, что на дворе весна…

— Дед Тихон! Ты где? Пошли к нам! Ульяна в баню зовет! — появилась на пороге Фаина.

— Мы вместе с Ритулей! Вот дождусь ее, и придем.

— Я ее приведу. Пошли! Бабка заждалась! — берег старика под локоть, бережно ведет через дорогу. Домой возвращает его лишь совсем поздно. Знает, нельзя оставлять человека наедине с горем. Не всякий его выдержит и перенесет. Хоть первое время — согреть вниманием.

Она не знает, что старый Тихон, встав среди ночи, садится к окну и смотрит на дорогу:

— Слышь, Чусик! Ритуля придет! Алик с Людой забыли. А она любит нас. Знамо, надо ждать… — гладит пса по голове и мокрой морде.

Пес плакал. Тихо, молча, совсем по-человечьи. Он все понимал. Он всех любил. Живых и мертвых. Вот только — без слов…

Глава 10 ДОМАШНИЙ СТАРШИНА

Марию Ивановну знали на этой улице все — от стара до мала. И неудивительно. Всю свою жизнь проработала она учительницей начальных классов. Через ее руки и душу прошло много детворы. Ох и разными они выросли. Но, несмотря на взросление, положение и годы, даже теперь, встретившись с этой женщиной, приветливо поздороваются, а многие обязательно остановятся поговорить с нею.

Много, ох, как много лет прошло с той поры, когда, будучи робкими первачками, пришли они в школу, а вскоре, войдя в свой класс, познакомились и с нею — своею первой учительницей. Как много зависело тогда от первой встречи, самого знакомства. Его и теперь помнят ставшие взрослыми, самостоятельными людьми.

Мария Ивановна помнит каждый выпуск. Но особо — первый. Может, потому, что сама, будучи недавней выпускницей педучилища, опасалась, удастся ли найти общий язык и свой подход к каждому ученику. Сама совсем недавно была ученицей. А тут…

Первачки — народ непредсказуемый. У одного, едва переступил порог класса, уже рогатка на пальцах появилась, у другой — рот булкой забит до ушей. Еще не определились, кто какую парту займет — за. спиной учительницы вспыхивает драка. Мальчишки уже оспаривали лидерство — учебниками по, голове колотили конкурентов.

— Я сяду на последнюю парту! — кричал щербатый малец веснушчатому, задиристому мальчонке.

— Здесь мое место! Убирайся, пока не накостылял тебе по шее! — отвечал тот.

— А почему ты хочешь сюда? Может, давай поближе ко мне? Зачем спорите? Мест всем хватит. И драться не стоит. Учиться в одном классе будете. Делить вам нечего. Наоборот, дружить станете.

— Не хочу с ним дружить!

— Это еще почему? — удивилась Мария Ивановна.

— А потому, что он жвачками плюется и щипается! Я ему за это всю морду побью! — пообещал щербатый.

— А ты — в штаны ссышься до сих пор! — получил в ответ мальчонка. И покраснев до самой макушки, не выдержав смеха одноклассников, выхватил букварь из портфеля и давай дубасить конопатого по спине и плечам.

Мария Ивановна отобрала букварь. Развела, рассадила ребятишек по партам, Поговорила с ними тепло, по-доброму. Объяснила, как им теперь надо жить, чем заниматься. Коротко поговорила с каждым первачком. А перед тем как проститься с ними до завтра, сказала ненавязчиво, словно невзначай:

— Не спешите драться, ссориться. Десять лет вам предстоит учиться вместе. Вы никак не сможете обойтись друг без друга. И не только в учебе, а и в походах, они у нас будут. Вам нельзя не дружить. Потому что, закончить школу, вы останетесь в своем городе, будете учиться дальше или пойдете работать, все равно станете видеться, общаться, а может, и жить в одном доме, где лучше дружить…

— Мария! Моих война отняла! А ты почему одна? Бабий век — короткий. Не успеешь оглянуться, старухой станешь. Подумай о себе. Твоя мать успела тебя родить. Ну да и тебе судьба улыбается. Подарит твое! Ты только не прогляди и не опоздай! — встретила как-то Ульяна Марию и по-бабьи пожелала: — Все о чужих детях печешься. Для свово тепло оставь.

Мария тогда не поверила соседке, усмехнулась, ушла в дом, постаравшись поскорее забыть услышанное.

«Какая там судьба? Где найду ее? В моем возрасте на дискотеки не ходят. Стара стала. Насмех поднимут мои же ученики. Видно, вековать одной всю жизнь!» — вздохнула горестно. И вспомнила, что ее ровесники имеют больших детей, семьи. Как-то сумели устроиться в жизни. Даже благоустроенные квартиры получили. А она — все в своем старом доме с печным отоплением и удобствами наруже — во дворе и за домом, — думала, вздыхая.

И все же права оказалась Уля. Не ожидала Мария в тот день, что познакомится она со своим мужем в библиотеке. А ведь пришла, чтобы выбрать нужные книги для учеников. Уж очень хотелось, чтобы ребятня получила знания литературы по полной программе.

Не сразу приметила военного человека, набравшего стопку книг. Он сам заговорил с нею. Слово за слово, так и познакомились. Вместе вышли из библиотеки. Долго о чем-то спорили. А потом Игорь откровенно, признался:

— Вы очень интересный собеседник! С вами хорошо общаться. Давайте продолжим наше знакомство. Но не на улице…

На следующий день они встретились дома у Марии. Игорь пришел немногим раньше оговоренного времени, с букетом цветов. Но увидев двор Марии — весь в цветах, смутился, покраснел:

— Я и не предполагал… Думал, что такая эрудированная женщина целыми днями читает книги. А вы… Да у вас добрейшие руки! И сердце! Мне еще бабка говорила в детстве, что только у добрых людей вот так растут цветы! Живым ковром, как в сказке!

Мария, непривычная к комплиментам, терялась и молчала.

Лишь в доме разговор оживился. И то, когда речь пошла о работе. Игорь рассказал немного о себе. Он воевал в Афганистане. Но дважды был ранен, и его вернули в часть — уже инструктором. О войне и друзьях — живых и погибших — говорил так, словно вернулся из Афганистана только вчера. Хотя времени прошло немало.

Но вдруг на полуслове осекся, умолк. И лишь через паузу сказал изменившимся от хрипоты голосом:

— Ранение было серьезным. Поторопились… Отправили домой сообщенье, что погиб… В похоронку поверили и перестали ждать. Я полгода не приходил в сознание. А когда выжил, написал письмо своим, а через месяц ответ получил, что меня уже не ждут… Вот тут-то я сам стал свою смерть искать, чтоб свести с нею счеты за все разом. И за друзей, и за семью, за поспешную похоронку. Всего два месяца играл со смертью в догонялки. И снова получил пулю от «духов». Но опять мимо. Снова отвалялся в госпитале. И хотел сбежать на передовую. Но ноги подвели. Вернули в часть. Добавили притом, что третий раз мне не выжить. А коль повезло не погибнуть, значит, очень нужно было, чтобы я вернулся живым. Но для чего, пока не могу взять в толк. Ведь вот позвонил как-то в семью. Там подняли трубку. Жена бывшая узнала. Расплакалась и сказала, что не виновата в случившемся недоразумении. А ведь никого не винил. Хотел пообщаться с детьми. Но и они, оказалось, признали отчима. Зовут Отцом. Меня попросили не нарушать покой в семье. Оставить все как есть. Пришлось согласиться. С тех пор живу один. Учу молодых солдат умению выживать не только на войне…

Мария слушала человека, понимая, как много он не досказывает. Она говорила о своей работе, о детях.

— Скажите, Мария, вам часто объяснялись в любви? — внезапно перебил Игорь.

— Не далее как вчера — Вова Лавров. Ученик мой. Скоро четвертый класс закончит.

— Да! Уже взрослый! Совсем мужчина! — рассмеялся Игорь и спросил: — Как же он насмелился?

— Писали изложение на вольную тему. Он и признался, что любит меня с самого первого класса.

— Несчастный парнишка!

— Почему? Мы с ним друзья. С первачками это часто случается. Влюбленность всяк понимает по-своему. Мне кажется, все от того происходит, что дети не получают тепла дома — от родных. Вот и тянет их к тем, кто понимает их. Сегодня не то что раньше. Некому рассказать ребенку сказку, научить добру. Все взрослые работают, чтоб хоть как-то прожить. А ребятне одно остается, либо телевизор, либо улица на весь день. Будем честны, ни то, ни другое добру не научит. По телевидению — одни боевики с драками, убийствами, насилием. Видели, как из сказки «Колобок» боевик состряпали? Я посмотрела и половину ночи не могла уснуть. А каково детям? С утра до темноты — сплошная грубость вперемешку с пошлостью. Какими они вырастут? А дети к добру, к теплу тянутся. Им все равно от кого его получать.

— Мария! Это все понятно. Но в одиночку ситуацию не переломить. Вот и я своим мальчишкам внушаю одно, а жизнь их учит другому. И мы с вами, как две белые вороны среди хаоса, — усмехнулся невесело.

— Я не считаю себя белой вороной.

— Ну, а почему нет семьи, детей?

— Не сложилось. Или не повезло. Хотя и везенье понятие относительное. Вот у вас была семья, а что получили от нее кроме боли?

— Потому и назвал нас обоих белыми воронами.

— Может, просто не умели удержать, оценить? У меня на третьем курсе был парень. Он постоянно провожал домой: Потом попытался сделать предложение, но я оборвала. У меня в то время болела мать. А вешать свои заботы на чьи-то плечи не в моих правилах. А через время, когда я осталась одна, тот человек уже женился, стал отцом. И мое время ушло. Впрочем, о чем это мы? Ну, не получилось. А всегда ли оно плохо? У моих коллег семьи и дети. Но далеко не все счастливы. Так вот не знаю, что лучше?

— Давайте присмотримся друг к другу. Может, жить семьей не так уж плохо? — улыбаясь предложил Игорь.

— Мы слишком мало знаем друг друга..

— Потому предлагаю присмотреться. Решение примем позже. Вы не обожглись на семье, а я… И все же говорю, одиночество убивает людей быстрее и болезненнее, чем все несчастья.

Они присматривались друг к другу полгода. Виделись часто. Но никто не решался сделать навстречу первый шаг. Порою они засиживались допоздна. И все же Игорь никогда не попытался остаться на ночь. Хотя Мария видела, как самого себя заставляет уйти. И с каждым днем бороться с собой становилось сложнее.

Мария никогда не знала точно, когда придет Игорь. Он не просил разрешения прийти в определенное время. Игорь попросту стучал в окно, извещая, что пришел.

Мария постепенно привыкла к человеку и ждала его каждый день.

Случалось, Игорь не появлялся по два-три дня. И приходя, не объяснял, почему его не было. Мария не спрашивала, понимала неуместность и поспешность подобных вопросов.

Игорь словно ждал их. И всякий раз, появляясь через пару дней, смотрел на нее испытующе, с интересом. Но… Она не спрашивала.

Однажды, уже в конце зимы, Марии привезли дрова. Закончился прежний запас. И она взялась рубить их, складывать в поленницу. А тут Игорь пришел. Попросил топор..

— Не надо, я сама справлюсь. Мне не к спеху.

— Давай помогу!

— Не стоит. Ведь не в лесу живу. Люди, соседи вокруг. Увидят, что подумают?

— Меня все твои соседи видели и знают. Со многими здороваемся. Кому какое дело до твоей личной жизни? Успокойся! Дай топор. Это мужское дело. А ты иди в дом, — сказал обыденно и просто. Сам взялся рубить дрова. А войдя в дом, сказал: — Порядок! Дрова порублены, сложены. Проверь, по-твоему ли сделано?

— Как сделал, на том спасибо, — ответила краснея.

— Мария! Может, хватит нам присматриваться друг к другу? Пора решаться на что-то определенное. Как считаешь? — подошел вплотную, заглянул в глаза с любопытством и надеждой.

— А не торопишься?

— Я опоздать боюсь! А то уведет тебя из-под носа какой-нибудь первачок. Что делать буду? У тебя их полная обойма! Нынешних и бывших. Отобьют и фамилию не спросят. А мои ребята потом до самой пенсии меня высмеивать будут. Весь авторитет потеряю, — смеялся громко.

До самого утра проговорили они. Игорь впервые остался на ночь. И рассказал Марии о себе все начистоту.

— Знаешь, в детстве хулиганистым рос, драчливым, задиристым. Учился плохо. Родителям не до меня было. Оба занятые люди. Отец был геологом, мать — журналисткой. И только дед — отставной генерал. Он и не выдержал. Увидел, как я подрался во дворе. И отвез меня в военное училище. Там его все знали. А дед подвел меня к какому-то мордастому старшине и говорит: «Вань! Слепи из моего оболтуса человека! Упустил я его! Подправь по полной программе без поблажек. Нигде спуску не давай. На время занятий забывай, чей он внук. За него с тебя спрошу!» С того дня моя жизнь круто изменилась. Из райских условий я мигом попал в казарму. Где в шесть утра — подъем, в семь — завтрак, а в половине восьмого — ученья на полигоне, настоящая муштра. И это без увольнительных и отдыха. Я первые полгода прописался на гауптвахте. За малейшую провинность, неосторожное слово, за никчемность. Ведь дома я никогда за собой постель не заправлял. Не умел. В училище и туалеты чистить, и готовить научили, одеваться за минуту, а уж об ученьях и не говорю. Старшина старался на совесть. Чуть начну отлынивать — тут же в ухо либо в зубы. И матом так орет, свет не мил. Лишь через полтора года отпустили домой в увольнительную на пару дней. Я, как дурной, бежал по улицам. Мне все казалось, что старшина догонит и вернет. Я научился бояться людей. Этот страх заставил меня переломить в себе многое. Он загонял на турник. И, веришь, я стал виртуозом. Научился владеть своим телом. А пришел беспомощным. Не умел подтянуться на турнике. Зато потом до полусотни — отжимался шутя. До сих пор смешно вспомнить, как прыгал через «козла». Весь лоб об него разбил. Сам, как козел, с шишками на голове ходил. Все колени разбивал об него вдребезги. Не знал, как чистить картошку, мыть пол. Всему научился. Меня чаще других заставляли дневалить в казарме. Пару раз устроили «темную». С тех пор порядок наводил идеальный. Даже старшине придраться было не к чему. Но страх перед ним застрял во мне. Знаешь, о чем я тогда мечтал? Вырасти, получить образование и, придя в училище, набить морду старшине. Так, как он мне в то время. Я из последних сил старался. А когда пришел домой в первое увольненье, родители меня не узнали. Самостоятельным стал. Подрос, да и поведение изменилось. В разговоре не перебивал никого, научился слушать. Мои бывшие друзья стали неинтересными, скучными, ограниченными. И я через десяток минут расстался с ними. Конечно, дед наблюдал за мной. Я это понимал. Когда вечером сел посмотреть телевизор, услышал, как он говорил по телефону со старшиной. Благодарил, как родного. И все просил его не отпускать кнут и вожжи. Так-то и вылепили из меня военного. Сначала лейтенантом — после училища, потом пошел выше. В Афганистан поехал в звании подполковника.

— Игорь! А разве ты не мог отказаться от Афгана? — спросила Мария.

— Машенька, я военный! Подчиняюсь приказу. Там не спорят. Не согласен иль не нравится, пиши рапорт и уходи. Никто не держит силой.

— Неужели жена за тебя не боялась? Ну и что, если уйти пришлось бы? Зато не получил бы ранений! — не соглашалась Мария.

— Послушай, я и не хотел уходить из армии. Другого выбора не имел. Вон мои друзья детства! Никто не служил. Все сугубо гражданские. А из семерых — в живых четверо! Одного — рэкетиры, прикончили. Второй связался с крутыми, его менты подстрелили, третьего в машине застрелили. Во всех трех случаях убийц не нашли. Да и те четверо с охраной в туалет ходят даже у себя дома. Не хотел бы такой жизни себе. А связывай с ними прежняя дружба, и со мною могло случиться всякое.

— Ну, а на войне разве меньше риска? Там каждый человек — мишень! Ты говоришь, они — под охраной живут? Зато не имеют ранений.

— Мария! На войне — кто кого. И чаще всего пуля достает трусоватых, тех, кто прячется. Я сам искал смерть. Мудрено, что она меня обошла.

Мария вздрогнула, ничего не сказала. Ей стало холодно. И спросила робко;

— А разве мнение жены для тебя ничего не значило?.

— Ты о чем? Об Афгане? Но ведь, она и не отговаривала. Да и я ее не понял бы. Жена военного должна быть готовой ко всему.

— И теперь? — широко округлились глаза.

— Я и сегодня… Пусть не то, что прежде, но покуда не на пенсии… Теперь молодых офицеров учу и солдат. А завтра могут востребовать самого.

— Куда? — дрогнул голос Марии.

— Нам не докладывают. Нам приказывают. Потому я и заговорил с тобою заранее. Чтоб все взвесила. Может, так и дослужу до пенсии — тихо и спокойно, здесь! А может? Хотя кто сумеет предугадать завтрашний день? Вот смотри, сколько мы говорили? Долго! А возле дома и вокруг него — двое мальчишек бегают. В окна заглядывают, подслушивают, прячутся. Что им нужно, что задумали? Наверное, твои ученики? Пойду поговорю с мужиками, — вышел из дома, не дождавшись ответа хозяйки.

Мария, выглянув в окно, увидела, как Игорь выволок за шиворот из-под крыльца Славика Рогачева. Отряхнув с мальчишки снег, усадил рядом с собой на ступеньку, заговорил с ним тихо. Мария ждала долго. Игорь, вернувшись, улыбнулся:

— Убедил соперника! Хотел со злости стекло в окне высадить. Теперь передумал. Страдал парень. Любит он тебя. Сам сказал. Говорил, что добрей тебя во всем свете нет. Видишь, как мне повезло? А ведь устами младенца глаголит истина! Выходит, не зря выжил! Так что ты решила? — подошел к Марии.

— Согласна, — ответила взглядом.

— Спасибо тебе за то, что не испугалась. Теперь женщины не хотят рисковать. Им на все и про все подай гарантию! А где ее взять, если не только мы, даже гражданские ни в чем не уверены.

— Игорь, а твои родители живы?

— Нет, Мария. Я у них был поздним ребенком. Да и не до меня им было. В таком возрасте, а главное, с их работой, вряд ли стоило заводить дите.

—. Но ведь и мы не молоды, — заметила Мария недвусмысленно.

— Моей матери было сорок два, когда я родился. Она даже не поверила в беременность и не ходила ко врачам проверяться. А я как снег на голову. Взял, да и вывалился на свет Божий. Отец от удивленья чуть дара речи не лишился. Почти двадцать лет прожил он с матерью без единой беременности. Они уже и не ждали. А я — вот он весь! Дед меня враз в ефрейторы произвел.

— За что? — удивилась Мария.

— Знамо дело! За глотку! Говорят, орал я до двух лет без перерыва и увольнительных. Будто все это время на гауптвахте сидел. Мои извелись, оглохли. И главное, никто не мог понять, чего надрываюсь? Врачи осмотрели — здоров. Но кричу. Посоветовали терпеть, мужаться. Сказали, что крик мой не от болезни, а от вредности характера. Пообещали, что к трем годам израстусь. Но я раньше образумился. А знаешь как меня в детясли сдали. И я впервые увидел девчонку. Наверное, стыдно стало, мужское званье вспомнил. И мигом захлопнул рот…

— А мои ученики уже не хотят идти в армию. Недавно предложила им написать сочинение на тему: «Кем хочешь стать?» Знаешь, почти все мечтают о коммерции, бизнесе. И никто не хочет стать, как раньше, моряком, космонавтом, врачом. Одна девчушка вообще сразила. Захотела вырасти валютной путанкой. Так и написала, мол, они теперь живут лучше всех, без мозолей и забот. И учиться не надо, голову мусором забивать. Двое мальчишек, такие оригиналы, хотят- в рэкет, в крутари. И это третий класс… И только внук Василия-каменщика, какой живет на нашей улице, решил стать строителем. Да и то, чтоб себе дом построить, потому что у него имеется подружка. Он уже сегодня мечтает отделиться от родителей.

— Молодец мужик! Серьезный! — рассмеялся Игорь. И сказал задумчиво: — Нынешние молодые не то, что мы в их возрасте. Они уже ничего не сделают за голую идею. Им подай деньги, заинтересованность. По велению сердца — пальцем не пошевельнут, — закурил, продолжил грустно: — Зачем о посторонних говорить? У меня сын и дочь имеются. Попытался наладить с ними отношения. В школу пришел, чтоб поговорить. Ведь уже не маленькие, сыну тринадцать, дочке десять лет. Объяснил им недоразумение с похоронкой. Оба слушали. А в глазах — пустота. Когда рассказывал о госпитале, сын перебил и спросил: «Так слушай, у тебя теперь денег тьма! Вон за Чечню по тыще долларов в месяц платят. Тебе небось не меньше давали? Отвали на гоночник. У всех пацанов есть. А у меня нету! Я уже могу на мотоцикле гонять! Но у предков с башлями жидко». Я ему объяснил, что нам в Афганистане никаких денег не платили. И воевал за идею. Он у виска пальцем покрутил и ответил: «А зачем пришел? Чего от меня хочешь? Раз в карманах пусто, какой ты отец? Не дави на жалость. Может, в госпитале тебя и держали бесплатно, потому что всех дураков даром лечат. Но тут я ни при чем». И ушел. Презрительно оглядел напоследок. Дочь ничего не попросила. Но тоже не задержалась. И как только прозвенел звонок — тут же убежала в класс без оглядки. Я остался один в коридоре, как опоздавший ученик. Ох и больно было, словно битого стекла наглотался. Даю слово, любую атаку куда как проще было выдержать. Я понял, что не нужен своим детям и приходить мне к ним не стоит. Они меня не поняли и никогда не признают. А ведь мечтал остаток жизни им отдать, да только им„это не нужно. Знаешь, как я уходил из школы в тот день? Мне в Афгане не было так плохо. Словно не бой проиграл, а саму жизнь…

Мария поняла, что к ней Игоря толкнули безысходность и одиночество. Другое вряд ли было в его душе. Но поверила, что время. сделает свое, забудутся, улягутся обиды. Лишь бы привык человек, что у него появилась другая, новая семья… Женщина теперь зажила иначе. Она уже не задерживалась, как раньше. Спешила домой. Надо приготовить ужин, убрать и постирать, успеть проверить тетради, чтобы вечером уделить внимание Игорю. Они каждое утро вместе уходили на работу. Соседи улыбчиво здоровались с ними. Игорь иногда возвращался домой очень поздно. Мария всегда ждала его. Не спрашивала, где задержался. Верила человеку. Он говорил, что был на учениях.

Иногда он убегал на службу даже в выходные. Возвращался в сумерках. И, наскоро поев, ложился на диван с газетой.

— Игорь, принеси дров, — просила Мария. Тот молча вставал. — Игорь, давай в воскресенье вместе за продуктами сходим на базар!

— У меня этот выходной занят. Давай в следующий… — Но вскоре сам привез на машине кучу продуктов. — Это паек. Я его три года не получал, — объяснил удивленной Марии и пообещал: — Теперь каждый месяц получать буду. Ты только напоминай. И деньги возьми. А то и впрямь совсем иждивенцем стал.

Женщина не поняла внезапную перемену в отношении и настроении мужа. Он в этот день помог ей убрать в доме, привел в порядок двор. Сам заварил чай. И спросил тихо;

— Ты не будешь против, если ко мне придут мои друзья? Двое моих сослуживцев. Я с ними еще с Афганистана. Вместе воевали.

— Пусть придут, — согласилась не задумываясь. И решила воспользоваться хорошим настроением мужа, сообщить ему новость: — Игорь! А у, нас будет ребенок! — глянула на мужа не без страха. У того из рук выпала чашка:

— Что ты сказала? Ребенок? У нас?

— Да. Я в положении. Врачи подтвердили, — растерялась женщина, заметив, как изменился человек.

— Какой срок беременности? — спросил глухо.

— Три месяца…

— Что ж раньше не сказала?

— Сомневалась. Теперь уж точно знаю. А ты недоволен?

— Понимаешь, в нашем возрасте уже поздно обзаводиться малышом. К тому ж я имею двоих. Не великая это радость, растить их долгие годы, чтоб остаток жизни они и отравили. Честно говоря, я не готов к такому сюрпризу. Да и родишь ли ты в этом возрасте?

— Тебя мать на пятом десятке решилась родить. И ничего, все благополучно. Вырос! Почему теперь предполагаешь худшее? — напомнила Мария.

— Я не мог советовать из утробы. Мал был. К тому же время было иное. Мать имела возможность взять няньку. У нас такого шанса нет. Мне зарплату по полгода не выдают. Тебе почти так же. Ребенку этой ситуации не объяснишь. Он свое потребует незамедлительно.

— Что ты предлагаешь?

— Ну, не знаю…

— Аборт я делать не буду. Ты не хочешь! Я рожу для себя! — ушла в спальню.

— Мария! Поступай как хочешь. Я просто предупредил. Нельзя же друг другу врать, сама знаешь, какое теперь время.

— Дело не в нем — в нас! Разве я или наш ребенок виноваты в том, что твои дети растут вот такими? Они жили без тебя. Что им внушали в семье, кто их отчим? Ты ничего не знаешь. Может, вовсе не они виноваты, а окруженье, в каком вращаются? Ты тоже с училища мечтал избить старшину, какому тебя отдал дед. А дослужился до полковника и, когда встретил, спасибо говорил человеку. Выходит, годы и жизнь тебя пообломали, сделали свое? Может, и твои израстут. Жизнь не стоит на одном месте. Не смогут все годы жить в своей семье. Когда-то отделятся, и вот тут их начнет ломать судьба. В ней с холодным сердцем не прожить. Придется о ком-то заботиться, помогать. Да что я тебя убеждаю. Сам знаешь, армия людей меняет. И даже школа. А и меня малышом не пугай. Чем я хуже других женщин? Наши учителя все детей имеют. Некоторые сами растят. Развелись. И, в общем, никто не жалеет. Жалуются иногда. Но разве лучше жить впустую? Ты дважды отец. А я тоже хочу стать матерью…

— Прости, Мария! Я, наверное, не то сказал. Не хотел обидеть. Но и врать не могу. Сама знаешь наши возможности. Хотя, если уж решилась, рожай…

Мария и не предполагала, что придется ей пере, жить. В школе ее откровенно высмеивали свои же коллеги-учителя.

— Вы что это, Мария Ивановна? Уж не рожать ли вздумали?

— Чему удивляетесь? Разве это противоестественно?

— В вашем возрасте такое просто глупо! Или вы рассчитываете еще на одну жизнь?

— Мария Ивановна! От вас муж еще не сбежал? А то наши девчата его адресом интересуются.

- Женщина делала вид, что не слышит колкостей, Уходила из учительской. А возвращаясь домой, плакала горькими. И как-то поделилась с Игорем, пожаловалась по-бабьи.

— Успокойся. Это сплетницы просто завидуют тебе!

— Чему? — удивилась и не поверила женщина.

— Они вот так не решатся. Да и забеременеть теперь не сумеют. Родили по молодости. А потом аборты делали. Им даже предоставь возможность, ни одна ребенка не выносит. Вот и язвят. Не обращай на них внимания, — ответил Игорь.

Он теперь во всем помогал Марии. Не давал допоздна засиживаться над тетрадями. И даже встречал ее с работы.

Мария заметила, как изменилось к ней отношение учеников. Одни, глядя на ее растущий живот, откровенно хихикали. Другие перестали хулиганить, старались не расстраивать. А мальчишки, вот ведь смешной народ, пришли к ней всей гурьбой, весь двор и крышу дома от снега очистили. Посыпали песком дорожку, наносили воды. И не зайдя в дом, умчались дружной стайкой.

Мария, глядя им вслед, и плакала, и смеялась.

— Кем бы вы ни стали, коммерсантами или бизнесменами, лишь бы сохранили в себе нынешнее тепло, — улыбалась вслед детворе.

— Мария! Тебе когда рожать? — спросил как-то женщину Петрович, извинившись заранее.

— Думаю, в конце года. В последних числах.

— Надо ж так-то! Могу не успеть. Подвела Уля. Сказала, что к Светлому Рождеству разродишься мальцом. Я и поверил. Нынче спешить надо. Кроватку твому малышонку делаю. В подарок.

Мария смутилась.

— Ты ж не траться, родимая. Гля, каких людей с наших оболтусов вырастила! Мои внуки тобой не нахвалятся. И хотя Женька уже в седьмом классе, все тебя вспоминает. А и Васькин внук, помнишь, рогатку под подушку ложил на ночь. Даже курил! Нынче черепаху в дом принес. Зверь такой есть. Сам для его гнездо свил. Это ты ему мозги вправила. И Дашкина детва тебя добром вспоминает. Я это к тому сказываю, что ты рожай спокойно, что тебе надо будет, подсобим всей улицей.

И не соврал старик. Сделал кроватку для малыша. Столик и стульчик принес в придачу. Дарья ворох пеленок принесла. Распашонок и чепчиков — целую радугу. Одессит вместе с Лялькой — сумку игрушек притащили. Одеяла и подушки не забыли прихватить. Ульяна с Фаиной — коляску и ванну. Мария до этого времени лишь коротко здоровалась с соседями. На общение не хватало времени. Теперь неловко стало. Вон ведь какие они… И поневоле вспомнились свои коллеги-учителя. С ними она проработала много лет. С некоторыми дружила. А вот теперь лишь двое о ней вспомнили. Навестили. Да и то на бегу, в спешке, словно на короткую перемену забежали. А ведь она учила их детей, самим в работе помогала. А с соседями никогда не дружила.

— Недаром соседская детвора проговорилась, что их родители ходили к директору, чтоб их ребятишки учились только у нее.

Игорь был на учениях. На целый месяц уезжал из дома. Вернулся и не узнал его. Снаружи — побелен, а внутри оклеены новыми обоями стены, покрашены окна, потолки и полы. Дом словно помолодел, выровнялся, перестал походить на нищенку у обочины. Он научился улыбаться.

— Ты все это сама сделала? — изумился Игорь.

— Нет. Соседи помогли. Все. Даже картошку перебрали. Андрей пообещал, если второго рожу, дом кирпичом обложить и заасфальтировать до-

- рожку.

— Второго? Давай с одним сумеем справиться, — округлились глаза Игоря. Когда же вошел в спальню, увидел люльку, подвешенную к потолку, детскую кроватку, стол и стулья, ворох детских вещей, понял все без слов. Удивленно качал головой.

— Веришь, я сама не знала этих людей путем. Мать рассказывала о некоторых. Но я ни к кому не ходила. Все потому, что по кляузе соседа моего отца забрала госбезопасность. И это не в сталинские времена. Они давно минули. А фискалы, стукачи, поныне живы. Правда, того соседа давно нет в живых. Сожгли его дом. Но моя память болела, И всегда помнила, нет улицы без собаки. Потому ни с кем не дружила. И вообще ни с кем не делилась личным, сокровенным. Только с мамой. И вдруг… Я ведь никого не звала, ни о чем не просила. Сами пришли. Да так, что я онемела. Я учила их детей. Те свое отношение ко мне передали родителям. Даже боковая соседка пришла. У нее муж-алкоголик недавно умер. Так она предложила

свою помощь с огородом. Мол, тебе не до того будет, когда малыш появится. Вот я и Посажу, и посею все, что надо. Прополю и окучу. Я ей ответила, мол, сначала дожить надо.

— Знаешь, я своим сказал, что скоро отцом стану. Поначалу подумали, будто пошутил с ними. А потом попросили сказать, когда малыш появится. Вообще теперь военные не хотят обзаводиться детьми. Жизнь слишком сложная.

— Как ученья прошли? — спросила Мария.

— Плохо. И дело тут не в подготовке. Питанье хреновое. Обмундирование — ни к черту. А тут еще… Короче, ученье совместным было. С американскими ребятами. Сравненье не в нашу пользу. Мои в кирзовых сапогах, в форме образца семнадцатого года. Чуть дождь — все насквозь промокли. И они… В ботинках на меху — чуть не до колен. Форма у каждого по размеру. Шерстяное нижнее белье. Куртки непромокаемые на меховой подстежке. Экипировка — приятно глянуть. Мои в сравнении — босяки. Но не без гонора. Подошли к американской кухне, увидели, чем тех солдат кормят, и носы в фиги скрутили. Мол, дерьмом вас кормят. Привели к себе на кухню. А у нас каша гречневая с тушенкой. Американцы за обе щеки ели. Мои отказались. Оно и понятно. Уже полгода гречку едят. Не только желудок не принимает, задница протестует, глаза не смотрят. Но что делать? До того целый год на макаронах сидели. Ребята смеяться, стали, что скоро макароны не только из ушей полезут. Никто другой не выдержал бы такого однообразия. Мои терпят. И на ученьях получили оценку «отлично», благодарность командующего. Я ему указал на форму и питание ребят. А он мне в ответ: «Вы еще у Бога за пазухой живете. Другие близко того не имеют. Ни формы, ни жратвы. Хуже бомжей, налетами на огороды и сады кормятся. А у вас и тушенка, и чай с сахаром! И форма целая, не лохмотья. Сапоги на подошве. Чего еще надо? Показательная часть! Промокли, говоришь? Обсохнут. Мы, русские, все перенесем. Это, к сожалению, не только в анекдотах, а и в жизни так идет. Думаешь, не вижу дырявых палаток, не знаю, что уже два месяца в глаза не видят масло? Иль не приметил, на чем спят, чем укрываются? Все вижу. Да только не от меня эти беды. Говорим о них всюду. А толку нет… Слава Богу, что с основным порядок — в вашей части военная подготовка хорошая. Солдаты из части не дезертируют. У других, даже говорить неохота. Дедовщина заела. Родители жалобами засыпают. К вам за целый год ни одной проверки не посылали. Не было повода. Нынче это самый лучший показатель. Гордитесь, орлы!» — вздохнул Игорь. И добавил: — Американцы через две недели уехали, а мы остались. Со своими проблемами. Кто их разрешит и когда — не знаем. Но мои видели, те солдаты курили «Мальборо». Моим и на махорку нет денег. Те изо рта жвачку не вытаскивают. Наши забыли ее вкус. Те в увольнение по бабам бегут. Мои — на склады грузчиками, чтобы хоть на курево зашибить. Во, отдых!

— Игорь! Теперь всем тяжко. Ты посмотри на мой стаж и заработок. Разве не обидно? А с кого спросишь? Директорский оклад вслух сказать неприлично. Все равно, что выругаться. И тоже требовали, просили, говорили и все без результатов! И тоже все указывают наверх. Мол, от них надо требовать. Устали все…

— Устали не то слово. Вымотались. Это до чего доходит, что офицеры вскладчину покупают курево! До такого ни в одной стране мира не докатились военные. А нам еще надо защищать державу и рапортовать об успехах. Вытягиваться в струнку перед командованием, прикрывая пальцем латки на мундире. Иногда так хочется послать всех. Но надо доскрипеть до пенсии. Ведь столько лет жизни отдано армии. А сколько здоровья… Когда уйду на пенсию, устроюсь где-нибудь в колледже или в училище преподавателем. Будем с тобой вместе новое поколение растить. Но я своего сына не отдам в военное училище… Ни за что! Хватит в семье одного дурака!

— А может, дочь родится?

— Еще лучше. Только и в преподаватели не пущу ее.

— Почему? — удивилась Мария.

— Не хочу, чтоб жила чужими заботами, сидела на копеечной зарплате и состарилась над тетрадками. Выправлять чужие ошибки — дело неблагодарное. Самому бы их не натворить.

— Ты это о чем? — насторожилась Мария.

— Помнишь, двое моих друзей в гости к нам заходили? Так вот они оба поехали в Чечню. Конечно, не сами по себе. Но могли не лезть в пекло. Но не усидели. Попросились в Грозный. Их с радостью откомандировали. И на тебе! Валерка подорвался на растяжке.

— Он погиб? — испугалась Мария.

— На месте, сразу! И чего его понесло в тот подвал? Сын теперь сиротствовать станет. Ему двенадцать…

— Почему сиротствовать? Он с матерью?

— Нет. Жена от Валерки ушла давно. К другому. Сына оставила ему. И сказала: «Теперь поймешь, как мне с вами доставалось. Расти его, корми и одень на свою зарплату. Я больше не могу! Дурой была, когда за тебя замуж вышла. С военными не стоит связывать судьбу. Вы не годитесь в мужья и отцы…» Он отвел сына к матери. Но она у него совсем старая. Как переживет горе? Как жить станут? А ведь в Чечню он и сам попросился. Не с жиру. С отчаяния. Там платят. Вот и получил, — выдохнул тяжко. — А все жена! Она виновата! Если б не ее слова — не лез бы башкой в петлю. Теперь вот не воротишь. Ошибки дорого стоют. Не всякую исправишь. Я когда с сыном в школе поговорил, тоже хотел в Чечню попроситься. Но судьба подарила тебя. Потому жив. А ведь могло случиться, как у Валерки.

— Разве тебя могут послать в Чечню?

— А почему бы и нет, если сам попросился? Там инструкторы нужнее, чем здесь. Тем более за плечами опыт Афганистана! Они сродни чеченцам. Но я не прошусь. У меня семья, — успокоил жену, увидев, как побледнела.

— Игорь, а без просьб не имеют права отнять тебя от семьи и послать в Чечню?

— Всякое может случиться, смотря как сложится там обстановка. Но в любом случае в боях участие принимать не буду.

— А сколько тебе еще служить до пенсии?

— Два года. Ровно два года! После этого — снимаю мундир.

— Может, не пошлют тебя? — глянула с тревогой. Игорь лишь плечами пожал. Не стал врать, обнадеживать впустую. И предложил:

— Маша! Хватит переживать! А то еще до отправки десять раз Чечню переживешь. Может, минует меня. Тогда как воротишь день сегодняшний? А ведь все на ребенке отражается. Давай не будем заранее терзаться. Давай радоваться дню сегодняшнему. Ведь мы живы. Сегодня нас двое. Скоро будем втроем. Как-то выживем.

— Знаешь, Игорёшка, все время как-то выживали. Но почему всегда не было уверенности в завтрашнем дне? Почему с детства и доныне — вечный страх преследует? Мы как приговоренные к мукам. То с отцом — истерзались…

— А что с ним было? — спросил Игорь.

Десять лет дали ни за что!

— Десять лет! Ничего себе! В чем обвинили?

— Инакомыслящим посчитали. А он был обычным верующим человеком. И никогда не ходил на митинги и демонстрации, ни за кого не голосовал. И не ходил на ленинский субботник, не признавал воскресников. Жил по Божьему Завету, не нарушая Заповедей. Никого не обидел. Не выпивал, не курил. Ни с кем не скандалил. А его среди ночи из дома увели. Хотели ему шпионаж вклеить. Да не вышло. Он дальше своего города никуда не выезжал. Да и кто он был, чтоб заниматься шпионажем? Бухгалтер жилищной конторы! Смешно! Иль зарубежье стало бы интересоваться количеством туалетов, числом аварий иль зарплатой наших рабочих? Взбесило, что он никогда не голосовал и не ходил на демонстрации и субботники. О том написал негодяй с нашей улицы — в КГБ, Те взяли на заметку и поинтересовались на работе у отца, верны ли сведения? Их подтвердили. Вот тут-то и началось. Поначалу на отца устроили травлю. Дескать, почему не голосуешь никогда? На собрание его вытащили. И там его не только начальство, сантехники матом поливали. Мол, что из себя корчишь? Брезгуешь рядом с нами на демонстрацию пойти? А на субботник почему не появился? Короче, обозвали его по-всякому. Грозили уволить, выкинуть по статье. Но не нашли подходящей. Сколько проверок было, а ни одного замечания не сделали. Ни к чему не смогли придраться. И велели отцу подумать над своим поведением! Предупредили в последний раз. А он так и не пошел на демонстрацию. В другой бы раз его лишили премии. Но… он уже был под наблюдением органов. Самим под такое попадать не хотелось. И начальник жилищной конторы подтвердил, что отец наплевал на коллектив и живет по-прежнему…

Мария вздрогнула, вспомнив рассказы матери. И продолжила:

— Отца забрали в комитет госбезопасности в середине мая. А в июле был суд. Отца отправили в Воркуту долбить уголек. Он там и умер через два года. Сохранились лишь его письма. Мать так и не собрала денег на дорогу. А все хотела съездить в зону, на свиданье к отцу. Но не получалось. Даже не знаем, где его похоронили. О смерти отца сообщила администрация зоны. На том и все. Мать до конца жизни по нем плакала. И никому не простила случившегося. Будь она жива — никто из соседей не переступил бы порог дома. Она никому не верила. Она слишком любила отца. Ну, а я жила обычно, как все. Училась, дружила со всем классом. Была заводилой. Но к себе в дом, пока жила мать, никого не приводила. Она не верила даже врачам. Я никак не могла убедить ее ни в чем. Она обижалась на меня, что не живу, как отец. Ругала, будто я предала его память. Так длилось много лет. Я понимала и уважала чувства матери к отцу. Но повторить его судьбу — не хотела. Она сама не понимала, что не замки на доме не впустят горе, а только Бог! Мать обижалась на людей, на соседей. Но ведь испытание каждому дается тоже от Господа. Но не все его достойно переносят. Мне кажется, что отец умер тихо, никого не прокляв и не обругав. Без обид ушел, простив живым все их ошибки. Он выстрадал слишком много. Один — за всю семью. Неужели еще нам с тобой надо пройти через испытанья? Иль не хватило их?

Игорь ничего не ответил. Отвернулся к окну, за каким сгущались сумерки.

Мария родила сына в канун Рождества. Без осложнений. И назвала его Данилом. Игорь каждый день навещал их в роддоме. Радовался, что все обошлось благополучно. И через неделю привез жену с сыном домой.

Первое время их часто навещала Ульяна. Учила, как купать и пеленать малыша, как ухаживать за ним. Советовала окрестить мальчонку, что было сделано вскоре. Малыш рос спокойным. Ночами спал, не будил никого. Быстро научился узнавать своих.

Игорь даже пошутил как-то что если все дети будут такими, как Данилка, можно еще рожать не боясь.

Когда мальчонка уже начал вставать на ноги, Игорь радовался, что сын растет крепким. Часто разговаривал с ним, гулял с Данилкой во дворе.

И тот первым словом сказал: «Папа!»

Игорь обещал сыну, как только он вырастет, брать его с собой на рыбалку и охоту, научить кататься на коньках и на лыжах, водить машину. Он все уговаривал малыша расти поскорее. Будто предчувствовал что-то. И однажды вернулся со службы изменившимся до неузнаваемости. Лицо посерело, руки дрожали, голос охрип.

— В командировку отправляют, На три месяца, — выдавил трудно.

— Куда поедешь? — глянула с тревогой.

— Пока в Подмосковье. Срочников готовить для Чечни.

— Потом и сам с ними?

— Нет! — отвернулся от жены, не договаривая, скрывая, не желая тревожить, пугать жену.

— Когда отправляют вас?

— Завтра вечером. Думаю, надолго не застряну. Там молодых офицеров хватает. У меня скоро пенсия, — успокоил самого себя и начал собираться.

В этот вечер от чего-то забеспокоился Данил. Он никак не хотел отпускать отца, крепко держал его за шею, поднимая среди ночи, и плакал громко, как никогда.

Мария пыталась его успокоить, убаюкать, но тщетно. Данилка за всю ночь не сомкнул глаз.

— Зубы режутся, оттого кричит, — успокоила Ульяна. То же самое предположила участковый врач. Когда Игорь собрался уйти и взялся за рюкзак, Данилка поднял настоящий бунт. Он орал так, что прохожие оглядывались на дом.

— Сынок! Я скоро вернусь! Будь мужчиной! — поцеловал сына и вышел в двери.

Данилка еще с месяц реагировал на всякий стук, всматривался в лица соседей. Он ждал. И Мария успокоилась еще и потому, что от мужа регулярно приходили письма. Короткие, скупые, но такие долгожданные, необходимые семье.

Данилка через пару месяцев стал на ноги. Учился говорить. Подолгу возился с игрушками, любил сказки. Мария взялась готовить к школе соседских детей. Это отвлекало, скрашивало ожидание. Теперь она жила от письма до письма. И невольно выглядывала в окно на дорогу. А вдруг появится на ней Игорь? Но… Не приходил. Люди шли мимо. Чужие. Мария снова ждала. Вот и три месяца ми- нули. От мужа получила совсем короткое письмо: «Пока все нормально. Жив, здоров. Обо мне не тревожься. Береги себя и сына. Я очень люблю вас обоих. Целую. Игорь».

Женщина растерялась. Впервые в письме — ни слова о возвращении. И адрес на конверте иной. Какие-то цифры. И лишь присмотревшись, прочла: Чечня, Грозный…

Ей как-то сразу стало холодно. Мария упала на стул. На душу опустилась тяжесть. Женщина заплакала горько.

Сколько лет прожила она в одиночестве, робко мечтая о семье. А едва обзавелась ею — судьба посмеялась, разлучила. Когда теперь вернется домой Игорь?

А вечером, наревевшись, решила все же сходить к Ульяне.

«Да что тут такого? К ней все бабы города гадать ходят. А я чем хуже? Попрошу погадать на Игоря. Может, скажет правду?» — собрала сына и пошла к соседке. Та каких-то людей провожала. Давала советы. Увидев Марию, указала на дом, сказав короткое:

— Входи. Я сейчас…

Она и впрямь скоро вернулась. Глянув на Марию, головой покачала:

— Вовсе извелась баба! Зачем себя сушишь?

— Уля! Пропал мой Игорь в той проклятой Чечне. Никто не знает, жив иль погиб? Погадай на него! Очень прошу!

Ульяна многозначительно оглядела соседку:

— Эх-х! Все мы, бабы, одинаковы! — усмехнулась одними глазами и достала карты. Разложила их на столе. Нахмурилась. Глаза потемнели.

— Ну что? Правду говорить?

— Конечно.

— А выдержишь?

Мария втянула голову в плечи, ответила еле слышно:

— Выдержу…

— В неволе мужик твой! Скоро бумагу плохую про него получишь. Похоронку иль еще чего, уж и не знаю. Но то, что он живой, это точно.

— Когда ж вернется?

— Ишь, торопыга! Ить он в плену, нешто не дошло. Тяжко ему там. Болел. Изгаляются над им. Держут далеко от людей. Покуда нет просветов. Ждать надо. Встренитесь вы. Но не по скорой дороге. Не серчай, говорю лишь то, что карты показывают.

— Господи! Как дальше жить? На работу пора. А с ребенком как быть?

— Да просто! Фаина те полдня доглядит. А ты с ее дочкой займешься, подготовишь к школе. Так-то и поладите, — обронила Ульяна. И продолжила: — Покуда ребенок мал — заботы малые. А вот когда вырастет! Дай Бог, чтоб отец к тому времени вернулся. Мальцу мужичьи руки надобны, чтоб не свернул на склизкую тропку, не оступился б в потемках.

— Так долго ждать? — ахнула Мария.

— Сколько лет, как немца прогнали. А я своих и теперь жду. Кажется, скоро свидимся…

— Мне тоже так предстоит — ждать бесконечно?

— Кто знает? Это только Богу ведомо! Он едино не скажет. Но коли пощадит, счастье твое. Воротится твой сокол в дом, когда ему Господь дорогу, откроет. А ты не терзайся. Жди!

Вот так понемногу, не спеша решила готовить Данилку к школе. Теперь вечерами сын учился считать, запоминал буквы. И первым написал слово «папа»…

Мария все поняла — сын продолжает ждать. Она уже и не надеялась ни на что, как вдруг ей позвонили из военкомата:

— Мария Ивановна! Ваш муж сегодня ночью освобожден из плена. Завтра его доставят в госпиталь вместе с другими. После лечения он будет отправлен домой. Завтра вы получите официальное уведомление. И сможете навестить его уже в госпитале.

— Где? В каком городе?

— Здесь! У нас! Их привезут на самолете.

— Когда?

— Ожидаем завтра утром!

Мария не спала всю ночь.

«А вдруг ошиблись и перепутали?» — не верила в радость, свыклась с бедой.

Утром чуть свет побежала в военкомат. Там, кроме дежурного, — никого. До начала работы почти два часа.

— Чего пришли спозаранок? Какой самолет? Какие пленные? Ничего не знаю! Кто звонил, с того и спрашивайте! — ответил зло и поднял трубку звонящего телефона: — Что? С аэродрома? Да наших нет никого! Рабочий день с девяти! Что? Домашний номер военного комиссара? А кто его просит? Есть! — отчеканил в трубку номер и, глянув на Марию, выдохнул: — А вы, похоже, правы! — вытер потный лоб. Мария долго шла незнакомыми коридорами, пропахшими хлоркой, лекарствами. Им, казалось, не будет конца.

— Вот здесь они, все трое, — указала санитарка на дверь палаты. И, тихо постучав, пропустила Марию вперед. Женщина вошла, огляделась. Увидела на кроватях изможденных заросших людей. Она никак не могла узнать Игоря. Люди были похожими на дряхлых стариков, на скелеты, какие не потеряли единственную способность — видеть.

— Мария! Маша! Я здесь! — услышала тихий голос. И оглянувшись, подошла.

— Это я, Мария! Не узнала? Укатали Сивку крутые горки! Но я вернулся. Как обещал тебе!

— Игорь! — встала на колени перед кроватью.

— Чего плачешь? Я живой! Вернулся. Служба закончилась. Пост сдан. Подлечусь немного — и домой. На отдых. Теперь уж насовсем, навсегда. Свое сполна отдал. Перехожу в полное твое распоряжение — мой домашний старшина! Как мне тебя не хватало! — выкатилась на подушку одинокая слеза…

Глава 11 ДАЛЬНОБОЙЩИК

О Володьке говорили, что он объездил все дороги, какие только имеются на земле. Он знал так много о них и мог рассказывать бесконечно.

Лишь последние несколько лет этого человека видели дома. Все предыдущие годы только слышали о нем. На каких только машинах он не работал? То подъезжал на черном, респектабельном «ЗИМе», то на «Чайке», на «Волге». Поест наспех, сунет в запас пакет с едой и снова исчезает вместе с машиной. Когда объявится снова, этого не знает никто.

Он приезжал домой внезапно, как ураган. Лишь на короткое время. Никогда не ночевал. И даже полнотелая, добродушная жена не сумела бы ответить, когда она ждет домой мужа. Вся их жизнь была из сплошных встреч и расставаний. От того завидовали Володьке все соседские мужчины, что ему даже поругаться с женой некогда. Едва появился — тут же исчез…

Но, несмотря на это, росли в семье двое дочек. Лицом и характером — капля в каплю — отец.

Володька до бесконечности любил их. И в любой машине, в какой он работал, была у него перед глазами их фотография. А потому, как говорил сам, он никогда с ними не разлучался.

Кого он возил, куда и зачем, человек рассказывал редко и крайне скупо. Знала семья, что возит их отец начальство. Куда прикажут. Он свои маршруты не обсуждает. В будни и в праздники всегда занят. Какие там выходные? На них приходилась основная нагрузка.

В доме, в саду и в огороде управлялась жена, а потом и дочки помогать стали. Росли они, как все дети на этой улице, — спокойными и работящими. Учились. И никогда не забывали здороваться с соседями.

Вся улица считала, что живет эта семья тихо, не зная никаких потрясений и бурь. Да и чего им тревожиться? Бабам много ли надо? А мужик бывает дома наскоками.

Зато не пьет! И не дерется!

— И главное, вот ведь досада! Налево сходить никакой возможности! — жалели Володьку соседи-мужики.

— Ничего! Вот как на пенсию выйдет, тогда и наверстает свое! — говорил печник Тихон, улыбаясь в бороду. И не спрашивая согласия, выложил во дворе шофера печку, поставил над нею навес.

— Вари, Наталья, варенье. Готовь на воздушке еду, чтоб не задыхаться летом от жары в избе. Да оно и сподручней, когда в доме две печки. Все быстрее справиться можно. Он сел за столик рядом с хозяйкой. — Тяжко тебе, голубушка? Вовсе извелась! Всюду сама! Когда же Володька машину на прикол во дворе поставит? И станет жить хозяином, а не гостем?

— Ой, дедунь, не гневи Бога! Как получается, так и живем. И на Володю я не в обиде. Ему куда как хуже, а все терпит и не жалуется. Только дожить бы до пенсии, тогда оба отдохнем, — поставила, перед стариком борщ и жареную рыбу, блины со сметаной и чай. Знала, предложи деньги — обидишь человека.

— Сколько ж лет мы с тобой в соседстве живем, а ты не меняешься. Все такая ж, как тогда! — оглядел старик Наталью. И той вспомнилось свое, дорогое и давнее.

Она только закончила кулинарное училище, когда их — выпускниц, послали сервировать банкетный зал, где помимо начальства будут гости из-за рубежа. Страшно было. А так хотелось доказать заграничным, что и здесь — в провинции умеют делать вкусные вещи и готовить не разучились, не растеряли свое умение.

Наташка пекла торт. И решила сделать его необычным, нетрадиционным. Вот тогда смастерила она из теста корзину. Из теста и крема громадный букет роз сделала. Всю ночь старалась. Каждый лепесток и листок вывела. Букет получился как живой. Главное было доставить его в банкетный зал, не повредив и не нарушив, целостность. Никто не решался взяться за это. И только Володька осмелился. Глянул на торт, поначалу не поверил, что сотворен руками человеческими. Захотел познакомиться с мастерицей. Когда увидел Наталью, онемел от удивления. Совсем юная девчушка! Так похожая на распускающуюся розу в своем букете. И решился… Перевез торт. Когда на стол поставил, долго не решались притронуться к нему гости. Жалели красоту букета, восторгались. Лишь к концу банкета насмелились, и все хвалили мастерство кондитера.

Нет, не ел торт Володька. Шофер дежурил в машине. За стол его никогда не приглашали. Он думал о Наташке. Запала она в душу парня. Стояла перед глазами неотступно. Но… Как увидеть ее, где найти? И словно услышали его. Дали адрес, по какому нужно поехать и привезти девчушку сюда…

Наташку взяли на работу в столовую, куда могли попасть далеко не все. Но Володьке разрешалось. Теперь он виделся с нею каждый день. Так длилось с год. Иногда им удавалось вырваться в кино. Девушка, как и сам Володя, очень уставала на работе, но в выходные встречалась с парнем. Она лишь через полгода узнала, где он живет. А к концу зимы согласилась стать его женой и перебралась к мужу — в неброский, но крепкий дом на окраине города. Тогда здесь еще жила свекровь — мать Володьки, хмурая, строгая женщина, умевшая держать в своих руках дом и огород, сад, еще успевала работать в банно-прачечном комбинате, к тому же умела держать в руках дочь и сына, какие, несмотря на возраст, беспрекословно слушались ее.

Окинув взглядом невестку, сказала сухо:

— Давай вживайся. Ничего особого в том нет. Коли сыщешь в душе тепло, дочкой жить станешь. Если сердце холодное — враз увижу.

Наташа поначалу съежилась. Поняла недосказанное. Но вскоре забыла. Что слова? В семье живут одними заботами. И когда свекровь заметила растущий живот невестки, без слов принялась вечерами шить распашонки и чепчики, загодя обметывала пеленки. И однажды Наталья услышала, как она бранила Вовку:

— Почему дозволяешь ей с работы пехом идти? Иль подвезти не можешь? Гля, какой гололед на улице! Ить поскользнуться может. Скинет дите! Нешто сердца не имеешь? Упроси свово начальника! Ить не зверь понять должон. А не умолишь, уйди в другое место. Не дозволяй бабе рисковать собой…

Вовка с того дня каждый день возил жену. А когда Наталья родила и приехала домой с дочкой, свекровь забрала внучку в свою комнату и без просьб, без лишних слов, сама растила Аленку, принося к матери лишь на кормежку.

Мало общалась Наталья со свекровью. После родов хотела определить Аленку в ясли. Но бабка не дала. Насупилась, взяла внучку на руки и пробурчала:

— Не успеет человек в свете объявиться, ужо его сгубить хотят. А за что? На кой ей казарма? Не дам! Со мной взрастет! Мне через месяц на пензию. У тебя как раз отпуск кончится. Кто доглядит ребенка лучше — свои иль чужие?

Володька в этот разговор не вмешивался. Боялся матери, не хотел обижать жену. Знал, мать не переспорить. А и сумеет она убедить Наташку. Так оно и случилось.

Аленке шел третий год, когда Наталья, забеременев, решила сделать аборт. Поделилась со свекровью. Та всполошилась. Отругала невестку зло. Рожать велела.

Вовка тогда чуть не взвыл, узнав, что жена родила вторую дочку. Так ждал сына. Но мать, глянув на него строго, словно пощечину влепила, сказала, свое;

— На что нам бездельники в доме? Вся жисть — на бабах держится! А мужики на что годны? Радуйся, в семье помощницей прибавилось! От мужиков едино морока да заботы. Вот родите трех внучек мне. А когда подрастут, можно и мальца! Они сами его выходят.

Володька похолодел от ужаса:

— Четверых детей! Да как их прокормлю? Хватит этих!

— Потому говорю, не надо мужиков! Ишь, зашелся! Как прокормишь? Твоя это печаль? Коль не можешь, на что женился? Смотри, Натка, не делай аборты! Грешное это дело — детву гробить! Не сможет растить, нехай не лезет в постель к тебе! А и чего сетуешь? Места в доме хватит. Сестра твоя замуж ушла. Ее комната свободная. В ей не то двоих, десяток детей поместятся. А хлеб каждому Бог дает.

Наташка была благодарна свекрови за поддержку. И только Володька все реже появлялся в доме. Его командировки стали затяжными, бесконечными. Поначалу он уезжал на два-три дня. Потом неделями не появлялся. Возвращался на ночь и снова уезжал. Наталья стала подозрительной и однажды решила проверить мужа. Поздним вечером пришла в гараж, спросила сторожа, на месте ли машина, на какой работал Вовка:

— Где ж ей быть? Стоит родимая! Еще в шесть ее поставил и ушел. Нешто домой не вернулся? — посетовал старик.

Наталья, вернувшись домой, рассказала свекрови все.

— Выходит, бабу на стороне завел иль друзей непутних! Приключеньев ему захотелось? Ладно, дочка! Ты помолчи. Я сама управлюсь с ним, — оборвала намек на уход из семьи, пообещав разыскать сына. И вскоре ушла, так и не объяснив, куда и к кому направилась.

Уже под утро приехала она домой вместе с Вовкой. Тот прятал лицо от жены. Ушел в комнату сестры, не смея высунуться.

— С друзьями был. Слава Богу — не хуже! Получил от меня. И тем досталось. Смотри, не выпускай его с рук! Все мужики шелапуги. Пока

в кулаке его держишь, шелковый да послушный. Чуть отпустил, враз на сторону норовит убежать.

Володька ушел в ночь, сутуля плечи, вобрав голову в воротник куртки. Он шел, не оглядываясь, ругая всех оставшихся за плечами.

— Не хнычь, Натка, наберись терпенья. Не кидайся за ним следом. Мужиков только так учить надо. Либо образумится, либо упадет. Но ни в том, ни в другом подмогать не стоит. Пусть сам выберет, чтоб никого не упрекал, — сказала мать глухо. И добавила: — Коль человека родила я, скоро одумается. Коли не человек, стало быть, и жалеть не об чем. Рано иль поздно, кинул бы семью.

— А что у вас с мужем случилось? — спросила свекровь Наташка. У той лицо пятнами взялось:

— Кобель он был! Окрутил меня, молодую дуреху. Я и поверила. А он через год таскаться стал. Не легше этого вот! И тоже работой прикрывался. На занятость валил все. Я его жалела, покуда по мне не поползли. А я ж не знала, кто они такие? Пошла к врачу. Тот глянул, чуть со смеху не сдох. Рот клизмой затыкать стал. А я оправдываюсь, что моюсь всякий день, но, верно, с переживаний у меня воши на транде взялись. И чем их не вывожу, не помогает. Выписал он мне мазь да заодно и правду сказал. Откуда эта напасть взялась. Я опять своего уговаривать. Зачем бедокуришь? Не озоруй! Не срами меня и себя. Ведь дети у нас. Чем больше уговаривала, тем чаще баб менял. И до того, что они ему домой звонить стали. Вот тут-то насмелилась. Взяла каталку в руки. Да так выходила гада, так промяла и прокатала, чуть живой с моих рук вырвался. И бегом… Куда б ты думала? Не-е, не к блядям, на них сил не осталось! К моим родителям, чтоб к себе назад забрали. Они и пришли за мной. А я не пошла. Уперлась, и все, на том. Сказала, кто виноват, тот пущай уходит. Поведала им про все. Они благоверному тоже в бока напихали и пообещали властям его сдать. Этого он боялся пуще смерти и притих. Но ненадолго. Через год снова потянуло кота на сало. Я враз сообразила. От него бабскими духами запахло, каких он мне никогда не покупал. Я уже знала, чего он может нахвататься от блядей. И решилась поговорить с ним в последний раз. Пришел он домой уже под утро. Я впустила и спрашиваю: «Где был, скотина?» Он на меня как рявкнет: «На работе! Для семьи тружусь!» Снял он шарф. Я глянула. Батюшки! Вся шея в засосах. И такое зло меня взяло, такая досада. Оттого в глазах помутилось. Все, что было под руками, на его башке и роже перебила и поломала. Откуда силы взялись. Как швырнула его — дверь с петель соскочила. Он — во двор! Я за ним с метлой. Тут топор на пути. Ухватила. Он приметил. И со страху забор перескочил. По улице припустил бегом. Ну, я не стала догонять. Воротилась в дом. Вскоре на работу устроилась. Сама жить стала. Детей растила с Божьей помощью. Вовка, а он меньшой, уже в школу пошел — в третий класс, когда его отец снова появился. Просился к нам, чтоб оставили. Да кто поверит блудящему? Я и выставила. Каталка всегда под руками была. И тут ее нашарила. Вот и вспомнил нынче, зачем прогнала?

— А он живой?

— Куда ж денется? С блядями и нынче хороводится старый кобель. У добрых людей на ладонях мозоли не сходят. У этого козла — на яйцах. Иного дела не знал. Баб сменил столько, что у самого волосьев меньше. И уже не остановится. Он, когда сдохнет, через год на другое кладбище бегать станет, если ему черти яйцы не оторвут.

— А если Вовка не вернется, — испуганно икнула Наташка.

— Этот змей воротится. Только не спеши его прощать. Бабам нельзя быть слабыми и доверчивыми. Никогда мужика не перекармливай. Ничем! Поняла? Чтоб, срыгнув, тебя не замарал. Держи в голоде.

Наташка решила последовать совету свекрови и осталась у нее.

Та, пережив с мужем свое горе, понимала невестку, жалела и помогала во всем. Соседям и знакомым обе говорили, что Вовка в командировках мотается. И ему недосуг сидеть дома.

— Где ж он устроился, что так долго его не видно? — интересовался Петрович.

— Далеко ездить приходится. Вся жизнь на колесах, как у бродяги! — скрывали правду женщины, с тоской глядя на улицу.

А может, и впрямь когда-то одумается и вернется домой…

Ни мать, ни Наталья не искали его, не спрашивали о Вовке у его друзей и на работе. Лишь иногда до них доходили всякие слухи о нем, смешные и стыдные. Но время глушило боль и раздражение. Никто не перепроверял сплетни. Хватало забот и без них.

Но однажды… Готовилась семья, как и все, к Новому году. Девчонкам купили по кульку конфет, чтоб с елки не срывали другие — шоколадные. Саму елку нарядили заранее. И только собрались в баню, услышали, как возле дома машина остановилась. Хлопнула дверца. Кто-то открывает ворота во двор.

Наташка выглянула из-за занавески. Свекровь, глянув на нее, поняла все без слов.

— Мам! Кто это? Дед Мороз? — кинулись к окну девчонки и замерли в ожидании.

— Держись, Натка! Не прыгай на шею враз. Не спеши прощать. Ведь то, что легко далось, недолго помнится. Эту хитрость все бабы знают. Пусть на сердце кошки скребут, а ты не подавай вида. Ведь он вернулся! Значит, клюнул его в сраку жареный петух. Не спеши его успокоить. Пусть помучается. И не выходи во двор встречать его! Пусть сам войдет, — успела сказать свекровь.

Пока Вовка обметал снег с обуви, Наталья теряла терпение. Но едва вошел, окинула беглым взглядом, отвернулась равнодушно.

— Здравствуйте! Мои хорошие! С наступающим вас! Я вот тут гостинцев привез вам. И обновки! Давайте ко мне ближе! Как вы тут? Вспоминали? Иль забыли совсем? — поцеловал мать в щеку, взял на руки девчонок, потрепал по плечу Наталью. Та приметила скупую слезу, выскочившую на щеку свекрови. Поняла, как невыносимо тяжело далось ей это ожидание. Она думала, что мать уже простила сына. Ведь обе они, втай друг от друга, ждали его. Наталья с трудом сдерживала радость. Но вдруг услышала:

— Скажи-ка, сын, с какими глазами пришел ты сюда? Ведь дом — не пивнушка, откуда уходят, когда захотят, и вертаются, когда приспичит. У нас — семья! — глянула сердито, холодно. И взглядом отправила внучек в другую комнату.

— Послушай, мать! Я шёл к тебе, не надеясь увидеть свою семью. Но она меня дождалась. Значит, я нужен. И меня, пусть непутевого, все же любят. Спасибо им великое. Не надо отчитывать, как мальчишку. Я давно вырос. Смирись с таким, какой есть. Во всем остальном сам разберусь с семьей. Хватит тебе поучать нас. Если б не любил я вас — не вспомнил бы и не вернулся!

— Почему детям не помогал?

— Я им откладывал на сберкнижки. Обеим. Каждую свободную копейку. И хватит допрашивать! Ты не следователь! — начал злиться Володька.

— Бабуль! Отдай папку! — высунулась из-за двери Аленка. И не дождавшись бабкиного согласия, с визгом прыгнула на шею к отцу, обняла, прижалась. Младшая колени обхватила ручонками. И ей тепла хотелось — родного, отцовского.

— Папка! Ты больше не поедешь в командировку от нас, правда? А то мы так скучали, все окна заплакали. Почему долго не вертался? Бабушка с мамкой каждый день про тебя молились и свечки зажигали. Чтоб не заблудился. Ты и увидел, правда?

— Правда, дочка! — снял куртку, разулся. Занес в дом тяжеленные сумки и чемодан, с каким ушел из дома.

— Мам, Наташа, разберитесь с сумками! Там гостинцы и подарки всем! — подошел к жене. — Прости меня дурака! Ты самая лучшая на свете! — обнял Наташку, та глянула на свекровь, спрашивая взглядом, как быть? Но старуха не захотела заметить. Отвернулась. — Наташа, я все понимаю. Сразу не простишь и не забудешь. Я слишком виноват. Если сможешь, поверь, больше не повторю. Я был слишком наказан за свою глупость. Когда-нибудь расскажу сам. Но не теперь.

— Эх-х, Вовка! Мне за детей обидно, за мать. Ушел и забыл, словно их и не было.

— Я всегда вас помнил, Натка! Не терзай! И любил. Только обратный путь длиннее и труднее. Он как жизнь заново. А начать ее надо, взвесив силы — хватит ли их?

— Ты только себя спросил? А нас?

— Подожди, Наташа, пусть время пройдет. Оно всех вылечит.

…Не столько время, сколько дети помогли взрослым примириться. Володьку теперь было не узнать. Каждый день он возвращался с работы вовремя. И, поставив машину во дворе, шел в дом хозяином. Он уже не оглядывался на хорошеньких бабенок. Не реагировал, когда его окликали. Не соглашался на командировки. И даже пиво не брал в рот. Он сам отвел в школу Аленку, помогал сажать и убирать огород, отремонтировал дом. Перестал общаться с друзьями. А потому неподдельно удивился, когда к ним в окно постучался ранним утром незнакомый человек. И назвавшись посыльным, передал просьбу явиться для разговора к городскому начальству.

— Зачем я им понадобился? — спросил посыльного. Тот плечами пожал:

— Не знаю…

— Сегодня нужен? Или завтра?

— Я на машине за тобой. Отвезем и вернем.

Володька разбудил Наталью: Указал на машину.

— Поеду узнаю, что нужно? Ты не переживай. Я скоро вернусь! — вышел из дома, застегнув на ходу куртку.

Наташка с тревогой поглядывала в окно, на часы. Время шло, а Вовка не возвращался.

Приехал он после обеда, задумчивый, и сразу позвал жену:

— Наташ! Меня зовут на прежнее место! Ну да! Откуда из-за матери вылетел. Предлагают новую машину. Ну и зарплату не то, что нынешняя. Хоть из прорухи немного вырвемся. Ну, глянь, все пообносились. Да и в доме — жуть смотреть. Телевизор совсем накрылся. На новый — никак не удается скопить. Не успеваем латать дырки. И ты, и я из сил выбиваемся. А толку нет. Тут хоть и поездки, и командировки, но каждая оплачена.

— Снова баб заведет! Обрастет сучками, как кобель репьями! Не пускай его! Слабый он! Чуть в пузе потеплеет, штаны снова расстегнутся! — дала голос мать.

— Хватит меня срамить. Что было, то ушли Нынче если кто связывается с бабьем, то деньги за них гребут. Даром не обслуживают, — попытал перевести разговор на шутку.

— Выходит, ты теперь целыми сутками занят станешь? Днем на одной работе, ночью — в кобелях подрабатывать!

— Можно и наоборот! — смеялся Вовка.

— Я тебе всю макушку ощиплю, охальник Ишь, до чего додумался, срамник! — взялась ухват.

— Да ведь пошутил! Какие бабы! Кому они нужны? Да и до них ли мне? Просто там зарплата больше, потому с женой советуюсь. Но время работы не нормировано. Теперь поездок даже больше будет, чем раньше.

— Не отпускай его, Натка! Не соглашайся.

— А как обойдемся? Девчонкам сапожки к зиме купить надо. Старые малы стали. Опять же куртки истрепались. Да и мне сапоги нужны. На что купим? На наши зарплаты никак не выкроить. А и девчонок не отпустишь в школу в тапках. Устали мы с Вовкой. Копили на телевизор, а тут стиралка сгорела. Едва на ней мотор заменили, девчонкам учебники купить надо. Теперь вот краску — для окон и дверей. Сама видишь, все облупились. Для себя уже боюсь просить. Да и у Вовки последние брюки с задницы сползают. Ни одной приличной рубашки не осталось. Даже шарф порвался. На ботинки без слез смотреть нельзя. Уже с год, как носки отвалились — жрать просят. Он их каждый вечер то зашивает, то заклеивает.

— Еще жалеет этого барбоса! Зачем его наряжать? Мужик не должен выглядеть лучше пугала! Ни один с их того не стоит. Дай ему трусы без дырок, чтоб не сглазили, и нехай идет на работу. Ему едино, в машине сидеть. Меньше с ей выскакивать станет. Иль забыла все? Вырядила, ровно куклу. И что стряслось? Блядями, как барбос блохами, весь оброс! Не балуй гада облезлого. Хорош станет и в мешковине!

— Ой, мам! Ну не надо так! Нас дети слышат! Зачем при них отца позорите?

— Затем, что он прощелыга и кобель! Не верь ему! Не пущай! Не давай вольную! — закашлялась бабка.

И все же Володька уже на следующий день подъехал к дому на сверкающей «Волге». Подвез Наташку с работы, торопливо поел. Сунул в карман хлеб с салом и, вскочив в машину, умчался обратно.

— Куда его черти понесли не спрося? — выглянула свекровь из кухни.

— Дежурит он сегодня. До самого утра.

— Это где? У забытой бляди?

— На работе! Я сама с начальством говорила.

— Ну, тогда сама смотри, — смирилась бабка. И сказала, что завтра с утра пойдет на базар.

Наталья не спросила, зачем ей туда нужно? А свекровь долго пересчитывала деньги, заперевшись в своей комнате. Целый год она их копила. А вот теперь решила сама купить сапоги внучкам — к зиме. Может, сумеет найти подходящие. Только бы денег хватило, переживает старая.

Утром вздохнула облегченно, увидев спящего сына. Тот уже вернулся с дежурства и сразу в постель завалился.

— Выходит, впрямь измотался, устал. Ну спи! — пожалела сонного. Не спящему — не прощала и никогда не жалела Вовку.

Сколько лет прошло, она не могла смириться с предательством мужа, какого любила больше собственной жизни. Оттого и возненавидела, не простив ему подлости. И не только его, а всех, кого природа наделила мужичьими достоинствами званьем. Она, даже через много лет, не впустила свой дом ни одного мужика. Лишь сыну открывала двери. Ни с одним не разговаривала и не здоровалась.

В тот день, когда навсегда закрыла двери дома за мужем, она похоронила в себе женщину — до конца жизни. Эта ненависть не раз выливалась на сына. Она не могла простить ему даже внешнего сходства с отцом. И шпыняла не щадя.

«…Ох, как скользко нынче на дороге. Может, и стоило бы попросить Вовку, чтоб подкинул рынку. Но тогда он обязательно стал бы допытываться, зачем мне понадобилось одной на базар идти? Еще и увязался б следом. Зачем мне этот геморрой?» — думает старуха, тяжело передвигая корявые, слабые ноги.

Они в последнее время совсем отказывались слушаться. Дрожали, разъезжались в разные стороны, как у старой клячи. Бабка ругала их последними словами, хваталась за стены, сдвигала ноги, спотыкаясь, шла дальше, но быстро уставала, выбивалась из сил, садилась отдыхать. Она чувствовала, что дни ее сочтены.

«Только бы не стать обузой детям, не мучить Наташу! Ей и так в жизни нелегко достается. Пусть бы смерть забрала меня сразу, не терзала, не приковывала б беспомощную к постели — на долгое время, чтоб не связать собою руки никому, — думала бабка. — Вот куплю внучкам обновки. Больше уже, видно, радовать не приведется. Зато обувка как кстати сгодится!» — снова подвернулась нога. Старуха едва успела схватиться за прилавок. Удержалась. И, оглядев обувь, тут же увидела, что искала. Нашлись и размеры, даже цена подошла. Как раз хватило…

Продавщица положила сапоги в пакет. Бабка прижала его к себе. Пошла обратно.

— Скоро внучонки со школы придут. Наденут сапожки, выскочут на улицу пофорсить перед соседями. Ох, сколько радости будет, — миновала рынок. И — на подходе к остановке поскользнулась. Не стоило так спешить. Шофер увидел и ждал ее. Но она не верила мужикам и побежала. Когда падала, не за что стало ухватиться, и ударилась головой об обледеневший асфальт. В глазах красные шары замелькали. Они закружились, потом стали гаснуть, чернеть: — Господи! Благодарю, что услышал и забираешь меня без мук для ближних, — улыбнулась впервые за много лет.

О ее смерти сообщили семье уже через час. Нашли пенсионное удостоверение при бабке. И доставили старушку вместе с сапожками — домой. В последний путь Агриппину Михайловну провожали всей улицей. Мужики и женщины, даже дети.

Старушка лежала в гробу строгая, совсем сухонькая, изможденная. Но впервые ни на кого не ругалась и не гнала от своего гроба.

— Мам! А я все боялась, что бабулька вскочит из гроба, сыщет где-нибудь каталку и как набросится на мужиков, какие ее закапывали, как

закричит на Них: «А ну, пошли отсель все, козлы облезлые! Чтоб духу вашего тут не воняло!»

— Не надо, Аленушка! Твоя бабуля была мне, матерью. Она несчастный человек! Но поверь доченька, всем нам в этой жизни будет очень не хватать ее… Как жаль, что я не удержала ее по незнанию. Отпустила одну. Без нее сама сиротой осталась, — вытирала невольные слезы Наталья И до самого утра никак не могла успокоиться.

Володька после смерти матери стал молчаливым, угрюмым. Лишь через неделю заметила Наталья, как посеребрила его голову седина.

— Ты знаешь, иногда обижался на нее. Не понимал, как сберегла она семью нашу. Как безгранично, молча любила тебя. И защищала… Меня не щадила. Какою мудрой была! Жаль, что поздно я все понял. Когда ничего уж не вернуть.

— А твой отец! Почему он не пришел на ее похороны? Или ты не захотел позвать? Или потому что она его не хотела видеть?

— Нет, Наташа! Отец умер давно. Лет двенадцать назад. Спился и замерз у пивного ларька. Пролежал там всю ночь. Его похоронили, как бродягу.

— Зачем же ты матери наврал, будто у него другая семья, он любим и счастлив?

— Я мстил ей за насмешки в свой и в его адрес! Мне было больно за него. Я жалел отца. Она того не понимала. По-другому не мог и не хотел ей досадить. Знал, что каждой женщине обидно, если бросивший ее человек — счастлив с другой. У него не было второй семьи, разве только соседи на погосте, такие как он, несчастные, закончившие жизнь под чужим забором.

Наташка понятливо вздохнула. Теперь ей пришлось самой управляться и в доме, и на работе. Времени почти не оставалось. Когда приехал или уехал из дома муж — не помнила. Ложилась спать измотанная, разбитая. А через пару месяцев взмолилась:

— Володя! Не могу так больше! Сил нет. Работаю, как вол. С семи утра до семи вечера. А зарплата, вслух сказать, что выругаться. На нее три дня не прожить. Зовут меня в частный ресторан. Обещают хорошо платить. И нагрузка там поменьше. На работу не к семи, к девяти утра. И до девяти вечера. Зато работать стану через день. Здесь я уже с ног валюсь. Не получаем мы мамкиной пенсии. Ее очень не хватает. Куча дыр появилась. И хотя твоя получка стала больше, а незаметно этой добавки…

— Знаешь, я это сам вижу. И тоже хочу уйти в грузоперевозки, дальнобойщиком. Говорил с мужиками. Они не сетуют. Получают неплохо. Особо те, кто за границу ездят. Чем я хуже? Вон Леха Шитиков уже квартиру купил. За год! А Валерка привез из Германии три машины. Загнал их и враз на ноги встал, все свои дела поправил. Года три помотаюсь, выровняемся, можно снова где-то в городе устроиться. Как ты?

— Тебе не стоит! — вспомнилась свекровь.

— Наташка, ну, подумай сама! Любой дальнобойщик вдесятеро больше имеет. А если дураком не быть, то еще лучше! И тебе не надо будет вкалывать!

…Через неделю Вовка уговорил жену, перешел в дальнобойщики. А Наталья — в частный ресторан. Теперь она работала через день и успевала управиться по дому, отдохнуть к предстоящей смене.

Вот так решив постирать куртки дочурок, стала вытаскивать все из карманов и онемела, достав сигареты.

«Аленка! С чего это тебя на курево потянуло? — бросило женщину в жар. — Всего тринадцать лет! — вспомнилось бабе. И посмотрела на часы. Дочери должны были вот-вот вернуться из школы. — Давно ли она балуется куревом? А может и Маринка вместе с нею втянулась? Неужель еще при бабке курила? Нет! Та обязательно проследила б и сказала мне. Надо поговорить с обеими и не со рваться…»

Девчонки впорхнули в дом, ничего не подозревая. Торопливо сели к столу. Что-то рассказывали Наташа не слышала.

— Мам! Что с тобой? — заметила Аленка плохое настроение женщины. Та положила перед нею сигареты.

— В твоей куртке нашла. Собралась стирать ее. Что ты мне скажешь?

Аленка покраснела до макушки. Маринка сидела, вобрав голову в плечи.

Наталья присела рядом. Ждала. По столу почувствовала, как дрожат ее девчонки.

— Давно курите? — спросила глухо.

— Как бабушка умерла.

— С чего закурили?

— Плохо без нее, мам! Вас почти не видим дома. А она всегда с нами была. Сказки рассказывала, помогала, советовала. Когда не стало бабульки, мы будто сиротами остались. Доброго слова не слышим. Даже кажется, что мы вовсе не в радость, а в горе вам. Скорей бы вырасти, — хлюпнула носом Аленка.

— На сигареты у меня воровали?

— Пока еще нет! Нам бабуля деньги давала. С пенсии. На обеды в школе. И папка — на мороженое. Мы их не прожирали. Копили. С них купили сигареты…

— Обе курите?

— Маринка еще не умеет. Блюет и кашляет. Не получается у нее, — созналась Аленка.

— А тебя кто надоумил?

— Девчонки из класса. Увидели, что плачу по бабульке, решили успокоить, дали закурить. Полегчало. Перестало болеть сердце. Ведь мы к ней на могилу каждый день ходим. И говорим с нею.

— Как? — не поняла Наталья.

— Вслух. Все рассказываем ей. Про дом и школу. Про подружек и тебя…

— Не про девчонок! Не ври! Ты ей про мальчишек говоришь. За это она тебя дождем залила насквозь. И меня обмочила! — выдала Маринка сестру.

— У тебя уже мальчик есть? — изумилась Наталья.

— Все девчонки в классе уже на дискотеку с мальчишками ходят. Что тут такого? Чем я хуже всех?

— Тебе только тринадцать лет! — напомнила Наталья строго.

— Мам! А у нас в классе две девчонки сифилисом болеют. Когда проверяли всех врачи, много чего нашли, — встряла Маринка.

— А у тебя? — похолодела Наталья от страха.

— У меня ничего нет! За это мне благодарность вынесла учительница. При всем классе. А девчонки теперь меня обзывают — пещерной. Еще — ископаемой. Обещаются в пробирку затолкать и поставить в музее.

— Курить брось. Слышишь? Иначе отцу скажу.

— Ладно, не грози. Я еще не втянулась, — пообещала дочь. И с того дня Наташа не спускала глаз с девчонок. Заняла их домашней работой, учила готовить, стирать, убирать. А ночью рассказывала девчонкам, как познакомилась с их отцом, как они встречались.

— Мам! А ты сразу папку полюбила или потом? — спросила Маринка.

— Сразу он мне понравился. Полюбила позже.

— А за что? — насторожилась, затаила дыхание младшая.

— Он самый хороший был! Все умел. Ничего не боялся. Он лучше всех водил машину. Бывало, он едет с начальством куда-нибудь далеко — в глухую деревню. Другие оттуда целый день выбирались. А наш через пару часов уже в городе. Случалось, всю ночь на колесах. А утром прибежит — улыбается, усталости ни в одном глазу. Хоть сейчас на танцы с ним иди. Такое лишь сильным людям дано. Я от него за все годы грубого слова не слышала. Он всегда был внимательным, заботливым, добрым.

— А бабуля за что его все это время ругала?

— Она ненавидела всех мужчин. Оттого и вашему отцу от нее доставалось.

— Мам! А ты у отца единственная? — спросила Аленка.

— Не знаю, были у него женщины кроме меня или нет, но второй жены он не завел. Как ваша бабуля говорила: «У мужиков баб столько, сколько репьев на штанах. Пока не Стряхнул — помнил. А очистился и забыл. Сколько бы их не имел, к нам возвращался».

— Мам, а когда была маленькой, ты любила какого-нибудь мальчишку? — спросила Маринка.

— Конечно! Своего брата. Дядьку вашего.

— Нет! Чужого?

— Нравился мне один. Но он другую любил. Это еще в седьмом классе было. Та девчонка стала моей подругой. И я перестала его замечать.

— Ну а еще раньше?

Нет, Маринка! Я дружила с мальчишками, но не любила никого. Мы, случалось, вместе с ними хулиганили. Воровали цветы у соседей! Вместе купались в реке. Зимой катались на санках, лепили снеговиков. Бывало, удирали все вместе в кино. И все.

— А в кино целовались?

— Мы? Нет! Дрались! Вот это бывало. Учебниками, портфелями, на кулаках. А потом выросли. Уже не дрались. Но и хулиганить перестали.

— Мам! А кто с вас первым целоваться захотел? Ты или папка?

— В таком, Маришка, девочка не должна быть первой.

— А почему?

— Неприлично это!

— Значит, мне надо ждать, пока он насмелится? А если он боится, тогда до самой старости ждать? Нет! Я так не хочу! А если другие девчонки смелее меня будут?

— Ты это о ком? — спохватилась Наталья.

— Ей мальчишка нравится, из ее класса. Он трусливый. А Маринка любит его.

— Он не трус! — заплакала младшая.

— Дочурки мои милые! Не спешите! Не торопите свою весну! Не убегайте из детства второпях. Задержитесь в нем. Стать взрослыми успеете. А детство, оно короткое, как сказка. Захотите потом вернуть его хоть на минутку, да не получится. Поверьте, не все сладко в этой жизни у взрослых. Куда как больше слез проливаем, чем радуемся. А потому не спешите убегать в самостоятельность. Сначала научитесь всему. Ведь и в мое и в ваше время повзрослевшие мальчишки ценят в девочках — умение. Легкомысленные лизушки только для забавы, на короткое время нужны. В жены берут серьезных, кто не разменивает себя под заборами. Так было и будет всегда. Мальчишки — народ коварный и злопамятный. Увидят вас в компании легкомысленных, курящих, свои выводы сделают. Порезвятся, попользуются. А отойдут на пару шагов, забудут даже имя. Это в лучшем случае. Другие еще сплетничать начнут. Наговорят, наболтают, чего не было. Потому уже сегодня берегите имя свое. Сдерживайтесь. Не давайте себя опозорить.

— Мам! А разве у тебя никого, кроме папки, не было? — спросила Аленка.

— Никогда! Я даже мысли такой не допускала. Да и попробовала б! Меня ваша бабуля тут же из дома выкинула б! И не только отцу рассказала, а и вас отняла б!

— Значит, ты бабки боялась?

— Не только! Я люблю Володю, как прежде. И никогда ни с кем его не сравнивала. Он и сегодня — самый родной и лучший.

— Как принц?

— Даже лучше, дороже всех принцев на свете.

— Счастливые! — вздохнула Аленка.

— Подожди, дочурка! Встретишь и ты свою любовь. Самую лучшую, настоящую. Не торопись целовать случайного. Их много. А у тебя один должен быть. Сбереги для него сокровенное, чтоб твой поцелуй стал наградой и счастьем. Не разбрасывайся этим. Стань лучшей, самой дорогой и любимой. Не смотри, не бери пример с легкомысленных пустышек. Ими не дорожат, их не любят и не приводят в дом. Они — на ночь. А любимые — на всю жизнь.

— А ты скучаешь по отцу?

— Конечно. Я всегда его жду.

— Мам! Скажи, а разве это стыдно любить в тринадцать лет?

— Это еще не любовь. Мне в первом классе казалось, что полюбила соседа по парте. Потом другой нравился. Никто из них о том не узнал. А полюбила твоего отца. Впервые по-настоящему. И сразу поняла. Вот и у тебя — пока увлечение. Серьезное — впереди.

Уснула Маринка, уткнувшись головенкой в щеку Натальи. Та еще долго разговаривала с Аленкой. Они договорились, что дочка бросает курить. Не будет проситься на дискотеку, наляжет на уроки, чтобы в будущем году поступить в электронный техникум.

Уснули они уже за полночь. И не услышали, как во двор въехала громадная фура. И Владимир выскочил из кабины, постучал в окно.

Наталья проснулась. Выглянула. Щеки взялись ярким румянцем. Женщина, запахнув халат, выскочила в коридор. Открыла двери. Обвила теплыми руками шею мужа. Пятнадцать лет прожито с ним.

— Вовка! Бродяга мой! Как долго тебя не было! Как соскучилась по тебе, любимый мой! — оглянулась, приметила две пары любопытных, озорных глазенок. И повернувшись лицом к двери, сказала громко: — А мы все тебя ждем! Все скучали. Давай скорее в дом — наш хозяин и принц.

— Папка! Где ты так долго был?

— В Германии, Маринка!

— Ты там про нас не забыл?

— Разве можно? Вы в сердце моем всегда и всюду! Такое не забыть, не потерять нельзя, — ответил смеясь.

Нет, не довелось Володьке отдыхать неделю дома. Уже на третий день поздним вечером вызвали его к шефу. Срочно просит приехать к нему. Водитель торопил:

— Прыгай в машину, дело неотложное. Каждая минута дорога.

— Наташ, не знаю, что случилось. Ты не беспокойся. Может, скоро вернусь, — сказал жене на бегу.

Уже от своего начальника узнал, что его сменщика, возвращавшегося с грузом из Германии, остановили на белорусской трассе рэкетиры, забрали весь груз, убили водителя. Машину бросили на дороге.

— Хотя бы фуру надо привезти. И сменщика похоронить. Жаль человека! Теперь с охраной ездить будешь. Не привелось тебе отдохнуть. Но что делать? Поработай один, пока второго водителя подберем. Сам понимаешь, желающих много, да не каждого можем взять, — вздохнул человек.

— Наташка, милая моя, мне ехать надо! Не обижайся. Беда стряслась, — рассказал о случившемся. Женщина в комок сжалась:

— Володя! Не гонись ты за этими деньгами. Не приведись с тобой такое! Я не переживу. Подумай о детях. Что с ними станет? — заплакала горько.

— Я с охраной буду работать. Она вооружена. Двое их со мной. Так что не тревожься! — успокоил жену, напомнив, что его мать никуда не выезжала из города, а разбилась насмерть на гололеде.

Наташка умолкла на время. Согласилась с доводами мужа. Помогла собраться в дорогу, проводила. Но тяжесть от услышанного не давала покоя. На работе немного забылась, отвлеклась. А дома то и дело к окну подскакивала, всматривалась, вслушивалась в каждый звук. А ночью и вовсе разревелась у окна. Не услышала, как подошла к ней Аленка, обняла и спросила:

— Чего плачешь?

Наташка поделилась с дочкой. Та достала пачку сигарет:

— Закури, успокойся. Это хорошо помогает.

— Ты так думаешь? — Взяла прикуренную сигарету, затянулась дымом. Потом еще.

— Если отец сказал, что под охраной будет работать, бояться нечего. Теперь охранников всюду берут. Даже в фирмы. Неспроста это. Кому захочется терпеть убытки? А водителю с рэкетом не справиться в одиночку. Конечно, мог проехать не останавливаясь. Но рэкетиры под милицию и гаишников одеваются. В форму. Попробуй их отличи? Но с охраной не пошутишь. У них оружие. Всем приемам обучены, — говорила Аленка.

— А ты откуда знаешь? — удивилась мать.

— У нас многие мальчишки мечтают попасть в охрану. Потому ходят в секции по борьбе. Всякие там самбо, каратэ, дзю-до, ушу. Ну и рассказывают, для чего им это надо. Иногда в спортзале меж собою как сцепятся! Смотреть жутко. Как звери, никакой жалости друг к другу нет. Ладно, пацаны. Но и девчонки туда же. Меня звали в секцию на занятия. Я отказалась. Решила компьютер освоить. Противно смотреть на этот ураган жестокости. Знаешь, мам, они еще взрослыми не стали, а уже растеряли все тепло, — умолкла и только тут приметила, что мать выкурила половину сигареты и даже сама не заметила.

— Я хочу что-то рассказать тебе, — придвинулась Аленка к матери и попросила: — Только можно и мне закурить? Одну…

Наталья слегка кивнула головой, насторожилась. Аленка, закурив, заговорила тихо:

— Он мне давно нравится. С третьего класса. Я тоже думала, что это пройдет, как детское увлечение. Я так заставляла себя забыть и не замечать его. И тогда он стал мне сниться во сне. Я сама себя ругала всеми бабулиными словами, грозила себе, обзывала. Чтоб не влюбиться в него, хотела возненавидеть, но ничего не получалось. Сколько пакостей сделала ему. Высмеивала, издевалась, грубила. Он считал меня злейшим врагом. И не понимал, за что я ему устраиваю гадости, презираю? Я ночами ревела. А в школе все начинала сначала. Сказалось бабулино внушение. Я честно дралась сама с собой…

— Зачем, Аленушка? Ведь любовь — это дар жизни, самой судьбы. Не всякому известно это чувство. К чему гнать из себя светлое? Эх, дуреха моя! — поцеловала дочь и спросила: — Ты с ним целовалась?

— Ну да! С кем же еще?

— Выходит, помирились?

— Как тебе сказать честнее? Было двадцать третье февраля. Всем мальчишкам сделали подарки. А ему не хватило. Не досталось. Он стоял такой растерянный. Мне жалко стало его. Сама не знаю, как получилось. Я подошла и поцеловала, при всех. Мальчишки по сторонам враз разбежались в страхе. Думали, что голову ему откусила. Не поверили своим глазам. И спрашивают: «Женька! У тебя все на месте? Ты целый? Иль отхватила чего-нибудь?» А он улыбается. Такой счастливый, словно ему все подарки разом отдали. И сказал мальчишкам: «Эх, вы, олухи! А я самый лучший подарок получил. Жаль, что короткий!» И так на меня посмотрел, я этот взгляд его всегда буду помнить. Он все слова заменил. За все мои зареванные ночи, за все сомнения и муки, все слова бабули из памяти выбил. И мне впервые в жизни стало жутко стыдно. Я выскочила из класса. За мной — девчонки. Меня трясет. Ведь сколько лет его мучила. А они по-своему поняли. Мол, чего трясешься? Подумаешь, чмокнула пацана! Мы уже трахаемся давно. И не дрожим. А это — плевок! Успокойся! Первый шаг сделан! Давай не робей! А то так и засохнешь в целках! Я от них ушла. Но все уроки чувствовала, как Женька смотрит на меня. Когда выходила отвечать к доске, видела его глаза. А на Восьмое марта он сразил всех. Принес цветы, целый букет роз. Мне одной. В нем была маленькая записка: «Я люблю тебя!» Он сам, конечно, не решился б. Но пацаны подзудели: «Эй, Женька, слабак! Ссышь девки! Даже поцеловать «метелку» не можешь? Что за мужик? Всех нас подводишь! Разве всухую дарят розы? Воспользуйся случаем!» И он поцеловал. Тоже при всех. Коротко. Но тут же отскочил. Думал, дам по морде. Я с места не сдвинулась. А пацаны орали: «Женька! Повтори! Чувихе понравилось!» Но он не рискнул. Да и я уже взяла себя в руки. В этот день у нас было всего три урока. Мы всем классом вывалились на улицу. Я оглянулась. Женька стоял рядом. Он взял мой портфель. И пошел проводить. Нам вдогонку смеялись мальчишки. А он не слышал. Я лишь на полпути про Маринку вспомнила. Мы вернулись за нею. Он взял и Маринкин портфель. Проводил до самой калитки. Но бабуля увидела. Погналась за ним с кочергой. Теперь ее нет. Я еще сильней люблю Женьку. Можно он будет провожать меня? — глянула умоляюще.

— Нет!

— Почему? Ведь между нами ничего плохого не случится! Я обещаю тебе! — дрогнул голос девчонки.

— Только провожать — не разрешу. Пусть приходит к тебе домой! Дружите! Не прячась в кустах и за забором. Друзей не надо стыдиться и прятать от семьи. Или ты не уверена в себе?

— А если отец его увидит?

— Аленушка! Он очень добрый и умный. Он все поймет. Это хорошо, что ты сумеешь дружить со своим мальчишкой наперекор всему классу Сохрани дружбу чистой. Не спеши, присмотрись к нему. У вас будет обоюдная возможность. Пусть Женя приходит к тебе и на каникулах, и летом.

— Мам! А завтра можно ему прийти?

— Так воскресенье! Ты в школу не пойдешь Иль забыла?

— У него есть телефон. Я могу пригласить, если разрешишь? — спросила тихо.

— Зови! — согласилась Наталья и приметил на улице знакомую фуру. Обрадовалась. Указал дочери: — Смотри, отец едет!

— Эх, а я думала, сегодня с Женькой увижусь, — вздохнула дочь.

— Твои планы не будут сломаны! — пообещала Наталья и пошла открывать двери.

Владимир вошел хмурый. Разделся. И на во просительный взгляд жены ответил:

— Привез сменщика. Смотреть жутко. Издевались гады над человеком. Эх, попадись они мне в руки — монтировкой всех угробил бы. В фирм переполох. Сказали пару дней отдыхать, покуда похоронят. Там снова в путь. Опять в Германии потом в Польшу. Но, может, до этого времени под берут напарника? Правда, слушок уже прошел, шоферы не решаются, не спешат к нам. Те, кто хотели устроиться, разбежались. Испугались люди. С месяц понадобится, чтоб все улеглось. А може и больше. Кто знает, сколько одному придется вкалывать?

— А охрану дали?

— Когда с грузом поеду, конечно, дадут. Уж познакомился с ними. Хорошие, крепкие мужики Из крутых. Морды в лобовое стекло не помещаются. Головы бритые. Все в коже, в защитных очках Ну, я не поверил, что ко мне закрепили. Одеть не по-дорожному. Вот и ляпнул, что наша работа иную одежку требует. Чего вырядились, ровно на дискотеку? С рэкетом махаться, это вам не в кабаке с бабьем флиртовать. Они оглядели меня молча, усмехнулись, ничего не ответили. А тут, как на грех, наш автослесарь подвыпил и к начальнику попер. Хотел права качнуть, почему ему премию не платят. Секретарша не пускает. Он ее матом обложил и нахрапом в двери. Тут один из этих бритых как саданул слесаря, тот родною жопой двери в коридор открыл и по коридору до самого конца юзом катился. Я охренел. А тот бритый даже не оглянулся. Спокойно так закурил, извинился перед секретаршей за шумок и свинячьего выродка — слесаря. И сказал мне: «Ты, дядя, с выводами не спеши. Сегодня сам поедешь. Порожний никому не нужен. А и покойника у тебя никто не стыздит. Его ни пропить, ни продать некому. Не в ходу пока такой груз. Сам и туда, и обратно смотаешься. Зато дальше — без нас ни шагу. Мы и за груз и за тебя своими головами отвечаем. Понял? Ну и хорошо.

В дороге попривыкнешь к нам. Куда мы друг от друга денемся? Плохие мы иль нормальные, потом поймешь. Но работать все равно вместе. Так что — до рейса!» И расстался я с ними «по петухам».

— А может, все у вас получится? Молодые теперь, конечно, внешне отличаются. Но сутью своей — хорошие люди. Только надо постараться понять их, — оглянулась на Аленку, та заговорщицки подморгнула матери. Она торопила Наталью с основным разговором, но та не спешила. Подала ему полотенце, чтоб вытер лицо и руки, усалила за стол. Кормила. Аленка сгорала от нетерпения.

И лишь когда отец лег на диван вздремнуть, Наталья словно только вспомнила:

— Послушай, Володя, я и забыла совсем. К на сегодня гость придет. Друг нашей Аленки. Они учатся в одном классе.

— Ну и что с того? Пусть приходит! Лишь б они тут на ушах не стояли! Тебе он не помешает Нет! Мне тем более, — отвернулся ко всем спиной и вскоре уснул.

Он даже не повернулся на другой бок, не проснулся, когда пришел Женька. Вместе с Аленкой мальчишка слушал музыку, тихую, прозрачную Аленка угостила Женьку пирогом с клубничным вареньем. Они долго говорили о чем-то вполголоса.

— Как здорово здесь у вас! Тихо, спокойно И нет городского надрыва и суеты. Словно все это осталось далеко позади — на другой планете А тут — иная жизнь, будто взятая взаймы у сказки. Как хорошо, что есть на земле такая улица, это дом и ты… Совсем иная, не та, что в школе.

— Хуже?

— Что ты! Много лучше и естественней, чем в классе. Там мы все играем во взрослых, таки опытных знатоков. А ведь все это — чистейшей воды — налет и наигрыши. Рисуемся друг перед другом. Фальшивим себе и другим. Но это пройдет скоро. К сожалению, все мы заканчиваем школу расстаемся. Ты будешь поступать куда-нибудь?

— В электронный техникум, уже в будущем году.

— А я в автодорожный — на механика, — глянул на Аленку и спросил: — Но мы будем видеться? Мне можно к тебе приходить и дальше?

— Конечно, — ответила краснея.

— Знаешь, я тоже тебя приглашу к себе. Но не много надо подождать. У меня… Понимаешь, случилась беда в семье. Моего отца — шофера, убили рэкетиры. Мы… Короче, завтра похороны. Пусть время пройдет, мои немного успокоятся. И я познакомлю тебя с моей семьей.

Женька не сразу понял, что случилось с Аленкой. Она побледнела, сникла. А потом сказала тихо:

— Наши отцы работали на одной машине. Наверное, это так. Ведь наш сегодня привез своего сменщика мертвым — с трассы. Он вез груз из Германии. А в Белоруссии — на трассе, машину остановили…

— Все так. Я ушел ненадолго, чтобы не свихнуться. Мне все не верилось, пока не убедился своими глазами. Мне так не хочется уходить, но нужно. Не обижайся, — подошел к двери, и тут из комнаты в прихожую вошел Владимир:

— Женька! Так это ты — друг Аленки? Послушай, сынок, приходи! — обнял мальчишку за плечи как родного и, проводив до самой калитки, сказал, пожав руку: — Крепись! На нас, мужиках, вся жизнь держится! Ты не один. У тебя и мы имеемся. И тоже любим тебя и ждем…

Глава 12 ГЕМОРРОЙ

Ну куда ж было деваться мужику, если родная жена, черти ее бодали, звала своего мужа так погано, словно выбросила из памяти его родное имя и звала с порога на всю улицу, пороча не только Перед соседями, а и бродячими псами:

— Эй! Геморрой! Иди в хату! Сколько будешь бездельно шляться?

Фома никогда не был бездельником. Да и попробуй отлынь от работы с бабой, у какой в одной руке ухват, в другой — веник даже ночевали на койке. Она умела впрячь в дело любого. Ленивый кот был у соседей. Попал в семью Фомы, баба враз заставила его охранять своих цыплят и кур. От ворон, чтоб цыплят не воровали, от воробьев, что зерно не клевали. Собака в доме была не только сторожем, с утра до вечера пасла корову с теленком. И не потому, что людей в семье не хватало Просто каждый в ней знал свою работу, никогда от нее не отлынивал. Все понимали, чуть промедли или что-то забудь, ухват живо напомнит. Оттого ленивых в доме не водилось. Здесь даже петух не знал отдыха и простоев.

На частоколе забора всегда сушились банки, жбаны, на какие не решалась присесть ни одна птица. Только попробуй! Из-под крыльца тут же выскочит рыжее чудовище, поймает в один прыжок, оставит без хвоста или головы. Кому такое понравится?

И Марфа гордилась таким порядком в своих владениях.

В этом доме жизнь начиналась, когда улица спала спокойно.

— Вставай, геморрой! Хватит храпеть в ухи! Живей подскакивай, пугало огородное! Делов прорва! А ты развалился, как катях в луже! Иль мозги просрал вместях с ужином? — толкала мужа во все места. Тот, несмотря на тридцать лет, прожитые вместе, все никак не мог привыкнуть к такой побудке, испуганно подскакивал, не успев продрать глаза и, крутя головой, спрашивал заполошно:

— Чего? Кого? Где?

— Во щас как звездану ухватом! Враз проснешься! А ну! Вытряхайся с постели, геморрой Живо мой харю и за стол! — командовала баба, выдергивая из-под мужика постельное, стелила койку. — Варька! Иди корову доить! Ишь, заспалась, чучело лохмоногое! Живей, торба гнилая! — будила двадцатилетнюю дочь. Та тут же набрасывала на себя халат, выскакивала в сарай к корове. — Хведя! Ты чего? Еще валяешься, шелудивый кобель? А ну, отваливай кормить скотину! Живей! Не то уж глянь, лебеда на жопе от лежанья выросла. — Хвекла! Ну и набздела гадость! Вскакивай! Нече бока отлеживать! Давай жрать готовь! — гнала к печке младшую — Феклу.

Та тут же начинала греметь чугунами, сковородками.

Сама Марфа застилала койки, протирала пыль, подметала полы, накрывала на стол. Крупные ломти хлеба ложила в миску. Огурцы и помидоры, грибы и сало. Теперь вот-вот картоха сварится. Варька принесла полный подойник молока. Федька — полное решето яиц. Все свое — свежее. Ничего не покупали. Сами себя кормили с Божьей помощью. Никакие перемены не сказались на семье. Она, в отличие от других, не знала голода.

Несмотря на неумолимое время всяких перемен, не меняла своих устоев, обычаев и традиций. Здесь никто не садился за стол не перекрестив лоб, не начинал утро не помолясь.

Первым к столу садился хозяин — Фома. Следом — Марфа. А там уж и дети…

Поев, всяк спешил к своей работе. Хозяин заводил трактор и ехал подвезти кому-то уголь или дрова, картошку — на базар или цемент, доски — на стройку соседям. Перепахивал огороды, а зимою, подцепив нож, чистил от снежных заносов дороги. Улицы и площадки перед домами, выезд из гаражей. Ему платили за все. Фома ничего не делал даром. Мешок картошки не помогал поднять, если за это не позолотят руку.

С раннего утра до ночи работал. Никогда не во вращался домой с пустыми руками.

Это не важно, что не только рубаха, телогрейка, пропотев, липла к телу, а на ладонях мозоли самого детства прописались. Из-под шапки — по градом лил к концу дня. А ноги в кирзовых сапога промерзали до костей так, что к утру не успевал согреться. Зато во внутреннем кармане телогрейки всякий день привозил в семью деньги. И неплохие Отдавал их Марфе. Та пересчитывала прямо у по рога, загородив проход мужу. Если сумма устраивала, пропускала молча. Когда мало — прищурившись брала мужика за грудки, подтягивала к себе приказывала грозно:

— А ну, дыхни, геморрой!

Фома возмущался, вырывался из рук.

— Да ты не тем концом дыхнул, супостат окаянный! Ну, сознавайся, где наклевался, змей облезлый? Ишь, заморыш? Сам с катях ростом, а выжрал не меньше бутылки. А ну, шмыгай в избу! Я тебе все волосья выщиплю, антихрист плешатый! — гнала дом ухватом. И мужик, спешно вывернувшись из бабьих рук, нырял на лежанку русской печки. Но не вдоль, поперек ложился, к самой стенке, откуда его никак невозможно было выколупнуть ухватом Слишком далеко. Туда уже Марфа не доставала бранилась внизу. А Фома, заткнув уши ватой, от дыхал, жалел самого себя:

«Совсем заездили мужика! Никакого просвета нет. Тружусь день и ночь. Все про семью забочусь Нет бы кто пожалел. Да куда там. Без продыха так и сдохну. Пропаду, как гнида, задушенная за ботами. А много ль я от жизни радости видел? Во судьба, как Марфина жопа. Большая и вонючая холодная, как могила», — скулил мужик, не слыша угрозы жены:

— Ну только слезь с печки, геморрой сушеный! Я с тебя живо хмель выбью! Покажу, чем плату надо брать нынче! Дорвался до говна! Суслячья морда! Козел паскудный! Скотина безмозглая!

Но мужик не слышал воплей жены и продолжал канючить свое.

Вся беда его была в том, что он, несмотря на все свои мужичьи данные, был слишком низкорослым и тщедушным. А Марфа — его жена, отличалась от русской печки лишь тем, что та была голой, а баба одетой. Печка не бранилась и не дралась. Марфа — не прекращала ругаться. О спину мужа изломала с десяток ухватов. И мужик все грозил когда-нибудь добраться до нее и наломать бока.

Баба не боялась. Глянув сверху вниз, заливалась смехом. Оно и верно, Фома едва доставал ей до пупка. Если когда хотел поозоровать и ущипнуть за грудь, приходилось вставать на цыпочки либо подпрыгивать. Но то по молодости. Нынче Фому ее груди уже не возбуждали. Он и женился-то на Марфе не сам. А по слову матери. Та сама приглядела ему девку в деревне. Уговорила и привезла в дом. С сыном не советовалась. Не спросила, правится ему ее выбор иль нет? Завела в избу и, поставив посередине, сказала:

— Вот жена твоя! Расписывайся и живи с ей!

Фома, как глянул на невесту, чуть не позабыл мужичье звание. В голос взвыл:

— Маманя! За что? Я ж тебя не обижал! Ничего худого не утворил. Живу спокойно. Работаю. Все деньги тебе отдаю! Нешто так опостылел? Дозволь одному до гроба жить, чем с этакой кобылицей в паре мучиться?

— Молчи, окаянный! За что Марфу порочишь? Девка хоть куда! Тебя, блохатого, в грудях носить станет.

Фомка глянул на громадные груди невесты, так похожие, по размеру на два переспелых арбуза, и вдавился в диван от ужаса, представляя себя в них задохнувшимся. Глаза его округлились, он взвыл жалобно, скуля по-щенячьи:

— Маманя! Пить не стану, клянусь! По девкам, не буду бегать. Яйцы сам себе откушу. Только ослобони от этой женитьбы! Не губи! До гробу буду ноги тебе мыть! Не загоняй в петлю своими руками! — зашелся в страхе, увидев, что невеста идет к нему сама.

Половицы под Нею гудели.

— Чего это ты тут кочевряжешься? Эдакий заморыш! Ну, чисто геморрой! А туда же! В мужики хочет просклизнуть! Да я если б не в деревне, а в городе жила, сыскала себе прынца! Всамделишного. Не такого замухрышку, как ты! Да только у нас единое старье осталось доживать. Сбегли мужики в город, когда я еще малой была. На всю деревню пять мужиков остались. Самый молодой еще Врангеля помнит. Говорит, что у Кутузова в ординарцах был. Другие — с Суворовым самогонку пили. У них не то что внуки, правнуки с Буденым ходили. Этим бабы ни к чему. Вот и осталась я одна, как забытая копна на чужом сеновале. Всем без нужды. Все при мне, а никому не надо. Тут же, как на грех, сам видишь, природа поперла во все щели. Куда с ней деваться? Надо думать об завтрашнем дне. Так и родители наказали мне: «Ступай, Марфа, в город! Мужик плюгавый? Зато колотить не смогет. Сама с им управишься! В одном кулаке удержишь! А не смогешь — подмогнем! Живи там хозяйкой от первого дня! Так что голодовать и бедовать не будешь». А коль бедокурить удумаешь, ухи вырву! — пообещала, усевшись рядом. Диван под нею человечьим матом вскрикнул. Фомке на нем остался маленький уголок. — Ты не бойся меня! Иди сюда, пострел, — позвала его, усадила на мягкое, теплое колено. И обняв, прижала к тугой груди. — Мы ж не с добра в деревне бедовали. Боялись города, что чумы. Потому что из сосланных. Склепали деда с бабкой. Вот и сослали их в Сибирь. Вся детва в пути поумерла. Девять душ, как один, ушли на тот свет. Мой отец уж там народился. Бедовый малец выходился. Выжил один за всех. Слышь иль нет? Да не трясись! Я только с виду такая! Маманя говорила, когда разрожусь, схудею. В нашем роду все бабы сракатые. Потому что здоровья много. Вот и тебя, геморроя, откормлю! Будешь как кабанчик! В бане научу париться. Но и вкалывать заставлю, чтоб семью держал. В нашей семье завсегда мужики управлялись везде с потом. Оно повсюду так-то. Вон когда нас из ссылки возвернули, дед с бабкой не схотели в город вертаться. И подале от кляузников — в глушь сбегли, в самую что ни на есть. Там людям не до глупостев. Не до соседей. Себя и семью кормить надо. Так-то вот и зацепились. Прижились. Меня уж потом народили, когда на ноги встали. Оттого я поздняя у них, переспелая. Ты слышь? Никак уснул, угомонился, успокоился. Ну и ладно. Выходит, перестал пужаться. И то славно, — переложила Фому на койку, сама переоделась, помогала матери по дому.

А через три дня приехал отец невесты. Подкатил к крыльцу на лошади. Выволок из телеги мешки с картошкой, ящики с салом, банки с медом и вареньем. Познакомился с Фомой. Оглядел дом и сарай. И через три дня вернулся. Уже с коровой, двумя подсвинками, тремя десятками кур. Всю неделю возил продукты и приданое дочери. В подарок от себя привез двухведерную бутыль забористой самогонки. От матери — швейную машинку

дочке. И, отметив роспись Марфы с Фомой, успокоился и уехал в деревню до самой весны.

В ту первую брачную ночь Марфа велела мужу спать на перине. Она была толще Марфы, и Фома не знал, как на нее попасть. Но догадался — влез на стул. И утонул в перине. Но Марфа его раскопала, выковырнула из-под подушки и доказала, что до Фомы не была ни с кем. Это обстоятельство заставило мужика растеплиться. А тут еще по утру увидел накрытый стол, чистое полотенце. В избе все вымыто и прибрано. Его одежда постирана. И вовсе подобрел.

Работал тогда Фома трактористом в дорожном управлении. Получал мало. Вот и предложила ему жена:

— Я хочь и деревенская, но так соображаю, на что тебе задарма хребет ломать и надрываться? Да за такие деньги нехай твое начальство других дураков сыщет. Давай свой трактор купляй и на ем вкалывай на семью, ни с кем не делясь. Что получишь, то наше!

— Да где ж я деньги такие сыщу?

— Отец подможет. Заработаешь, воротим долг. Без надрыву. Что-то себе, другое — им. Через год — на ноги вскочим.

Так и сделали. Мать Фомы, видя, что невестка сама управляется всюду, спокойно уехала к дочери в другой город, сказав Марфе на прощанье:

— Одно помни, дочка, мужика всегда надо держать в строгости, не выпуская из рук кнут. Не при-ведись это запамятовать, вмиг слезами зайдешься. Вон моя дочь! С добра ли к ней еду? Забыла, отпустила вожжи, зять спился. Пришлось прогнать. Теперь с двумя детьми сама мучается. Поеду ее жизнь налаживать. Помогу ей, покуда не пропала баба вовсе. Ты умная, умелая, но не будь доброй с мужиком. Чтоб не стал прохвостом От выпивки в клещах держи. Все беды от нее — Сыну сказала, обняв напоследок: Жену береги. Она тебе нынче — одна за всех! Родней ее во всем свете нету! Она и за меня, и за отца! За всех друзей от нее ни на шаг в сторону. Не приведись мое слово нарушить! О том пожалеешь! Живи без греха!

Фомка пообещал, что будет ладить с Марфой. Что станет любить — не зарекался Он тогда все еще видел себя во снах холостым. А просыпаясь — чертыхался, увидев свою Марфу, вспомнив, что она — его жена и уже носит под сердцем его ребенка.

Тот первый день, когда он остался с нею наедине, Фома помнил долго. Они сидели допоздна на кухне. Так получилось.

— Вот и расплатились мы с папанькой за трактор. Теперь он совсем наш кормилец и заботчик. Надоть ему сарай поставить, чтоб в зиму с им не мучиться. Вот корова отелится, пойдет молоко, нужно доски куплять.

— Я ж каждый день приношу деньги! — изумился мужик.

— То на дитенка! Он свое стребует. Чтоб не хватать у отца сызнова, сами скопили. — И поставишь сараюшку. Себе в облегченье. Ить на открытом, холоде руки поморозишь вконец. Жалей себя. Нам с тобой скоро дите растить, — улыбнулась просветленно и спросила: — Ты хочь рад, что отцом станешь?

— Конечно! А как иначе? Для чего жить?

— Не все так-то, Фомка! Вот папаня никак меня не хотел. Мать по бабкам возил, чтоб скинуть подсобили. Да не вышло у них ничего. Я зубами за жисть вцепилась.

— Почему тебя не хотели? — удивился муж.

— Трудно им жилось. Нехватки заели. А и мать хворала часто. Все боялся, что не одюжит, помрет. А мужику с. малым дитем хоть живьем заройся. У ней же одна болячка за другую цеплялись. А как родила хворать и болеть перестала, все болезни

отступились

— А моя мать и вовсе невезучей была. Вышла замуж за отца, все шло хорошо. А не беременела никак. Три зимы впустую прошли. Уж к разводу дело-покатилось. Ссоры начались. Папаша выпивать стал. На маманю зверем лютым косился. Той что делать? Пошла к знахарке — к Ульяне нашей. Она и ныне жива, неподалеку от нас соседствует. Та с неделю над мамкой билась. Сказывала, что проклятье мешало ей дите понести. Сняла его бабка, и забеременела мать. Поначалу сеструху, а через год и меня высрала. Вот только и поныне я на нее в обиде…

— На кого?

— Знамо дело — на маманю! Сестре она все отдала. Красу и рост, ум и удачу. Мне ничего не оставила. Как пащенка в свет произвела. Ни на кого не похожего. Огрызок, не мужик. Я рядом с сестрой уродом гляжусь. Не поверишь, что одни у нас родители. И в жизни общего ничего. Сестра шутя улилась, а я как придурок. Никак не мог одолеть науку. Едва дотянул до седьмого класса. Сестра шутя в институт поступила. А и школу закончила с золотом. Меня из школы под жопу пинком выкинули. Я хоть и маленький, но до девок горячий был. Ко всем подряд приставал, каждую пощупал снизу. Только приноровятся мне по шее дать, я уж у другой под подолом спрятался. Не всякая прогоняла. Иным нравилось. А я любопытным был завсегда. Пока училка чего-то болтает, я двоих, троих девок полапаю. Да однажды заблудился и вместо парты пролез под стол к училке. Ну и под подол к ней. Даже вниманья не обратил, что ее ляжки толще меня самого. Влез с головой под юбку. Шасть под резинку. Она как заорала! Подскочила чуть не до потолка. Меня из рейтузов вытряхнула. И за ухо к директору школы принесла. Там и меня, и шкоду выложила. Директор тоже был шельмец и спрашивает: «Это что ты, Фома, в ее портках искал?» Ну, что тут было делать? Сказал, как на духу, мол, хотел узнать, а все ли у училки так, как у обычных девок? «Ну и сравнил? Увидел?» — «Да! Увидел! Никогда на тетках не женюсь!» — «Это почему же?» — «Они в грязных портках ходят. А еще — в ляжках любого мужика живьем задушат». И показал, какие ляжки у той училки. Директор не стал спорить. Взял меня за шкирку, вывел на пороги и сказал: «Все, что нужно, что сумел, ты уже получил. Больше здесь тебе делать нечего. Вон отсюда, хорек! Чтоб больше на глаза никому не показывался». И дал пинка. Это было последней точкой в моей учебе. Но дома меня не ругали. Отправили в трактористы. В школу механизаторов. Я ее за два года одолел, С тех пор опротивела грамота. Не только книг, газет не читаю никогда. Меня воротит, если что-то писать надо. А вот считать умею. Особо деньги. Это моя вторая страсть и слабость, — признался Фома.

— А первая слабость какая? — насупилась Марфа. Фома впервые приметил, как скулы жены побелели, и испугался не на шутку, ответил заикаясь:

— Работа — моя слабость. Что ж еще?

— То-то! Смотри, озорник, коль под подолом у какой-нибудь нашарю, раздавлю, как клопа на полу. Не то дыхнуть, бзднуть не успеешь, гад! — выдохнула ком ярости.

— Да что ты, Марфа? Разве женатым нужны чужие бабы? Мне б с тобой справиться без вреда

для здоровья. На полюбовниц сил нет. Куда мне такие шкоды? То по детству озорничал. Нынче семейным стал.

— Опробуй только, шельмец, к какой-нибудь бабе настрополиться, вмиг с тебя душу выпущу! — сдавила руки в побелевшие кулаки и глянула на Фому испепеляюще. У того по спине холодный пот побежал. Понял, жена никогда не будет ему верить.

— Ты скажи мне, сколько баб до меня поимел? — спросила Марфа.

— Всего одна была. Да и то давно, в детстве.

— Врешь, окаянный. Одну, но сотню. В постели у тебя хватает уменья. От единой такое не наберешься. Имел ты сучек, кобель сушеный. Но помни, покуда холостым шлялся, все с рук сходило. Теперь, коли налево свернешь, голову отверну своими руками!

— Зря грозишь, Марфа! У меня ни сил, ни времени, ни желанья нет! — отмахнулся муж.

— А кто Дарье-самогонщице дарма огород пахал? Без копейки! Иль не видела я, как ты вкруг ней барбосом крутился?

— Да ты с чего это? Взял я с нее деньги!

— Смотри, угляжу возле ней, добра не жди…

— Я Дашке доски привезти подрядился! А ты не дозволяешь! Как заработаю, коли половина моих клиентов — бабы?

— Ты спорить станешь? Дарья — не все! Ты не то под юбку, на нее вскочить хотел! Я с окна видела! Заломаю гада!

Фома понял, следит за ним жена. И решил быть осторожнее с соседками, да еще на улице, не заигрывать.

Вскоре Марфа родила сына-первенца. Его назвали Федором. Жена теперь из дома почти не выходила. Мальчишка был капризным, горластым, болезненным. Возясь с ним, баба обо всем забыла и стала менее подозрительной. Не до Фомы было. А тот ну никак не мог совладать с собой. Ему и впрямь уже давно нравилась Дарья. Красивая, белотелая соседка. Фомка ужом вокруг нее вился. Понимал, что не добьется ничего. Но хоть за задницу иль за бедро ущипнуть. В том себе отказать не мог. Дарья не обращала внимания на эти шалости и не бранила. Фома за такое брал с нее щадяще. Не заламывал цену за свои услуги, как с других. И баба, зная о том, позволяла шкодливому соседу лапнуть себя исподволь. Видя его жену, жалела мужика молча. И не мешала глазеть в разрез кофты. Когда увидела Марфу поближе, даже давала Фомке выпить, посчитав по-своему, что на трезвую голову жениться на такой можно было лишь по приговору либо имея большие долги.

Фомка, едва родился сын, зачастил к Дарье. То сена корове привезет, то доски, то снег отгребет. А потом сидит на кухне у самогонщицы, говорит с Дарьей, глазами бабу буравит, пускает блаженные слюни. Пусть хоть на миг себя потешить, порадовать глаза и душу. Вот так-то и забылся, не глянул на время. Дарья выварку мыла. Фомка, подкравшись сзади, ухватил ее за задницу. В это время влетела Марфа. Никто не услышал, как она вошла на крыльцо.

Баба увидела все:

— Раскорячилась, курва! Подставилась мужику? Иль запамятовала, сука, что он семейный? — замахнулась на Дарью. Та мигом натянула выварку на голову Марфе и заорала на обоих так, что Фомка в угол забился.

Марфа, сбросив выварку, тут же выгребла мужа из угла. Сунув себе под мышку, шагнула к двери, бросив на ходу:

— Еще раз пригреешь мово геморроя, горя не оберешься — блядища! Я те покажу, как чужих мужиков отбивать! Ишь, потаскуха!

Фомку она несла подмышкой через весь двор и колотила нещадно. Потом сунула в трактор, стоявший у ворот, велела рулить домой. Там во дворе все горшки о его голову разбила. Метлой и ухватом колотила не щадя. Бранила грязно.

— Нет, Марфа! Уходи с дому! Не стану с тобой жить больше. Осрамила на всю улицу Не могу тебя видеть. Вертайся к своим — в деревню! Коль не уйдешь добром, выкину с милицией. За побои тебя в тюрьму посадят надолго. Сгинешь там. Так что убирайся по-доброму в свой свинарник! Откуда тебя мамка выковырнула, туда иди. И больше чтоб мои глаза не видели твоего рыла! — срывал, бросал на кучу вещи жены. Из рук не выпускал топор. — Уходи, лядащая! Не то все твои тряпки вместе с тобой изрублю в куски! — побагровел Фома. Марфа молча наблюдала за ним. — Убирайся! Кому велел? — Подошел к бабе и на ее глазах нарубил недавно купленный пуховый платок. Баба побелела. Кинулась к сыну, выхватила его из кроватки, сунула под топор:

— Руби!

Фомка отпрянул, выронил топор:

— Ты что? Очертенела? — Выскочил на крыльцо. Закурил, сев на ступеньку. Его трясло. Он никак не мог успокоиться. Мимо шли люди — его соседи, Мужик не мог поднять голову. Он проклинал тот день, когда мать привела в дом Марфу.

А жена смотрела на него из окна через занавеску, Она все прибрала, ждала, когда мужик успокоится, и вовсе не собиралась уходить. Все раскиданные вещи положила по местам и ничуть не сожалела о случившемся. Прервать истерику мужа она могла только так, заранее зная, что тот не поднимет руку на сына. А к Дарье теперь тоже ногой не ступит, побоится… Но надо выждать, пока остынет Фомка. Теперь его лучше не трогать.

Человек сидел на пороге с час, пока его руки перестали дрожать. Он глянул на окно своей кухни. Увидел в нем Марфу. Она позвала поесть, словно ничего не произошло между ними.

Фомка хмуро переступил порог дома. Ни слова не говоря, сел к столу. Молча вытащил из кармана деньги, заработанные за день. Положил их на стол, взялся за ложку. В эту ночь, решив проучить жену, спал на печке. Марфа ворочалась до утра.

С того дня она перестала следить за Фомкой, не бегала за ним по соседям и не позорила его.

Шло время. Росли в семье трое детей. Вот уж и младшая Фенька школу закончила. Фома за эти годы вовсе высох в щепку, заметно постарел. Но прыть к бабам в нем не погасла. Он завел в городе разбитную, веселую бабенку и время от времени заглядывал к ней. Она по-своему скрашивала его безрадостную жизнь. Она была моложе Фомы лет на десять. Маленькая, вертлявая, визгливая, даже меньше Фомки ростом. Но пила и курила за троих одна.

Ее звали Людой. Она работала контролером на рынке, жила в деревянной хибаре неподалеку от базара, и Фомка часто привозил ей дрова, уголь, торф. Она никогда не платила ему деньгами, считая своим хахалем. А кобелю кто платит? И мужик, завернув к ней иногда вечером, отходил у бабы душой и телом. Он приезжал к ней с вином и водкой. Заваливался, как к себе домой, открыв дверь коленом. Людка с порога кидалась к нему на шею, мусоля крашеными губами.

Фомке с нею было хорошо и просто. Ну и что с того, если в доме грязно? Из окон не видно дорогу, а на столе объедки и огрызки вчерашней попойки, а на койке — весь гардероб бабы валяется. В избенке не продохнуть от удушающих запахов селедки и лука. Зато никто не требует денег, не валит на голову бесконечные заботы, не ругает и ничего не просит. Здесь он получал все. Тут его любили и не грозили навешать тумаков, свернуть шею. Людка не заставляла даже разуваться.

Наскоро распив бутылку, они валились в постель. И были счастливы оба, что сумели украсть у серых будней маленькую, но дорогую звезду своего счастья.

Людка знала, что Фомка женат, имеет троих детей. Но она не собиралась отнимать его у семьи, а потому угрызениями совести не терзалась. Она была из тех баб, какие, потеряв любимого, утешались с первым подвернувшимся под руку и тут же забывали все прошлое.

Людка любила выпить. Именно потому в ее судьбе, как на плохой зебре, черных полос было куда больше, чем белых. Битая и клятая много раз, она быстро уступила Фомке. Не церемонилась с ним, зная по прежнему опыту, что женатые задерживаются ненадолго и имеют дурную привычку исчезать надолго, а то и навсегда.

У Людки до Фомки перебывало много всяких любовей. Как сама говорила — от милиционера до пенсионера познала всяких. Случалось, ей иногда везло, и она имела сразу двух хахалей. Но недолго. Они так или иначе сталкивались в ее избенке. Но почему-то никогда не дрались меж собой, били ее, одну вдвоем, и оба исчезали. Погоревав с денек-другой, заводила нового. Все ж женщина, какая ни на есть!

Фомка задержался у Людки дольше всех. Целых три зимы заглядывал к ней. Попривык к бабе. Она, сама того не зная, грела душу мужика, радовала непритязательностью, пониманием. Но…

Приметила Марфа на щеках мужа след ярко-красной помады.

— Клиентка чмокнула, что такого? — ответил насупясь. И перед тем как войти в дом, оглядывал себя в зеркало, убирал улики. Но жену не проведешь. Она давно поняла, что изменяет ей мужик. Охладел к ней в постели. Неделями один на печке спит, отговариваясь усталостью, простудой.

Марфа не верила. Но как выследишь, где поймаешь его? И решила сходить к Ульяне:

— Глянь, Улюшка! Есть у моего геморроя баба на стороне?

— Какое мне до вас дело? — ответила та.

— Пройдоха мой навовсе стыд потерял. Ночами домой вертается. Пожрет и на печку сигает от меня. В постель на аркане не затянешь. Уже не первый месяц так маюсь с им. Глянь! Подсоби! Ладно б я! На детей не глядит, гад ползучий! А те уже большими становятся, понимают все. Перед ними совестно.

Марфа, вернувшись домой, много раз прокрутила в памяти разговор с Ульяной. И злилась на бабку, и ругала, но поневоле соглашалась с нею. Скрипя сердце, вздумала переломить себя…

Вернувшийся поздним вечером Фомка глазам своим не поверил. На столе, помимо ужина, бутылка стоит.

Он уже выпил с Людкой. Но какой мужик откажется от рюмки, да еще после такого трудного дня?

Фомка покосился на Марфу. Та деньги не требует, не тянет руку. Улыбается. И человеку не по себе стало:

— Что за праздник? Кого чествуешь?

— Тебя! Завтра же суббота! В баньку сходим. Отдохнем. Не то вконец вымотался. Хочь на детву глянешь. Ить они тебя в лицо не успевают увидеть. Переоденься. Сколь можно в ентой замусоленной робе жить? — подала теплой воды, мыло.

Фомке зябко стало.

«С чего это баба так поменялась, что даже деньги не требует, отдохнуть предлагает сама? Может, проследила иль прослышала про Людку? Ну, тогда не теплой воды — кипятком ошпарила б! Но с чего же это Марфа шелком стелится? Где шило спрятала?» — с подозрением косился на жену.

Та вместе с ним к столу подсела. В глазах ни единой тучки:

— Устал, Фомушка? Тяжко тебе? Вконец измотался. А и я, глупая, все валю на тебя без жали. И ты молчишь…

— Слушай, Марфа, скажи, что стряслось? Беда ли какая? К чему готовишь? Не тяни! — взмолился мужик.

— А и ничего! Все как было! От мамки письмо пришло. Я тебе про него сказывала. У Хведи девчонка теперь есть. Так это покуда не жена. Проста жаль тебя и себя стало. Вовсе жизни не видя маемся. Вот и говорю тебе — пора отдохнуть. Об себе вспомнить.

Фома не верил Марфе. И, несмотря на ее уговоры, спать полез на печку.

— Зазря только потратилась на самогонку Неблагодарный ты, геморрой! Так встрела тебя. А ты едино на печку влез, как вошь портошная. Не иначе как полюбовницу заимел! И зря тебя бабка Уля жалеет. Ты как был говном, так им и остался! Давай сюда деньги! — подошла к печке вплотную.

— Нет! Сначала скажи, про что с Ульяной говорили?

Марфа вкратце рассказала, поливая бабу бранью, но так и не призналась, зачем появилась у нее.

Фомка, засыпая, улыбался. Значит, соседи понимают его и жалеют. Хотя, какое ему до них дело? А вот Людка! Ну, чертова баба! До чего ж с нею здорово! И почему не с нею под одной крышей? — думал он засыпая.

Перебрал сегодня Фома! Ой, как перегрузился! Не надо было бутылку до дна пить.

— Людка! Дай воды! — просит Фома. — Не крути голой задницей, слышь? Дай воды! — кричит громко и грозит: — Людка! Снова завалю! Дай воды! — и подскакивает от боли. Нет, не Людка, Марфа достала ухватом.

— Во и сознался, кобель, сам назвал суку. Выходит, Людкой ее зовут! — двинула ухватом так, что дышать нечем стало.

Фомка из последних сил пытался вырвать ухват из рук Марфы. Но не удалось. Разъяренная баба саданула по голове.

Как он оказался на койке, кто его перетащил, сколько пролежал без сознания, мужик не помнил. Перед глазами вспыхивали красные огни. Вот их отблески выхватили из тьмы лицо Марфы.

— Сгинь, сука! — затрясло мужика.

— Живой, кобель! Ни хрена ему не сделалось! — услышал голос жены.

— Мамань! Еще раз тронете отца, я сам вызову «скорую помощь» и милицию. Всю правду им расскажу, — дошли до сознания слова сына.

— Зачем отца осрамила перед врачами неотложки? Зачем наврала, будто он по пьянке с печки упал? — укорила Варька.

— Пусть они сами разбираются! — предложила Фекла.

— Дура! Маманя чуть не убила отца! Иль не видишь? Еще теперь не знаем — выживет ли? — вступился сын.

— Черти его не возьмут! За дело вломила геморрою блукащему! Ишь, потаскун! Нехай сдохнет, чем нас станет срамить.

— Да как он вообще с тобой живет! — вставил Федор.

— Чево? И ты туда же, ососок? — рявкнула Марфа. Но сын увернулся от назначенной ему пощечины, и баба, потеряв равновесие, упала на пол.

Фома увидел лицо сына. Федька склонился над ним. В глазах сострадание, подбородок дрожит:

— Папань? Как ты?

— Пить. Дай воды, сынок!

Федька мигом подал кружку воды, помог привстать и сказал:

— Если ты уйдешь из дома, я с тобой!

— Нет, сынок! На этот раз, как только встану, выброшу из дома Марфу! В тот же час…

— А сестры? Они где жить станут?

— С нами! Где еще?

— Я и с тобой и с мамкой хочу! — заплакала Фекла. Ее воем поддержала Варька.

— Хватит соплями избу марать! Сказал, на том, все решено! Не жить тут сракатой! Вон с дому, лярва! Курвища недобитая! Чтоб ты околела! — орал Фомка, начиная приходить в себя.

— За кем дети, тот и в дому останется!. — усмехнулась Марфа.

— Вот тебе! — отмерил по локоть и добавил: — Дом маманькин! Стало быть, мой! Ты тут кучка говна! Отваливай, сука! Сама не уйдешь, ночью топором изрублю, как свинуху разделаю! — орал мужик.

Марфа ушла на кухню, подальше с глаз. Она не ожидала, что сын и дочь вступятся за отца столь яростно. Вот и теперь от его постели не отходят. О. чем-то тихо с ним переговариваются.

Именно от детей узнал Фома, что к нему вызывали «скорую помощь». Марфа сказала врачам, что мужик нынче выпил лишку, во сне свалился с печки прямо на ухват. Она сама в то время вышла в сарай, когда вернулась, муж лежал без сознания.

Ему делали уколы. Много. Давали нюхать нашатырный спирт. Растирали. Когда убедились, что дышит и сердце бьется, прописали кучу всяких таблеток. А уходя, посоветовали подальше от печки ставить ухват.

— Маманя покраснела, враз поняла, что врачи догадались. Но виду не подала. Примочки с рассолом кислой капусты ставила тебе. Сказывала, будто они не только синяки, саму боль с тела вытягивают. Всего тряпками, полотенцами обложила и все плакала: «Оживи, мой махонькай, хоть глазиком взгляни на свою дуру окаянную, что я от ревностев сотворила! Только не помирай, голубчик мой! Не оставляй меня в свете одну с тремя сиротинами!» — гнусавил Федя Марфиным голосом.

— А еще маманя говорила, что лучше она с сумой по свету иль в монастырь уйдет, лишь бы ты счастливый был. И самогонкой всего тебя натерла. Даже ноги. Говорила, что она согреться помогает тебе, кровь вернуть, — говорила Варюха.

— Выходит, жалела она меня? — удивился Фома.

— Еще как! Не отходила от постели. Только зачем довела до нее? — не понимали дети.

Марфа до темноты боялась войти в спальню. Допоздна возилась у печи. Готовила поесть, убирала в доме, управлялась со скотиной, ни на кого не кричала, не ругалась. А когда дети пошли спать, подошла к мужу тихо. Присела на постель, сказала сквозь слезы:

— Виновата перед тобой, Фомушка, хуже барбоски. Осрамилась кругом. Если можно, прости меня, Христа ради! На кресте поклянусь, что никогда больше пальцем не трону. Не обижу, не зашибу. Только не гони меня от себя и детей наших. Некуда податься нынче. Сам знаешь. Тятька с мамкой мои померли. В деревне нынче никого, окромя волков, Нешто, прожив и перегоревав вдвух столько годов, поладить между собой не смогем? Ну, побей меня, окаянную! Коль от того легче сделается — не щади! Но ить досадно, когда ты чужую бабу стал на нашу печку звать. Не сдержалась я, больно сделалось. Но, коль такая доля, и это стерплю молча. Только ты не покинь нас, — умоляла мужа.

— Сегодня умоляешь, завтра опять нашкандыляешь?

— Не! Ни в жисть! Сдержусь! — обещала Марфа и спросила тихо: — Скажи правду, давно ты ту бабу завел?

— Какую?

— Ну ту, что Людкой звал? Пить у нее просил. Чем она лучше меня?

— Ты знаешь, есть женщина! — решился Фома. — Из себя не красавица! Неумелая и неопрятная. Может выпить и курит, как мужик. Но ничего от меня не просит и не требует. Не пилит и не обзывает. Ждет всегда. И, коль насовсем к ней приду, счастлива станет в одной телогрейке меня принять. Мне легко с нею и просто. Хотя ни общего дома, ни детей не имеем. А коль еще раз вот так измордуешь, уйду к ней насовсем. Без оглядки. Лучше жить в лачуге счастливо, чем в доме — ненавистным. От нее я столько добрых слов слышу каждый раз! От тебя за всю жизнь и сотой доли не получу. Хотя о ней не забочусь! Она любит без выгоды. В ней нет зла. Она не просто баба и не любовница, она мне за всех друзей и за тебя. Вот только что детей заменить не сможет. Я прихожу к ней, когда с тобой невыносимо. Я ни словом не делюсь. Она и так понимает все. Спасибо ей, что живет в свете для меня, моим спасеньем и радостью…

— Выходит, давно ты с ней…

— Эх, Марфа! С тобой куда как дольше. А толку? Ведь не любя, словно цепями прикованные живем. Как две собаки. Вот вырастут дети, порвется цепь. Ничто не станет держать нас друг возле друга. Одного будет жаль обоим — ушедшей жизни. Это не вернем ни ты, ни я. И главное, обидно, что жили без любви. Такое упустили оба, — вздохнул на стоне.

— Эх, Фомушка! Про себя сказываешь. Я — ни при чем! Я люблю тебя! Каб не то, не родила б от тебя троих. Родят бабы лишь любимым. И бьют от ревности, и жалеют, и держутся. Ить я давно знала про бабу у тебя! Сколь раз вертался ты в ее носках? Не помнишь? В ажурных и шелковых, вязаных и капроновых! Я все молчала. Даже когда ты вертался пьяным и вытирал себе лицо и руки не носовым платком, какой брал, а ее лификом, я и тогда стерпела. А ить прощать и простить можно только тому, кого шибко любишь. Я знала, что промеж нами баба завелась. Но ты скрывал, молчал. А на губах привозил ее краску и духи. Сказывай, Фома! Разве ты простил бы мне такое? Конечно, нет! Давно бы выкинул с дому, не подпустил бы к детям, не лег бы в постель, боясь заразы. А разве я не могла бы так же? Да только то и держало это — единое, что нет для меня в свете никого краше тебя! Спробуй ты при той бабе вытереть лицо моим лификом или завалиться в моих носках. Она ж высмеет. А я, даже когда дети замечали, выгораживала тебя. Кабы не дорог, не терпела б. Оттого жалеть мне не о чем. Сказываешь, та Людка понимает, она теплей и ласковей, чем я. Лукавишь, Фома! Ты ее познал в постели. А жисть — не кровать. Я троих наших подняла на ноги. Много ли хлопотов знал с детями?

Было, месяцами их не видел. А ить болели и озорничали. Хведя чуть не посклизнулся. Схлестнулся с девками спозаранок. Едва оторвала от них.

«Моя натура!» — подумал Фома.

— Варька краситься стала! Бесстыдные одежи затребовала. Фекла — на посиделки запросилась, где все кривляются и с музыкой скачут друг на дружку, как козлы. Я ее оттуда за косу вынула и выдрала дома. Нынче все учатся. Твой Хведя на зубного врача пошел, Варька — медсестра, Хвекла — в детском саде будет воспитателем. Ты и не знаешь, сколь их наука вытянула от семьи. Я уже с сил выбилась. На тебя не валю. Все жалко. Мои родители померли, ты даже хоронить не поехал. А я твоей маманьке каждый месяц посылки да деньги шлю, каб не бедовала.

— Она ж с сестрой! И пенсию получает.

— Что с пензии? На нее не прохарчиться. А уж про одежу да обувку вообще молчу. Ну и у сеструхи получка — смех единый. Оттого всяк раз помогаю, каб не пропали бабы. Себе ничего не прошу. Нету у меня ажурных и капроновых носков. Твои зашиваю, штопаю, Хведины — сама донашиваю. Меня в дому не видно. И в старом халате хороша. Без духов. Хватает забот и дыр без их, — хлюпнула баба носом, продолжила: — Нынче картохи продали поболе и Варьке одежку купили на зиму. С молока — Хведе куртку, Хвекле — сапоги. Все надо. Растут дети.

— А тебе что купили? — вспомнил Фома.

— Ничего не надоть. Обойдусь в чем есть. Вон в доме ремонт поделаем. Обои куплять придется. Энти, гля, слиняли вовсе. Полы облезлые, краска понадобится. А и на окна — тож. И первое нынче — тебе обувка. Сапоги вконец сдырявились. Надоть ботинки теплые, каб не промокали. И рукавицы, шапку, чтоб не промерзал. Но это не твоя забота. Делюсь вот. Но сама выкручусь. Нынче нам легше станет. Молоко у нас соседи будут брать. Не надоть на рынок возить, стоять там, терять время.

Фома вздрогнул при упоминании о рынке. Жена при желании могла много раз приметить его трактор и нагрянуть к Людке.

«Голову скрутила бы, как цыпленку!» — похолодел Фома.

— А и не трясись! — усмехнулась Марфа.

— Мне бабы, что в молошном ряду стоят, уж все ухи прозудели твоей кралей! Показывали ее! Она деньги с меня брала за место на базаре. Все подговаривали лохмы ей выщипать и морду побить. Показывали, где она живет. Да я не стала ее подпаливать. И колотить в ней некого. Шпилька, лучинка — не баба. Я ж пальцем задавила б ее! Да ни к чему! Ее не станет, десятком новых обрастешь. Вот и жду, когда перебесисся. Одно болит. Я с тобой — единым, сколь годов живу. У твоей меньше трех не бывает. У ей мужиков боле, чем в бочке огурцов, перебывало. И колотят её всякий день то мужики, то бабы. За блядство. И ты там отмечен. Была б путняя, не хуже меня, не серчала б я. Тут же, ну, чисто барбоска крашеная. Сказываешь, примет она тебя хочь в телогрейке? Хрен там! На ночь троих имеет. Ты — один с их. Любимых не поют. Их кормят, любят и берегут.

Фомка молчал. Ему было стыдно. Он чувствовал себя как когда-то давным-давно в детстве. Сколько лет ему было? Да кто ж знает, но в школу еще не ходил. Вот и влез он вместе с мальчишками в сад к печнику Тихону. Ох, и красивые яблоки удались в его саду, сладкие да сочные. Вот и решили пацаны оборвать их, зная, что печник лишь по потемкам домой возвращается.

Залезли на яблоню, ладно, отъелись до отвала, еще и в майки набрали про запас. Самых лучших. Это не важно, что в своем саду яблок прорва. И не хуже, чем у Тихона, уродились. Ворованные всегда вкуснее кажутся.

Стали мальчишки с деревьев слезать. И Фомка с ними. Глядь, а на крыльце Тихон стоит. Смотрит на них. Пацаны горохом через забор перелетели. А Фома не смог. Руки и ноги отказали. Наверное, со страху. Стоит, опустив голову. А по ногам течет. Знал мальчишка, как уважала его мать. Частенько он бывал у них в доме. Тут же подбили мальчишки. Не столько Тихона, сколько материнской трепки испугался. Готов был сквозь землю со стыда провалиться. А печник подошел, взял Фомку за руку, усадил рядом с собой на завалинку и спросил:

— Ну как яблоки?

Фомка ничего не мог ответить. А печник обнял его, да и сказал:

— Ешь, малец, на здоровьичко! А вдругорядь, когда захочешь, приди и скажи мне. Я тебе сорву те, на какие пальцем покажешь, сам-то ты и упасть можешь, и ветки поломать. Зачем такое? Разве я тебе откажу? Да еще больше дам, чем сам сорвешь!

А Фомка плакал;

— Чего ревешь? — удивился сосед.

— Стыдно мне. Простите! Больше не буду! — взмолился пацан. И попросил: — Не говорите мамке!

— Не скажу. Не боись. Это промежду нами, мужиками, останется.

Года два Фомка здоровался с печником, стыдясь поднять голову и посмотреть ему в глаза. Все боялся увидеть в них упрек и навсегда расстался с теми мальчишками. Больше никогда не лазил в соседские сады и полисадники. Ему не приходилось больше ходить с опущенной головой по своей улице.

А тут… У себя дома… В своей спальне стыдился глянуть на свою жену.

Фомке стало жарко, словно не в постели, а на горячей лежанке развалился.

«Лучше б сдох, не приходя в сознание! Краше было б получить ухватом по башке и не встать. Пусть бы Марфа кричала на него как раньше, но не выворачивала наизнанку все мои грехи, все говно вместе с подноготной. Насколько было б легче, чем вот так — не спеша и подробно. И нечем крыть! Случись на ее месте другая баба, давно б угробила. А эта терпела, сколько могла. И я еще ее корил», — думал мужик, не зная, что ответить жене.

— Ты знаешь, Фомушка, дети наши скоро на свои ноги станут. Закончут науку. И мы им не станем нужными. Вот тогда, коли тебе невмоготу со мной, расстанемся навсегда. Покуда они не возмужали, живем семьей, чтоб никто их вслед не обозвал, не оплевал, не высмеял. Им семьи создать надоть. Опосля ужо не страшно. Со старых, как с малых, спрос невелик.

— Эх, Марфа моя! О чем говоришь? Да ведь и я не молодею. Сколько лет с тобою прожито! Всякое было. А вот нынче впервой душевно поговорила со мной, — вздохнул Фомка.

— Сердешный ты мой кузнечик, воробушко щипаный, нешто простишь меня, окаянную, за ухват и кочергу, за веник и каталку? Не зверюга я лютая! Баба, как и все! И тож тепла хочется. Ево ить и куплять не надоть. Дармовое, а не даешь! Другого с тебя не прошу. Хочь изредка, сверчок мой сушеный, сядь ко мне на коленки, когда дети спят, сбреши, будто любишь. Бабам эта брехня — медом на душу. Я сызнова жить захочу. Все тяжкое перенесу. Цельный день, ровно на крыльях, летать стану. Нет у меня окромя тебя никого в цельном свете! Ты — самая родная кровинка, чижик, пострел, озорник мой, вечный мальчишка! Я ж никого, окромя тебя, не любила! Уйдешь, покинешь, и мне жисть ни к чему. Ну, что поделаешь, красой судьба обошла? Да и в ей ли счастье? Никто тебя не смогет любить, как я, — плакала баба.

— Прости, Марфушка, прости, родная. Не плачь, я все понял, спасибо тебе, — успокаивал Фома жену. — Я больше не стану озоровать! — пообещал, как когда-то в детстве, и… сдержал свое слово.

Глава 13 БАЛАМУТ

В другое время Макарыч, может, посмеялся б, но тут не до шуток, чуть в постель не напустил со страха. Да и было от чего. Пять лет он не был дома. Вернулся. Лег отдыхать. Спал, как человек. Как хозяин — в постели, на простыне, под одеялами. И ни одна блоха его не грызла. Решил впервые за долгое время выспаться, не вставая до самого обеда. Но… Проснулся в ужасе от того, что по его лицу елозит намыленный помазок.

Открыл человек глаза, увидел чужую бабу, склонившуюся над ним вислыми грудями. Она наносила ему на лицо пену и растирала помазком.

— Тебе что надобно из-под меня? — гаркнул громко, так, что баба, присев от неожиданности, долго не могла собраться с мыслями и вспомнить, кто она и зачем оказалась здесь в столь раннее время? Наконец опомнилась под пытливым взглядом мужика и ответила робко:

— Я из ритуальных услуг…

— Это чего за херня? — не понял спросонок.

— Похоронное бюро. Нас вызвали сюда, чтобы подготовить к погребению, — и назвала все данные Макарыча.

— Меня хоронить? Мать твою! Кто ж так торопился? Я, можно сказать, живее всех вас! Это за что же? Кому помешал? — вскочил на ноги и увидел возле дома мрачный автобус, какой иногда доводилось видеть.

— Так ты что, на полном серьезе? Уже в морг меня решили оттащить? — изумился человек.

— Пока лишь подготовить просили. Постричь, побрить и потом все прочее. А ты, как назло, ожил! Видно, твоя родня поспешила.

— Какая родня?! Кто тебя звал?

— Мужчина звонил. Такой печальный был у него голос. Его еще успокаивали. Представился родственником. Обещал расчет на месте. Говорил — не обидит. А теперь как быть? — спохватилась, приходила в себя женщина.

— Ты, едрена мать! Еще меня спрашиваешь? Ввалилась с утра не сравши, чуть до обмороков не довела. Теперь пытаешь, как выкрутиться? А я при чем? Меня урыть вздумали загодя?

— Да я при чем? Не своей волей пришла, меня прислали обслужить вызов-заявку, — оправдывалась баба сконфуженно.

Макарыч хотел почесать подбородок и всей Пятерней завяз в крутой пене, поморщился, стряхнул с пальцев взбитый крем и спросил:

— А живого побрить можешь?

— Конечно. Какая разница? Лишь бы оплатил вызов. И побрею, и постригу, и умою.

— Во житуха пошла! Это ж надо! Ну, давай, приведи в порядок, только не для похорон, слышь? Для самого что ни на есть! Мне нынче с зазнобой, надо увидеться! — сел поближе к окну.

Через полчаса, рассчитавшись с бабой, стал у, окна, внимательно следил за домом каменщика Василия. Человек знал, что только этот сосед мог так зло подшутить над ним. Недаром время от времени мужики улицы отлавливали Ваську где-нибудь во дворе иль огороде, били его сворой, заталкивали в грязную канаву или обливали помоями прямо со двора. Но Васька через неделю устраивал соседям новую пакость. Он без этого жить не мог.

Макарыч редко бывал дома, а потому меньше других нарывался на козни каменщика.

От соседей Макарыч слышал не раз, как тот умел доставать других. На всей улице не осталось ни одной семьи, кого не высмеял, не разозлил этот мужик. Обходил он лишь Макарыча. Боялся соседа. Много был наслышан о нем и не решался задевать. Но тут осмелел.

— С чего бы так-то? — прищурился Макарыч, приметив Василия, вышедшего на крыльцо в домашних тапках. Тот потягивался, зевал. Искоса не без усмешки, смотрел на дом Макарыча. Но тот не хватался за кол, не мчался к Васе выяснять отношения и выколачивать из него бесстыдную наглость. Он знал, за что пакостит ему сосед, и решил досадить тому еще круче.

Макарыч в свои почти шестьдесят был убежденным холостяком. Он никогда не имел семьи, И в свои годы выглядел гораздо моложе ровесников, никогда не жаловался на здоровье и судьбу. А женщин имел столько, что сотне молодцев не снилось. Он никогда не искал их специально. Они сами липли к нему, как мухи к меду, и ни одна не прокляла, не пожалела о встрече и времени, проведенном с человеком, какой ни разу не обругал и не осудил ни одну. Расставался с ними легко, быстро и по-доброму. Помнил ли их? Вряд ли! Слишком много их прошло через его руки. От такого количества не только человечью память, но и электронные мозги компьютера заклинило б. Но Макарыч оставался неутомимым. И всегда говорил:

— Уж воровать, так миллион, а спать, так с королевой! И хотя всю водку не перепьешь, всех баб не переебешь, но к этому стремиться надо…

— Нешто все, с кем ты трахался, были королевами? — ехидно заметил как-то Василий.

— С дерьмом не связываюсь! Каждая — наградой стала!

— В твоем возрасте на печке греться, а ты о чем? Всяк конь до поры в жеребцах бегает. Придет и твое время. Станешь мерином. Посмотрим, про какую любовь залопочешь. Мы целыми днями вкалываем. Нам не до брехни про любовь. Дожить бы до утра. Про бабу лишь по праздникам вспоминаем. Жена у нас — на будни. От того утехи редкие. Но тебе того не уразуметь. То лишь семейные поймут, когда от забот не хер, а волосы на голове стоят дыбом. Тебе и неделю с такой долей не выдержать. Мотаешься по свету, как плевок на морозе. А нам — детву растить. Тебе ли судить семейных? Стань таким, тогда поговорим! — усмехнулся Василий и, повернувшись спиной к Макарычу, ушел в свой двор не оглянувшись.

Василий после того разговора неохотно, сквозь зубы здоровался с соседом. Макарыч смекнул, затаил обиду каменщик. Но… Кого особо станет тревожить соседская злоба, тем более Макарыч уже собирался в путь, снова надолго — на заработки. В этот раз на нефтепромысел в Тюмень.

Макарыч умел все. Не был новичком и на нефтепромысле. Поначалу его взяли дизелистом на буровую. И он один справлялся за двоих. Работал» без напарника. А через три месяца взяли его верховым. Прежний ловил цепью инструмент — двенадцатиметровые трубы «свечи», да и выпал из «люльки» на буровую площадку с высоты. Не удержал равновесие. Хорошо, что не насмерть, а лишь на инвалидность. Макарыч с его работой» быстро освоился. Бурильщики радовались, что не пришлось в бригаду нового человека брать и обучать. А и работа не встала.

Теперь он всю вахту «ловил свечи» — помогая? бурильщикам поднимать либо опускать в скважину трубы. И целыми днями слышал снизу перекрывающие рев двигателей, голоса буровиков:

— Вира! Майна!

Человек успевал справляться вовремя. Но к концу вахты, случалось, даже у него промокала насквозь шапка. Зато, возвращаясь в будку, он замечал, что на его постели лежит чистое полотенце! носки и рубашка — постираны и поглажены. Горя чий ужин ждет его.

Мужики тосковали по семьям и детям. Макарыча ничто не терзало. Он жил не зная печали. Казалось, ничто не терзает его душу и сердце. А потому не считал дни до окончания контракта, и буровики искренне завидовали ему:

— Вот ведь старый черт, живет, как в малиннике. Даже Здесь сумел устроиться, как мышь на крупе. И все ему по хрену…

Попробовал однажды второй дизелист наехать на Макарыча за то, что не дал ему на чифир свой чай. Развязал язык и обозвал человека грязно. Но уже в следующий миг, вот уж не ожидали бурильщики, отлетел дизелист метров на двадцать, вспахав носом всю пыль и Грязь. Все невольно сбились в кучку, поняв, что у Макарыча есть свое прошлое и наступать ему на пятки, конечно, не стоит.

О себе, о своей прежней жизни Макарыч не рассказывал никому. Ни с кем не искал дружбу. А потому, когда буровая дала нефть и люди получили расчет, все разъехались по своим домам, забыв даже попрощаться.

Макарыч улетел домой на самолете. Он не любил поезда за их медлительность, тесноту и шум. Он соскучился по тишине и одиночеству, когда можно было сесть, перевести дух, обдумать прошлое и попытаться заглянуть в день завтрашний.

О, как устал он от кочевой, неустроенной жизни, от постоянного многоголосья и шума, от концентратов и комаров, от назойливого окружения. Но что делать? Этот человек и впрямь имел свое прошлое…

Макарыч был последним из могикан, о ком не без ужаса вспоминали старые следователи прокуратур и милиций, чье прошлое запечатлелось в десятках томов уголовных дел, хранящихся в архивах под множеством замков и печатей. Чью кликуху помнили до смерти во многих зонах Крайнего Севера и Колымы.

Даже теперь, спустя много лет, о нем ходят легенды среди зэков, отсидевших немалые сроки. Макарыч считался грозой всех крупных банков. Он был фартовым. Самым дерзким и жестоким «медвежатником», какой умел шутя, в считанные секунды, вскрыть любой сейф.

Воровать он начал рано, с самого детства. Нет, не жратву. На такие мелочи не разменивался. Про- сто однажды ворвались к ним в дом люди в форме. Вытолкали из дома отца и мать, загнали, их в «воронок», а потом, вернувшись, сорвали со стен иконы, забрали Библию, деньги и драгоценности сгребли в сумку и, остановившись перед старой бабкой, загородившей ладонями головенку семилетнего мальчугана, совещались, как поступить с ними? Арестовать, как отца с матерью, не могли, не было ордера. Оставлять свидетелей случившегося тоже не хотели. И тогда решился самый злой, заросший. щетиной, пропахший махоркой мужик.

— Че с поповским отродьем валандаться? — вы- тащил наган и… Бабка упала от первого выстрела прикрыв собой внука. Его не стали добивать контрольными выстрелами в голову. То ли пули не хватило, то ли времени было в обрез.

Макарыч в считанные минуты остался совсем один. Да, его отец был священником, мать пела в церковном хоре. Но кому они помешали? Кому перешла дорогу старая бабка? Мальчишку трясло от страха и злобы. Он долго сидел рядом с мертвой бабкой, боясь выглянуть на улицу. Позже он узнал, что не только его семью постигло несчастье. Многих соседей вот так же увезли в «воронке». Но… Свое болело сильнее. И мальчишка стал воровать. Сначала с ровесниками, оставшимися, как и он, без родителей. Крали деньги в кассах магазинов из-под носов зазевавшихся продавцов. Потом научились

влезать в магазины, открывая замки. Банда быстро набирала опыт, и ее приметили фартовые. Пригрели и Макарыча. Научили воровать грамотно, уходить от погони, убивать охрану и назойливую, настырную погоню.

Макарыч с детства возненавидел людей в форме. И помня свое, учился стрелять, метать ножи без промаха. Поначалу считал, скольких отправил на тот свет. Потом сбился со счета и мстил вслепую за свою семью, за отнятое детство, за разграбленный дом.

— Да эта «зелень» — прирожденный мокрушник! Глянь! Сам не больше кубышки, а уже сколько лягавых замокрил! — восторгались фартовые.

— У нас мокрушников полно! У этого хмыренка свой навар будет. «Медвежатника» из него состряпать надо! — сказал пахан «малины», и Макарыча стали обучать самому сложному и почетному у воров ремеслу «медвежатника».

Три года учили его разбираться в замках, работать фомкой, а уж он ее смастерил для себя особую — наборную, на все случаи жизни, постоянно дорабатывал и никогда, даже во сне, не разлучался с нею ни на минуту.

Вначале воровал из злости, мстил за свое власти, какую ненавидел каждой клеткой, и не верил ни в одно слово и обещание. Его трясло от портретов и лозунгов, от демонстраций и выборов.

Ему повезло, что осудили за воровство, не впаяв политику. Не удалось следователю выбить из человека признание. И Макарыч попал в воровскую зону, где не страдал от голода и холода. С воли ему шли посылки от кентов, какие поддерживали «медвежатника», не выдавшего на следствии ни одного из них. Фартовые барака продолжили обучение Макарыча. Тут он прошел целую академию. Накрепко усвоил «закон» с его жесткими требованиями и согласился, дал слово соблюдать его. А на четвертом году сбежал из зоны вместе с двумя фартовыми. Не нагнала их погоня. Не сорвал Макарыч здоровье в зоне, потому хватило сил на побег. И вскоре вернулся в свою «малину».

Ни в чем не знал он отказа и нужды в зоне. Но Девок явно не хватало. И возмужавший, повзрослевший Макарыч ударился в загул. Он не вылезал из притонов. Переспал со всеми шмарами, даже с бандершей. Именно эта — последняя, дважды спасала его от милиции, спешно переодев Макарыча в бабьи тряпки. Ощупать эту «шмару» не решился милицейский наряд. От нее несло потом, как от загнанной кобылы. На что неприхотлива и неразборчива была милиция в связях со шмарами, на переодетого фартового никто не глянул, и тот благополучно убегал. Но едва милиция покидала притон, Макарыч тут же возвращался туда.

— Слушай, ты, потрох! Сколько раз тебе болтать? Коль в этом месте тебя накрыли, не возникай там больше никогда! Не искушай Фортуну! Словят, останешься без мудей! Лягавые псы на расправу короткие! — предупреждали кенты.

— Так мусора во всех притонах засветились. Мне что, из-за них в монахах канать? Нет уж! Я свои яйцы в ломбард не закладывал! И без шмар не канаю! — не соглашался Макарыч.

— Не кривляйся в пидора! Слышь! Сними хазу на ночь. Клей шмар и вези туда. Кувыркайся с ними хоть до усеру. Но не в притоне, где менты придышались! Секи! Не только своей тыквой рискуешь. И еще врубись, о чем вякну. Когда кент засыпался в деле, ему и в ходку — в зону посылают грев. Если на шмарах попухнешь — никаких посылок не жди! Допер? — огрел пахан злым взглядом. И фартовые поддержали его.

Макарыч долго мучился. Он кружил возле притонов, как кобель на цепи. Ему так хотелось ввалиться туда, но удерживал страх. И все же одолел его через неделю. Отводил душу две ночи. А на третью — вытащили его фартовые. Позвали на дело. Решили тряхнуть меховой магазин.

Его ограбили так легко и просто, что сами удивились. Вынесли шкурки соболей и норок, куничьи, выхухоля и горностая. Песцовые не брали за громоздкость и низкую цену. Но Макарыч не устоял. Спер шкурку песца для одной из шмар. Решил порадовать девку. И втай от всех подарил ей северного красавца на воротник. Та через пару дней накинула мех на плечи, пошла по городу прогуляться. Там ее взяла милиция. Прямо за шкурку. Потом, уже в камере, чуть из своей шкуры не вытряхнули, допытываясь, где взяла мех. Шмара терпела сколько хватило сил. Но на третий день раскололась и высветила Макарыча.

Его взяли в притоне… Не случись в том вагоне Шакала, отбывал бы он на Сахалине полный червонец. С острова убежать не удавалось никому. А в пути… Шакал смекнул быстро. И ночью, когда охрана села играть в карты, моргнул Макарычу, жестами показал, что надо сделать. Прыгнул с верхних нар на игравших, опрокинул их, Макарыч тем временем открыл двери. Они выскочили в темноту ночи. Вслед им гремели выстрелы, но состав шел на подъем и машинист не решился затормозить поезд. Пока он взял гору, пока состав остановился и погоня опустилась вниз, беглецы успели заскочить в крытый грузовик, мчавшийся в обратном направлении, и к утру были вне досягаемости для охраны и конвоя.

Шакал предложив Макарычу сменить «малину». Но тот отказался, ответив резонно:

— Ботаешь, мои кенты говно, коль не вырвали из-под суда, из состава? Но зато мой пахан — на воле. А вот ты — загремел в ходку. Что ж за «малина» у тебя? Если тобой не дорожат, что мне там делать?

— Я сам так решил. Кента из зоны достать хотел. Он смыться не сможет без меня. Но отбывает срок на Диксоне. А нас везли на Сахалин. Не по пути мне. Вот и смылся. Придется другого случая ждать.

— Нет. Я к своим возникну! Мне ни в какую зону влипать неохота, — простился с Шакалом и через пару дней вернулся в «малину».

— Ну что? Поостыла прыть? Иль по новой у шмар канать будешь? — усмехнулся пахан, увидев Макарыча.

— Да он, гад, только из-за них слинял!

— Конечно! Он за того песца свой положняк не снял целиком со шмары!

— Ты, твою мать! Иль мало шмар в городе? Вон на каждом углу пачками кучкуются! Клей любую! Зачем в притоне? И заруби себе на мудях — шмаре не дари ворованное! Иначе яйцами, к нарам прирастешь. В этот раз удалось смыться, сбыть пушняк через барух, в другой раз может такое не обломиться. Не держи блядей выше кентов! Шмар как грязи. Никакая из них не стоит даже плевка законника! — убеждали человека.

— Мы сейчас не ходим в дело, залегли на дно. Пусть уляжется меховой шухер. И ты не высовывайся слишком. Лишь по темноте. Но не в притон…

Макарыч не мог долго отлеживать бока. Надоела водка и жратва. Мутило от курева и вида пьяных кентов. Он решил немного подышать свежим воздухом и вышел в город.

Он шел не спеша, вглядывался в лица, вслушивался в голоса. Он удивлялся чистому смеху девушек. Этот смех был похож на звон колокольчиков, нежный, он отзывался в сердце. А какие улыбки у девчат! Их в любой ночи увидишь, не пройдешь мимо. Макарыч смотрел им вслед с тоской волка-одиночки.

Как жаль, что связанный фортовым законом, он не может подойти вот к этим, заговорить с ними на обычном человеческом языке, взять за руку и пойти бездумно рядом, не боясь милиции и кентов, не оглядываясь по сторонам, ища на всяк случай запасной выход.

А смех звенит совсем рядом, затрагивая самые сокровенные струны души. Вот одна девчонка оглянулась, улыбнулась ему так тепло, что у Макарыча дух перехватило.

Ни одна шмара не умела смеяться вот так звонко, как переливчатый ручеек. Может, потому, что у шмар все за деньги? И смех, и ласки, и песни, все продано на корню. Оттого ничто тепла не имело. А вот эта! Ну, что мешает? Ведь стоит только руку протянуть. Ведь приостановилась девчонка, с интересом рассматривает его. Но нет… Из-за спины Макарыча увидела своего парня. Со всех ног к нему кинулась. Обвила руками шею. Сколько нежных, ласковых слов успела ему сказать. У Макарыча даже сердце заломило. Ему никогда такое не говорили. Он не услышит и сотой доли подобного. Да и за что его любить?

— Господи! А ведь мне уже четвертый десяток, — спохватился, вспомнил человек, и на душе стало совсем горько. — Чего ж я жду? На что рассчитываю? Кому нужен? Жизнь, считай, уже прошла. А видел ли ее? Что имею? Ни бабы, ни дитя нет. В свой дом не могу сунуться, обхожу хуже ментовки, боясь засады. Поди, когда сдохну, запретят меня хоронить на кладбище вместе с людьми, лишь за оградой, как зверя, — вздохнул тяжко.

А мимо шли люди. Никто не шарахнулся, не отскочил испуганно. Макарыч вглядывался в усталые, озабоченные, улыбчивые лица и завидовал жгуче каждому прохожему. Они не прятались в тень, не боялись белого дня, не выбирали окольных путей, смело общались друг с другом. Открыто, не прячась, любили. Пусть не доедали, бедно одевались, зато спокойно спали, не вскакивая с постели от милицейского свистка, не искали, в какую форточку можно выскочить. Им никто не крикнет вслед:

— Держите вора!

— Что проку от моей корявой жизни? Ну, проживу еще с десяток зим, если не снимет меня на бегу лягавая «маслина». Какой толк от этой жизни? Ведь я ничего не могу и не имею, — сам не зная, как забрел в сумрачный парк, сел на скамью и курил, опустив голову. Он не сразу услышал тихий плач за спиной. Когда оглянулся, увидел женщину. Она сдавливала рыдания, но они рвались наружу отчаянным комком.

«Кто же это так достал ее, что, живя на воле, всей требухой воет?», — решил узнать, в чем дело, и подсел поближе:

— Что случилось? О чем печаль? Может, я смогу чем-нибудь помочь? — хотел заглянуть в лицо плачущей, но та и вовсе отвернулась. — Не стоит убиваться. В этой жизни все относительно. И нынешнее горе завтра может повернуться радостью, — пришли на память слова отца, какими тот часто утешал прихожан. И чудо… Женщина вдруг повернулась к нему лицом

— Мне уже нечего ждать от жизни. Она ничего не стоит. В ней все — игра. Нет искреннего. А я так верила! — выхватила платок из кармана.

«Какая хорошенькая!» — заметил Макарыч. И спросил тихо:

— Вас подвел парень?

— Не просто подвел! Обвел, как дуру, вокруг пальца. Три года с ним встречалась. Верила. А он, подлец, женился на другой. И мне сказал, что я не подошла ему. Ни характером, ни положением! Да впрочем, все вы такие! — поспешно встала, хотела уйти, но Макарыч опередил, придержал за локоть:

— Вы меня обидели. Разве я виноват, что он негодяй? Давайте присядем, прошу! Давно не видел такую красивую девушку. Да разве можно вот такой — плакать? Вы посмотрите, перед вами любая роза крапивой смотрится. Если ваш прежний друг — слепец, при чем другой, кому станете наградой?

Женщина поначалу отмахивалась. Но потом стала вслушиваться в слова, начала успокаиваться.

— Как зовут? Как имечко? — спросил вкрадчиво и придвинулся поближе.

— Юля, — ответила еле слышно.

— Послушай, Юленька, девочка моя, я повидал жизнь, но никогда еще не встречал более прелестного создания. Ты рождена для любви!

— Мне никто теперь не нужен! Не верю никому! — ответила глухо, но слушала, а Макарыч умело плел свои сети, наговорил Юльке целую гору ласковых слов, полные карманы комплиментов.

Через час они уже прошлись по аллее, и Макарыч взял спутницу под руку. Бережно придерживал ее. Еще через полчаса поцеловал в щеку, обнял, пообещав никогда не оставлять ее.

Юлька была неопытна и таяла от внимания и ласковых слов. Она, словно загипнотизированная, шла туда, куда ее вел Макарыч. Она не могла перечить ему. А он, обласкав ее всю, с ног до головы, овладел Юлькой. И тут же понял, что ее парень не сумел лишить ее девственности, хотя жил с нею почти год.

— Девочка моя! Солнышко мое! Какое это счастье, что я тебя встретил! — поднял Юльку на руки. Он не хотел отпускать девчонку. Но та сказала, что ей нужно на работу. Ведь на ее иждивении старая бабуля, ради какой нельзя было умирать.

— Родители мои давно разошлись. У них другие семьи. А я с бабкой живу с пяти лет. Она мне всех заменила. Только вот в последнее время часто стала болеть. Ее бы в санаторий. Но родителям не до нас. А зарплаты и пенсии едва хватает на жизнь. К тому ж я учусь. Надо закончить институт. Хотя о чем это я? Все заботы да проблемы! Милый мой! Хороший! Как здорово, что мы встретились! Спасибо тебе! — поцеловала Макарыча.

— Когда мы с тобой увидимся? — спросил Юльку, заглянув в глаза.

— Когда сам захочешь встретиться!

— Сегодня! Но где?

Юлька дала адрес, номер телефона. Макарыч еле дожил до вечера. Он приехал на такси к самому подъезду. И, ухватив гору свертков, букет цветов, позвонил в двери.

Юлька открыла сама. Она тоже ждала его, это он понял сразу.

Как мало они знали друг друга и как много…

— Макарыч, милый мой, раздевайся, проходи, — помогла ему снять плащ, поставила его туфли под вешалку и потянула за собой в комнату.

— Юлька! Отнеси все это на кухню! — указал на свертки.

— Потом! Успеем! — обвила руками шею.

Так Макарыча никогда не целовали. Он лишь слышал от кентов, что некоторым иногда везло быть любимыми, но от того теряли головы даже фартовые. Они знали и испытали многое, но далеко не все познали в жизни самое главное — любовь!

Она переступала через все, даже через фартовые законы. Заставляла выживать и умирать, ломала все устои и порядки. Она всегда брала верх и побеждала.

— Юлька! Я люблю тебя! — восторгался, как мальчишка, женщиной.

Ночь пролетела, как короткий миг. Они не успели заметить ее. Оттого так трудно было расставаться.

— Ты дай мне свой телефон. Я позвоню тебе, когда освобожусь! — предложила Юлька.

— У меня его нет, — покраснел Макарыч.

— Тогда дай адрес, я приеду!

Макарыч онемело растерялся. Ему нечего было ответить.

— Ты женат? — потемнели глаза.

— Нет! Ты у меня единственная! — выкрикнул на отчаянье.

— Тогда кто ты? — глянула настороженно.

— Не бойся меня, девочка! Я все тебе расскажу. Немножко подожди…

— Ты разведен? Вдовец?

— Я никогда не был женат! Клянусь своей беспутной жизнью. Ни жены, ни детей, ни родни не имею. Ты у меня одна на всем свете!

— Это правда? — удивилась Юлька.

— Даю слово! Ни в чем не стемнил.

— Тогда до вечера! — отозвалась звонко. Макарыч вернулся в «малину» измятый, усталый, со счастливыми глазами и улыбкой от уха до уха,

— Где носит тебя, твою мать? — гаркнул пахан, едва увидев Макарыча. — Опять с блядями кувыркался?

— Дослушай, пахан, я канаю в твоей «малине» слишком давно, дольше других! И не потерплю, чтобы на меня разевали пасть, как на сявку! Кончай наезжать! Иначе сам устрою облом! Когда это фартовому запрещались женщины? — рявкнул Макарыч.

— Не на тебя! Непруха, кент! «Малину» мусора вчера сгребли. В кабаке. Теперь не выскочить. Городские фискалы нас засветили. Всех до единого. Я еле смылся. И тебя шмонают. Надо по одному сорваться. Чем дальше, тем лучше. Глядишь, через время, когда уляжется, снова сможем фартовать. Но не теперь. «Тыквами» рискуем. Возьми вот липовые ксивы. По ним где-нибудь в глуши продышишь, — протянул паспорт, военный билет и трудовую книжку.

— А моя доля?

— Кентов надо выручать!

— А я при чем? Столько лет пахал на общак! Там твоих меньше! Верни мои и расскочимся! — потребовал «медвежатник».

— Какой ты кент? Дешевка! За башли мне, пахану, готов вцепиться в горло! Как сявка! А ведь я тебя спас, вырастил! Держал!

— Держал! — Макарычу вспомнилось прощание с Юлькой, когда он, десятки раз рисковавший жизнью, не смог ответить на ее вопросы. Ведь скажи правду и потерял бы Юльку навсегда. И уже никто в целом свете не назовет любимым…

— Послушай, пахан, давай добром расскочимся! Мне тоже дышать надо! Кентов хочешь достать из ментовки, возьми башли из их доли! Меня никто не снимал с зоны, тем более за счет общака и чьих-то наваров! Они влипли не в деле, по бухой накрылись!

— Ты требуешь долю? — потемнели глаза пахана. Макарыч не услышал, как тихо открылась дверь. Он стоял спиною к ней и понял по-своему поспешность пахана, выхватившего наган. Макарыч опередил. Он всегда стрелял без промаха и наповал.

Лишь пахан и «медвежатник» знали, где находится общак «малины» — вся касса банды. Но теперь, как понял Макарыч, пахан решил убрать его. Медвежатник опередил. И увидев мертвого пахана, невольно вздрогнул. Фартовым законом строго запрещалось поднимать руку на своего. Лишь по решению схода устраивались разборки между «малинами».

— Что же будет теперь? Прознают свои, за пахана голову свернут, — забыл про общак.

— Ложись! — услышал внезапное за спиной. Макарыч резко развернулся и тут же был сбит на пол ударом в подбородок.

Он отлетел в угол смятым комом, без сознания и памяти.

Сколько он лежал, как оказался в камере милиции — не знал. Вокруг никого. Пустые нары, он один. Вспомнился убитый пахан, удар страшенной силы.

— Кто меня долбанул? Конечно, свой, за пахана. Кто ж еще умеет так классно махаться? — услышал тихий стук в стену — знакомую, родную азбуку и расплылся в улыбке. В соседней камере оказались свои кенты. Они отстучали Макарычу, как и где их взяла милиция. Спросили, думает ли пахан помочь им? Макарыч отстучал, что случилось. На всякий случай сообщил, где искать общак.

— Кто из наших остался на воле? — спросил фартовых.

— Никого! Замели даже «шестерку». Видно, и на вас с паханом вышли мусора! Они и тебя заме- ли, — услышал в ответ.

— А где товар из мехового?

— Накрылся! Раскололи баруху. Теперь бы на волю! Но без пахана кто поможет? Попытаемся слинять в пути… Ты держись! Видно, после суда попадем в одну клетку, — услышал «медвежатник», как охрана открывает дверь его камеры, и быстро отбил конец разговора.

— Выходи! — услышал от дверей.

— Ну что? Вот мы и встретились снова! Здравствуй, Макарыч! Давненько не виделись! Я уж и соскучился, розыск объявил по всем городам и весям! А ты, бах, и сам объявился! — усмехался следователь, разглядывая Макарыча. Тот молчал.

— Много ты накуролесил за эти годы. Ну скажи, неужели не сможешь жить спокойно? Иль не надоело кочевать по зонам и нарам? Я знаю, фартовый закон запрещает тебе говорить со мною — лягавым, как вы называете нас. Но сегодняшняя встреча станет исключением для тебя, потому что узнаешь много неожиданных новостей! — оглядел медвежатника загадочно: — Ну, во-первых. Давно реабилитированы твои родители. По понятным причинам мы все эти годы не могли сообщить о том. Это обстоятельство дает тебе кое-какие льготы. Ты уже не сын врага народа, а член семьи, пострадавшей от репрессий. И далее… Вчера ты спас жизнь старшему оперативнику нашего отдела, — глянул на Макарыча и не мог сдержать громкий смех.

От удивленного возмущения у медвежатника даже волосы на макушке встали дыбом. Лицо взялось красными, злыми пятнами, губа отвисла, глаза округлились, и руки сжались в кулаки.

— Хочешь сказать, что тебе такое и не снилось? Однако твой пахан — Кирпатый, хотел выстрелить не в тебя, а в оперативника, какого ты не видел, потому что стоял спиной к двери, а тот — лицом. И, конечно, уложил бы, если б не опередил пахана.

— Лучше б он меня размазал, чем вот так! — прохрипел Макарыч.

— Не спеши! Время покажет, кто прав! Теперь ты — герой, спасший жизнь сотрудника милиции. Помимо того, попадаешь под амнистию, какая объявлена ко Дню Победы! А значит, выходишь на волю. Но не с фальшивыми, со своими документами. Понял? — протянул Макарычу сигарету. Тот взял, сделал затяжку, вспомнил, что не должен брать ничего из рук лягавого, торопливо загасил сигарету. Следователь понятливо улыбался. На его глазах шла ломка самого дерзкого фартового.

— Кури, Макарыч! На этом наш разговор не кончился. Как видишь, передо мной нет протокола допроса. Все, что нужно, я знаю… Мы взяли мех, какой твоя «малина» спрятала у барухи. Она ничего не успела продать. А твои фартовые пойдут под суд, все как один, ибо при задержании оказали вооруженное сопротивление и ранили двоих. Их амнистия не коснется. Твои документы готовятся. И как только будут подписаны, вручим немедленно и простимся. Хочется верить, что навсегда. Поверь, я буду бесконечно рад, если узнаю, что ты отошел от фарта и сумел стать нормальным мужиком. У тебя еще есть запас времени. Было б желание вырваться из грязи.

— Крутая разборка будет! — усмехнулся Макарыч.

— Я не о том. Я о тебе! У нас есть возможность трудоустройства. Хочешь хорошо получать? Поезжай рыбаком на Камчатку.

— Чего я там не видел, на краю света?

— Не спеши отказываться. Подумай. У тебя есть три дня. Хочешь — на Сахалин?

— А еще говоришь, что на волю пустишь. Я даже по делу туда не попал, — обиделся Макарыч.

— Во чудак! Я о твоих заработках подумал. Там же и коэффициент, и надбавки дают.

— Дают только сроки. Все другие — оплачивают, — заметил Макарыч хмуро.

— Ну ты меня понял! Подумай. Жилье предоставят.

— На нарах? — глянул на следователя исподлобья.

— При чем нары? Как и всем! На Север теперь многие едут. И сезонницы, и постоянные. Найдешь себе женщину, обзаведешься детьми.

— Ушел мой поезд. Не будет у меня детей! Опоздал безнадежно. Теперь не наверстать. Жизнь не бесконечна. И в ней надо рассчитывать и годы, и силы. Мое отнято чекистами навсегда, — вздохнул Макарыч.

— Все от тебя зависит.

Медвежатник умолк задумчиво, а следователь продолжил:

— Я мог бы отпустить тебя уже сегодня, знай наверняка, что пойдешь домой, а не к ворам, не свяжешься с новой бандой и, получив документы, устроишься на работу. Но ведь нет таких гарантии. — глянул на Макарыча.

— К каким ворам? Всю «малину» замели в ментовку…

— А если б не арестовали, вернулся б к ним?

— Не знаю. Может, и нет. Теперь чего гадать? Один остался. Надо все заново начинать…

— Только не в «малине». Договорились?

Макарыч едва приметно кивнул головой. Следователь заполнял какую-то бумажку. Поставив на ней печать и подпись, протянул медвежатнику, сказав:

— Эта справка пока заменит паспорт и все документы. Когда они будут готовы — позовем, чтобы вручить. Не хочу держать тебя эти дни в милиции. Привыкай к воле. И за это время подумай насчет моих предложений о работе на Севере. Уверен, что не пожалеешь…

Макарыч беспрепятственно вышел из милиции. Его никто не остановил, ни о чем не спросил. И человек, выйдя на улицу, впервые растерялся.

— Куда идти? Куда деть себя? — и побрел домой, туда, где не был много лет.

Дом стоял в конце улицы. Одинокий, с забитыми окнами и дверью, он, будто репрессированный, жил, закрыв глаза и душу от окружающих на все замки и запоры, замкнувшись в своем горе, ослеп и одичал.

Макарыч сорвал доски, вошел в дом, откуда убежал ребенком. Как пахнуло сыростью, пылью и плесенью, как обветшал и состарился дом. Паутиной затянуло потолки и окна. Стены в зеленых разводах. Полы рассохлись и стонали под ногами.

Макарыч открыл окна, взялся за веник. До вечера навел беглый порядок.

Какими старыми показались вещи. А ведь ими дорожила семья. Старый патефон с кучей пластинок на этажерке. Железные койки с перинами и горами подушек, пропахших плесенью. Все обветшало. Но все знакомо и дорого.

— Но кто это стучит в дверь? — насторожился хозяин и увидел женщину.

— Леня! Миленький! Не узнал, голубчик ты наш! Страдалец! — подошла к Макарычу седая женщина: — Я ж соседка! Ульяной зовут! Вон в том доме живу. Погоди-ка! Поесть принесу! — выпорхнула из дома и вскоре вернулась, принесла картошку и сало, огурцы и хлеб. — Ешь, родимый! Не суди, что бедно. Поделилась своим поровну. Я вот глянула — досок на окнах нет. Думаю, дай пойду гляну! И вишь, какая радость! Хозяин появился! Иль ты меня вовсе позабыл? Ну я больше с матушкой и батюшкой твоими зналась. Хорошие были люди, чистые и честные. Оно и ты в их пойдешь. Как иначе? Дети завсегда в своих родителей. В кого ж еще быть? Ты теперь станешь жить в доме? — спросила участливо.

— Пока не знаю, — ответил уклончиво.

— Где ж был, чего так долго не вертался?

— На Северах работал, — нашелся Макарыч.

— Детки есть?

— Покуда нет! Этим уже здесь обрасту, — хохотнул хозяин, заметив еще одного соседа, идущего к нему. Это был Петрович. Он пришел с самогонкой, куском колбасы и селедкой, достал из кармана головку чеснока и пару луковиц. За ним, как по свисту, мужики в дом пошли. Соседи… Кто-то банку грибов на стол поставил, другой — квашеную капусту, огурцы. Спрашивали, слушали, рассказывали, сочувственно качали головами:

— На нашей улице не одна ваша семья пострадала. Вон И Андрей… Его отца… Ан, не дали пропасть. Всем, что сами имели, делились. И слава Богу! А как иначе? Никто не знает, что завтра власти отчебучат. Хорошего не ждем. Держимся друг за дружку, что муравьи. Иначе не можно. Оттого на нашей окраине меньше всех умирают. Сосед соседу — ближе родственника. И ты, коли что нужно, говори не стесняясь, — предлагали Макарычу не кенты, а совсем чужие люди.

— Ну! Чего вы его облепили? Я уж баньку истопила. Нехай сходит попарится, и вы с ним! — вернулась Ульяна. Мужики оживились.

Макарыч вернулся домой уже ночью. Огляделся. Полы, окна помыты. Печка обмазана, побелена и протоплена. На столе чистая клеенка. Человек улыбнулся, увидев чугунок, завернутый в полотенце. В нем еще горячая гречневая каша с салом. Даже на постели чистое свежее белье и полотенце.

Хозяин взял ложку, зачерпнул кашу. Какой знакомый и забытый вкус! Точно такую варила бабка. Как давно это было… Как не хватало ему этого дома, бесхитростных соседей. Простые люди, они столько пережили. Но даже над прошлыми бедами умели посмеиваться. Они перенесли их молча, стиснув зубы, не упав в грязь. Они никому не мстили. Выживали назло горестям. И помогали друг другу.

— Знаешь, раньше у нас совсем худо было с харчами. На свекле и картохе жили. Ну да ничего! В другой год все курами обзавелись, в грибы ходили, за ягодой. И ништяк. Ну, не воровать же нам! Пузо не дороже совести и имени. Так-то понемногу, вместе на ноги становились. Когда первая корова прижилась, мы для ней всем мужичьим полком траву на сено косили. Это нынче, что ни двор — две, а то и три коровы стоят. Ту, первую, всей улицей пасли. Она детву на ноги поставила! — вспомнился рассказ Петровича.

— А пасеку как завели? Ох и хватили с ней лиха! Зато теперь полно пчел! Никто мед на базаре не покупает. И на рыбалку ездим вместе…

— Что делать? Трудно иногда самому, но соседи всегда помогут. У нас так, родню не кличем. На своей улице одной семьей живем.

Макарычу стало больно. Вот от этих людей и своего дома он прятался много лет. Жил в «малине» по чьим-то придуманным законам. А зачем? Потеряно столько лет! Как их вернуть? — вздыхает человек и вспомнил, что обещал Юльке прийти к ней вечером.

— А что, если позову к себе? Ведь вон телефонная будка! К тому же выходные! — выскочил на улицу. Юля быстро подняла трубку:

— Почему поздно? Я так ждала тебя! Приехать? Куда? Домой? Прямо сейчас? Ну, назови адрес! Ой! Это же так далеко! Самая окраина! Захолустье! Вот почему ты не говорил, где живешь! Стыдился…

— С чего ты взяла? Я никогда не стыжусь своего дома. Не хочешь приезжать, дело твое, — хотел повесить трубку, оборвать разговор, но услышал торопливое:

— Да не обижайся. Приеду!

Макарыч вернулся раздосадованный:

— Тоже мне краля! Подайте ей хоромы в центре! Сама в какой квартиренке канаешь? И не стыдишься? Знала б ты цену этой жизни, птаха моя! Да мне после нар и шконок этот дом — царский дворец! А ты брезгуешь, не увидев! Я-то, дурень, хотел с тобой о жизни поговорить. Всерьез! Чтоб нам вместе навсегда остаться. Только, как полагаю, дальше постели — не сдвинемся мы с тобой! — пошел открыть двери, увидев такси, остановившееся перед домом.

Юлька осторожно шла по заросшей дорожке, боясь оступиться в темноте, сбить туфли.

— А я думала, ты в городе живешь! А у тебя как в берлоге! Не злись! Но я не представляю, как можно жить без газовой плиты и ванной! У тебя как в пещере! Наверное, и туалета нет? — огляделась вокруг.

— По-моему, ты уже справила нужду, вот сюда, в самую душу! Я родился в этом доме. А ты его забрызгала, — вконец испортилось настроение Макарыча.

Юлька что-то рассказывала, смеясь сама с собой. Человек слушал не слыша:

«Согрелась, птаха! Отошла от холода и горя. Да и горе ли это? Так, легкий поджопник получила. По большому счету испытания не выдержит. Слаба! А и я — не подарок ей. Слишком молода, чтобы остепениться. — И сам себе приказал — смолчать, не проводить с ней задуманный разговор. — Преждевременная, поспешная затея. Ей рано становиться женой. Не созрела. Пусть покуда порхает. Когда устанут крылья, тогда придет время. Теперь ей лишь мужик нужен. Человека в нем увидит не скоро. Мне ее зрелость торопить не стоит. Оскомину на зеленом яблоке набивать не хочу…»

Юлька так и не поняла, за что обиделся на нее Макарыч. Уехав от него рано утром, она так и не выдавила из него обещания встретиться вновь. Он вяло ласкал, не осыпал, как прежде, восторженными словами. Усадив в такси, рассчитался с водителем и тут же, не оглянувшись, вошел в дом.

Юлька открыла сумочку, чтобы достать помаду. Увидела деньги. Их не было. Значит, Макарыч положил. Рассчитался с нею, как с проституткой. Значит, больше говорить не о чем. Но что с ним случилось? Почему изменился к ней так внезапно и резко?

Капали слезы на сцепленные руки.

— А может, самой приехать к нему вечером без приглашения? Что как выгонит? Нет, пусть сам позовет, — решила подождать. Но через неделю не выдержала. Приехала. Дверь дома была на замке. Окна забиты досками крест-накрест. Видно, хозяин" надолго покинул дом и даже не захотел проститься с нею — с Юлькой…

Макарыч уже был далеко от дома, на другом краю земли…

Расставшись с Юлькой, он долго думал над своим завтрашним днем. И решил принять предложение следователя. Получив документы, уехал на Камчатку, попросив соседей иногда присматривать за домом.

Новое место, люди, работа, быстро выбили из памяти короткую связь и имя — Юлька. Ее быстро заменили другие — грубоватые, напористые, нахальные. Сколько их было в Октябрьском, всех и не упомнишь. Нинки, Зинки, Верки, Зойки, Надьки, Катьки…

Иные сами висли на шею. Макарыч не терялся. Не уводил далеко. Да и зачем? Куда спрячешься на открытом морском берегу? И от кого, если после смены весь берег и общежития кишели кучкующимися сезонницами, вербованными, приехавшими на заработки. Макарыч затаскивал очередную бабу под лодку. Натешившись вдоволь, оставлял ей бутылку вина на память и шел к другой, если оставались силы.

Пять лет он работал с рыбаками на ставном неводе, ловил лосося. Жил в общежитии, получал хорошие деньги. Но зимою всякий раз боялся спиться от безделия…

Вот так и решил через пять лет съездить домой в отпуск.

Набил рюкзак красной рыбой, взял ведро кетовой икры и через три дня приехал домой. В тот же день соседей собрал. Угощал всех подряд. Еще бы! Дом, сад и огород — в полном порядке, словно только и ждали возвращения хозяина.

— Ты ж насовсем? Иль опять уедешь? — спросил печник Тихон хозяина и добавил, вспомнив: — Как только уехал, баба к тебе заявилась! Такая сдобная, молодая. Гляди, еще раз оставишь ее одну — отобью, — глянул лукаво.

— Тихон, тебе баба зачем?

— Ночью чтоб спину грела…

Только тут Макарыч вспомнил про Юльку. Нашел ее телефон, записанный на стене кухни, и на следующий день позвонил.

— А-а, это ты! Куда ж пропал так надолго? Я приезжала. Нет, встретиться не сможем. Я уже замужем. У меня сын. Ему три года. А ты как?

— Все так же, без изменений. Сиротствую. С Камчатки вчера вернулся в свою пещеру, как ты назвала мой дом.

— Обижаешься? Но ведь не могут женщины ждать бесконечно, причем когда их о том никто не просил и не подал никаких надежд. Ни разу не написал и не позвонил…

— Как много упреков, Юлька! И это по телефону. А что было бы при встрече, не приведись остались бы мы с тобой! Запилила б!

— Да ладно, распиленный! Ты ведь не любил меня никогда, — обидчиво шмыгнула носом.

— Если б не любил, не вспомнил бы через столько лет, — решил успокоить женщину.

— Ну ладно, уговорил, давай увидимся. Но ненадолго, — предложила сама и через час приехала.

Натешившись в постели с Макарычем, встала, подкрасилась и сказала тихо:

— Знаешь, как человек, ты дерьмо. А вот как мужчина — равных нет.

— Ну и баба! Сущий черт! Тебе ли судить меня как человека? От мужика сорвалась!

— И что с того? Я еще приеду, если не смотаешься куда-нибудь. Мне здорово с тобой! А муж — прекрасный человек!

— Выходит, тебя это устраивает, жить с ним и ездить ко мне?

— Теперь многие так живут. Ничего особого в том не вижу. И ты не удивляйся. Все равно не поверю, что за эти годы не имел женщин, — увидела, как угнул голову хозяин и добавила: — Разве средь них не было замужних? Ну, вот и все. И ты не лучше меня. Не для того мы с тобой встретились, чтобы упрекать друг друга в чем-то. Глупо это! Жизнь слишком коротка, — чмокнула его в щеку. Сев в такси, открыла сумочку, увидела деньги, положенные Макарычем, но не разозлилась, не заплакала, спрятала в кошелек и улыбалась до самого дома.

Макарыч вскоре уехал на Сахалин. Перед отъездом снова встретился с соседями. Попросил Василия обложить дом кирпичом, а изнутри оштукатурить, покрасить окна, двери и полы. Заранее заплатил за материалы и работу, оставил ключи от дома.

Нет, не только на Сахалине побывал. Где только не носило человека. Неузнаваемо преобразился его дом. А хозяин словно забыл к нему дорогу. Только перед поездкой в Тюмень решил заглянуть на неделю. И снова, посидев с соседями до утра, сказал, что приехал ненадолго.

— Оженить тебя надобно! Ну, чего, как борзой, мотаешься по свету? Угомонись! Нешто не устал бродяжить? — сокрушался Тихон.

— А и верно, пора остепениться! — заметил Андрей.

— Не-е! Не променяю волю на бабью юбку! — не соглашался Макарыч упрямо. И, заплатив за подведение в дом воды, газа и телефона, решил оставить ключи Андрею. А перед отъездом снова позвонил Юльке.

— Знаешь, я почти забыла тебя. Сколько лет прошло! Думала, что не вернешься. Останешься навсегда на своем Севере. Ты хочешь встретиться? Вот чудак! Так и не нашел никого для себя за это время? Ладно, приеду, жди.

Она появилась через пару часов. Макарыч не без труда узнал в грузной, поседевшей женщине Юльку.

— Как ты сдала? Что-нибудь случилось?

— Да нет, просто судьба наказала за все. За то, что не ценила и не берегла, — достала платочек. Из сумки выпала фотография.

— Вот мой муж. Умер. От рака. Два года назад. Если б не сын, наверное, свихнулась бы…

— Сколько лет ему теперь?

— Уже восемнадцать, в институт поступил. Даже девушка имеется. Может, скоро бабкой стану. Сын говорит мол, держи себя в руках. А для чего? Для кого? Ведь вот женится и не нужна ему стану. Никому. Даже самой себе! Знаешь, как по ночам болит сердце? Сил нет встать на ноги. Сама виновата. Ведь вот и тебя обидела ни за что. Назвала твой дом пещерой. А какая разница, где он построен, что в нем есть или нету. Главное, что он родной, свой, как самый близкий человек. Ну, да видишь, поздно поняла. Выходит, не так жила, с холодной душой и пустой головой. Оттого тебя не удержала и мужа потеряла. И снова, как тогда, помнишь, где мы познакомились, на скамейке в парке. Опять жить не хочется. Впереди ничего…

— Слушай, Юлька! Не канючь! Держи себя в форме! Что это ты так Скоро стопталась? Ровно старый валенок! Глянь на себя! Одного стула мало! Задница до пола свисает, сиськи на коленках ночуют. Сама в слюнях и соплях. Смотреть гадко. Тебе едва за сорок, а выглядишь, как пенсионерка! Куда с тобой в постель? Мой хрен со страху отвалится добровольно. Ты по мужу плачешь. А ведь и его не любила. Жила веселой канарейкой. Только для себя.

— Не знаешь, не говори лишнего. Я любила тебя. Но не могла вешаться на шею. Поняла, что не нужна, не хочешь иметь семью, а я мечтала о ребенке. Сын для меня весь свет в этой жизни. Я так боюсь за него. Надо доучить. А сумею ли? Образование немало стоит. Выдержу ли? А надо!

— Сколько надо?

— Чего? — не поняла женщина.

— Денег на учебу сына?

— Восемь тысяч за год, — вздохнула баба.

Макарыч открыл комод, отсчитал деньги:

— На, возьми!

— Зачем? Я сама! Да и когда смогу вернуть?

— Рассчитаемся! У нас с тобой своя бухгалтерия и касса. Не для чужих глаз и ушей. Только смотри мне, чтоб к следующей встрече была как огурчик! Без слез и соплей!

— Когда ж будет та встреча? На погосте, что ль? — хныкнула баба.

— Чего? А ну, живо в постель! Я тебе, едрена мать, покажу, как заведомо прощаться! Ты, кошелка моя, еще лет пять мужика не захочешь! Ишь, рассуропилась! А ну, подберись!

— Ты все такой же, Макарыч! Тебя ни беды, ни время не берут! Нет тебе износу! — хохотала Юлька помолодевшим смехом.

— Слушай, Юль, вот теперь ты стала зрелой бабой. Поубавилось сквозняков в башке, меньше прыти, серьезной делаешься. Эдак в другой раз, когда ворочусь с Тюмени, женюсь на тебе!

— Ты никогда не женишься! Ни на ком!

— Это почему? — удивился Макарыч.

— Тогда, в нашу первую встречу, я была совсем молодой. Я, закрыв глаза, пошла бы за тобой на край света. Но ты не позвал и не взял с собой! Теперь уж старая и вовсе не нужна.

— Юлька! Не мог я тогда жениться. Ни на тебе, ни на другой. Много лет прошло с тех пор, нынче могу сказать, тогда я вором был. И все последующие годы убегал от самого себя, чтобы снова не поскользнуться. Ох и трудное это дело — переломить натуру. Нет, кенты не доставали. Они сами взяли общак «малины» — полную кассу. Это их устроило и ко мне не прикипались. Я откупился от них своей долей. Но не от себя. Последнее бывало непосильным… А искушений случалось много. На Северах народ доверчив. Хотя, может быть, меня просто проверяли. И я выдержал. Вот уже последние пять лет сплю спокойно. Не вижу во сне сейфы, инкассаторские сумки, полные денег. Не вскакиваю после этих видений в поту и в мыле. Не горят руки. И даже свою фомку наборную отмычку утопил в Тихом океане. А ведь мы с ней много лет фартовали неразлучно. Тогда я не мог завести семью. Ну какой муж из вора? Несчастной была б и ты. А зачем? Я сам виноват, себя за шиворот выдирал из болота. Я не был уверен в себе. Мне, сами того не зная, помогали мои соседи. Слепили из меня человека заново.

— Твои соседи не лучше других. Нынче все одинаковы, все воруют. И друг у друга, и где повезет. Иначе не выжить, не прокормиться. Если ты мне при знакомстве сказал бы, что воровством промышляешь, я бы испугалась. Теперь другое поражает, как без этого умудряются прожить? Сейчас дети воруют. А нам без того и вовсе невмоготу. Чем ты меня хотел сразить? — устало отмахнулась Юлька.

— Ты не поняла. Я был фартовым!

— И хрен с тобой! Не с жиру на такое решаются люди! Одних налоговая инспекция, других рэкет достал за яйцы. Нынче вор — вторая профессия всякою человека. Заставили нас! Куда деваться? И твои соседи без того не дышат. Не рассказывай мне басни.

— Не знаю, как ты капаешь, но я не сбрехал.

— Живу как все. Выкручиваюсь как могу. Одно время было хоть в петлю лезь. Обносились, обнищали вконец. А выход где? Зарплата — копейки, да и ту задерживали. В интим — стара. Сын с лотков пирожки воровать стал. С голода! Вот тебе и жизнь. А ты пугать собрался. Чем? Да я такое пережила, самому черту не пожелаю даже с похмелья. Мужа хоронить было не на что.

— Я воровал в банках!

— И хорошо делал! Не мелочился. Не у людей крал. А у тех, кто нас всю жизнь обворовывал!

Макарыч ожидал другой реакции и теперь сидел сбитый с толку.

— В свое время мне бабка рассказывала, за пучок колосков, за несколько картошин, взятых с поля, на пятнадцать лет отправляли на Колыму! Теперь на полях ничего не растет. Хозяев нет. А люди, помня прошлое, нынешним властям не верят. Вот я — учительница! А спроси, сколько получаю? Вслух сказать стыдно!

— Юль! Жить всегда было трудно. И все же именно из-за своего прошлого я не обзавелся семьей, не имею детей. Не позволил фартовый закон и своя совесть. Если б не это, еще тогда женился б на тебе. Теперь годы ушли. Страшно менять привычное. И потерять тебя боюсь, — признался неожиданно.

— Опять куда-то собрался поехать?

— Да, в Тюмень! Хочу пенсию заработать, чтобы не скулить в старости.

— А сколько здоровья потеряешь? Потом на его восстановление больше уйдет.

— Не пугай! Я уже закаленный. На Крайнем Севере, в Заполярье выжил.

— Ну, а я как?

— Жди!

— Сколько ж там будешь?

— По контракту еду. Это последний раз. Потом на якорь сяду. На пенсию уйду.

— Так мне ждать тебя?

— А куда ты денешься? — усмехнулся хозяин.

— Да кто меня знает? Прижмет нужда, выйду замуж по объявлению в газете.

— И что в ней напишешь? Сракатая вдова, весом в полтонны, ищет себе мужика с данными породистого жеребца, с мешком денег при себе и за плечами, с квартирой при всех удобствах, одомашненного, без возрастных проблем, надежного во всех отношениях, общительного, веселого. О себе: пережила одного мужика, надеюсь еще десяток урыть!

— Гад ты, Ленька! Хоть когда-нибудь хоронил родного человека?

Макарычу вспомнилась бабка и веселость как рукой сняло:

— Наверно, я и впрямь неудачно пошутил. Прости меня, дурака. А на будущее, что могу сказать тебе? Север он и есть Север. С ним заранее не загадаешь. Кто знает, что за это время может случиться? Доживу ли я? Ты, если путевый мужик попадется, не жди меня. Не теряй свое. Бабий век — короткий смех. Пока не все растеряла. Но не выходи за того, кто хуже меня. Лучше подожди. Тогда и я постараюсь вернуться живым…

Пять лет… Случалось, дни, недели и месяцы пролетали мгновением. Бывало, до конца вахты еле доживал. Он не связал себя никакими обязательствами и даже не писал Юльке писем. Он слишком привык к одиночеству и дорожил своей свободой. Не мог представить себе семейную жизнь. Но на последнем году что-то случилось с ним. Макарычу нестерпимо захотелось домой. К себе, под бок к соседям, где знал всех и каждого. Где мог войти в дом к любому, не оглядываясь на время, где люди помогали ему как родному. Где не разучились понимать без слов, сострадать и поддерживать.

В последние два месяца он часто видел во сне Юльку. И перед самым отъездом не выдержал, позвонил ей. Трубку поднял сын:

— Леонид Макарыч! Слышал о вас от матери!

— Позови ее к телефону!

— Сейчас, подождите! Мам! Тебя!

Макарыч услышал прерывистое дыхание и знакомый голос:

— Ты не забыл меня? Возвращаешься, мой «Летучий Голландец»? Насовсем? Когда тебя ожидать? Сегодня вылетаешь? Слава Богу!

…Вот и бриться не надо самому! Даже постригли похоронники! Ну, Васька! Я тебя проучу! — грозит Макарыч соседу-каменщику. И только теперь, свернув за дом, заметил пристроенный к дому гараж, выложенный соседом.

— Понятно! Обиделся мужик, что проглядел, даже не поблагодарил. Ведь обещал всем вернуться домой на своих колесах. Я забыл, а они помнили и опередили, — взялся за телефон:

— Юлька! Я дома! Ты еще не приловила хахаля? Так я вот он! Готовый! С самой Тюмени к тебе! Без объявления! Конечно, жду! — положил трубку на рычаг. Увидел на столе кухни банки грибов, огурцов и помидоров. Снова соседи… И когда успели?

Макарычу вспомнилось совсем недавнее.

Прокуренная будка на буровой. Там на нефтепромысле, вместе с этой вахтой, он жил и работал пять лет. На всех тумбочках и шкафах, даже на кладовке, висели громадные амбарные замки. От кого? Ведь на буровой никогда не появлялись чужие, посторонние люди.

Замки появились после того, как Макарыч однажды вскрыл без ключа манометр, чтобы смогла лаборантка залить в него спирт.

Никто из мужиков не терял ключи и не забывал навешивать замки. И только Макарыч ничего не запирал. И считал, что человечьи отношения измеряются не сытостью, а душевным теплом, какого так не хватало в Тюмени. Может, потому уж слишком долгой показалась эта последняя разлука с домом, потому, завидев заботу соседей, сбежала слеза по щеке, ведь негоже проявлять слабость мужику, даже при возвращении домой. Ведь вон и во дворе лед растаял, последний хрустит под ногами Юльки, та бегом мчится, запыхалась, улыбается:

— Здравствуй, чертушка мой! Бродяга неугомонный! С приездом тебя!

— Дождалась, Юлька! Не увели тебя, не отняли. Выходит, не все потеряно по Северам! Нужен был тебе, коли помнила меня — баламута корявого? А знаешь, это здорово, что есть у меня ты! Взамен фарта сама судьба тебя подарила! Годами и жизнью проверенную! Какая кубышка с тобою сравнится? Ты — моя, самая большая удача и радость! За все муки и холод, за все годы и дороги, за все разлуки — от самой судьбы…

— Макарыч! Неужель и вправду навсегда? И ты никуда не сбежишь и не уедешь от меня?

— Дурашка! Даже сорванное штормом с якоря судно находит свой причал, свою гавань… от этого никому не уйти. Глянь в окно! Видишь, это мои капитаны, боцманы и шкиперы, целая улица родни! Я искал вас повсюду на земле! А вы жили так близко — в самом сердце, моею жизнью и спасением. Открой им двери! И никогда не вешай на них замок…

Content

Нетесова Эльмира
Седая весна

ГЛАВА 1 ХУЛИГАН

Глава 2 БОБЫЛЬ

Глава 3 ЧУЖАК

Глава 4 ВЕДЬМА

Глава 5 КЛЯУЗНИК

Глава 6 САМОГОНЩИЦА

Глава 7 ХУДОЖНИК

Глава 8 ОДЕССИТ

Глава 9 ПЕЧНИК

Глава 10 ДОМАШНИЙ СТАРШИНА

Глава 11 ДАЛЬНОБОЙЩИК

Глава 12 ГЕМОРРОЙ

Глава 13 БАЛАМУТ