АНДРЕЙ УПИТ

СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР

Роман

Несколько слов о «Северном ветре» и его авторе

Роман «Северный ветер» занимает видное место в богатом и разнообразном творчестве Героя Социалистического Труда, народного писателя Латвийской ССР Андрея Мартыновича Упита. Кроме того, роман является одним из значительных в латышской литературе эпических произведений о событиях 1905 года в деревне и одним из лучших на эту тему во всей многонациональной литературе народов СССР.

Очень интересна творческая история романа.

Две трети «Северного ветра» написаны в буржуазной тюрьме, в которую писатель попал в апреле 1920 года, сразу после того, как он при возвращении на родину переступил границу Латвии.

Как известно, А. Упит активно участвовал в подготовке Великой Октябрьской революции в Латвии.

После победы Февральской революции трудящиеся Риги избрали А. Упита в Совет рабочих депутатов и в исполком Совета. Неутомимо он сотрудничал в редакции «Известий Совета рабочих депутатов», в большевистских газетах. Его многочисленные публицистические статьи того времени, остро направленные против буржуазии и правительства Керенского, разоблачают попытки реакционеров повернуть революцию вспять. В то время уже ставший популярным в латышском обществе писатель без оговорок и сомнений поддерживает Апрельские тезисы Ленина, пропагандирует его идеи о перерастании буржуазно-демократической революции в социалистическую. В период подготовки Октября Андрей Упит среди писателей всей России, несомненно, является одним из самых последовательных проводников большевистской политики.

Кипучую общественную деятельность писателя 21 августа 1917 года прерывает оккупация Риги войсками кайзеровской Германии. Упит не успевает эвакуироваться, и в начале января 1918 года оккупационные власти арестовывают писателя вместе с большевиками, депутатами Совета, и заключают в тюрьму.

В тюремной камере Упит пишет книгу новелл «Оттепель», посвященную событиям Февральской революции.

Выйдя из тюрьмы весной 1918 года, Упит со всей своей семьей возвращается в родные Скривери (километров восемьдесят от Риги, на берегу Даугавы), за годы войны полностью разрушенные. Писателю и его семье первое время приходится претерпевать самый настоящий голод.

Творческую работу А. Упит мог возобновить только поздней осенью 1918 года. Он переводит стихи немецких революционных поэтов Гервега и Фрейлиграта и приступает к роману о бурном 1905 годе — начинает писать «Северный ветер».

В первых числах января 1919 года Рига освобождена, в Латвии устанавливается советская власть. Больше чем на год прерывается работа над романом.

В середине января 1919 года Андрей Упит уже участвует в Первом съезде Советов Латвии, принимавшем первую Советскую Конституцию республики. А. Упит избирается кандидатом в члены Центрального Исполнительного Комитета. Правительство, во главе которого находится руководитель латышских большевиков — П. Стучка, назначает писателя заведующим отделом искусства Народного комиссариата просвещения.

А. Упит развертывает бурную организаторскую деятельность. Он впервые организует в Риге Рабочий театр на социалистических основах, оперный театр, художественный музей, консерваторию, народный университет, публикует ряд программных статей о пролетарских принципах литературы и искусства, выступает с докладами, вместе с революционными писателями становится зачинателем латышской советской литературы.

Но период советской власти в Латвии был тогда кратковременным. Уже летом 1919 года международной реакции удалось вернуть власть капиталистам.

Упит по поручению советского правительства одно время работает в Москве (живет в Гнездниковском переулке в доме, где теперь находится издательство «Советский писатель»), едет в Киев наладить вопросы продовольствия. В свободное время в Москве, Киеве и в Великих Луках он пишет литературно-критический и теоретический труд «Пролетарское искусство», который заканчивает в Латгалии осенью 1919 года. Книга выходит в партийной передвижной типографии, находящейся в вагоне, в 1920 году.

В этой работе, отмежевываясь от ошибочных и вредных теорий «пролектультовцев», Упит доказывает, что искусство победившего пролетариата должно вобрать в себя все ценное, созданное искусством прошлого. С этих позиций он анализирует достижения пролетарского искусства и пытается наметить принципы молодой советской литературы, охарактеризовать ее метод как реалистический и пролетарский, то есть социалистический. Одной из существенных задач нового искусства, которая «под силу лишь социалистически мыслящему и чувствующему художнику», Упит считает изображение рабочего коллектива как единого, организованного, передового отряда в его борьбе против сил буржуазного строя. В то же время творческая мысль социалистического художника должна не замыкаться в повседневной действительности, а заглядывать и в перспективы будущего.

Работа А. Упита «Пролетарское искусство» занимает видное место как одна из первых попыток разработки теоретических основ социалистического реализма.

С таких эстетических позиций создан и роман «Северный ветер». Активное участие в подготовке и осуществлении Октябрьской революции в Латвии, окончательная победа русского пролетариата дали возможность А. Упиту глубоко и с новых позиций осознать непреходящее историческое значение первой русской революции. В романе, несмотря на то, что события и судьбы людей принимают трагический оборот, звучит уверенность в победе всенародной революции. Разоблачение старого буржуазного общества в «Северном ветре» не стоит на первом месте, как в предоктябрьских произведениях Упита. В центре внимания писателя новые, революционные силы в их борьбе с обреченным на гибель реакционным строем. В мастерски написанных массовых сценах романа писателю удалось создать обобщенный образ восставшего народа, рельефно показать революционное крестьянство.

Все сказанное заставляет нас считать роман «Северный ветер» важным звеном в становлении социалистического реализма в латышской литературе, в героическом восхождении самого автора к вершинам своего творчества — к романам-эпопеям «Земля зеленая» и «Просвет в тучах».

Но прежде чем приступить к конкретному анализу самого «Северного ветра» и в нем отраженных событий, необходимо сказать еще несколько слов о творческой истории романа.

В 1920 году латышское буржуазное правительство, обвинив заключенного в тюрьме А. Упита в коммунистической деятельности, угрожало писателю военным судом и пыталось учинить над ним расправу. Только благодаря решительному протесту трудящихся и прогрессивной интеллигенции А. Упит был вырван из рук палачей в августе 1920 года после принятия закона об амнистии.

Освободившись из тюрьмы, Упит продолжает энергичную литературно-общественную деятельность. Он работает в редакции журнала «Домас» («Мысли»), вокруг которого в середине двадцатых годов объединяет латышских демократических и революционных писателей. Нападки на латышскую националистическую буржуазию и ее «пустозвонную» литературу со стороны А. Упита и его соратников становятся все острее.

В борьбе за умы уже в двадцатые годы в латышском обществе особое значение имел роман «Северный ветер», который впервые был опубликован невиданным дотоле тиражом в 1921 году издательством, связанным с Компартией Латвии. В условиях острой классовой борьбы в буржуазной Латвии роман прозвучал призывом к победоносному революционному восстанию и стал одним из самых любимых и популярных произведений Упита.

Но «Северный ветер» не стоит особняком в творчестве А. Упита. Этот роман является заключительной частью трилогии «Робежниеки» — широко задуманного повествования о семье безземельного крестьянина Робежниека, о том, как жестокая капиталистическая эксплуатация и конкуренция разоряют мелкое крестьянство, как его сознательные представители освобождаются от собственнических иллюзий, уходят в город и вливаются в ряды борющегося пролетариата.

Первый роман трилогии — «Новые истоки» — был написан в 1908 году (полностью опубликован в 1909 году). В нем дается характерная картина жизни латышской деревни восьмидесятых — девяностых годов прошлого столетия.

В предисловии к изданной в 1946 году на латышском языке серии романов «Робежниеки» Упит писал: «Растущий капитализм уничтожил последние остатки патриархального хозяйства в деревне. В промышленные города уходили батраки и пролетаризованная молодежь, сыновья мелких крестьян. И вот я попытался все эти экономические преобразования, социальное расслоение и связанную с ними ломку старых традиций в психологии людей изобразить в концентрированном виде в трагедии одной семьи».

В «Новых истоках», писал в 1910 году видный марксистский критик Ян Янсон-Браун, показано «как много накопилось под соломенной крышей хуторской избы и завесой патриархальной морали чисто крестьянской жестокости, эгоизма, лжи и фарисейства».

Главные действующие лица «Новых истоков» — это испольщик и арендатор Робежниек со своими сыновьями — Мартынем и Яном. Старый Робежниек гнет спину и перед владыкой небесным и перед бесчисленными — большими и малыми — владыками земными, но в то же время в собственной семье он злой деспот, прикрывающийся библейским ханжеством. Жену он превратил в молчаливое и забитое существо, постоянными издевательствами вогнал в гроб дочь, каждое воскресенье донимает молитвами младшего сына Яна. Один только старший сын Мартынь отбился от его рук и в конце романа вовсе покидает патриархально-эгоистический хутор.

Романом «Новые истоки» А. Упит поднимает на новую идейно-художественную ступень ту борьбу против идеализации крестьянской жизни в условиях капиталистического общества, которую на рубеже столетий уже вели выдающиеся реалисты братских прибалтийских народов Юлия Жемайте в литовской и Эдуард Вильде в эстонской литературах.

Под влиянием обличительного искусства Максима Горького А. Упит создал в «Новых истоках» глубоко реалистические картины «свинцовых мерзостей» деревенского быта.

После появления «Новых истоков» латышские большевики стали считать автора близким себе писателем.

Во второй книге трилогии — романе «В шелковой паутине» (1912) — А. Упит показывает Мартыня в городе. Рабочая среда воспитывает в нем чувство пролетарской солидарности, он становится сознательным революционером. Но в этом романе Мартынь только эпизодическое лицо. Главное внимание автор уделяет младшему сыну Робежниека — Яну, который тоже покинул продымленную и прокопченную духом рабства и религиозного дурмана патриархальную отцовскую избу и, переехав в Ригу, стал учителем.

Мелкобуржуазный интеллигент Ян развивается совсем в другом направлении, нежели рабочий Мартынь. Младший сын в семье, Ян не научился с детства смело встречать невзгоды и преодолевать их в мужественной борьбе. Уже с ранних лет он привык бежать от трудностей в мир своих эгоцентрических мечтаний. В Риге, став домашним учителем в семье богатого домовладельца и торговца, Ян Робежниек постепенно усваивает образ мышления и манеры хозяев, становится самовлюбленным, ограниченным мещанином.

В образе Яна Робежниека Андрей Упит воспроизвел самый красочный, психологически углубленный тип мелкобуржуазного интеллигента во всей реалистической латышской литературе.

На время Ян Робежниек становится и случайным попутчиком революции, но лишь попутчиком. Иногда он шумит больше всех, но его бунт против буржуазии порожден не классовым самосознанием, а личной обидой. Ян смотрит на революцию глазами мелкого собственника и карьериста. Когда это ему выгодно, мелкобуржуазный интеллигент мгновенно забывает крикливые анархические фразы и возвращается в лагерь буржуазии.

Такими мы застаем обоих главных героев в последней части трилогии — в романе «Северный ветер». Но годы, легшие между второй и третьей книгой трилогии и наполненные эпохальными событиями, особенно победа Великой Октябрьской социалистической революции, изменили и отношение автора к героям и к композиции романа. В «Северном ветре» уже не столько Мартынь (о Яне не стоит и говорить), сколько революционным шквалом поднятые массы — главный герой романа. Образ латышского революционного народа писатель создает и при помощи таких, как Толстяк, Зиле, Лиепинь, Акот и Зарен, в которых особенно ярко воплощены типические черты революционно настроенного крестьянства, его боевой дух и выдержка перед лицом наступающей реакции.

Мартынь Робежниек — самый яркий и самый любимый народом образ революционера во всей латышской досоветской литературе, хотя его революционность еще и не стала большевистской сознательностью. В начале «Северного ветра» он приезжает в деревню по заданию партии, активно участвует в революционных выступлениях масс, руководит ими, но еще подвержен некоторым колебаниям и сомнениям. В Мартыне Робежниеке Упит видел тип революционного деятеля, выходца из крестьянской среды, который хотя и находился в рядах партии и брался за оружие в 1905 году, но не обрел настоящей партийной закалки. Символична его фамилия: Робежниек — рубежник, то есть тот, кто стоит на рубеже между новым и старым.

Чтобы лучше понять роман «Северный ветер», следует напомнить некоторые характернейшие черты революции 1905 года в Латвии.

С самого начала 1905 года события в Латвии приняли очень острый и бурный характер, широкий размах. Уже 12 января в ответ на расстрел петербургских рабочих в Риге началась восьмидневная всеобщая забастовка. 13 января состоялась мощная демонстрация, в которой приняло участие около сорока тысяч трудящихся. С полицией и воинскими частями произошли кровавые столкновения. Забастовки и демонстрации под руководством Латышской социал-демократической рабочей партии происходили и в других городах Латвии.

В феврале — марте революционное движение продолжало нарастать. Вскоре оно перекинулось и в деревню. Особенно грандиозная забастовка сельских рабочих вспыхнула в июле. Во многих сельских местностях происходили демонстрации и столкновения с полицией. В помощь сельским трудящимся партия посылала рабочих города. В Курляндии, где революционное движение развернулось особенно сильно, было объявлено военное положение.

Всероссийской забастовкой в октябре начался новый этап в развитии революции 1905 года. Октябрьская забастовка в Риге и других крупных городах Латвии протекала чрезвычайно бурно. Рабочие создавали свои дружины, порядок на улицах контролировали рабочие патрули. Для руководства всей борьбой против контрреволюции был создан Рижский федеративный комитет.

В конце ноября и начале декабря революционная борьба в Латвии достигла наивысшего накала. В нескольких уездных городах, например Тукумсе, Талси, Вентспилсе, Айзпуте, произошли серьезные вооруженные столкновения между рабочими дружинами и царскими войсками.

Во многих волостях народным дружинникам удалось разгромить военную охрану баронских поместий и даже отдельные войсковые части. Власть на местах переходила в руки народа. Крестьяне изгоняли баронов и духовенство, уничтожали вековые привилегии дворянства, сжигали поместья и формировали свои органы революционной власти. Это были крестьянские распорядительные комитеты. Они взяли в свои руки всю законодательную и исполнительную власть в волостях. Распорядительные комитеты, поддерживавшие связь с сельскими социал-демократическими организациями, стали инициаторами вооруженных выступлений. По неполным данным полицейского департамента, в Курземской губернии в 1905 году с ноября по декабрь было создано 190 распорядительных комитетов, а в Лифляндской — 156.

Распорядительные комитеты формировали народную милицию, на которую в первое время возлагалась обязанность защиты населения от нападения баронской черносотенной «самоохраны».

Отмечая причины, содействовавшие развитию революционного движения в Латвии в 1905 году, Ленин в статье «Юбилейному номеру «Zihna» писал:

«Несомненно, что среди тех причин, которыми объясняются успехи латышской социал-демократии, необходимо поставить на первое место более высокую ступень развития капитализма, как в городе, так и в деревне, большую ясность и определенность классовых противоречий, обострение их национальным гнетом, концентрацию латышского населения и более высокую ступень его культурного развития».

Роман «Северный ветер» начинается в конце ноября 1905 года. Действие из Риги вскоре переносится в деревню, в Скриверскую волость Рижского уезда — на родину братьев Робежниеков, героев романа, да и самого автора.

На правом берегу Даугавы, в районе Лиелварде — Скривери — Кокнесе в ноябре — декабре 1905 года вспыхнули вооруженные восстания крестьян. Этот район в 1905 году был одним из самых революционных в Латвии. Вооруженные восстания крестьян произошли также в упоминаемых в романе населенных пунктах — в Вецкалснаве, Цесвайне, Вецпибелге соседнего Цесисского уезда. В романе, особенно в его начале, отражены многие достоверные наблюдения самого автора, который в те дни жил в Скривери.

Большую часть «Северного ветра» занимает потрясающая, мастерски написанная, исторически достоверная, реалистическая картина народных бедствий во время разгула карательных экспедиций, появившихся в Латвии уже в декабре 1905 года.

Контрреволюционная расправа особенно ужасающие размеры в Латвии приняла в 1906 году. Людей расстреливали, вешали, пороли, забивали насмерть. Не было ни одного уезда, в котором не насчитывались бы сотни убитых, десятки сожженных хуторов. Нередко крестьянина перед расстрелом привязывали к дереву, чтобы он видел, как сжигают его жилище. Особенно беспощадно расправлялись с батраками.

Обычно во главе карательных экспедиций стояли местные немецкие бароны, которые были даже бесчеловечнее царских драгун и являлись подстрекателями самых зверских насилий. Бароны лично истязали и расстреливали крестьян.

Начальник одной карательной экспедиции позже свидетельствовал: «Никакого суда, никакого выяснения виновности не производилось; это считалось лишним для карательной экспедиции. Все виды умерщвления были здесь в ходу: людей расстреливали, вешали, секли розгами, забивали палками, гоняли сквозь строй, розги гуляли по спинам детей и стариков, женщин и мужчин».

Под натиском вооруженной реакции силы революции вынуждены были отступить. Но отступали они с боями. Наиболее отважные скрывались в лесах и вели партизанскую войну. В течение всего 1906 года партизаны Латвии, известные под именем «лесных братьев», расправлялись с помещиками и их приспешниками, сжигали имения, нападали даже на полицейские и драгунские части. Одновременно с этим в городах Латвии продолжались стачки, формировались боевые отряды вооруженных рабочих.

Все эти драматические события конца 1905 и начала 1906 года нашли художественное отражение в романе А. Упита. В последних главах изображена партизанская борьба и участие в ней героев романа: Мартыня Робежниека, Толстяка, Зиле и других. Подобно Зарену и Лиепиню, погибли многие стойкие борцы, отдавшие свою жизнь за дело народа. Они — подлинные народные герои.

Заканчивается роман событиями весны 1906 года, когда репрессии реакции против социал-демократической партии несколько ослабили движение латышских партизан.

В романе отображены не только сильные, но и слабые стороны революционной ситуации в Латвии, показаны не только мощная революционная устремленность масс, но и сравнительно слабая их организованность, стихийность движения и нередкое отсутствие четкого партийного руководства.

К «Робежниекам» Упит возвращается и в тридцатые годы. В 1934 году появляется пролог к трилогии — роман «Тени былого». Здесь показано, как еще в детские годы формируются характеры главных героев — Мартыня и Яна Робежниеков.

Постепенно трилогия выросла в цикл или серию романов о Робежниеках. В 1932 году появляется роман «Возвращение Яна Робежниека», в 1933 — «Смерть Яна Робежниека». В них автор рисует героев уже на фоне буржуазной Латвии конца двадцатых — начала тридцатых годов. Эти романы разоблачают всю гниль буржуазной демократии, ее классовые основы, ее лжедемократизм. Романы «Возвращение Яна Робежниека» и «Смерть Яна Робежниека» перекликаются с такими выдающимися реалистическими произведениями в литературах народов Прибалтики, как «Земля-кормилица» Петраса Цвирки и «Новый нечистый из самого пекла» Антона Таммсааре, появившимися в то же время. И в этих романах реалистически правдиво раскрыто, как кулаки, во власти которых находится весь аппарат буржуазно-демократического государства, подавляют бедняков и середняков.

Широко задуманная упитовская серия романов о Робежниеках осталась неоконченной — фашизм, поработивший Латвию в 1934–1940 годах, не дал писателю возможности продолжить ее. Автор предполагал в последующих романах показать революционное движение тридцатых годов в новых условиях борьбы, под руководством Коммунистической партии.

Если бы Упиту удалось целиком осуществить свой художественный замысел, он довел бы действие «Робежниеков» до победы советской власти в Латвии и создал бы грандиозную эпопею борьбы трудящегося крестьянства за землю как источник счастья, за землю как всенародную собственность, за советский строй как самый демократичный строй в мире. По замыслу серия романов А. Упита созвучна с трилогией выдающегося украинского современного писателя Михайлы Стельмаха — «Хлеб и соль», «Кровь людская — не водица» и «Большая родня».

В советское время А. Упит не вернулся к «Робежниекам». Он написал величественные эпопеи «Земля зеленая» и «Просвет в тучах», тоже показывающие, как латышский народ шел к революции 1905 года.

4 декабря 1967 года народы СССР отпраздновали 90-летие со дня рождения великого мастера художественного слова — Андрея Мартыновича Упита. Это был праздник Героя Социалистического Труда.

Карл Краулинь

1

Падают редкие, мелкие снежинки. Падают весь день, но не могут покрыть улицы и крыши пеленой поздней осени. Наверху, на карнизах и водосточных трубах, еще держится иней. А внизу — мостовая, тротуары и ступеньки подъездов — все темное, мокрое. Тысячи ног приминают слякоть дочерна.

Порой резкие порывы северного ветра врываются в переулки и, крутя, несут мокрые хлопья снега, но они, рассыпаясь, тают под ногами пешеходов на темных, покрытых грязью тротуарах. Разозленный неудачей, ветер сечет лица прохожих сухой, жгучей стужей. Треплет легкую одежду и наспех наброшенные платки женщин, нещадно обжигает лица мужчин.

К вечеру дует уже из-за каждого угла. Гремят жестяные вывески. На чугунных столбах надсадно поскрипывают фонари. Свистит, завывает во всех углах и щелях.

Но толпы на улицах не редеют. К вечеру черный людской поток становится гуще, стремительней, возбужденней. На перекрестках то и дело вскипает бурливый прибой и, будто гонимый тем же ветром, вместе со снежным вихрем разливается по улицам. Волной катится по главной улице навстречу мириадам мелких снежинок людской поток. Вздымаясь, он все растет и ширится на глазах, словно вот-вот обрушится на фасад богатого особняка. Наверху в окне шевелится шелковая занавеска, и чья-то рука, унизанная кольцами, нервным движением придерживает бахрому, а испуганный взгляд исподтишка наблюдает. На площади, где встречный ветер резче, поток разветвляется, дробится, чтобы затем слиться снова. Впереди, за серой церковью, над единственным рядом деревянных домишек, возвышается песчаный холм, дочерна облепленный людьми. В сумерках сквозь снежное облако уже не различить отдельных очертаний, не видать, как вновь нахлынувшая волна широким потоком растекается по пригоркам, лощинам и склонам. Тому, кто очутился в самой гуще, не приходится выбирать — направо или налево. Остается идти по течению. Не успеешь послушать оратора, который разъясняет, чего добиваются трудящиеся в этой революции, как волна несет тебя дальше. А там — другой оратор говорит об основных экономических причинах движения и призывает к борьбе, которая не должна прекратиться даже тогда, когда цели сегодняшнего дня будут достигнуты. Далеко-далеко — насколько хватает глаз — все запрудила плотная толпа. Любой бугорок — трибуна, где один за другим сменяются охрипшие, но неутомимые ораторы.[1]

Теперь совсем не то, что в первые дни. Тогда каждый оставался там, куда его принесло. С жадным вниманием впитывал он каждое слово выступавшего. Неведомое, долгожданное, свободное слово. Будто изнуренный жарой, жаждал сверкающей капли прохладной воды, — хоть смочить иссохшие губы. Первая жажда миновала. Теперь хочется услышать, о чем говорят один, другой и третий. Услышать и сравнить с собственными мыслями и переживаниями, найти опору своим стремлениям и утвердиться в своей правоте и непреклонности.

Хочется черпать силу и отвагу в этой взбудораженной массе искавших и обретших, слиться с ней и ощутить то же, что и она: разумом, чувствами, всем существом. Нервы напряжены, в глазах рябит при виде бурливой толпы, густо усеявшей холмы и темные улицы. В ушах рокот освободившегося ото льда моря, хочется объять его от края до края, избороздить вдоль и поперек, почувствовать себя живой каплей, которая вместе с другими несется и вздымается ввысь.

Ветер со свистом проносится по песчаным холмам. То мелкой крупой сечет лицо, то влажными хлопьями осыпает плечи. Толпа колышется, и снежинки слетают с одежды, втаптываются ногами в сырой песок, тают от теплого дыхания и темными слезами каплют со шляп и поднятых воротников. Вьется, кружится ветер по холмам, мчится вдаль и в оголтелой пляске, будто лохмотьями изорванного занавеса, опутывает церковную башенку.

Смеркается. Изредка внизу блеснет кое-где красный огонек. Из боковой улички показались всадники. Движутся медленно, нерешительно, словно не зная куда. Казаки… Едут мимо — это ясно. А все-таки кажется, что вот-вот они свернут. Оратор умолкает, глядит на всадников. Тысячи слушателей оборачиваются и смотрят на них, — горячая ненависть вместе со снежным вихрем летит в их сторону. В сумерках то там, то здесь тускло поблескивают револьверы. Слышатся гневные возгласы. Минутное замешательство, и толпа снова приходит в движение. Со всех трибун раздаются сдерживающие, успокаивающие слова. К чему напрасные столкновения? Силы надо беречь для решительной схватки, где будет дорога каждая рука, каждая капля крови и каждая искра гнева. Волнение постепенно гаснет. И снова тысячи ног приминают песчаные бугры.

Ян Робежниек почувствовал себя вдруг как-то неуверенно. Кто знает, что еще может случиться здесь, когда стемнеет. Совсем недолго блуждал он в толпе и прислушивался. С него хватит. Ничего нового, неведомого… Вынимает часы, — пусть стоящие рядом поймут, что ему некогда: конечно, он охотно остался бы, но торопится. Осторожно протиснувшись сквозь толпу, пробирается по тропинке меж двумя холмами. И, только удалившись, ощущает, какая притягательная сила в этой бурлящей массе. Может быть, вернуться, стать на трибуну — и пусть люди с напряженным вниманием ловят из его уст свободное, вдохновенное слово. Но ему ведь некогда.

Пока он спускается с холма, ветер дует в спину. А за домишками совсем безветренно и тепло. Как спокойно и приятно шагать по опустевшим улицам. Теперь уже немногие идут туда. Вечереет. Разве угадаешь, что таит в себе темнота? Трусливые попрятались в подъездах и подворотнях. Хлопают ставни. Освещенные окна задергиваются плотными шторами. Улицы темны и просторны. А ветер все не унимается. Жестяные вывески гремят. Фонари на чугунных столбах надсадно поскрипывают. Свистит, завывает ветер во всех углах и щелях.

Ян Робежниек пробирается глухими уличками. Чтобы не повстречаться с казаками. Боится?.. Нет, он не боится. Казаков он не боится. Никого он не боится. Но зачем самому нарываться. Силы надо беречь для решительной схватки. Теперь дорог каждый человек… У дверей своей квартиры он останавливается. Испытывая себя, нарочито медленно снимает перчатки. Не оборачивается, хотя ясно слышит приближающийся стук копыт. Цок-цок — доносится сквозь вой и свист ветра… все ближе, ближе. Он не смотрит туда, но будто видит: всадник с шашкой наголо… Ян хочет доказать — прежде всего самому себе, — что он не трус и не из страха сбежал со сходки. Цок-цок… Его словно опалило с того бока, где проехал всадник… Мурашки пробегают по спине. Но тут же разбирает смех. Ведь это какой-то кучер с конки ведет в поводу хромую лошадь…

Ян поднимается по неосвещенной лестнице на третий этаж. Теперь он в полной уверенности, что никого не боится. Никого.

В темной комнате третьего этажа кто-то стоит у окна, не пытаясь уверить ни себя, ни других, что ему не страшно, — это жена Яна Робежниека, Мария. В комнате тепло, но она нервно кутается в шерстяной платок. Прижавшись лбом к стеклу, вглядывается во тьму. Заслышав шум отворяемой двери и знакомые шаги, она выпрямляется, будто сбросив с себя тяжелую ношу. Облегченно вздыхая, судорожным движением касается краешком шали то одного, то другого глаза. Муж терпеть не может слез.

Широким, стремительным шагом входит Ян. Мария видит: он опять восторженный, подвижный, разговорчивый. Таким муж ей не нравится. Она сдерживается и не бежит ему навстречу.

— В темноте! Почему ты в темноте? — восклицает Ян. Оборачивается и, нашарив на стене выключатель, щелкает. Еще и еще раз. Один за другим загораются три шарика на крестообразной люстре посредине потолка. Тускло отсвечивает красная плюшевая обивка мебели, вся обстановка зажиточной мещанской гостиной. Со стены над пианино улыбается круглое самодовольное лицо Мартина Лютера. А на противоположной стороне, над диваном, в тяжелой позолоченной раме едва различим какой-то несуществующий альпийский пейзаж…

Нет, в самом деле! Он никого не боится.

— Почему ты в темноте? — повторяет Ян, будто не знает, что она боится зажигать свет по вечерам.

— Просто глядела в окно… — Она каждый вечер так лжет.

— Глупышка! — смеется Ян и усаживается на диван. — Теперь все окна должны быть освещены и распахнуты настежь.

— Ну да, чтобы опять кто-нибудь бросил камень.

Яна коробит это напоминание о случае в деревне. Но еще неприятнее ему неистребимая ненависть жены к революции.

— Ты готова тараторить об этом до гроба. Разумеется, подобный акт насилия отвратителен, его не оправдаешь. И все-таки он понятен в наше время, когда властвуют всеобщее возбуждение и слепые инстинкты. Деревенские наивны, они доверяют каждому болтуну и не ведают, на кого направить свой гнев.

— А городские лучше? Тетя рассказывает: сегодня утром на рынке обступили какого-то извозчика и давай ножами кромсать упряжь. Кричат: «Бастовать сегодня надо! Пусть буржуи пешком ходят…» Посмотрела бы я, как этот бедняк обойдется сегодня без пищи.

Примеры жены всегда наглядны. Теоретические доводы до нее не доходят. Так всякий раз она расстраивает и злит Яна. Сегодня он избегает ссоры и поэтому возвращается к прерванному разговору.

— По правде говоря, я сам был виноват. Раз уж постановили, надо было школу закрыть. Все бастуют — только одни мы пробовали еще заниматься. А что за учение в такое время?..

— Ну да — пусть дети бегают по митингам или еще где-нибудь… Что хорошего в этих сборищах? И так с ними сладу нет. А теперь и совсем озвереют.

Она садится спиной к пианино, вытягивает ноги в расшитых туфельках, упирается локтями в колени и наклоняет вперед свою хрупкую фигурку с заметно располневшей талией. Ян никак не может отвести от нее глаз, чувствуя, как поднимается в нем обычное презрение к ее тупости да и вообще к ней…

И снова по привычке начинает говорить, хотя отлично понимает, что убеждать бесцельно. Стараясь не глядеть на нее, все же видит, как жена беспомощно ерзает на стуле, мучается и краснеет. Но он должен ей объяснить. В ушах все еще слышится гомон толпы. Всеми нервами чувствует он ее возбуждение, глаза его блестят. Нужно высказать все, чтобы стереть память о прежнем и утвердиться в настоящем. Ян еще не представляет ясно, не знает, только предчувствует назревающую в нем перемену. Он снова охвачен беспокойством. И самому любопытно, куда оно опять его заведет… С возрастающим интересом вслушивается в собственные слова.

Разумеется, философствует Ян, тот случай в деревне очень неприятен. Обида до сих пор не улеглась. Однако не в личном оскорблении суть. Она коренится гораздо глубже. Он ведь в принципе враг всякого насилия. Освободительное движение никого не освобождает, раз оно отрицает свободу личности. Революционное движение масс есть только иллюзия силы, если оно способно расти лишь вширь, а не вглубь. Власть толпы не сила, а насилие. Толпа сама по себе — олицетворение насилия. Толпа — это наиболее точное и верное определение насилия…

Именно такова толпа, которая задела и оскорбила его. Кучка мужиков, руководимая голым инстинктом мести и насилия. Рабы, вырвавшиеся на свободу, давшие волю своим давно подавленным инстинктам, из которых инстинкт разрушения самый сильный. Но есть и другая, одухотворенная, движимая воодушевлением масса. Каждый в ней не только чувствует то же, что и все, но и знает, желает того же, что остальные. К такой влечет его, как к животворному источнику неиссякаемой силы и вдохновения. Не жалким трусом приехал он сюда, чтобы прятаться в комнатке на третьем этаже у родственников жены. Он будет выбираться из топкого болота на чистую, глубокую воду. Вот зачем он здесь!

— Да, да, да! Гибнут один, и другой, и третий. Смельчаки, чересчур приблизившиеся к обрыву. Но возможна ли борьба без жертв? Кто побеждал в бою, думая о жертвах, о собственной жизни? Да, да! Жена и родители… А у кого нет жены и родителей? «Кто ради меня не покинет отца и мать, тот недостоин меня…» Если каждый будет оглядываться назад, тогда напрасны все жертвы и все усилия…

Охваченный блаженным восторгом, Ян умолкает. Он и не подозревал того, что все так созрело и оформилось в нем. Сомнения долгих скучных дней, бред бессонных ночей рассеялись, словно болотный туман под лучами солнца. Воодушевление масс бурлит в его жилах, пружинит мускулы, светится во взоре.

Но Мария слепа к восторгам мужа. Скривилась, глаза тупо уставились в паркет, губы дрожат.

— Зачем тебе бороться? У тебя ведь всего вдоволь! Разве мой отец не в состоянии обеспечить нас всех?

— «Не единым хлебом жив человек»! — резко бросает он в лицо глупой, упрямой женщине, которая все эти дни не решается высунуть нос на улицу. — Не пытайся удержать меня на привязи. Я не намерен сидеть в углу, как баба, в то время, когда столько дела, а рук так мало.

— Да разве тебя кто-нибудь зовет? По-моему, за тобой никто не приходил!

Ян громко хохочет, чтобы скрыть, как больно задело его простодушное замечание жены.

— Зовут каждого, кто способен слышать, чувствовать, мыслить. Призывным звоном пронизаны эти великие дни…

Он встает и вызывающе смотрит на жену. Мария тоже медленно поднимается. Страх застыл в ее глазах.

— Ты опять уходишь? Не ходи, прошу тебя. Мне одной так страшно.

Он презрительно кривит губы. Однако спохватывается и меняет тон.

— Я ненадолго. Ты ведь знаешь, завтра или послезавтра за нами приедут. Хочу повидать Мартыня. Возможно, и он поедет.

Мария грустно качает головой. Знает, что ей не отговорить, не удержать его. Она снова тяжело опускается на стул, низко склоняет голову.

Ян Робежниек спускается по лестнице. По правде оказать, о поездке домой и о Мартыне у него случайно сорвалось с языка. Но раз подумал об этом, надо придерживаться сказанного и непременно повидать брата. Теперь это кажется ему необходимым и по другой причине.

В одиночку и группами возвращаются люди со сходки. Слышатся оживленные разговоры, смех, шутки. У всех такой вид, будто грелись они у пылающего костра. На улице метет вьюга. Но Яну нипочем, ведь каждая складка пальто еще хранит тепло.

Теперь до квартиры Мартыня можно добраться без труда. Конспирация почти не соблюдается. Да и кто запомнит все квартиры, где происходят нынче собрания. Пришлось бы нанять всех шпиков мира, чтобы уследить, подслушать и донести куда следует. От одной такой мысли Яну становится весело. Он поднимает воротник пальто и засовывает руки в карманы. Пусть ветер дует в спину! Пусть кружат снежные вихри!.. Ему легко и приятно оттого, что он вырвался из дому, от вечно угрюмой и озабоченной жены и сейчас попадет в оживленное, интересное общество.

Но общество совсем не велико. Мартынь да еще один. Мартынь греется, прислонившись спиной к печке. Незнакомец, в застегнутом до подбородка пальто и в шляпе, сидит за столом. На столе чайная посуда. Один стакан полный, а в другой налит лишь настой. Налит и забыт. На тарелке надкушенный бутерброд. Им некогда. Они спорят — как всегда. Минуты не проходит без пререканий.

Ян садится на кровать. Сидит тихо, наблюдает и вслушивается. Обоих он видел сегодня на песчаных холмах, каждого на своей трибуне, и рад, что здесь они совсем иные. Там — звонкие речи, размашистые движения, преисполненные силы и уверенности. Здесь — они поникшие, с охрипшими, глухими голосами… Ему приятно видеть их такими…

Мартынь после каждой фразы подносит руку к горлу, стараясь откашляться. Но от этого голос становится еще более сиплым. Видимо, разговор утомляет его, причиняет страдание. Однако он не смолкает, пытаясь доказать свое. Впечатление такое, будто усталость и боль ему нипочем.

— Теперь у нас праздник. Скажу даже больше — сплошное веселье и хороводы. Никто уже не довольствуется тем, что послушает одного или двух ораторов. Знаем, знаем: слова — те же дела! Свободное революционное слово способно вдохновить, объединить. Однако слово не может вечно заменять дело… Вот что меня тревожит.

— Что именно? Разве не было уже дел и не будет их еще? — Собеседник переводит дыхание и откашливается. Это не человеческий кашель. Похоже скорее на собачий лай. — Ты хочешь сказать, что в праздничной сутолоке погибли все те… В водовороте веселья пали жертвами те, которых революционная масса считала мучениками и пророками.

— Да, именно так: мучениками и пророками. И этого я тоже боюсь. Мученики и пророки не нужны тем, кто сознает свою силу. Мученики и пророки появляются лишь там, где бессильная, угнетенная и доведенная до отчаяния толпа рабов ждет освободителя. Разве тебе неизвестно, что мученики и спасители не от мира сего?.. Наши павшие борцы — совсем другое! Рабочая масса! Что может быть у нее общего с темной толпой, охваченной религиозным дурманом, оглушенной фанатизмом?

Собеседник едва касается губами наполненного стакана, но тут же порывисто отставляет его в сторону.

— Известные черты присущи толпе во всех случаях. Я не хочу говорить о мучениках и пророках…

Кашель снова прерывает его речь. Яну неприятно, что Мартынь пользуется случаем, чтобы перебить противника.

— Я уверен: ты не то хотел сказать… В конце концов социалисту, хочет он или не хочет, придется отказаться от библейских сравнений, отбросить нелепые верования в особую избранность своего народа. К сожалению, многие пытаются убедить себя в том, что они мученики и пророки. И вместо веры в собственные силы прививают массам вредную надежду на освободителей и спасителей извне.

— Нет. Не кто-то извне, а самые лучшие, отважные из народа… — Говорящий коротко откашливается и не дает перебить себя. — Масса ищет не спасителя, а живой пример. Еще никогда никому не удавалось завоевать ее одними теоретическими формулами и научными объяснениями. Массе нужны наглядные, убедительные примеры, их она ищет.

— И только их. Мы ее толкаем на это, в то время как нам особенно следовало бы помочь ей осознать то, до чего сама она дойти еще не в состоянии, а не поддерживать ее заблуждения. Организованные трудящиеся в городе начинают понимать значение социалистической борьбы. Но они только часть народа, и притом небольшая. Поглядите на огромную толпу малосознательных и несознательных. Социалисты придут и сделают! Черная сотня придет и разрушит!.. Спаситель и разрушитель! И все извне…

— Что ты этим хочешь сказать? — волнуется собеседник. — Никогда, ни в одной революции несознательная масса не бывала руководящей силой. Всегда и всюду во главе был небольшой, сплоченный отряд передовых борцов. Именно на них следует опереться. Они идут впереди и тянут всех за собой…

Мартынь отмахивается. Подходит к столу, наливает стакан и залпом выпивает. Потом возвращается на прежнее место.

— Все нелепица, вздор! Мы воображаем, что тянем кого-то, но не замечаем, как нас самих тянут. После первого толчка мы еще скользим по инерции на ровном месте. А случись на пути гора или круча? Что тогда? Несомненно так случится! Разве теперь кому-нибудь не ясно, что оглушенное первым ударом и растерявшееся правительство начинает уже приходить в себя и собирает силы. Романтическим восторгам, видимо, должен прийти конец. Отдельные террористические акты — лишь героические жесты в большой драме. Слава и вечная память павшим борцам. Но не в мертвых, а в живых сила, будущее революции. Исход освободительной борьбы зависит не от отдельных героев, а от мощи всей массы. Нам угрожают тысячи штыков и пуль; в противовес им нам необходимо иметь на своей стороне тысячи сознательных и устойчивых людей.

— Я думаю, что организация масс и является единственной целью, ради которой мы выступаем. Разве и сегодня, и вчера, и раньше — мы трудились ради иной цели? Разве вся наша пропаганда и агитация, а в конце концов и вся организаторская деятельность от начала до конца не служат той же единственной цели? Что же ты защищаешь и против чего возражаешь? Против всей системы или против отдельных методов работы? Быть может, против самой сути нашей пропаганды? Нужна ясность. Мы должны знать: стоим ли мы в одном ряду, как товарищи, или мешаем друг другу.

Ян слушает и не может понять, о чем они спорят. Но в известной мере он даже рад. Оказывается, не его одного, как он думал, терзают сомнения. Он как бы вырастает в собственных глазах… Приходят еще двое. Один совсем молоденький, в гимназической фуражке с отодранным гербом. Другой — худой, со свалявшейся бородкой, видимо недавно освобожденный из тюрьмы.

— Да, ясность нужна, — веско произносит Мартынь. Глаза его, привыкшие разглядывать толпу, скользят по комнате, не задерживаясь ни на ком из присутствующих. Ян исподтишка наблюдает за братом и видит, что взгляд его наконец остановился на портрете Лассаля. — Впрочем, не всегда громкие, веские слова вносят ясность. Трибуна вынуждает нас говорить громко и смело. Но ради правды, ради нашего великого дела нам следовало бы хоть на миг замолкнуть и призадуматься.

Стоящий у стола проверяет, все ли пуговицы пальто у него как следует застегнуты. Он глядит на заросшее лицо собеседника и с видимой досадой пожимает плечами.

— Куда ты клонишь? Не начать ли и нам пропаганду индивидуалистического самосозерцания, философской рефлексии и пессимизма? И это сейчас, когда силы мобилизованы и массы готовы к последнему решительному удару, от которого рухнут остатки старого строя?

— О чем вы спорите? — спрашивает юноша. Но никто его не слушает.

— Массы готовы к последнему удару, я это тоже признаю. — Взгляд Мартыня по-прежнему неподвижен. — Тут-то и главная ошибка. Легко сказать: последний удар. Гораздо труднее сознаться, что мы говорим неправду. Кто из нас уверен, что этот удар будет последним? Кому неизвестно, что борьба еще у истоков, — может быть, в разгаре, но никак не на исходе. Старая власть дезорганизована, но не уничтожена, она собирает силы быстрее и уверенней, чем мы. Кто этого не видит? Не для решающего удара должны мы готовить массы, а для организованной, длительной схватки. Не искусственно раздувать пламя романтических восторгов, а правдиво показывать действительное положение вещей. Надо воспитывать настойчивость, терпение, готовность к жертвам и выдержке в борьбе, исхода и сроков которой никто не может предвидеть. А что делаем мы? Товарищи, что мы делаем? Я не хочу сказать, что наша пропаганда неверна в своей сути. Не буду спорить ни о системе, ни об отдельных методах. Но нам чего-то недостает — это мы все чувствуем. Порой романтические порывы могут увести в сторону от реальной действительности. И ох как горько это отомстит за себя.

— Одно воодушевление толпы еще ничего не дает, — порывисто замечает юноша. — Нам нужна дисциплинированная вооруженная сила.

— Она тоже необходима. Однако разрозненных маленьких летучих боевых дружин недостаточно. В отдельных случаях значение их неоспоримо. Но беда в том, что в массе укореняется неверный взгляд. Ее приучают полагаться на вооруженные дружины и забывать, что она сама — решающая сила… В действительности тот же культ героев и спасителей, только в несколько расширенном виде. Спаситель и вера в него…

Товарищ с досадой отталкивает локтем стакан и встает.

— Ты говоришь о реальной действительности. Где она? Почему ты нам ее не покажешь? Я не вижу ничего реального в твоих речах, я слышу только сетования усталого, раздраженного пропагандиста. Это пессимизм, расстроенные нервы, сомнение, малодушие. Да, малодушие, товарищ Мартынь! И не мне бы говорить тебе… Подумай сам. Как все это иначе назвать?

В разговор вмешивается бледный человек с бородкой. Губы у него дрожат. Он заикается — слов почти не разобрать. Вероятно, тюрьма надломила его не только физически, но и духовно.

— Напрасно ждать, что массы целиком или хотя бы в большинстве согласятся идти на жертвы… Массы можно увлечь только практическими лозунгами. Кусок хлеба и мяса для них значит больше, чем самая яркая идея.

Мартынь вновь озирает комнату.

— Яркая идея… Самопожертвование… всегда и всюду одно и то же. Сектантство, верования, пророки. Мученики и спасители.

— Однако ведь и ты с нами. Проповедуешь то же, что и мы… Как это назвать? Разве мало вносится дезорганизации извне? Неужели мы уже докатились до того, что сами создаем трения и разлад внутри? — Голос говорящего совсем осекся. Он даже не откашливается и, шагнув к двери, останавливается, как бы поджидая остальных.

Ян чувствует неловкость. Будто и он в какой-то степени виновен в разногласиях, так резко вспыхнувших здесь. Он встает и пробирается к двери. К его удивлению, Мартынь идет следом.

Некоторое время они шагают молча.

— Тебе, может быть, неприятно… — начинает Ян. — Конечно, неприятно, что я опять о том же. Но, мне кажется, это тебе же на пользу. По-моему, ты сам еще не уяснил себе… Скажи, как это с подобными сомнениями и скептицизмом ты еще способен выступать? И как выступать! Я видел тебя сегодня на холмах… Толпа ловит каждый твой жест, каждый взгляд. Ты можешь вести ее, куда хочешь. В словах твоих такая убежденность, такое воодушевление… И вдруг? Как это понять? Что за двоедушие? Сегодня или, может быть, раньше появилась эта трещина? Как ты сам смотришь на свое поведение? И как должны расценивать его твои товарищи? Долго ли ты думаешь так лавировать?

Ян расспрашивает с интересом, но без волнения. Единственное, что заставляет голос его дрожать, это прорвавшееся наружу любопытство и мелочное злорадство по случаю того, что этот уравновешенный, непреклонный и гордый человек, его старший брат, теперь тоже мечется в вихре сомнений, не находя выхода. Ничто так не усиливает сознание собственной силы, как слабость другого.

Взглянув при свете фонаря в лицо брата, Ян умолкает. По всему видно, что мысли Мартыня витают где-то далеко. Возможно, он даже не слышал его. Попросту не замечает, что младший брат идет с ним рядом… Ян с досады стискивает зубы.

Мартынь ежится и машинально поднимает воротник пальто.

— Северный ветер… — бормочет он на перекрестке, увертываясь от бушующего снежного вихря. Теперь и с подветренной стороны поземкой наносит снежные гребни. То и дело ноги погружаются в мягкий снег, к подошвам липнут тяжелые комья. Камни мостовой обледенели, стали скользкими.

«Северный ветер…» Что он этим хочет сказать? Ян сбоку поглядывает на брата. Сомнений нет… Мартынь даже не замечает, что кто-то идет с ним рядом. И Яна вновь охватывает давнее ощущение. Как в те дни, когда он, беспомощный юнец, шел рядом со старшим братом, знающим свою цель и поэтому смелым и сильным.

Ян старается думать о другом, но не может. Интересно, далеко ли собрался Мартынь. Ян искоса смотрит на брата. Тот все идет… и вот они уже на пороге квартиры.

Хорошо, что Мария пошла к тете. Деверя она терпеть не может. Чувствует неодолимое отвращение к этому чуждому, мрачному, как ей кажется, подозрительному и злому человеку. Но Мартыню безразлично. В пальто и шляпе садится он на диван. Налипший на сапогах снег тает. На паркете две темные лужицы… Хорошо, что нет Марии.

Ян старается усидеть спокойно на табурете у пианино.

— Мы собираемся вернуться в деревню, — начинает он. — Завтра или послезавтра лошади будут здесь. Мейер уже предупредил. Может быть, ты поедешь с нами?

Мартынь делает вид, что не расслышал. Ян хмурится. И тут Мартынь вдруг отвечает на вопрос, о котором спрашивавший уже давно забыл.

— Как понять?.. Понять легко. Но одно лишь представление не дает ни ясности, ни точности. А главное — представление не способно соединить мысль и слово, познание и мечту. Мы люди переходной поры. Мы — те, которые возомнили себя вожаками, и те, кого нужно вести, — словно склеены из двух частей. Рассудок твердит одно, инстинкт требует другого. Мы можем и так и этак. Путы старого мира въелись по самые кости и мешают нам идти иным, новым путем.

— Пессимизм старости, — ухмыляется Ян. — То есть я хочу сказать: переутомление. Тебе нужно отдохнуть, Поедем с нами в деревню.

— Отдохнуть, говоришь? В такую пору, когда все струны натянуты до предела!.. Может быть, я и поеду с вами. Но не отдыхать, а потому, что в деревне работы больше, чем тут, а людей не хватает. Здесь массы в известной мере организованы, у них дисциплина. Там — нет ничего. Только случайная толпа, которую первый порыв ветра развеет, как сухую мякину.

Ян качает головой.

— Не забывай, что в такое время масса растет, как лавина. Борьба — самый лучший организатор. Если бы ты ближе познакомился с движением в деревне, ты не говорил бы так. Приезжай и увидишь, чего мы добились единодушием и энтузиазмом.

Мартынь отмахивается.

— Костер из соломы… На ветру быстрее сгорает… — Заметив над пианино портрет Лютера, он поднимается, чтобы поближе рассмотреть его. «Верую в это и отречься не в силах!..»[2] Внезапно Мартынь выпрямляется — как будто он на трибуне. И опять никнет. — Так может говорить тот, у кого за спиной в виде опоры абсолютная истина. Тот, кто верит, что пророки и мученики приносят народам избавление и творят историю… — Он облокачивается на пианино и долго смотрит на брата. — И тебя я видел там, на холмах. Хорошо, что видел. Чем неуверенней и трусливей человек, тем большая толпа нужна ему, чтобы заглушить сомнения.

— В чем, собственно, ты сомневаешься? Что с тобой происходит?

— Со мной? По сути дела ничего. Да, может быть, переутомился, нервы расстроились. Два дня не имел возможности присесть или хоть бы прислониться к стене. Три ночи без сна. Но это еще ничего. Не один я так. Мы не жалуемся, знаем, что берем на себя и чего от нас требует время и долг наш. Я никогда не отступлю от того, чему посвятил себя, потому что отступить не могу. На трибуне, видя тысячи устремленных на меня глаз, я чувствую себя примерно так же, как этот: «Верую в это и отречься не в силах». Будто не я, а она, тысячеголовая масса, говорит моими устами. И все, что я произношу, — их наболевшие, годами лежавшие под спудом, невысказанные мысли. Голос толпы… А я только эхо, отзвук и отблеск, отражение и тень. Они приветствуют не меня, а свои ожившие мысли, свои сокровенные надежды и чаяния. Как могу я колебаться, если они не знают сомнений? Если им кажется, что до всего рукой подать, не сегодня достанешь, так завтра.

Ян еще пробует улыбнуться.

— Нервы у тебя не в порядке.

— Да, но почему не в порядке? Потому, что с каждым днем я все яснее вижу огромное несоответствие между нашими радужными надеждами и ничтожными возможностями. Между нашим воодушевлением и теми трудностями, которые встают на пути к достижению цели. Мы живем мгновением, сегодняшним днем. Наш восторг порожден теоретическими догмами, идеалистическим самовнушением. Нет в нас настоящего боевого духа и умения. На каждом шагу твердим мы — борьба, борьба… А представляем ее только как последний натиск, мгновенный штурм, который, конечно, потребует жертв, но зато сразу преобразит все. Мы и думать не желаем о том, что нас могут разбить и закабалить еще больше. Страшимся длительной борьбы. Как бы нас не раздробили и не растоптали поодиночке. Инстинктивно цепляемся друг за друга, потому что наша внутренняя связь, организация и дисциплина не настолько крепки, чтобы рухнуть вместе с нашей гибелью. Мы еще очень слабы, чтобы завершить великую социальную борьбу. Мы люди переходной эры. Мы только ставим вехи, прокладываем путь. Самим нам не ступить на обетованную землю.

Ян бережно берет его за локоть.

— Поедем с нами в деревню.

— Может быть, и поеду… — Тут он с силой отталкивает руку брата. — Я знаю свой долг. Нужны и те, кто прокладывает путь. Никогда еще не имели они такого значения, как теперь. Я пойду туда, где наши силы слабее, где меньше всего надежд на победу.

— В качестве героя или мученика… Соответствует ли такое решение твоим убеждениям?

— Мои убеждения тут ни при чем. Воля массы — наша ноля. Мы — орудие в ее руках. Что пользы, если бы я стал показывать каждому то, что вижу сам?

— Раз ты думаешь, что впереди не победа, а поражение, не обязан ли ты открыто сказать об этом? Остановить, предупредить…

— К чему это поведет? Думаешь, они услышат то, чего не хотят слышать? В конце концов нечего беспокоиться и волноваться. Одними речами да воззваниями массу не подготовить к решающему бою, который увенчается победой. Надо пройти все ступени борьбы, пережить все стадии подъема и упадка, крушения и нового взлета. Масса должна переплавиться, очиститься и закалиться — стать твердой, как сталь. Как меч, рассекающий броню. У массы всегда верный инстинкт. Отдельный человек может ошибиться, все вместе — никогда! Ошибки и заблуждения — все приближает общество к цели, формирует сознание и прибавляет силы.

Эта схватка будет самой ожесточенной из всех происходивших до сих пор. Но не последней! Ни в коем случае! И все-таки незачем уклоняться от нее, ибо она подготовит нас к еще более суровой и яростной битве, где решится все то, что теперь тщетно пытаемся мы разрешить.

Нам нечего терять… Что значит одна, десять или сто человеческих жертв по сравнению с жизнью всего трудового народа? Мы — капли в море. Капли могут испариться, но море остается и вновь впитывает влагу. Оно существует само по себе. И солнце, и ветер, и земля — все служит ему.

Мартынь вдруг замечает Марию, которая уже давно стоит в дверях и слушает. Губы ее плотно сжаты, лоб нахмурен.

Тень тяжелых раздумий и забот исчезает с лица Мартыня. Приветливая улыбка делает мягче и моложе его обветренное суровое лицо.

Он слегка толкает Яна.

— Гляди. Твоя жена… Душа радуется, до чего искренне она ненавидит меня. И не пробует скрыть, притворяться, как другие. У тебя замечательная жена, Ян… Добрый вечер, невестка! — Он берет ее маленькую, холодную руку и крепко пожимает. Не отпуская, притягивает к себе и разглядывает со всех сторон. Смеется. — Рука? Это же тень руки, а не рука.

Недовольно дернув плечом, она отстраняется. Туже стягивает шаль, будто Мартынь принес сюда холод с улицы. Нервно моргая, она смотрит на Яна.

— Может быть, ты пойдешь ужинать? Уже полчаса, как мы тебя ждем. Все остывает.

— Да, но пригласи же и Мартыня.

— Да, да! — смеется Мартынь. — Я с удовольствием у вас поужинаю.

Она кривит рот, пытаясь улыбнуться, но не может вымолвить ни слова. Этот большой, грубый человек вечно насмехается над ней, дразнит. Один вид его неизменно раздражает ее.

— Ну, оставайся, — примирительно говорит Ян.

— Не стоит! — Мартынь качает головой и смотрит на часы. — Не беспокойтесь. Не такой уж я нахал. — Он впервые за весь вечер внимательно осматривает комнату. Снова вглядывается в портрет Лютера, хитровато улыбается. — Этот любил покушать… Таким к лицу исправлять религию. Все-таки занятие… А теперь извините. Спокойной ночи.

Мартынь удаляется решительным шагом, стуча каблуками по полу. На том месте, где он сидел, остаются на паркете две темные лужицы.

С уходом Мартыня у Яна пропадает весь интерес к злободневным темам. Он снова погружается в скучные семейные будни и досадует на жену. В таких случаях она кажется ему единственной виновницей всех его треволнений.

— Так и не пригласила! — Заметив, что жена внимательно рассматривает мокрые следы на полу у дивана, он еще пуще раздражается: — Ах, паркета тебе жалко! Белой скатерти и салфеток! — Сплевывает и сжимает кулаки. — Ты выгоняешь моего брата. Мещане и подлецы! Где были мои глаза, когда я связался с такими?.. Ну говори, отвечай! Чего стоишь, как немая!

Она хотела бы ответить, но голос не повинуется ей. Наконец она с трудом произносит несколько слов:

— Я его боюсь… Он такой дикий и жестокий.

— Ах, кланяться не умеет, ручки целовать и комплименты говорить. Да, этого он не умеет! Прошли те времена… Дождетесь вы… Самих вас втопчут в такую вот грязь!

Мария сдерживает слезы.

— И тебя… Тогда и тебя тоже…

— Меня? — Ян чуть не подпрыгивает. — Меня? Ха, ха… Что общего у меня с вами? Я рабочий и всегда шел с рабочими. Довольно я терпел. Теперь берегитесь!

Ян хватает пальто и, пытаясь надеть калоши, сердито ударяет ногами об пол. Мария заламывает руки и выходит на середину комнаты.

— Куда ты пойдешь? Останься! Мне так страшно, когда тебя нет…

Но Яна слова жены взвинчивают еще больше. Теперь он знает, где его место и что ему делать.

— Дождетесь вы у меня! Втопчут вас в грязь!..

Выбегая из комнаты, он со всего размаха хлопает дверью. Весь дом содрогается от сильного удара.

2

Они выезжают на рассвете.[3]

Сытых лошадей Мейера трудно сдержать, заставить идти шагом. Кучер, откинувшись, натягивает вожжи, намотав их на руки. Его, деревенского жителя, раздражает, что подковы так громко стучат, привлекая внимание случайных прохожих. Вообще в городе он чувствует себя неуверенно. Чего только не наслышишься в деревне про город: там всего можно ждать. Вот ведь — останавливаются, пялят глаза и невесть что думают. Может быть, принимают за подозрительных беглецов… Кучер исподлобья оглядывает каждого встречного и, чертыхаясь про себя, изо всех сил сдерживает лошадей.

Даже слабый стук копыт на пустынной улице кажется особенно громким. Ни одной подводы, ни одного извозчика. Не видать ни конки, ни рассыльных с тележками, никого. Шершавый, заиндевелый провод протянут сверху поперек улицы; воробьи чирикают на нем. Прохожих совсем мало. Они жмутся к тротуарам, лишь изредка кто-нибудь перебежит дорогу.

За высоким дощатым забором высятся огромные фабричные корпуса, закопченные здания с четырьмя рядами окон. Но теперь там уже не видать того неустанного движения голов, рук и тел, которое прежде не затихало с шести утра до шести вечера. Потухшая труба одиноко торчит, будто поднятый к небу закоченевший палец; на самой верхушке ее развевается на ветру красное знамя. Из котельной не вырываются белые клубы пара; единственное окно на самом верху четырехугольной дощатой вышки запотело и затуманилось, будто заплаканный глаз. Дальше стоят параллельно друг другу три массивных здания с большими, почти во всю стену окнами, сквозь которые виднеются железные балки, черные, смазанные маслом, неподвижные стальные оси, катушки и застывшие гладкие ремни. Из конца в конец тянется просторный пустой коридор. Первый луч солнца, перебравшись через крышу соседнего деревянного флигелька, скользит по полу и, задев брошенный кем-то молоток, вспыхивает яркой искоркой. Всюду пусто и до жути тихо, как бывает в первый день праздника. Уже третью неделю фабрика стоит.

Железная дорога. Переезд с обеих сторон открыт. На той стороне трое мальчишек затеяли на рельсах игру. Сторожка на замке, ступеньки запорошены снегом. На подоконнике грустно поникла неполитая фуксия. Рядом с ней лежит, свернувшись на солнышке, кошка и равнодушно щурится на проезжающих. В нескольких шагах от переезда брошенный, занесенный снегом паровоз с открытым, пустым товарным вагоном. Лошади пугаются и шарахаются в сторону. Раздраженный кучер так натягивает вожжи, что лошади подымаются на дыбы и слышно, как звякают удила.

Палатки на рыночной площади забиты досками. Неподалеку церковь с зеленой башенкой. Там виднеется колокол. Сегодня воскресенье. Но ясно, что как на прошлой неделе сюда никто не приходил, так и сегодня не придет… Все больше и больше людей идут туда, куда они шли и вчера и позавчера…

Мощенная брусчаткой улица остается позади. Колеса с грохотом катятся по неровному булыжнику предместья. Не нужно больше сдерживать лошадей. Почувствовав волю, они бегут рысью, но вскоре сбавляют прыть. Стертые подковы скользят по липкой грязи и подмерзшим кочкам. Повозка подпрыгивает и грохочет.

Яну и Марии удобно на пружинном сиденье. Мартынь примостился на передке, напротив них. Он то и дело сползает вперед, но успевает вовремя удержаться на месте, чтобы не задеть невестку. Он в легком пальто и шляпе. Резкий ветер румянит его смуглое лицо и щиплет пальцы. Но он весел и разговорчив. От этого и остальным легче на душе.

— Когда же последний раз я был на лоне природы? — тщетно старается припомнить Мартынь и, покачав головой, усмехается. — А ведь на самом деле недурно. Особенно в такую погоду, когда от ветерка приятно горят щеки. Не правда ли, невестушка?

Мария все время старается прикрыть левую щеку краем теплого вязаного платка. Носик ее, обычно бледный, стал теперь пунцовым. Укутанная в шубу и платки, она выглядит беспомощной и милой, как ребенок. Быть может, поэтому Мартынь глядит на нее так приветливо и старается развлечь разговором. Но она все еще смущается и как будто побаивается его.

— Холодно, — недовольно говорит она. И еще больше отворачивается в сторону. От ветра или от Мартыня? Как знать… — Так далеко ехать в такую стужу просто мучение… — Она вздрагивает. — Зачем им понадобилось останавливать железные дороги? Только мучают людей. Какой в этом смысл?..

Ян незаметно толкает ее в бок. Мартынь смеется.

— О, и в поездах всякое бывает! Со мной такое однажды приключилось — в январе. Мороз был пуще теперешнего. Ехал я на буферах от Рамоцки[4] до Валмиеры.

— На буферах? — Мария поворачивает к нему голову. — Разве это мыслимо? Неужели в вагонах совсем не было мест?

— Место нашлось бы, да мне нельзя было. В вагоне на полке я кое-что вез. И мне показалось, что в Цесисе сели два субъекта, которых интересовал мой багаж.

— Как же так? — удивляется Мария. — Тогда тем более вы сами должны были следить.

— Разумеется. Но дело в том, что я страшный трус. Мне почудилось, что я сам нужен им, пожалуй, больше, чем мои вещи.

Мария в недоумении смотрит на Яна.

— Прокламации? — спрашивает Ян.

— К счастью, они просчитались, — продолжает Мартынь. — Билет у меня был до Стренчей, а сошел я в Валмиере. Вещи мои вынес крестьянин вместе со своими пустыми ведрами из-под масла. Потом мне рассказывали, что в Стренчах поймали какого-то управляющего имением, который был чем-то похож на меня. Он вез контрабандные папиросы, без бандероли.

Братья смеются. Мария недоумевает, что тут смешного. Полиции она боится и по доброте сердечной никому не желает попасться ей в лапы.

— А что ему было за эти папиросы?

Мартынь с усмешкой кивает Яну.

— Я думал, она спросит о том, как я вывернулся с прокламациями. Но управляющий с его папиросами ее больше интересует. Понятное дело, свои всегда ближе…

Ян кривится. Не впервые жена компрометирует его перед социалистами. У нее нет ни малейшего понятия ни о социал-демократах, ни о революции. Иная деревенская баба больше смыслит в политике. И снова Ян по привычке предается размышлениям о том, как прекрасно было бы, женись он на образованной социалистке. И что бы он тогда только не делал…

Тут для его фантазии широкий простор, и он охотно предается мечтам. Настолько забывается, что не слышит, как Мартынь шутит с Марией, не видит, что та понемногу делается смелее и болтливей. Не замечает он ни запорошенных снегом полей, ни по-своему привлекательной равнины с песчаными буграми и порослями можжевельника.

Мартынь опускает тяжелую руку ему на колено, и только тогда Ян приходит в себя.

Кучер, обернувшись, взволнованно говорит что-то и кнутовищем показывает вперед.

Приблизительно за версту от них с пригорка, сквозь поросль можжевельника, навстречу им движутся всадники. Драгуны — это видно издали по фуражкам. С пригорка спускаются шагом, а внизу переходят на рысь. Еще минута, и всадники уже настолько приблизились, что можно различить едущего впереди офицера, а за ним двадцать шесть солдат. У четверых в поводу по одной оседланной запасной лошади. Сердце Яна забилось учащенно. Никогда никому он не признавался в том, что боится полиции и солдат так же, как его жена. Искоса взглянув на Мартыня, видит, что тот сидит совсем спокойно и только чуть подрагивающие складки вокруг сжатых губ выдают внутреннее волнение.

Теперь уже совсем близко. Видно, как у офицера на груди болтается на шнурке пенсне. Кобура револьвера расстегнута, красные, замерзшие руки судорожно натягивают поводья. У одного из солдат лицо все в копоти, а у другого рука забинтована до локтя.

Кучер сворачивает в сторону, понимая, что драгуны дороги не уступят. Лица у них мрачные и злые. На проезжих смотрят подозрительно. Сидящие в повозке чувствуют на себе недобрые взгляды. И у них такое ощущение, будто вот-вот случится что-то страшное.

Щуплый офицерик, совсем юнец, нервно натягивает повод. Конь упрямится, не хочет остановиться. Почти одновременно кучер придерживает своих лошадей. Передние солдаты подъезжают к офицеру. Сзади доносятся ядовитые насмешливые выкрики. Колючие взгляды словно ощупывают проезжих. Кучер в замешательстве козыряет.

Конь офицера никак не успокоится. А сам он, пока рука перебирает поводья, пристально, одного за другим, разглядывает седоков в экипаже. В его близоруких, водянистых и усталых глазах тоска и презрение. Из трех мужчин только Мартынь спокойно выдерживает этот взгляд, и у него самого в глазах вспыхивают искры. Но офицер между тем уставился на Марию. В ее озябшем, беспомощном лице ребенка есть что-то такое, от чего в глазах офицера гаснет злоба, выражение лица смягчается, на губах появляется подобие улыбки, а рука тянется к козырьку.

Всадники отъехали. Лошади трогают сами. Кучер облегченно вздохнул, обернулся и невольно сжал кулаки.

— Проклятые! Все рыщут по дорогам. И наши тоже хороши. Ни одного не надо было упускать. Охранники баронские. Кровожадные псы!

— Что ты мелешь, Звигзне! — сердито одергивает его Мария.

— И не говорите, барышня! — Он еще никак не может привыкнуть, что Мария вот уже больше года не барышня. — Если б вы в последнее время жили в деревне, вы так не говорили бы. Бароны разъезжают с винтовками, даже у баронских дочек за поясами револьверы. А эти их охраняют… Каждую ночь волокут кого-нибудь в дом к приставу. Крики и стоны за версту слышны. А эти охраняют…

— И сейчас все продолжается?

— Сейчас уже нет. — Звигзне зажимает кнутовище меж колен и снимает рукавицы. — В прошлую пятницу все охранники собрались в имении. В окрестностях бароны заметили чужих и ждали нападения, боялись, что замок подпалят, — слух такой прошел. Но те убрались, как только загорелся дом пристава. Самого его пристрелили — дня два, как бревно, провалялся он на пригорке, пока не приехали и труп его не забрали. А еще двух сыщиков и двух урядников в Видземе увезли — уж наверно и они не будут больше поганить землю.

Мария тяжко вздыхает.

— О звери, звери! Одни не лучше других… Ужас!

— У вас там имение уцелело? — спрашивает Мартынь.

— Где там… Я уже барышне рассказывал. В воскресенье вечером спалили. Сказывают, собралось со всех концов тысячи три народу. С винтовками, с револьверами, настоящее войско. Палили до самой полуночи. Сам я не видел, а говорят, что и бомбы у них были и одна пушка. Бароны да десяток драгун отстреливались до последнего. Только когда уже крыша задымилась, пустились наутек. К Даугаве улизнули. Никто и не заметил. До пяти утра по всей волости виднелось зарево. Я в то время домой возвращался: посылали меня в озолское имение с письмом. Так и не передал: дружинники по дороге отобрали. Они теперь во всех корчмах, на всех перекрестках выставили свои посты.

— А дом наш уцелел, — рассказывает Мария Мартыню. — Папы во время поджогов дома не было.

— Управляющий хитрый. — Звигзне смеется. — Все время на Карлинской мызе отсиживается. Двенадцать лошадей, — езжай, кто хочет! Хлеба, мяса дает каждому, кто ни попросит. В дзильнской корчме уже вторую неделю дружинников кормит. Набежали бог знает кто. Почему с винтовкой не послоняться, раз кормят даром. Хлеб господский — ешь сколько влезет… — Он весело подмигивает Яну. — Управляющий молодец! О нем никто худого слова не скажет.

— Но что скажут бароны? — задумчиво произносит Мартынь.

Звигзне отмахивается.

— Что они могут сказать? С ними покончено. Имение сожгли. Озолское тоже… и в Рембате, Лиелварде, Кокнесе, Одзиене… Наконец-то разрушены осиные гнезда.[5] Довольно мучили, издевались там над народом. Вот у нашего, скажем, в зимнюю пору люди часами топтались, мерзли у входа, подождать негде было.

— А все-таки все эти поджоги — бессмыслица, — рассуждает Ян. — Но слишком уж много накопилось у крестьян ненависти. Она, словно взломавшая лед весенняя вода, хлынула безудержным потоком.

— Потоком, вот именно! — восклицает Звигзне. — Сметает все на пути. До поры до времени народ терпит. Но уж ежели он поднялся — кончено. Лучше не становись ему поперек дороги. Не то выйдет, как у нашего мельника позапрошлой весной… Плотина у него маленькая, а речка-то летом совсем пересыхает. Копил, копил он воду, думал на весь год напасти. Да ночью, на третий день пасхи, как лучинку сломало и шлюз и плотину. Щепки не осталось. Луг занесло камнями, песком и илом. Как поток! — Звигзне рад такому удачному сравнению. Он снова поворачивается к Яну. — На вас, господин учитель, тоже имеют зуб. Вы будто бы нипочем не соглашались детей по-новому учить.

— Чепуха, Звигзне! — Ян говорит самоуверенно и развязно. — Не могу же я позволить каждому мальчишке понукать и командовать мною. Другое дело, если всеми решено. Как все, так и я. Кому неизвестно, что я стоял ближе к освободительному движению, чем любой из этих юнцов. Не вижу, однако, никакого смысла в одиночку лбом стену прошибать.

— Я не знаю. У меня детей в школе нет. — Звигзне рукавицей вытирает бороду. — Я только передаю, что слышал. На последней неделе вы будто инспектора впустили в класс. И пастор, говорят, у вас ночевал, когда удрал от толпы, которая несла красное знамя.

Яна бесит это.

— Чепуха, говорю я вам. Бабьи сплетни и больше ничего. В класс впустил… Что ж, я должен был схватить его за шиворот и выставить вон? Кто смеет требовать от меня?.. И про пастора ложь. Он не просил у меня ночлега и не ночевал.

Словно ожидая подтверждения своих слов, Ян сердито смотрит на жену.

Мария в растерянности прижимает муфту ко рту.

— Разве это преступление, если человеку дают приют…

— Преступление, преступление… — передразнивает Ян. — Я ни в чем не провинился, и нет мне никакого дела до пасторов и инспекторов. Будет решение — я буду его придерживаться. Но пусть и не пытаются всякие там мальчишки командовать мною. Я этого не потерплю!..

В неглубоком овраге, укрытом от ветра молодыми сосенками, они делают привал.

Набрав сухих веток, Звигзне разжигает костер. Расстилает на земле попоны и устраивает Марию поудобнее. Взятая в дорогу закуска кажется им куда вкусней, чем порою самый изысканный горячий обед. Мартынь ест с особенным удовольствием. Больше всего он разговаривает с Марией. Постепенно она убеждается, что этот суровый, мрачный человек и опасный революционер может быть иногда вполне терпимым, даже приятным попутчиком.

На дороге появляется прохожий. Молодой широкоплечий человек с открытым, гладким лицом. На нем длинное пальто и широкополая шляпа. Перепрыгнув через канаву, он присаживается к костру. Мартынь знаком с ним. Называет его Толстяком и приглашает закусить. Толстяк нисколько не церемонится и садится есть. Разговаривает только с Мартынем, лишь изредка удостаивая остальных небрежным взглядом. «Фанатик, боевик», — решает Ян, пренебрежительно разглядывая незнакомца.

— С инструкциями? — набив полный рот, спрашивает Толстяк.

Мартынь пожимает плечами.

— Отчасти. Но главное, так сказать, в экскурсию. Кажется, здесь у вас такое творится…

— И не говори… — Толстяк и бровью не ведет, будто его ничто не может ни взволновать, ни особенно заинтересовать. — Хозяйские сынки пируют, как на свадьбе. Опустошают господские кладовые да кадки с мясом. Бьют господскую дичь, загоняют баронских лошадей. О серьезной организации никто и не помышляет.

— Чем же тогда заняты недавно избранные комитеты? Ведь они созданы повсюду.[6] До нас давно дошли сведения…

— Ерунда все ваши сведения. Надо на месте увидеть собственными глазами. Следовало бы организовать дружины и доставить оружие. Нам нужны люди и оружие. Пир продлится недолго.

— Ты думаешь, дело идет к концу?

— Без сомнения. Конец близок. Уже повсюду чувствуется дезорганизация и растерянность, хотя все стараются это скрыть, храбрятся. Из России идут недобрые вести. У хозяйских сынков душа уходит в пятки. Кое-кто уже исчез, иные при первой же неудаче отходят в сторону. Восторг спадает, и содеянное начинает пугать их. Сожженные вороньи гнезда страшат пуще, нежели в старину привидения. Сознательного класса трудящихся почти что нет. Надел земли, свой уголок, своя полоска, хоть маленький клочок, но свой — вот что больше всего их интересует. Даже лучшие из них растрачивают свои силы на мелкие личные распри и взаимную грызню. Хаос во всем.

Толстяк тянется еще за куском. Он кончает есть только потому, что на бумаге и в салфетках ничего уже не остается.

— Ты по-прежнему принципиальный пессимист, — смеется Мартынь. — Я не так мрачно смотрю на вещи. Я еще верю в народ и хочу попытаться что-нибудь сделать.

— Объединять, убеждать, сеять семена истинного социализма… Да велика ли ваша вера, — вы пустомели, мастера пышных фраз и трескучих резолюций. «Народ»… — Вытирая ладонью губы, он презрительно кривит их, обнажая ряд белых крепких зубов. — Когда же наконец вы бросите этот лепет и приметесь за настоящее дело! Инструкции… Премного благодарен за инструкции Федеративного комитета.[7] Литераторы и кабинетные крысы хотят руководить революционным движением! Так оно в Латвии и по всей России. Пишут и говорят, говорят и пишут, а все идет ко дну. Разве неясно, куда мы катимся. Сентиментальные речи и лирические резолюции против штыков и нагаек. Пленившись высочайшими манифестами и отпущенными нам крохами свобод, мы не понимаем и не желаем понять, что крохами заманивают глупых рыбешек в вершу. А за ум возьмемся, когда нас подхватят и вытряхнут на песок. Моя резолюция коротка: борьба до конца! Сила против силы — право на стороне сильного. Нас не щадят, и мы не должны жалеть… И я на это иду. Хочу только знать, есть ли у Федеративного комитета пятьдесят маузеров, или мы должны довольствоваться теми же бульдогами и старыми кремневками.

— Пятьюдесятью маузерами ты думаешь отбить царское войско? Пожалуй, наша организационная работа гораздо больше значит. Мы по крайней мере стоим на реальной почве и не питаемся зряшными надеждами. Вы говорите о силе и борьбе, но вас борьба увлекает в мир романтических иллюзий. Вы — мечтатели.

— В жизни и труде мечтатели мне милее, чем говоруны… Отбить, ты говоришь? Если и не отобьем, то во всяком случае покажем, что такое борьба и как надо драться. Предположим, эти пятьдесят погибнут, но тех пятьдесят или пятьсот тысяч, которые придут им на смену, уже не легко будет одолеть. Только такая организация борьбы имеет смысл. Ваши речи пустой звук. Говорить вы можете хоть пять лет подряд. Но все это суесловие, самообман и обман масс. Никогда даже тысячи прекрасных слов не заменят одного настоящего дела.

Мартынь грустно качает головой.

— В конце концов мы говорим на одном языке и все-таки не понимаем друг друга. Или превратно понимаем. Как бы выразиться точнее… Разногласия наши не в отдельных словах и выражениях, даже не в формулировках резолюций, а совсем в другом. В ощущениях, в психологии, во всех наших действиях. — Он спохватывается и сердито мотает головой. — Однако мы еще встретимся на общем деле. И тогда, надеюсь, поймем друг друга.

Он протягивает руку. Толстяк энергично трясет ее своей огромной белой ручищей. Лицо его по-прежнему остается неподвижным, но в мгновенном взгляде, которым он окидывает товарища, вспыхивает нечто, понятное только им.

Толстяк сухо благодарит за угощение. Глубоко засовывает руки в карманы распахнутого пальто и удаляется развинченной походкой. Сзади он похож на ястреба, привыкшего летать и поэтому неловко чувствующего себя на земле.

— Неприятный человек… — говорит Мария, глядя ему вслед, и хмурится.

Мартынь улыбается.

— Вы судите только по внешности. А если бы узнали его ближе, говорили бы иначе.

— Противный, противный, — упрямится Мария. Она горячится, будто прохожий чем-то задел, оскорбил ее лично. — Внешне противный, и слова его противные — все, все!

— Это только первое впечатление. Видели бы, как трогательно заботится он о своей старой матери и пьянчуге отце. А тот еще эксплуатирует его… — Мартынь невольно усмехается. — С пятьюдесятью маузерами он думает отбить наступление реакции, а вот с одним мерзавцем не может никак справиться… Уже лег десять, как он содержит покинутую больную женщину с ребенком и только потому, что негодяй, бросивший ее, был когда-то его другом. Он вбил себе в голову, что та под его влиянием связалась с этим подлецом… О храбрости и самоотверженности Толстяка рассказывают легенды, которых, пожалуй, вы не поймете. Вам слишком чужд тот мир, в котором действуют, живут такие люди.

— Один из героев и спасителей? — иронически замечает Ян.

Мария зябко пожимает плечами и кутается в поданную Яном шубу. Ее ничем не переубедишь.

— Маузеры — прекрасная вещь, — запрягая лошадей, вставляет Звигзне. — Если продолжать так, как до сих пор, — в перчатках, — ничего не выйдет. В Кокнесе всех отпустили, только двоих или троих убрали. Думаете, они пощадят, будут миндальничать? В таком случае вы плохо знаете их породу. Порасспросите в деревне, вам каждый скажет. Кое-кто из наших деревенских тоже воры и мошенники. Из тех, кто побывал волостным старшиной или заседателем в суде, никто с чистыми руками не ушел.

— Так вы их не проучите… — говорит Мартынь, помогая Марии сесть в повозку. — Попробуйте лучше волостное правление взять в свои руки и не подпускать их близко. Вас — большинство, вы — сила. Надо только действовать единодушно.

— Да не умеем мы действовать… — Звигзне стегает лошадей и сердито дергает вожжи. — Коли со стороны не помогут, самим нам не справиться… Куда вас черти несут! — Он дергает лошадей из стороны в сторону. Повозку сильно трясет, разговаривать невозможно.

Начинает смеркаться. С севера надвигаются густые тучи, застилая небо грязновато-серой пеленой. Кажется, пойдет снег. Сгущаются сумерки. Со стороны Даугавы поднимается туман и легкими белесыми прядями стелется по большаку. Рощи, перелески, придорожные кусты, окруженные голыми деревьями домишки и колодезные журавли — все погружается в непроницаемую вечернюю тьму.

А там, где большак сворачивает вниз, видны на Даугаве огни рыбачьих факелов. Пламя острой саблей взвилось над водой и словно вонзилось в берег. Искры разлетаются во все стороны. После каждой яркой вспышки вокруг становится еще темней.

Курземский бор на том берегу напоминает черный извилистый частокол. Но вот далеко-далеко впереди, за огнями рыбаков, занимается тусклое зарево. Одно мгновение оно стоит на месте, потом ширится по горизонту и тянется вверх. Багровое зарево заметно освещает дорогу.

— И там горит!.. — восклицает Звигзне и указывает кнутовищем в сторону.

Все смотрят туда, молчат. Багровое зарево пожара кажется особенно зловещим в черной осенней ночи.

Глядя на пожар за Даугавой, они долгое время не замечают зарева по эту сторону, которое кажется гораздо ближе. И хотя оно не такое яркое, но сквозь редкие сосны отчетливо виден полыхающий огонь. Там, где просветы шире, можно даже разглядеть, как огненные языки лижут белые каменные стены.

Все четверо почти одновременно замечают пожар.

— И тут горит! — восклицает Мария хриплым от страха голосом.

— Амбар в имении… — поясняет Звигзне. — Там стояли драгуны.

Заглядевшись на пожар, они не заметили, как дорога с пригорка свернула в узкий овраг, по обеим сторонам которого возвышаются крутые песчаные косогоры, покрытые густыми зарослями. Будь они внимательнее, они бы заметили движение среди деревьев. А если бы не так гремели колеса, катясь по откосу, услышали бы посвист, взволнованную перекличку, суетню, треск сухого хвороста, топот по мерзлой земле. Только переехав на другую сторону оврага, при свете зарева они наконец замечают бегущих за ними людей.

У корчмы попадают в водоворот гудящей толпы. Их окружают со всех сторон. В темноте ничего не разглядеть. Но чувствуется, что толпа напирает больше из любопытства, чем по злобе.

— Товарищи! — кричит кто-то. — Произошла ошибка. Это не драгуны, а просто проезжие!

Хватают лошадей под уздцы. Ни вперед ни назад.

— Лошади из какого-то имения! — кричит другой.

Третий командует:

— Товарищи, не отпускать! Надо поглядеть, что за люди и чего везут.

Шум все нарастает. Мария инстинктивно жмется к мужу. Звигзне пытается что-то растолковать стоящим поблизости, но голос его тонет в общем гомоне. Мартынь сидит спокойно и, как бы разыскивая кого-то в бурлящей толпе, всматривается во тьму.

Из корчмы кто-то протискивается с фонарем. Свет то мелькнет, то снова тонет будто в черной волне. И вот наконец фонарь в двух шагах от повозки. Толпа расступается. Наверное, дают дорогу начальству.

— Держите, товарищи! — звучит властный голос. — Поглядим, что за господа такие. — Свет фонаря впивается в лицо Марии, она морщится, как от боли. Чувствует, как сотни глаз из темноты жалят ее. Раздаются насмешливые возгласы:

— Ишь какая барыня!.. В мехах… А кривляется как… Товарищи, пощупайте, что у них на возу!

Теперь фонарь наведен на Яна. И в тот же миг раздается ликующий возглас:

— Товарищи! Лошади из нашего имения. Небось бароны либо их холуи.

— Сам ты баронский холуй, дурень этакий! — орет Звигзне, тщетно пытаясь выдернуть кнутовище, которое кто-то схватил и не выпускает.

В общем гаме не разобрать уже отдельных голосов.

Человек с фонарем останавливается возле Мартыня, наклоняется вперед и всматривается. Потом фонарь опускается. В полосе света заметно, как из рукава с модным обшлагом высовывается перепачканная рука и тянется к Мартыню.

— Робежниек, если не ошибаюсь… Извините, товарищ! Мы не знали. В темноте ничего не видать… — Он крепко трясет руку Мартыня. Огонек снова мелькает над толпой. — Отойдите, товарищи, тут все знакомые. Свои люди.

Стоящие поблизости слышат и готовы расступиться. Но с боков напирают, расспрашивают и не слушают, что им объясняют.

Приезжие слезают с повозки и с трудом пробираются к корчме. Впереди несут фонарь. Толпа сопровождает их, не отступает ни на шаг, теснится в дверях и полутемных коридорах. Провожатый с трудом прокладывает путь.

Корчма набита людьми до отказа. Толчея такая, что не повернуться. Даже собственного голоса не услышишь. Сквозь табачный дым и чад ничего не разглядишь. Никелированные лампы с толстыми стеклами будто плавают в белом облаке.

Полно мужчин разного возраста, начиная с мальчишек-пастухов и кончая седобородыми стариками. Женщин с десяток, не больше. У всех ружья; те, что сидят за столами, зажали их между колен. У некоторых солдатские винтовки; обладатели их особенно горды и держатся обособленно. В толпе чаще всего раздаются их голоса — остальные слушают. У большинства охотничьи двустволки, конфискованные в имениях и у лесников. А у двоих совсем старые, заржавевшие, допотопные кремневки со свежевыструганными деревянными шомполами. Какой-то мальчишка повязал поверх полушубка шашку, отобранную у станционного жандарма или урядника. У тех, на ком оружия не видно, револьверы в кармане. Завидев приезжих, они засовывают руки в карманы, вытаскивают пистолеты и тут же суют обратно. Повсюду шныряет маленький, высохший старичок с сумкой за плечами; на руке у него белая повязка с намалеванным чернилами красным крестом.

Человек с фонарем устраивает приезжих в задней комнате, освобождая им место за длинным столом. Сидящие рядом, помешивая горячий чай, гремят ложечками и дымят трубками или папиросами. Шум такой, что в ушах звенит. От жары и запаха овчины спирает дыхание. Речи взволнованные, горячие. Лица возбуждены. В азарте все размахивают руками, ударяя локтями по столу. У стола какой-то усач в кожаной безрукавке разбирает браунинг и объясняет окружающим его механизм.

Внимательно вглядевшись в провожатого, Мартынь тихо спрашивает:

— Упениек?

Тот утвердительно кивает головой:

— Я — начальник патруля местной дружины. Нас триста человек. Здесь один отряд, другой охраняет железную дорогу… Остальные — просто так зашли.

— Что же, собственно, вы охраняете?

— Следим за дорогой. Проверяем проезжающих. Нам известно, что удравшие помещики поддерживают связь с местными черносотенцами. Мы так никого не пропускаем… — Он что-то припоминает, и его смуглое молодое лицо расплывается в улыбке. — Видали, как амбар горел? В нем было засели драгуны из Кокнесе, скриверского имения, Лиелварде и Рембате. Этой ночью мы собирались их атаковать, но они смекнули и удрали. Тогда ребята и подожгли амбар.

— Там, у оврага, была засада, чтоб драгуны не прошли?

— Именно. Недоразумение вышло. Впотьмах мы вас приняли за драгун, вот и поднялась вся эта… суматоха.

Мартынь тоже улыбается и начинает рассказывать, как им пришлось встретиться на дороге с драгунами. Окружающие заинтересовались. Вокруг собираются любопытные. Галдят, перебивая друг друга. Каждому хочется рассказать, как они готовились расправиться со своими противниками.

Второпях кто-то толкает в плечо Яна, потом Мартыня.

— Господа, а господа! — Наклонившись, Звигзне взволнованно шепчет: — Они хотят у меня отобрать лошадей. Говорят, лошади из имения. И вещи ваши собираются выбросить…

— Погодите, я сейчас все улажу… — Упениек уходит вместе с Звигзне.

— Пейте! — Мартынь пододвигает Марии стакан. Она озирается, как загнанный зверек, нигде не видящий спасения. Ей кажется, что вооруженная толпа вот-вот набросится и прикончит их. Напрасно Ян подталкивает ее локтем, сердито моргает ей. Она не в силах скрыть отвращения к этой грубой, назойливой толпе, к полной чада и окурков, заплеванной корчме, к толкотне и гаму вокруг.

Сперва окружающие относятся к ним настороженно, недоверчиво, даже враждебно. Мартынь заговаривает то с одним, то с другим, и недоверие, подозрительность постепенно исчезают. Час спустя они уже сидят одни в конце стола и пьют свой чай. Никто не обращает на них внимания.

Ян испытывает примерно такое же чувство, как и его жена. Силится казаться спокойным, пытается убедить себя в том, что подобное волнение неестественно, что оно пройдет. Но ему не удается. Ведь он поехал с твердым намерением участвовать в борьбе рука об руку с народом, по возможности помочь освободительному движению и реабилитировать себя. И среди толпы он не впервые. Разве ему чужды эти люди и то, ради чего они сюда собрались? А все-таки и его коробит эта толчея, любопытство, назойливость — все. Он сам из их среды, а чувствует себя оторванным, чужим…

Обхватив руками голову, Ян задумывается.

Под утро, когда они уезжают, уже нет никакой сутолоки и никто не обращает на них внимания. Лишь какой-то коренастый детина с винтовкой за плечами стоит у ворот конюшни и что-то бурчит им вслед.

— Асар… — Звигзне опасливо озирается и норовит поскорее отъехать от освещенной корчмы. — Самый отчаянный браконьер. Это он хотел отобрать у меня лошадей.

Дальше едут без особых приключений. Только на рассвете верст за десять от дому, уже в своей волости, им приходится задержаться. Из придорожной канавы высовываются несколько голов, и грозный голос велит остановиться. Снова их окружают десятка два вооруженных людей. Но с ними Звигзне один все улаживает. Все знакомые, и кучер с ними не очень церемонится.

Взглянув на сидящих в повозке, крестьяне смущенно отходят и один за другим исчезают в канаве.

Замок в имении еще горит. Уже провалилась крыша, рухнули башни. Зубчатые стены, словно привидения, маячат меж голых деревьев. Наверху в проемах окон лениво колеблются бледные языки пламени. Внизу клубится дым и, когда лошади останавливаются, слышно, как что-то, догорая, тихо потрескивает. На земле разбитый рояль и разная мебель — не разобрать какая. По дороге валяются книги, в роскошных переплетах, с золотым обрезом, и вороха бумаг. В канаву брошены тюлевые занавески.

Другие постройки как будто все целы. Совсем не тронут белый дом управляющего наискосок от замка. Только там закрыты ставни и запорошено снегом крыльцо. Остановив лошадей, они молча переглядываются. Никаких признаков жизни. Мария, еле сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, прячет лицо в муфточку.

Кучер собирается ехать дальше, но Мартынь останавливает его и слезает.

— Куда ты? — Ян хватает брата за руку. — Я думал, ты к нам заедешь?

Мартынь качает головой.

— Что мне у вас делать? Я не в гости и не отдыхать сюда приехал. Всего хорошего.

— Не покидайте нас… — умоляет Мария со слезами на глазах. — Что мы тут одни станем делать? Мне будет так страшно. — Она тоже хватает Мартыня за руку.

Мартынь бережно поглаживает руку Марии.

— Не бойтесь. Вы никому ничего плохого не сделали, и вам никто не причинит вреда. Эти люди только на вид грубы, но сердца у них добрые. Народ — добр, невестка. Попробуйте подружиться с ними, и, я ручаюсь, вы не пожалеете.

— Народ? — Мария недоумевающе оглядывается. Мартынь уже далеко. Он поднимается на пригорок и скрывается в лесу.

Ян глядит вслед. Ему почему-то становится грустно. Ведь Мартынь самый близкий человек. О чем только они не переговорили! Сколько довелось им вместе пережить!.. А теперь уходит! Именно теперь, когда больше чем когда-либо следовало бы держаться вместе. И куда идет — даже брату не говорит.

Впервые в жизни Ян чувствует, как между ними что-то оборвалось. Тонкая невидимая нить, которая раньше связывала их крепче толстого каната, давно уже порвалась, но по-настоящему Ян понял это только теперь, в эти горестные и тревожные дни.

Тревожное время… Мелкая колючая дрожь пробегает по всему телу. Прежнего наигранного восторга как не бывало. Так иней слетает с деревьев от дуновения ветра.

Ян вглядывается в серую, мглистую утреннюю пустоту и зябко кутается в пальто.

3

По дороге к кладбищу движется огромная толпа.

Впереди шагает оркестр сельских музыкантов, почти беспрерывно играя траурный марш. За ними на телеге везут два черных гроба, покрытые красными полотнищами. Хоронят убитых при перестрелке с драгунами. На гробах красные бумажные розы и венки, гирлянды из плауна и брусничника. По обе стороны телеги шагают вооруженные винтовками дружинники. Провожающие идут рядами — по шесть человек. Крестьяне, горожане. Особенно много женщин, молодых и старых. Изредка мелькнет гимназическая или студенческая фуражка. Траурные флаги печально никнут над головами.

Процессия движется в скорбном молчании. На лице у каждого можно прочесть, что хоронят близких людей, хотя большинство провожающих не знает и никогда ранее не видело их. В мерной поступи шагов бессильно замирают и глохнут звуки марша.

Кладбище запружено народом. Несущие гроб с большим трудом пробираются к вырытой могиле. Дружинники окружают ее и стараются сдержать толпу, надвигающуюся к самому краю могилы через бугры выброшенного песка. Нет ни пастора, ни пономаря, никакого церковного обряда. Не видно и носовых платков, утирающих слезы, потому что нет родственников. Пожилые люди смущены и как бы в ожидании чего-то оглядываются.

Больше нечего ждать. Гробы опускают в могилу, и дружинники в отдалении дают три залпа в воздух. Залпы должны были грянуть дружно, стройно, но это не удается, несмотря на энергичные жесты и команду начальника. Трещат выстрелы один за другим; стрелки нервничают и судорожно дергают курки. Впечатление все-таки огромное. Трижды дрожь волнения пробегает по толпе, потом снова все утихает. Замолкает и музыка. Тревожное ожидание становится напряженней.

И в это мгновение, встав на скамейку у чьей-то могилы, над толпой поднимается Мартынь Робежниек. За те несколько дней, что он здесь, его уже знают почти все — даже те, которые раньше не слыхали, что он их земляк. И тут все чувствуют, что именно Мартынь тот, кого ждут. Он скажет то, что хотелось бы сказать каждому. Единодушие толпы горячей волной охватывает оратора и полыхает в нем искристой, будоражащей силой.

Не сентиментальным кладбищенским настроением проникнуты слова Мартыня. Негромко, но отчетливо звучит над могильными памятниками — из одного конца кладбища в другой — эта не обычная для кладбища речь. Язык простой, безыскусственный, лишенный прикрас. Слова и мысли от самого сердца — без ложного пафоса и заученных жестов, без всякой напыщенности. Необычен на кладбище и сам оратор — в сером пальто и нахлобученной шляпе. Не сводя с него глаз, все с жадным вниманием слушают, ловят каждое слово, каждый звук…

Над этой могилой нельзя говорить о покое и отдыхе, о добытом и достигнутом. Пусть каждый помнит только о борьбе, давно начатой, но еще не завершенной, борьбе угнетенных против поработителей. Борьба эта столь же стара, как история отдельных народов и всего человечества. Борьба рабов против господ, крестьян против светских и духовных феодалов, наконец религиозные и освободительные войны, борьба за конституцию, за республику — все это лишь отдельные, зачастую неверно освещенные историками проявления тысячелетней борьбы, которая до сих пор не описана, не воспета, а ведь в ней движущая сила общественного развития. Борьба угнетенных с угнетателями, бедных с богатыми, правых с неправыми. Борьба справедливости с насилием, будущего с оковами прошлого. Лучшими и отважнейшими сынами каждого народа были всегда те, кто восставал против власти золота и насилия. Именно те, для которых будущее их класса было дороже жизни. Пусть народ не забывает их. Кровью своей они начертали путь в будущее. Да сохранится вечная память о них в грядущих поколениях…

Когда Мартынь кончает и исчезает в толпе, слышатся глубокие вздохи сочувствия. Жители волости — земляки оратора — переглядываются и глазами ищут чужаков. На их лицах гордость и удовлетворение: наш!..

Внезапно раздается революционная песня. Молодые, сгрудившись у свежей могилы, поют смело и горячо. А те, которые стоят поодаль, привыкли к церковным хоралам, — они не знают слов и лишь изредка подтягивают. Но песня действует и без слов. От ее мелодии и ритма каждый чувствует себя живой частицей массы.

Молодежь особенно раззадорена. Да и песня звучит как протест, насмешка над тем, что до сих пор проповедовали здесь, как вызов всякому, кто бы вздумал и впредь служить старым богам. Привлеченные любопытством старики и старушки начинают озираться вокруг, им не по себе.[8]

На скамейке появляется другой оратор — Толстяк. Говорит он громким, зычным голосом, размахивая руками, волнуясь. Речь его — сплошной призыв к мести. «Око за око, зуб за зуб». Обращается он не к народу, не к крестьянам, не к демократии. Только к избранным, сильным, не боящимся смерти. Говорит он, конечно, не о тех, которые случайно пали в бою и которых теперь хоронят. Его интересуют лишь те, кто способен отомстить за павших товарищей смертью десятков поработителей и предателей.

Речь его возбуждает толпу. Будто заскорузлый палец корябает крепкие крестьянские нервы острым ногтем. Женщины, бледные, как в ознобе, жмутся друг к дружке. Где-то слышатся всхлипывания и протяжные вздохи.

Ян Робежниек видит, какое опасное действие оказала на слушателей речь Толстяка. Все время, внимательно вслушиваясь, он наблюдал за толпой. Никак не может решить, выступать ему или нет. Хочется, очень хочется. Но из головы не выходит разговор с Мартынем, — различные слухи о карательных экспедициях, о событиях в России. Однако минутный порыв порой бывает сильнее, нежели долгие, выношенные сомнения. Даже мысль о Марии не может удержать его. Трусость жены еще пуще распаляет его тщеславие. Неудачная, по его мнению, речь Толстяка решает то, что сам Ян не мог решить. Мгновение — и он уже на скамейке.

В речи Яна Робежниека нет ни идейной ясности и логики Мартыня, ни фанатизма Толстяка, хотя говорит он о борьбе. Нелегко уловить в его речи ведущую нить, понять, против кого и во имя чего он выступает. Касается он всего, о чем каждый теперь думает, но не может дать четкий, вразумительный ответ на жгучие вопросы, как, например, Мартынь в своей речи. Ян говорит об опасности, угрожающей революции, но в словах его мысль о неизбежной борьбе звучит как-то неопределенно. Речь его полна поэтических образов и восторженных аллегорий. В ней причудливо сплелись старый кладбищенский сентиментализм и зовы новой жизни. Ян знает мужиков. Знает, что большинству этих людей нет никакого дела до сухих теорий и волнующих партию вопросов. От грубого насилия они инстинктивно отворачиваются, предпочитая путь романтических иллюзий. В эту сторону он и уводит своих слушателей. Воодушевляясь сам, говорит дольше и красноречивее, чем вначале предполагал.

Толпе нравится речь Яна Робежниека. Особенно после оглушительных выкриков и заклинаний Толстяка. Ян Робежниек не бахвалится силой, не рисует невыносимо кровавые сцены. Слушая его, наслаждаешься легким опьянением, отдыхаешь. Все с облегчением глядят на учителя, и многим приходит в голову, что, пожалуй, они до сих пор недостаточно ценили и уважали его. Только молодежь, собравшись в кружок, поодаль от остальных, переглядывается, перешептывается и усмехается. У них уже была стычка с учителем из-за новой программы.

По окончании похорон толпа, распевая то хоралы, то революционные песни, направляется к дому общественного собрания. Там вечером опять сходка. Ян Робежниек с Марией по пути домой заезжают к Мейеру на Карлинскую мызу. Теща совсем расхворалась: больше душевно, чем физически. Ей противна маленькая, неудобная квартирка, до отказа набитая привезенной из имения мебелью. Невыносимы беспорядок и толчея, грубые люди, которые приходят сюда, как к себе домой, — забирают муку и мясо, лошадей и упряжь, да еще угрожают. Ей приходится жить в сплошном волнении и страхе — чуть ли не каждую ночь из окон видны зарева пожаров. То поблизости, то вдалеке раздается стрельба, и несмолкаемый гул доносится из дзильнской корчмы. Она полулежит на большом диване. За спиной у нее три подушки, одна в головах и еще одна под ногами. Она до пояса укрыта толстым шерстяным пледом, хотя в натопленной, пропахшей лекарствами комнате ей трудно дышать. Запахи одеколона и какой-то туалетной воды заглушают резкий запах мятных капель. Комнатка заставлена мягкой мебелью, словно лавка старьевщика. Негде повернуться. Окна занавешены шерстяными одеялами и загорожены тремя великанами фикусами, верхушки которых упираются в потолок.

Госпожа Мейер нервничает и хмурится. Никто ей не угодит. Зятя и Марию она невзлюбила со дня их свадьбы. А теперь видеть их не может. Вся ее забота только о младшей дочери, уехавшей в Россию. Только о ней и разговоры.

Вот и сегодня Ян всячески старается расположить к себе тещу. Но напрасно. Она морщится, когда зять, что-нибудь подавая, случайно касается ее руки. Мрачно хмурится, когда он нечаянно заслоняет лампу.

— Чего же это вы назад примчались? — едва завидев их на пороге, говорит она. — Не могли пожить в Риге. Там все-таки спокойней и безопасней.

— О нас не тревожьтесь, — уверенно говорит Ян. — Нас и здесь никто не тронет.

— Ах, не тронет! — передразнивает она. — Как будто вас не трогали. Кто здесь застрахован? Порядочные люди, у которых хоть что-нибудь есть, не могут чувствовать себя в безопасности. Сейчас у власти лодыри, проходимцы, всякая шваль… И сколько времени все это будет продолжаться? Неужели не найдется управы на эту банду?

— Народ, мама, не опасен, — с пафосом говорит Ян. Он все еще под впечатлением своей речи. — Он иногда может быть грубым, даже жестоким, но не злым. В глубине сердца народ добр. Надо знать его душу. Народ…

— Народ, народ… Насильники и убийцы, вот твой народ. Душа народа… — с нескрываемым презрением цедит она сквозь зубы. — Душа их нам неведома, зато кулаки мы хорошо знаем. Благодаря вашим стараниям. Ну и любуйтесь теперь…

Разговаривает с Яном, но смотрит на располневшую фигуру Марии. Во взгляде матери столько ненависти и злобы, что Мария краснеет и отворачивается. Слезы заволакивают глаза, и она делает шаг к Яну, как бы ища у него защиты и сочувствия. Но с него довольно. Теща вконец испортила ему настроение. Ян поворачивается и выходит в соседнюю комнату. Мейер расхаживает, засунув руки в карманы. Семь шагов вперед, семь обратно — больше некуда! Комоды, шкафы, наваленные одно на другое мягкие кресла, свернутые персидские ковры, огромные майоликовые вазы, мраморные бюсты без подставок, прислоненные к стенам, и два больших зеркала по углам — одно против другого. Расхаживая по комнате, Мейер невольно глядится в зеркало, может быть, от этого приходит в особенно подавленное и мрачное настроение.

Вместо бархатной куртки и белоснежной сорочки на нем теперь простой поношенный пиджачок, а под ним грубая вязаная фуфайка с двумя рядами пуговиц. Этот вынужденный нищенский наряд угнетает его больше, чем нелепая жизнь здесь, в страхе и тревоге. Некогда холеная эспаньолка отросла и топорщится. Волнистые волосы по-мужицки слиплись и неряшливо торчат за ушами и на затылке… Он кажется самому себе неестественным и противным. Фигура его и походка выражают безразличие и усталость.

Ян опускается в кресло. Тесть, равнодушно взглянув на него, продолжает ходить. Ни тени того внимания и радушия, какое оказывал он Яну до свадьбы. Просчитался! Переоценил! В водовороте событий зять оказался растерянным и ничтожным. Видно, придется самому собраться с силами, чтобы не дать потоку сбить себя, увлечь на дно. Нет хуже положения, чем болтаться между народом и господами.

Мейер вытаскивает руки, нервно потирает их и вновь засовывает в карманы.

— Что нового? — спрашивает он. По его тону можно понять, что толкового ответа он и не ждет.

Ян пожимает плечами.

— Ничего особенного… Сегодня хоронили жертв революции…

— Знаю, знаю… Мимо нас проходили… Что говорят в Риге? Придут сюда правительственные войска или нет? — Он нервно передергивает плечами. Ворот фуфайки трет шею.

— Я не знаю… и не верю… Им и у себя в России не справиться. Революционное движение ширится и проникает даже в войска. Аграрное движение растет. В Воронежской губернии…

— Мимо корчмы ехали?

— Нет, пригорком, мимо церкви.

Мейер все еще расхаживает, погруженный в свои мысли. Яна старается не замечать, будто совсем позабыл о нем. Время от времени Мейер сжимает губы и начинает насвистывать какой-нибудь банальный мотивчик. Именно это и выдает его тревогу.

— Я узнал — вечером сюда опять придут… — вырывается наружу мучившая его все время мысль. Он отчетливо произносит каждое слово и с опаской посматривает на дверь. Но за нею слышно только, как кухарка гремит посудой. — Все было в порядке, но кто-то снова натравливает их. Теперь стоит одному сболтнуть, и толпа, как стадо баранов, бежит за любым крикуном.

— Что же опять случилось? Ведь ты, кажется, хорошо устроился. Да и врагов у тебя раньше было немного.

— Немного… Сегодня один, завтра два, послезавтра двадцать. Людьми теперь управляет не разум, а инстинкт. Слепой, дикий инстинкт. Натура латыша известна. Он тебе твердо пообещает, а сделает наоборот. Нет у них ни характера, ни воли. Стадо животных, — достаточно одного овода, чтобы оно заметалось. Кто ел господский хлеб, так и останется барским слугой. Никак не вобьешь им в головы…

Неожиданно подходит он к двери и приоткрывает ее. Оттуда уже давно слышится гневный голос матери, изредка прерываемый выкриками Марии. Заметив отца, Мария бросается ему на шею.

— Папа, она бранит меня! — всхлипывает и прижимается к отцу.

— Какое непростительное безрассудство! — бранится госпожа Мейер, распаляясь все больше. — В такое опасное время. Что ты будешь делать с маленьким ребенком? Ведь ты сама еще ребенок, за тобой надо присматривать и ухаживать. Безрассудно и легкомысленно!

Мейер растерян. Он легко высвобождается из объятий дочери и усаживает ее в кресло. Оглядывается, ищет Яна. Но тот инстинктивно пятится в темноту, поближе к двери, и старается нащупать за спиной ручку. Кажется, она сама подается. Ян задом проскальзывает в дверь и тихо закрывает ее за собой. Прислушивается: Мейер, успокаивая дочь, что-то бормочет, а мамаша ворчит. Сзади над самым ухом гремит посуда и раздается мягкий, приглушенный смех.

Ян быстро оборачивается. Литовка Юзя у плиты скребет медную кастрюлю и, глядя на него, подхихикивает. Кончик ее светлой льняной косы попал в жестяной таз, где она моет посуду. Полное веснушчатое лицо разрумянилось, белые зубы сверкают.

— Я гляжу — господин учитель и думаю: что ему тут надо? — Глаза смеются, а губы почти неподвижны.

У нее светло-голубые задорные глаза.

Ян старается не выдавать своего волнения. Неторопливо, как бы раздумывая, подходит к ней.

— Я хотел… мне бы стакан воды. Там жарко, как в аду.

— А здесь еще жарче, чем в аду… — Она смеется и слегка вытирает руки о фартук. Со стакана, которым она зачерпнула воду из ведра, падает на обнаженную руку большая капля и повисает на локте. — Пожалуйста, пожалуйста — пейте.

Ян пьет и смотрит на литовку. Глаза ее опущены, рука поглаживает белые, горячие кафели плиты.

— Еще стакан, — просит он. Его и в самом деле мучает жажда.

Напившись, ставит стакан на полку. Оборачивается и смотрит на полную шею Юзи, на ее невысокую сильную фигуру в широкой ситцевой юбке и такой же кофточке.

— Была я на кладбище, — тараторит Юзя. — Слыхала, как вы говорите. Красиво говорите.

«Народ…» Яну становится тепло на душе.

— Ну, как вы себя чувствуете здесь? — Заметив, что та не понимает, он поясняет: — Вам здесь не страшно? Вы не боитесь?

Ей смешно, что к ней обращаются на «вы».

— Чего мне бояться? Что со мною могут сделать?

— Вы храбрая! — Ян смеется и шутливо хлопает ее ладонью по широкой спине. Задерживает руку немного дольше, чем следовало бы, но она не увертывается и не визжит. Только чуть дергает плечами и выгибается, как кошка, когда ее гладят.

Теперь уже невозможно так просто отнять руку, будто ничего не было. Оба чувствуют это. Юзя еще ниже опускает голову и, сдерживая смех, покусывает нижнюю губу. Ян наклоняется к ней. Губы его вздрагивают, будто он хочет что-то сказать, но слов не находит.

— Юзя… — чуть слышно шепчет он.

Вдруг доносится какой-то странный шум.

— Ян, иди сюда. Кажется, они пришли.

На мгновение ноги его точно прирастают к полу. Инстинктивно пятится он к маленькой наружной двери черного хода, но замечает на себе пристальный взгляд Юзи. Тогда, собравшись с духом и высоко подняв голову, идет в комнату.

В тот же миг входят четверо молодых людей с винтовками. Одного из них, статного парня со светлыми усами, Ян помнит еще с той поры, когда он агитировал среди землекопов на болоте. Витол!

Держатся они независимо, и лица их не предвещают ничего хорошего. Шикарная обстановка и надменный вид Мейера все же производят на них внушительное впечатление. А тут и Ян спешит на помощь.

— Здорово, Витол! — протягивает он руку.

Витол делает вид, что не замечает протянутой руки. Едва отвечает на приветствие, приложив руку к козырьку, и больше уже не обращает на Яна никакого внимания.

— Извините, господин Мейер. У нас есть сведения, что одно ружье вы все-таки припрятали. Отдадите его добровольно или нам придется делать обыск?

— Откуда у вас такие сведения?

Но тут барская осанка Мейера уже не действует. Четыре приклада тяжело опускаются на пол. Витол делает полшага вперед.

— Это дело наше… Отдадите добром или нам самим придется искать?

Мейер впивается взглядом в своих врагов. Но на сей раз ему не удается заставить их отвести глаза. Он переминается с ноги на ногу, потом опускает голову.

— Не знаю, что вы еще от меня хотите! Кажется, я ни в чем вам не отказывал. Все, что от меня требовалось, я отдавал вовремя куда следует. И вместо благодарности такое недоверие, беспокойство…

— Ничего не поделаешь, господин Мейер. В свое время и вы доставляли нам немало беспокойств. Роли меняются и судьбы людей тоже, господин Мейер.

— Да разве не я показал вам целый склад оружия в подвалах имения? Сами никогда не нашли бы. И патронов вам еще недели на две хватит. Если не ошибаюсь, и это оттуда.

Он дотрагивается до винтовки Витола, но тот сердито и грубо отталкивает руку Мейера.

— Уберите руки! Эта винтовка в честном бою отнята у драгуна!.. — Тут он спохватывается и, разозлившись на себя за болтовню, говорит резко: — Отдавайте оружие, господин Мейер!

Не говоря ни слова, Мейер идет в угол, заставленный зеркалом, роется там и наконец выносит новую дорогую охотничью двустволку.

— Подарок, — с грустью говорит он, неохотно выпуская из рук ружье.

— Подарок барона! — восклицает кто-то за спиной Витола.

— А патроны? — строго спрашивает Витол. Мейер приносит коробку с патронами. Бросает на стол и отворачивается. Всем своим видом он подчеркивает, что глубоко оскорблен.

— А больше у вас ничего нет? — допрашивает Витол. — Предупреждаю. Вам известно, что ожидает укрывателей оружия!

Мейер не считает нужным отвечать.

— Ружьишко это вы могли бы ему оставить, товарищи, — робко вмешивается Ян. Но никто не обращает на него внимания.

— А теперь надевайте пальто! — командует Витол.

Мейер вздрагивает.

— Куда?

— В дзильнскую корчму, к начальнику патруля.

— Разве это так необходимо, товарищи? — снова вмешивается Ян. — Ружье вы получили — чего же вам еще?

— Нам приказано, и мы выполняем приказ… Одевайтесь!

Услыхав шум, в дверях появляется Мария и, вскрикнув, бросается назад.

— Мама, мама! Они хотят расстрелять его!

Ян спешит к ней. Мейер, стиснув зубы, неторопливо натягивает пальто. Конвоирам хотелось бы избежать скандала, и они поторапливают.

— Скорей, скорей! — Витол прикладом подталкивает Мейера.

Кто-то из дружинников недовольно ворчит:

— Не в церковь собираетесь!

Тяжело ступая, из соседней комнаты выходит госпожа Мейер, седая, беспомощная.

— Что вы хотите делать? Звери! — Голос ее звучит неожиданно звонко. Она тяжело дышит, а глаза мечут молнии. Ни тени страха на ее лице, только бессильная злоба и непреодолимое отвращение.

— Молчать, стерва! — Один из дружинников угрожающе замахивается прикладом, но не ударяет.

— Ну, бей, бей! — Она всем телом подается вперед, отталкивая Яна. Убейте нас всех. На это вас хватит. И сила на вашей стороне. Ну — бей!

Мария, нервно вздрагивая, прислоняется к косяку.

— Мама… папа… — лепечет она.

— Не волнуйтесь, сударыни, — иронически успокаивает их Витол и делает конвоиру знак. — Мы его скоро отпустим

Один из дружинников идет впереди, за ним Мейер, а следом остальные трое. Юзя подглядывает в щелку. В комнате вдруг становится нестерпимо тихо.

— Они убьют его… — всхлипывает Мария и кидается матери на шею.

Та отстраняет ее и обращается к Яну:

— Почему ты не идешь с ними? Ведь это твои братья.

Ян с неохотой направляется к двери, чувствуя на себе взгляд Юзи.

Конвойные с Мейером спускаются с пригорка. Уже совсем стемнело, и небо заволокло тучами. Сквозь них чуть-чуть просвечивает луна, и в темноте можно различить фигуры. Одна впереди, трое сзади, Мейер посередине.

— Кто там? — окликают дружинники. Ян называет себя, и они идут молча, не мешая ему следовать сзади. Сердце его сжимается от страха. Ветер тоскливо воет в оголенных ветвях черемухи. Впереди маячат черные фигуры людей. Мало ли что может случиться в темноте? Чего только не бывало здесь в такие темные ночи! То ли деревья шелестят, то ли кто-то впереди перешептывается…

Один останавливается и поджидает Яна. Может быть, они и его арестуют… Пусть! Вернуться домой он не может. Ян силится отгадать, кто же это ждет его.

— А, Витол!..

— Вы хотите знать, что с ним будет? — небрежно спрашивает Витол. Яну жаль, что он не видит лица собеседника. Ему кажется, что по выражению он угадал бы, серьезное ли тут дело или совсем пустячное. Но Витол меняет разговор. — Вы тоже уезжали. А теперь вернулись! В Риге, наверное, стало неспокойно?

— Да разве я из страха? — Ян чувствует себя задетым. — Я ездил на учительский съезд за инструкциями.[9] Надо же было узнать, что там решат — как нужно учить и как не нужно.

— Да… У вас вышло маленькое недоразумение с местной организацией.[10] По правде говоря, нас всех это немного удивило. Мы надеялись, что вы будете впереди. А вы воспротивились решению местной организации.

— Организация, организация… — с досадой повторяет Ян. — Что такое эта организация? Я ее… Я не признаю… не могу признать, что организация вправе решать столь специальные проблемы, как школьное воспитание.

Но тут Ян соображает, что пересолил.

— У меня, к сожалению, в последнее время не было тесной связи с организацией.

— Да уж где там при ваших семейных и родственных связях.

— Нет, нет! Только из-за работы в школе, дорогой товарищ, исключительно из-за нее. Революционное движение мне так же близко, как любому из вас. Думаю, вы и сами отлично это знаете.

Витол закуривает, ладонью заслоняя спичку от ветра.

— С вами, интеллигентами, как-то странно получается. Приходите, агитируете, шумите. А когда движение началось и масса поднялась, когда особенно необходима серьезная помощь образованных людей — вас нет. Вы уезжаете по личным делам, женитесь на буржуйской дочке, и хороший тон уже не позволяет вам путаться с простым народом. Разок-другой немного поболтать в торжественных случаях — это да. Но стойко держаться, не покидая своего места…

Ян не успевает ответить, и ему обидно до слез. Вот уже и корчма, Витол становится на свое место во главе конвоя.

Два маленьких окошка тускло светятся в толстых каменных стенах. У коновязи дремлет покрытая дерюгой загнанная лошадка. Снаружи ни души, хотя здесь важный наблюдательный пост на перекрестке дорог.

В большом помещении совершенно темно, только сквозь приоткрытую дверь едва пробивается слабый луч. И тут люди. Слышно, как они, лежа на полу, ворочаются, переговариваются вполголоса. Кое-где мелькают огоньки папирос.

Следующая комната полна народу. Одни спят, пристроившись на лавках вдоль стен, другие сидят за столом на табуретах. Все потные, в одних рубашках. В конце стола четверо играют в карты. Перед ними полные и недопитые стаканы чаю, кучки колотого сахара. Рядом валяется кусок мела, которым каждый прямо на столе записывает выигрыш.

Среди играющих — начальник патруля Вирснис, приземистый, плотный человек средних лет в расстегнутой кожаной куртке, поверх которой на желтом ремне висит кобура с револьвером. Остальные прислонили свои ружья к стене или поставили в угол.

Вирснис собирает карты. Партию доиграют потом. Его добродушное лицо становится серьезным и строгим, почти суровым.

— Попрошу поближе, — говорит он Мейеру. Тот, остановившись в дверях, внимательно оглядывается, как бы желая отгадать, что его здесь ожидает.

Мейер подходит к столу, конвоиры не отступают ни на шаг. Яну жутко. Наверное, так выглядит военный суд. Но он все же делает движение вперед. Начальник патруля подозрительно оглядывает его.

— Что вам угодно? — И обращается к Витолу: — Кто это?

— Наш учитель, Робежниек.

— А… товарища Мартыня тут нет? — спрашивает Ян.

— Он на собрании, — отзывается какой-то парень, неохотно отрываясь от еды. — Сегодня перевыборы исполнительного комитета.

— Нам придется допросить господина Мейера. Если хотите, можете подождать там.

Вирснис встает и приоткрывает дверь в боковую комнатку… Там за столом сидят двое и роются в бумагах. Одного Ян знает: бывший помощник писаря, Лиепинь. Несколько человек в одних рубашках кто спит, кто сидит на скамейках вдоль стены. Землекоп Зарен, примостившись на подоконнике, набивает патроны. Маленькой меркой черпает порох из коробки, насыпает в гильзу и, положив заранее приготовленный войлочный пыж, придавливает его концом карандаша. Свинцовая дробь насыпана в белую мисочку доверху.

— Лиепинь, пойди-ка сюда! — зовет Вирснис. — И захвати лист бумаги. — Он придерживает дверь, пропуская Яна. Потом закрывает. Но дверь сама медленно приоткрывается. Яну слышно все, что там говорят.

— Ну, а вы, Зарен, что тут делаете? — бодрясь, спрашивает Ян, хотя на душе у него прескверно.

Зарен косит на него свои узкие, угрюмые глазки. На его высохшем, сморщенном лице с седой, куцей бородкой злорадная усмешка.

Кривой заскорузлый указательный палец с грязным ногтем как бы пересчитывает черные дробинки в миске.

— Эта — дармоедам… Эта — живоглотам… Эта — угнетателям… Эта — предателям… На всех хватит. Надо наконец-то очистить землю.

Легкий озноб пробегает по спине Яна.

Вдруг из соседней комнаты слышится громкий голос Мейера:

— Долго ли мне еще ждать, господа? У меня нет времени торчать здесь. Если вам что-нибудь угодно от меня — прошу покорно.

— Не волнуйтесь. — Вирснис говорит медленно, внушительно. Но в его спокойствии нечто такое, отчего Ян невольно зажмуривается. — Вам все-таки придется запастись терпением. Мадам тоже подождет и как-нибудь извинит нас.

Ложки звякают о края миски, и слышится приглушенный смех.

— Барские замашки никак забыть не может. Ему некогда…

— Вот оружие… — докладывает кто-то из конвоиров. — А тут патроны. — Слышно, как что-то кладут на стол.

— Может быть, вы объясните, на что вам понадобилось прятать оружие? — спрашивает Вирснис.

— Я его не прятал. Это ружье никто у меня не требовал. Я оставил его для самозащиты.

— Ага — для «самозащиты»! Против революционного народа? Против тружеников, которые сбрасывают захребетников и кровососов?

— Нет, против хулиганов и грабителей, которые тетерь орудуют под видом революционеров.

— Против хулиганов и грабителей существует народная милиция. Скрывать оружие — контрреволюционный поступок. Вы это должны были знать и, несомненно, знали. Но у вас были свои соображения, и вы рискнули… Кроме того, у нас есть сведения, что вы поддерживаете связь с бежавшими баронами. Что вы на это скажете?

— Нет. У меня нет никакой связи.

— Ну, а если у нас имеются доказательства? Например, письмо, которое вы через своего кучера отправляли в озолское имение?

— Это было письмо барона. Я только выполнил свои обязанности слуги.

Смех и возгласы прерывают его слова.

— Вы преданный слуга! Конечно, вам неизвестно было, что в этом письме барон призывает господ из озолского имения и солдат немедленно напасть на восставший народ.

— Этого я не знал. Письмо было передано мне в запечатанном конверте.

— Понятно, понятно… Может быть, объясните, почему вы остались здесь, а не ушли вместе с другими господами?

— Потому что у меня с господами нет ничего общего. Я такой же наемный работник, как всякий другой. Зла я никому не делал. Я доверился народу и думал, что народ доверяет мне.

— К сожалению, народ чересчур доверчив и доверием его слишком злоупотребляли. Теперь конец…

В общем шуме отдельных слов не разобрать. Дверь распахивается, и входит Мейер, заметно взволнованный и обмякший. За ним идет Вирснис.

— Выходите — все! Вы, Робежниек, тоже!

Люди поднимаются со своих мест. Зарен забирает патроны и прочие принадлежности.

— Вы задержите его здесь? — спрашивает Ян, проходя мимо Вирсниса. Но тот не отвечает — очевидно, не расслышал. Тогда Ян обращается к Лиепиню, который стоит у стола и роется в бумагах: — Замолвите хоть вы словечко. У него дома больная жена и дочь. Я ручаюсь за него.

Лиепинь равнодушно глядит в ту сторону, куда двое караульных увели Мейера.

— Жена и дочь могут быть у каждого, господин Робежниек. Освобождение народа поважнее здоровья разных барынек. Мы не можем позволить, чтобы шпионы и предатели спокойно действовали среди нас. Жаль, конечно, что приходится нарушать чью-то семейную идиллию. Но кто жалел наши семьи, когда нас расстреливали, вешали и отправляли в ссылку?

— Освободительное движение совершается во имя новой, истинной справедливости. Почему же вы хотите воздать им той же мерой, что и они вам?

— Ступайте проповедовать в церковь, господин Робежниек! Пока на свете существуют две враждебные силы, борьба между ними не прекратится. На насилие нужно отвечать насилием. Сентиментальности тут неуместны. Не можем же мы сидеть сложа руки, когда в нас летят пули и снаряды. Нас не щадят, и мы не должны щадить.

Ужинавшие напряженно прислушиваются, стараясь понять, в чем дело. Кто-то уже второй раз механически подносит ко рту пустую ложку. Другой, по самый черенок всадив карманный нож в каравай хлеба, так и застыл, не сводя глаз с Яна Робежниека. Остальные сосредоточенно хлебают, а на лицах их написано: нам все это давным-давно известно, пустые слова, больше ничего.

Ян Робежниек печально вздыхает.

— Ах, борьба… Я понимаю борьбу, где тысячи идут против тысяч или сталкиваются хоть один на один. А так — взять старого, слабого человека, донимать его, мучить… Чем же это отличается от старой царской полиции?

— Тем, что мы никого не забираем, прежде чем его проступок не доказан. А еще тем, что здесь не сводят личных счетом и не щадят одного человека, если это угрожает тысячам других. Для нас жизнь одного труженика дороже целой буржуйской семьи.

— Я, товарищ, сам труженик и всегда считал таковым себя. И все-таки я говорю: жизнь всем дорога, и ее одинаково надо щадить — будь то буржуй или рабочий.

— Тогда идите, господин хороший, и попробуйте научить тех, для которых труженик был навозом на поле, где росла барская пшеница. Где вы были тогда, когда убивали сотни рабочих из-за каждого толстопузого? А теперь — стоило задеть одного из них, и вы тут как тут со своей моралью. Начинаете вопить о насилии и несправедливости, философствуете о ценности жизни и о прочих высоких материях. Вам, видимо, дорога жизнь этого предателя. По-вашему получается, будто мы должны были дать ему полную волю распоряжаться нашими жизнями. Чтобы он когда-нибудь потом нам всем петлю на шею набросил… Извините, но вы рассуждаете как младенец.

— Действительно… — Ян пытается иронически улыбнуться, — вы считаете его опасным заговорщиком.

Двери боковушки с шумом захлопываются. Вирснис и Витол подходят к спорящим.

— Что тут за разговоры? — спрашивает Вирснис строго. Лиепинь пожимает плечами и снова углубляется в бумаги.

— Значит, вы не можете освободить его? — робко бормочет Ян.

— Не можем и не желаем, — словно ножом отрезает Вирснис. — Вам еще что-нибудь нужно?

Медленно, точно выслушав приговор себе, Ян поворачивается к дверям. Как он теперь появится дома? Что скажет теще и Марии? На дворе, словно пьяный, он прислоняется к коновязи. Продрогшая лошаденка с тихим ржанием тычется мягкой, обындевевшей мордой в локоть и обнюхивает его. Сочувствие животного только усиливает в Яне ощущение безысходности. Он с досадой отдергивает локоть и отталкивает своего негаданного друга.

Из корчмы выходит Витол. Всматривается в темноту. Заметив Яна, подходит к нему,

— Знаете, — начинает он сочувственно, — вы могли бы обратиться к председателю организации. Если кто-нибудь тут может помочь вам, то только он.

— Зиле? — Ян загорается надеждой. — А где мне его найти?

— Трудно сказать. Сейчас он, пожалуй, на сходке. Если туда опоздаете, то ищите его дома… Вы и завтра успеете.

Ян больше не слушает. Он торопится к дому общественного собрания. Только бы успеть! Только бы застать! Зиле помог бы — обязательно. Как утопающий за соломинку, хватается Ян за эту единственную надежду.

Примерно за версту навстречу ему небольшими группами бредут люди. Они о чем-то оживленно, взволнованно спорят. Несколько раз он слышит имена Мартыня и Зиле. Но равнодушно пропускает это мимо ушей. Одна мысль владеет им: «Застать бы!»

Обходя встречных, Ян перескакивает с одной стороны дороги на другую. И одновременно вглядывается — не этот ли? В густой тьме никого не узнать. Ян замечает, что петляние его начинает вызывать у прохожих подозрение. Слышатся насмешки и угрозы. С тревожно бьющимся сердцем он заставляет себя идти прямо и, натыкаясь на прохожих, бормочет извинения. Ему начинает казаться, что он топчется на месте.

«Застать бы… только бы застать…»

Чем ближе подходит Ян к цели, тем пустынней дорога. Под конец никто уже не попадается ему навстречу. В одном окне еще мерцает огонек. Когда Яну остается сделать последние двадцать шагов, потухает и он. Дверь на замке. На пороге тлеет брошенный окурок. Ни души…

Куда теперь пойти? Что делать?

Тяжкая горечь, словно мокрый песок, оседает на сердце. Вот тебе и народ, хваленое освободительное движение… А он ехал с твердой решимостью примкнуть к общему делу, к борьбе. Не раз чувствовал он себя одиноким, но таким оскорбленным и униженным — еще никогда. Никому нет дела до него. Его интеллектуальную, творческую личность никто здесь и в грош не ставит. Он лишний и там, в городе, и здесь, среди своих. Будто странник какой-то, случайный пришелец. Хуже: словно недруг!

Горечь сжимает горло. Хочется плакать. И он заплакал бы, если б не устыдился самого себя.

Однако куда он идет? Назад по большаку. Мимо корчмы… В гору… Куда?.. Не может припомнить… Но по инерции продолжает идти.

Ни о чем не думая, не выбирая дороги, сворачивает на заброшенный обледенелый проселок. Ноги скользят, приходится ступать очень осторожно. Даже это не нарушает его оцепенения. Ян держится обочины, поросшей метлицей и слегка припорошенной снежком. Поскользнувшись, падает и, сидя на земле, чувствует, что устал, ужасно устал. И какой он беспомощный, бесконечно униженный и оскорбленный.

Позабыто все, что он когда-то совершил. Тогда все еще было объято непробудным сном. И ни у кого не было смелости даже шепотом произнести то, что говорил он громогласно. Чья заслуга в том, что нынче сотни и тысячи встают на борьбу за освобождение угнетенного народа? А еще говорят, что они не забывают своих борцов… Даже сегодняшняя его речь не в силах была напомнить, восстановить в их памяти былые его заслуги. Забыт, хуже, чем забыт. Отвержен, выброшен темной ночью в канаву. Как изношенный башмак… А все потому, что он сам потянулся к той лучшей жизни, которую сулил другим. Будь ты в рубище, босой, голодный, без семьи и собственного угла — ты был бы самым желанным…

Только поравнявшись с дуплистым ясенем, Ян наконец начинает соображать, куда он идет. К Зиле. Ведь Андрей Зиле председатель местной организации, он тут — высшая власть. Это тайна! Все движение, а особенно его руководство пока что законспирированы. Однако тайны здесь известны всем, а конспирация не более чем забава, вздор. Андрей Зиле — единственный человек, который в силах помочь. Ян не сомневается — он поможет…

Низенькие постройки с заснеженными соломенными крышами притулились у склона. На дороге валяется вмерзшая в землю борона. Во дворе розвальни с поднятыми оглоблями. За домом торчат десять кривых яблонь, растрепанных и обломанных ветром. Бедность или запустение, а может быть, и то и другое.

Наружная дверь на засове. Ян долго стучит, пока кто-то сердито откликается. Ян называет себя и объясняет, зачем он пришел. Все напрасно!.. Зиле не возвращался. Разве он сидит дома… Кто знает, где он этой ночью шатается. Может, в доме общественного собрания — там у них вечно сходки. А может быть, в Подниеках…

Возле подниековского сада мимо Яна проезжает целый обоз. Крестьяне волости везут из господского леса дрова. Наживаются… Лес чужой, Яну не жалко. А все-таки он стороной обходит обоз. Грабеж остается грабежом. Такое самоуправство не имеет ничего общего ни с революцией, ни с социализмом. Он в принципе против этого.

В доме Подниека все двери на запоре, ставни наглухо заперты. Но здесь он свой человек, ему знаком каждый закоулок… Ян отдирает примерзшую к земле калитку и со стороны сада подходит к окну. Да — внутри свет. Если внимательно прислушаться, можно разобрать голоса. Их несколько. И как будто знакомые. Там ли Зиле — узнать невозможно. Стучит раз, другой. Кажется, кто-то приглашает войти. Дверь широко распахивается. В темных сенях не видно, кто ему открыл, но Ян здесь не впервые. Ничего не задев и не опрокинув, подходит он к прикрытой двери, сквозь которую пробивается свет. И отворяет ее.

Мартынь и Подниек. Мартынь, в рубашке и жилете, сидит за столом, упираясь руками в колени. Подниек уселся на кровати — он в валенках, вязаной фуфайке и пиджаке; шея его обмотана шерстяным шарфом. Видать, совсем недавно домой вернулся. Подниек такой же, как прежде. Щеки неестественно румяны, нос сизый и распухший, борода всклокочена. Размеренно и равнодушно говорит он о чем-то. Затем на секунду умолкает и здоровается с Яном. Ян сначала и не пытается вслушаться в разговор. Его больше всего интересует, кто же, собственно, открыл ему дверь.

Зетыня… Трудно узнать ее в этой пожилой, неуклюжей, рябой женщине. В огромных валенках медленно шлепает она по комнате, затем усаживается на кровать рядом с мужем… От прошлого остались только пышные каштановые волосы да манящие глаза с поволокой. На лице ее Ян не видит ни удивления, ни замешательства. То ли это нарочитое равнодушие, то ли время и жизнь в самом деле стерли все, что когда-то было? Решить сразу не под силу… Она вмешивается в спор мужчин и поворачивается к Яну спиной.

— Я не против народа — нет. Говорят, я защищал интересы хозяев… Где и как? Разве кто-нибудь на сходке мог назвать хоть один факт? Скажи сам, была ли хоть одна жалоба, стоящая внимания? «Защищал интересы хозяев…» Пустая болтовня. Стыдно, что серьезные люди слушают такую чепуху!

— Напрасно руководители придают этому значение. Им бы следовало быть рассудительнее бешеной толпы…

Ян вслушивается — говорит Зетыня. Голос чужой, потускневший, кажется охрипший.

— Может быть, и так, — отвечает Мартынь Подниеку, не обращая внимания на Зетыню. — Здесь не имеют значения факты и обоснованные жалобы. Ты не пользуешься симпатией и доверием народа — это главное. Против их воли оставаться во главе волости — подумай сам, — особенно теперь, когда все получили право голоса.

— Я не признаю такого права! — раздраженно кричит Подниек, и сизый нос его багровеет еще больше.

— Кто дал им такое право? — негодует Зетыня.

— Они сами взяли его, — с улыбкой отвечает Мартынь. — Дорогие мои, я вижу, что вы все еще не понимаете, в какое время вы живете. Теперь не существует других прав, кроме тех, которые установил революционный народ. Наш долг — подчиняться воле народа.

Зетыня пропускает мимо ушей последнюю фразу Мартыня. Но то, что он говорил раньше, не дает ей покоя.

— Соберутся в кучу и орут. Революционный народ… — произносит она с презрением и злостью.

Подниека задело совсем другое.

— Подчиняться мальчишкам и бабам! Хотя бы и тем двум бабам из распорядительного комитета. Не буду! Пусть Гайлен под их дудку пляшет. А я не стану! Ни за что!

— Никто ведь не заставляет тебя плясать под их дудку. Гайлена выбрали председателем распорядительного комитета. Ты только завтра же должен сдать ему книги, ключи и кассу…

— Ага — кассу! Этого они только и ждут! — набрасывается Зетыня. — А ты не отдавай! Я говорю тебе, не отдавай!

— И не отдам! — Подниек хорохорится, но голос не подчиняется ему и звучит глухо. В нем слышатся обида и слезы. — Отдай им кассу — в один день растрясут! А кому отвечать потом? Мне? Так вот, говорю тебе и каждому скажу. Добром я ключей из рук не выпущу.

Мартынь пожимает плечами.

— Тогда их у тебя отберут силой. Только не обижайся потом, если выйдут неприятности. Разгневанный народ действует без перчаток. — Мартынь замечает, что Ян до сих пор не присел и беспокойно озирается. — Ты ищешь кого-нибудь? Тебе что нужно?

— Зиле…

— Зиле в Гайленах. — Он встает и надевает пиджак.

Зетыня не успела выложить все, что у нее накипело на душе.

— Он законно назначенный волостной старшина, и он будет за все в ответе. Всякие там бродяги приходят и уходят, а нам оставаться. Пусть только попробуют хоть пальцем его тронуть. Я вместе с ним поеду в волость… Хочу посмотреть, кто посмеет…

Мартынь еще раз пожимает плечами и выходит вместе с братом.

— Тебе нужен Зиле, чтобы выручить Мейера? — спрашивает он, когда Ян сворачивает в сторону Гайленов.

— Значит, тебе уже известно? Может, его увели с твоего согласия, по твоему распоряжению?

— Не все ли равно? С моего согласия или без него…

— Мне — нет… Скажи, как ты, как ты мог это допустить?

— Арест Мейера? Чего тут волноваться? Ты уверен в его невиновности?

— А ты уверен, что он виновен?

— Скорее так. Защищать же я могу только того, в чьей невиновности убежден.

— Но если я ручаюсь! Если я прошу!

— Все равно не могу. Именно поэтому не могу! Мы не имеем права беспощадно карать чужих и в то же время защищать предателей лишь потому, что они нам доводятся родней.

— И это по-братски… — с горьким сарказмом цедит Ян сквозь зубы.

— Мои братья те, кто борется со мной рядом. Кто против меня и моего народа, тот мне враг.

У Гайлена дверь не заперта, и сам он дома. Но Зиле здесь нет. Уехал с Зельмой и Толстяком. Куда? Об этом они тихонько шепчутся с Мартынем. Яну не слышно. Да и не желает он прислушиваться. Скрывают от него — пожалуйста, ему и не нужно. Раз он им совсем чужой, не к чему знать их тайны…

И снова они идут по заснеженным полям. Из-за туч выплыла луна. Отчетливо видна колея проселочной дороги. Заметно потеплело. Пожалуй, опять пойдет снег.

— Зря ты бродишь по усадьбам, — участливо говорит Мартынь. — Я тебя понимаю, но помочь тут никто не в силах. Ни я, ни Зиле, ни кто-нибудь другой. Ступай домой и не суйся туда, где ты ничего не можешь изменить. Один дружеский совет могу тебе дать: не возись ты с этими Мейерами. Чем больше ты о нем хлопочешь, тем больше подозрений навлекаешь на себя. Как-никак Мейер из той породы, которой народ не доверяет. И поделом. Сиди ты в своей школе. Пиши свои стихи. И помалкивай…

Мартынь уже свернул в сторону и идет вдоль канавы. Ян, ошеломленный, потоптавшись на месте, бредет напрямик.

По правде говоря, нет у него теперь никакой цели. Бродит он только потому, что идти домой неохота. Поравнявшись с закрытой школой, останавливается, прислушивается, затем поворачивает назад. Два раза проходит мимо дзильнской корчмы. В окнах еще горит свет. Но зайти туда он не решается.

На рассвете, вконец обессиленный, он все же возвращается на Карлинскую мызу. Словно вор, подкрадывается к дому и, затаив дыхание, ощупью пробирается по темной прихожей. Всю ночь его пугали предстоящие расспросы, истерические вопли и слезы. Тем более странным кажется теперь глубокая тишина и спокойное, ласковое тепло. Из соседней комнаты отчетливо доносится ровное дыхание спящих женщин.

Он с трудом переводит дух и беспомощно опускается в кресло. Ведь скоро они проснутся — что он тогда им ответит, как будет глядеть на их жалкие, искаженные страхом лица? Чем успокоит этих двух несчастных… На душе у него скверно, будто сам он во всем виноват…

На кухне уже потрескивает огонь. Ян идет туда. Юзя, увидев его, измученного и несчастного, от всего сердца хохочет. Животное… Ни малейшего сострадания к чужому горю… Но это только так, мимолетное ощущение. Он слишком измучился и отупел, чтобы связно мыслить и реагировать на что-нибудь. Сидит на стуле, подавленный, разбитый. Руки безвольно опущены на колени.

Юзя протягивает чашку горячего ароматного кофе. Ян пьет. Пьет и пьет… Как во сне, видит он движения литовки, и постепенно ему становится так хорошо, так приятно…

Когда Юзя, поставив на полку чашку, возвращается, учитель уже спит. Крепко, беспробудно. Одна рука свисает, голова запрокинута на спинку стула. Беспомощный, как ребенок… А ведь неудобно так спать… Юзя оглядывается. Не видя под руками ничего более подходящего, она берет сухое посудное полотенце и кладет ему под голову. Отойдя, снова глядит на него и смеется задорным смехом.

4

Старый Робежниек кормит скотину. Принес на коромысле воды из колодца, притащил охапку соломы из-под навеса. Мерку овса из клети, пойло свиньям из кухни. Но все у него сегодня как-то не ладится. Колодезный журавль обледенел, и груз на конце будто стал тяжелее. Крыша в пуне дырявая — солома намокла и слежалась — никак не выдернешь. Пойло замешено кое-как, голодные свиньи лезут на загородку и визжат, будто их режут.

— Тише, черти! — сердито кричит Робежниек и замахивается коромыслом. Не попал! Свиньи отскакивают и визжат пуще прежнего.

Старая Цериниете выносит корм дочкиной корове, у дверей хлева старуха останавливается и кричит, размахивая руками:

— Чего колотишь, как шальной?! Лучше корми их как следует. Дубиной все равно не насытишь.

— Корыта полны у чертей этаких. Да разве они жрут? Прыгают на загородку, того гляди — самого съедят.

Он замахивается снова. Одной попало. Визжат, черти, еще пуще, зато у самого как будто отлегло немного от сердца.

— Дома-то опять никого нет? — спрашивает Цериниете, заглядывая в хлев.

От ярости Робежниек даже ничего сказать сразу не может. Потом его прорывает, будто вышибли затычку из бочки.

— Дома… Разве они когда-нибудь бывают дома! На что им теперь дом! Пусть хозяин работает. Им бы по сходкам да по митингам шляться. Бунты устраивать. Имения жечь…

Он подхватывает ведра и спешит к выходу. Свиньи, свесив рыла через загородку, отчаянно визжат ему вслед. Цериниете сторонится, уступая Робежниеку дорогу, но старик задерживается у порога. Вытирая передником подойник, Цериниете говорит спокойно, не обращая внимания на раздраженного хозяина:

— Мои тоже — с самого утра. И сам и сама… И чего это они бегают?

— Чего бегают? — Робежниек смотрит на нее в упор, глаза его сердито сверкают под длинными седыми ресницами. Потом он резко выпрямляется, и коромысло съезжает с плеча. — Небось добегаются. Добегаются.

— Вчера сицилистов тех хоронили. Батюшки, народу сколько! Музыканты! А флаги черные… И ни одной песни святой — только такие, только такие…

— На кладбище?

— И по дороге и на кладбище. Ни пастора, никого. Ни единого словечка божьего. Просто так. И твои сыновья самые говоруны…

Робежниек начинает часто моргать слезящимися глазами. Затем порывисто наклоняется, хватает коромысло и кидается через двор к дому.

— Твои сыновья самые что ни есть заводилы и смутьяны! — кричит ему вслед Цериниете. С явным злорадством глядит она, как Робежниек в сердцах захлопывает за собой дверь.

В комнате старик быстро успокаивается. За последний год он сильно изменился. Не так внешне, как характером. Непостижимо, каким образом научился он не только не слушать, но и действительно не слышать, когда ему говорят что-нибудь неприятное. А если и услышит, то тут же отмахнется, позабудет. Главное — о сыновьях ничего знать не желает. Вначале, словно боясь оскверниться, он нарочно избегал их, делал вид, что у него нет ничего общего с сыновьями. Но теперь он уже не испытывает ни особой досады, ни злобы, а просто считает, что ему зря напоминают о сыновьях. Оба они для него чужие. Один — безбожник спокон веку и путается с социалистами. Другой, женившись, вошел в богатую семью, и к нему теперь не подступишься. У него нет больше сыновей! Робежниек свыкся с этой мыслью, сроднился с ней.

За последний год Робежниек постарел лет на десять. Болеть он особенно не болеет — только глаза слезятся и все больше слепнут. Все вокруг становится ему безразличным: божье слово, и грех, и благочестие. Охотно говорит он теперь о смерти, но ничего так не боится, как ее. Терпеть не может ни одного живого существа вокруг — ни коровы, ни собаки, ни кошки. Его заботит только собственная жизнь и здоровье.

Вот сейчас он разгорячился, а это вредно для сердца. Робежниек шарит по затянутой паутиной полке. Достает какой-то порошок, высыпает себе в рот и запивает водой из стакана. Прислушивается, подействовало ли. Подействовало… Вся полка у него заставлена пузырьками, завалена пучками разных трав. Здоровье и болезнь — все от господа. Оно так… А все же через день гоняет Цериниете в аптеку за микстурами и порошками.

Выждав, пока порошок осядет, куда ему положено, Робежниек снимает с плиты горячий накрытый горшок. Наливает из него в кружку, дует и, морщась, пьет. Выпивает три кружки, потом долго протирает глаза. Мерзкая горечь остается во рту от настоя всевозможных кореньев и трав. Отыскав кусочек сахару, кладет в рот и посасывает.

Потом спохватывается, что пора ехать. Сопя, сплевывает горькую слюну и натягивает заскорузлый полушубок. Вполголоса чертыхаясь, впрягает он в сани лохматую лошаденку, колотит ее по спине дугой и пинает ногой в брюхо. Воз наложен еще с утра. Три снопа ржаной соломы, мерка ржи, мерка ячменя, два штофа бобов. Подать пастору…

Лошаденка тащится раскорякой, будто ползет. Задние ноги с лета не подкованы. Копыта отросли, ломаются, как у коровы. И передние подковы совсем стерлись. На обледенелой дороге скользко. О каждый бугорок спотыкается. Бормоча ругательства, Робежниек узловатым кнутовищем стегает лошаденку по опухшим суставам. Хлещет по крупу, по оглоблям, но та все равно не бежит.

Обогнув общественный амбар, Робежниек с перепугу останавливается. Волостное правление окружено огромной толпой. Сквозь окна видать, что внутри полно. А те, кто остался на улице, вытягивают шеи, поднимаются на цыпочки, чтобы поглядеть, что там делается. Цепляясь друг за дружку, люди пытаются протиснуться в дверь, но откатываются обратно, топчут низенькую сирень и, опрокинув зеленую ограду, загораживают дорогу. Порой шум снаружи на минуту стихает, тогда из дома доносится громкий говор и споры. А когда толпа вновь приходит в возбуждение, люди в окнах кажутся странно неподвижными и безмолвными. Те, кто поближе к дверям и окнам, все время пробиваются вперед, а стоящие позади вдруг замечают несуразного ездока. Слышатся смех и возгласы. Подростки потешаются над тощей лохматой лошаденкой. Взрослых же интересует поклажа, и они ощупывают солому и мешочки.

— Что-то папаши Робежниека не видать на сходках! — подтрунивает кто-то.

— Заворачивай, заворачивай, пусть послушает! — настаивает другой.

Несколько рук хватают лошадь Робежниека под уздцы и отодвигают сани в сторону. Старик сидит, втянув голову в воротник полушубка, будто опасаясь удара. Потом соображает, что над ним просто смеются и ему ничто не угрожает. Что верно, то верно — митингов этих он отродясь не видывал. Пугливо, исподлобья рассматривает толпу, силясь хоть что-нибудь понять во всей этой кутерьме. Но взгляд рассеянно блуждает, а в ушах стоит неясный, сплошной гул.

Люди на крыльце вдруг зашевелились, отпрянули от входа, ноги сами подались назад, уступая кому-то дорогу. Даже те, которые находились в доме, обернулись и глядят в окно, прильнув к стеклам.

В дверях появляется Зетыня Подниек, раскрасневшаяся, со сверкающими глазами, возбужденная и решительная. Следом за ней идет Подниек — в расстегнутой шубе, с развязавшимся шарфом, тоже разгневанный, но и напуганный. Зетыня, словно настороженный конь, вскидывает голову то в одну, то в другую сторону и что-то кричит. Видно только, как она раскрывает рот, но слов не слыхать. При их появлении галдеж усиливается. Их пропускают, но со всех сторон провожают враждебными криками. Кто-то в толпе размахивает кулаками. Все инстинктивно подаются в сторону вслед за ними.

Зетыня сердито отвязывает коня, плечом отодвигает повозку и с силой натягивает вожжи. Подниек так взволнован, что все время застегивает пуговицы на шубе и никак не может попасть в петли. Зетыня помогает ему сесть в повозку. Затем чуть приподнимается, бросает злобный взгляд в толпу, словно камень в разъяренную стаю волков. Конь рвется вперед, и в толпе поднимается такой гам, что ничего уже не разобрать. Брань летит им вслед — мальчишки свистят и улюлюкают. Выбравшись из толпы, Зетыня с такой силой дергает за вожжи, что конь становится на дыбы. Она оборачивается. Лицо ее стало темно-красным. Даже белки глаз налились кровью. Рот кривится не то от подступивших к горлу слез, не то от желания крепко выругаться. Не может произнести ни звука, только поднимает кулак и изо всех сил ударяет по кожаному фартуку. Перепуганный конь подхватывает и несется вскачь. Толпа гикает и хохочет.

Тем временем старый Робежниек поворачивает и свою лошадь — сначала потихоньку, осторожно. Потом начинает сердито дергать и стегать ее сучковатым можжевеловым кнутовищем. Спрятав голову в воротник, будто все еще ожидая нападения, он отъезжает в сторону. И, только перебравшись на другую сторону оврага, с облегчением сплевывает.

В пасторской усадьбе все окна заперты. Пастора нет. Робежниек слышал об этом, но какое ему дело. Он выполняет свой долг. Остановив лошадь возле занесенной снегом клети, подходит к кучерскому домику и начинает покашливать.

На крыльцо выходит кучер в вязаной фуфайке и жилете, в войлочных сапогах; он чего-то ждет. Лицо его и осанка будто сохраняют какую-то долю важности и самомнения удравшего пастора. Робежниек, здороваясь, касается рукой шапки.

— Доброе утро, Робежниек! — любезно отвечает кучер. — Что скажете? — Увидев поклажу в санях, он сразу смекает, в чем дело. — Ага, вы с этим… Хорошо, хорошо. Каждый должен выполнять свои обязанности. Подъезжайте сюда.

На крыльцо выходит и жена кучера. Оба они вносят в дом поклажу Робежниека и возвращают ему пустые мешочки.

— Берите и солому, — говорит Робежниек.

— Солома нам не нужна, — отвечает кучер.

— Правда, правда, — поддакивает его жена. — Этого добра у нас хватает.

Робежниеку ничего не остается, как везти солому обратно.

Он решил не возвращаться по той же дороге. Лучше сделать круг верст в десять, чем еще раз попасть в толчею. Выбравшись на большак, старик недолго раздумывает, затем сворачивает в сторону. Доедет до усадьбы Тылты, оттуда лесом доберется к дому.

Подул ветер. Начинает идти снег. Робежниек поднимает воротник и поворачивается спиной к ветру.

Постепенно вьюга усиливается, и снег валит уже большими хлопьями. Вихрь навивает вокруг кустов белые пряди. Дальние рощи порою исчезают, словно за пушистым покрывалом. Пусть валит снег. Скоро рождество, а зимнего пути еще нет и в помине. После праздников нужно возить дрова — еще летом куплены. Дома один хворост остался. Шипит, а гореть не хочет без сухой растопки. Лиена каждый день ворчит и тайком таскает колья из поваленной ветром изгороди… Растеряха проклятущая!

Старик задумывается о хозяйстве и о своих болезнях. Опять в левом боку колет. Всю прошлую ночь кололо и опять колет. Уже две недели, как пьет отвар из сушеных березовых листьев и белого мха, но не помогает. Придется испробовать средство, которое ему как-то раз посоветовали. Прошлогодние еловые побеги и можжевеловые ягоды… Вернулась ли Лиена? Вскипел ли на плите чайник? Вряд ли! Его вновь охватывает тревога и злоба при воспоминании о всех сборищах, суетне и безбожных речах.

— Сто-оп, старик!

Четверо молодых людей окружают сани.

— Куда путь держишь, папаша?.. Подвези нас.

Робежниек боится этих чужих людей. Боится и сердится, — у него предчувствие, что добром это не кончится.

— Смилуйтесь, господа. Небось сами видите, какая у меня лошаденка.

— Ничего не поделаешь, папаша… — Они уже собираются садиться.

— Ну, что вы… Лошадь у меня совсем не подкована. Порожняком — и то трудно. Вон в усадьбе Тылты… Пара вороных, не удержишь. И повозки…

— Ничего не поделаешь. Да вы не бойтесь. Тут недалеко. До дзильнской корчмы и обратно. Мы заплатим.

Обещание заплатить смягчает немного старика. Все же как-то боязно. Едва притулившись на передке, он сердито стегает лошаденку.

Временами пытается прислушаться к разговору этих людей. Но говорят они мало и так, что старик все равно ничего не понимает. Тогда он перестает обращать на них внимание, только понукает лошадь и загадывает: далеко ли еще…

Недобрые это люди, решает он. Наверно, из тех… социалистов. Но страх и нетерпение постепенно проходят. Будь что будет… Скорее бы только добраться и назад.

Едут они, как Робежниеку кажется, очень далеко, в Озолиеши. Эту волость он знает почти так же, как и свою… Сворачивает на какой-то проселок, потом в лес. Ага — к леснику…

Шагах в пятидесяти от дома лесника, за ельником, ему велят остановиться. Один остается с ним, трое уходят. По дороге они что-то вытаскивают из внутренних карманов и суют в наружные. Оружие… Робежниека кидает в дрожь. Еще стрелять начнут, окаянные… Пробует заговорить с оставшимся, но тот не отвечает, тревожно поглядывая в сторону лесной сторожки.

Оттуда доносятся шум и голоса. Потом все стихает, и отчетливо скрипят шаги по снегу.

Возвращаются. Ведут одного. Робежниек глядит и не верит глазам. Управляющий имением Озолиеши, эстонец Бренсон.[11] А говорили, что он удрал с баронами. Однако это он. Настоящий великан, в широченной шубе и глубоких калошах. Только он как-то неестественно сгорбился и обмяк. Руки засунуты в рукава, барашковая шапка надвинута на глаза. Робежниек в нерешительности: то ли снять шапку, то ли нет.

Бренсон всматривается в возницу. Узнает.

— А, Робежниек, это ты приехал за мной?

— Да, барин. — Он думает, что бы ему еще сказать.

— Не рассуждать! Садись! — кричит на него человек с белым полным лицом. Робежниек вздрагивает.

Управляющего сажают в сани спиной к лошади. Когда Робежниек, дергая вожжи, немного подается назад, он упирается в широкую спину Бренсона. Двое садятся по бокам, а двое шагают рядом с санями, слева и справа.

Робежниек знает прямой путь к дзильнской корчме. Снега еще мало. Но земля подмерзла, и можно кое-как доехать по лугам и низинам. Подвигаются медленно.

Когда проезжают барский луг, Бренсон опять пытается заговорить. Робежниек вслушивается. Говорит он по-латышски правильно, с чуть заметным эстонским или немецким акцентом. Но голос кажется совсем незнакомым.

— Куда же это, господа, вы меня везете? — Он как будто пытается шутить.

— Туда, куда всех господ везут, — резко отвечает круглолицый.

— Не понимаю, — немного погодя снова начинает управляющий. — Почему? Что я плохого сделал?

Молчание. Круглолицый с надсадой сплевывает.

— Спроси лучше, что ты хорошего сделал. Изверг ты, кровосос и угнетатель первостатейный. Батраков, рабочих, арендаторов — даже жалкую старушку и пастушка ты хуже черта изводил работой.

— Должность у меня такая, — пожимает плечами управляющий.

— Настоящий человек с других шкуру драть не станет. Он еще смеет оправдываться тем, что ему приказывали. Идиот…

— Для них каждый управляющий будет плох, — не унимается Бренсон. — Настоящего виновника не найдут, а управляющий за все отвечай. Почему вы баронов упустили?

— Нечего нам с тобой объясняться. Мы не судьи. Свое ты получишь сполна от тех, кто тебя лучше знает.

— Кровопийца! — вырывается у одного из сидящих в санях, и он пинком отбрасывает в сторону огромную калошу Бренсона…

С лугов они сворачивают на ухабистый проселок. Мимо какой-то, по-видимому покинутой, усадьбы, через кладбище подымаются на пригорок. Сквозь снежную пелену порой уже виднеется липовая роща Карлинской мызы. Напрямик до дзильнской корчмы остается не более двух верст.

Робежниек устал от неудобной позы и поневоле опирается на спину управляющего. Чувствует, как тот опять начинает беспокойно ерзать. Бренсон вновь заводит разговор. Голос еще более изменившийся, глухой, как из пустой бочки.

— Какой вам толк от меня? Если дело разберут, как я надеюсь, беспристрастно, меня все равно отпустят. Ведь у меня никогда не было дурных намерений против народа.

Четверо провожатых дружно хохочут.

— Конечно же! Ты с самыми лучшими намерениями скрывался в лесу и прятался у лесника на чердаке. Почему ты не уехал со своими баронами?

— Вы же знаете, что меня в то время не было в имении. Я бы уехал с ними, это ясно. Ведь я знаю, что народ меня недолюбливает. В такие времена обиды за любую несправедливость вымещают на том, кто попадается под руку… Я вам вот что скажу, господа… Отпустите меня. Я не прошу так… Я заплачу…

Конвоиры многозначительно переглядываются. И сразу же воцаряется напряженное молчание.

— Сколько? — простодушно спрашивает круглолицый.

Бренсон испытующе оглядывает каждого по очереди. Борода его странно подергивается. В черных глазах вспыхивает то сомнение, то надежда.

— Вас четверо… — произносит он вслух и, заметив какую-то настороженность на лицах конвоиров, осекается. Видно, как ему нелегко говорить. — Если каждому по пятьсот… Две тысячи… Это я могу…

Круглолицый нервно шарит по карманам. Движения его настолько неестественны и судорожны, что даже на лицах товарищей заметна тревога.

— Только две… тысячи… Сколько же пудов жиру в тебе будет? И ты его так дешево ценишь?.. — Он собирается выхватить что-то из кармана, но товарищ удерживает его за руку. Как бы опомнившись, круглолицый успокаивается, потом вынимает черный револьвер и помахивает им перед лицом управляющего. — А теперь — заткни глотку! И ни слова — или я угомоню тебя навсегда. Мерзавец…

Робежниек чувствует, как управляющий теперь все грузнее наваливается на него.

Вот и дзильнская корчма. Они заворачивают за угол… и сразу попадают в бушующую толпу.

Вероятно, люди здесь не из одной волости, а по крайней мере из трех или четырех. Многие пришли издалека. Заиндевевшие, усталые, они, видимо, немало времени провели в дороге. Почти у каждого ружье. Все так заинтересованы происходящим у крыльца, что не обращают никакого внимания на подъехавших. Возле корчмы стоят пять подвод. Те, кого привезли на первых четырех, уже слезли и тесной кучкой сгрудились у самых ступенек, под вооруженной охраной. В дверях стоит Мартынь Робежниек. За ним повсюду виднеются дула винтовок. Он держит речь.

— Все вы заслуживаете смерти… — кричит он. В его охрипшем голосе столько жесткой суровости и злобы, как никогда. — Сколько загубленных жизней на вашей совести — и не сочтешь. Вы сами это лучше знаете. Но народ не кровожаден. Око за око, зуб за зуб — это ваша мораль. А мы собрались здесь во имя новой, лучшей морали. Мы используем нашу власть и силу лишь против тех, с кем иначе не справишься. И мы не станем тратить пули на свиней и собак. Вы свободны, но не забывайте одного условия. Чтобы вас сегодня же не было в этих краях. И ни звука о том, что вы видели и слышали. Будто вы были слепы и глухи! Не забывайте! Такой случай больше никогда не повторится. И не обманитесь! Ни бог, ни черт не спасут вас от пули мстителя! Отпустите их, товарищи! Пусть идут на все четыре стороны.

Конвоиры отступают. Арестованные один за другим начинают протискиваться сквозь толпу, сперва боязливо, будто не доверяя и опасаясь, потом все смелее и торопливей.

Впереди идет бледный молодой человек в полушубке с бобровым воротником. На голове шляпа с пером, на ногах желтые ботинки и чулки до колен. Весь он какой-то измятый, понурый, с грязным лицом, будто выбравшийся из болота щенок.

— Бароненок из озолского имения… — говорит кто-то.

В толпе поднимается шум. Большинство, видимо, недовольно освобождением задержанных. Некоторые громко протестуют, другие угрожающе щелкают затворами.

За бароненком идет пожилой человек — пастор из Айзпурве. Даже в роковой момент он сохраняет надменную осанку и силится изобразить на лице всепонимание и всепрощение. Дальше какой-то корчмарь, торговавший припрятанной водкой. За ним еще один, и еще… Всего человек десять.

— Может, они и Саркиса освободят? — недоумевает кто-то.

Отпущенные уже позабыты. Взгляды всех обращены на пятую подводу. В ней полулежит только один пленник. Сквозь густую цепь охраны можно разглядеть разорванную шинель урядника и огромные сапоги в заплатах. Гневный ропот проносится по толпе. Все инстинктивно тянутся поближе к подводе. Слышны негодующие возгласы:

— Мы не допустим!.. Кто помогал приставу расправляться с заключенными… Как пес, лакал он нашу кровь… Товарищи, не отпускайте его! Эти городские только и знают выпускать всех пойманных нами… Куда девались те, которых мы в Кокнесе арестовали?.. Федеративный комитет!.. К чертям все эти комитеты!.. Мы лучше знаем своих палачей!

Постепенно гул утихает. Подвода с урядником отъезжает. На мгновение перед толпой проплывает искаженное лицо урядника с красным шрамом на лбу. Потом конвойные плотно окружают его. Десятка два парней, словно не веря себе, бегут за подводой и присоединяются к охране.

Наконец-то старый Робежниек может возвратиться домой. Никто его не задерживает. Немного проехав, оглядывается и сплевывает. В рукавице шелестит только что заработанная трехрублевка. Рассматривает ее и еще раз сплевывает.

Бренсона вводят в корчму.

— Тут вас уже коллега дожидается, — смеется круглолицый. — Вдвоем будет веселее.

Мейер равнодушно поднимает глаза от своей миски со щами. Тут же в углу обуваются двое дружинников — портной Лапинь и сын пасторского испольщика Вимба. За дверью сторожит старик Зарен. Окно снаружи закрыто ставнями с железной перекладиной. Дверь же не прикрыта, и в щель проникает дневной свет.

Управляющие здороваются. Мейер пододвигает Бренсону свою миску и ложку.

— Ешь, — наверное, проголодался.

Бренсон тяжко вздыхает.

— И давно ты уже здесь?

Печальными глазами Мейер уставился в угол, потом, наклонившись, шепчет:

— Третий день.

— И еще ничего не говорят? За что ж тебя держат?

Мейер пожимает плечами. Видимо, он уже привык или приучил себя подавлять страх и тревогу.

А Бренсон не может успокоиться. Присаживается к одному краю стола, потом к другому. Недоверчиво поглядывает на дружинников, которые все еще возятся в углу. Он долго смотрит на Зарена, чьи ноги и зажатое между колен ружье виднеются за прикрытой дверью. Из соседней комнаты доносятся незнакомые голоса и шаги. Бренсон долго прислушивается, но в конце концов и это ему надоедает. Тут все надоедает. Единственный выход — позабыть о том, что осталось на свободе, о прошлом и будущем. Забыть и забыться…

Он снимает шубу, расстилает ее на скамье у стены и ложится. Подперев голову рукой, напряженно смотрит на дружинников. Те не обращают на арестованных ни малейшего внимания. Говорят о каких-то поездках, облавах. Постороннему ничего не понять.

Бренсон упорно прислушивается. Вот они надели сапоги, натягивают полушубки и о чем-то перешептываются. Лапинь подходит к столу и отламывает кусок хлеба. Вимба тем временем откупоривает бутылку водки. Оба по очереди прикладываются и закусывают хлебом.

— Эта похуже, — говорит Лапинь, покачивая головой. — То ли я плохо поел, то ли у меня во рту горько.

— Пей, не рассуждай! — смеется Вимба. — Скоро никакой не будет. Эта да еще одна — вот и все. Жаль, я тогда еще парочку не прихватил.

— Дурак был. По правде говоря, все мы дурака сваляли. Такое добро выливать! Разве она даровая? И ее, разумеется, на народные денежки делали.

— Ну и что же? Значит, пусть бы все перепились, дебоширили? И так скандал какой поднялся. Иные прямо в огонь лезли. Чуть не передрались… — Мысль его перескакивает на другое. — Ох, и горели же эти монопольки! Я возле трех побывал: нашей, озолской…

— Я не пьяница, — перебивает его Лапинь. Хмель, видно, уже разбирает его. — Раньше, бывало, по целым неделям не дотрагивался. Но все-таки скажу: крестьянину иногда выпить нужно. Хотя бы для согрева. Городские все умничают. А знаешь, будь я тут каким-нибудь главным, не давал бы я этим городским такой воли.

— Послушайте, господа! — раздается вдруг глухой шепот Бренсона. — Не найдется ли у вас лишнего глотка?

Молчание.

— Ишь чего захотел! — откликается наконец Лапинь, крепче прижимая к себе бутылку. — Довольно ты попользовался, когда мы болотную воду пили.

— Ваша правда, — угодливо соглашается Бренсон. — Но на моем месте и вы бы поняли, как не терпится глотнуть.

Вимба локтем толкает товарища.

— Ну, дай уж, дай. Пусть и управляющий приложится. В аду ему Авраам не поднесет глотку промочить.

Лапинь протягивает недопитую бутылку.

— Спасибо, спасибо, господа, — еще не дотрагиваясь, благодарит Бренсон. — А не найдется ли у вас хоть одной целенькой? Нас двое, а ночи здесь небось долгие.

Пошарив в кармане, он достает синенькую.

— Ишь дьявол! — отшатывается портной. Но шелест новенькой кредитки действует. Товарищи недолго советуются.

— Отдай им, — настаивает Вимба. — Пусть уж погуляют управляющие перед смертью.

Лапинь вытаскивает из кармана непочатую бутылку. Спохватившись, плотнее прикрывает дверь.

— Ежели с каждого по пятерке, тогда пойдет.

Ни слова не говоря, Бренсон достает вторую пятерку. Бутылку он прячет в карман шубы.

— Спасибо! Эту мы вечером раскупорим.

Управляющие остаются одни. Мейер склонился над пустой миской, подперев голову руками.

— Ты выпивать собираешься? Думаешь, легче станет? Ерунда, брат. Я уже пробовал. На минутку действует. Потом еще хуже.

Бренсон не отвечает. Большими осторожными шагами расхаживает возле дверей. Прислушивается и с каким-то особенным интересом разглядывает ноги Зарена и приклад его ружья.

Мелькающая перед глазами фигура Бренсона с ее однообразными движениями раздражает Мейера, нагоняет сон. Здесь он уже привык относиться ко всему тупо и равнодушно. Растянувшись на своей жесткой постели, Мейер глядит на закопченный дочерна потолок, прорезанный острым, как сабля, лучом от двери до противоположной стены. Глядит упорно, пока не засыпает.

Не видит он, как полоска света постепенно становится голубоватой, потом фиолетовой и наконец серой. Очертания ее мало-помалу тускнеют, расплываются, и на потолке остается только светлое пятно. Вечереет. Зарен, отгоняя сон, кашляет и отплевывается.

Отдышавшись, он зажигает лампу и снова садится на свое место. В соседней комнате стало тихо. Изредка кто-нибудь, приоткрыв дверь, заглянет, но тут же уходит. Уж такой сегодня день — у всех уйма дел. Наконец наступает полная тишина. Бренсон смотрит на часы. Шесть. Самое тихое время. Те, кто ушел, вернутся поздно. У Бренсона свой расчет.

Проходя мимо двери, он будто нечаянно приоткрывает ее пошире. Еще раз подойдя к двери, окликает:

— Зарен!

— Чего? — орет Зарен с таким бешенством, что другой на месте Бренсона больше бы и не заикнулся.

— Ты не можешь мне сказать, за что меня тут держат?

Теперь бы Зарену впору расхохотаться. Но, пожалуй, лет двадцать уже прошло с тех пор, как он отвык смеяться. Зарен только презрительно кривит губы.

— А сам не знаешь?

— Откуда мне знать… Вы ближе к начальству. Вам больше известно.

— Ну, скоро и ты узнаешь. — Зарен начинает выколачивать трубку о приклад ружья.

Бренсон не унимается.

— Зарен, нет ли у тебя ножа?

— Выдумал тоже! Нож ему дай.

— Да мне только раскупорить, — он подходит к дверям и протягивает бутылку.

— Куда прешь! — сердито отталкивает его Зарен. — Не смей порог переступать! По той комнате можешь разгуливать — или как там тебе нравится. Но ежели переступишь порог: трах!.. Так нам приказано.

— Ого, значит, у вас строго. Я и не знал.

Однако уж очень заманчиво откупорить бутылку. Стоит ли отказываться. Зарен входит и прикрывает за собой дверь. Зажав винтовку между ног, он ловко соскабливает с горлышка сургуч.

— Ты стой там, у стола, — грозно напоминает он, когда управляющий делает попытку приблизиться. Потом ловко хлопает ладонью по донышку бутылки. Пробка вылетает и за ней тоненькой струйкой всего несколько капель.

— Спасибо, Зарен! — Бренсон садится на скамейку и отпивает. Вытягивает ноги и упирается спиной в стол. Поза для выпивки самая удобная. — Здорово согревает. А ведь раньше я в ней никакого вкуса не находил.

— Конечно, у вас небось вдоволь было всяких вин да коньяков. Ну, а белая… Она для мужиков.

— Твоя правда, Зарен. Кто бы мог подумать, что времена так переменятся. Ай, ай!

Управляющий прячет бутылку. Кто-то входит в соседнюю комнату, прохаживается, заглядывает в дверь и снова удаляется. Все в порядке. Управляющий устраивается еще удобнее и опять отпивает.

Зарен возится со своим ружьем.

— Ну как? Хлебни разок.

Бутылка заманчиво поблескивает при свете лампы. Зарен еще колеблется, но соблазн слишком велик. Жадно хватает он бутылку и пьет. Подбегает к двери, выглядывает.

— Еще увидят… — как бы извиняясь, шепчет он. И затем, прямо на удивление, сразу становится податливее и любезней.

Бренсон придвигается ближе. Прикладывается к горлышку, но, сколько отпивает, в темноте не видно. После первого глотка Зарену уже не удержаться. Он пьет, как только Бренсон ему предлагает. Бутылка хотя и в руках управляющего, а пьет один Зарен.

Мейер спит. Изредка поворачивается, открывает глаза и в полудреме видит, как Бренсон с Зареном выпивают и тихо беседуют. Ему все это безразлично. Сон теперь единственное утешение. Все остальное — суета сует.

Вдруг просыпается он от того, что Бренсон дергает его за руку и что-то шепчет. Мейер не понимает, да и нет у него ни малейшего желания слушать и понимать. Все теперь суета…

Немного погодя неизвестно отчего он вновь открывает глаза и сердится.

В первое мгновение Мейер замечает только, что Бренсона в комнате уже нет. «Увезли», — мелькает мысль, и горячая дрожь пробегает по спине. Нет ни Бренсона, ни его шубы, ни глубоких калош. На столе пустая бутылка. И Зарен сидит у дверей, загораживая вытянутыми ногами выход. Всмотревшись внимательно, нетрудно заметить, что голова Зарена безвольно раскачивается, ружье само по себе торчит между колен, а руки повисли вдоль тела. Мейер, еще сам не понимая почему, быстро натягивает сапоги.

Нарочно грохает каблуком об пол. Сторож не просыпается. И вдруг Мейер ясно соображает, что произошло. Его охватывает страх, такой страх, какого не бывало у него даже в самые критические минуты жизни. Сделав несколько шагов, он заглядывает в приоткрытую дверь — Бренсона там нет. И никого нет. Мейер тихонько открывает дверь шире и переступает порог. Зарен во сне убирает ноги, будто уступая дорогу.

У Мейера нет еще никакого определенного плана. Абсолютно никакого. У него на уме только Бренсон. Подходит он к одному окну, к другому, глядит на дорогу. Идет снег, все бело. Нигде ни души. В прихожей темно и, кажется, тоже никого нет. Не спеша выходит на крыльцо. Снег падает крупными хлопьями. Вокруг ни души.

Обогнув корчму, Мейер выходит на дорогу, ведущую к Карлинской мызе. Но вдруг спохватывается. Куда, зачем? Шуба осталась в корчме, а он разгуливает в легком пиджаке. Бежать… Об этом он за все три дня даже ни разу не подумал!

Кажется, только сейчас Мейер начинает соображать, что он очутился на свободе. Странное волнение охватывает его. Сразу испарились сонливость и безразличие. Инстинкт самосохранения овладел им. Мозг работает лихорадочно. В одно мгновение он успевает все взвесить и решить.

Пройдя шагов двадцать по дороге к мызе, он сворачивает в поле. Позади остаются следы. Но снег идет густо, не переставая, и быстро заносит их. Мейер сторонится дорог — даже самых глухих проселков. На пригорке дует резкий ветер, но Мейеру и в одном пиджаке не холодно. Ему тепло, даже жарко. Время от времени он вздрагивает, неожиданно заметив посреди поля что-нибудь темное. Издали обходит редкие придорожные кусты. В такие мгновения его охватывает озноб и лоб покрывается испариной.

Сделав большой круг, он с противоположной стороны подходит к школе. Никто не говорил ему, однако он уверен, что дочь с зятем именно тут. Сегодня он многое постиг.

Долго стучится в квартиру учителя. Постучит и прислушивается. В душу закрадывается сомнение. Но тут слух улавливает какой-то шорох. Идут. В замочную скважину пробивается свет. Шепот. Потом слышен изменившийся до неузнаваемости голос Яна.

Мейеру приходится несколько раз назвать себя, пока его впускают. Ян и Мария стоят в передней, бледные, с расширенными зрачками. В них больше страха и недоумения, чем радости от встречи. Свеча в руке Яна дрожит. Мария кутается в теплую шаль и с усилием сжимает зубы, чтобы самой не слышать, как они стучат.

Оглядев Мейера со всех сторон и потоптавшись в передней, они наконец ведут его в комнаты. Никто не спрашивает, как он освободился и добрался сюда. Конечно, одежда и весь его вид достаточно красноречиво говорят о том, как он вырвался на волю. Все-таки их равнодушие к его судьбе глубоко задевает Мейера. Недовольный, он, как был весь в снегу, усаживается в купленное им самим когда-то мягкое кресло, и грязные лужицы растекаются по добела выскобленному полу.

— Почему… Почему ты так поздно?.. — наконец выдавливает из себя Ян.

Вопрос настолько глуп, что Мейер, несмотря на все свои несчастья, не в силах сдержать улыбки. Нет нужды отвечать.

— Лучше подумайте, куда меня поместить, — раздраженно говорит он.

Мария все еще дрожит и кутается в шаль, хотя в комнате натоплено.

— Значит, ты хочешь у нас… Но как же мама одна… Она ведь и так измучилась.

— Ты воображаешь, что у мамы меня надолго оставили бы в покое?

— А у нас? Думаешь, не станут искать? Завтра, а может быть, даже этой ночью придут.

— У нас… Мы, конечно, рады — об этом и говорить нечего! Но где мы тебя спрячем? У нас, поверь, нет ни одного укромного угла.

— Глупости говоришь! — сердито перебивает ее Ян. Все время он прислушивается к чему-то. — Да разве они не найдут и в самом укромном месте? С будущей недели начнутся занятия. От учеников ничего не скроешь. У нас ведь так: если мне сегодня принесут котенка, завтра об этом будет знать вся волость.

— Может быть, мы его в хлеву устроим или в старой баньке за оврагом… Там нелегко найти. Но теперь холода — ты будешь мерзнуть, — жалостливо лепечет Мария.

— Кроме того… — Голос Яна звучит настойчивей. — Кроме того — я сам революционер. Я всегда был на стороне народа…

Он решает выказать свою непреклонность до конца. Но не успевает. Мейер грубо обрывает его:

— Ты не революционер и не контрреволюционер. Ты рифмоплет, ни то ни се. На стороне народа! Да ты всегда дрожал за свою шкуру. Только за нее. Все твои словеса ерунда. Трус ты и притворщик. У любой крестьянской бабы больше смелости, чем у тебя.

С каждым словом Мейер все больше распаляется. В неудержимом гневе мечется по комнате, со злостью размазывает грязные следы на полу.

— Я тебя из навоза вытащил. Кем бы ты был без меня? Что здесь твое? Книжная полка, которой ты так гордишься? Кресло, на котором вы мне присесть и отдохнуть не даете? Рубашка на тебе и та на мои деньги куплена. Вот какой благодарности дождался я от вас. Мерзавцы… — Он идет к двери.

Ян теряется. Оставить его он боится. И отпустить так тоже непристойно, бесчеловечно. В голове у него все перепуталось, он никак не сообразит, что ж ему делать. Нет, так отпускать нельзя. Нельзя!

Он нагоняет тестя и хватает его за рукав.

— Оставайся, погрейся… Подумаем вместе, как поступить. Мария, вели согреть чай!

Мейер брезгливо отдергивает руку.

— Пейте свой чай сами…

Он с такой силой захлопывает дверь, что весь дом содрогается.

Зимняя стужа вновь принимает его в свои неласковые объятия. Мороз пробирает до костей, и его сильно знобит.

Перед ним открытое поле, ветер вздымает снежные вихри. Ни дороги, ни канавы, ни куста — ничего не видать. Кругом черная, непроглядная ночь. Куда деваться?.. Мейер застегивает легкий пиджачок, поднимает воротник, засовывает руки в карманы и грузными шагами уходит в ночь. Волость он знает как свои пять пальцев и не заблудится. Идет в Личи, к старому Робежниеку.

5

Усадьба Гайлены стала центром событий всей волости и даже округи. Сначала новый председатель исполнительного комитета уходил в волостное правление или в «дом общества»[12], но теперь и выйти из дому нельзя. Не успеет утром проснуться, как его уже дожидаются. Приходят члены комитета на заседания или так поговорить, получить совет. Приходит всякий народ из своей волости и издалека.

Одних общих лозунгов недостаточно, чтобы сбросить старый и создать новый строй. У крестьян странные и притом самые разнообразные стремления. Многое они понимают превратно, а многого совсем не понимают. Центральное руководство не в силах сосредоточить все в своих руках, дать точные указания на каждый случай. В деревнях возникают самостоятельные центры, которые стремятся объединить распыленные силы и организовать малосознательную массу. Гайлену никак одному не справиться. Зельма по возможности помогает отцу. А Мартынь Робежниек если и спит иногда, то только в Гайленах. Время от времени появляется Толстяк с каким-нибудь товарищем. Ежедневно из дзильнской корчмы приходит с новостями Вирснис.

Еще только светает, а в доме Гайлена уже полно народу. Некоторые здесь ночевали. Сонные, измученные, они, кряхтя, одеваются. Гайлен наскоро набрасывает пиджак. Не успевает начать разговор с одним, как вокруг уже толпятся, вмешиваются, оспаривают, дают советы. Гайлен охрип, и, хотя в комнате прохладно, он то и дело вытирает пот с лица.

Дверь в соседнюю комнатку открыта. Мартынь только что вернулся. Сидя за столом в пальто и шляпе, он жадно отхлебывает из стакана горячий чай. Зельма стоит рядом и, нервно барабаня по столу пальцами, разговаривает с Вирснисом и Лиепинем. Вид у них усталый и раздраженный. Безусловно сказались бессонные ночи, вечная суета, нескончаемые тревожные слухи.

— Приближается… — упрямо твердит Лиепинь свое. — Бюрократия не уничтожена, только временно прижата к стене, она начинает приходить в себя и собирать силы. По России рыщут карательные экспедиции.[13] И нас это не минует.

— Не минует! — соглашается Вирснис. — Каратели уже в Гулбене, в Мадоне и Калснаве[14]… Какой сегодня день — понедельник? Ручаюсь, что к рождеству они будут тут. Бюрократия собирается нам отомстить.

— Вернее сказать: буржуазия, — устало произносит Мартынь.

— Буржуазия подняла голову, а бюрократия — только оружие в ее руках.

— Контрреволюционная буржуазия, — добавляет Лиепинь. — Революционная часть буржуазии остается верна рабочему классу и его идеалам.

— Буржуазия верна идеалам рабочего класса!.. — грустно усмехается Зельма и смотрит на Мартыня.

— Прошли те времена, когда буржуазия была революционной, — сердито говорит Мартынь. Он берет со стола бутерброд, но тут же кладет его обратно. — Прочтите первую страницу истории общественного развития.

— А жизнь-то вовсе не подчиняется теориям историков и социологов. Ни одна революция еще не совершилась именно так и в те сроки, как предсказывали. Сперва происходит событие, а потом уже являются мудрецы и пытаются вывести из него теорию на будущее. Это гадание, в которое теперь мало кто верит… — Лиепинь умолкает. Все уже устали от бесконечных споров, да и он тоже. — Разве мой отец не хозяин и сам я не буржуй? Но я думаю: тех, кто меня знает, мне не придется клятвенно уверять, что я — ну по меньшей мере честный революционер. А товарищ Зельма? А Гайлен? Нет, товарищ Мартынь! Старая теория нуждается в дополнении. Примечание номер один к этому параграфу.

— Бывают исключения, товарищи. Что они доказывают, мы хорошо знаем.

Мартынь допивает стакан и тут же наполняет его из чайника. Спешит закончить свою мысль, чтобы Лиепинь снова не перебил:

— Вот наступит время… ликвидации и похмелья… Тогда посмотрим, что останется от наших революционных хозяев и их сынков.

— Они останутся на своих местах! — Усталые глаза Лиепиня на мгновение вспыхивают и с необычайной теплотой глядят на Зельму. Та в ответ снисходительно улыбается ему, как большому ребенку.

Из всего, что говорит Мартынь, молчаливый Вирснис уловил только одно. Перегнувшись через стол, он переспрашивает шепотом, так, чтобы другие не слышали:

— Значит, ты думаешь, будет эта… ликвидация?

Мартынь не успевает ответить. Входят Гайлен и Ян Робежниек.

Гайлен вспотел и устал, но вид у него веселый и бодрый.

— Когда в следующий раз будете делать революцию, — шутит он, обращаясь ко всем, — то позаботьтесь, чтоб все было заранее обеспечено: информационное бюро, приготовительные классы для подготовки социалистов… примирительные камеры… деньги для помощи беднякам… и главным образом суды гражданские и уголовные… А то все теперь валите на одного несчастного председателя исполнительного комитета.

— Да ведь он считает, будто движение получило направление извне, — полушутя отвечает Зельма.

— У меня неопровержимое доказательство. — Гайлен кивает головой в сторону Зельмы и смеется. Затем наливает себе стакан чаю и залпом выпивает его.

Ян Робежниек, который было совсем расстроился, тоже повеселел и даже пытается шутить:

— Видно, здесь еще никто не собирается удирать. А ведь некоторые уже в пути. По дороге сюда я встретил знакомых из соседних волостей. Хотят пробраться и Ригу, а оттуда в Лиепаю. И еще дальше — в Англию или Америку. Вконец напуганы. Один даже в легких штиблетах, без калош.

Он смотрел то на одного, то на другого. Но все безучастны и делают вид, что не слышат. Отвечать не нужно — ну и ладно. Что тут ответить? Из передней входит старик в белом нагольном полушубке и постолах. В руке у него самодельная ореховая палка. Оглянувшись по сторонам, спрашивает:

— Наверно, нет его?

— Кого ты ищешь? — спрашивает Гайлен.

— Кого… Своего Петера, кого же еще. Мне сказали, будто он тут на должности.

— Тебя, отец, видно, обманули. Нет у нас здесь никаких должностей и никаких служащих. Откуда ты?

— Из Айзпурвешей. Микелис Вирза меня зовут. Ложки я мастерю и корзины. Сыну моему, значит, на Андрея девятнадцать минуло. Жил он, как все, честно, работал у того самого хозяина, где и я угол имею. Дзервес усадьбу нашу прозывают… Так вот, с прошлой осени начал он шататься со всякими… А тут, как пошли беспорядки, совсем от дому отбился. К ночи, бывало, придет, а чуть свет — опять из дому. Сколько я ни старался, и добром и злом, — ничего не выходит. Его уже два раза Саркис спрашивал. Грозился мне все зубы повышибить. Где, говорит, сын твой? А откуда мне знать… Я его с той поры и не видал. Кто говорит — удрал, а кто — в социалисты записался. Прослышал я, что он у вас. Пришел поглядеть. Видать, нет его. А коли здесь, не прячьте его, господа, от меня, старика. Ведь в экую даль шел я сюда…

— Почему же ты все-таки ищешь его? — спрашивает Гайлен. — Ведь он не ребенок. Сам о себе позаботится.

— О себе-то он позаботится. А обо мне кто? Семьдесят восьмой год пошел. Долго ли я смогу ложки делать? В глазах темнеет, руки дрожат, резачок не удержать.

— Да разве за эти семьдесят восемь лет ты ничего не заработал? — спрашивает Мартынь.

— Заработал? Вот это, — он протягивает ореховую палку. — Да угол в богадельне. Ой, если бы вы знали, господа, как туда не хочется… Восемьдесят рублей накопил я и отдал пастору, чтобы отвез в Ригу, положил. А теперь и не знаю, куда девался он с деньгами.

— Сын, наверно, знает, — говорит Мартынь. — Не горюй, Микель Вирза. Все вернем — и то, что у пастора, и то, что у барона осталось и у хозяев. Изрядный получится капитал. Сможешь жить припеваючи.

— Что вы, господа! Да много ли мне, гнилому пню, нужно? Теплый уголок да корку хлеба… Чего там бароны. Кто заплатит за то, что мы в молодые годы спину гнули, не евши, не пивши. От бар никто ничего не получит. И я не получил, и вы не получите. Имения пожгли, а думаете, так и останется? Вернутся с розгами да палками. Мне не рассказывайте. Я за свою жизнь больше перевидел, чем вы. Потому-то я и боюсь за Петера. Он сроду горячий был… — Старик достает красный дырявый платок и вытирает им слезящиеся глаза. — Вот и с хозяевами тоже: за кем рубль, за кем три… Все ходишь, да разве допросишься. Не судиться же…

Махнув рукой, уходит.

А за дверью уже дожидается другой. Робко переступает порог, держа шапчонку в руках. Доходит до середины комнаты и неподвижно смотрит на стену. Шапка в руках заметно дрожит. Вокруг плотно сжатых губ болезненная складка: Зарен.

— Ты опять за своим ружьем? — спрашивает Гайлен. — Сколько раз уже тебе говорили…

— Отдайте, господа… — умоляет Зарен. Голос его дребезжит, как рассохшееся колесо.

— Тебе нельзя отдавать! — сердито кричит Вирснис. — Тебе ничего нельзя доверить. Ты старый пьяница и негодяй.

Зарен моргает, будто смахивая невидимые слезы.

— Пьяница — да… А негодяй — нет. И хочу доказать…

— Что ты можешь доказать и кому? — смеется Гайлен.

— Этому… Бренсону… Дайте ружье, и я вам его доставлю. Честное слово.

— Ты — Бренсона? — Они хохочут над отвагой сухонького, сгорбленного старика. — Да он тебя в свою рукавицу насунет. Каблуком тебя раздавит.

— Я его поймаю! — Зарен потрясает кулаком. Его узкие глазки будто буравят Вирсниса и Мартыня. — Теперь все обо мне плохо думают. Не осталось у меня ни одного друга. И вы правы, разве я что говорю… Негодяй — сам понимаю. Но я еще докажу…

— Знаете что, товарищи, — вступается Мартынь, заметив протестующий жест Вирсниса, — отдайте ему ружье, пусть он идет… на охоту.

— Чтоб опять засыпался и других подвел, — ворчит Вирснис.

— Нет, — говорит Мартынь, не сводя глаз со старика, — Зарен не предатель. За это я ручаюсь.

— Уж можете поручиться! — откликается Зарен. Голос его стал тверже и звонче. — Да я лучше голову сложу, чем хоть бы одно слово кому…

В его сгорбленной фигуре столько трагикомической торжественности, а в тоне такая уверенность, что и Вирснис сдается. С досадой подымается он со своего места.

— Пойдем. Но смотри! Второй раз пощады не будет!

— Уж если я сказал, господа…

Он торопливо семенит за Вирснисом. Кажется, что это совсем не тот мрачный старик землекоп, которому все опостылело.

В дверях теснятся люди, заглядывают в комнату. У тех, кто возглавляет движение, всегда можно было найти ответ на все вопросы: наверное, они лучше понимают и нынешнее положение.

— Ну как, товарищи? — спрашивает, улыбаясь, разбитной молодой парень небольшого роста, коренастый, с пышными светлыми усами, из-под которых просвечивают белые крепкие зубы. — Драгуны идут?

— Они уже в Вецкалснаве… В Мадоне полно войск… Сегодня ожидают в Стукманах… — слышится в толпе. Но в этих возгласах не чувствуется страха. Скорее в них слышится сомнение, вопрос. Молодежь бесстрашна и отчаянна. Об опасности она начинает думать лишь тогда, когда лицом к лицу встретится с ней. Молодые держатся всегда вместе, а это придает смелость каждому в отдельности. У всех в памяти недавняя победа. Чего же теперь страшиться? От них удирали драгуны и бароны со своими черкесами и другими холуями. Замки пылали. Глаза молодых горят задором и храбростью…

— Не пугайте народ! — раздается в толпе чей-то голос. — По дороге из Марциены на Калснаву драгуны разбиты и обращены в бегство. Мы еще держимся. Наши ружья еще не заржавели.

Слова эти вызывают шумное одобрение.

— Из Москвы идет подмога с пушками… Солдаты возвращаются с японской войны…

Мартынь выходит вперед.

— Товарищи! — говорит он спокойно и отчетливо. — Вы знаете, мы никогда не обманывали вас и не тешили розовыми надеждами. Ваша радость по случаю первых успехов была слишком велика. Мы всегда предостерегали от упоения легкой победой, призывали сохранять боевой дух. По мере сил помогали вам в вашей идейной и организационной работе. Но успехи наши не очень велики. В этом отчасти виноваты мы, а отчасти и вы сами. Главная помеха — здешние условия жизни. Из-за них вы были вдалеке от любой организации и совместной борьбы. Однако все то, что мы упустили в собирании сил и в пропаганде, сама жизнь может восполнить в одно мгновение. Революционная волна вздымает массы, словно песчинки. Что такое отдельные люди в этой огромной толпе?

Мы не раз говорили, что в революции может наступить кризис. И, кажется, он надвигается. Вы воспринимаете все это проще и вернее. Вы говорите: драгуны в Калснаве, драгуны в Мадоне, вот-вот будут в Стукманах. Вам хочется узнать, правда ли это. Приятнее всего было бы услышать, что это неправда. Но что мы можем сказать? Точных и достоверных сведений у нас нет. Понятно, слухам нельзя вполне доверяться. Но доля правды в них есть. Не будем же обманывать себя и других: они приближаются. Мы не так простодушны, чтобы поверить, будто регулярные войска, воспитанные в духе приверженности к старому режиму, сразу перейдут на сторону народа. К войскам всего труднее добраться с живым, свободным словом. Они идут. У нас есть сведения, что бежавшие бароны опять во главе карательных экспедиций.[15] Аресты производятся по спискам, составленным баронами, после чего следуют пытки и расстрелы. Мы уподобились бы страусу, если б стали утверждать, что у нас ничего подобного не может быть. Завтра или послезавтра они могут дойти сюда. Мы должны быть готовы к самому худшему.

Я не говорю, что все уже потеряно и нас ждет лишь удел всех побежденных: сдаться или бежать. Пока еще мы не знаем, как велики силы врага. Быть может, общими усилиями его можно будет отогнать. Нам неизвестно, насколько солдаты послушны и верны своим тиранам. Может быть, наша пропаганда и агитация преградят дорогу их пулям и штыкам.

Крики одобрения на миг прерывают его. В молодости охотно веришь тому, чему хочется верить.

— Вы перебили меня, — тихо говорит Мартынь, — я не успел досказать всего. По правде говоря, я не верю ни в тот, ни в другой выход из положения. Для первого мы слишком плохо организованы и вооружены. С нашими ружьями не устоять против солдатских винтовок и пулеметов. Если уж наши товарищи в России ничего не добились своими мощными средствами пропаганды, то наши возможности куда слабее. Остается лишь одно — умереть. Смелые всегда выбирают этот, третий путь.

Путь борьбы за освобождение народов залит кровью. На всех перекрестках следовало бы воздвигнуть памятники тысячам павших. Но хватит ли у нас отваги? Достаточно ли глубока наша убежденность, достаточно ли силен в нас пыл борьбы, чтобы миновать первые два пути.

Пожалуй, впервые за время участия в революции он так растроган, что не в силах продолжать. Он делает знак Зельме, которая все время стояла возле него и слушала, наморщив лоб. Она поднимается на цыпочки, иначе ее совсем не видно за головами мужчин.

— Все три пути, о которых только что говорил товарищ, — это удел побежденных. Те, кто признают себя побежденными, пусть не стесняются в выборе. У них есть еще время — и уговаривать мы никого не станем. Но мы и те, кто с нами, останемся потому, что не чувствуем себя побежденными. Мы будем стоять до конца, ибо этого требует наш долг. Хорошо, что мы знаем эти три пути — на случай, если ничего другого не выйдет. Но пока у нас есть и нечто другое — более благородное и мужественное: борьба. Борьба до последнего вздоха. Никогда еще не побеждал тот, кто в самом разгаре битвы думал о поражении, об отступлении. Непреклонная воля — лучшее средство победы. Революционная демократия знает и признает только один путь: вперед! Это наш путь! И когда нам говорят о поражении, рисуют перед нами путь отступления, мы смело отвечаем: никогда! Потому что боремся мы не ради себя и не только ради сегодняшнего дня. Крепость рабства и несправедливости воздвигалась сотни веков. Быть может, понадобятся десятки лет, чтоб ее разрушить. Пусть и мы будем теми, кто расшатывал ее основы. Даже если нас одолеют, мы все же останемся победителями. Революция в конце концов возьмет верх, ибо демократии принадлежит будущее, — не так ли, товарищи?

Сияющими глазами смотрит молодежь на Зельму. Многие не очень внимательно слушали речь и не пытались вдуматься в ее содержание. Но всех воодушевляет убежденность и сила ее слов. Смелость и решительность всегда находят отклик в те минуты, когда ужас костлявым пальцем стучится в дверь. То, чего человек не находит в самом себе, он пытается найти вне себя. Никому не хочется задумываться над тем, что будет. Только немногие видят выход из создавшегося положения. Всем хочется позабыть о нависшей угрозе, и они подчиняются этому властному велению.

Неестественная радость и чрезмерный пыл охватывают толпу, как огонь сухую солому. Слышатся громкие, почти восторженные рассказы о стычке с драгунами на дороге между Калснавой и Марциеной. Где-то в углу спорят о том, что солдатская винтовка хоть и далеко стреляет, но из нее трудно попасть в цель, а вот заряженные пулями охотничьи двустволки самое лучшее оружие на близкой дистанции. В другом месте кто-то настойчиво твердит, будто со стороны то ли Пскова, то ли Витебска идут к ним на помощь с пушками. В самом отдаленном уголке маленькая группка трусливо перешептывается о том, что им-то ничего не сделают, да и ничего особенного тут не произошло. Имение сожгли — да. Но это натворили приехавшие откуда-то неизвестные люди. Если кто-нибудь и виноват, то только те, кто устраивал митинги и подстрекал людей. Пусть они и отвечают. А что простой мужик! Откуда ему знать, кого слушать, когда законной власти нет. Разве он смел противиться?..

У каждого свое утешение. Еще не время печалиться. Пусть нынче царят радость и веселье…

Наружная дверь дома широко распахивается. Высоко задрав головы, печатая шаг, входят Витол с Вимбой и торжественно останавливаются справа и слева от дверей. Винтовки, будто на параде, приставляют к ноге. У Вимбы на груди красный бант. Витол нацепил поверх полушубка шашку урядника Саркиса.

Все смотрят на них. Проносится рокот изумления.

В дверь степенно входит… управляющий Мейер. Фигура, настолько характерная и знакомая, что ее знает любой. Головы и ног не видно. Но шуба несомненно его: воротник из белого барашка и такие же обшлага, роговые пуговицы…

Стоящие поближе к дверям уже разгадали фокус и начинают смеяться. Это портной Лапинь нарядился в шубу управляющего. И он и оба его товарища заметно навеселе. Через минуту вся комната дрожит от хохота.

Одобрение еще больше подзадоривает портного. Он взбирается на скамью у стены и ударяет прихваченным с собою уполовником.

— Продается с торгов брошенное добро больших и малых господ. Например, овчинная шуба. Кто сколько даст за нее?

Общий смех.

— Вместе с портным или без него?

— Без портного. Но со всем барским духом… — Лапинь с лукавой улыбкой обнюхивает рукав и чихает.

Смех еще громче.

— Сколько даете для первого раза?

— Имение! — кричит кто-то.

— Имение — раз! Кто больше?

— Пять копеек!

Раздается такой взрыв смеха, что не слышно даже, как Лапинь с размаху ударяет уполовником об стену…

В соседней комнате сперва прислушиваются к шуму и веселью, но вскоре это им надоедает. Ян Робежниек подходит к Зельме.

— Вы правильно сказали и вовремя. Я тоже замечаю, что энтузиазм угасает и, пожалуй, спад наступил преждевременно.

— Да? Вы так думаете? А по вашим стихам, знаете, незаметно. Первая книжка вашего журнала так и пышет революционным огнем.[16]

— Разве у них свой журнал? — спрашивает Мартынь.

Ян поворачивается к нему спиной. Подумать только, что его родной брат даже и не слыхал о журнале, который кладет начало новой эре латышской культуры и искусства!

— Да, — продолжает он свой разговор с Зельмой, — вы, очевидно, заметили, что у нас несколько другая точка зрения. Мы стремимся углубить революцию, так сказать внести в нее больше культуры.

— О, я понимаю, к чему вы стремитесь! Если наступила пора свободы, то и каждая личность должна получить свободу. Иначе что бы это была за свобода, если она не обеспечивала бы каждому возможность делать то, что он хочет. И все прочее. О, я вижу вас насквозь и вижу тот остров, куда вы стремитесь. Ну что вы можете внести в революцию? Вы — выброшенные на мель!

Ян краснеет. Пугливо косится на Мартыня. Но тот слишком устал и еле слушает.

— Между активными борцами и поэтами редко бывает взаимопонимание, — заключает Ян, не то сдаваясь, не то избегая нового нападения. По всему видно, что никого здесь не интересуют ни его стихи, ни новый журнал. И это, конечно, оскорбительно, но все же лучше, чем откровенные нападки и насмешки.

Зельма не успевает ответить ему. В соседней комнате раздается новый взрыв хохота. Двое парней протискиваются в дверь.

— Товарищ Мартынь! — кричат они. — Твой отец купил шубу управляющего.

Ян досадливо морщится.

— За двадцать пять рублей. Вцепился и не отставал, пока не купил. Ты спроси лучше, что он с ней будет делать?

Ни у Мартыня, ни у Яна нет охоты расспрашивать отца.

Обоим неприятно его видеть. Всякий раз, когда они сталкиваются с выживающим из ума стариком, им не по себе.

Возле Гайлена опять собрались члены распорядительного комитета. Зельма, захватив с полки несколько книг, уходит. Робежниеки направляются вслед за ней…

— Значит, думаешь, что они скоро будут у нас? — робко спрашивает Ян.

— Непременно. И ты тоже трусишь?

— Ну… я не говорю, что боюсь. Но приятного мало. Правда, я не особенно замешан.

— Конечно. Ты можешь спать спокойно.

— Не очень-то спокойно. Мейера я тогда выпроводил. А потом эта речь на кладбище.

— Чего там! Мейер на тебя доносить не станет. А речь твоя — что ж в ней было революционного? Насколько я помню — поэтические фразы и больше ничего.

Яну приятно услышать это. Воспоминание о речи, произнесенной на кладбище, все время мучило, не покидало его, хотя ни себе, ни другим не посмел бы он признаться в этом. И сюда он пришел именно для того, чтобы узнать, насколько причастным считают его… Вот и отлегло от сердца.

Зельма дождалась братьев и пошла рядом с Мартынем. Что-то ему рассказывает. Ян улавливает из их беседы лишь отдельные слова. Они нарочно говорят тихо, чтобы он не разобрал. Это задевает его. Что он, чужак, отщепенец какой? Может, они подозревают его в предательстве? Он порывается совсем отстать, чтоб не слышать ни слова. Однако любопытство слишком велико. Да и мрачные предчувствия не оставляют его. Как бы помимо желания тащится он за ними по пятам и подслушивает.

— Ты совсем выбился из сил, — тихо говорит Зельма. — Тебе бы отдохнуть хоть несколько дней. Не кое-как прикорнуть, а по-настоящему лечь в постель и выспаться. Иначе ты не выдержишь!

— Где же она — эта постель? — усмехается Мартынь. — Высплюсь после смерти. Теперь некогда спать.

— Ты мог бы у меня… — почти неслышно произносит Ян.

— Совсем не время теперь пугать людей рассуждениями о смерти, — говорит Зельма. — Если у тебя нервы расстроены, если ты сам надорвался и болен, то по крайней мере не расхолаживай других.

— У них болезнь посерьезней моей. Ржавчина старого мира въелась в их тело, мозг и душу. Я стремился, отдавал все силы, а теперь должен махнуть рукой. То, что веками всасывалось и прививалось, в один день не вытравить… Разве это организованная масса, способная к борьбе? По-моему — толпа, которой нужно хлеба и зрелищ. Для них и революция только игра. Они не умеют смотреть открыто в лицо опасности, взвешивать, занимать твердые позиции. Романтики и мечтатели, а не солдаты. Я нарочно показал им действительность во всей ее неприкрытой наготе. Напрасно. Они не хотят слышать и не слышат. Им дороже самообман. А все эти усыпляющие пышные фразы о грядущих поколениях и окончательной победе демократии — сейчас самое опасное. В конце концов, что знают эти люди о демократии и ее борьбе? За будущее они и пяти копеек не дадут. Живут они только сегодняшним днем, а все их будущее — один лишь завтрашний день. Ничего не стоит рукой дотянуться до их идеала и спрятать его в карман. А все прочее даже не фантазия, не сновиденье, а просто чушь… Это тебе не городской рабочий. Это не фабричный пролетариат, у которого инстинкт борьбы и понятие социализма выкованы самой жизнью. Тут люди срослись с мечтой о собственном клочке, и мы им чужие. Если и в последний момент мы скроем от них суровую действительность, они назовут нас лжецами.

— Те, кто, следуя своим эгоистическим побуждениям, уже с самого начала повернулся к нам спиной, и так обзывают нас смутьянами и подстрекателями, — говорит Зельма. — Но и от тех, кто прислушивается к нам, шагает с нами рядом, мы не ждем признательности и славы. Ведь мы не затрапезные болтуны и кладбищенские плакальщики. Мы — пионеры социализма. Это гордое звание за нами останется. И я думаю, мы на него имеем право, так как воспитывали, направляли, подготовили и указали путь другим. Слабохарактерных людишек надо столкнуть лицом к лицу с правдой, иначе они ее никогда не увидят. Пусть пройдут они через все фазы борьбы, или им грозит еще надолго остаться романтиками и мечтателями. Пусть закаляются в опасности и огне, иначе они падут в первую же минуту. Они должны научиться единению и умению рассчитывать на собственные силы, а не ждать вечно помощи извне. Поэтому наш долг до последней минуты призывать их к борьбе, а не давать заблаговременно советы — бежать, сдаваться или умереть. Велика ли беда, если простофили потом проклянут нас или назовут лгунами. Правда, которой мы служим, не ищет почестей и не боится подобных проклятий. Нам, руководителям, ведущим за собой массы, нужно быть достаточно сильными, чтобы отвечать за свои дела перед судом истории.

Мартынь бережно берет Зельму за руку. Холодная как лед. И не согреть ее своей озябшей рукой.

— В одном отношении вы, женщины, выше нас. В вас больше оптимизма. Все вам представляется таким, каким вы хотите видеть. А я всегда был фанатиком истины. И не могу показывать другим то, чего сам не вижу. Когда называет меня лжецом тот, кто меня не понимает, это нестерпимо. Свою глупость и свою вину каждый должен осознавать. И вообще я не верю в превозносимый поэтами слепой инстинкт толпы и в чудеса стихийности. Эти старые идеалистические теории в нынешнее время не имеют никакого научного и общественного значения. Социализм не является да и не может быть вдохновением. Революционной борьбе не удержаться на одном порыве. Если в основе ее нет твердого, подкрепленного жизненной практикой убеждения, то первый же вихрь все разметет и развеет в пух и прах. Не каждый с ружьем за плечами — боец. Мне смешны те молодчики, вся революционность которых заключается в том, что они безнаказанно охотятся за барскими зайцами и козулями, рубят баронские леса. Я не считаю борцами и тех, кто идет с зажмуренными глазами, пока не свалится в бездну. Не хочу, чтобы они говорили, будто мы заманивали их. Они сами должны видеть, куда мы идем и куда им идти. Те, кто с нами, пусть идут с ясным сознанием и открытыми глазами. Думаешь, много наберется таких? Для всех этих хозяйских сынков и интеллигентов революция давно окончена. С них довольно. Пугаю, говоришь? Да разве я не вижу, не чувствую в течение всех последних недель, что они напуганы до крайности, дошли до отчаяния. Мечутся, ищут выхода и не находят. Я хотел им его показать, пусть сдаются или бегут. А кто может, пусть идет с нами — до конца. Закалять, говоришь ты? Не забудь, товарищ, закалить можно только железо или сталь. Свинец в огне тает. И стоит его бросить в воду, он разлетится на мелкие кусочки… Нам еще много придется пережить. И тогда ты увидишь…

Зельма отнимает руку и переходит на другую сторону дороги.

— Возможно, все это правда, — говорит она. — Но ведь мы понимаем, почему это так, видим настоящую причину. Между прочим, не следует забывать, что городской пролетариат несет значительную долю вины за малодушие и отсутствие организованности у его деревенского собрата. Рабочие иной раз вспоминают о деревне лишь тогда, когда там по собственному разумению начинают добиваться человеческих прав. Надо наверстать то, что упущено, и обязательно теперь — сегодня или завтра, пока существует хоть маленькая возможность. Борьба за образование, культуру и организованность не менее важна, чем борьба с оружием в руках. Так создается та почва, о которой ты сам говорил. Я тоже работаю — и не могу сказать, что напрасно. Нет! В этом меня никто не убедит. Даже батрачка, прислуга и портниха не потеряны для пролетариата. И они очнулись, когда все забурлило вокруг. Вначале у меня было сто двадцать слушательниц. Неделю спустя осталось только пятьдесят. Число их уменьшалось по мере того, как росли слухи о приближении карательной экспедиции. А теперь, я знаю, меня ждет маленький кружок: пятнадцать — двадцать застенчивых, девушек, у которых глаза горят, когда они слышат свободное слово. Зато эти останутся с нами, не предадут, какие бы бури и превратности судьбы ни выпали на нашу долю.

Глубоко засунув руки в карманы и неуклюже переваливаясь, навстречу им быстро идет Толстяк. Полы расстегнутого пальто, словно распростертые крылья ястреба, волочатся по земле. Он останавливается посредине дороги и язвительно оглядывает встречных.

— Как дела? — спрашивает Мартынь.

— Дела хороши, — отвечает тот. По его голосу, по оживленному лицу и искрящимся глазам видно, что он действительно настроен бодро.

Потом он замечает сзади Яна и смотрит на него так пристально, что тот теряется и смущенно протягивает руку, не зная, что сказать.

А Толстяк, не спуская с него глаз, декламирует:

— «Дыханье мне спирает вонь толпы. Я погружаюсь в волны страсти алой, в объятья злые девы небывалой…»[17] Ха, ха, поэты. Дела хороши… Скоро пойдут еще лучше.

Ян рукой дотрагивается до шапки и отходит с гордо поднятой головой. Толстяк плюет ему вслед.

— Чего он таскается за вами? Может быть, вы тоже собираетесь переметнуться к декадентам? Забыться «в волнах страсти алой»?

Все хорошо знают о взаимоотношениях между Мартынем и Зельмой. Однако цинизм Толстяка немного задевает и Мартыня и Зельму. Правда, они понимают, что это идет от его грубоватой и несдержанной натуры и сказано не по злобе. Зельма отворачивается. Мартынь машет рукой.

— Брось. Лучше расскажи, чем ты теперь занят. В последние дни тебя совсем не видно.

— Вашему царству приходит конец, — смеется Толстяк. — Прошла пора речей, надо действовать. Ваше время кончается — начинается мое.

— Ты еще собираешься действовать? Пятидесяти маузеров ты как будто не получил. Как же велико твое войско?

— Стратегическая тайна… — Толстяк загадочно щурится. — Есть еще несколько вакантных мест. Не хочешь ли поступить к нам? Я полагаю, что скоро, так или иначе, тебе не перед кем будет произносить речи,

Втянув подбородок в поднятый воротник пальто, Мартынь глядит на снег и молчит.

— Завтра или послезавтра нам предстоит первое крупное дело. Нужны люди. Мы принимаем каждого, у кого смелости чуть больше, чем нужно для речей перед деревенскими бабами.

— Может быть, я и пойду с вами. Ты прав: наше время кончается. Тебя можно найти все там же?

— Там. Когда я дома бываю…

Пожав друг другу руки, они расстаются.

Ян Робежниек заходит на Карлинскую мызу.

Клеть, хлев и погреб настежь… Всюду пусто. Кое-что унесли, наверное, дружинники из дзильнской корчмы, а остальное растаскали окрестные крестьяне. Перед людской собралась группа женщин, они о чем-то встревоженно переговариваются. Заметив Яна, тут же умолкают, провожая его взглядами до самых дверей господского дома.

Госпожа Мейер лежит в постели. Окно закрыто ставнями, на столе горит лампа с темным абажуром.

— Наконец-то ты пришел, — сокрушается она. — Все меня уже покинули. Где Мария? Я каждый день могу умереть, а она не приходит.

— Она сама болеет. Сегодня хотела подняться, но я ее отговорил. Она ведь боится простуды. И потом — время теперь такое. Лучше пусть сидит дома и поменьше показывается на улице. Люди стали хуже зверей.

У тещи глаза загораются.

— Они всегда были такими, только Начальства боялись. Кнут, кнут им нужен. И они получат его… Ты слыхал: драгуны идут.

— Говорят… — пугливо отзывается Ян. — От них тоже хорошего ждать нечего. Пострадают и виновные и невинные.

— Где они, эти невинные? Скоты — все до последнего. Поглядел бы ты, что наша прислуга и бабы тут делают. Воры и грабители!

Она начинает подробно рассказывать о грабежах, о всяких насилиях и хамстве, которые ей пришлось пережить. Рассказывает она об упрямстве и своеволии Юзи. Вот сегодня и вчера в комнате только семнадцать градусов тепла. Уже три дня ей приходится пить по утрам просто кипяченое молоко. Юзя говорит, что шоколада больше нет и сахара тоже… Сама все выпивает со своими кавалерами. Каждую ночь слышны чужие голоса и смех. Пируют, как на свадьбе. Последнее растащат…

Про Юзю Ян слушает с интересом. Все остальное он уже не раз слышал, и ему надоело. Еще он замечает, что теща крайне раздражена, изъясняется весьма энергично и совсем не похожа на умирающую. И о муже она не очень скорбит. Уверена, что ему удалось где-то спрятаться. Она-то его знает. Да и помощь близка… Чувствует, что силы возвращаются к ней. «Всем, всем им достанется…»

Они еще долго обсуждают важный вопрос о переселении госпожи Мейер в школу, к дочери. Уже две недели идет у них об этом разговор. Все взвешено до мелочей. Уже который раз они решают, даже назначают день переезда, уславливаются о мебели, о всяких других вещах — какие взять с собой, какие оставить. И всегда случается что-нибудь непредвиденное. То вдруг ветер разбушуется и дорогу заметет. То работники заняты и коня негде достать или сани все в разъезде…

Но вот, окончательно договорившись, Ян идет к Юзе, чтобы распорядиться.

В кухне за столом сидит Витол. Винтовку и шашку урядника он поставил в угол возле половой щетки и сковородки для поджаривания кофе. На столе тарелка с остатками жаркого, кофейник, черный и белый хлеб, банка с вареньем и полбутылки ликера. Полушубок у Витола расстегнут, гарусный шарф развязан и свесился до земли. Сам он взбудораженный и веселый. Видно, только что хохотал. И Юзя тоже. Раскрасневшаяся, сверкая белыми зубами, стоит она у стола, спрятав руки под передник.

Ян неприятно поражен. Не столько тем, что встретил здесь Витола, как тем, что тот даже и не думает смущаться. Он приподымается и развязно протягивает Яну руку. В Яне просыпаются барские замашки. Он отворачивается и переставляет что-то на плите.

— Юзя! — командует он. — Собирайся! Завтра барыня переезжает в школу.

— Какого черта ее туда понесет! Чем тут плохо? Выдумают невесть что…

Яну кровь бросается в лицо.

— Барыне лучше знать. Ты делай, что велят… Угощает тут всяких…

Выходит и захлопывает за собой дверь. Вслед ему несется дружный смех.

— Барин выискался!

Старый Робежниек тащит домой шубу управляющего. Сшита она из белых пушистых овчинок, тяжелых и теплых. Запыхавшись, подходит он к дому. Сердито колотит о порог облепленными снегом постолами.

Старая Цериниете в недоумении уставилась на него.

— Батюшки! Шуба-то управляющего! Не рехнулся ли, отец, на старости лет? Троих таких, как ты, туда запрячешь. Где ты ее достал? Или и ты с грабителями заодно?

— Не мели зря! — бурчит Робежниек. И, закрывая поплотнее дверь, ворчит: — Всюду суется, старая карга…

Комната, как всегда, пуста. С тех пор как нет Лиены в доме, сюда забредет иногда только старая Цериниете, и то, если он не успеет заложить дверь щеколдой. Повсюду грязь. На кровати навалена гора всякого тряпья. На столе горшки с молоком и ворох грязной посуды. Перед плитой куча мусора. На одном табурете ковш, на другом дырявая рукавица с воткнутой в нее иглой.

Бережно кладет он шубу управляющего на кровать. Срывает со связки луковицу, разрезает ее и трет глаза. Слышал, что это лучшее средство против тумана в глазах. Его старческое лицо уродливо морщится. Туман в глазах еще гуще, но ничего не поделаешь. Сказывали, что потом проясняется.

Отпив из кружки глоток бурой жидкости, Робежниек берет шубу управляющего, стряхивает с нее прилипшие пушинки и идет к чулану.

Сначала робко стучится, потом каким-то старомодным ключом отпирает дверь.

Управляющий сидит на скамейке у маленького заиндевевшего окошка, только нижний край стекла немного отпотел.

Обрюзгший, обросший клочковатой бородой, исхудавший. И тени не осталось от прежнего франта.

— Ну? — спрашивает он, едва Робежниек появляется в дверях.

Вместо ответа старик протягивает ему шубу и, порадовавшись изумлению управляющего, начинает рассказывать, как все было.

— Ага… — мычит Мейер. — Это хорошо, Робежниек. Ты, Робежниек, хороший мужик. Сколько? Двадцать пять, говоришь? — Пошарив в кармане, он вытаскивает двадцатипятирублевку. Подумав, достает еще рубль и протягивает старику: — Это тебе за труды.

— Что вы, барин, что вы! — Робежниек обеими руками отмахивается. — Какие уж тут труды! Лучше не предлагайте — я не возьму… — Но Мейер настаивает, и приходится взять. Тогда он пытается поцеловать руку управляющего, но тот не дает.

— Не надо, Робежниек. Ты и так очень мне помог.

— Да что там, господин управляющий. Много ли вы съели. Сколько ни принесешь, почти все и уносишь обратно. Не умею я, и, на беду, нет у меня хозяйки в доме.

— Спасибо тебе и за это, Робежниек. Ну, что слышно новенького?

Робежниек не может вспомнить. Понаслышался он в Гайленах о многом, да разве все в голове удержишь. Но если расспросить его хорошенько, может быть, кое-что и припомнит.

— Да, люди болтают… Говорят, значит, что драгуны сюда идут…

— Да? Откуда?

Робежниек разводит руками.

— Не могу сказать. Ах, да! Они уже в Стукманах, так говорят…

— В Стукманах… — задумчиво повторяет Мейер и погружается в размышления. Потом долго шепчутся.

Немного спустя Робежниек начинает торопливо искать что-то в комнате. Все навалено, раскидано, трудно что-нибудь найти. Расшвыривая тряпье и хлам, он проклинает всех на свете. Наконец находит то, что искал: исцарапанный осколок зеркала и ножницы для стрижки овец. Бритвы у него нет. Прихватив кое-что из одежды, он вновь скрывается в каморке.

В сумерках оттуда выходит высокий, выбритый, сухопарый старик в треухе. На нем залатанный полушубок и полусуконные штаны с продранными коленями. Штаны узки и коротки, но в постолах под онучами это не бросается в глаза.

— Ну, Робежниек, я пойду, значит. Надеюсь, мы еще увидимся.

— Помогай вам господь, барин.

— Дай-ка мне еще твою палку. Так. Спасибо. — Опираясь на палку, сгорбившись, он делает несколько шагов по комнате. — Шубу мою ты спрячь хорошенько. Я скоро вернусь. А если кто-нибудь спросит — ты ничего не знаешь… Кто был, куда ушел — ничего.

— Будьте спокойны, барин. Легче огонь высечь из ободранной липы, чем от меня хотя бы одного слова добиться.

Вытирая слезящиеся глаза, он долго провожает взглядом сгорбленную фигуру, которая постепенно тает в темноте.

— Не беспокойтесь, барин. Храни вас господь.

6

Железнодорожные пути замело, но специальное приспособление перед колесами счищает с рельсов снег и отбрасывает в стороны. Паровоз прицеплен к составу задом наперед. Тендер впереди. На груде угля сидит драгун в оранжевом дубленом полушубке. Обеими руками сжимая винтовку, он пристально глядит вперед. Прямо к паровозу прицеплен единственный пассажирский вагон третьего класса, обе его площадки забиты драгунами. Идущие следом четыре товарных вагона также битком набиты людьми. Сквозь отодвинутые двери виднеются синие мундиры и рыжие полушубки. Торчат дула винтовок, сверкают медные кольца на ножнах шашек. Задние вагоны закрыты. Только кое-где сквозь щели мелькнет вдруг заиндевелая лошадиная морда с клочком сена в зубах.

Поезд еле тащится. А на подъемах идет так медленно, что можно сойти и опять сесть. Паровоз дышит тяжело. Дым черными клубами валит из трубы и стаей огромных, чудовищных птиц далеко тянется над озаренным солнцем снежным полем.

Дорога на крутом повороте незаметно поднимается в гору. Потом спускается по ложбинке, обсаженной с обеих сторон елочками. До станции недалеко. Драгун на тендере уже видит опущенную руку семафора и мелькающие сквозь густые деревья белые и желтые пятна станционных построек. В лучах утреннего солнца какое-то окно вспыхивает так ярко, что слепит глаза. И часовой не видит ни утоптанного снега на полотне, ни следов человеческих ног по обе стороны насыпи. А если бы он хорошенько вгляделся, то увидел бы, что прямо впереди в одном месте правый рельс отвинчен и отогнут в сторону. Но пламенеющее окно слепит глаза, он ничего не замечает.

Под уклон поезд идет заметно быстрее. Ритмично постукивают колеса, гремят замерзшие буфера, а толстые, обвисшие цепи взвизгивают, как голодные псы. Снегоочиститель врезывается в сугроб, и перед тендером вздымается снежный вихрь.

Вдруг раздается страшный грохот, и паровоз, резко качнувшись, накреняется. Тендер с лязгом и грохотом проскакивает через несколько шпал и валится набок. Снег, смешанный с гравием и гнилыми щепками, взлетает в воздух по обе стороны насыпи. Паровоз становится на дыбы. Скрежещет железо, стекла с треском лопаются. Взрыв заглушает адское дребезжанье и лязг. Из трубы, вместе с искрами, вылетают комья черной копоти. Оседают они наземь, смешиваясь с тлеющей золой и шипящими струями пара. Вмиг паровоз и налетевший на него пассажирский вагон исчезают в шипящем облаке.

Страшные, нечеловеческие вопли разносятся из конца в конец по всему поезду. Люди спрыгивают с площадок и открытых товарных вагонов. Лошади храпят и брыкаются. Все сливается в сплошное месиво дыма, пара и искр. Поезд извивается, корчится, словно раздавленный стоногий червь.

Еще мгновение, и где-то поблизости раздается треск и хруст, как от внезапно вспыхнувшего костра. Оторопевшие солдаты сперва не понимают, в чем дело. Но потом кое-как начинают приходить в себя и замечают: в ельнике, в стороне от насыпи, мелькают ружейные дула, из которых вылетают белые облачка. Стреляют из винтовок и револьверов. Пули буравят стены теплушек, но отскакивают от обитого железом вагона.

Раздаются крики гнева, страха и замешательства. Упавший с тендера солдатик, весь измятый и перепачканный, приподнимается с сугроба и попадает в занесенную снегом канаву. Машинист с черным, закопченным лицом, словно пьяный, нашаривает одной рукой покореженные ступеньки паровоза, а другой безуспешно силится протереть засыпанные золой глаза.

Драгуны, припав на колени за тендером и колесами вагонов, торопливо отстреливаются. Минут десять слышится треск, будто разгораются в костре сухие еловые ветки. Разгоряченные стрельбой, солдаты не замечают, что там, наверху, за ельником выстрелы становятся все реже и реже. Дула винтовок постепенно скрываются, и если где-нибудь вспыхивает дымок, то это лишь взвихренный их же пулями снег. Падают срезанные выстрелами еловые ветки, жужжат в воздухе пули…

Будто издалека, как бы из-под земли, доносятся слова команды. Сперва никто их не слышит или не придает им значения. Но вот в разбитое окно пассажирского вагона просунулась голова в офицерской фуражке. Ясно и отчетливо слышится приказание. Голова исчезает, но солдаты уже знают, что им делать.

Храбрецы первыми взбираются на насыпь и видят, что за нею никого уже нет. Лишь следы ног по снежному полю ведут к ближайшему ольшанику и показывают, куда скрылись нападавшие. Солдаты наугад стреляют по кустам. Кое-кому кажется, что там еще мелькают черные согнувшиеся фигуры.

По другую сторону насыпи — возня. Там, на пригорке за елками, нашли убитого революционера. Совсем юный, светловолосый паренек, без бороды и усов. Как припал на колено, так и уткнулся ничком в снег, стиснув обеими руками старую охотничью двустволку. Два драгуна тащат его за ноги. Остальные, чертыхаясь и сжимая кулаки, идут следом. Пинают ногами и тычут прикладами еще не остывшее мертвое тело.

Потом кидают его так, что ноги торчат поперек рельсов, а голова свешивается в канаву. Один из солдат хватает ружье убитого за ствол и бьет им о колесо вагона.

От паровоза, прихрамывая и задыхаясь, бежит, весь красный от злобы, коренастый рябой солдат с коротко подстриженными усами.

— Собака паршивая! — Он выхватывает шашку и рассекает лицо убитого. Кровянится глубокий разрез. От красной раны, пересекшей нос, лоб и рот, молодое, женственно-нежное лицо мгновенно преображается. Из воротника теперь торчит бесформенный ком мяса.

Поеживаясь от утренней прохлады, натягивая на руки белые перчатки, пружинящим шагом подходит молодой, стройный офицер.

— Бросьте, ребята, — успокаивает он разъяренных солдат. — Обыщите его хорошенько.

С убитого сдирают пиджак и жилетку, разрывают старую фланелевую фуфайку и пропитанную кровью рубашку. Из кармана вываливается горсть патронов, нож, варежки, два ржавых гвоздя и шнурок. Опустившись на колени, солдат шарит по карманам брюк, выворачивая их наружу. Ему попадается кошелек с несколькими кредитками и мелочью. Офицер перелистывает выпавшую записную книжку. Записи на латышском языке ему непонятны. Он достает фотографию молодой девушки и с интересом рассматривает ее. Солдаты заглядывают сбоку и цинично подшучивают. Там же в книжке и паспорт.

— «Андрей Вимба…» — читает офицер. — Ага! — зло цедит он сквозь зубы, как будто это имя может помочь ему выловить остальных и расправиться с ними. Кладет фотографию в паспорт и бережно прячет в карман…

К полудню вся окрестность кажется вымершей. Нигде ни души. Даже собаки заперты, чтоб не лаяли.

На станции суматоха и шум. Подошел поезд. Машинист с помощником возятся около паровоза, что-то подвинчивая и постукивая молотками. Драгуны носятся по пустой платформе, будто ищут или ловят кого-то. Жандарм, только что возвратившийся на станцию, уже расхаживает по перрону и с надменной улыбкой заглядывает в окно вокзала, где долговязый телеграфист, опустив голову, молча наклонился над своим аппаратом. Драгунский офицер сидит за столом в позе повелителя и допрашивает начальника станции. Отвечая, тот испуганно трясет седой бородой.

Два драгуна с шашками наголо ведут помощника начальника в вагон. Этот молодой человек в форме путейца идет с гордо поднятой головой, засунув руки в карманы. У солдат такие лица, будто они готовы в любую минуту броситься на арестованного, если он вздумает увернуться. Машинист с молотком и куском проволоки в руках опасливо сторонится.

За станцией в каменном доме лавчонка. Туда врываются пятеро подвыпивших солдат. Лавочница куда-то вышла. Полки до потолка завалены товаром. Один перепрыгивает через прилавок и начинает набивать карманы папиросами. Другой, перегнувшись, хватает горстями изюм из открытого ящика. Третий стучит прикладом об пол, вызывая хозяина. Остальные двое, держа винтовки наготове, воспаленными, злыми глазами озираются вокруг.

Но вот распахивается дверь, и на пороге появляется рослая женщина с ребенком на руке. Увидев, что творится, она с воплями бросается отбивать свое добро. Удар прикладом в грудь отбрасывает ее обратно к дверям. Защищаясь, она свободной рукой заслоняет лицо. Ребенок ревет.

— Сдать оружие! Выдать бунтовщиков! — кричат солдаты, продолжая разгром. Они открывают кассу, опрокидывают ящики, валят все с полок на пол. То, что заперто, взламывают штыками или шашками.

Перевернув все в лавке вверх дном, они вваливаются в квартиру. Женщина истошно вопит, не умолкая кричит ребенок…

На платформе, окруженный своими драгунами, офицер отдает приказ. В руках у него какой-то список. Рядом с ним молодой барон из озолского имения в полушубке и туго натянутых светлых чулках до колен. Словно влюбленная барышня, глядит он на драгун; от радостного возбуждения папироса подрагивает у него в зубах.

По всем дорогам скачут драгунские патрули. Два более крупных отряда движутся по большаку: один к школе, другой к озолскому имению. Едут оглядываясь, держа винтовки наготове.

Возле школы драгуны останавливаются. Сквозь открытую форточку из класса доносится трехголосое пение: «Боже, царя храни…» Один из драгун нехотя спешивается и входит в школу.

Навстречу ему, держа скрипку в одной, а смычок в другой руке, идет учитель — бледный, сутулый…

— Вы здешний учитель? — смущенно спрашивает драгун. Но, увидев устремленные на него испуганные глаза детей, он становится храбрее. Выпятив грудь, лихо переступает через порог и чуть не падает, задев сапогом за торчащий в стертой половице гвоздь. С надменным видом разглядывает детские лица. Потом сухо и деловито обращается опять к учителю: — Давно вы здесь служите? Сколько у вас учеников? Ага… — Заметив, что девочки постарше, улыбаясь, перешептываются, он резко оборачивается, но, увидев на стене портрет Александра III, говорит мягче: — Продолжайте занятия. Ну, а если появятся смутьяны — немедля донесите. — Искоса поглядывает на шепчущихся девочек и похлопывает нагайкой по голенищу. Потом опять обращается к учителю: — Не может ли кто-нибудь показать нам дорогу на… — Он мучительно пытается вспомнить; подходит к окну и поднимается на цыпочки к открытой форточке. — Как называется усадьба? Ага… Не может ли кто показать дорогу на Личи?

Скрипка в руках учителя издает жалобный звук…

Он угодливо суетится возле парт и шепчется с мальчиками. Но те мотают головами. Нет, никто не может показать дорогу на Личи. Драгун, нетерпеливо переминаясь, сердито ударяет нагайкой по голенищу.

Тогда Ян Робежниек, со скрипкой в одной и смычком в другой руке, с непокрытой головой, в легких штиблетах, выходит на большак и показывает драгунам путь к усадьбе Личи.

Ко всем трем окнам прильнули маленькие светлые головки. Пятьдесят пар глаз напряженно следят за тем, что происходит на дороге. Когда учитель, дрожа от холода, а может быть, от чего-нибудь еще, возвращается в класс, все тихо стоят на своих местах. Пятьдесят пар серьезных глаз впиваются в учителя. Он не в силах прямо глядеть им в глаза. Ударив смычком по кафедре, Ян продолжает прерванный урок. «Боже, царя храни…»

Гимн не звучит. То ли учитель чересчур взволнован, то ли ученики приуныли, но голоса не сливаются больше в дружной гармонии, мелодия звучит сбивчиво, осекается и режет слух. Повторив еще разок-другой, он кончает урок.

Дома Яна дожидается Мария, больная, исхудавшая, бледная. Обложенная подушками, теща сидит в кресле и, брезгливо щурясь, глядит на зятя. У нее всегда такое выражение лица, будто Ян повинен во всех ее болезнях и прочих несчастьях. А у него и так сердце сжимается от страха. Он раздражен, утомлен работой и бессонницей. Нервы окончательно сдали… И здесь он не находит ни опоры, ни утешения. Ян с досадой отворачивается, хватает шапку и идет во двор.

У колодца стоят Юзины ведра с водой. А ее самой нет. Он вспоминает, что уже несколько дней подряд в одно и то же время, вечером, он не раз замечал ее ведра оставленными здесь. Где же она сама? Ян подозрительно оглядывает низенькую прачечную и видит приотворенную дверь. Обычно ее открывают только в дни стирки. Ключ всегда висит в кухне на стене. Его почему-то особенно интригует Юзя. Приоткрытая дверь прачечной так и манит. Он возвращается на кухню. Ключа на месте нет. Взбудораженный столь необыкновенным открытием, спешит обратно.

Промерзшая дверь отворяется со скрипом. Из темноты навстречу ему выходит смущенная Юзя.

— Что ты тут делаешь? — начинает он грозно. Но, вглядевшись в румяное лицо с крепкими белыми зубами, увидав под накинутым на круглые плечи платком толстую светлую косу, смягчается. — Что ты тут делаешь? — повторяет он изменившимся, потеплевшим голосом. И когда литовка норовит проскользнуть мимо, он хватает ее за широкие плечи, прижимает к стене. — Ты, озорница! У тебя только шалости на уме!

Но Юзя нынче как-то особенно сдержанна и застенчива. Все увертывается от него и отворачивает голову.

— Барин… Барин… Пустите!

Ее неприступность пуще распаляет Яна. Он не сознает, чего именно хочет. Но ему приятно прижимать и не выпускать это молодое, сильное тело. И как будто ничего больше. Он обнимает Юзю еще крепче.

— Ах ты озорница!..

Но вдруг Ян чувствует, что кто-то сзади хватает его за шиворот и оттаскивает от Юзи. Испуганный и обозленный, он оборачивается. Перед ним стоит Витол — без винтовки и шашки урядника. Мыча что-то сквозь стиснутые зубы, Ян пытается вырваться. Память подсказывает, что нечто похожее он уже как-то раз испытал. Не успевает он разобраться в этом неприятном воспоминании, как раздается в ушах звон оплеухи. Удар по одной щеке, по другой… От боли даже темнеет в глазах, и руки беспомощно хватают воздух.

Ему непонятно, как он скова очутился за дверью. И опять припоминается, что нечто подобное он уже пережил. Но и эта мысль лишь мимоходом задевает его. Щеки пылают, перед глазами мелькают желтые круги, а сердце распирает бешеный гнев. Все затмевает одно чувство: страшное, невыносимое унижение и стыд. И мысль одна — отомстить, отомстить…

На кухне Юзя чистит поднос. Низко склонясь над столом, ничего не слышит и не замечает. Яна это еще больше раздражает. Отомстить, растоптать, стереть с лица земли… Накинув пальто, он бежит на станцию. Пройдя версты две, он чувствует, что гнев немного улегся. Однако Ян не собирается сразу возвращаться. Оскорбление слишком велико, чтобы забыть о нем или простить.

…Командир отряда драгун пока что устроился в вагоне третьего класса на запасном пути. В один конец вагона согнали арестованных, а в другом разместились офицер со своим помощником. Тут же и баронский сынок из озолского имения. В вагоне так натоплено, что дух захватывает, когда входишь. Чугунная печка снизу раскалена, а солдат все подбрасывает дрова и, когда больше уже не лезет, захлопывает дверцу. Тускло горит оплывший огарок свечи, прилепленный на кончике стола.

Барон пошел в другой конец вагона — к охране. Когда Ян здоровается и называет себя, офицер, перегнувшись через стол, не то в шутку, не то всерьез, кричит:

— Герр барон Вольф! Пожалуйста! Поглядите, тот ли это, за кого он себя выдает! Вы как сказали? Как вас зовут?

Яну приходится повторить все сначала. Бароненок нагло и пристально разглядывает его, как некий неодушевленный предмет, и, очевидно, не узнает. Ян вынужден предъявить документы. Офицер с бароном сличают его паспорт с какой-то бумажкой на столике. Переспрашивают, действительно ли его зовут Яном, а не Мартынем. И когда это наконец выяснено, пытаются дознаться, где теперь находится Мартынь Робежниек и когда его можно застать дома. Яну не хотелось бы рассказывать, но приходится отвечать на настойчивые расспросы. Он лжет, юлит, увертывается и в то же время понимает, что это навлекает на него подозрение. В водовороте лжи, страха и унижения его внезапно осеняет догадка: а вдруг и он сам в этом списке… И его уже не выпустят отсюда… Разве для подозрений и даже для ареста недостаточно того, что он брат Мартыня Робежниека. Мурашки пробегают по спине. С ума он спятил, что ли, когда шел сюда? Зачем его принесло? Зачем было лезть на рожон?

Чтобы освободиться от невидимой петли, он, захлебываясь, начинает рассказ о своем. На него напали — самым наглым образом, в собственном доме, средь бела дня. За что — он понятия не имеет. Наверное, из-за его политических убеждений. Ему и раньше мешали заниматься в школе. Силой выгнали из класса, когда он отказался подчиняться требованиям революционеров и продолжал придерживаться законных постановлений. Кто же были эти люди? Ян в растерянности умолкает… Чужие, все чужие — из местных никого, — бормочет он. Описать их он может. Один такой коренастый с большими светлыми усами… Другой бритый, в очках… У него разыгрывается воображение, и он безудержно фантазирует, следя, однако, за тем, чтобы не запутаться и не наговорить лишнего. Офицер с бароном отмечают что-то в своих записных книжках… Да! А вот того, кто напал на него сегодня, он хорошо знает. Видел его и при аресте управляющего имением. А другой? Нет — другого он не узнал. Где теперь Мейер? И этого он не знает… А Витола, пожалуй, можно поймать вечером в школьной прачечной. У него, кажется, какая-то интрижка или связь со служанкой Мейеров…

Покраснев, он исподлобья смотрит на допрашивающих. Те сидят, покуривают, переговариваются вполголоса, смеются. И не спешат, совсем не спешат! А Ян Робежниек стоит как на иголках, его занимает одна мысль: скорее бы отпустили. Черт дернул его прийти сюда… Теперь вот стой с шапкой в руках, точно преступник на допросе или мальчишка, и отвечай на бесконечные вопросы о революционном движении в волости и в окрестностях…

— Черт подери! — Барон вскакивает и ударяет кулаком по столу. — Вы на самом деле дурак или только притворяетесь? Учитель — и не понимаете!

— Есть две категории латышских учителей, — спокойно рассуждает офицер, прикуривая новую папироску от только что докуренной. — Революционеры и дураки. Дураки и революционеры.

— Иногда обе разновидности встречаются в одном лице, — иронизирует барон.

— Случается, случается, герр барон Вольф!

Оба смеются. Ян то краснеет, то бледнеет.

— Пройдите сюда! — Офицер ведет его в другой конец вагона. Там в темноте сидят помощник начальника станции, стрелочник и еще несколько незнакомых ему людей. Там же на скамье лежит тело, покрытое грязной попоной.

Офицер отдергивает попону и чиркает спичкой.

— Узнаете?

В тусклом, колеблющемся свете Ян видит ужасное, изуродованное лицо с двумя носами и четырьмя губами. Оскаленные белые зубы как будто насмехаются… Ян инстинктивно закрывает глаза и прислоняется к стенке вагона.

— Кажется… мне кажется… я его видел. Один из тех, кто приходил арестовывать Мейера? Вимба…

— Ага. Андрей Вимба?

С другого конца в вагон вваливается толпа. Драгуны вталкивают трех арестованных. Крестьянина средних лет, в новых высоких сапогах, с белым платком на шее, его беременную, на сносях, жену и хрупкую темноглазую девушку в легкой осенней жакетке. Идя последней, она локтями отбивается от драгун, которые зубоскалят и всячески пристают к ней.

Барон со свечой в руке подходит к столу.

— Вот она, эта банда, — докладывает он офицеру и тычет пламя свечи в лицо каждому из арестованных. — А-а, это та… — Он подносит свечу все ближе и ближе, к самым глазам девушки, и та резко откидывает голову, но подталкиваемая сзади драгунами, снова подается вперед.

— Как тебя звать? — кричит офицер.

— Анна Штейнберг, — тихо, но твердо произносит она.

— Андрея Вимбу знаешь?

— Он мой жених.

— Ага! Твой любовник?

— Мой жених! — отвечает она по-русски, правильно и отчетливо, глядя офицеру прямо в глаза.

Драгуны за ее спиной отпускают похабные шуточки и сами хохочут.

Барон подносит свечу к голове мертвеца.

— Это твой?

Крестьянин зажмуривает глаза, будто от яркого света. Лицо его сводит судорогой. Жена, побледнев как полотно, валится, ударяясь о стенку вагона и хватая ртом воздух. Только девушка стоит, как стояла, и смотрит на изуродованное лицо. Обеими руками ухватилась она за пуговку жакета — пуговка обрывается и катится под скамью. Потом девушка переводит взгляд на барона, но он, делая вид, что возится со свечой, отворачивается. Офицер, выпятив грудь, вызывающе, презрительно усмехается. Однако нарочитая, издевательская улыбка тут же невольно гаснет, и руки начинают нервно елозить по туго натянутым рейтузам.

— Убийцы… — произносит девушка обычным, сдержанным тоном.

Офицер не сразу находит, что ответить. Руки его начинают дергаться и сжимаются в кулаки. На щеках выступают красные пятна.

— Что! Что ты сказала?

— Убийцы! — тихо повторяет девушка.

Не в силах сдержать себя, офицер с поднятыми кулаками кидается к ней. Топает ногами так, что шпоры звенят.

— Молчать! Молчать! Разбойничья потаскуха! Сука проклятая!.. Двиньте-ка ее по морде! Бейте.

Бароненок тоже топает ногами и вопит. Драгуны, словно нехотя, дают ей несколько тычков. Видно, присутствие посторонних людей немного сдерживает их.

— Убийцы… — повторяет девушка в третий раз. Тело ее как будто стало совсем нечувствительно к здоровенным кулакам. Инстинктивно забившись в угол, она не сводит глаз с офицера. Тот нервно хватает записную книжку и карандаш, но писать не может.

— Вышвырните ее вон. Пусть торчит на дворе, пока я допрошу этих скотов!

Девушку тащат по узкому проходу к двери, толкают, колотят кулаками; стучат приклады, звенят шпоры. В воздухе виснет циничная брань. Но мученица не издает ни звука.

— Ступайте сюда! — Топая ногами и вопя, барон толкает Вимбу с женой к столику, за которым уселся офицер. — Проклятые свиньи!

Ян держится позади, переминаясь с ноги на ногу. Не знает, можно ли ему идти или нужно остаться.

— Это твой сын? — кричит офицер, обращаясь к Вимбе.

— Это твой разбойник? — переводит барон на латышский язык.

— Да, это мой сын, — отвечает Вимба.

Каждая черточка, каждый мускул на его лице говорят о том, чего стоит ему сдержать себя и отвечать спокойно, без дрожи в голосе. Жена всхлипывает без слез и снова падает.

— Почему ты воспитал его таким негодяем? — переводит барон, хотя офицер сказал хулиганом.

— Воспитывал, как умел. Хотел вырастить его честным человеком. Бесчестными путями он никогда не шел, и никто мне этого не докажет. В последнее время мы, правда, перестали понимать друг друга. Когда он был маленьким, я растил его, а взрослого учила сама жизнь. Совсем не похожая на ту, какую знавал я в молодости. Он было начал пить. Но зла он никому не делал. Ни вором, ни грабителем не был…

Ян слушает. Барон не умеет правильно перевести все, что говорит Вимба. Ян делает движение вперед, желая вмешаться. Офицер замечает это.

— Чего ты тут торчишь? Чего тебе надо?

— Ничего. Я просто не знал, можно ли уйти… — бормочет Ян.

— Чего тебе надо? Может, посадить его с другими?! — Бароненок, смеясь, что-то шепчет офицеру. — Ага! Так вот, если он еще там — немедленно сообщи!

Ян лепечет… Он ведь уже говорил: каждый вечер в сумерках… Сейчас ему некогда. У него уроки, детей нельзя оставлять без надзора… Ему так неприятно. Вимба слышит все это.

— Ну и убирайся к черту!

Весь мокрый, будто его выкупали, Ян бросается к выходу.

Драгуны прижали девушку к стенке вагона. Целая ватага собралась вокруг. Издеваются, хохочут, беспрестанно изрыгают на нее поток грязных, похабных слов. Боль она терпит, но этого вынести не может и громко рыдает. Завидев незнакомого человека, пытается вырваться.

— Неужели не найдется никого, кто бы бросил камень в этих собак!..

Драгуны, передразнивая, повторяют за ней латышские слова и гогочут…

Ян на мгновение останавливается. Солдат замахивается прикладом. Ян сторонится и, съежившись, спешит прочь.

Мимо, с фонарем в руках, проходит машинист. Лицо черное, как у негра. Поблескивают лишь белки глаз. Но в этих глазах, чуть заметных на закопченном лице, больше человечности, чем на всех чисто вымытых, белых лицах, снующих возле вагона.

— Вот видите, какие времена настали!

Пожав плечами и покачав головой, машинист тяжело вздыхает и, обойдя толпу, идет дальше.

Ян чуть ли не бегом мчится со станции. Унижение, стыд и гнев обжигают щеки, и все тело будто налито свинцом. Его, как мальчишку… как последнего свинопаса! И зачем он полез сюда!

Постепенно все другие чувства затмевает безудержный страх. Наверное, он сам показался им подозрительным? Еще бы, брат Мартыня… И эта речь на кладбище… Тут же, словно ударом молота по голове, пронеслось в мозгу: «Выдал Витола, а Витол может показать, что в позапрошлом году и я был агитатором, подстрекателем…»

«Предатель… Предатель…» Гулкие удары молота все не утихают. Растет страх за свою судьбу. Нелепый, гнетущий, позорный страх.

Затем и это проходит. Изворотливый мозг ищет выхода, спасения — и находит. По крайней мере на миг. В позапрошлом году — да, было. Но теперь на него напали. Насильно принудили закрыть школу… А разве пастор в ту ночь не нашел в школе приюта? Как хорошо, как хорошо, что Ян не отказал тогда! Хоть бы пастор скорее вернулся! Был бы тогда надежный заступник!

И опять новые сомнения… Ведь Мейеру он отказал в приюте… Своему тестю! Как он мог так поступить? Проклятый оболтус… Слепец! А если теперь Мейер донесет…

Нет, нет, он не сделает… Ради Марии. Может быть, и ради себя. Кто поручится, что времена не изменятся. Мейер человек дальновидный… И снова на миг приходит успокоение.

Но всю дорогу до самого дома его будто швыряет по волнам неверия и упований. То черная пучина накрывает его кромешной мглой, то он снова всплывает наверх и видит клочок светлого неба. Но тяжкое, гнетущее чувство остается, словно он тащит на себе непомерный груз.

Сквозь туманную пелену зимней ночи виднеется на дороге что-то черное, движущееся. Постепенно оно принимает форму, оживает, и Ян видит группу всадников. Они громко разговаривают, смеются. Мелькают огоньки папирос. Разлетаются и гаснут на лету искры.

— Дорогу, бродяга! — орет один.

Сторонясь, Ян по пояс проваливается в занесенную снегом канаву. Всадникам сверху он кажется маленьким, тщедушным. Стоит сгорбившись, заслонив глаза ладонью. Мимо ушей со свистом проносятся снежные комья из-под копыт лошадей. Горячей волной обдает его запах конского пота и дыхания.

Вдруг он замечает… Нет, этого не может быть! Впотьмах все кажется иным… Однако ему показалось, что к седлу одного из всадников сбоку что-то привязано и волочится по земле. И еще ему кажется, что рука драгуна поднимается и падает еще и еще раз… Другой, дотянувшись, тоже лупит нагайкой…

Нет, не может быть! Не станут же человека так привязывать и стегать нагайкой… Все это — проклятая темень, взбудораженная фантазия, галлюцинация… Не может, не может этого быть…

Еле выбравшись на дорогу, оторопело глядит он в ту сторону, где с криком и гиканьем исчезают во мраке драгуны.

Нет, нет! Он обознался… Если это и человек, то совсем незнакомый. Разве в такой темноте и сутолоке можно узнать человека? Чепуха. Он не узнал. И ничего не знает.

Ян Робежниек чувствует, как у него дрожат ноги. Во рту жжет огнем, язык липнет к гортани. Он хватает ком снега и впивается в него зубами.

У привокзального скверика драгуны отвязывают от седла старого Робежниека, и он тяжело валится наземь. Лежит ничком на снегу, откинув одну руку и поджав под себя другую.

Драгуны привязывают коней у кленов. Почти у каждого к седлу приторочен узелок с какими-нибудь вещами Робежниека. Один из них накинул на круп лошади шубу управляющего Мейера.

— Чего он там валяется? — кричит старший, подтягивая штаны и поправляя шашку.

— Маленько побегал, прикидывается уставшим, сукин сын, — смеется другой и озорно ударяет своего коня нагайкой.

— Вставай, собака! — не своим голосом орет драгун и пинает ногой откинутую ногу Робежниека. Нога судорожно дергается и замирает. Старик не подымается.

— А ты его — нагайкой… вот так… — говорит другой.

У драгуна нагайка привязана к седлу. Отвязав ее, он надевает петлю на руку.

— Уж я тебя, негодяя, проучу… проучу… — подходя, цедит он сквозь зубы. — Не то что встанешь, затанцуешь у меня. Честное слово, затанцуешь.

Приближается к старику и наклоняется.

— Ну-ка, вставай, отец ты мой милый, батюшка ты мой родной… — И вдруг дико орет: — Вставай, скотина!

Начинает сечь нагайкой. Сначала медленно, даже отсчитывая удары, потом все быстрее и быстрее. Устает, горячится и с каждым ударом становится все злее и яростнее. Там, где тело прикрыто полушубком, нагайка не так впивается. Поэтому он норовит больше бить по ногам, по бедрам, по откинутой руке.

Стоящие вокруг замечают, что старик не шевелится. Не спеша подходят к истязателю и останавливают его.

— Обожди маленько. Он, кажись, и вправду ничего не чует… — Один наклоняется, хватает старика за ворот и трясет. — Эй, старина, вставай! Не шути! Вставай… — Но стоит отпустить руку, как старик, точно чурбак, грузно падает на землю. — Эх, черти, прихлестнули старика… — Драгун сплевывает и уходит не оглядываясь.

— А ты потри его снегом, — советует кто-то.

Двое приподнимают старика, усаживают. Один трет снегом, другой придерживает и приговаривает:

— Рожу, рожу сперва — та-ак, а потом шею — та-ак, та-ак! Ну, а теперь полезай за пазуху! Три покрепче, покрепче, говорят тебе! Ну, а теперь брюхо — покрепче! Ну что ж? Шевелится али нет? Куда ты, дурак? В рожу глядь — в рожу, говорят тебе…

— Чего там! — пытается пошутить и второй. — Ты его прямо в… — Но никто не смеется. Шутник смущенно отворачивается.

— Придется пристрелить… — мрачно замечает истязатель.

Тут, будто расслышав и поняв последние слова, Робежниек чуть приоткрывает веки. Потом силится поднять голову и шевелит губами.

Немного спустя его приподнимают и волокут в вагон. Двое держат под мышки, третий подталкивает в спину. В темноте не разглядишь, но кажется, он сам пробует переставлять ноги.

Офицер, сбросив тужурку, сидит, прислонившись спиной к стене, положив ноги на скамью. Он курит папиросу за папиросой, — она еще не погасла, а рука уже инстинктивно шарит в коробке на столе. Все вокруг усеяно окурками. Дым стелется по полу, дышать нечем.

Барон снял только манишку с белым воротничком. Он старательно наливает коньяк из начатой бутылки в две маленькие рюмочки и то и дело кидает в рот круглые лимонные карамельки.

— Перестаньте хрустеть, герр барон Вольф! — произносит офицер с досадой. — Вы мне действуете на нервы.

— Что с вами, Павел Сергеевич? — иронически вопрошает бароненок, но есть перестает. — Или у вас похмелье начинается до попойки?

— Оставьте свои шутки при себе, герр барон Вольф! Вам, видимо, кажется, что я со своими драгунами нахожусь здесь для вашего развлечения, герр барон Вольф!

— А как же, Павел Сергеевич, — смеется бароненок. — Развлечения необходимы. Теперь самое подходящее время. Как же! Замки наши превращены в груды развалин, имущество растаскано, бесценные сокровища искусства и науки уничтожены. Сами мы скитаемся и скрываемся кто где. А сколько эти варвары замучили и, как собак, зарыли где-нибудь у дороги… Развлечения нам необходимы. Мы хотим плясать Dance macabre[18]…

— Вы жаждете мести, герр барон Вольф. А это, разрешите заметить, не рыцарская черта. Я здесь впервые. Впервые вижу я ваших крестьян. И они встречают меня пулями… Разумеется, я не испытываю благодарности к ним. А мои драгуны просто взбешены. И все же ваши крестьяне, судя хотя бы по сегодняшним встречам, в конце концов совсем не кажутся такими варварами, какими вы их изобразили. А ежели они на самом деле теперь одичали, то на это, должно быть, есть особые причины. Не исключено, что именно вы сами являетесь причиной.

— Prosit! — Барон опрокидывает рюмку и наполняет снова. Закуривает папиросу. — И вы и мы! Мы виноваты в том, что хотели превратить дикарей в людей. Не жалели сил и средств, строя для них церкви и школы, распространяя образование и культуру. Вы, Павел Сергеевич, несомненно, читали или слышали, насколько в здешних краях зажиточность и образование выше, чем на огромных просторах России. Как вы полагаете, своими силами, без подталкивания, руководства и помощи мог бы достичь этого полудикий народ?

— Но тогда откуда эта звериная, безмерная ненависть к вам? Неужели только из-за воспоминаний о давних временах крепостничества? Тогда это был бы действительно странный народ, который спустя столетия не может забыть зло. Единственное исключение среди народов. Сколько, например, зла нам, русским, сделали когда-то татары? А где вы встретите русского, который и теперь еще видел бы в татарине прежнего угнетателя?

— Все это так! Историческое прошлое, пожалуй, не имеет особенно важного значения, хотя их агитаторы используют и его для разжигания вражды. Но то, что мы сейчас переживаем, происходит главным образом по вашей вине. Вы систематически разрушаете тот авторитет, при помощи которого немецкое дворянство держало этих полудикарей в повиновении. Вы ограничили власть немецкой церкви, которая держала их в руках с помощью религии. Вы уничтожили немецкую школу, которая прививала им культуру и гуманность. Наконец, вы отняли у нас необходимую административную власть и передали ее русским чиновникам, не знающим местных условий и обычаев, не умеющих держать себя с достаточной твердостью. А ведь властвовать над дикарями не то, что управлять культурными людьми. Этого вы не понимаете и не хотите понять. Нет у вас дара колонизаторов, культуртрегеров. Вы руководствуетесь предвзятой схемой и поэтому портите все, к чему бы ни прикоснулись.

— Мы здесь сравнительно недавно. Вы же самовластно хозяйничали здесь столетиями. Как же могло в такой короткий срок рухнуть все, что вы создали, — та культура, о которой вы говорите? Не ошиблись ли вы случайно, герр барон Вольф? Укоренилось ли хоть что-нибудь в этом народе из вашей культуры? Быть может, этих, как вы изволили выразиться, полудикарей следовало приручать иными средствами?

— Можете мне поверить, Павел Сергеевич, мы знали, когда и какие средства применять. Но вторглись вы, разрушили наш авторитет, а вместе с ним и свой собственный. Русские чиновники только способствовали распространению неуважения к любой администрации. Притесняя немецкую церковь, вы содействовали распространению безбожия и разврата среди крестьян. В русифицированной школе выросли сорняки социализма и смуты… Вы должны понять свою ошибку, хотя бы и с опозданием. Впрочем, сие дело будущего. А сейчас необходима беспощадная жестокость и расправа. Чтобы и правнуки помнили. Чтоб вовек не взбрело им в голову бунтовать.

Павел Сергеевич опять закуривает папиросу. Руки у него дрожат. Он швыряет окурок в стенку, и во все стороны разлетаются искры.

— Мне кажется, вы просчитались, герр барон Вольф. Нас послали восстановить мир и порядок. И это будет сделано. Мы тоже дворяне и монархисты, не хуже вас, герр барон Вольф. Виновные должны понести наказание. Но если вы полагаете, что мы должны мстить за вас, то вы ошибаетесь. Мы вам не палачи и не их подручные. Мы не беремся силой напяливать на ваших крестьян ту видимость культуры, которую они сами сбросили с плеч. Мы здесь защищаем и охраняем идею русского государства, а не интересы местных дворян.

— До чего же странно понимаете вы свою задачу, Павел Сергеевич. Надеюсь, вам известно, что наш государь интересы дворянства ставит во главу важнейших интересов государства. Мне кажется, это должно служить нам единственным правильным мерилом…

— Оставьте свои поучения при себе, герр барон. Я сам дворянин, но, признаюсь, очень далек от балтийского дворянства. Я нервный и легко возбуждающийся человек. Но я солдат и давал присягу защищать высшую государственную власть от любых враждебных покушений. Однако ваша кровожадность и жажда мести чужды мне. Вы хотите насильно сделать нас своими пособниками, внушить чуждые нам воззрения. Хотите заставить нас быть жестокими, злоупотреблять данной нам властью. Совсем недавно я переступил границу России, а мне уже здесь все успело опротиветь. Стыдно за себя. Я начинаю забываться, становлюсь неоправданно жестоким, а может быть, и несправедливым. Какие у нас, например, улики против той девушки? Или против отца и матери убитого революционера? Где это видано, чтобы за проступки какого-нибудь человека отвечали его невеста и родители?

Барон долго и смачно гогочет.

— На вас мой коньяк действует совсем иначе, чем на ваших драгун. Не перейти ли нам на шампанское? Впрочем, это уже завтра, когда переберемся в имение. К счастью, эти свиньи не нашли и потому не разграбили погреб. Ключ, правда, у папы, но мы взломаем. Папа поймет: ради такого исключительного случая… — Он засовывает в рот целую горсть лимонной карамели. — У вас слабые нервы, Павел Сергеевич. Карательные экспедиции не ваше призвание. Вы должны подать прошение о переводе на другую службу.

— Я так и сделаю… А вы заметили, герр барон, глаза девушки? Можно ли забыть ее взгляд?

— О, я-то могу! До сих пор я еще не флиртовал с крестьянскими девками. Мне всегда был противен запах навоза и пота. Я слишком хорошо воспитан. — Его холеное лицо вдруг перекашивает злобная гримаса. — Как они смеют, эти скоты! Мне? Мне мало невесты и родителей, — вся волость должна отвечать за этих мерзавцев, за их убийства и грабежи. Все они негодяи. Любой готов всадить вам нож в бок. Вы их еще не знаете, Павел Сергеевич!

Драгуны тащат в вагон нового арестованного. Волокут по полу и кидают на скамью. Он бы рухнул, как чурбан, но, поддерживаемый с одной стороны солдатом, а с другой — упершись в стенку, сидит, не валится на бок. Распахнутый полушубок с вырванными пуговицами разодран и облеплен снегом. На коленях штанов дыры: оттуда виднеется покрытое багровыми полосами, синее, жилистое тело. Постолы сдернуты с ног. Лохмотьями торчат носки и портянки, перепачканные конским навозом. На голых ступнях кое-где проступают иссиня-черные пятна. Ноги как два грязных комка тряпок, мяса и крови, вокруг которых растекаются красные лужицы. Руки синие, вспухшие, с черными полосами от веревок. Шапка потеряна невесть где. Редкие седые волосы прилипли к потному лбу. От затылка до правого глаза, наискосок, тянется кровоточащая рана. Медленно стекают вниз кроваво-грязные капли, они виснут, слегка покачиваясь, на длинных седых ресницах, потом скатываются на подбородок и оттуда на заснеженный рукав. Белок глаза заволокло красной слизью, и темный зрачок тускло поблескивает, словно сквозь алую кисею… Другой, целый глаз хоть и слезится, но все же силится что-нибудь разглядеть. По нему видно, что старый Робежниек еще чувствует и слышит. Беззубый рот полуоткрыт. Челюсти заметно вздрагивают, нижняя губа отвисла, и во рту видна темная, смешанная со слюной кровь.

Офицер поднимается из-за стола. С нескрываемым отвращением глядит он на безобразно изуродованное тело, от которого исходит запах талого снега, конского навоза и крови. Потом поворачивается к драгунам:

— Скоты, что вы с ним сделали!

Старший смущенно скалит зубы:

— Маленько погнали. Не хотел идти…

Никто не смеется его шутке. Изуродованный старик при свете свечи выглядит таким страшным, беспомощным и жалким, что даже самые грубые и жестокие отворачиваются и стараются не глядеть. Только изверг, который больше всех издевался над стариком, старается и сейчас изобразить на лице беспечность и удаль.

Барон мечется вокруг стола с бумагами, суетясь и подпрыгивая, будто земля под ним горит.

— Это ты Робежниек, да? Из Личей, да? Где твой сын Мартынь?

В уцелевшем глазу вконец замученного старика мелькает испуг. Тело все кренится в сторону и, только поддержанное солдатом, принимает прежнее положение.

— Я не знаю… — Робежниек силится говорить. Но из наполненного кровью рта и разбитой груди вырываются глухие, жуткие, почти непонятные стоны. — У меня никогда… Где-нибудь тут…

— Где-нибудь тут… — передразнивает барон. Вид избитого, окровавленного старика действует на него совсем иначе, чем на остальных. Глаза у него горят, кулаки сжаты. Кажется, вот-вот набросится он на старика и начнет дубасить кулаками, топтать ногами, кусать… — Собаки! Свиньи! Разбойники! Ты вез четверых убийц к сторожке лесника за управляющим Бренсоном?

— Они сели… заставили ехать…

— Заставили!.. Я тебе покажу, заставили… Разбойничья банда!

Офицер не понимает, о чем они толкуют. Кажется, его это и не интересует. Он уставился на барона. Следит за каждым его движением и мимикой.

К столу протискивается солдат с шубой Мейера.

— Вот мы у него нашли. Наверное, не его шуба.

— Ну конечно, не его! Что эта скотина бормочет там?

— Разве поймешь, чего они лопочут на своем языке!

— Это шуба управляющего Мейера! Что? Отвечай, мерзавец, когда тебя спрашивают. Где ты ее взял?

Робежниек пытается что-то сказать. Но рот его полон крови. Он кашляет, хочет сплюнуть, но губы онемели, не слушаются. Будто клубок перекатывается во рту.

— Мейер сам… — только и можно разобрать.

— Ах, Мейер сам! А где он, Мейер сам?

Робежниек сразу настораживается.

— Этого я сказать не могу.

— Слышите: не может сказать… — Выпученные глаза барона всматриваются в лица драгун. — Слышали? Он не может сказать… — Полные безудержной злобы, его кровожадные глазки будто подстерегают жертву, науськивают. Но драгуны делают вид, что не понимают. Они смотрят на своего офицера и ждут его приказаний. Видно, у них нет уже никакого желания мучить окровавленного старика.

Тогда барон швыряет бумагу, карандаш и, сжимая кулаки, бросается к старику.

— Ты мне скажешь… — шипит он. — Сейчас же скажешь, где Мейер. Иначе я все зубы загоню тебе в глотку. Прикажу с тебя шкуру содрать…

— Герр барон… — хриплым голосом, тихо окликает офицер.

Тот не слышит.

— Я тебе голову сверну!

Нога скользит по луже крови, и он кулаками упирается в грудь Робежниеку. Голова старика со стуком ударяется о стенку вагона.

— Герр! — Офицер подскакивает и оттаскивает барона. — Не кипятитесь. Тут вам не бойня. Разрешите мне самому выполнять свои обязанности.

— Но, Павел Сергеевич… — Барон тяжко хрипит, будто на шее у него затянули петлю. — Неужели вы не понимаете, что перед вами один из опаснейших революционеров? Он вез убийц Бренсона. Он стащил шубу Мейера… Вероятно, его сыновья убили самого Мейера… Это один из опаснейших революционеров.

— Один из опаснейших революционеров… Эх вы! — С нескрываемой брезгливостью офицер долго глядит на остервеневшего барона. Затем поворачивается к драгунам: — Немедленно отвезите этого человека обратно. Запрягите лошадь в сани. Четверо пусть сопровождают. И запомните: пальцем не трогать! Слыхали?!

— Павел Сергеевич!

— Герр барон Вольф!

В голосе и позе офицера столько угрожающей иронии, что барон умолкает. Отворачивается. Пожимает плечами. Тут же сообразив что-то, он набрасывает полушубок, достает из-под скамейки две бутылки, засовывает их в карман и быстро выбегает вслед за солдатами.

Офицер взволнованно расхаживает по вагону. То и дело закрывает глаза и встряхивает головой, будто отгоняя кошмарные видения. Нога скользит по полу. Офицер глядит вниз и вздрагивает: черная лужа крови…

Мысли смешались. Он начинает потирать руки, точно их облепила клейкая жидкость. Трет все быстрей и судорожней, морщится и передергивается от отвращения. Зовет денщика и велит принести воды. Моет руки мылом, вытирает полотенцем, а гадливое чувство не проходит. Пол вытерт, но, куда бы он ни поглядел, черное пятно так и стоит перед глазами.

Он хватает бутылку с коньяком и, не переводя дыхания, осушает ее до дна.

Голова кружится, как в тумане. И во рту остается лишь липкий, соленый привкус. Дрожь отвращения пробегает по всему телу.

Офицер отсылает из вагона часовых, подзывает арестованных служащих станции и, взяв с них подписку о невыезде, отпускает. Потом подходит к родителям и невесте Вимбы, хочет что-то сказать, объяснить им, но, глянув на измученное лицо девушки и потемневшие от страданий глаза ее, только машет рукой.

Кажется, теперь он один в вагоне… Ах, да — еще убитый с рассеченной головой в другом конце… И черное, мокрое пятно на полу… Снова перед ним оживает седая голова с жуткой кровавой раной и налипшими на ней волосами… Капля крови покачивается на ресницах, а за ними неживой, утонувший в сукровице глаз…

Он закрывает глаза и стискивает зубы. Прижимает лоб к оконному стеклу и обеими руками упирается в стенку вагона.

Часовой шагает вдоль вагона из конца в конец. В станционном сквере меж кленов драгунские лошади роют копытами землю.

7

Пьяные солдаты сбрасывают старого Робежниека с саней и с гиканьем поворачивают обратно. Барон, верхом на коне, важничая, указывает хлыстом на строения вокруг и поощрительно покрикивает. Шляпа с пером сдвинута на затылок, он в желтых перчатках, папироса торчит в уголке рта. Он нахлестывает разгоряченного коня.

Очнувшись было немного в санях, старый Робежниек опять оглушен падением и лежит неподвижно. Сильнее всего сковывает страх, что его опять начнут пинать ногами, стегать нагайками. Как замученная жаба, лежит он, скорчившись, притворяясь мертвым. В ушах все еще стоит свист нагайки, врезающейся в тело.

Постепенно звон в ушах затихает. Робежниек слышит, что солдаты горланят уже не так близко. Никто его не трогает. Он пробует тихонько, незаметно встать. Ему удается чуть-чуть приподняться с земли на руках. Поясницу будто клещами раздирают. Спину точно проткнули раскаленными шомполами. С макушки через лоб и правый глаз тяжко катится утыканный иглами клубок и застревает где-то во рту между беззубыми челюстями. Иглы колют десны, царапают горло. Распухший язык теснит дыхание, и оно вырывается с надсадным хрипом. Руки кажутся толстыми и одеревенелыми, как бревна.

Верхнюю половину тела он еще чувствует. Но ноги лежат неподвижной глыбой. Подняться невозможно. Упираясь локтями, пробует сдвинуться с места. Неуклюже барахтается, как выброшенный на сушу морской зверь, и с невыразимыми мучениями едва подтягивает омертвевшие ноги.

Слух обострен и улавливает малейший шорох в бесконечном хаосе звуков. Робежниек слышит, как солдаты с криками и бранью взламывают клеть и хлев. С воплем выбегает из избы Цериниете, а собака исступленно лает и набрасывается на солдат. Раздаются два выстрела, и собака замолкает. Слышны только незнакомые голоса и причитания Цериниете.

У Робежниека одна мысль: попасть бы в дом!.. Вот его окоченевшие руки нащупывают порог. Барахтаясь и хрипя, он с большим трудом переползает через него.

Спустя полчаса, уже лежа на полу в комнате, хватается руками за край кровати, пытаясь взобраться на нее. Это самое трудное. Кровать выше пола на полтора фута. Подтянувшись на руках, касается ее головой. Но руки не держат, и, стукнувшись лбом о край кровати, он, рухнув, ударяется подбородком об пол. Раз десять повторяет он свою попытку. Боль в крестце становится невыносимой. При малейшем движении он, сам того не замечая, стонет, как зверь, которому сдавили горло. Слышит как бы отдаленный шум, неизвестно откуда. Рот будто заткнут мягкой, смоченной в соленой воде тряпкой. Неповрежденный глаз различает какие-то плывущие желтые блики. Руки он чувствует. Лежа на полу, касается подбородком одной и другой. Обе на месте. Но не повинуются. Напрягая последние силы, пытается взобраться на кровать и не может.

Лежит неподвижно. Лежать хорошо. До чего же хорошо лежать после страшных усилий и невыносимой боли. Но так оставаться нельзя. Непонятно, почему вдолбил он себе в голову, что надо во что бы то ни стало улечься на кровать. Карабкается снова. Теперь, зацепившись подбородком за край кровати, он больше не опускается на пол. Извивается всем телом, пытаясь упереться плечами, тянется вверх каждым здоровым мускулом. Боль острыми жалами вонзается в него, треплет и рвет, как хищник. Робежниек кричит во все горло, а в комнате раздаются лишь слабые стоны.

Наконец-то ему повезло. Туловище уже на кровати, только ноги еще на полу. Полежав и отдохнув немного, он наконец подбирает ноги.

Старик лежит на спине. Боль — трудно даже сказать, где именно. Она разлита по всему телу. Из груди вырываются стоны. А все-таки ему хорошо, так хорошо после недавних мук.

Он не чувствует, что телу неудобно на развороченной драгунами постели. Зрячий глаз его со всем вниманием устремлен в окно.

Сначала ему мерещится, что и этот глаз застилает такая же кровавая пелена, как и разбитый. Руки, будто два полена, недвижно лежат вдоль тела. Ворочает головой, опускает веко и снова открывает. Но красноватый свет не гаснет. Он разгорается все ярче, становится золотисто-желтым, потом белым. Тени оконных рам крестами мечутся по потолку. Даже единственным глазом можно отчетливо разглядеть все в комнате.

Сквозь гул и звон в ушах слышится странный треск. Мычит скот, кричат люди. В памяти Робежниека оживает не раз виденное и пережитое. И он начинает понимать. Пожар… Горит его усадьба.

На миг забывает он себя и свою боль. Уцелевший глаз все замечает в окне. Прямо на него падает отсвет от горящего хлева. Шипение и черные клубы дыма по потолку от недавно сложенной в загоне сухой соломы. Дальше, в углу комнаты, мечутся яркие отблески — это, чуть потрескивая и вспыхивая, горит драночная крыша клети. Мычат коровы, по мычанию он узнает каждую.

Теперь драгуны орут чуть подальше. Слышно даже, с какой стороны. Неужели и ригу сожгут? Ничего ему не оставят? В риге у него сложен лен. Наверху двести пятнадцать снопов. Хватило бы весной расплатиться за аренду.

Горит… Фыркая и треща, бежит огонь по соломенной крыше. На миг окно темнеет от густого дыма. А может быть, это в глазах у него темнеет. Тяжкий груз наваливается и глубоко вдавливает его тело в раскиданное на кровати тряпье.

Он не представляет себе, сколько времени пролежал в забытьи. Просыпается мучительно долго — ему кажется, что это длится несколько часов. Тяжкие кошмары продолжают его мучить. То ржавый гвоздь впился в крестец. То люди в синих мундирах стараются стащить его с постели, но не могут. Ногами упираются в его тело, в живот, в грудь. Вот в правом глазу что-то шипя вскипает и нестерпимо жжет, заволакивая все… Он было ухватился за что-то твердое, но руки немеют, и он падает обратно в черную клокочущую бездну.

Старик кричит так, что у самого звон в ушах. И все вокруг гудит, хлюпает, верещит… Потом он различает слабый, глухой стон. Немного спустя догадывается, что стонет он сам.

Снова светлеет окно, освещая комнату. Но это уже не отблеск пожара, хотя дом наполнен едким запахом гари.

Цериниете, скрестив на животе руки, стоит у кровати и приговаривает:

— Все-таки очнулся. Я уже третий раз прихожу поглядеть. Думала, помер. Лицо-то какое! И руки и ноги! До чего ж ты весь побитый — будто нечистый тебя колотил. Мои вон тоже приходили. Сама говорит: «Преставился…» А сам: «Чего мелешь! Не видишь разве, дышит еще. Покамест дышит, стало быть, жив. Ежели и помрет, так только к утру». Припомнил, что твоя старуха тоже померла утром, а тот, бедняжка убогий, — в полдень.

Затянутый черной запекшейся кровью правый глаз дергается, но никак не откроется. В левом явно сквозит страх. А старуха не видит и не понимает.

— Мой отец тоже утром помер, только начинало светать. В воскресенье после троицы. Три дня мучился. Сперва-то кубарем по кровати катался, а под конец только тяжко дышал. Откроет глаза-то и дохнет. Дохнет и опять закроет. Я было вышла во двор за хворостом. Возвращаюсь назад, а дочка кричит: «Мама, он уже не дышит!»

Голова Робежниека склоняется набок. Долгий глухой стон звучит будто из-под земли. Но старуха не соображает.

— Чего кричишь? Болит, что ли? Как же без боли-то. Без боли еще никто не помирал. Тут, батюшка, ничего не поделаешь. Поди, в головах-то низко. — Она берет что-то из одежды, комкает и сует Робежниеку под голову. Голова откидывается назад. Здоровый глаз тоже наливается кровью… До чего ему неудобно и тяжело, а старуха не понимает.

— Так, так, мой милый. Так-то получше будет. Ну да, ну да — хочешь сказать что-то, ан не можешь. Да ты себя не утруждай. Дело-то к смерти подходит, — чай, я уж не раз такое видывала. Хочешь, псалом тебе почитаю? Где ж у тебя книга-то? Никак не найду. Поди, и ее солдаты утащили…

Она для вида начинает искать, но тут же забывает об этом, будто такого намерения у нее и не было. Гораздо лучше так постоять и поболтать…

— Если б ты видал! Хлев настежь, клеть настежь, овин настежь! Озолский барон верхом скачет и распоряжается. «Накладывай воз! Еще один клади!» — кричит им. И все по-русски. Скотину твою всю угнали. Мой насилу свою-то уберег. Да еще годовалую телку, что ты продавать собирался. Моя, говорит. Тоже оставили. У тебя теперь нистолечки нет. — Старуха сама глуховата и поэтому кричит во весь голос. В словах ее слышится скорее животное злорадство, нежели сочувствие. — От усадьбы только и осталось, что этот дом да банька внизу. Все сгорело. Спасибо, что хоть ветер был с той стороны, а то бы и ты в доме сгорел.

Робежниек стонет так, словно кто-то острым ножом разрывает его раны. Комок перекатывается у него во рту, но сплюнуть он не может.

— Поди, холодно тебе, бедняге… — Старуха накрывает ему ноги пиджаком. Тут она замечает, что глаз Робежниека странно уставился в одну точку. Она оборачивается. В дверях, согнувшись, неподвижно стоит незнакомый мужчина. Вглядевшись получше, она узнает Мартыня Робежниека.

— Проведать пришел? Заходи, заходи. Он пока еще жив. Едва дышит. До утра, пожалуй, не дотянет.

Шатаясь как пьяный, Мартынь подходит совсем близко. Шея его смешно втянута в воротник, а подбородок выпячен, как у лунатика или слепого, под глазами синие круги. Глубоко ввалившиеся прищуренные глаза горят зловещим блеском. Как завороженные, глядят они в единственный, полный нечеловеческой боли вопрошающий глаз отца, который мерцает из-под мертвенно-бледного рассеченного лба с прилипшими к нему прядями волос.

Мартынь опирается на изголовье кровати, чтобы не упасть, и стискивает зубы, чтобы не вскрикнуть от гнева и муки. Его сильное тело изнутри сотрясают беззвучные рыдания.

— Звери, звери! Что они с тобой сделали…

Старый Робежниек стонет. Видно, как во рту едва шевелится распухший пересохший язык.

Старуха смотрит с интересом.

— Так он, милый, все время. Рот открывает, видно хочет говорить. А ничего не понять.

Мартынь замечает крупные капли пота на восковом лбу. Может быть, больному жарко? Он снимает пиджак, покрывавший больного, и отшатывается, увидев изуродованные, окровавленные ноги и иссиня-черные вспухшие руки. Невыразимая жалость и боль сжимают ему горло.

— Я думала, что ему холодно, — без устали мелет старуха. — А может быть, и жарко. — Она касается рукой лба больного. — Фу, мокрый и липкий, точно в клею. Поди, жарко ему.

Больной снова стонет. Глаз, не моргая, уставился на Мартыня. Язык, словно бесформенный ком мяса, болтается во рту.

— Пить? — наклонившись, спрашивает Мартынь.

Язык чуть шевелится, но глаза будто говорят — да.

— Принесите воды! — кричит Мартынь старухе, которая все трещит без умолку.

Он поправляет изголовье. И, придерживая одной рукой больного, поит его. Здоровый глаз жадно смотрит в кружку.

— Еще? Принесите еще!

Две кружки вливает он в иссохший, запекшийся рот. Старик чуть прикрывает рот. Голова откидывается на подушку. Глаза смыкаются. Стихают стоны.

— Теперь тебе лучше? Не бойся. Это пройдет. Я тебя сейчас раздену.

С трудом стаскивает он с отца заскорузлый, изорванный полушубок, пиджак и остальную одежду. Видно, что каждое прикосновение причиняет больному невыносимую боль. Мартынь действует осторожно, то наклоняясь над больным, то опускаясь на колени возле кровати. Бечевки постол он перерезает ножом и пробует разуть ноги. Это нелегкая задача. Портянки и носки пропитаны кровью и присохли. Мартынь приносит теплую воду и терпеливо отмачивает, сдерживаясь усилием воли, чтобы старик не заметил его волнения. Нужны железные нервы или привычка опытного врача, чтобы спокойно видеть это зверски изувеченное тело, ноги, похожие на прогнившие пни. К чему ни прикоснись, опухоли, кровавые раны, багровые полосы, кровоподтеки и синяки… Старчески дряблое, высохшее тело превращено в жуткий, бесформенный кусок мяса.

И это его отец! Смиренный человек, единственный, пожалуй, оставшийся из тех, кто так преданно и усердно всю жизнь служил богу и господам. И вот награда!

Мартынь отыскивает чистую простыню, разрывает ее на полосы и перевязывает израненные ноги. Промывает и бинтует остальные раны, покрывая все тело отца белыми повязками. Все время в ушах его звучат беспомощные стоны. Никуда не денешься от них и от этого единственного глаза, который что-то твердит, о чем-то спрашивает, чего-то просит. Он смачивает мягкую тряпочку в теплой воде, промывает запекшиеся губы и слипшийся, чуть приоткрытый глаз. Отец как будто засыпает.

Мартынь стоит, опустив голову, и тяжело дышит. Понемногу гнев и ненависть, нарастая, заслоняют безмерную жалость, и жажда мщения захлестывает его горячей волной. Единственная мысль сверлит мозг. Звериный инстинкт подстегивает, взвинчивает все чувства. Отомстить! Отомстить!.. Разгоряченному воображению явственно рисуется кровь и бушующее пламя.

Глаз больного снова приоткрывается, взгляд удивительно спокойный и благодарный.

— Ты хочешь чего-нибудь? — Мартынь садится на край кровати и, как больного ребенка, обнимает отца.

Веки вновь сжимаются. Из полуоткрытого рта вырываются тихие стоны. Сквозь них Мартынь улавливает еще что-то. Наклоняется совсем низко.

— Ничего… — еле слышит он беззвучный шепот. — Ничего… Теперь хорошо… Спасибо, сын…

— Спи, отец, спи. Никто тебя больше не тронет.

Мартынь еще немного прислушивается. Ничего не слыхать. Уснул.

Знакомый голос окликает его.

— Мартынь, тебя разыскивают! — говорит Зельма, просунув голову в дверь. — В Гайленах драгуны.

В этом нет ничего неожиданного. Он ко всему готов. Мгновенно просыпается инстинкт самосохранения. Мартынь вскакивает и нащупывает в кармане револьвер.

— А ты? — спрашивает он, быстро подходя к двери.

— Я убежала. Шла домой и вовремя заметила. Их целый отряд, человек двадцать. Две подводы завалены арестованными. Среди конвоя один в штатском. Кажется, озолский бароненок.

— А твой отец?

— Не знаю где. Наверное, задержали. Ни за что нельзя было уговорить его бежать.

Настороженно поглядывая в сторону Гайленов, они торопятся покинуть Личи.

— Дурни упрямые, — сердится Мартынь. — На что они еще надеются? На милосердие своих баронов? На божью помощь? Когда же наконец окончится эта слепая вера в милость, в чье-то милосердие.

Зельма качает головой.

— Отец не рассчитывает ни на чью милость. Вчера, поздно вечером, как только узнал про твоего отца, приходит он ко мне — туда, где я бываю. «Знаешь, Зельма, говорит, нам, наверное, доведется на собственной шкуре изведать ветхозаветную заповедь. Только шиворот-навыворот». — «Как так?» — спрашиваю я. «Да вот за грехи сыновей будут карать отцов. Бароны наши чувствуют себя наместниками бога на земле. Почему бы им и заповеди не перевернуть вверх тормашками, раз им все дозволено».

— Проклятая жизнь… — Мартынь кутается в пальто, будто от озноба.

— Я всю дорогу думала… Шла предупредить тебя и спросить совета. Не лучше ли мне пойти и сдаться?

Мартынь угрюмо молчит.

— Ты полагаешь, тогда его отпустят? Или поступят с ним помягче?

— Может быть, хоть меньше будут истязать. Ему ведь не поверят, что он не знает, где я нахожусь. По крайней мере прикинутся, что не верят.

— Я сомневаюсь, что твоя жертва поможет ему.

Зельма резко останавливается и оборачивается к нему:

— Мартынь, зачем ты идешь против своих убеждений?! Ты не можешь забыть, кто я для тебя? Но ты обязан! В самую тяжкую минуту своей жизни я обращаюсь к тебе. Будь мужчиной, Мартынь! Забудь о том, кто я для тебя, и скажи мне просто как близкому боевому товарищу. Ты должен ответить, если не хочешь уничтожить меня морально. Должен! Мне самой не найти ответа.

— Да разве я знаю? Вот иду я от своего замученного отца. Там я все время терзался и не мог решить для себя, виновен ли я в этой проклятой крови и нечеловеческих мучениях. Что мог сделать? Совесть моя стала немой, как могила. Как же я отвечу тебе? Был бы у нас бог, я сказал бы: спроси у него. А теперь — что мне говорить? Спроси у самой себя. Или — почему ты не спросила его самого?

— Я спрашивала… — шепчет Зельма, опустив голову. — Прошлой ночью, когда мы оба ясно почувствовали, что настал роковой час. Но я не смею положиться на то, что он говорил. Он мне отец, жалеет меня так же, как и ты. А мне нужна ясность. Трезвая ясность мне нужна. А ее-то я и не могу найти.

— Голую, абсолютную истину, свободную от внешнего понуждения и независимую от внутренних порывов… Такой тебе не найти, потому что ее нет. Да и вообще отвлеченная идея не может стать ни законом, ни путеводной нитью в трагическую минуту. Но, мне кажется, ты свою истину уже нашла. И спрашиваешь, заранее зная ответ. Тебе нужны только подтверждение и поддержка.

Долгим, почти злым взглядом смотрит на него Зельма.

— Ты хочешь сказать… Потому, что я здесь стою? Иду с тобой и разговариваю? Это ты хочешь сказать?

— Да. И еще то, что ты избрала единственно верный путь. Абсолютно правильный. С одной стороны, его диктует высший долг перед партией и нашим делом; никакой сентиментальной жертвенности, если это не вызвано необходимостью. Борьба и только борьба до конца. А с другой стороны — его определяет естественное стремление нерастраченной молодости. На наше счастье, укоренилась в нас эгоистическая жажда жизни, которой дороги каждая минута, каждый миг.

— Ты говоришь так, пожалуй, больше для себя, чем для меня?

Мартынь пожимает плечами.

— Может быть. Зато ответ правдив. Вне нас нет никакой истины, помогающей выбрать — жизнь или смерть.

Молча доходят они до высокого дуба на холме.

— Жизнь или смерть… — грустно повторяет Зельма. — Сколько раз повторяли мы и как мало, как мало смысла вкладывали в эти слова.

Мартынь горько усмехается.

— До чего же мы становимся сентиментальными, как только хоть на минуту чувствуем себя в безопасности. Мы отнимаем у моего брата красивую тему…

— Куда ты хочешь идти? — испуганно спрашивает Зельма, когда он сворачивает по тропинке к имению.

Мартынь только машет рукой.

До этого дня он почти что не думал о том, куда идти.

Возле риги он останавливается и глядит вниз. Отсюда отчетливо виден поредевший парк имения с развалинами сожженного замка и двор со службами и белым домом управляющего. Туда теперь перебрался со станции офицер со своими драгунами.

Мартынь прекрасно сознает, что затевает рискованное дело. Он особенно внимательно оглядывает дом управляющего и окрестность. Даже в самый опасный, безнадежный путь инстинкт не подталкивает человека слепо, безрассудно. В конце концов, в подобных обстоятельствах никогда не скажешь определенно, где наиболее опасное или безопасное место. В лесной чаще можно попасть в лапы врага и на открытой дороге пройти мимо незамеченным… Истинный революционер всегда немножечко фаталист, — иначе и быть не может.

Мартынь внутренне усмехается. Наивный самообман, больше ничего. Только неопытному юнцу позволительно надеяться, что он выкарабкается из такой истории. Но и не идти он не может. Раз уж решил, кончено. Да и не все ли равно в конце-то концов? Когда-нибудь так или иначе… Другого выхода нет. Жизнь одного человека, даже свою, он никогда не ценил слишком высоко. Дешевле оценить и по возможности дороже продать — таков его девиз.

В доме управляющего ставни раскрыты. Из трубы валит дым. Молоденький, щупленький солдатик колет наваленные у порога дрова. Он показывает, как пройти к офицеру, и добавляет, что тот только встает. Где-то еще слышны голоса, но никого больше не видно.

Входя в дом, Мартынь наметанным глазом замечает расположение дверей, окон. Офицер живет в столовой Мейера, где есть второй выход — на веранду.

Он входит, быстро затворяет дверь и поворачивает ключ. Офицер как раз умывается и поэтому не слышит или не обращает внимания. Он решает, что вошел денщик.

— Денис! — фыркая в ладони, говорит он. — Мой большой чемодан ты не распаковывай.

«Хорошо, не буду, — говорит Мартынь. — Он тебе понадобится для очень дальнего пути…»

Перекинув полотенце через плечо, офицер быстро оборачивается. Незнакомый человек в шляпе. Офицер смерил его взглядом с головы до ног.

— Что вам угодно? С кем имею честь?

— И я хочу вас об этом спросить. Вы командир драгунского отряда?

— Да. А вы кто?

— Меня вы должны знать — хотя бы по имени. Я Робежниек, Мартынь Робежниек.

Продолжая утираться, офицер исподлобья смотрит на незнакомца, старается вспомнить и качает головой.

— Чем же могу вам служить?

— У вас плохая память, господин офицер. Может быть, вы вспомните тогда старика, которого вчера по вашему приказу мучили и истязали ваши солдаты. Я его сын, Мартынь Робежниек. Ага, начинаете припоминать, господин офицер!

Не смытая у висков мыльная пена вдруг разливается смертельной белизной по всему лицу офицера. Он инстинктивно шагает к двери.

— Стойте, господин офицер. Видите, я стою близко к двери. Рука у меня в кармане, а о том, что в руке, вы можете догадаться.

Офицер бросает взгляды на веранду, на окно. Там виднеются только голые, заснеженные деревья. Зимой через веранду никто не ходит. Он пробует взять себя в руки.

— Что вам нужно от меня?

— Вы узнаете об этом раньше, чем вам бы хотелось… Но прежде всего скажите: кто вам доставляет сведения о местных революционерах?

Офицер пожимает плечами.

— Каждый отряд имеет свои списки. Кто их составляет, я не знаю. Вы сами скорее можете догадаться об этом.

— Разумеется, можем. Небось в ваших списках отмечено, кого как пытать?

— Я солдат и иду туда, куда меня посылают. Но я не палач и не инквизитор. То, в чем вы меня обвиняете, произошло без моего ведома. Сами видите: тот, кто здесь всех знает, тот и распоряжается.

— Барон Вольф? Вы хотите на него свалить вину?

— Я не обязан перед вами оправдываться, хотя вы и пришли меня судить с револьвером в кармане. Вашего отца велел арестовать я, но, когда увидел, каким его привели, приказал доставить обратно домой. Это все.

— Ваша роль выглядит довольно странно. Вы командир отряда, а над вами есть тут как будто еще начальник. Вы хотите сказать, что этот сопляк действует самовольно? Кто же вы в таком случае?

Офицер тяжело опускается в кресло.

— Не знаю, не знаю… Когда меня посылали сюда, я очень ясно понимал свою задачу. Восстановить покой и порядок. Арестовать мятежников и поджигателей и передать их правосудию. Я русский дворянин и убежденный монархист. Мой долг — бороться против врагов империи. Но здесь я стал орудием в руках несмышленого, неопытного юнца. Он спаивает моих драгун, присваивает мою власть и зверствует над арестованными. А я ничего не могу поделать. Главное, все совершается от моего имени. Мне придется отвечать перед своей совестью и перед богом. Наконец, дошло до того, что мне за чужие грехи тычут револьвером под нос.

Мартынь испытующе разглядывает его.

— Вы заговариваете мне зубы. Кто вам поверит, что русский офицер, дворянин, позволит командовать собой сопливому мальчишке, мерзавцу, в чьих жилах течет кровь стародавних грабителей и убийц?

— Да, да — я этого не допущу. Я уже послал телеграмму. Сегодня вечером или завтра утром жду ответа. Уеду отсюда. Не мое это дело… Что вы так смотрите?

— Хотелось бы мне увидеть вас насквозь, узнать, что у вас на душе, и не тратить зря пули. Мне нужно дознаться, кто же виновник на самом деле — вы или бароненок?.. Кто мне поручится, что вы говорите правду? Вторично такой случай уже не представится.

— Конечно! Впрочем, и этот случай не такой уж счастливый, как вам кажется.

— Не вздумайте пугать меня, господин офицер. То, что у меня почти нет надежды выйти отсюда, я знал, еще входя сюда. Но не это главное. Главное — не истратить пули на менее виновного, в то время как главный негодяй останется в живых. У меня такой принцип — вернее, уговор с самим собой: если уже отдать свою жизнь, так уничтожив самую подлую, самую грязную тварь.

Офицер постепенно становится смелее. Разглядывает этого известного, опасного революционера, но не находит в нем ничего особенно коварного или романтического. Простой, обыкновенный человек.

— Странные люди вы, революционеры. Мне моя жизнь в десять раз дороже всей вашей хваленой революции в Прибалтике со всеми ее баронами. А вы нарочно лезете в петлю, чтобы убить совершенно неизвестного вам человека. И я вам откровенно говорю: вы безумцы. Вы что же, надеетесь так по одному перестрелять всех верных царю офицеров? Или вы думаете запугать их?

— Ни то, ни другое. Просто мы на этот раз потерпели поражение, и это единственное, что нам остается. Мы хотим продать свои жизни по возможности дороже. Пусть по крайней мере останется хоть пример для тех, кто придет нам на смену, для тех, кого вы уже не одолеете и не истребите. Для тех, которые не будут нападать на вас в одиночку, исподтишка, а вырвут, уничтожат вас всех в открытом бою, как сорную траву. Вас, угнетателей народа, насильников и кровопийц.

— Фанатики, фанатики! Если б вы свою силу и отвагу употребили на другие, более плодотворные дела! Неужели вы действительно верите, что хотя бы в ближайшие сто лет сумеете добиться в России какого-нибудь успеха?

— Не будем затевать спор о том, кто из нас правильнее представляет себе ход истории, это вынудило бы меня задержаться у вас на чашку кофе, — на это у меня не хватит времени… Итак, вы утверждаете, что всему виною барон, хорошо. Знаете, почему я не достаю оружие? Потому что не уверен — может, удастся мне после вас встретить барона. И еще потому, что наша задушевная беседа, вероятно, даст мне основание рассчитывать на небольшую услугу с вашей стороны. Во-первых, вы ничего не расскажете барону о нашем приятном знакомстве. Во-вторых, раньше чем через полчаса вы не пошлете своих драгун в погоню за мной. Можете поручиться мне в этом своим честным словом?

— В те немногие часы, которые мне осталось пробыть здесь, я не стану ловить ни вас, ни других. С меня хватит. Можете не сомневаться. А с бароном Вольфом, я полагаю, мы вчера разговаривали в последний раз. Словом, я могу вам обещать. А насчет честного слова… Рассудите сами: кто я и кто вы… Честное слово, вырванное под угрозой револьвера, — не кажется ли вам это парадоксальным?

— Ну, все равно… Но с вашего разрешения я уйду не той дорогой, какой пришел…

Мартынь распахивает дверь на веранду и выходит. В саду никого нет. Обернувшись, он видит, что офицер сидит, обхватив руками голову, и глядит ему вслед.

Мартынь не выходит прямо на большак, а сворачивает вдоль каменной ограды парка. Пройдя шагов пятнадцать, он пролезает сквозь брешь в ограде и попадает в молодой лесок. Миновав его, он бредет по старой дороге, мимо пивоварни, откуда наконец выбирается на поросший орешником и ольхой крутой берег реки. Перепрыгивая через рытвины и ухабы, взбирается по песчаному склону все выше, откуда версты на полторы видно шоссе как на ладони.

Пройдя немного по большаку, сворачивает в сторону, чтобы запутать следы. Останавливается, прислушивается. В имении все тихо. Неужели этот каратель сдержит слово? Кто его знает. Чудаки встречаются повсюду.

Откуда-то сбоку слышны голоса. Они приближаются. Мартынь вслушивается. Едут по церковной дороге со стороны Гайленов к большаку… Торопятся… Мартынь прячется за кустом боярышника. Отсюда все хорошо видно.

Впереди рысью скачут трое драгун с винтовками наперевес. За ними трое розвальней с арестованными. В самом конце еще группа всадников — среди них молодой барон. Мартынь сразу приметил его и не спускает с него глаз. Рука инстинктивно тянется к карману и судорожно сжимает револьвер. Лежа на снегу, он ждет, затаив дыхание.

Но, выбравшись на большак, несколько солдат, во главе с бароном, повернули в сторону, а остальные движутся за розвальнями. Мартынь спохватывается и прячет револьвер. Он пытается узнать сидящих в санях. Но расстояние мешает. Вон как будто мелькнула шапка Гайлена. А может быть, это и не он. На таком расстоянии не узнаешь.

Увозят… Как скотину на бойню! И нет такой силы, которая могла бы помочь им. Некому даже на прощание помахать им рукой. Он — единственный. Да и он, как побитая собака, должен лежать за кустом, затаив дыхание, не смея даже приподнять голову. Беглец, дрожащий за свою шкуру.

Проклятая судьба!.. Что-то давит в груди. Слезы боли и обиды навертываются на глаза. На лбу набухают синие жилы, дрожат руки. Наброситься бы на них — и больше не видеть этих унижений, издевательств и ужасов… Но инстинкт жизни сильнее злобы и жажды мщения. Кажется, что крепкая рука удерживает его на месте. Ничтожный, беспомощный и жалкий, как раздавленный червяк, остается он лежать, распластавшись на снегу.

Чувство унижения и беспомощности пригибает его к земле. Хоть бы остаться так лежать и больше не подниматься, не показываться никому на глаза, спрятаться от самого себя… Пронизывающий холод напоминает, что пора вставать и идти.

«Куда?» — задает он себе вопрос. Дома у него больше нет… В Гайлены идти нельзя — там, наверное, оставлена засада. К знакомым? Кто захочет теперь впустить его, когда барон рыщет по всей волости, наводя страх и ужас, терроризируя всех. Да смеет ли он тянуть кого-нибудь за собой в беду?

Его будто бросили в пустыне или на необитаемом острове, где дикие звери подстерегают со всех сторон. На большак нельзя, там можно нарваться на драгунский патруль. Проселки, тропинки, канавы — все занесено снегом. Он то и дело проваливается по пояс. Снег набивается за голенища сапог. Промокшие ноги мерзнут.

Пустынно, будто все вымерло. Мартынь поднимается на холмик. Никого — ни единой живой души, ни звука. Отсюда виднеются три усадьбы. Домишки под тяжелыми заснеженными крышами будто припали к земле. Ни одна труба не дымится.

Он пересекает луг и взбирается на другой холм, поближе к лесу. Отсюда хорошо видны Гайлены. И там никого, — пусто и тихо. Где-то за опушкой леса воет собака. Воет протяжно, будто жалуется, плачет. Потом и она умолкает. Тишина…

Давняя дорога лесорубов, изгибаясь вдоль косогора, исчезает в лесу. Мартынь идет по ней.

Дорога занесена. Но под ветвистыми елями снег неглубок, идти легко и приятно. На снегу следы лисиц и других зверьков помельче. Человеческих следов не видно. Ему, который привык жить среди людей и лишь в сутолоке и в борьбе дышать полной грудью, теперь приятно сознавать, что на много верст кругом только безобидные зверьки да лесная тишь.

Думает о своем старом друге Гайлене. Вспоминает юность, когда Гайлен был его единственным учителем и наставником. Мартынь перерос его, ринулся в бушующую пучину жизни, куда Гайлен и не думал соваться, но он никогда не забывал старого учителя. Что-то восторженно сентиментальное, похожее на первую любовь сохранилось в нем к этому правдивому, честному человеку. И вот теперь Гайлен валяется в подвале замка во власти мучителей и убийц… По чьей вине?

Мартынь энергично трясет головой. Что это лезет в голову несуразное ощущение виновности? Вина и грех, раскаянье и отпущение грехов… Все это из тех сотен разнообразных чувств и переживаний, которые изжиты, выброшены за борт. Разум и воля оживают только в действии. Сознание великого долга увлекает на борьбу, где забывается все ничтожное и личное — все мелочное и мерзкое. Однако в тяжкие минуты одиночества старый отвергнутый мир вновь хватает тебя костлявой рукой. Отовсюду тянутся цепкие мохнатые щупальца, и никуда от них не деться. Они, точно тяжелые комья грязи, налипают на ноги, сковывают, лишают сил.

8

Цериниете всю ночь проводит у постели Робежниека. Не столько из сочувствия, сколько для того, чтобы не упустить момент его смерти и прибрать к рукам то, что получше. Стащить у живого — великий позор, а забрать вещи покойника совсем не грешно. Да и наследников, почитай, у него не осталось. Один сын — богач. Зачем ему эти лохмотья? Второй — бродяга, социалист… Тому и подавно не нужно. Они ведь и так довольно награбили. Из одних имений сколько всего понабрали. Да еще те миллионы, из Японии!..

Весь вечер, бубня себе что-то под нос, она хозяйничает в комнате, складывая вещи в одну кучу. Робежниек лежит, закрыв глаза, и, не переставая, тихонько, жалостливо стонет. Словно бы не от боли, а скорей просто так, по дурной привычке. Цериниете это нисколько не тревожит. Мало ли она покойников перевидала! К тому же она еще и глуховата. И все звуки кажутся ей только отдаленным равномерным гудением.

Среди ночи со стариком происходит нечто странное. Цериниете просыпается и слышит, что он разговаривает. Еще вечером пробовал заговорить, но тогда она не услыхала, да и некогда было прислушиваться. Лежал бы уж себе спокойно — мало ли что ему взбредет в голову. Все равно ничем уже не поможешь. Но сейчас даже до нее доходит. Старик все говорит и говорит без умолку.

— Спи, спи себе, — бормочет она, — чего зря трещишь.

Сидя на стуле, Цериниете пробует уснуть. Но больной не успокаивается. И речь его какая-то странная. Иное слово доносится совсем ясно, а затем будто что-то жует во рту, не догадаешься, что он хочет сказать.

— Ну чего тебе? Чего? — с досадой допытывается она. Ох, как спать хочется. Робежниек что-то говорит ей, а она, не слушая, все приговаривает: — Ну да… ну да… Хорошо. Спи уж.

Стоит ей закрыть глаза, как она вновь слышит, на этот раз совсем отчетливо:

— Мартыня… тут нет? Где Мартынь?

Ага!.. Наследников зовет… Сразу же у Цериниете и сон пропал.

— Откуда я знаю!.. Может, уже поймали! Кругом ищут. А схватят, так повесят.

Робежниек то ли не слышит, то ли не понимает. Может быть, думает совсем о другом. А может, сам не знает, что говорит.

— Гороховой соломы не надо давать. От гороха брюхо пучит у ней…

Цериниете догадывается: это он о годовалой телке.

— Тоже мне… Знай спи себе и другим спать не мешай.

Старик тяжело дышит.

— Там… на полке желтая мисочка была. Посмотри, может, и ее унесли.

— Тут она, тут, — не оглядываясь, ворчит Цериниете.

Керосин в жестяной лампочке весь выгорел. Огонек съеживается, потрескивает и, помигав, совсем гаснет. Лишь уголек на конце фитиля еще долго тлеет.

— Где же свечи! — задыхаясь, ворчит Робежниек. — Столько свечей и все гаснут…

«Ага… — думает про себя Цериниете. — Теперь уж скоро конец».

Она натягивает платок на самые уши. Прячет руки под передник и засыпает.

Робежниек все говорит. Торопливо, захлебываясь, будто ему надо успеть обо всем на свете расспросить и рассказать. Постепенно голос становится глуше и стоны все реже. Но он не умолкает. К утру губы его едва внятно шепчут что-то.

Проснувшись на рассвете, Цериниете ничего не слышит. Проворно склоняется она над стариком. Умер? Нет, еще дышит. Только умолк и даже стонать перестал. Временами и дыханье совсем незаметно, но потом вдруг грудь начинает вздыматься часто, судорожно, со скрипом.

Цериниете сгребает приготовленное тряпье и связывает в узелок.

Внучка, двенадцатилетняя девчонка, осторожно переступает порог дома и с любопытством разглядывает старика.

— Бабушка! А бабушка! Он уже помер?

Цериниете подходит к кровати, наклоняется, слушает.

— Нет, еще дышит.

Вялые веки слегка приоткрываются. Мутный, стеклянный глаз как бы с насмешкой глядит на стоящих возле кровати. Они, испугавшись, отодвигаются.

А часа через два старый Робежниек уже лежит бездыханный, накрытый простыней. Иссиня-желтые, узловатые руки, словно на параде, вытянуты по швам. На груди белый крестик из лучинок. Подбородок подвязан сложенным платочком, затянутым на макушке: рот плотно сжат. Робежниек лежит строгий, помолодевший. Платок прикрывает рану на голове. Только темный кровоподтек под правым глазом никак не скрыть. Глаз будто провалился в глубокую яму.

Цериниете кружит по комнате и все осматривает. Внучка норовит подойти к покойнику, но старуха отгоняет ее.

— Оставайся у двери и поглядывай, как бы кто не пришел. — Она шарит по сундукам и углам. Лучшее унесли драгуны, но бедняку все пригодится. Три узла уже увязаны, и она собирает четвертый.

— Идут, бабушка! Идут! — кричит девчонка и мигом исчезает.

Цериниете пугается и тоже выбегает из комнаты.

Снова драгуны! Трое. Рысью въезжают во двор.

Спешившись, они оглядывают пожарище и хохочут. Пьяные, покуривают и, кого-то дожидаясь, балагурят.

Вот и барон Вольф галопом скачет. Лицо его раскраснелось от зимнего ветра и быстрой езды. Жилистая шея вытянута, зубы оскалены. Спрыгнув с коня, он пошатывается и, чтобы не упасть, хватается за плечо ближайшего драгуна. Тот поддерживает его за талию, и так они с минуту стоят обнявшись — костромской мужик и видземский барон, как закадычные друзья или единоутробные братья. Рассматривая сухощавое лицо барона, солдат скалит зубы. Барон освобождается из объятий и снисходительно хлопает солдата по плечу.

— Вперед, ребята! — командует он и бежит впереди всех. У порога останавливается. — А цепь для этой собаки захватили?

— Есть, господин барон, — кричит драгун, звякая наручниками. — Уж она будет крепко сидеть у меня…

Барон вытаскивает револьвер. Драгуны щелкают затворами. Лица у них становятся гневными, глаза загораются ненасытной злобой.

Барон медленно открывает дверь и настороженно заглядывает. Чего-то испугавшись, он прячется за косяк. Ничего страшного: просто какой-то узел белеет на стуле.

Широко распахнув двери, звеня шпорами, гремя винтовками и звякая кандалами, драгуны вваливаются в дом. Дверь остается раскрытой настежь. Студеный воздух белыми клубами врывается в комнату. У ищеек разгорелись глаза. Бароненок яростно топает ногами по полу и кричит:

— Бейте его, разбойника! Вяжите! Скрутите, чтоб он у нас бежать не вздумал. Пусть издохнет, собака!

— А… его нету, господин барон.

Барон начинает пристальней вглядываться.

— Хм…

— И вправду нет…

Он дергает дверь кладовой. На полу валяются глиняные горшки и разная рухлядь.

— Удрал, значит. Вот скотина! Не может быть… — Барон таращит глаза и заикается от гнева. — Не может быть… — Он топает ногами и с размаху ударяет рукояткой по дверному косяку. — Эй, собака, выходи! Вылезай, говорят тебе!.. — Лицо его багровеет. Орет он не своим голосом, визгливо, будто его душат. — Обыскать весь дом! Все перевернуть! Найти и притащить сюда! Всех согнать и выпороть, как собак! Шкуру сдеру! В крови, в крови утоплю я вас, мерзавцев…

Внезапно он смолкает, заметив, как один из драгун с винтовкой наперевес на цыпочках крадется к кровати.

— Ишь спрятался. Сейчас я его, черта…

Драгун срывает простыню с головы лежащего. И тут же, будто его огрели, отшатывается назад. Он грохает об пол прикладом винтовки и свободной рукой инстинктивно заслоняет глаза.

— А кажись… издох, мерзавец… — еле выдавливает он из себя.

— Дьявол, — негодует другой, но тут же, спохватившись, крестится: — Спаси, господи, душу раба…

Барон подходит, останавливается чуть поодаль, низко наклоняется и смотрит, долго не сводя глаз. Револьвер в его руке дрожит. А старый Робежниек лежит на своей постели по-хозяйски. Белый платочек, обхватив подбородок, торчит на макушке игривыми ушками. Губы сурово сжаты, крупный нос с небольшой горбинкой — почти такой же, как у барона. Кажется, будто старик с усмешкой встречает нежданных гостей. Лишь правый глаз глубоко провалился в иссиня-черную впадину.

Барон оборачивается и вопросительно смотрит на своих сообщников. Видно, как злоба и в его глазах уступает место страху. Нелепому, малодушному, суеверному. И те, на кого падает его взгляд, опускают глаза.

Все молча идут к выходу. Барон впереди, солдаты за ним следом. Идут торопливо, придерживая винтовки, чтобы не гремели. Стараются ступать на носки, чтобы не стучать и не звенеть шпорами.

…Ян Робежниек в первое мгновение не узнает своего тестя. Исхудавший, с коротко подстриженной бородой, в шубе, крытой домотканым сукном, и крестьянской шапке, он не то сгорбился, не то постарел.

— Ты? — растерянно тянет Ян и обеими руками трясет холодную руку Мейера. — Как хорошо, как хорошо, что ты наконец дома. Мария и мама. Все мы так тебя ждали!

Он оставляет тестя в передней и бежит в комнаты.

— Мама! Мария! Папа вернулся!

Поднимается радостный переполох. Мария, смеясь и плача, бросается отцу на шею. Пожалуй, радость ее чересчур шумлива. Но это понятно после прошлого холодного приема. Мамаша поднялась с дивана и почти до дверей идет навстречу мужу. На ее дряблом, расплывшемся лице тоже нечто вроде улыбки.

Мейер сидит за столом. Перед ним чашка горячего кофе и тарелка с печеньем. Остальные вплотную окружили его. Кто пододвигает сахарницу, кто подает ложечку. Наперебой стараются угодить.

Мейер медленно и неохотно прихлебывает кофе и наблюдает, как они, перебивая друг друга, рассказывают ему о событиях последних дней. По крайней мере делает вид, что слушает. На лице его какая-то кислая мина, а глаза уставились в скатерть.

— Ну рассказывай же, рассказывай, как ты жил это время, — пристает Ян. — Где был и каким образом вернулся?

Мейер делает вид, что не слышит. Им приходится снова повторить все о старом Робежниеке. Тогда Мейер поднимает лицо — хмурое, недовольное. На лбу морщины, глаза холодно, почти презрительно поглядывают на окружающих.

Он пойдет проведать больного. Ян с Марией тоже хотят непременно идти с ним. Мария укладывает в корзинку все самое вкусное, что есть в доме.

Они надевают шубы, натягивают варежки и всячески кутаются, по совету мамаши. Мейер, уже одетый, глядит исподлобья и ждет, когда же кончится это представление.

Он идет впереди. Ян с Марией едва поспевают за ним. У Марии на первом же пригорке пропадает охота идти дальше. Но надо идти. Ян несет корзинку и, по возможности, поддерживает жену.

Пожарище еще дымится. В амбаре дотлевает зерно, распространяя запах гари. Всюду валяются обручи от сгоревших бочек, колесные ободья, железо от повозок. Снег далеко вокруг почернел, засыпанный пеплом и обгорелыми щепками. Жутко темнеют средь белого, заснеженного простора бурые, выжженные пятна.

Мейер стоит посредине двора и мрачно глядит на разоренную усадьбу.

— И это должно устрашить бунтовщиков, — бормочет он про себя. — Ради этого сжигают постройки, принадлежащие имению. Где тут рассудок, где логика?

— Слепая месть… — говорит Ян, пожимая плечами.

— Слепая ненависть и слепая месть, — соглашается Мейер. — Слепое взаимоистребление. Вся жизнь стала незрячей.

Он резко поворачивается и спешит в дом.

Когда Ян с Марией входят, Мейер сидит на стуле у изголовья кровати и, откинув простыню, смотрит: глаза его полны слез. Ян не сразу догадывается, в чем дело. Не сразу понимает, что отец мертв. Мария уже увидала и стала бледней покойника. Нервы сдали… Она всегда боялась мертвецов. Ян отводит ее в сторону и усаживает на стул так, чтобы труп не был виден.

Сам он не очень удивлен и расстроен. Словно чужой, разглядывает Ян восковое, высохшее лицо человека на кровати. Давно уже порвались у них те святые, воспетые поэтами узы кровного родства. Лишь на сердце тоскливо и неприятно, как при виде всякого мертвеца.

— Замучили, — с горечью произносит он. — Что им старик сделал плохого?

Мейер сидит, охваченный тяжкой думой: «Чего они хотят достичь? Этак, пожалуй, превратишь в противников даже тех, что по возрасту и мировоззрению мог бы стать опорой старого порядка!»

— А он уже больше не будет ничьей опорой…

Видя, что Ян намерен сказать еще что-то, Мейер подымается, осторожно накрывает покойника простыней и глубоко вздыхает.

— Спи спокойно, старый друг. Я вернулся слишком поздно. Прости, что я не выполнил свой долг перед тобой. Такова уж теперь жизнь. Все мы эгоисты и слепцы. И судьба тоже безглазая…

Он зовет Цериниете.

— До воскресенья покойник останется здесь, — заявляет он властным тоном управляющего. — О похоронах позабочусь я. Глядите, чтобы сюда не забрались кошки, чтобы крысы не обгрызли… И вещи… Молчите! Я знаю! Все, что вы забрали, вернуть. Все, до последней мелочи.

Они уходят. Мейер снова впереди, Ян с Марией следуют чуть поодаль.

Всю дорогу они молчат. У самой школы Мейер наконец оборачивается:

— О том, кто виноват в мучениях и гибели старика, следовало бы задуматься. Они или вы? Вы твердите о новой, высшей правде, — где же она, ваша правда?

Он ускоряет шаг, оставляя Яна и Марию немного позади…

Вечер тянется тихо, монотонно, гнетуще. Мейер отмалчивается, а остальные остерегаются раздражать его. Вначале мамаша еще жалуется на свои болезни, на невнимание к ней, на нестерпимый холод в квартире — на все вокруг. Сейчас Мейера это совсем не трогает. Он смотрит на жену холодно, отчужденно. Мысли его витают где-то далеко.

Мария все еще не может забыть жуткое лицо мертвеца. Она нервно морщится и кутается в платок, будто от озноба. Ее заботит одно: как бы попозже лечь спать, чтобы не пришлось долгую ночь мучиться от бессонницы и страха.

Ян хмур, мрачен, как и все эти дни. Он тоже невольно вспоминает о покойнике. Прошлое назойливо лезет и голову, переплетаясь с уродливым, гнетущим ощущением настоящего…

Около семи часов приходит новый, совсем нежеланный гость: Мартынь… Продрогший, заиндевевший, вконец измотанный. Увидев Мейера, он застывает на пороге.

— О… извините. Я хотел было попросить у брата чего-нибудь поесть. Полчасика отдохнуть и погреться. Не знал, что вы здесь.

— Думали, что меня вообще уже нет. Неприятная неожиданность, не правда ли?

— Ничуть! О вас я не знаю ничего — ни хорошего, ни дурного. Обвинения против вас не доказаны. А я никого не сужу прежде, чем мне не ясна до конца вся вина. Ради чего стал бы я делать для вас исключение?

— Да разве вы не понимаете, что ваше обвинение одновременно и приговор… Самый скорый, беспощадный суд, какой когда-либо существовал. — Спохватившись, он горько усмехается. — Таким был ваш суд, но, к счастью, он просуществовал недолго. Ваше время прошло. Сами-то вы понимаете?

— Совершенно ясно. Стоит только взглянуть на ваше лицо.

— Да разве во мне дело! — Лицо Мейера действительно становится спокойно равнодушным. — По мне, вы можете отдыхать здесь хоть целый час. Не знаю, как посмотрит ваш братец. Он в таких случаях очень… осторожен.

Ян сидит как на иголках.

— Разве я говорю нет… Я с радостью. Если только тебе самому… Мы ведь у самой дороги живем. Тут часто проезжают драгуны.

— Сегодня я повстречал их четыре раза. Со временем к этому привыкаешь. Ну, а те, чье время прошло, должны привыкать ко всему…

Мария пододвигает Мартыню стул. Из корзины, предназначавшейся для старого Робежниека, она выкладывает все на стол.

— Присаживайтесь. Закусывайте и грейтесь! Ноги у вас совсем мокрые. Разве на дорогах такой глубокий снег?

— На дорогах — нет. Но мне, сударыня, случается идти и без дорог. — Мартынь ест сдержанно, и все-таки в каждом его движении чувствуется, как он зверски проголодался. Мамаша глядит на него с нескрываемым отвращением, а Мария — в ребячьем восторге.

— Ешьте, не стесняйтесь. Вы, должно быть, не обедали?

— Не пришлось, сударыня. — Мартынь улыбается ей и кивает головой.

Мейер долго и внимательно разглядывает его.

— Не понимаю, зачем вы бродите в здешних краях. Не разумнее ли для вас исчезнуть? И по возможности скорее?

— Пожалуй, так! Однако вы, надеюсь, понимаете, что я появился здесь не просто по собственной воле и не могу уйти по своему желанию.

— Да, да. Партия, революция — и так далее. А что от всего этого теперь осталось? Где она, ваша партия и ваша революция? Вы же согласились со мною, что ваше время прошло. В предместьях Риги леса полны скрывающимися революционерами. Каждым поездом уезжают они в Россию по подложным паспортам. Что же вы один собираетесь тут делать?

— Ну, быть может, у меня какое-нибудь особое поручение.

— Допустим. Только я вам вот что скажу: поручение и вся ваша революция — ерунда. С этим покончено, но можно еще спастись — поодиночке. Я ведь смотрел на вас серьезно, ждал чего-то грандиозного. А трагедия оказалась фарсом. Не обижайтесь, просто не подберу более подходящего слова. Вместо мощного подъема масс — выходки головорезов. Поджог имений, порубка леса, охота на барских козуль — разве это революция? Какая-то неудачная комедия и ничего больше. Вот наконец она и кончилась. Занавес опущен. Чего вы ждете? Чтобы вас под конец освистали?

— Должен же кто-нибудь погасить огни…

Он ест подряд все, что предлагает ему Мария. Ян беспокойно ерзает на стуле и больше прислушивается к тому, что творится за окнами, чем следит за беседой брата с тестем.

Мейер пожимает плечами.

— Столь загадочный язык выше моего понимания. Я никогда не был поклонником символизма. Для этого я слишком практичен и, пожалуй, недостаточно образован. Я привык называть вещи своими именами… Ежели разговор уже зашел об этих ваших огнях… Пускай их тушат такие вот деятели, — он кивает головой в сторону Яна. — Это можете им спокойно доверить. Ваши действия и то, что вы собираетесь делать, идут во вред народу и вам самим. Я сегодня был… — Он обрывает фразу. — Знаете ли вы, что ваш отец умер?

— Нет… — Мартынь отставляет тарелку и встает. — Я только вчера заходил к нему. Этого надо было ожидать. Загубили старика.

Мейер, видимо, хочет сказать ему то же, что давеча Яну, но сдерживается.

— Послушайтесь доброго совета: бегите. Ведь вы все еще верите в ваше дело… в революцию.

— Не верим, а знаем…

— Ну, все равно, разница только в словах. Значит, вы еще на что-то надеетесь. Может быть, в будущем вы снова будете полезным деятелем революции. А сейчас, прячась в этих местах, сами лезете в петлю и других тащите.

Мартынь не слушает. Внезапно он вскакивает, начинает торопиться, встревоженно озирается по сторонам, инстинктивно предчувствуя беду. Надев шляпу, он кивает, прощаясь, и только Марии пожимает руку.

— Недаром у вас такое имя. Вы сродни той библейской Марии. Да хранит вас судьба от всех невзгод, — говорит он.

Уходит он вовремя.

Спустя пять минут являются два драгуна. Ян от страха теряет дар речи. Они, оказывается, пришли за Мейером. Новый командир отряда приглашает его к себе.

— До утра бы хоть подождал. Я измучен, устал, не выспался…

Драгуны не отстают. Им приказали, и они должны выполнять. Мейер одевается и, мрачный, злой, уходит с ними. Опять зимней ночью шагать две версты.

Новый командир совсем не такой, как прежний. Даже по внешности. Он средних лет, высокий, худой, лысый, с седыми коротко подстриженными усами. Пенсне в золотой оправе висит на черном шнурке, прицепленном к петлице кителя. На шее какой-то орден. На левой стороне груди привинчен значок военного училища. Лицо неподвижное, хмурое. Серые глаза глядят надменно и недоверчиво, даже свирепо.

Мейер привык иметь дело с баронами и всякими знатными господами. Его этот холодный, надменный взгляд не пугает. Немного задетый тем, что его заставили чуть ли не целый час стоя дожидаться в холодном коридоре, Мейер старается независимо держаться перед офицером, который сидит за его письменным столом, скрестив ноги.

— Я пришел, господин фон Гаммер. Смею ли спросить, по какому спешному делу меня, старика, заставили среди ночи тащиться в такую даль?

В левой руке у Гаммера зубочистка. Он ковыряет ею в собственных гнилых зубах и в белых, блестящих, вставных. Правой рукой он поправляет на носу пенсне, и безукоризненно накрахмаленная манжета высовывается из-под рукава.

— Вы это сейчас узнаете, господин Мейер. Немного терпения.

— Я почти две ночи не спал, — продолжает Мейер, надетый за живое. — Прошагал сегодня более двадцати перст. И теперь опять две версты пешком.

— Весьма сожалею, господин Мейер, но ничего не поделаешь. Вам, наверное, придется еще не раз побывать здесь.

— Помилуйте… — Мейер в раздражении разводит руками.

— Попрошу вас держаться спокойней и разговаривать вежливей, — как ножом отрезает Гаммер, с ног до головы оглядывая управляющего.

Мейер чуть пожимает плечами и умолкает. Он не боится, но видит, с кем имеет дело, и понимает, что спорить и доказывать бесполезно.

— Вы, штатские, чересчур избалованы, — начинает Гаммер назидательным, начальственным тоном. Он не предлагает Мейеру сесть, хотя рядом стоит свободный стул. Вы брюзжите, если вам не удалось нормально поспать восемь часов. Мы, солдаты, привыкли иногда по неделе бодрствовать. Вот недавно, в декабре, во время мятежа в Москве. Вам не приходилось слышать о баррикадах на Пресне? Четыре ночи подряд мы с полковником Риманом глаз не смыкали…

— Вы… — Мейер чувствует, как поднимается в нем непреодолимая неприязнь к этому человеку. — Вы за это получаете жалованье.

Пенсне подрагивает на тонком горбатом носу офицера. Он засовывает длинный указательный палец с синим ногтем за тупой воротник и отгибает его.

— Вы еще осмеливаетесь утверждать, будто мы служим только за жалованье? Вам, разумеется, неведомо, что чувство долга перед царем и отечеством куда более высокое, нежели то, за что получают ежемесячное жалованье? Тогда не приходится удивляться тому, что здесь происходило. Тогда понятно, почему корни мятежа могли разрастись до того, что для уничтожения банды бунтовщиков уже недостаточно полиции и приходится прибегать к помощи войска. Тогда понятно, почему роскошные замки лежат в развалинах, а неоценимые сокровища искусства разграблены и брошены в канавы.

— Простите, но я не полицейский и не солдат.

— В том-то и беда, что вы все надеетесь на полицию и армию. Вы тут в имениях занимаете высокие должности, получаете солидные оклады и равнодушно взираете на то, как вокруг вас смутьяны сеют заразу. Вы тоже виновны. Может быть, больше всех. Вас надо судить наравне с теми, кто сидит у меня в подвалах замка.

— Кто ж вам мешает так поступить? Власть и сила в ваших руках. Хватайте на дорогах, в вагонах — повсюду, где попадутся. Сжигайте усадьбы, расстреливайте и вешайте беспомощных стариков. И детей! Зачем щадить детей? Как знать, не вырастут ли со временем из них революционеры?

— Попрошу не забываться! И зарубите себе на носу: не только революционеры, но и каждый, кто сочувствует им, не уйдет от наказания. Что вы тут болтаете? Да! Да! Всех надо вешать. До последнего! Неплохо бы весь этот дикий народец истребить. Все тут друг друга стоят. Надобно так их проучить, чтоб никому больше не приходило в голову бунтовать. Пусть узнают, что такое государственная власть. Понадобится, так сошлем в Сибирь половину этих разбойников и бунтарей. А то и три четверти.

Позабыв всю важность, офицер приподымается с кресла и синими ногтями узловатых пальцев скребет зеленое сукно на столе, будто хочет выцарапать оттуда притаившихся мятежников. Ноздри его нервно подергиваются, пенсне слетает. Порывистые движения и весь его вид выражают не только усердие полицейского карателя, но и личную обиду, жажду мести за пережитое оскорбление.

Бешенство как бы стирает ту гордую неприступность и неумолимую непреклонность, что вначале проглядывала в каждом его жесте и слове. Что-то мелкое, но зато по-человечески более доступное и ясное возникает в его облике.

— Уничтожить целый народ — не такая уж легкая задача. Вам придется взять за образец известный исторический пример — устроить варфоломеевскую ночь.

— Мы используем любые средства.

— Вам, вероятно, известны из истории последствия подобных действий. Чаще всего они достигают обратных результатов.

К фон Гаммеру уже вернулось самообладание. Сдержанно, с достоинством садится он на свое место.

— Я пригласил вас, господин Мейер, не для того, чтобы выслушивать уроки истории. Я слишком дорожу своим временем, чтобы предаваться подобным беседам… Вы должны указать бунтовщиков, поджигателей, грабителей, действовавших в октябре и ранее. Назовите тех, кого подозреваете. В особенности агитаторов и смутьянов. Они опасней всего.

Пауза между официальным вопросом и ответом затягивается. Ротмистр поднимает голову, но смотрит куда-то в угол — поверх Мейера.

— Извините, в этом я не смогу вам быть полезным, господин ротмистр. — Мейер тоже не смотрит на офицера.

Пенсне на горбатом носу дергается.

— Вернее, не желаете оказать нам услугу, если я вас верно понял, господин Мейер.

— Мои желания и возможности всегда совпадают. Можете мне поверить, господин фон Гаммер.

— Я прибыл сюда не для того, чтобы, выслушав, верить или не верить. Подавайте мне факты, и я их проверю. Вы все время оставались здесь, наблюдали мятеж от начала до конца. Вы, несомненно, знаете окрестных жителей, как и они вас. Нам известно и ваше деятельное участие в жизни местных крестьян — в их гулянках на лоне природы, балаганных представлениях и всяких там сборищах. Хорошо, если бы вы рассказали по порядку, с самого начала, как возник тут крестьянский бунт и как все шло дальше. Может быть, так мы доберемся до самых корней этой революции поджигателей и убийц, чтобы навеки покончить с ними. Мы намерены заняться не только поимкой и наказанием виновных, но и принять решительные меры к тому, чтобы подобные вещи никогда не повторялись. Мы научим этот дикий народ понимать и уважать порядок и законность. Поэтому я хочу верить, что вы окажете нам поддержку. Говорите, пожалуйста, я жду.

Ротмистр сжимает в пальцах остро отточенный карандаш.

— Прежде всего я попросил бы разрешения присесть. Я устал и немного нездоров.

— Садитесь.

Мейер садится. Молчание вновь длится дольше, чем принято в официальных разговорах. Ротмистр нетерпеливо постукивает костяным наконечником карандаша по блестящей крышке блокнота.

— Если вы думаете, что здешние гулянья, танцы или собрания обществ являются рассадником смуты, то вы заблуждаетесь. Общества занимаются лишь практическими вопросами. Они-то как раз и удерживают крестьян от участия в голой вредной политике, точно так же как балы и танцы отвлекают молодежь. А насчет балаганных представлений и варварства вам, видимо, наговорили бог знает что. Взгляды онемеченных управляющих имениями еще не все. Расспросите лучше местных помещиков, господин фон Гаммер. Они так охотно разглагольствуют о высокой культуре, принесенной ими в этот край, что говорить о каком-то варварстве не приходится. К тому же я видел на этих представлениях произведения Ибсена, Чехова и Шиллера…

Ротмистр, звеня шпорами, закидывает ногу на ногу и выпрямляется в кресле.

— Напрасно вы рассказываете мне об их театральных представлениях. Вы явно избегаете прямого ответа и не хотите говорить о том, что мне нужно. Пусть так. Я сам доберусь до причин здешнего разбоя. Теперь извольте отвечать как доверенное лицо и управляющий имуществом господина фон Зигварта-Кобылинского: кто запретил вам осенью взимать аренду и кто угрожал арендаторам, которые захотели бы платить?

— Ко мне приходили двое молодых людей, одетых по-городскому.

— Чужие? Имен вы не знаете?

— Простите, господин фон Гаммер. В таких случаях не представляются.

— Вооруженные? Угрожали?

— В руках у них ничего не было. Но я был уверен, что оружие у них в карманах. Угрожать, понятно, угрожали. Это и было единственным средством заставить меня подчиниться. Однако все это успеха не имело. Арендаторы приносили деньги тайком.

— Все?

— Если на Карлинской мызе не уничтожены конторские книги, можете по ним проверить.

Карандаш ротмистра будто нехотя отмечает что-то.

— Пойдем дальше. Кто поджигал и грабил имение?

— В то время меня уже выгнали оттуда, и я ничего не видел.

— Да, но ведь здесь каждый день происходили митинги и сходки. Люди шли толпами. Кто руководил и распоряжался?

— На митинги и собрания я не ходил, а из случайных разговоров на дорогах сделал вывод, что вожаками были люди пришлые.

Лицо офицера сделалось пунцовым. Седые усы зло топорщились.

— Одно и то же я слышу сегодня шестой раз. Будто все сговорились. Выработали систему лжи. Но провести меня не удастся. Руководители должны быть именно из местных людей, которые лучше знают имения и все условия. Поджоги и грабежи — дело окрестных жителей.

— Господин ротмистр, вы же сами стараетесь доказать, что восстанием руководила некая организация. Она могла действовать дальновидно. Подстроить так, чтобы местные не жгли имений сами.

Ротмистр начинает тяжело дышать.

— Сегодня слышу это уже шестой раз. И предвижу, что мне могут преподнести то же самое и в двенадцатый; тогда я возьму на заметку и самих рассказчиков. Пожалуй, разговоры о чужаках кому-то нужны, чтобы помешать мне в толпе их знакомых разглядеть тех, кого надо бы допросить. Мне доподлинно известно, что в каждой волости существовал свой комитет социалистов, который всем распоряжался. Мартыня Робежниека знаете? Он-то, кажется, не пришлый?

— Он здешний. Брат моего зятя. Но, насколько мне известно, последние годы он жил в Риге.

— А по моим сведениям, он сейчас находится здесь. Вы этого не знаете?

— Разрешите напомнить, что я лишь несколько часов назад вернулся домой.

— Гм… Вы вообще очень мало знаете. Подозрительно мало, господин Мейер. Меня начинает интересовать ваше близкое родство с упомянутыми Робежниеками. Не могли же вы не знать, что старший Робежниек один из главарей банды социалистов. Непонятно, как учитель Робежниек мог стать вашим зятем?

— Об этом спросите мою дочь, господин ротмистр.

Фон Гаммер бросает карандаш на стол и засовывает руки в карманы брюк. Он далеко вперед вытягивает из-под стола ноги, выпячивает стиснутую тужуркой грудь и нервно постукивает локтями по подлокотникам кресла. Глаза за сверкающими стеклами пенсне моргают, кадык вздрагивает, как застрявший в горле ком, который ему не под силу проглотить.

— Странные дела творятся в здешней волости. В других местах заранее готовы все сведения — даже больше, чем нужно. А тут немыслимо добиться самого необходимого. Оказывается, даже те, кому доверены имения, ничего не знают о грабителях и поджигателях. Вдобавок их еще связывает близкое родство с самыми опасными главарями социалистов.

— Если у вас есть против меня какие-нибудь подозрения, господин фон Гаммер, скажите открыто. Я думаю, что человеку, которого преследовали революционеры, который был арестован ими, бежал и скрывался, нечего утаивать.

Ротмистр как будто смягчается и, чуть склонив голову набок, произносит доверительно:

— Посоветуйте, как нам поймать Мартыня Робежниека? Мы абсолютно точно знаем, что он прислан сюда Федеративным комитетом, чтобы создать преступные банды для нападения на войсковые части. Крушение и обстрел поезда, несомненно, его рук дело. Удрать он никуда не мог и скрывается где-то здесь. Есть люди, которые его прячут. Все попытки поймать его до сих пор остаются безуспешными.

— Позволю себе усомниться, господин ротмистр, в том, что вы употребили достаточно усилий на поимку Мартыня Робежниека. Часто старания наши направлены туда, где ничего революционного и в помине не было.

— Вы что имеете в виду?

— Хочу только напомнить вам, что старый Робежниек, отец Мартыня, убит самым бесчеловечным образом…

— Попрошу вас не забываться, когда речь идет о войсках его величества, выполняющих свой долг.

— Разрешите мне усомниться и в том, что в понятие долга входит убийство одного из самых кротких и богобоязненных стариков на свете. Каким еще долгом объясните вы то, что при этом сожгли усадьбу, принадлежащую даже не ему, а имению?

— За то, что делалось до сегодняшнего дня, я лично не отвечаю. Однако вполне понимаю. Мы должны действовать быстро и беспощадно. Могут пострадать и менее виновные — ведь совсем невинных, тут нет. В отдельных случаях расправа на месте ничего не дает, а вообще это безусловно целесообразно. Повиновение надо вдалбливать в головы. Выжигать каленым железом, чтобы вовеки этим дикарям не приходило в голову поднимать руку на тех, кто хотел сделать их людьми. На тех, кто всегда берег и охранял крохотный огонек культуры среди моря тьмы, низости, подлости и неблагодарности.

— Вы ведь уйдете отсюда, господин ротмистр. Подумайте о тех, кто останется; вы как будто ради них применяете все эти… строгости. Сожженные усадьбы с обвалившимися трубами годами будут напоминать нашим крестьянам о пережитых бедствиях. Так вы не искорените стародавнюю вражду, а, наоборот, загоните ее вглубь. Поверьте мне, старому, много пережившему человеку. Я знаю наших людей и здешние условия.

Подняв руку, фон Гаммер прерывает его:

— Можете идти, господин Мейер. Ничего дельного вы не сообщили, а поучения ваши мне ни к чему. Но мы еще увидимся. Надеюсь, тогда вы будете разговорчивей…

На дворе пасмурно, темно и ветрено.

Мейер шагает по занесенной снегом дороге и невольно ежится. Холодно и от студеного ветра и от того, что он сейчас услышал.

Мерещится ему, что земля покрыта черным саваном и никогда уже не оживет, не увидит в ясном небе мерцания звезд. Не вспыхнет на востоке алая утренняя заря, и не вспорхнут ввысь белые дымки тихих усадеб.

Зачем понадобилось опустошать эту скромную землю зеленую, где жили в довольстве и барин и батрак. Если кому-нибудь приходилось потруднее, он подтягивал пояс, но кое-как перебивался. А все-таки жил лучше, куда лучше, чем теперь.

Из мрака выплывает какой-то бесформенный силуэт; он медленно приближается. Мейер останавливается и ждет. Ничуть не страшно. Мелкому страху больше нет места на объятой ужасом земле. Те, кого следовало бы ему бояться, сами, как затравленные звери, прячутся в лесах, в одиноких сарайчиках по лугам.

Мартынь Робежниек. Он, по пояс в снегу, выбирается на дорогу. Руки засунуты в карманы. Голова втянута в плечи. В темноте он кажется сутулым, сгорбленным.

— Не напугал вас? — спрашивает он. Голос от стужи заметно охрип. — Я знаю, что вы идете из имения.

Мейер улыбнулся бы, не будь ему так тяжело.

— Вы все еще в старой роли. Когда же вы, мечтатели, очнетесь? Ворон на заборах да воробьев под крышей — тех вы еще можете напугать.

Мартынь топчется, отогревая озябшие ноги.

— Вы идете из имения — от вновь присланного… Что же там слышно?

— Хорошего? Для вас, к сожалению, ничего. Пощады не ждите. Готовьтесь к самому худшему. Или вы действительно хотите узнать: что нового? Увы, нового ничего. Все это вы уже давно знаете.

— Вам пришлось помогать в составлении списков?

— От меня требовали. Но я отказался от подобной чести.

— Хотите уверить меня, будто внезапно стали на сторону революционеров и даже защищаете их?

— К чему мне вас уверять? Просто я избегаю ненужного риска. Шпиком и предателем я никогда не был, хотя вы так обо мне думали. Не буду я никого предавать. Во-первых, потому, что каждый предатель прежде всего портит жизнь себе и своим близким. Во-вторых, потому, что, даже скрываясь от преследований, вы способны отомстить предателю. И, наконец, потому, что мне опротивели убийства, пожары, насилия с одной и с другой стороны. Я начинаю задыхаться от запаха крови и дыма.

— Ничего не поделаешь, — хрипло произносит Мартынь. — Такова борьба. В борьбе всегда один наверху, другой внизу. Сейчас мы побеждены. Но мы не плачемся. Знаем: пока так тому и быть.

— Игра воображения. Какая борьба? Пока у вас не было противника, вы бахвалились своими кремневыми ружьями да тремя шашками, отобранными у станционного жандарма, урядника и почтальона. А с кем вы теперь сражаетесь? Просто началась охота, в которой вам отведена роль зайца. Право же, смешно, когда заяц, чей след утеряла собака, говорит, что он борется за свою жизнь.

— Легко посмеиваться над зайцами тем, кто стоит в сторонке и наблюдает за охотой издали. Счастливцы те, кто сумел обеспечить себе столь удобную позицию… Кстати, те там случайно не проговорились? Что они думают предпринять в ближайшие дни? На кого они больше всего точат зубы?

— Называлось только одно имя.

— Мое?

Несколько шагов они молча идут рядом. Потом Мейер останавливается.

— Я хочу дать вам один совет — самый дружеский: бегите отсюда, и как можно скорей. Вам надо исчезнуть сегодня же ночью, если вы хоть немножко дорожите своей жизнью.

Мартынь глядит куда-то в сторону.

— Какая цена такой заячьей жизни?..

— Тогда по крайней мере подумайте о других. Каждый лишний день, который вы проведете здесь, угрожает их существованию. Посудите сами, кто решится иметь с вами дело, предложить ночлег или протянуть кусок хлеба? Одно ваше присутствие провоцирует на предательство и прочие мерзости.

— Награда за мою голову еще не объявлена?

— Ах, перестаньте шутить! Речь идет не об одной вашей голове. Новые безумные авантюры приведут к ненужным жертвам. Я никогда не верил и не верю в ваше дело. Но вы-то не безумец. Дайте мне слово, что исчезнете — сегодня же ночью.

Мартынь уже перепрыгнул через канаву.

— Не беспокойтесь. Вам и вашей семье не придется волноваться из-за моего ночлега или куска хлеба…

Больше слов не слышно. Ветер разрывает звуки, рассеивает их.

9

В волостном правлении назначена сходка. Посыльному уже не приходится бегать по домам, напоминать и уговаривать, как еще недавно, в дни свободы. Тогда иной раз собрание приходилось отменять из-за того, что главные его участники ушли в помещичий лес на охоту или поехали за дровами, а то и попросту поленились так рано вставать. А теперь… Стоит только волостному старшине появиться в имении с извещением или через посыльного передать двум-трем случайным прохожим, как в тот же день вся волость узнает. Даже в глухих лесных чащобах, откуда и дыма из труб не видать и собачьего лая не слыхать. Куда газеты и письма попадают лишь раз в две недели, а дорогу, петляющую в кустах ивняка и среди заросших осинником канав, может найти только сведущий человек.

Еле видимые в тумане и дыму хвойные леса, что тянутся до самой Даугавы, чутко вслушиваются. Вороны, летящие по утрам ловить рыбу в прорубях, возвращаясь под вечер, разносят неожиданные вести. Северный ветер с воем забирается под крыши, свистит в ушах и не дает спать по ночам.

Сходка назначена на десять утра. Но уже к девяти в волостном правлении негде повернуться. Комнаты и коридоры битком набиты. А еще толпятся за дверью. Стоят притихшие, напряженные, как перед грозой. Ни смеха, ни улыбки, ни громкого говора. Недосказанный намек, нетерпеливый жест, равнодушное пожимание плечами, безнадежный кивок головой. И тяжкие вздохи. Предчувствие чего-то неотвратимого и кошмарного. Зимнее пасмурное небо и серые сумерки свинцовой тяжестью ложатся на плечи перепуганных людей. Они остерегаются глядеть друг на друга. Боятся вымолвить слово, которое можно превратно истолковать. Страх и недобрые предчувствия гнетут всех. Но каждый думает только о себе. Сотый раз перебирает в уме всю свою жизнь и поведение в эти тревожные дни. Будто хочет среди топкого болота найти твердую почву, на которой можно устоять. Каждый всесторонне взвешивает любое событие, к которому он был причастен, и выискивает для себя объяснения и оправдания. Распаленное воображение находит вину даже там, где иному и в голову бы не пришло искать ее. Трусливая, безвольная мысль в животном страхе мечется во все стороны, подобно зеленой ящерице. Ищет, на кого бы свалить вину, кого бы подставить под удар вместо себя. Но тут же глаза отворачиваются от намеченной было жертвы, будто увидав собственную отвратительную наготу.

Стыд за свое малодушие и животную низость гнетет сильней, чем нависшее серое зимнее небо и грозящие кары. Залезть бы куда-нибудь, спрятаться и лежать, уткнувшись носом в землю, пока минует этот зловещий кошмар… Нет, нельзя! Приходится стоять смирно в ожидании приезда господ.

Сюда согнали всех — от шестнадцати до семидесяти лет. Подростков, которые путаются под ногами у взрослых. Женщин с зябнущими, плачущими грудными детьми на руках. Стариков и старух из богадельни — замшелых, оборванных, вшивых. Разбитые параличом, изъеденные дурными болезнями нищие лежат на ступеньках крыльца, сидят на корточках вдоль стен. Их притащили сюда невесть из каких закоулков и трущоб. Как ветер сметает в кучу гнилые листья, так страх перед смертью привел их сюда.

Непонятная, бессмысленная, животная жажда жизни… Она существует даже там — и чаще всего там, — где существование потеряло всякий смысл и ценность…

Созвали на десять, а люди пришли на час раньше. Уже около двенадцати, а господ все нет как нет. Стоящие на дворе то и дело поглядывают в сторону имения. Те, кто забрался в дом, к теплу, начинают задыхаться от невыносимой духоты и смрадного запаха потных ног и талого снега. Они сидят на грязном полу, вдоль стены, даже не подбирая ног, когда проходящие наступают на них.

Стонут загнанные в угол больные и старики. Орут грудные младенцы, и матери тщетно стараются заткнуть им рот пустой грудью, высохшей от треволнений и вечного страха.

— Воды, — молит бледная, совсем еще молодая женщина, прикорнувшая на корточках в углу с отчаянно ревущим месячным ребенком. Шерстяной платок сполз у нее с головы. Полушубок распахнут, ситцевая кофточка расстегнута. Исхудавшая грудь висит, как тряпка, и посиневшее детское личико отворачивается от нее с отвращением. Даже когда матери удается заткнуть младенцу рот, он продолжает хныкать и синеет еще больше.

Раздобытый на кухне у посыльного ковш с водой передают по рукам через головы людей. На полпути там не остается ни капли, и его возвращают обратно.

— Воды… будьте же вы людьми… — плачет, в углу женщина. Стоящие поближе к ней зашевелились. Некоторые переглядываются. Кое-кто вздыхает. А в конце концов получается так, что все поворачиваются к ней спиной. Каждый считает себя обязанным неотрывно глядеть на дверь канцелярии.

Мимо нее проходят на цыпочках, разговаривая шепотом, чтоб туда не донеслось ни звука. Всем кажется, что там идут какие-то торжественные приготовления.

А там ничего не происходит. Посыльный еще с раннего утра приготовил все, что требовалось.

Длинный стол аккуратно покрыт красной материей. Нигде ни складочки, ни пушинки. Предательские кляксы ловко застелены листами белой бумаги. Зерцало, которое посыльный уберег в чулане за молочными горшками, теперь извлечено оттуда, начищено до блеска и выставлено на середину стола против старого кресла с подлокотниками. По бокам от него на почтительном расстоянии поставлено по одному стулу, а поодаль припасено еще три стула, — два из них принадлежат посыльному. Как знать, сколько их соберется, этих господ.

В канцелярии пока пять человек. Волостной старшина Подниек и оба его помощника, Сермулис и Гоба, писарь Вильде, — его в свое время отстранили и прогнали, но он с неделю назад вернулся, — и Зетыня Подниек в черной шубе и шляпе, повязанной сверху белым платком.

В канцелярии так натоплено, что трудно дышать. Все красные, вспотевшие. Особенно Зетыня в своей шубе тяжко дышит и время от времени варежкой смахивает со лба капли пота.

Подниек в грязных, мокрых бурках проходит по комнате к окну. Хоть он сегодня утром и умывался, но под белым платком на шее видна грязь.

— Не едут что-то, — говорит он упавшим голосом и продолжает смотреть в окно. Ему виден посыльный, который стоит за амбаром на пригорке в дозоре. Подниек глядит на круглые стенные часы. Двенадцатый час!

Зетыня сама взволнована, но еще больше раздражает ее беспокойство мужа.

Дома она все время твердила ему:

— Ты волостной старшина, ты пострадал от бунтовщиков. Теперь твое право, твоя власть. Пусть они ответят за свои проделки, за позор, который нам пришлось претерпеть. Никакой жалости, никакого прощения. Тебя разве кто-нибудь жалел? Они были как собаки. Пусть теперь получают по заслугам…

На словах муж согласен с ней. Однако Зетыня ясно видит, что он все-таки боится. Будто жернов висит у него на шее, а не бляха волостного старшины.

Его гнетут служебные тяготы и неизвестность впереди.

Зетыня поправляет мужу платок на шее и шепчет:

— Ну чего ты дрожишь, как дурак? Постыдился бы. Волостной старшина… Чего тебе бояться?

— Да, да… — лепечет Подниек, кивая головой, стараясь не глядеть ей в глаза.

Сермулис и Гоба молчат. Забившись в угол возле денежного ящика, они стоят, прислонившись к стене, и понуро глядят себе под ноги.

Один писарь Вильде спокоен и самоуверен. Правда, с его румяного, гладкого лица еще не совсем сошли следы тех унижений и насмешек, которые пришлось ему пережить, когда его прогнали с должности. Лысина на макушке стала с тех пор еще пунцовей, а длинные выцветшие, брови будто еще ниже опустились на глаза. Но по-прежнему золотая цепочка от часов тянется от одного кармашка жилета к другому. А когда он вынимает белоснежный носовой платок, утирает им лоб и покрытую испариной лысину, тонкий аромат наполняет комнату.

Вильде рассматривает светлое пятно на стене, где прежде висел портрет царя. Недобрый огонек сверкает в его глазах. Сцепив руки за спиной, он одним плечом прислоняется к стене.

Присесть никто не решается. Это было бы дерзостью… Вот уже первый час, а господ все нет.

Толпа дышит тяжко, как измученное дальней дорогой, вконец загнанное стадо. Самый изнурительный труд так и не истомил бы их, как это напряженное ожидание неизвестности. Дети охрипли от крика. Больные вповалку валяются вдоль стены.

Вдруг толпа во дворе приходит в движение. Коренастый юноша с серо-зеленым вязаным шарфом на шее, в низко надвинутой на глаза шапке расталкивает стоящих плотной стеной и быстро поднимается на крыльцо. Из открытых дверей, из коридора и комнат все тянутся к нему.

Он глубоко переводит дыхание. И над толпой, будто два ястреба, проносится беспокойный взгляд его синих глаз. Неожиданно рука юноши выскальзывает из кармана пальто и поднимается кверху. Черный, тяжелый револьвер тускло поблескивает в ней.

Стоящие поблизости женщины, широко раскрыв глаза, невольно шарахаются в сторону и как бы ищут защиты у мужчин. Но и те пятятся.

Незнакомец начинает говорить, и сразу неестественно яркий румянец заливает его гладкое, удивительно белое лицо.

— К вам тут приедут кровавые псы из имения… — говорит он, и чудится, будто слова его искрами вспыхивают над толпой. — У вас будут выпытывать — кто здесь революционеры, поджигатели имений. Остерегайтесь выдавать! Если кто-нибудь видел и что-то знает, пусть держит язык за зубами! Ни один предатель не избежит кары. — Он угрожающе размахивает револьвером. — Да будет проклят навеки тот, кто предаст своего брата. Мы побеждены, но не уничтожены. Мы — словно трава на лугу. Ее скашивают, а весной она вырастает снова. От имени боевой организации объявляю: смерть каждому, кто предаст борцов за свободу народа. Вдолбите это в голову себе и своим детям. Пусть никто не думает, что ему удастся спрятаться или о нем забудут. Пуля все равно настигнет его — и через пять и через десять лет. Борьба за свободу не прекратится, и не иссякнет месть. Уж лучше пусть среди вас не найдется ни иуд, ни каинов. Запомните это!

Двери канцелярии с шумом распахиваются. На пороге с перекошенным лицом стоит Вильде и вглядывается в толпу. За ним видны Подниек с Зетыней.

— Что тут происходит? Кто это говорит?

Но незнакомец исчез так же внезапно, как и появился.

Никто не спешит ответить писарю. Все притихли, будто оглушены громом.

Зетыня шныряет в толпе, выпытывает, но никто ее не слушает. Вслед ей несутся язвительные смешки и едкие словечки. Толстое рябое лицо Зетыни наливается кровью и становится еще круглее.

Подниек тащит Зетыню обратно в канцелярию. Она яростно шипит, белки глаз злобно поблескивают на темно-багровом лице.

Лишь во втором часу дня наконец прибегает посыльный.

— Едут… едут! — словно о пожаре, кричит он, просунув голову в дверь, и тут же на пороге замирает.

Грузно, степенно выходит на крыльцо писарь Вильде.

— Когда они будут входить — снять шапки. И не соваться вперед, пока не позовут. Спросят — отвечать ясно и толково. Не врать, не утаивать. Выкладывать начисто, кто что знает, видел или слышал. Иначе нагайками шкуру спустят. Поняли?

Первыми подкатывают помещичьи сани. Из них выходят ротмистр фон Гаммер и какой-то офицер помоложе. С видимым любопытством и довольно приветливо молодой разглядывает толпу. А фон Гаммер, насупив брови, глядит себе под ноги в снег и делает вид, что не замечает ни обнаженных голов, ни бледных лиц вокруг. Не обращает он внимания и на писаря Вильде, который, кланяясь, суетится у саней и забегает вперед, чтоб проводить господ в канцелярию.

Толпа раздается, образуя широкий проход. Люди лепятся к стенам, как листья, но не сводят глаз с приехавших. Те, кто послабее, уже едва держатся на ногах.

Подъезжают розвальни. Из них выползает чудаковатый пожилой субъект с бритым лицом и торчащими из-под шапки седовато-рыжими космами, в глубоких калошах, с портфелем. Это писарь — он же переводчик отряда. Следуя за начальством, он с подчеркнутым презрением оглядывает оборванную, пахнущую овчиной толпу. До двери не больше десяти шагов, но он спешит поднять облезлый каракулевый воротник. Всю дорогу уши не мерзли, а теперь, как назло, почему-то мерзнут…

В розвальнях на соломе остается Гайлен. Одежда на нем измятая, перепачканная; лицо немытое, серое. Усталый и безучастный, сидит он, сгорбившись, опираясь на руки. Оглядев толпу, он отворачивается. В глазах окружающих Гайлен не видит враждебности, только страх и обреченность.

Двое драгун соскакивают с лошадей. Фуражки лихо сдвинуты набекрень. Похлопывая нагайками по голенищам, хихикая, идут они следом за начальством, по пути нахально пялят глаза на молодых женщин. Остальные — человек тридцать — остаются на дороге. Видно, им не дали никакого приказа, но по собственному почину они окружают здание волостного правления, гарцуют на конях среди толпы, чуть ли не наезжал на людей, щелкают затворами винтовок, размахивают нагайками.

— О господи… — охают перепуганные женщины и, как овцы, жмутся друг к дружке.

Фон Гаммер, войдя в канцелярию, по-прежнему ни на кого не глядит. Заметив зерцало, он снимает фуражку и кладет ее тут же на конец стола. Ежом торчат его коротко остриженные жесткие волосы. Лысина угрожающе багровеет.

Крепко сжатые губы чуть заметно вздрагивают от сдерживаемого гнева. Весь он будто пропитан ядовитой ненавистью и злобой. Так и кажется: если подойти к нему поближе, в глаза брызнет струя едкой желчи. Он распахивает шубу так, что видны приколотые к кителю ордена, и садится в кресло. Молодой офицер устраивается на одном конце стола, а приехавший с ним переводчик — на другом. От всех волос остался у него только пушистый венчик от уха до уха. Гладкий продолговатый череп будто выщипан чьими-то старательными пальцами догола и разукрашен синими и красными прожилками. Он тоже не глядит по сторонам и достает свои бумаги, не обращая ни малейшего внимания на угодливо пододвигаемые Вильде письменные принадлежности. У него с собой ручка и чернила.

Фон Гаммер обрезает ногти маленьким перламутровым перочинным ножичком. Несколько раз он придирчиво рассматривает светлое пятно на стене. Видимо, ищет предлог, чтоб сорвать свой гнев.

Его тонкие губы разжимаются как бы через силу.

— Где у вас портрет государя императора? Почему я не вижу портрета государя императора?

Четверо крестьян мнутся, вздрагивают, будто они виноваты в этом. Вильде изгибается в три погибели.

— Революционеры сняли и уничтожили, ваше высокородие.

— А? — Красные пятна проступают на синеватых щеках ротмистра. — Революционеры!.. Нет никаких революционеров и никакой революции. Зарубите себе на носу! Бунтовщики, хулиганы… сволочь паршивая! Кто здесь осмеливается говорить о революции? А? Кто здесь волостной старшина?

— Я, ваше высокородие… — шепелявит Подниек заплетающимся языком и делает шаг вперед. — А это мои помощники — Сермулис и Гоба…

— Хорош волостной старшина, нечего сказать…

Фон Гаммер мельком бросает на Подниека презрительный взгляд, потом слегка наклоняется к молодому офицеру:

— Взгляните на этого субъекта, Павел Сергеевич. Не похож ли он на битюга — на самого настоящего русского битюга?

Офицер пожимает плечами. Он с трудом стаскивает белые перчатки и с явным любопытством рассматривает Зетыню. Та не в силах спокойно усидеть под взглядами молодого, интересного мужчины. Она жеманится и выпячивает грудь.

— А как твоя фамилия? Под… как? Подниек? Черт бы побрал вас с вашим собачьим языком. Подниек… Слышали вы что-нибудь подобное, Павел Сергеевич?.. Ну-с, волостной старшина, скажи-ка ты мне, кто тут уничтожил портрет его императорского величества? А?

Крупные капли пота катятся у Подниека по лбу и мимо ушей.

— Не могу знать, ваше высокородие. Чужие люди.

— Молчать! — исступленно орет фон Гаммер, и на висках у него надуваются жилы. — Знаю я вас и ваших чужих. Одна банда. Вешать всех — и дело с концом.

— Витол… Витола же ты знаешь! — шепчет Зетыня мужу через всю комнату.

— А это что за баба? — Фон Гаммер делает вид, что только сейчас заметил ее.

— Жена волостного старшины, — поясняет Вильде, бросая на Зетыню свирепые взгляды. Он понимает, что сделал оплошность, оставив ее тут.

— Не она ли настоящий старшина? — насмешливо спрашивает фон Гаммер. — А что говорит баба?

— Она говорит, что Витол. участвовал в уничтожении портрета государя императора. Вам это уже известно. Он сам сознался. Он у нас сидит в подвале, — на ломаном русском языке объясняет переводчик, ни на кого не глядя, и отмечает что-то на бумаге.

Оба драгуна стоят у дверей, уставившись на Зетыню.

— Волостной старшина! — Ротмистр оборачивается к Подниеку. — Ты почему отдал печати и все прочее этому… как его, мерзавца?..

— Гайлену, ваше высокородие. Я не давал. Они у меня насильно забрали. Вызвали сюда и отняли. Еле самого отпустили.

— Что же ему было делать, господа! — не может сдержаться Зетыня, хотя Подниек делает отчаянные знаки, чтоб она молчала. Ей всегда кажется, что муж не расскажет всего, что нужно. — Они как звери дикие набросились на него. Мартынь Робежниек, Гайлен и Зиле — самые главари.

— А? Что говорит эта баба?

— Говорит, что главарями банд были Мартынь Робежниек, Гайлен и Зиле.

— Пойманы они у нас или нет?

— Гайлена мы привезли с собою. Остальных двух еще нет.

Переводчик концом ручки почесывает пушок за ухом,

— Вы мне скажите, где Мартынь Робежниек и Зиле?

Подниеку хочется пожать плечами, но он соображает, что это будет неприлично, и прижимает руки к груди.

— Ей-богу, господа, я не знаю. Люди говорят, что они скрываются тут же в лесах. Сам я не видел.

— В каких лесах? Кто говорит?

Подниек разводит руками и растерянно озирается на своих помощников. Те все теснее жмутся в угол. Ротмистр, очевидно, догадался, о чем говорят.

— От этого олуха толку не добьешься. Пускай входят те. — Он никак не может подобрать достаточно презрительного прозвища.

Драгуны распахивают дверь.

— Входи! — кричат они. Люди идут поодиночке, нехотя, упираясь, будто их гонят на костер. Лица у всех бледные, в глазах застыл страх. Сквозь раскрытую дверь виден посыльный, который, размахивая руками, что-то объясняет людям, тормошит их.

— Скорее там, черти! — шипит ротмистр. При виде толпы худощавое, тщательно выбритое лицо его багровеет. Из-за стекол пенсне зло сверкают глаза.

Жарко натопленная комната вдруг пропахла овчинами и талым снегом. Молодой офицер достает надушенный носовой платок и долго держит у носа. Драгуны придвигаются к самому столу. Они косятся на крестьян, стоящих полукругом, и в ожидании приказаний начальства переминаются с ноги на ногу, сжимая рукоятки привешенных сбоку нагаек. Им без дела как-то не по себе перед этой толпой.

Фон Гаммер поднимается весь красный, потный. Он с трудом дышит через нос и плотно стиснутые зубы. Орден, поблескивая, покачивается на шее. Костлявые узловатые пальцы судорожно хватают край стола.

— Ну… — выдыхает он. Ему самому неприятно, что голос звучит так сдавленно и глухо. Поэтому он вдруг начинает кричать, размахивая руками и откидывая назад голову. — Собачье отродье! Бунтовщики! Крамольники! Вот я вам покажу, сукины дети паршивые! Перепорю всех до одного. Шкуру сдеру с вас, подлецов. В Сибирь загоню разбойников! Десять лет вы у меня в тюрьме вшей кормить будете… — Внезапно он стихает, морщится и наклоняется к сидящему за столом молодому офицеру: — Ух, вонь какая! Что они — нарочно дегтем вымазались?

Тот смущенно улыбается.

— Ну что вы, Карл Альфредович, в самом деле… Разве можно так? Не пересаливайте, пожалуйста…

Лысый писарь пытается переводить все, что говорит ротмистр. Но латышское произношение у него до странности уродливое, исковерканное. Даже русская брань в его переводе звучит совсем непохоже и не производит впечатления. Он подыскивает нужные слова, сам присочиняет по возможности, сбивается и портит все впечатление от речи начальства.

Ротмистр откашливается и перебивает его:

— Вы мне сейчас укажете всех главарей. Всех, кто на митингах говорил, кто возмущал народ, призывал к разбою и грабежу. Всех, кто участвовал в нападении на войска и полицейских чинов… Кто разоружил жандарма и урядника? Кто участвовал в разгроме и поджоге имения господина фон Зигварта-Кобылинского? Кто осмелился коснуться портрета его императорского величества? — Он вдруг снова багровеет пуще прежнего и барабанит кулаками по столу. — Кто устроил крушение поезда и обстрелял эшелон моих солдат?

У обоих драгун лица тоже наливаются кровью, и, сжимая рукоятки нагаек, они тупо таращат глаза на перепуганную, безмолвную толпу.

Все молчат. Наступает такая тишина, что, пробеги по полу мышь, было бы слышно. Лишь где-то сзади, сидя на руках у матери, вдруг залепетал ребенок и потянулся к красному столу. Напрасно женщина в отчаянии силится унять его.

— Выкладывайте, мерзавцы! Оглохли, что ли? — Ротмистр опять наклоняется к молодому офицеру: — Скажите, Павел Сергеевич, что мне делать с этой сволочью? Они будто сговорились. Вся свора — ни звука. Придется позвать ребят, чтоб их, подлецов, нагайками. Авось развяжутся подлые языки.

— Не пересаливайте, Карл Альфредович. Они, видно, просто перепуганы. Вы скорее добром их возьмете, чем строгостью.

— Ах, что вы, Павел Сергеевич! Не любезничать же мне с ними. В бараний рог согну, шкуру спущу…

Он выбегает из-за стола и тычет пальцем почти в лицо низенькому, сухонькому старичку с красными веками, в мокрых, стоптанных постолах.

— Чего молчишь, старая образина? Почему ничего не отвечаешь? Понимаешь ты меня? Понимаешь?

Часто моргая, старичок пятится от него.

— Nesaprotu, kungs.[19]

— Несапроту! — передразнивает его фон Гаммер. — Теперь язык у тебя не поворачивается, старая дубина. Потому что заговорили драгунская нагайка и пуля. А раньше небось разливался не хуже заправского городского оратора. Я заставлю тебя говорить! Да что там говорить — ты у меня запоешь и еще затанцуешь, старый дьявол… — Он пристукивает каблуками, и шпоры позванивают. — Взять его! В подвал!

Драгун выталкивает старика за дверь. Тот взмахивает руками, будто протестуя. Но беззубый рот не повинуется, и старик не может выдавить ни звука. Кругом слышатся приглушенные вздохи и сдерживаемые рыдания.

Ротмистр поворачивается к какому-то подростку. Тот стоит, весь дрожа, бледный, как выбеленный холст. Но в ясных голубых глазах горит такая неистребимая ненависть, что кажется, он не выдержит и вопьется в ротмистра ногтями и зубами.

— Ты чего это, поросенок вонючий! Чего уставился? А? Руки!.. Руки вон из карманов! — Он топает ногой. Осипов, дай ему!

Драгун уже тут. Извиваясь, как змея, нагайка со свистом рассекает воздух и три раза опускается на плечи мальчика в легкой одежонке. Лицо его становится еще белее. Подбородок конвульсивно дергается, глаза закатываются почти под лоб и все-таки неотрывно глядят на ротмистра.

Какая-то женщина, дико вскрикнув, тут же смолкает. Сама ли она притихла или кто-то зажал ей рот?

— Не орать! — Ротмистр грозит кулаком в ее сторону. — Заткни глотку! А то велю выпороть так, что три недели сесть не сможешь. — Он опять обращается к подростку: — Как ты, паршивец, посмел дотронуться до портрета государя императора? Кто тебя научил стрелять в солдат?

— В солдат я не стрелял и до портрета государя императора не дотрагивался. Ничего я не знаю.

Несмотря на волнение и озноб, паренек отвечает на редкость ясно и звонко. Именно эта ясность и отчетливость больше всего задевают ротмистра, словно строгость его теряет из-за этого известную долю внушительности. Ему хочется прикрикнуть, но он сдерживается.

— А! Ничего не знаешь! Посмотрим…

Он еле заметно кивает головой. Драгун хватает подростка за плечо. Тот яростно вырывается, но солдат тычками в спину подталкивает его к двери. Даже драгуну как будто совестно становится пинать тщедушного маленького бунтаря с таким громким и смелым голосом.

Ротмистр с минуту стоит растерянный, не зная, что ему предпринять дальше. Взглянув на толпу, он тут же отворачивает лицо, чтобы не видеть эти искаженные страхом и полные недоумения лица.

— Приведите того — как его…

— Гайлена… — подсказывает плешивый переводчик. Кончиком ручки он почесывает ухо.

Драгун поспешно выходит и через минуту возвращается. За ним два конвоира с винтовками вводят Гайлена.

Фон Гаммер садится.

— А ты укажи мне всех своих соратников… в борьбе за освобождение народа… — Подмигнув молодому офицеру, ротмистр ухмыляется. — Всех, кто принимал участие в выступлениях против законной власти, беспорядках и грабежах. Кто, например, назначил тебя председателем — как его там — распорядительного комитета?

— Меня не назначали. Я был избран на собрании всей волости.

— Ага — собрание. Тем лучше. Кто же именно выбрал тебя?

— Волостной сход — единогласно. Понятно, волостной старшина и жена его были против.

— А, единогласно. Отлично. А ты разве не знал, что никто, кроме законных властей, не имеет права устраивать выборы или назначать? Разве ты не понимал, что такое самоуправство будет строго караться законом.

— Так называемой законной власти в волости не было. Не было больше ни урядника, ни пристава, ни других полицейских. Волостной старшина неделями не показывался в волостном правлении. Кроме того, он и раньше из-за пьянства и лени потерял всякое доверие у людей. Волостного писаря прогнали за взятки, за барское отношение к безземельным крестьянам и неимущим жителям волости. Не стало никакой власти, которая бы заботилась о порядке. Волости угрожала полная анархия, и поэтому я счел возможным принять должность, от которой все равно не мог отказаться, Я сделал все, чтобы устранить анархию и беспорядки.

Вильде будто поджаривают на раскаленных углях. Его белая, холеная физиономия искажена злобой и гневом. Ему так и хочется перебить говорящего, но он не смеет без разрешения.

А Зетыню не удержать, она ни с чем не хочет считаться. Вскочив со стула, она порывисто делает шаг вперед и кричит:

— Не слушайте, господа, что он там поет. Зубы заговаривать он мастер. Это самый главный зачинщик и революционер — с давних пор. И дочь его самая главная социалистка во всей волости — по всем митингам разъезжает, кружки устраивает. Мартынь Робежниек больше в Гайленах живет, чем в своем доме. Все социалисты и лесные братья находят там приют…[20]

— А вот эту бабу и назначить волостным старшиной… — Ротмистр подмигивает молодому офицеру, который крутит на пальце перстень с красным камнем. Потом вновь обращается к Гайлену: — Слышал? Сознаешься или еще упорствовать думаешь? Предупреждаю тебя: чем дольше будешь врать, тем хуже для тебя самого. Расскажешь откровенно, назовешь виновных — авось власти окажут снисхождение.

Гайлен стоит чуть сгорбившись, усталый, к одежде пристали соломинки. Но голову он держит прямо. Во взгляде ни тени страха. Напоминает он человека, который покончил все расчеты с жизнью.

— Мне незачем упорствовать и лгать. Это правда, что я всегда был против несправедливого строя, против остатков средневекового феодализма, которые еще сохранились на этой окраине страны. Против того, что помещики не несут никаких тягот и повинностей, а заставляют крестьян работать на них. Против того, что их егеря со сворой охотничьих собак могут вытаптывать крестьянские поля, а крестьяне и ворону не смеют спугнуть со своей пашни. Я против права помещиков назначать пасторов, держать корчмы и спаивать крестьян. Против того, что только помещики могут строить мельницы и открывать лавки.

— Вы слышите, Павел Сергеевич? Что за народ, а? И вы еще упрекаете меня за излишнюю строгость…

Молодого офицера, очевидно, интересует другое.

— А правду ли говорит он? Действительно ли здесь такие порядки?

— У нас именно такие порядки, господин офицер. Экономическая власть помещиков над латышскими крестьянами безгранична. Да и административная власть по большей части в их руках. К их сословию принадлежат даже самые мелкие административные и судейские чиновники. А те, кто не из их среды, все равно у них на поводу, под их влиянием. Здесь им живется куда привольней и лучше, нежели в каком-нибудь Мекленбурге[21]. Как тут бедному мужику добиться правды и справедливости? И неудивительно, если он восстает против векового угнетения и пытается сбросить ярмо с плеч.

У фон Гаммера что-то застревает в горле. Он давится и, вытаращив глаза, кричит, не глядя на Гайлена:

— Расстрелять такого мало!..

Молодой офицер успокаивающе касается рукава ротмистра. Он не сводит глаз с Гайлена, будто тот ему одному рассказывает.

— Ну, а действительно ли вы, дураки, надеялись своими силами справиться с господами и даже свергнуть существующий строй? Сколько вас тут и что вы можете противопоставить регулярному войску с пулеметами, а если понадобится, и с орудиями?

— Народное восстание, господин офицер, не совершается по точным предварительным расчетам и планам. Оно — как весенние воды, ломает лед, когда наступает срок. Теперь-то, конечно, ясно, что это было безумием и слепотой. Но в этом нас убедили только подвалы замка, нагайки ваши и пули. Двойное безумие потому, что судят нас снова те, на которых мы надеялись найти управу. Вот чем мы озабочены. А о свержении существующего строя вначале никто и не помышлял. Это нам подсказали пришлые люди, по большей части городские. И это, по-моему, тоже безумие. Я всегда был против…

— А что ты делал, чтобы пресечь революционное безумие?

— Все, что было в моих силах. Вы сами видите: что может сделать один человек против всего народа.

Ротмистр кое-как овладел собой и говорит сдержанней:

— Назови местных агитаторов и социалистов. Но, смотри, не врать. У нас и без тебя достаточно сведений. Карлсон, запишите.

— Не трудитесь, господин Карлсон. Я ничего не скажу.

— Что-о? — Фон Гаммер вскакивает и выбегает из-за стола. — Не ска-жешь? Не ска-жешь? Я прикажу дать тебе пятьдесят… дать тебе сто плетей, пока ты у меня не запоешь соловьем.

— Это вы можете. И двести, и триста, и расстрелять вы меня можете. Я ведь в вашей власти. Но я все равно ничего не скажу.

— Слышали, Павел Сергеевич? — Ротмистр беспомощно опускается на стул и так судорожно упирается локтями в стол, что зерцало чуть не падает. Вильде, подскочив, поддерживает его рукой. — И вы еще упрекаете меня в излишней строгости…

— Почему вы так упираетесь? Чистосердечным признанием вы можете значительно смягчить свою участь, — продолжает допрос Павел Сергеевич.

— Что касается меня лично, то я ничего не отрицаю. Но я не хочу, чтоб за мою жизнь другие платили кровью. Моя участь мне ясна. Никакой милости у наших судей я не прошу. Но мне не станет легче, если из-за меня будут пытать и расстреливать других.

— Вы все-таки подумайте…

— Я давно все обдумал.

— Однако почему вы так упорствуете? Отчего вам не рассказать то, что нам все равно известно? Вы весьма облегчили бы свою участь, а мы получили бы более точную картину всего совершившегося.

— Как будто вы пришли сюда, чтоб составить себе какую-то там картину! Вам поручено бросать в тюрьму, сечь, расстреливать, вешать — мстить за пострадавших помещиков. У вас и так достаточно шпионов. Я не предатель, и этого от меня не ждите. Я отвечаю за свои поступки. До других мне нет никакого дела.

Фон Гаммера, очевидно, выводит из себя вежливый, почти любезный тон, каким молодой офицер допрашивает Гайлена. Он нетерпеливо моргает глазами и пожимает плечами. Его задевает спокойствие и уверенность Гайлена. Тем более что все это нарушает тот жесткий метод, каким он решил действовать здесь.

Ротмистр выпрямляется и сжимает кулаки.

— Мне некогда тут с вами канителиться. Зарубите себе на носу, что я сейчас скажу. Во-первых, всякие сходки и сборища, где бы то ни было, запрещаются. Тот, кто узнает о таковых или о намерении устроить таковые, обязан немедленно донести мне или ближайшему посту. Укрыватели будут караться наравне с виновными. Во-вторых, за всякое сопротивление воинским чинам, за попытку к бегству, за порчу телеграфных и телефонных проводов, за всякое нарушение установленного порядка виновные будут немедленно расстреляны. В-третьих, все, у кого имеются вещи, награбленные в имении господина фон Зигварта-Кобылинского, должны возвратить таковые в трехдневный срок. В тот же срок должна быть внесена причитающаяся господину фон Зигварту-Кобылинскому арендная плата всеми, кто, по наущению агитаторов или под угрозой бандитов-социалистов, с преступным умыслом пропустили установленный для этого срок. В-четвертых, в тот же срок должно быть сдано всякое оружие, как холодное, так и огнестрельное, а по истечении этого срока всякий, у кого обнаружат таковое, будет расстрелян на месте. В-пятых, все должны помнить, что навсегда прошло время всяких освобождений и революций, что отныне всем управляет твердая законная власть военного времени, высшим представителем которой на месте являюсь я. Все местные учреждения будут работать под моим личным надзором, и за всякое неповиновение моим или их постановлениям и распоряжениям виновные понесут немедленную и строгую кару.

Лохматый по мере сил переводит, приплетая от себя всяческие бранные и грубые слова. «Свиньи», «собаки», «воры» с особенным смаком слетают с его языка и сыплются на головы слушателей.

— Отныне прямым вашим начальством будет волостной старшина… — Он опять позабыл фамилию. Карлсон прерывает переводимую фразу и угодливо подсказывает: «Подниек» —…Подниек и волостной писарь — а… господин Вильде…

Вильде выпячивает грудь и исподлобья поглядывает на толпу.

— За малейшее неповиновение или возражение им буду пороть, сажать в подвал, отдавать под суд. Как собак прикажу расстрелять всех, кто… всех… — Поперхнувшись, ротмистр весь багровеет, и глаза становятся красными, как у плотвы. Он пытается откашляться и топает ногами, звеня шпорами. От резких движений пенсне слетает с носа и прыгает на шнурке по груди.

— Вон, подлецы, мерзавцы… чертово отродье! Вон!

И люди шарахаются к дверям, валясь друг на друга, как полегшие от бури стебли конопли.

Младенец на руках у матери все время тянется к грозному барину. Его улыбающееся личико и голубые глаза полны живого интереса к каждому движению ротмистра, и когда мать, крадучись вдоль стены, словно зверь мимо угрожающе поднятой дубинки, оказывается напротив ротмистра, малыш всем телом подается в ту сторону, чуть ли не вырываясь из рук матери. Пухлые ручонки тянутся к сверкающе белым с полосками погонам подвижного господина, личико расплывается в улыбке.

— Э-э… — ликует он звонким голоском.

Перепуганная мать свободной рукой прижимает его покрепче к груди, накрывает уголком платка. Но и под ним еще слышен смех и непростительно насмешливое фырканье.

Кулаки фон Гаммера опускаются. Он начинает ловить подпрыгивающее пенсне. Но тут опять беда. Шнурок как-то развязался, и пенсне падает на пол. Одно стеклышко, выскочив из золотой оправы, кружась, катится по мокрому полу.

Подниек и Зетыня, оба помощника волостного старшины и господин Вильде — все как ошалелые бросаются ловить стеклышко…

…Неделями тянется пасмурная, ветреная погода. Низкие свинцовые тучи порой начинают ронять мелкие снежинки. Но тут ветер крепчает, злится, подхватывает сразу то, что еще не успело выпасть из нависших лохмотьев туч, и гонит над лесами и усадьбами куда-то на край неба. Иссиня-черный, набухший горизонт со всех сторон опоясывает землю, словно крепостной вал. Однообразной чередой проходит день за днем. Без солнца, блекло-серые, мрачные дни. По вечерам кажется, что сумерки наваливаются сразу со всех четырех сторон. Тучи сгущаются и нависают над самой землей. Дома с запорошенными соломенными крышами жмутся к пригоркам или ежатся среди оголенных кленов и ясеней. Блеснет на миг красный огонек в окне и погаснет. Ветер со свистом проносится по голым ветвям кленов и ясеней, скрипя раскачивает колодезные журавли. Собаки попрятались в пунях или забрались под копны сена. Нигде не слышно лая.

По ночам земля кажется вымершей. Ни звука, ни души, ни единой звезды на небе. Если случайно и проглянет какая-нибудь сквозь прореху в холодном небосводе — она тут же поспешно прячется, меркнет, как ясный глаз, которому нестерпимо стало глядеть на мертвенную мерзлость земли.

Но иной раз нарушается покой этих студеных, мертвых ночей.

Стоит усадебка, прильнув к пригорку. Укутанные инеем соломенные крыши только изредка можно отличить от снежного покрова земли. Покачиваясь, шумят над ними голые сучья деревьев.

И вдруг из-за глинистого пригорка по узкому проселку приближаются какие-то странные гусеницы — одна, две… целая вереница. Из-за кустов выползают еще три-четыре таких же. И со стороны леса тоже. Звон, лязг, фырканье и приглушенные отрывистые выкрики слышатся в ночной тишине. Людские голоса и конский топот заглушают шелест деревьев и жалобный скрип колодезного журавля.

Сильные, резкие удары сотрясают запертую дверь дома. Раздается зычный оклик. В окошке мелькает свет, и внутри появляется нервно суетящаяся фигура человека в нижнем белье. За ней другая, третья… Раздетые женщины, оторопев, набрасывают на себя первую попавшуюся одежду, мужчины под кроватью ищут сапоги. Дети плачут…

Через минуту в комнату вваливаются вооруженные люди. Угрозы, грубая брань, похабные шутки. Перепуганные мужчины что-то бормочут, женщины плачут и о чем-то умоляют, дети визжат, не поддаваясь никаким уговорам. С грохотом опрокидываются стулья, с треском отваливаются дверцы шкафов. Пришедшие перебирают и разматывают белые и серые куски домотканого холста и сукна, нескромно рассматривают на свет женское белье. Книги с полки падают на пол, и вырванные листы разлетаются по комнате.

Взломаны двери, сорваны засовы с клети, хлева и гумна. Вооруженные люди носятся по двору, заглядывают во все углы. Штыки с хрустом вонзаются в соломенные крыши и щели в стенах. Гремят приклады и шашки, звякают шпоры и пряжки ремней. Мычит скот, напуганный внезапным светом фонарей среди ночи. Залаявшая вблизи собака с визгом кидается прочь. И еще долго с опушки леса доносится ее вой.

На дворе полуодетый мужичок запрягает коня. Вооруженные люди все время выскакивают из комнат, из амбаров и бросают что-то на розвальни. Из дому доносится плач женщин и детей.

От грозных окриков плач на мгновение стихает, но затем раздается еще громче.

Полчаса спустя гусеницы уползают обратно вниз по дороге. В середине — розвальни с низкорослой лохматой лошаденкой. На передке понуро сидит возница в полушубке и постолах. За ним на соломе двое со связанными руками и поникшими головами. С обеих сторон на них грозно уставились дула винтовок с надетыми штыками.

Все двери остались распахнутыми. Хрипло мычат коровы. Собака, вернувшись, с лаем обегает усадьбу, боясь приблизиться к дому. Она принюхивается к следам на дороге. Потом останавливается и, глядя в сторону большака, снова начинает выть.

На столе тускло горит лампочка. На кроватях и на лавках сгорбленные женские фигуры. Какой-то светлый комок шевелится у стены прямо на полу.

Посередине двора едва мерцает брошенный в сугроб закоптевший фонарь. Узкая, бледная полоска света тянется от него до темной пасти раскрытых дверей дома. Освещенная слабым светом фонаря, на пороге появляется полуодетая женщина. Окинув взглядом пустой двор, она хватается руками за голову и бросается во тьму — как пловец в омут. Слышны нечеловеческие, душераздирающие крики. Женщина, извиваясь, катается на снегу и воет — протяжно, надсадно, — совсем как собака там, у дороги…

Занимается серо-зеленый ветреный день. Дороги пусты, словно вымершие. Изредка проедет какой-нибудь подводчик, возвращаясь домой. Лохматая лошадка еле плетется по завьюженной дороге. Возница, сгорбившись, дремлет, зажав меж колен запрятанные в рукавицы руки.

Грубый окрик заставляет его очнуться. Подхватив вожжи, он сворачивает лошадь прямо в канаву. Одной рукой он придерживает накренившиеся сани, а другой сдирает шапку с головы и моргает вытаращенными от страха глазами.

Отряд драгун, гогоча и размахивая нагайками, проезжает мимо. На трех дровнях связанные арестанты — несколько мужчин и две женщины. Они лежат, как поленья, наваленные друг на друга. Один бледен как полотно. У другого кровавый шрам на лбу, у третьего синяки под глазами. Четвертый, скорчившись, онемевшими губами сплевывает кровь на солому и тут же падает в нее лицом…

С шумом и гиканьем скачут драгуны к имению. Мужичок, кое-как выбравшись из канавы, озираясь, гонит лошаденку вовсю. И руки как будто не зябнут, и ветер не лезет за воротник.

Около полудня из лесу на дорогу выезжает небольшая группа. Впереди двое связанных парней с посиневшими, отмороженными руками, заиндевелыми бровями и ледяными сосульками на усах. Утереться они не могут. Сзади, в нескольких шагах от них, по избитому копытами снегу на дороге бредет девушка в ситцевом платке и до колен мокрой от снега юбке. Драгунам уже надоело издеваться над ними. Поеживаясь в своих полушубках, перебрасываясь короткими фразами, угрюмые и усталые, сидят они на конях. Люди, которых они, как скотину, гонят на убой, вызывают у них отвращение.

Арестованных везут на розвальнях или ведут связанными. Вот тащат кого-то, привязанного к седлу, замерзшего, избитого, потерявшего человеческий облик. Все зависит от конвоиров. В трезвом состоянии они при всей своей злобе не совсем забывают, что ведут человека. Когда первая вспышка гнева проходит и рука устает от нагайки, они дают им плестись спокойно. Но пьяные они не унимаются всю дорогу. Без устали сквернословят и хлещут нагайками. Хорошо тому, у кого еще не пропал голос и сердце позволяет хоть потихоньку вскрикивать. Стоны будто ласкают слух блюстителей порядка, и их нагайки опускаются реже, мягче. Того, кто тверд как кремень и шагает со стиснутыми зубами, стегают всю дорогу. Чем упорнее молчит арестованный, тем пуще распаляется гнев конвоиров. Нагайки неумолимо свистят в воздухе. Когда у одного устает рука, он придерживает коня и уступает место другому. Чередуются аккуратно, чтобы каждый мог принять участие в этом развлечении, которое они считают самой важной и необходимой служебной обязанностью. Там, где прошел отряд, позади остаются на взрыхленном снегу темные пятна крови. Крупные, расплывшиеся капли, а то и лужица — от выбитых зубов или от сильного удара по незащищенному телу.

Собаки, принюхиваясь, бегают по дорогам, но как бы стыдятся лизать человеческую кровь. Сядут на пригорке и, подняв обындевевшие морды к хмурому небу, воют протяжно, жутко.

По вечерам, когда плотно сгущается тьма, где-нибудь за лесом вспыхивает зарево. Оно взвивается, разгораясь все ярче. Сквозь просеку видны белые языки пламени и брызжущие во все стороны искры. Небо над головой, весь снежный простор с кучками голых кленов и ясеней и запорошенными соломенными крышами — все утопает в жутком, кроваво-красном, полыхающем зареве.

То тут, то там можно заметить человека, который прислонился к изгороди или косяку дома. Он стоит неподвижно, как пень, устремив кверху безумно расширенные глаза. Вороны, поднявшись над рощей, оторопело, без единого крика, кружатся в воздухе. Только тяжелые, свистящие взмахи их крыльев слышатся в этой могильно-тихой, багровой ночи.

10

На берегу Даугавы высятся пустые, обгоревшие стены замка Зигварта-Кобылинского.

В обоих этажах ни одного целого окна. Хлопает на ветру распахнутая створка обгорелой рамы. Как затекший, померкший глаз, торчит в верхнем углу закопченное стекло. От всех окон по белой стене черными полосами тянется копоть. В тех комнатах, где было больше мебели и всяких вещей, огонь бушевал сильнее и из окон валили густые клубы дыма. Черепичная крыша потрескалась. Башенки на углах торчат, как черные вороньи клювы.

На мощеной площадке перед замком, на сбегающих к Даугаве заросших дорожках парка — повсюду валяются обломки мебели, разбитая посуда и тряпье. Гипсовые и мраморные статуи опрокинуты и разбиты. Железные скамейки сада с зелеными спинками заброшены в кусты или в зацементированный бассейн, где посередине стоит покрытая слоем зеленой плесени, обмотанная соломой бронзовая фигура нимфы… Все разрушено, разорено. На краю площадки, уткнувшись головой в кусты, лежит ничком мраморный амур с пухлыми ляжками. Он будто оплакивает то, что кто-то посмел посягнуть на столь изумительные культурные ценности.

Подвалы замка забыли разрушить. А быть может, не успели. Если повернуть за угол и со стороны кухни взобраться по склону к пристроенному флигелю, то рядом с ним можно увидеть окованную железом низкую дверь, будто вросшую до половины в землю. Четыре ступеньки из тесаного камня ведут вниз. Спустившись по ним, дверь можно отомкнуть и отворить.

За наружной дверью узкие сенцы. Напротив вход в небольшое, темное помещение без окон. Другая дверь, направо, ведет в большой сводчатый подвал, состоящий из двух комнат, соединенных аркой. В первой комнате два окна едва достигают поверхности земли. Во второй — одно окно. Снаружи над окнами — вделанные в ниши узорчатые железные решетки, выкрашенные в белый цвет.

Сюда брошены выловленные в окрестностях революционеры. Только мужчины. Женщин поместили в какой-то уцелевшей комнате второго этажа, где окна крест-накрест заколочены досками и свет проникает только сквозь узенькие щели.

В передней части подвала человек пятьдесят — шестьдесят. В задней — поменьше: помещение не так велико, да и валяются там прямо на полу избитые, замученные люди, которые не в состоянии держаться на ногах, им нужно больше места. На весь подвал — только одна длинная, узкая скамья. На ней тесно уселись узники. Многие сидят вдоль стен, на полу, обхватив руками согнутые ноги и уткнув подбородок в колени. Некоторые стоят группами и поодиночке посреди подвала. Разговаривают вполголоса, а все-таки кажется, что в переполненном низком помещении шумно. Стоит, однако, хоть на мгновение всем умолкнуть, как из глубины подвала доносятся стоны и приглушенные рыдания. Оттуда тянет удушливым запахом гноящихся ран и нечистот.

Разбитые окна небрежно и наспех заколочены досками. Студеный воздух снаружи паром валит в нетопленное помещение и, смешиваясь с дыханием и потом десятков людей, становится еще тяжелее и гуще. Подвал от сводов до цементного пола заволокло белым паром. Люди в нем как в тумане. Тем, кто сидит у противоположной стены, окно кажется белесым пятном.

Одеты все по-зимнему, в шапках. Все время приходится шевелиться, чтобы хоть немного согреться. Холодно, невыносимо холодно днем и особенно ночью. Нестерпимо мерзнут раненые, избитые и покалеченные, у которых нечем укрыться. Им не под силу шевельнуться, чтобы хоть как-нибудь согреться. В окна беспрерывно дует. Цементный пол холодный, как лед. Многие, лежа здесь, отморозили себе уши и пальцы ног. Мороз острым когтем царапает свежие, кровавые раны, ни на миг не дает забыться.

Вчера тут умер один — Погуль, батрак из имения. На него донесли, будто он водил поджигателей по замку. К тому же у него нашли две уздечки из конюшни имения. Арестовали его в воскресенье вечером, когда драгуны были вдрызг пьяные. Избили его до бесчувствия. Первую ночь он стонал напролет, жалуясь на боль в боку, — должно быть, ему прикладом сломали ребро. На другой день его поволокли пороть на выгоревшую кухню, неподалеку от подвала. Порол его известный жестокостью Осипов, да еще в присутствии барона. Принесли Погуля на руках и, как заживо освежеванное животное, кинули на пол. Наверное, внутри все отбили. Он потерял сознание, его рвало кровью… Он весь кровоточил, уйма крови оказалась в этом худом, низкорослом человеке. Скончался он только на третий день. Еще и теперь там, где он лежал, пол и стена бурые.

Позавчера умер испольщик пасторской мызы Вимба. Один из первых арестованных, он дольше всех пролежал в подвале. По дороге его не так сильно избивали. Но то ли простудился Вимба в легкой куртке, или другая болезнь пристала, только он все чахнул-чахнул, пока не скончался. Днем лежал тихо, не стонал, не говорил ни слова, как безумный глядя в одну точку на сводах. А по ночам бредил и кричал страшным голосом, словно ему мерещилось что-то ужасное…

Кажется, сама смерть не так пугает заключенных, как эти несмолкаемые стоны и крики, заскорузлые от крови рубахи и гноящиеся, зловонные, не заживающие на холоде раны. И еще постоянное ожидание, неведение — чей черед, кого поволокут на кухню. Люди эти уже больше не похожи на людей. Лица серые, обросшие густой щетиной, глаза лихорадочно блестят, а движения будто скованы морозом.

Кое-кто уже не в своем уме. С утра до вечера сидит, скорчившись, где-нибудь в сторонке. Не чувствует ни холода, ни голода, не замечает, когда ему наступают на ноги или толкают в бок. Замерзшие, нетронутые куски хлеба валяются на подоконниках. В подвалах замка и есть-то не хочется. Кружку кипятку по утрам каждый выпивает с жадностью, а хлеб валяется вокруг, надкусанный или совсем нетронутый.

Гайлен и Сниедзе — паренек, арестованный на сходке в волостном правлении, — целые дни возятся с больными. Гайлен взял на себя роль фельдшера и по очереди обходит всех стонущих и охающих. Чем уж тут поможешь — но он знает, что больному легче, если кто-нибудь посидит с ним минутку, выслушает его жалобы. Примостившись возле лежащего на полу, Гайлен оставшейся в кружке теплой водой обмывает раны и перевязывает какой-нибудь тряпицей. У них со Сниедзе от рубашек остались одни рукава да воротники. Носовые платки, подкладки от пиджаков — все порвано на бинты.

Но больше, чем водой и перевязкой, Гайлен облегчает страдания больных теплым словом, сердечным участием. Его бодрый тон подкрепляет лучше, нежели тот кусочек свежего хлеба, который он урывает от своей порции. Для каждого у него нужное слово, ласковая улыбка. О себе, о своей участи он, кажется, позабыл совсем.

— Отойди от окна! — раздается снаружи резкий окрик часового.

Те, кто поближе к окну, отскакивают, будто их отдернули. Вчера часовой стрелял в окно — хорошо, что ни в кого не попал. Еще и сейчас в стене, почти у самого пола, виднеется дырка от пули.

Минут через пять открываются наружные двери. В подвале наступает тишина. Смолкают даже раненые. Только кто-то накрытый с головой пальто, в полузабытьи, глухо стонет, будто из-под земли.

— Гайлен — в канцелярию!

Остальные пугаются больше, чем сам Гайлен. У него неизвестно почему предчувствие, что надолго его здесь не оставят. Он твердо знает, что уже не вернется сюда, и готов ко всему. Все его имущество при нем. Он не прощается. Только пристально оглядывает всех и выходит.

На дворе синеют сумерки. Но привыкшего в подвале к полумраку и туману даже этот свет слепит. Глаза у Гайлена слезятся. Он примечает, что высокого, здоровенного караульного сменяет молоденький парнишка, очень похожий на Сниедзе. Впрочем, какое ему теперь до этого дело.

У дома управляющего стоят сани. Вокруг них шестеро верховых драгун. «Повезут, — мелькает у Гайлена в уме. — Через лесок, и там, — при попытке к бегству…» Что-то горячее ударяет в голову. Уходит из-под ног земля, кружатся перед глазами постройки, деревья, люди. Он берет себя в руки. Разве он уже не приготовился ко всему и не покончил счеты с жизнью? Неужели в последнюю минуту на радость палачам он потеряет самообладание?

Гайлен снова спокойно стоит и ждет.

Ждать приходится долго. Ноги зябнут, и ветер обжигает уши. Но нельзя ни шевельнуться, ни потоптаться на месте. Драгуны, видно, совсем перепились. Но кое-как еще держатся в седле. У всех багровые опухшие лица. Они громко разговаривают, смеются, курят, пришпоривают и горячат нагайками лошадей.

Наконец выходит коренастый офицер. На нем полушубок с белым воротником и рейтузы, обшитые кожей. Он такой же багровый, как и солдаты. Взглянув на Гайлена, офицер тут же отворачивается и поспешно садится на коня. За ним выходит барон. Потухший мокрый огрызок сигары повис в уголке рта. Барон в коротком полушубке с двумя большими пуговицами сзади. На ногах желтые, туго облегающие тощие икры, доверху зашнурованные башмаки. Он путается в стременах и никак не может вскарабкаться на подведенного драгуном танцующего коня. Взобравшись наконец, он изо всех сил натягивает повод, так что конь становится на дыбы и серая взятая у кого-то мохнатая папаха чуть не сваливается у него с затылка.

— Залезай, скотина! — орет он на Гайлена. Лошади шарахаются в сторону.

Куда ж его везут? — удивляется Гайлен, когда сани с большака сворачивают на проселок к усадьбе Подниека. Расстрелять ведь можно и тут, в лесочке, не доезжая станции. А ведь если кого-нибудь собираются прикончить при попытке к бегству, офицер ни к чему. Расправу поручают одним драгунам.

Вдруг сердце его начинает учащенно биться. В Гайлены, в его же усадьбу… Как это раньше не пришло ему в голову. Страшнее всего то, к чему не готов. Неожиданность будоражит, подхлестывает онемевшие чувства, терзает нервы.

Жалобно, будто умоляя, поглядывает он на своих конвоиров. Те хохочут и хлопают нагайками, видимо заранее радуясь предстоящему развлечению.

Барон с двумя драгунами ускакал вперед. Солдаты горланят, покачиваясь и ерзая в седлах. Комья снега из-под копыт так и свистят, пролетая над головами скачущих сзади.

На дворе, вылезая из саней, Гайлен видит, что его единственная старая работница и жилец с женой выносят из дому свои пожитки.

Тут же в садике они сваливают их в кучу. Более громоздкие вещи выбрасывают в окна и волокут по земле; дотащат до порога, оставят там и спешат обратно, очевидно вспомнив о чем-то более важном. Дети жильца, прижавшись к дверям, широко раскрытыми глазами смотрят на вооруженных людей, которые бегают по двору, горланят и распахивают все двери.

Гайлен стоит, прислонившись к забору, и глядит.

Работница мечется, как дикая кошка. Она норовит подойти поговорить с хозяином, но солдат грубо отгоняет ее. Тогда она снова бежит в дом и выносит свое добро — все до последней тряпки. Гайлен видит, как она вытаскивает и его одежду.

Он хочет подать знак, что это уже ни к чему, но старуха не оборачивается в его сторону.

Жилец с женой потащили пустой коричневый шкаф до дверей, а дальше он не пролезает. Жилец ругается, жена его плачет. Барон, помахивая плеткой и насвистывая, ходит вокруг. Коренастый офицер, усевшись на изгороди, курит папиросу и нетерпеливо постукивает каблуком о жерди. Все это уже надоело и ему, и барону, и солдатам. Быстро темнеет, а в темноте сидеть скучно.

Но вот от угла дома с наветренной стороны заалело какое-то пятно. То вспыхнет, то потускнеет, будто пропадает. Потом вновь разгорается и уже не гаснет. Яркий, искристый огонь радует драгун.

Из-под карниза раздается громкое жужжание — словно завертели огромное веретено… Неожиданный порыв ветра свивает языки пламени в один сноп и катит его наискосок по кровле. Сухая гонтовая крыша вмиг вспыхивает до самой трубы. Первая жаркая волна слизывает покрытие, и там, где огонь расступается, видны белые горящие брусья с раскаленными шляпками гвоздей. Стропила в углу уже рухнули. Искры вихрем взвиваются в воздух и падают на еще уцелевшую часть крыши. Теперь все уже объято пламенем. Красные волны, все нарастая, с треском и воем перекатываются и высоко вздымаются возле дымовых труб. С чердака, где были сложены сухие доски, старое тряпье и мотки льняной пряжи, валит черный, как смола, дым и чертит темные полосы на красном пламени. Тучи черного дыма еле заметны на темном фоне неба. Чад от горящего дерева, крашеной мебели и одежды теснит дыхание.

Каждую минуту что-нибудь с грохотом ломается и валится вниз. Вихри добела раскаленных искр кружат по ветру над яблоневым садом. Словно бабочки — большие и маленькие, красные, белые, полосатые, — они проносятся меж голых деревьев, садятся на ветки, катятся по снежному насту или вдруг, поднимаясь высоко-высоко, исчезают в облаках темно-серого дыма. Изо всех окон брызжут огненные струи. Застрявший в дверях шкаф горит, как охапка сухой соломы.

Вокруг треск и шуршание, будто разом ломают миллионы огромных щепок. Весь этот шум заглушает странное, зловещее, голодное завывание. Под окнами в саду клен и четыре ветвистые низкорослые яблони сперва становятся с одной стороны черными, потом краснеют, и немного погодя все ветви и сучья уже торчат истлевшие; подламываясь и дымясь, они падают на грязный, усыпанный черными и красными углями снег.

Жара на дворе становится невыносимой. Солдаты отвязывают нетерпеливо роющих землю лошадей, отводят их подальше и привязывают к садовой изгороди. Гайлен с конвоиром тоже переходят туда. Снег стал мягким, липким. Ноги погружаются по колено. Кажется, три версты прошел он, пока пересек двор.

Весь мокрый, словно его окатили водой, стоит Гайлен, прислонившись к изгороди, и глядит на огонь. Неистово полыхают красные волны пламени в клубах черного дыма. Резкий северный ветер сдувает со лба росинки пота. Ледяная дрожь пробегает по телу. А внутри все горит. Во рту пересохло, будто выжжено. Язык одеревенел и прилип к гортани. Хочется пить. Острые иглы колют горло и грудь. Но ему не приходит в голову нагнуться, схватить комок снега и впиться в него лязгающими зубами.

Повернув голову в сторону, он видит, как причудливые голубоватые тени яблонь пляшут на кроваво-красном снегу. Яблонька Зельмы, точно отстраняясь от огня, горбится, а через нее беспрестанно перекатываются клубы багрового дыма от последнего, еще уцелевшего угла дома. Там на шесте все еще держится круглый скворечник с покатой крышей и жердочкой под летком. Вот бечевка перегорела, и скворечник падает на отброшенные огнем, дымящиеся головешки.

Драгуны устали от ходьбы по двору, разомлели от приятного тепла. Ветер усилился и гонит огонь и дым по земле через сад в сторону леса. Если стать спиной к горящему дому, как тот коренастый офицер с папиросой в зубах, можно вдоволь погреться.

Барон никак не угомонится. Его тянет к пожарищу. Приблизившись к огню, упершись руками в бока и задрав голову, он не сводит глаз с голых труб, которые становятся как будто все длиннее и длиннее. Лицо у него темно-коричневое, как у индейца. Желтый нос похож на куриный клюв. На темно-коричневом лице с прищуренными глазами, во всей его сухопарой фигуре на тонких ножках с согнутыми коленями такое сладчайшее блаженство, что кажется, он не выдержит — бросится в огонь, как моль, летящая осенью в открытое окно на лампу или свечу.

Трое, взрослых с двумя притихшими, перепуганными детьми возятся подле клети. Пыля, падают на снег мешки с мукой. Рядом валяются попарно связанные куски копченого мяса, совки и другая деревянная утварь, какие-то части ткацкого станка, горшки с топленым салом, порожние мешки, корзины с шерстью, небеленый холст, связки трепленого льна. Лишь немногое успевают они вынести — огонь уже подбирается к крыше амбара. Ветер гонит его через выброшенный скарб прямо к хлеву — шагах в двадцати. От жары соломенная крыша и здесь уже стаяла и высохла. Пахнет нагретым сеном и клевером. Снаружи повсюду раскидана солома и сенная труха. Достаточно одной горящей щепки, одной искры, чтобы вся постройка занялась.

Коровы в хлеву давно уже мычат. Лошади в страхе ржут и бьют копытами землю, истошно визжат свиньи, а овцы блеют дрожащими голосами. Из хлева несется такой адский вой, что привязанные на дворе драгунские лошади беспокойно дергаются. Те трое бросают теперь клеть и бегут спасать скотину.

Через несколько минут двор между двумя огромными пожарищами полон скота. Перепуганные пламенем, клубами черного дыма и всей этой трескотней, лошади, с взъерошенными гривами, распущенными хвостами и косящими от испуга глазами, вздымаются на дыбы, фыркают и пускаются вскачь по полю, высоко подбрасывая копытами снег. Остальная скотина, как одурелая, мечется между горящими постройками, не находя выхода.

Грузные стельные коровы жмутся одна подле другой и пятятся назад к хлеву. Телята мычат и, дрожа, льнут к коровам, свиньи с визгом зарываются в солому. Овцы тесной кучкой носятся то в одну, то в другую сторону.

Крыша хлева уже пылает. Почти одновременно с нею загораются два маленьких хлевушка и каретный сарай. Пламя от клети нависает над всеми остальными постройками. Ничего уже не разобрать в этом море пламени.

Трое людей в отчаянии суетятся вокруг скотины, пытаясь отогнать ее от огня. Но сами они перепуганы и растеряны не меньше тех, кого спасают. Один гонит в одну сторону, а другой, глядишь, ему навстречу. До смерти усталые, потные, распаренные и закопченные, мечутся они по двору без толку.

Горящий гонт и куски соломы летают по воздуху. На овцах тлеет шерсть. Повсюду нестерпимый запах гари. Наконец-то и драгуны решают помочь. Резкими ударами нагаек им удается отогнать скот от хлева. Мелкий скот по привычке бежит за крупным. Только курчавый белый ягненок, отбившись от стада, несется обратно в хлев. И тогда крупная, сытая матка бросает стадо и скачет за ним. Ворох горящей соломы падает с крыши и загораживает проход. Вдруг вспыхивает вся стена. Люди, прикрывая ладонями глаза, инстинктивно отскакивают. Скот с ревом и мычанием бродит по саду, перепрыгивает через изгороди и проваливается в сугробы. Мимо пылающего хлева из стороны в сторону мечется, блея, второй курчавый ягненок — так близко к огню, что шерсть его дымится и на глазах становится коричневой.

— Вот глупая скотина… — говорит офицер, сплевывая.

— Нагайкой бы его!

Гайлен смотрит, не сводя глаз. Порой яркий свет слепит, и он ничего не видит. Кажется, целый час прошел во сне или забытьи. Но когда зрение возвращается к нему — пламя лижет все тот же венец, а ягненок, так же блея и дымясь, шныряет из стороны в сторону мимо хлева.

Огонь охватывает весь низ — три желтых венца, которые подвели прошлой осенью невесть зачем. Гайлен вспоминает: когда он просверливал в углу отверстие в бревне, у него застрял и сломался бурав. А на том конце, отесывая сучковатое бревно, он рассек носок сапога… Куда бы он ни глянул — на дом, на клеть или сарай, на маленькие хлевушки или в сад, — отовсюду набегают воспоминания о сделанном, виденном, пережитом. За долгие годы он со всем тут сжился и сросся. И чудится ему, будто горит не вокруг него, а в его мозгу. И все это бред, от которого ничего не останется, стоит только очнуться.

Гайлен не замечает, что он привалился к забору и теперь съезжает все ниже. Его трясет. Часовой, наклонившись, заглядывает ему в лицо.

— Что, хозяин? Поди, жалко?..

Хмель, очевидно, сошел, и в глазах солдата нет злобы, а в голосе даже проскальзывает нотка сочувствия.

Гайлен и этого не замечает. Неожиданное обращение лишь возвращает его к действительности. Он берет себя в руки и выпрямляется. Не доставит он им этой радости — видеть его беспомощным, разбитым.

На сердце неиссякаемая боль. В ушах еще слышится вой прожорливого пламени и рев скота. А он стоит, упрямо сжав губы, с жуткой усмешкой на лице.

Офицер, покачивая бедрами, проходит мимо и одним глазом косится на него.

— Ну, хозяин… — не останавливаясь, заговаривает он, точь-в-точь как тот солдат. — Как вам нравится эта картинка?

Гайлен любезно кивает головой:

— Хорошо ли погрелись, ваше высокородие?

Офицер, замедляя шаг, оборачивается, чтобы прикрикнуть на него. По глубоким морщинам на лбу и синеватым кругам под глазами можно прочесть сквозь вымученную улыбку на лице Гайлена все, что он пережил за эти часы. Это уже не тот человек, которого везли сюда. На десять лет состарился, виски поседели.

Офицеру становится не по себе.

— Видите, чего вы добились своим безумием. Вы думаете, нам приятно жечь и разрушать. Но если вас иначе не образумишь.

— А вы не стесняйтесь, жгите, — улыбается Гайлен, и улыбка эта способна пронять даже камень. — Придет время, мы соберем эти угольки. Если не мы, то наши дети.

Офицер на мгновение застывает. Очевидно, он ничего не понимает и, пожав плечами, отходит.

— Чудной народ, черт его побери…

Солдаты устали. Им надоело бегать и орать во всю глотку, чтобы сквозь шум пожара и рев скота услышать друг друга. Они собираются возле коней, вытирая вспотевшие лбы. Став в кружок, разговаривают с офицером.

«Вот сейчас… — думает Гайлен. — Усадьбу сожгли, а теперь самого… как обычно». При всем его самообладании и закаленной воле мороз пробегает по спине. Как цепок и живуч инстинкт самосохранения!

— Лезь в сани, скотина! — гаркает барон. Он взгромоздился на коня и размахивает плеткой над головой Гайлена.

Уезжают.

Шум пожара постепенно отдаляется. Странная, мертвая тишина окружает их в поле. По снегу еще пляшут багряные пятна. Кустарник и одинокая береза бросают на дорогу причудливые фиолетовые тени. Опушка леса кажется невиданно коричневой. И повсюду вокруг еще трепещут розовые отблески.

Поравнявшись с усадьбой Подниека, они замечают, что несколько человек бегут вдоль забора и исчезают в открытых дверях дома. Выходили любоваться на необыкновенное зрелище.

Алый отсвет все еще мелькает на снегу, отражаясь на низких, темных, сгрудившихся облаках. Шум пожара уже почти не слышен. Но у Гайлена все еще в ушах гудит, а перед глазами кошмарное видение пережитого, которое так и останется навсегда в памяти, как высеченное на камне.

Конвоиры разделяются. Гайлен с тремя драгунами сворачивают к станции. Остальные уезжают по прежней дороге в сторону имения. Впереди виднеется подниековский кустарник.

«Там…» — решает Гайлен. Почему же их только трое? Уверены ли они, что трех пуль будет достаточно? А если не попадут с первого раза? Усталый измученный мозг лихорадочно рисует предстоящие муки.

Но вот и кустарник проехали. Дальше ровное поле до самой станции. На протяжении версты им попадаются три усадьбы у дороги. От пожарища светло, как днем.

Гайлен недоуменно поворачивает голову к ближайшему — самому молодому солдату, который весь день охранял его.

— Куда вы меня везете? Вам же удобнее было стрелять в меня там, в кустах.

Тот, смеясь, мотает головой.

— Разве не знаешь? На станцию едем. Тебя повезут в Ригу, в центральную тюрьму.

— Судить будут… — Камень свалился с души. Он не ведает, что ждет его там. Может быть, те же муки, а под конец пуля. И все-таки это кажется ему огромным счастьем, почти освобождением. Лишь бы подальше от подвалов имения — от крови, стонов и судорог умирающих. От пьяных драгун и барона. От жутких сумрачных дней и кошмаров ночных пожарищ…

Звонкой струной отзывается неистребимый, подлый инстинкт самосохранения. Впервые за много дней незатуманенными глазами глядит он вокруг.

Слышен свисток паровоза. Поезд, пыхтя, подходит к станции.

Впервые за все эти страшные дни Гайлен поднимает руку и проводит рукавом по глазам.

Поеживаясь в полушубке, молоденький солдат с винтовкой через плечо шагает возле подвалов замка.

С Даугавы свирепо дует ветер, обжигает щеки и леденит ноги. Солдатик рукавицей трет лицо и постукивает обутыми в валенки ногами. Никак невозможно согреться.

Иногда он доходит до берега и глядит, как вдали из-за холма поднимается зарево от горящих усадеб. Оно ширится, растет, и кажется, будто весь холм объят пламенем. Кругом светло — светлее, чем в самую лунную ночь. Ледяные глыбы на Даугаве кажутся розоватыми. На курземском берегу мерцавшие до сих пор из-за леса огоньки бледнеют и почти исчезают.

Солдатик покачивает головой и начинает отходить от своего поста дальше, чем дозволено. Он спускается вниз, до угла кухни, потом, печатая шаг за шагом, медленно вновь поднимается на горку. Кровь начинает пульсировать быстрее, и тепло разливается по телу. Проходя мимо, он мельком заглядывает в окна подвала. Изнутри они покрыты толстым слоем льда — как затянутые синеватой пеленой глаза слепцов. Изредка кто-нибудь из сидящих внутри, прикуривая, зажигает спичку. Огонь мелькнет в окне, и тотчас же погаснет. Следить тут незачем. Решетки сделаны прочно. Голыми руками их с места не сдвинешь.

Расхаживая так, солдат, словно в полудреме, погружается в воспоминания. В далекой родной Воронежской губернии все иначе, и лучше и приятней, чем в этой постылой стране с чужим, непонятным ему несчастным народом. Кажется, там он и не мерз никогда так, как здесь. Ветер там мягче, небо всегда в звездах, да и ночи не такие длинные.

Спустившись до кухни и поворачиваясь кругом, он слышит шаги. Должно быть, во дворе. Там часто ходят из дома управляющего в канцелярию. Он взбирается наверх, останавливается на берегу и, поглядев на пожар за холмом, идет назад. Странные люди… Их дома жгут. Самих лупят, как скотину, сажают в подвал. А они… Дальше он не знает, что думать. Только он недоволен ими. Жалко, досадно за них и за себя…

Внизу он опять слышит шаги. Теперь уже отчетливей и ближе. Кажется, со стороны Даугавы… Он быстро спешит назад и, наклонившись, начинает всматриваться.

На откос падает тень. Двойная — от холма и от стен замка. Свет пожара сюда не доходит. И все же можно разглядеть какое-то движение. Солдат осторожно снимает винтовку с плеча и, держа наготове, напряженно вглядывается.

Теперь ясно видать… По заснеженной, скользкой тропинке кто-то карабкается вверх по крутому откосу, цепляясь за кусты.

— Кто идет? — окликает он. Губы замерзли, и окрик не звучит грозно и внушительно, как полагается. Идущий что-то бормочет в ответ и машет рукой. Солдат стоит с поднятой винтовкой, не зная, что делать.

На фоне багрового зарева появляется одетая в полушубок и укутанная в шерстяной платок фигурка. Женщина. Останавливается, машет рукой и, когда солдат подходит к самому откосу, карабкается выше. Хрупкая, озябшая девушка с небольшим узелком в руке.

— Куда ты идешь? — сердито ворчит солдат. — Не знаешь разве, что к замку запрещено подходить ближе чем на пятьсот шагов? Я бы мог тебя застрелить.

— Не стреляй, миленький, — слышит он тоненький, робкий, простуженный голос. — Я ничего… Только братцу несу одеться потеплее. В подвале небось холодно…

«Братцу…» Не его ли это сестра — оттуда, из Воронежской губернии. У него почти такая же была. Может, теперь подросла. Два года, как он ее не видал. Да нет. Что он, ошалел! Эта и говорит совсем по-чужому и к земле жмется, словно испуганный птенец. Он уже не сердится. Винтовка незаметно опускается к ноге.

— Брат… В подвале? Ну и что? Нельзя, говорят тебе. Строго воспрещено, — поучает он по привычке. — Мне самому попадет.

— Дозволь, голубчик. Я ведь ничего. Белье теплое хочу передать. Ему там так холодно…

— Нельзя, нельзя, милая… — возражает он, но так нерешительно, что девушка, совсем расхрабрившись, вылезает наверх.

— Только на пять минут пусти. Передам, словечко скажу и больше ничего.

Солдат растерянно мнется, потом вскидывает винтовку на плечо.

— Ты обожди. Я погляжу…

Он оглядывается вокруг. Потом спускается к кухне посмотреть, что делается на дворе. Драгуны как раз вошли в дом управляющего. Все тихо. Он быстро возвращается.

— Можно? — шепчет девушка.

— Но чтоб мигом. Скоро мне смена будет. И тихонько, совсем тихо. Я буду тут ходить. Ежели кашляну, значит, скорее уходи… Куда ты, дурная! Тут вон, у первого окна.

Бегом, на цыпочках, чтоб снег не так скрипел под постолами, девушка пробирается к окну и опускается на колени. Окно замерзло, и внутри темно. Она еле достает рукой стекло сквозь решетку. Стучит раз, другой… Тихо…

В подвале светлее, чем обычно. Отблеск пожара падает прямо в окно, где лежат больные; оттуда сквозь арку и на другую сторону проникает розоватый отблеск. Приглядевшись, можно увидеть, что люди лежат на цементном полу или, скорчившись, примостились у стены.

Зиле полулежит, упершись головой в стену, подложив под затылок рукав пальто. Ему не спится. В те ночи, когда где-нибудь полыхает пожар, он не смыкает глаз до зари.

Мелькнула в окне тень. Зиле приподымает голову и всматривается. Сквозь гулкий шепот и стоны больных он как будто различает странный шорох за окном. Полчаса он ворочался, кутался и только что начал согреваться. Ужасно не хочется шевелиться, вставать. Но теперь он отчетливо слышит — стучат в окно.

Зиле поднимается, подходит к окну, прижав лицо, смотрит сквозь незамерзший уголок единственного стекла. Потом тихонько возвращается на свое место, нагибается и тормошит соседа.

— Сниедзе, Сниедзе! — шепчет он ему в самое ухо.

Целый день провозившись с больными, тот спит крепко, как дети. Пошевелится, забормочет, а проснуться не может. Зиле начинает трясти его изо всех сил, и тогда он приподнимается.

— Эй, вставай! Там, кажется, твоя сестра…

Сниедзе протирает глаза и сперва не понимает спросонья, в чем дело. Наконец сообразив, он бросается к окошку. Глянув сквозь незамерзший уголок стекла, он начинает быстро отдирать доску, заменяющую стекло в соседней створке.

— Братец, ты? — слышится знакомый голос.

— Чего тебе нужно? — отзывается он сердито. — Зачем пришла? Ошалела, что ли? Солдат увидит — пристрелит.

— Ничего. Я упросила… Принесла тебе теплое белье. Поди, холодно у вас.

— Холодно — не холодно… — ворчит он, стараясь не глядеть ей в глаза.

— Кушать-то вам дают? Не бьют ли? Братик… мы так боимся за тебя. Все ночи не спим. Мимо все возят — и по одному и по трое… В лесу за нашей усадьбой двоих пристрелили. Каждую ночь где-нибудь горит… Сейчас Гайлена пожгли. Братик, а тебя они не убьют?..

Сниедзе с трудом сдерживается, чтобы не выказать малодушия.

— Чего вы обо мне тужите! Мне хорошо. Как мама? Здорова?

— Лежит все. Нарывы на ноге прошли, а теперь на боку повысыпали. Она все о тебе горюет. Отца гоняют снег чистить на железной дороге. Корова у нас отелилась, теленочек пегонький. Точь-в-точь в мать…

— Телочка?

— Бычок. Хозяин хочет взять его себе. Породистый он… Ой, не застрелили бы тебя. Витолиене ходила жаловаться, будто ты первый имение поджигал. А Подниеце говорила, что в поезд стрелял. На всю волость болтают… Пастор вернулся. Говорит, что ты красный флаг на церкви повесил. А я будто надпись вышивала.

— Вот проклятый! И зачем мы его отпустили! Вирснис же говорил, что не надо… Ты про Вирсниса ничего не слыхала? А где Робежниек?

— Ничего не знаю. Разное говорят. Должно быть, уехали. Кто может, уезжает в Россию. Говорят, паспорт достать можно.

— Пожалуй, и тебе надо бежать!

— Куда мне одной… Братец, а ты никак не можешь сбежать отсюда? Поехали бы вместе в Россию. Они здесь не успокоятся, пока нас не прикончат. — Она руками цепляется за решетку и пригибается пониже насколько можно. — Я знаю, где Мартынь Робежниек. Он достанет паспорта.

— Нельзя. Мы с Зиле уже толковали. Ничего не получается…

Слышен резкий кашель. Девушка начинает торопиться.

— Ой, мне пора! Идет кто-то… На, на, возьми это!

Девушка сует узелок в отверстие решетки. Сниедзе, ухвативши его обеими руками, тянет изо всех сил. Как назло, застрял и не идет. Девушка проталкивает сверток, и наконец он у него в руках.

— Закрой окно! — бурчит кто-то сквозь сон. В подвале становится тихо. Доносятся только слабые стоны больных, накрытых пальто с головой. Точно стонут из-под земли души умерших.

Сниедзе возвращается на свое место, садится на пол и развязывает узелок. Вынимает теплое белье и надевает его. Зиле еще некоторое время глядит на окно, потом растягивается на прежнем месте и подкладывает скомканный рукав пальто под голову.

— На, — предлагает Сниедзе. — Отцовский меховой жилет.

— Ну, а как же ты сам? Нет уж!

— У меня теплая фуфайка и кальсоны. Теперь пусть какой угодно мороз… А у тебя одно легкое пальтишко. Тебе как раз пригодится.

Зиле, колеблясь, берет.

— Но, ежели тебе станет холодно, скажи. Я ведь привык ко всему. Могу выдержать. — Они разговаривают шепотом, чтобы не мешать спящим. — Здесь что-то в кармане — а… нож! Тебе не нужен? Ладно, оставлю себе. Если поведут пытать — была не была, или их, или себя. Так в руки не дамся.

Они лежат рядом, голова к голове.

— Не знаю, как ей удалось пробраться, — рассуждает Сниедзе. — Отчаянная девчонка. Я все время боялся, что ее пристрелят.

— Наверно, на посту этот молоденький солдатик. Он больше на человека похож… Что она тебе рассказывала?

— Ничего нового. Все ерунда. Наверно, ничего не выйдет.

Последние слова относятся к неиссякаемым надеждам на чудесное освобождение, в которое так верят арестованные. Иногда разносится слух о каких-то таинственных отрядах партизан, которые собираются в лесах и вот-вот ночью нагрянут и освободят всех. Более благоразумные понимают, что надежды эти напрасны, а все же в глубине души и они надеются. В этом мрачном подвале рождается вера в невозможное. Она необходима, чтобы среди крови и насилия воля к жизни не погасла, как слабая искра.

— О Робежниеке ничего не говорила? — немного помолчав, спрашивает Зиле.

— Робежниек, говорит, достает паспорта тем, кто уезжает в Россию. Говорит, многие едут. Она и меня подбивала бежать. А как убежишь…

Зиле больше не слушает его. Занятый какими-то своими мыслями, он садится и глядит в окно.

Немного спустя он тихонько встает и подходит к окошку, просовывает руку за решетку и ощупывает что-то. Потом возвращается и ложится на старое место. Сниедзе слышит его тяжелое дыхание.

В подвале тихо. Только в глубине все еще стонут избитые. Сниедзе едва задремал, как над самым его ухом раздается голос Зиле:

— Слушай… Решетка с одной стороны шатается…

Сон мгновенно исчезает. Сниедзе соображает сразу, что это значит.

— Не может быть!

— Я уже давеча заметил, когда ты тянул узел. Теперь сам проверил. Один прут шатается. То ли ржавчина разъела, то ли кузнец забыл приклепать. Одному не под силу, но ежели вдвоем взяться…

Сниедзе вздрагивает.

— Брось. Куда мы пойдем?.. Как мы выберемся?.. Снаружи солдат ходит.

— Разве не лучше сразу получить пулю, чем дожидаться, пока потащат на кухню, будут пытать, изуродуют, а под конец прикончат, как собаку. Вдруг нам удастся…

Сниедзе изо всей силы стискивает зубы, чтобы не стучали.

— Зиле… Я не знаю, мне страшно…

— Чего ты боишься? Двум смертям не бывать. Останемся — все равно нам конец. Днем раньше или днем позже. А если удастся…

Он встает и снова подходит к окну. Сниедзе осторожно идет за ним. Ему кажется, что, как бы тихо он ни старался ступать, сапоги гремят по цементному полу. Дыхание вырывается с шумом, а сердце стучит, как молот.

Они оба просовывают руки и пробуют. Холодное, шершавое железо слегка подается. Сниедзе нажимает изо всех сил. Но Зиле уже видит, что руками не осилишь.

— Постой… — говорит он и отстраняет юношу. Шагая через спящих, он приносит узкую длинную скамью. Что-то с нее свалилось на пол. Спящие зашевелились. Кто-то заговорил во сне.

Зиле и Сниедзе в оцепенении застывают на миг у окна.

Опять стихает. Все привыкли к тому, что каждую ночь кто-нибудь начинает искать место потеплее или пробирается по нужде к параше у дверей.

Ножки скамьи мешают им. Хорошо, что они некрепко держатся. Зиле долго возится, вытаскивая их, и потихоньку кладет в угол.

Они проталкивают сквозь решетку угол скамьи, и оба грудью наваливаются на нее. Сразу чувствуют, что поддается. Конец железного прута сгибается с легким скрипом. Оба разом наклоняются и видят, что путь открыт.

— Не знаю… — еле слышно шепчет Сниедзе. — Мне страшно… Пожалуй, это предательство. Мы удерем, а они останутся.

— Ты просто дурак. Разве не из-за предательства мы с тобой очутились здесь? Где теперь нет предательства? Кому ты можешь довериться? Разговаривать тут опасно. Половина из тех, кто здесь валяется, готовы предать и меня, и тебя, и всех остальных, только бы самим спастись. Кто здесь думает о других? Они не товарищи. Это уже не люди, а перепуганное стадо. Шшш! — Он наклоняется над Витолом, который во сне поворачивается на другой бок. Прислушивается, потом выпрямляется. — Спит. Уж если этот заметит — все пропало. Он никого не пощадит…

Они просовывают головы в окно и всматриваются.

— Ходит… — шепчет Зиле. — Вдоль всего здания, а потом вниз. Проклятый пожар. Светло как днем… Подождем, пока он спустится вниз. Потом надо быстро вылезать и бежать налево. Овраг там подходит к самой стене. Внизу у парка сразу начинается ельник. Только бы взобраться на пригорок, а оттуда в лес… Значит, мне первому?

Сниедзе хочет ответить, но не может. Голос не повинуется ему. Он только кивает головой.

Зиле уже собирается лезть, но вдруг отшатывается, прикрывает доской отверстие.

Снаружи отчетливо раздаются шаги и громкий говор.

— Смена, караула, — шепчет Зиле. — Ежели новый тоже будет спускаться вниз, значит, все хорошо. А коли будет торчать за окнами, тогда мы пропали так или иначе. Завтра заметят выломанную решетку, и не отопрешься. Уж, наверное, кто-нибудь скажет, что сам видел: найдется такой.

— Я говорил… Я знал, что так будет… — бормочет Сниедзе. Глаза его полны слез. — Ты…

— Не будь бабой. Жизнь-то у нас одна. И ни черта она теперь не стоит.

Юному пареньку куда труднее примириться с таким взглядом на жизнь, чем взрослому, опытному человеку. Слезы душат его. Он кулаками стискивает щеки, чтобы не дать волю рыданьям.

Зиле прильнул к окошку.

Слышно, как караульный топчется на месте, харкает и сплевывает. Возится с винтовкой — очевидно, проверяя, все ли в порядке. Потом, напевая что-то под нос, начинает шагать. Доходит до холма и обратно. Во второй раз он чуть спускается с холма и идет обратно. А в следующий раз звук шагов затихает. Он сошел вниз.

Понаблюдав еще немного, Зиле оборачивается и кладет руку Сниедзе на плечо.

— Ну, я пошел. А ты приходи. Да? Я тебя внизу за елками подожду… — Он вынимает что-то из кармана. Сниедзе видит: раскрытый нож. — Живым я в руки не дамся. Будь что будет… Запомни — идти налево.

Еще миг — и фигура Зиле мелькает в щели между рамой и решеткой. Вот голова его уже поднялась над оконной нишей, и он исчезает за углом.

Сниедзе, замирая, прислушивается.

Ясно слышны удаляющиеся шаги Зиле и приближение часового. В ушах у Сниедзе гул и звон. Ему мерещится какой-то шум за окном. Или это неистовое биение собственного сердца? Вот-вот что-то случится. Раздастся крик. Прогремит выстрел… И так безумно жаль, что он не уйдет. Нестерпимо хочется свободы. Острыми зубами вонзается он в свою руку. Часовой опять проходит мимо окна и удаляется. Слышно, как снег скрипит у него под ногами. Сниедзе даже не дожидается, пока затихнут шаги. С судорожной поспешностью продирается он сквозь щель в окне. Нога где-то зацепилась. Загремело что-то. Но он уже не в состоянии ни наблюдать, ни остерегаться. Чудится ему, что за спиной в подвале поднялся шум, спящие вскочили на ноги и кричат, перебивая друг друга. Сам он уже не соображает, что делает. Словно горячей волной выбрасывает его вверх. Высунув наружу голову, он только пережидает, пока часовой скроется за пригорком.

Пригнувшись, Сниедзе пробегает с десяток шагов до оврага. Вокруг шелестят кусты, и беглецу кажется, что кто-то гонится за ним по пятам. Внизу, наткнувшись на ели, он чуть не валит Зиле с ног.

— Тише, тише! — машет тот рукой. — Чего скачешь, как дурной. Все кусты переломал.

Оба прислушиваются.

Тишина. Ни звука наверху. Глухо шумят на ветру деревья.

Они идут вдоль парка. Чтобы попасть к опушке леса, надо пересечь большак. От пожаров светло, как днем.

— Живыми им нас уже не взять… — сквозь зубы цедит Зиле. Нож, будто невесть какое оружие, все еще зажат у него в руке. — Добраться бы до леса, а там пусть хоть с собаками гонятся. Я знаю в лесу такие уголки, тропки да трясины, где сам черт нас не найдет.

Сниедзе хочется бежать — лететь как птица, как ветер. Они шагают торопливо, иногда бегут, но Сниедзе все кажется, что они топчутся на месте, что на каждый шаг уходит минут пять.

Очутившись на большаке, беглецы, как затравленные звери, озираются по сторонам. Нигде ни живой души. На сердце становится легче, и они чувствуют себя смелей.

Теперь до кустов еще шагов двести по открытому месту. Хорошо, что склон бросает тень. Зиле понимает: яркое зарево пожара вздымается высоко над лесом и поэтому из имения нелегко заметить их здесь, внизу.

Полпути уже пройдено. Навстречу веет лесной прохладой. Становится совсем хорошо, покойно.

Сниедзе готов поделиться с Зиле своим чувством радости, но так и остается с раскрытым ртом. Со стороны имения один за другим доносятся два раскатистых выстрела.

На мгновение они припадают к земле. Но тут же вскакивают и пускаются бегом. Зиле впереди, Сниедзе за ним. Согнувшись, тяжело дыша, ни о чем не думая, не оглядываясь. Они видят только лес впереди и эту узкую полоску поля, которая на глазах у них становится все уже и уже.

Наконец-то замелькали вокруг голый кустарник и запорошенные снегом ели. Снегу намело здесь много, местами он выше колен. Они устали — и от бега в гору, и от волнения, но теперь не время отдыхать. Бежать, бежать, чего б это ни стоило.

Кажется, кусты недостаточно заслоняют их и головы все еще видны среди редкой поросли елок и ольхи. Приходится пригибаться, и это утомляет больше, чем бег.

Зиле вдруг останавливается и круто оборачивается. Позади шелестит кустарник. Ни имения, ни парка, ни берега Даугавы — ничего уже давно не видно. Они стоят на темной опушке елового бора. Алеет небо, и внизу от этого еще темнее. Лес шумит глухо и успокаивающе.

— Ну, теперь пусть гонятся хоть до утра!.. — кричит Зиле во весь голос. — Следов наших и целая свора не отыщет. Сейчас, пожалуй, часов десять. Если идти всего по пять верст в час, и то завтра к шести пройдем сорок… — Он хватает руку Сниедзе и трясет ее. — Вот, брат, выиграли мы с тобой жизнь…

Уверенно раздвигает он заснеженные ветки. Сниедзе идет за ним следом.

В густом лесу снег лежит тонким слоем. Ноги бесшумно скользят по мху. Идти легко и приятно.

…В подвале замка лежащий близ окна Витол просыпается от какого-то шума. Целый день его мучили тягостные думы, а чуть он заснул, начались кошмары. Бормоча спросонья, он ворочается на ледяном полу. Ужасно холодно. Он пробует укрыться с головой коротким пальто. Сверху как будто и теплее, но бока мерзнут. Спать невозможно. То и дело приходится ворочаться с боку на бок.

Из окна дует, что ли? Витол смотрит туда. Кажется, там что-то не в порядке. Тут он вспоминает странный шум — во сне это было или наяву? Витол вскакивает и бежит к окну.

Сквозь распахнутые створки дует в лицо резкий ветер. Все понятно… Он начинает лихорадочно припоминать то, что слышал и видел днем, торопливо подходит к противоположной стене, наклоняется и шарит… Так и есть. Зиле и Сниедзе удрали.

В первое мгновение он готов поддаться соблазну. Но тут же подавляет его. Другие намерения берут верх. Он знает, что ему делать.

Витол стучит в окованную железом дверь. Спящие просыпаются, вскакивают. Больные начинают громче стонать. Снаружи доносится грозный голос часового.

— Отворите! — кричит Витол изо всех сил. — Двое арестованных сбежали.

Раздаются два выстрела. Слышен топот ног, грохот прикладов и звон шпор. Двери распахиваются. Драгуны вваливаются в подвал. Проклятья, ругань, угрозы…

Витола вызывают в канцелярию.

Это начало его карьеры. В подвал он уже больше не возвращается.

11

Погода пасмурная, ветреная. Иссиня-черный, грузный небосвод опоясывает землю крепостным валом.

Земля, кажется, свыкается постепенно с навалившейся на нее тяжестью. Дороги оживляются. Жизнь и человека не так-то легко задушить. Даже трава пробивается из-под камня бледными ростками — вот-вот зазеленеет.

Едут порожняком, едут нагруженные, шагают с котомками за плечами и палками в руках. Уже слышатся громкие разговоры и даже смех.

Последней в волости сожгли усадьбу сбежавшего Зиле. И все! Где-то вдали еще, чуть ли не каждую ночь, вздымаются зарева. Однако никого это уже не пугает и не огорчает, как первое время. Ко всему привыкает человек. Какое ему дело до чужих горестей. Он думает только о себе и своем дворе.

Возле дома управляющего имением, у дверей канцелярии карательной экспедиции, с утра до сумерек мерзнут толпы людей. Многие ожидают по три дня, пока не доберутся до начальства, терпят насмешки драгун и всякие издевательства. В канцелярии всегда торчит какой-нибудь проситель.

Сам фон Гаммер заходит только в редких, особо важных случаях. В канцелярии попеременно работают его помощники и Карлсон… Счастливым чувствует себя тот, кому удается попасть к молодому, приветливому Павлу Сергеевичу. Другой офицер не лучше самого ротмистра. К тому же он редко бывает трезвым. Не успеет посетитель переступить порог, как тот уже орет на него, и бедняга уходит еще более подавленным, чем пришел.

Сюда чаще всего являются отцы и матери просить за своих арестованных сыновей. С раннего утра до темноты мерзнут они перед дверью управляющего, поверяя друг другу свои горести.

Каждый говорит только о себе, о своих бедах. Каждому это кажется единственно важным. Никто не слушает того, что рассказывает другой. Кивнут головой, пробормочут что-нибудь для вида, а продолжают думать о своем и спешат поделиться этим.

Там, перед начальством, каждый на свой лад старается выгородить близкого человека. Вначале господа выслушивали внимательно, приказывали Карлсону все записывать. Вскоре стало ясно, что просители врут без зазрения совести и невиновных нет вовсе. Тогда они стали перебивать их на полуслове и гнать вон. Им надоели жалобы и слезы.

— Я желал бы знать, — с отвращением говорит коренастый офицер, — найдется ли среди всего этого народа хоть один честный человек, который говорил бы правду? Не начинает ли колебаться и ваш оптимизм, Павел Сергеевич?

— Не понимаю, о каком оптимизме может идти речь… — отвечает тот уклончиво. Поднимается и выходит, громко стуча каблуками. Ему все надоело, опротивело.

Его настроение передается и коренастому.

— Довольно! Марш отсюда! — кричит он и стучит кулаком по столу.

Равнодушный, ко всему привыкший солдат выпроваживает за дверь плачущую, сгорбленную старуху.

— Никого больше не пускать. Пусть идут домой. Никого не желаю видеть!

Толпа медленно рассеивается. Делясь друг с другом своими бедами, люди пробираются к дороге и, словно усталые, отбившиеся от стада животные, бредут по ней.

Только не домой. Разве найдешь утешение в пустом доме, с глазу на глаз со своим несчастьем. Большинство спешит к волостному правлению. Там уже очередь…

Писарь Вильде сидит в кресле начальства — развалясь и засунув руки в карманы. Толстая позолоченная цепочка от часов тянется через всю грудь от одного кармашка до другого.

— И что вы ко мне ходите, — цедит он слащаво, с оттенком грусти, хотя глаза его злорадно поблескивают, разглядывая толпу просителей. — Что я могу… Вы же знаете, как я несправедлив к беднякам и безземельным. Я никуда не гожусь. Меня следует выгнать, предать народному суду. Даже расстрелять.

Он медленно протягивает руку и стряхивает пепел с сигары.

— Мы, барин, никогда про вас худого слова не вымолвили, — раздается в толпе сдавленный, плаксивый голос.

— Вы всегда были любезны, всегда нас выручали… — пытается кто-то подъехать к нему с другого бока.

— Да? Очень приятно слышать. А помочь я вам, люди добрые, ничем не могу. Ничем. Теперь власть в руках других господ. Я только волостной писарь. Мне не дано ни судить, ни миловать.

— Эх, барин. Стоит вам только захотеть…

— Чего ради? За то, что вы меня на выборах провалили? Потом заставили целый месяц скрываться, как бездомную собаку…

Его перебивают. Мадам, как всегда расфранченная и высокомерная, приоткрывает заднюю дверь.

— Пожалуйста, иди обедать.

— Сейчас. — Вильде встает. — Будь любезна, скажи там посыльному, чтобы запрягал лошадь. Меня приглашают к господину фон Гаммеру. Я сейчас поеду.

Все еще взирая на него с надеждой, люди топчутся на месте.

— Куда же нам теперь податься?!

Вильде пожимает плечами.

— Мне кажется, лучше никуда не ходить. Везде один закон, и вам его не изменить. — Он делает шаг к двери. Подумав, возвращается. — Ну чего вы сюда ходите? Грязь с улицы тащите? Я волостной писарь. Только писарь. Идите к волостному старшине. Обращайтесь к Лиепиню — да, да, к Лиепиню! Он ведь пользуется доверием народа, вы ж его выбрали единогласно. Если уж он вам не поможет, значит, неоткуда помощи ждать…

Дверь захлопывается, а люди все еще глядят на нее, будто ожидая оттуда спасения.

Лишь отойдя с полверсты от волостного правления, они решаются заговорить — и то с оглядкой, вполголоса.

— Проклятый. Еще измывается.

— Зажирел на волостных хлебах. Шея как у быка…

— Не рано ли радуется? Еще неведомо, чем все кончится.

— Ах, милые мои! Чего уж теперь. Какого еще конца вы ждете… Я всегда говорила: быть беде. И уж своему-то наказывала: не бегай ты, не бегай, говорю, за этими сумасбродами. Так нет же, не слушался. А теперь… Бегал и добегался. Ну, я ж говорила… Чего им надо было? Чего им не хватало? Разве всем нам плохо жилось?

— Чего там рассуждать, с ума посходили. Освободители… Борцы за свободу… Коли ты обут, одет да брюхо сытое, какой тебе еще свободы нужно!

— Коли сытое… А как быть тем, у кого оно голодное?

— Так ты тоже из этих самых? Гляди, как бы в подвале не очутиться.

— Кто голодный? Чего мелешь? Поесть да одеться мог каждый, кто работать не ленился. В том-то и вся беда, что не хотели. Господами пожелали стать. И допрыгались.

— Все социалисты мутят, милые мои. Они! До тех пор на митингах кричали, подзуживали, пока все не ошалели.

— Истинная правда, что они. Пастор еще прошлым летом предупреждал: «Не слушайте вы волков, что приходят к вам в овечьей шкуре».

— Эх, перебить бы их всех! Сколько ужасов, слез… А что еще дальше будет!..

— И не говорите… С организацией расправиться не так-то легко. Все леса полны. Вот придет лето…

— Брось ты. Ничего с ними не сделают. Рассуждаете, как дети. Только жди, новую беду накличут. Теперь остается сидеть тихо, как мыши в норе. А если кто начнет баламутить — выдавать. Иначе покоя не будет. Вот увидите, не будет…

Сидя за длинным, замызганным столом, Подниек чувствует себя неловко, хмурится. На нем толстая вязаная фуфайка и жилет. На ногах валенки.

— Ну что вы за народ такой? Разве могу я что-нибудь сделать? Идите в имение. Просите господина Вильде.

— Вы можете, господин старшина. Вы бываете у начальников — замолвите словечко. За что они моего Фрица держат? Хоть сто свидетелей подтвердят, что он никуда не ходил…

— Положим, монопольку он громить помогал. Уж ты не рассказывай… А мой Карл! Он всю осень в постели провалялся. Скажите, люди добрые, что может сделать больной человек? За что он должен сидеть с теми, кто поджигал имение и стрелял в солдат?

— Ах, больной! А кто прошлым летом вместе с Вимбой и Сниедзе красные флаги развешивал на церкви да на кладбище по березам? Первый социалист, и ты еще смеешь говорить: не виновен.

— Чтоб у тебя язык отсох…

Зетыня стоит в дверях, накинув на плечи коричневый вязаный платок, выпятив грудь, затылком упираясь в косяк.

— Так, так. Топите друг друга. Все вы, я вижу, одинаковы. Теперь бегаете то в имение, то к старшине, то к писарю. Добились своего, а? Теперь нюни распустили и руки нам лижете. А тогда! Ах, какие вы были храбрецы! Так орали, что рты у вас до ушей растянуло. Свобода! Вот вам свобода! Жрите теперь калачи да делите землю. А ну-ка, делите — хозяева! Освободители!

— Чего уж и вы, госпожа, нас ругаете? Разве и без того мало у нас горестей да невзгод… Попросили бы лучше господина старшину замолвить за нас словечко в имении.

— За вас, за этаких собак! Бегите к своему Гайлену, он ваш заступник. — Она подходит и стучит кулаком по столу. — Ты только вздумай пожалеть кого-нибудь! Пусть их секут, пока шкуры не раздерут в клочья. Тогда узнают, кто здесь волостной старшина и кого надо слушаться. А теперь ступайте. Наследили в комнате. Прикажете из-за вас служанку держать?

И люди бредут дальше…

— Черт, а не баба, сущий черт…

Одни собираются идти к Мейеру, другие — ехать в соседнюю волость к православному священнику, третьи — к своему пастору. Но сейчас уже поздно. Сегодня суббота, а у пастора завтра первая проповедь.

По большаку мимо них проезжают двое розвальней. На первых лежат связанные, до бесчувствия избитые арестованные. На других — трое солдат и Витол. Он сидит, свесив ноги, с папироской в зубах и вызывающе оглядывает прохожих. В его взгляде можно прочесть: «Ну, вы, я знаю, тоже хороши…»

Когда розвальни скрываются за поворотом, кто-то говорит:

— Гляди, сын Витолиене. Он теперь в почете.

— Таких ничто не берет. Сам больше всех горло драл, а теперь с солдатами разъезжает. Ему что? Он о каждом всю подноготную знает.

— И мамаша тоже с сынком заодно. Когда замок горел, она больше всех добра натаскала. Невесть сколько шелковых кофт да нижних юбок. Дочь, говорят, ходит — аж вся шуршит. А старуха через день в имение бегает.

— Крысиного бы яду таким подсыпать, пусть знают.

— А сама ты разве лучше? Чего сейчас в Подниеках про моего Карла говорила?.. Всю осень, сердечный, пролежал. Теперь мерзнет в холодном подвале. Где же после этого правда и справедливость на свете!

— Да не грызитесь между собой, как крысы. Я вам так скажу: никто тут не виноват. Только окаянные социалисты. Вон Робежниеки — оба — учитель и тот, из Риги…

Люди бредут по дороге, проклиная социалистов и Робежниеков…

…В воскресенье кирка битком набита. За последние два года ни на один праздник столько людей не приходило. Во всех проходах и между скамей люди стоят плотной стеной. К алтарю и кафедре ведет лишь узенький проход, оставленный для пастора. Каждый норовит сесть поближе, на более видное место. Те, что стоят позади, вытягивают шеи в надежде, что и их заметят.

Пастор надменно мрачен и ни на кого не глядит. Стоит, уставившись в книгу, и, кажется, ему безразлично, есть ли перед ним кто-нибудь или нет. Он выполняет долг, предначертанный свыше, он снова стоит на твердой скале, и нет ему дела до этой гонимой ветром толпы. Когда он наконец поднимает голову, взгляд его блуждает где-то по потолку, потом останавливается на лысой голове органиста.

— «Мне отмщение, и аз воздам», — глаголет господь…

Тяжелые, беспощадные слова точно камни падают на головы грешников. Полтора часа подряд им приходится слушать о том, как они отшатнулись от бога и пытались восстать против избранников божьих — властей… Как ополчились против господ и пасторов и как за это теперь тяжко карает их десница господня. Но наказание сие являет собой благодать и милосердие. Ибо если грешное тело претерпевает страдания, душа может уповать на царствие небесное, где найдет всепрощение и помилование. А здесь им нечего надеяться на милосердие. Грехопадение было страшнее, нежели в Содоме и Гоморре. Гнев господний нещадно низвергнется на всех грешников, бунтовщиков и социалистов. Единственное спасение — сознаться в своей вине, не укрывать никого, кто заслужил кару, а свой крест нести со смирением и кротостью… Пастор возвращается к прежним временам, к тому, как жили люди до этих событий. Тогда царили алчность, погоня за образованием, высокомерие, гордыня и роскошь. Обжорство, пьянство и блуд. Имя божье и учение его предавались поруганию. Газеты и вздорные книги распространяли ересь. Дочери батраков не стыдились гулять в шелковых кофточках, как городские потаскухи. Нищие стали подражать господам. Все захотели стать господами и барышнями, никто уже не соглашался быть рабочим. Невозможно стало найти горничную или кучера. Им все не нравилось: еда плохая, жалованье маленькое, господа жестокие. Балы и танцы, концерты и театры, всякие увеселения каждое воскресенье, а храм божий пустовал. Безбожные листовки, хула на господ, пасторов и верховную власть. Нагулялись, натанцевались. Теперь настали времена, о которых в священном писании начертано, и они скажут горам — падите на нас, и холмам — покройте нас.

Полтора часа словно град сыплется все это на головы несчастных грешников. На исковерканном латышском языке проклятья и брань звучат угрожающе и вместе с тем торжественно. Ни слова утешения не находит пастор для мира сего. Здесь совершается воля господня. Десница всевышнего тяжело опускается на грешников, и никто им помочь не в силах.

По окончании богослужения огромная толпа окружает ризницу. Не замолвит ли пастор перед начальниками хоть единое словечко. Седые старики и сгорбленные старушки вытирают глаза и собираются приложиться к руке, как только пастор покажется в дверях.

Но он ухитряется пройти через боковой выход и садится в подъехавшие сани. Откормленный вороной разбрасывает в стороны комья снега. Пастор высоко поднимает воротник шубы и, усаживаясь, ни на кого не глядит, не отвечает на приветствия. Он явно избегает этих грешников Содома, чтобы молния господня не поразила его вместе с обреченными грешниками.

В понедельник около полудня пастор появляется в подвале замка.

Узники стоят, притихшие и взволнованные. Даже больные в глубине подвала держатся за стены и стараются не стонать.

Только несколько человек, привезенных вчера, лежат, завернувшись в пальто, и стонут от свежих ран и непривычного холода.

— Ну… — Голос пастора ударом грома раскатывается по низкому, наполненному испарениями и зловонием помещению. — Теперь вы получили то, чего хотели. Вот она, свобода, которую сулили вам социалисты. Валяетесь тут, как скоты, и ожидаете, чтоб я помог вам выйти на волю. Но я этого не могу и не желаю делать. Каждый за свои деяния должен получить по заслугам. Никому не избегнуть кары господней. Горе тому, кто сам не сознается или не назовет других виновных. Того ждет двойная кара. Горе тому, кто ожесточится. Не будет им прощения и на том свете. Господь сметет их как мусор в пекло и будет жечь на вечном огне. Мне стало известно, что среди вас немало упорных и ожесточенных грешников. Дошло до меня, что вы недавно дали возможность скрыться двум страшным убийцам и бунтарям. Власти не могут выяснить, кто помог им в этом постыдном деле. Трепещите вы, ожесточившиеся души! Кара будет суровой здесь, на земле, а еще пуще там — на небесах. Никому не избежать расплаты за деяния.

Хорьковая шуба пастора распахивается. Взволнованный и разгневанный, он очень напоминает фон Гаммера на сходке в волостном правлении. Драгуны у дверей переглядываются и насмехаются над этим лютеранским пастором, к которому они не питают ни малейшего уважения.

— Сознайтесь. Кто помог им? И где они теперь?

— Может быть, вы поступили на службу в карательную экспедицию, господин пастор? — внезапно прерывает его громкий голос из глубины подвала.

Пастор огорошен.

— Что? Кто это сказал? Кто осмелился? Выходи-ка вперед, чтобы я видел.

— Я думаю, что мы и так ясно видим друг друга, господин пастор, — спокойно отвечает Лиепинь, прислоняясь плечом к стене. — По крайней мере я вас вижу отлично. Даже сквозь толстую шубу. Если вы сделались шпионом, знайте свое место. Садитесь вместе с драгунами в розвальни, как Витол, разъезжайте по волости, вылавливая смутьянов. Побродите по лесу, может, вам удастся разнюхать следы Зиле и Сниедзе.

— Молчать, дьявольское отродье! — Пастор окончательно теряет самообладание.

— Не ори, пастор, тут тебе не кирка. А если ты надеешься запугать нас адом и прочими муками на том свете, то ты просчитался. Худшего ада, чем наш подвал, нет даже в твоем писании. Пройди-ка на ту половину, — ну пройди же, взгляни. Может быть, ты захватил с собой воды, чтобы смочить их пересохшие глотки?

Пастор на минуту теряет дар речи. Он весь побагровел и тяжело дышит.

— Пропащая ты душа… Отверженная и проклятая богом… — Он вдруг трагически воздевает вверх руки. — Социалист!

— Хватит комедию ломать, пастор! Прибереги свой голос к будущему воскресенью.

Пастор окидывает подвал блуждающим, затуманенным взглядом и, медленно обернувшись, делает знак драгунам:

— В канцелярию… В канцелярию…

В канцелярии ему приходится дожидаться. Там только Павел Сергеевич и Карлсон, В соседней комнате, у ротмистра, православный священник. Пастор морщится, услышав о своем ненавистном коллеге, о пренеприятнейшем конкуренте. Он еще шире распахивает шубу, достает носовой платок и вытирает им лицо и шею. Жарко натопленная, прокуренная, никогда не проветриваемая комната наполняется освежающим ароматом резеды.

Ротмистр фон Гаммер учтив, но официально сдержан со священником.

— Я ничего не могу вам обещать, абсолютно ничего. Я выполняю то, что мне поручено. Я только исполнитель. Если я, по вашему мнению, переступил границы доверенной мне власти, можете жаловаться начальству.

— Я не намерен ни контролировать ваши действия, ни жаловаться на вас, — говорит священник. — Обращаюсь к вам как к человеку. Вы ведь не только чиновник, но и человек. И имеете вы дело с живыми людьми. Казалось бы, человек человека всегда поймет. Законы даны не для механического исполнения. Блюстители закона призваны следить за тем, чтобы виновные не ощущали власть как насилие. А то, что сейчас тут происходит… Не верится мне, что таким образом можно умиротворить или исправить людей. Весь народ все равно не перестреляешь и не упрячешь в тюрьмы. Зато у тех, кто уцелеет, вовек не исчезнет ненависть и жажда мести. Помещики никогда уже не смогут здесь чувствовать себя в безопасности.

— Напрасно изволите беспокоиться и сомневаться в силе России и в незыблемых устоях самодержавия. У нас достаточно средств против этих дикарей и их ненависти, желания мстить. Если понадобится, мы найдем в Сибири достаточно места хотя бы для всего этого народа… Простите, но мне кажется немного странным ваше… слишком энергичное заступничество за социалистов, поджигателей и грабителей.

Маленький седой старичок с восковым лицом, в поношенной рясе спокойно глядит сквозь очки в черной оправе прямо в глаза ротмистру.

— У нас достаточно средств против этих дикарей и я не симпатизирую социалистам, поджигателям и грабителям. Такое обвинение меня ничуть не задевает, так как не имеет ни малейшего основания. Но, по-моему, социалисты, поджигатели и грабители тоже люди и имеют право на справедливое расследование и человеческий суд. Наш спаситель, будучи уже распятым на кресте, простил убийцу. Я не вижу, кто бы дал нам право быть мудрее. Понятно, я не хочу сказать, что мы должны вернуться к его методу. Для этого мы слишком… культурны. Прошу по крайней мере больше отличать виновных от неповинных, а к так называемым виновным не применять средневековые методы… Когда я шел к вам, в подвал потащили полуслепого старика лет семидесяти. Я слыхал, будто он отец убежавшего из тюрьмы председателя комитета социалистов. Читал я, что за грехи отцов карают детей, но впервые вижу, что за грехи взрослых сыновей наказывают их семидесятилетних отцов… Вот по дороге меня обогнали дровни. На них лежал один… я с трудом узнал его — хотя он из моего прихода. Он уже не походил на человека. Его покарали прежде, чем установили вину и вынесли приговор…

Фон Гаммер встает.

— При всем моем глубоком уважении к вашему сану и вашим сединам я все же не могу не заметить вам, что вы переходите границы вашей компетенции. За свои действия я отвечаю единственно перед своим начальством и ни перед кем больше. Можете жаловаться, если вам угодно.

Встает и священник.

— Неважную услугу оказываете вы тем, чьи интересы якобы защищаете. Все равно, местные ли это помещики или русское государство. О латышах писал некто, хорошо знающий их историю. Его звали Меркель.[22] Да… Впрочем, это, кажется, тоже не относится к делу. Одно еще хочу я сказать вам. История не стоит на месте, и пути ее неисповедимы. Всем нам следовало бы жить так, чтобы детям не пришлось отвечать за наши деяния. Нет ничего ужаснее возмездия, которое долгие годы бредет за тобой по пятам, пока не настигнет… Прощайте, господин фон Гаммер.

С трудом передвигая ноги в тяжелых крестьянских сапогах и огромных калошах, он устало плетется к выходу.

Пастор в передней, заметив его, встает и идет ему навстречу, обходя стол, чтобы не останавливаться, а, лишь кивнув головой, пройти мимо…

Часа через два в канцелярию вводят Лиепиня.

Прокуренная, душная комната выглядит иначе, как будто торжественней. Стулья с одной стороны поставлены в ряд. Груда бумаг убрана со стола и навалена на стул у окна. Карлсон сидит в конце стола, в наглухо застегнутом длинном сюртуке.

Лиепинь оглядывается. Что означает эта торжественность?

Все три офицера сидят по ту сторону стола. Коренастый — справа от ротмистра, Павел Сергеевич — слева. Коренастый выглядит особенно хмурым и злым. Павел Сергеевич сидит, не поднимая глаз.

Ротмистр приступает к допросу.

— Лиепинь — да? Девятнадцати лет? Секретарь исполнительного комитета? Был в народной милиции?

Лиепинь отвечает утвердительно. Все это давно известно и доказано. Отрицать не имело бы никакого смысла. Но зачем у него обо всем этом спрашивают? Отвечает он вяло, нисколько не волнуясь и не увиливая.

— Кто вместе с вами участвовал в разоружении жандарма на станции?

— Этого я сказать не могу.

— Не можете или не хотите?

— Не могу и не хочу. — К нему обращаются на «вы». Почему сегодня такая небывалая корректность?

— Напрасно отпираетесь! У Витола нашли шашку жандарма. Он сам сознался.

— Это уж его дело.

— А кто арестовал управляющего Бренсона?

— Напрасно вы расспрашиваете. Ничего не скажу.

— Так, так. Отлично. Я вижу, вы, молодой человек, с характером… — Тут терпению ротмистра наступает конец. Он вновь багровеет и начинает кипятиться. Вежливый тон забыт. — Мерзавец! Ты осмеливаешься оскорблять пастора! — кричит он.

— Я не знал, что он состоит на службе в карательной экспедиции.

— Молчать! — И фон Гаммер делает вид, что углубляется в чтение какой-то бумаги. Наверное, для того, чтобы скрыть не соответствующую торжественной обстановке горячность.

Лиепинь с легкой усмешкой разглядывает разволновавшееся начальство. Коренастый офицер сердито дымит папироской.

Но ротмистр уже успокоился. Он поднимает голову и с удвоенной строгостью смотрит на преступника.

— Ты социалист? Состоишь в организации? Не отпирайся, нам все известно.

— На этот раз ваши сведения верны. Да. Я социалист.

Тишина. Скрипя пером, Карлсон что-то записывает. Павел Сергеевич поднимает голову и тоскливо смотрит на Лиепиня.

— Тебе известны все, состоявшие в организации. Ты можешь в значительной мере смягчить свою участь…

— Напрасные разговоры. Карьера Витола меня не прельщает. Я ничего не скажу.

Фон Гаммер откидывается в кресле. Он делает вид, что смотрит прямо на Лиепиня, на самом же деле глядит мимо, куда-то на стену.

— Через полчаса тебя расстреляют…

На мгновение воцаряется странная тишина. Конечно, Лиепинь еще что-то скажет. Прервать его они не успеют. Их всех страшит голос обреченного на смерть юноши. Мгновение кажется часом.

Павел Сергеевич поднимает голову и быстро опускает. Юноша все еще улыбается своей невыносимо иронической улыбкой.

— И это все, что вы могли придумать, — спокойно произносит он. — Для меня не ново… Я давно готов…

— У тебя есть какие-нибудь просьбы?

— К вам? Что вы еще можете сделать для меня?

— Увести!

Драгуны становятся по бокам. В дверях Лиепинь оборачивается и бросает фон Гаммеру:

— Плохую услугу оказываете вы своим сородичам. Дорого придется им заплатить за наши жизни. А если не им, то их детям или внукам…

— Увести! — вопит фон Гаммер.

Лиепинь сидит в маленькой, тесной, накуренной и жарко натопленной каморке с драгунами. Он один на скамье. Ему жарко и трудно дышать.

— Товарищи, — громко спрашивает он, — не можете ли одолжить мне папироску?

Пять-шесть рук тянутся к нему.

Он курит, сосредоточенно разглядывая дымок. Сперва дымок легко клубится, завивается в кольца, принимает причудливые, заманчивые очертания. Потом медленно рассеивается и исчезает в синем тумане. Мелкая, голубоватая рябь мелькает в воздухе. И все…

Через десять минут его уводят. Восемь солдат, винтовки с примкнутыми штыками. Коренастый офицер идет позади, засунув руки в карманы полушубка и подняв воротник.

Начинается оттепель. Небо ясное, не моросит. Ноги скользят по мягкому снегу, и тело еще хранит комнатное тепло.

Навстречу в широких розвальнях едет старушка. Уступая дорогу, она сворачивает коня к самой обочине и ждет, пока те пройдут. Она понимает, куда ведут этого незнакомого, худощавого, красивого юношу. И когда тот, как бы прощаясь, кивает ей головой, слезы неудержимо наполняют глаза старушки.

— Сынок… — шепчет она, оглядываясь. — Сынок… — И не знает, что еще сказать.

— Мать? — спрашивает один из солдат.

— Нет. К счастью, моей матери давно нет на свете. Но это, наверное, чья-нибудь мать. Удивительно, сколько повсюду матерей на белом свете! И в нашем краю и в том, откуда вы родом. И сыновей — тоже. Одних расстреливают, а другие в них стреляют… — Он посматривает то в одну, то в другую сторону на своих конвоиров. Те шагают, потупя глаза, и не глядят на него. — Как у вас, товарищи, на душе?

— Не болтать! — неохотно покрикивает офицер. Но никто не обращает на него внимания.

— Разве мы по своей охоте… — как бы извиняясь, произносит небольшого роста плотный солдат. — Нам приказывают, — значит, надо выполнять.

— Надоело тут с вами, — недовольно отзывается другой. — Черт вас знает, что вы за народ и чего вы хотите. Грызетесь между собой, как собаки.

— Повсюду так, — говорит Лиепинь и закуривает новую папиросу. — Мы все грызем друг друга, покуда господа нас всех не сожрут. Не пришло еще время, но оно настанет, — не забывайте об этом, товарищи, — когда мы уже не будем так водить друг друга. Нынешние подсудимые станут судить своих судей…

С большака они спускаются вниз, минуют лужайку и замерзшую речушку. На поросшем кустарником берегу две невысокие ивы. Одна из них совсем на открытом месте. Лиепинь догадывается. Здесь…

Его привязывают к стволу. Шесть раз обматывают новой веревкой, он чувствует, что делают они это бережно, чтобы не причинить ему боль. Он улыбается: какое это теперь имеет значение… Солдаты спешат поскорее покончить с неприятной обязанностью. Их торопливые, неловкие руки сталкиваются и мешают одна другой. Они стараются не глядеть друг на друга и на привязываемого.

Лиепиню видна дорога в гору и за ней роща с курчавыми верхушками деревьев. Две вороны поднялись и садятся. Опустились и вновь поднялись. Теплая погода, видно, удержится…

Он спохватывается от звука команды.

Коренастый офицер повернулся к нему почти спиной. Он торопится и нервничает, как перед длинным и трудным делом. Голос его звучит как-то странно, — может быть, из-за поднятого воротника.

Солдаты стали в ряд шагах в десяти от Лиепиня. Но ему кажется, что острия штыков торчат у самых зрачков. На минутку он зажмуривает глаза. Только после второй команды Лиепинь вздрагивает, откидывает голову так, что затылок ударяется о дерево, но успевает еще выкрикнуть:

— Да здравствует революция и социализм!

Тяжело гремит залп. От ивы отскакивает несколько мелких щепок. Синее удушливое облачко на минуту заволакивает привязанного. Когда облачко рассеивается, видно, что Лиепинь повис на веревках, с согнутыми коленями и склоненной набок головой. Два красных ручейка, струясь со лба, заливают лицо, и оно становится неузнаваемым. Из рукавов по рукам и со складок одежды кровь начинает капать и литься тонкими, медленными струйками…

Пастор по пути заезжает еще в какую-то усадьбу. Он слышал, что там продается лошадь. Ему нужна вторая. Одну угнали бунтовщики со всей упряжью. Теперь у него остались большие пароконные сани, потом маленькие, одинарные, да старые розвальни, в которые госпожа пасторша и не думает садиться…

Вскоре он уже покидает усадьбу, удрученный, рассерженный.

— Ян, езжай скорей… — кричит он, толкнув кучера в спину.

Ременными вожжами кучер вытягивает вороного по лоснящимся бокам. Ветер со свистом забирается под меховой воротник пасторской шубы.

— Ну, что ты скажешь, Ян, разве это не нахальство? — сетует он. — Сто двадцать рублей за такого котенка! Двенадцать лет ему.

Кучеру, который сам затеял эту покупку, не очень-то приятно.

— И вовсе не двенадцать, а девять. Я сам тогда еще жил здесь. Пять лет тут прожил и два в акменской корчме…

— Не болтай глупости! Разве я по зубам не вижу. Двенадцать, наверное, если не больше…

Где-то сзади раздается залп.

— Гони, гони!.. — Пастор снова толкает кучера в спину.

Ветер свистит в ушах.

— Ян, ты не слышал? Как будто стреляли…

— Как не слыхать! Опять кого-нибудь на тот свет отправили. С людьми теперь, как с дровами…

— Все в руце божьей, Ян. Все в руце божьей!.. — Он с притворной скорбью закатывает глаза и шипит: — Что с тобой сегодня?.. Ну, погоняй скорей…

Неподалеку от пасторской мызы в конце аллеи они нагоняют кого-то. Подъехав ближе, пастор узнает учителя Яна Робежниека. Засунув руки в рукава шубы, пастор поворачивается к нему спиной.

Ян Робежниек снимает шапку и низко кланяется спине пастора. Он чувствует себя таким несчастным оттого, что его не замечают и даже не отвечают на приветствие.

С бьющимся сердцем продолжает свой путь. Пастор вызывал его. Видимо, не по пустякам. Мозг его работает лихорадочно, в голове будто мельничные жернова вертятся. Он взвешивает все «за» и «против». Итог не в его пользу. Дрожь пробегает по телу. Что же будет, что будет?..

Когда-то он шел прямо, через парадную дверь. Теперь такое и в голову не приходит… Идет со двора к черному ходу. Из-за угла выскакивает жирный мопс пастора и со злобным лаем, оскалив зубы, кидается к ногам учителя. Ян боится злых собак, но не решается пнуть мопса ногой или запустить в него снежком. Приветливо осклабившись, он старается задобрить безобразного, жирного мопса. Только очутившись в холодной дощатой пристройке и захлопнув за собой дверь, он тихо, сквозь зубы, цедит проклятья.

Изо всех щелей дует. Ян садится на обледенелую скамью и ждет. Потом тихонько стучит прикрепленным к двери кольцом и снова ждет. Еще раз стучится и наконец слышит из-за двери ответ, что пастор занят и надо обождать.

Он не знает, что у пастора сейчас сидит Мейер и говорят они о нем.

Проводив Мейера через парадный ход, в дом впускают Яна Робежниека, продрогшего, хмурого, раздосадованного долгим ожиданием и тяжелыми мыслями.

Пастор неузнаваем. Он стал таким самоуверенным и надменным. Руки он Яну не подает, отвечая на приветствие лишь кивком головы.

— Что скажете, Робежниек? — холодно спрашивает он, когда Ян садится.

— Вы… Вы вызывали меня, господин пастор.

— Ах, так! Да. Мне нужны некоторые сведения от вас. — Он роется в бумагах и достает лист с какими-то пометками. Долго читает, пока не натыкается на имя Робежниека.

Пастор сидит за письменным столом, боком к учителю.

— Как у вас теперь в школе с законом божьим?

— Учат, господин пастор.

— Все?

— Все без исключения, господин пастор.

— И никто не отказывается, не выказывает духа непокорности?

— Таких нет, господин пастор.

— Гм… Это… это немного странно. Давно ли они рвали книги и выбрасывали их из окон. А родители как? Не возражают?

— Никто, господин пастор.

— Гм… Это… А чем вы, Робежниек, объясняете такую перемену?

— Я думаю… Теперь же во всем такая перемена. Мне кажется… и я приложил к этому руку…

— Вы? — Пастор, сверкнув глазами, косится на учителя. — Гм… Сколько вы уже прошли по священной истории?

— До Валаама…[23]

— Гм… А по катехизису?

— Задана вторая заповедь.

Пастор что-то отмечает на своей бумаге, потом тщательно вытирает губкой перо и ставит ручку в розовый стеклянный стакан.

— Этого мало. Обращаю ваше внимание и требую большего! Довольно лениться, рвать книги и поносить имя божье. Кто не слушается добром, того будем строго наказывать… Недели через две я думаю наведаться к вам с ревизией. Перед конфирмацией я собираюсь объездить все школы.

— Пожалуйста, господин пастор.

— Но… — Пастор поворачивается лицом к учителю. Решив, что в голосе его нет должной строгости, он вдруг говорит еще тверже, с подчеркнутой суровостью: — Могу ли я положиться, что в вашей школе не произойдет чего-либо… Все ли дети у вас благонравны?

— За своих я ручаюсь. Но почему вы сомневаетесь, господин пастор?

— Я знаю почему. Вы, наверное, слышали, что озолскому пастору…

Ян, разумеется, слышал, что во время ревизии озолскому пастору прикололи к спине бумажного осла. Но он делает невинное лицо.

— Ничего не слыхал.

Пастор не находит слов, чтобы рассказать об этом…

— Власти действуют еще слишком мягко. К этим неисправимым грешникам надо бы применять еще более суровые меры. Вас, Робежниек, я, правда, вызвал не по этому делу. Тут только что был господин Мейер, мы с ним побеседовали. Я не забыл, что вы тогда не отказали мне в ночлеге. О вас я имею разные сведения. Но я хочу еще выждать. Хочу посмотреть, как вы будете вести себя дальше.

Он кивает Яну и поворачивается к нему спиной. Аудиенция окончена.

Ян Робежниек почему-то еще топчется на месте и мнет в руках шапку.

— Господин пастор… — У него на глазах слезы. — Господин пастор! На меня можете положиться, я вам обещаю…

Снова небрежный кивок головой. Он свободен.

С черного хода, через ту же дощатую пристройку, Ян Робежниек выходит во двор. Хорошо еще, что нет этого проклятого пса. Он торопливо семенит мимо скотного двора и занесенных снегом кустов сирени. Скоро — дорога. Вдруг раздается лай, и со стороны дома испольщика со всех ног несется пес, разбрасывая по сторонам снег. Разъяренный, оскалив зубы и сморщив слюнявую морду, пес бросается прямо к икрам. Не пнешь же его ногой и снежным комом не швырнешь. Ян опять деланно улыбается и что есть сил старается задобрить пса и обратить нападение в шутку. Но мопс неумолим. До середины аллеи с лаем бежит он за ним и смолкает, лишь подавившись снегом. Фыркая и чихая, пес останавливается… У дома испольщика стоят трое драгун с двумя работницами из пасторской мызы и зубоскалят, глядя учителю вслед.

Робежниек возвращается в еще более тяжелом настроении, чем пришел. «Я хочу посмотреть, как вы будете вести себя»… Подумаешь! А не спрячь я тебя той ночью, может быть, вороны теперь клевали бы твои кости. Вот вам благодарность».

Снова взвешивает он каждый день и каждый час, все то недоброе, что угрожает ему, и то хорошее, на что он мог бы сослаться: Тяжело, невыносимо тяжело! И когда все это кончится?..

Внимание его привлекает протоптанная множеством ног тропинка через узкую лужайку к речке. Он замечает иву на той стороне и, почему-то заинтересовавшись ею, сворачивает туда.

Наклоняется, вздрагивает и выпрямляется, как струна. Кровь… Большая лужа коричневой густой крови, не впитавшейся в мерзлую землю. И вокруг снег испещрен каплями крови…

«Проклятые! Еще одного убили…» Тут же за исцарапанной пулями ивой вскопана земля. Из мерзлых комьев набросано нечто вроде бугорка. Его уже успели осыпать листьями грушанки и зеленым плауном. В расщепленную палку воткнута бумажка.

Ян Робежниек нагибается и читает надпись карандашом:

«Слава павшим героям! Проклятье убийцам!»

Да… Надо бы снять шапку и молитвенно сложить руки. Но его охватывает страх. Пугливо озираясь, спешит через речку в обратную сторону. Оттуда он замечает на верхушке ивы маленький красный флажок.

— Проклятые!.. — невольно срывается у него с языка. Боязливо озираясь по сторонам, он торопится прочь отсюда, будто земля горит у него под ногами. — Хоть бы унялись, наконец. Чего они этим достигнут?..

Дома плотно прикрывает дверь в спальню. Там жена с маленьким ребенком и прислуга. Оттуда вечно доносится детский писк, плеск воды и шелест пеленок. Пошлые, серые, надоевшие будни и спертый воздух… По утрам он выходит из спальни совсем одуревший.

Ян останавливается в гостиной с красной плюшевой мебелью. Здесь чисто и уютно. На стене картина Клевера «Заход солнца». А всего лучше в кабинете. Тепло, опрятно. Книги аккуратно сложены на полке. У печки кушетка под полосатым чехлом. На письменном столе черный мраморный чернильный прибор с золочеными крышками. В кожаном кресле так удобно сидеть.

Ян Робежниек садится, и на душе у него снова хорошо и спокойно. Здесь его место, его труд. Ни за что, ни за что не променяет он свою тихую жизнь на какие-то дикие фантазии и бредни. Вычеркнуть бы из прошлого все эти юношеские безумства и увлечения. А из настоящего — кровавые картины, тайные угрозы и вечную тревогу…

Как бы там ни было, добром у него не отнимут его благополучия. За него готов он бороться до последнего. Пусть ценою унижений и насмешек, но он отстоит свою жизнь! Она стоит того. Стоит!

12

Освободившись от служебных дел, Подниек возвращается домой.

В низких санках сидеть неудобно. Подняв лохматый барашковый воротник шубы, крытой домотканым сукном, он горбится и поеживается. Обутые в валенки ноги укутаны еще дерюгой. Снова подморозило. Дороги замело снегом. Полозья нудно скрипят, покачиваясь в глубоких наезженных колеях. Лошадка едва плетется. Веревочный повод болтается на треснувшей, обмотанной бечевкой дуге. Чересседельник, завязанный пятью узлами, каким-то образом отвязался от оглобли. Хомут хлопает лошадь по груди, и она то и дело сердито вскидывает голову. Ездоку лень вылезти, подтянуть как следует. Руки слегка зябнут. И ноги тоже. Дует резкий северо-восточный ветер. Не хочется шевелиться.

Он вконец устал и ко всему равнодушен. Ни одного дня спокойного. В волостном правлении всегда полно народу. Приходят с паспортами для прописки или всякие должники и жалобщики. Просители, просители без конца… А что он может сделать? Разве у него власть? Вильде чаще всего действует на свой страх и риск. С ним не поспоришь. У него хорошие отношения с начальником в имении. А старшиной все помыкают, как дураком или мальчишкой.

Сегодня непонятным образом исчезли из шкафа двадцать пять паспортных бланков. Никто понять не может, как это случилось. Вильде подозревает Гобу и уже донес об этом господам. Подниеку поручено разузнать, не связан ли его помощник с социалистами и лесными братьями. А как узнаешь? Он ведь не сыщик какой-нибудь, чтобы выслеживать своих помощников! Надоело все до смерти! Если б мог — сегодня же бросил эту должность к чертям собачьим.

Ежедневно приходится являться в имение. Часами ждать, пока выйдет фон Гаммер или кто-нибудь из его помощников. И вечно они всем недовольны. То дороги не расчищены как следует, то в имение привезли сырые дрова, то слишком медленно взыскивают подушную подать и церковный сбор… Его донимают и распекают, как последнего мальчишку, в присутствии солдат. Драгуны обращаются с ним, как с волостным рассыльным. Он еще обязан ездить с ними и присутствовать при арестах и экзекуциях. Драгуны гурьбой разлягутся в санях да подтрунивают над ним, совсем загнали лошадь. Каждый день полон дом — суматоха, галдеж, всякое баловство. И Зета чересчур дружна с ними. Люди уже начинают подозрительно коситься: видно, считают и его соучастником всех притеснений. Невыносимо больно видеть озлобленные лица, слышать вокруг подозрительные, двусмысленные намеки.

Ему все надоело, устал до смерти…

На дворе стоят сани. Подниек узнает их. Снова драгуны. На дровнях навалена солома. От быстрой езды конь весь в мыле. Сбросив попону, дрожит на холодном ветру и сердито грызет доску на заборе. Подниек поднимает с земли попону, накрывает коня. Из дому доносятся громкие голоса и смех.

В комнате на столе одна пустая бутылка и две недопитых. Большая миска с маслом, вторая, поменьше, с остатками жаркого. По столу разбросаны кости, корки хлеба, ножи. Пол затоптан, всюду беспорядок. За столом сидят четверо солдат и угощают друг друга. Из второй комнаты, грузный, раскрасневшийся, выходит Осипов. За ним, улыбаясь, идет Зетыня, тоже зардевшаяся и заметно охмелевшая.

— Ты сегодня так рано? — произносит она без особой радости, но и без неприязни. Видимо, ей все равно, дома муж или нет.

— Садись и ты, хозяин, — приглашают его солдаты.

Подниек, немного напуганный и опешивший, садится за стол. Он всегда чувствует себя неловко с этими чужими, непривычно грубыми, а порой и сердечными людьми.

Ему протягивают стакан водки, угощают его же маслом и мясом. Он выпивает, закусывает и постепенно становится разговорчивей и веселей. Только и осталось радости на свете.

— Пей, хозяин! — Сосед за столом фамильярно хлопает его по спине. — Бунтовщикам и грабителям пулю в грудь, а с хорошим человеком завсегда выпить можно. Так я говорю, друзья?

Те громко поддакивают.

— Ваше здоровье, господа! — Подниек поднимает стакан и осушает до дна. Лицо его багровеет, он быстро хмелеет и делается болтливым. Драгуны почти не слушают его. Перебивая друг друга, они вспоминают разные происшествия во время охоты за революционерами и бахвалятся проявленным при расстрелах геройством.

Подниек кивает головой и угодливо смеется вместе с ними.

— …А он в окно… — размахивая руками и силясь перекричать своего соседа, рассказывает самый молодой драгун с угреватым лицом и в сдвинутой на затылок фуражке. — Я за ним. Он за сарай — я с другого конца навстречу. Остановился, уставился на меня глазами, вот так. А в руке у него, окаянного, левольвер. Вижу, дело неладно. Я, знаете, на бегу, не целясь, — бац! Опрокинулся, паршивец, и дрыгает ногами — вот так. Я его прикладом по башке, раз, другой… Ха-ха-ха!..

— Ха-ха-ха!.. — смеется Подниек, озираясь мутным взглядом.

— А у нас-то раз было дело около Мариенбурга… Это, знаете, такое местечко паршивое, верстах в ста пятидесяти отсюдова будет. Значит, около этого самого Мариенбурга. Сцапали мы в одной деревне пять молодцов и одну барышню. Погнали их прямо полем, а снег по тем местам, сами знаете, в аршин. Подгоняем, как полагается, то нагайкой, то прикладом, а то просто сапогом в задницу. Парни-то ничего. Жмутся друг к другу и ни слова. Сказывали, один сельский учителишка, другой студент какой-то с синим околышем, а те трое просто из местных батраков. Крамольники, понимаешь, первый сорт… Митинги, прокламушки и всякое тому подобное. А барышня, знаете, молоденькая, тоненькая — башмачки, черные чулки, юбочка и всякое такое — хе-хе! А как ее нагайкой, так полегоньку, она, знаете, — виии-виии. Аккурат каждый раз — виии, виии… Ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха! — смеется Подниек и стучит кулаком по столу. — Ваше здоровье, господа!

— И у нас как-то с бабой одной вышла история — такая история, что просто помирай…

Огромный Осипов с Зетыней тоже присели к столу. Он обнял хозяйку за талию. Молодой угреватый драгун фамильярно хлопает ее по спине.

Зетыня дергает Подниека за рукав.

— Послушай. Ты ведь пьян. Может, ляжешь?

Подниек устал и давно хочет спать. Встает, отяжелевшей рукой обнимает жену за шею и дает себя увести. Зетыня укладывает его в этой же комнате на застланную кровать, и он сразу засыпает.

Солдаты продолжают пировать и рассказывать свои происшествия.

Скоро им надоедает. Выпито немало, сыты по горло.

Рябая, тучная хозяйка слишком флегматична и поэтому не интересна.

— Поедем к Юзе! Поедем к Юзе! — кричат они хором. Горланя и матерясь, с хохотом вскакивают.

А у Юзи на Карлинской мызе гостит Витол. Сидит и комнатушке рядом с кухней, где еле умещаются кровать и столик, и ест остатки мейеровского обеда. Объедков от всяких яств еще много, а у Витола сроду был отличный аппетит. Губы лоснятся от жира, то и дело вытирает он руки о волосы.

Он чувствует себя, с тех пор как выслужился перед начальством, смелей и уверенней. По крайней мере старается так держаться. Сидит в шапке, вытянув ноги под столом, и без умолку тараторит. Его злит, что Юзя увертывается от его объятий и больше не садится к нему на колени.

— Ты чего-то задаваться стала. Больно загордилась. Не нравится мне…

— А мне нравится, — задористо отвечает она и смеется, обнажая белые зубы.

— Я тебе говорю, не заносись, а то вот расскажу господам в имении, куда девались полторы дюжины тонких льняных простынь из комода барыни.

Юзя смеется еще задорней.

— А я скажу солдатам, чтобы они тебе хорошенько всыпали. Понял? Нагайками — сколько влезет…

Витол пробует добром:

— Не злись… Пошутил, а она уже думает, что всерьез. Ну, подойди поближе. Ну, иди ко мне!

Юзя сидит на кровати, болтая ногами, и показывает Витолу язык.

— Ишь приспичило! Мне и тут хорошо.

Витол некоторое время, насупившись, угрюмо жует.

— Скажи, Юзя, ну, зачем ты с этими драгунами путаешься? Что в них за радость? Простые, грубые мужики…

— А ты уж больно знатный да образованный, — смеется Юзя.

— Не понимаю, — продолжает Витол обиженно, отодвигая тарелку, — чего вы все, как шальные, вешаетесь на этих солдат? Сегодня они здесь, а завтра, глядишь, уже в другом месте.

— Зато вы никуда не денетесь и вас можно будет всегда залучить на этом самом месте.

Госпожа Мейер приоткрывает дверь комнатушки.

— Юзя, не сходишь ли ты в школу? Надо бы отнести кусок мяса от того теленка, что мы вчера зарезали.

— Не знаю… — неохотно отзывается Юзя. — У меня ботинок жмет, ногу натирает, да и дорогу занесло…

Приказывать и настаивать нет смысла. Что Юзя сама сделает, то и ладно.

В кухню вваливаются драгуны, приехавшие от Подниека. Осипов стоит на пороге комнатушки и грозно ест глазами Витола.

— Ты чего тут делаешь? Кто тебе разрешил уходить так далеко от имения?

— Я так… Меня послали в дзильнскую корчму…

— Здесь тебе не корчма. Марш! Чтоб и духу твоего тут не было.

Юзя хохочет.

— Постой! Тебе все равно идти мимо школы, занесешь учителю мясо. — Она входит в столовую: Мейер сидит за столом, а госпожа лежит на кушетке. — Витол пойдет мимо школы, он может отнести мясо. Я отдам ему.

В кухне такой гам, что в комнате приходится громко кричать, чтобы расслышать друг друга. Солдаты расхаживают, стуча сапогами, звеня шпорами, бренча шашками. Толкают табуреты, разбрасывают посуду, громко разговаривают, хохочут.

— Опять явились… — ворчит Мейер, хмуря брови.

Госпожа Мейер не отвечает. Ей противна эта возня и адский шум. Но она терпит. Все-таки лучше, чем революционеры.

Юзя снова широко распахивает дверь. За ее спиной видны смеющиеся лица драгун с оскаленными зубами.

— Ко мне, барыня, гости пришли. Нельзя ли нам побыть немного в этой комнате? А то там совсем нет места. Моя комната что спичечный коробок.

Госпожа и Мейер, не говоря ни слова, встают, забирают, что нужно, и удаляются в спальню.

Столовая сразу наполняется диким гамом. Тащат стулья, двигают стол, открывают дверцы буфета и гремят посудой. Скрипят пружины кушетки, стучат сапоги. Звякают шпоры. Звонкий смех и гнусная похабщина, словно липкая грязь, шлепаются о дверь…

Ян Робежниек встречает Витола, как дорогого, долгожданного гостя. Приветливо улыбается, делает вид, что приятно изумлен, трясет ему руку.

— Здравствуйте, здравствуйте! Мы ведь старые знакомые. Столько времени не видались. Присаживайтесь, присаживайтесь, господин Витол. Вы никуда не торопитесь? Ну уж минутку-то посидеть можете. Выпьем по стакану чаю. Мария, дай-ка нам чего-нибудь закусить.

Они сидят друг против друга. На столе чай, бутылка водки, пироги, печенье. Витол силится держать себя непринужденно, весело и доброжелательно. Говорит почти один Робежниек.

— Вот видите, господин Витол, как меняются времена. Давно ли вы рыли канавы на болоте, а я ходил вас агитировать. Помните? Какими глупцами мы были. Нам тогда казалось, что мир можно изменить красивыми словами. Мы всё тогда считали скверным, несправедливым, невыносимым. Помните?

— Как же! — улыбается Витол. — Все были недовольны. Читали ваши стихи и были убеждены, что в вашей организации единственное спасение.

— А знаете, господин Витол, у меня с социал-демократической организацией и тогда не было никаких связей. Я действовал больше на свой риск. Вы же помните, какое было тогда время. Произнести какую-нибудь речь уже считалось большим геройством.

— Да, дураки мы тогда были… — Витол выпивает и трудится над куском селедки, стараясь отодрать мякоть от костей.

— Вот вы вспомнили о моих стихах… Бред молодости, и только. Моих теперешних произведений вы, наверное, не читали. Нет? Советую прочесть при случае. Мои взгляды изменились, радикально изменились. Теперь я убежден, что силой и насилием ничего добиться нельзя. Я хочу, чтобы все шло не путем революции, а путем мирного, естественного развития. Принцип развития во все времена остается один и тот же. А идеал равноправия и абсолютной справедливости всегда останется только идеалом. Приблизиться к нему мы можем только мирным путем, совершенствуя себя и трудясь каждый на своем поприще… Если не ошибаюсь, и ваши взгляды радикально изменились, господин Витол.

— О… — отвечает Витол, со смаком обсасывая селедочную кость.

— Сие неизбежно, как только человек начинает размышлять ясной, незатуманенной головой… Ну, а как вы теперь… Вам поручают довольно важные задания?

Витола интересует только то, что относится лично к нему. Водка его немного разогрела, и он стал разговорчивей, самоуверенней.

— Какие там задания! Чепуха! Делаю, что хочу. Вчера мы с Карлсоном вместе чай распивали, ну и поговорили по душам. Ты, Витол, говорит он мне, будь осторожен. Если увидят, что ты врешь, самого пристукнут. Да что я с ним буду толковать. Я в любое время могу прямо с офицерами…

— Да. Говорят, что у вас такие отношения…

— Что? У меня? Да в любое время! Мне всякие там Карлсоны ни к чему. Писаришка, а воображает, что большой человек… — Он спохватывается, что наболтал лишнее. — Никому я ничего не обязан рассказывать. Захочу — говорю, а силой они у меня не добьются. Иногда вот езжу с драгунами. Отчего не покататься? А люди сразу думают, будто я бог весть чего рассказываю и показываю им. Я все знаю, что про меня болтают.

— Известное дело. Люди вечно сплетничают. О ком они только не говорят… — Ян снова наполняет его бокал. — Пейте, господин Витол. Кто знает, когда мы опять увидимся.

— Ну, если черт меня не заберет…

Один вопрос все время вертится у Яна на языке. Но он робеет. Никак не решается спросить. Наконец набирается храбрости.

— Вы там все знаете… Случайно не слыхали, обо мне ничего не говорят?

— О вас? Нет. Вот о вашем брате — да. Если бы его поймали… Вы не знаете, здесь он или удрал?

— Ничего не знаю. Совершенно ничего. Уверен, что его давно уже здесь нет. Не такой уж он дурак.

— И я твержу им то же самое. А они не верят, слушают разное вранье… Ой! Уже темнеет, а я все еще тут сижу. Пора мне! — И он поспешно прощается. Ян провожает его до дверей.

— Значит, обо мне разговора нет. Что ж, иначе и быть не могло. Я ведь никуда не совался. Но очень прошу вас, господин Витол. Если, паче чаяния, кто-нибудь донесет… Вы уж со своей стороны… Вы же меня знаете…

— Не извольте беспокоиться. Я с любым офицером запросто могу поговорить. Меня послушают. Стоит мне словечко замолвить. Ох, совсем стемнело… — сокрушается он, выглянув за дверь.

Витол делает каких-нибудь десять шагов по дороге, и уже не видно за домиком прачечной освещенных окон школы. Перемахнув через заснеженную канаву, он бредет мимо запорошенных кустов сирени по берегу Даугавы тропинкой, которая тянется от имения к волостному правлению. От дороги его заслоняет пригорок, а со стороны Даугавы густые кусты ивняка и ольшаника. В одиночку Витол всегда ходит тропинкой. Большака он боится.

Боится и сумерек! Идет и пугливо озирается. Ему кажется, что темень сгущается прямо на глазах. Хмель немного заглушает страх, и поэтому он не вполне ясно сознает всю опасность положения. Он бы не мог объяснить, чего, собственно, боится. Поблизости ни души. И кому взбредет в голову в такой поздний час идти по глухой тропинке? Тишина. Только сухой снег шуршит, дымясь над твердым настом.

Шуршит таинственно, угрожающе. И тогда чудятся чьи-то шаги за спиной. Быстро обернувшись, Витол смекает — это его же собственные шаги. Школа с пристройками и деревьями вокруг до половины скрылась за пригорком. Вот-вот совсем пропадет из виду. Тропинка круто спускается с бугорка и тянется за кустами, гладкая, скользкая. Здесь и ветра почти не чувствуешь. Минут через десять он будет уже в имении, в полной безопасности. Ну, почему ему не разрешают носить оружие? Не приходилось бы прятаться по кустам да брести по сугробам…

Еще шагов пятьдесят, и кустарник кончится. Дальше тропинка вьется по голому склону берега, но и там ни души. Совсем немного — и почти что дома. Миновать бы ельничек, а там совсем нечего бояться…

«Баба — ну прямо сущая баба…» — ругает он себя. Выпил лишнего, в глазах туман, вот и мерещится бог знает что. Кажется, за елками стоит человек… Нет, нет, если получше вглядеться, никого не видать. Просто ветки так изогнулись, что немного напоминают человеческую фигуру. Сколько раз в сумерках ему такое мерещилось. Лучше не всматриваться и не замечать. Этак и в открытом поле привидение увидишь.

Витол не смотрит. Шагает бодро, и никаких. Вот-вот он минует подозрительные деревья. А там дальше, до самого имения, открытое место. Шагах в пяти от елок он все-таки поднимает голову.

Под елью, засунув руки в карманы, стоит человек… Витол не поверил бы, решив, что это снова ему чудится. Но он узнает его… Нахлобученную шляпу, слегка наклоненную голову… высокие порыжевшие сапоги… Мартынь Робежниек…

Мгновенно ноги Витола будто врастают в землю и тело наливается свинцом. А руки подрагивают, как перышки на ветру. Потом начинает дрожать подбородок, и он слышит, как во рту тихо полязгивают зубы.

Мартынь идет ему навстречу. Витолу кажется, что бесконечно долго одолевает он эти пять шагов. Мартынь подходит вплотную. Лицо его в сумерках кажется иссиня-серым, а вся фигура угрожающе мощной.

— Оружие есть? — спрашивает Мартынь.

Витолу как-то легче становится на душе. Голос не так уж страшен.

Он хочет ответить, а с губ срывается невнятный лепет. Тогда Мартынь подает какой-то знак. Может быть, никакого знака и нет, но Витол понимает так, что надо идти обратно. Как бы ожидая помощи, он озирается по сторонам. Мартынь вытаскивает из кармана руку, в ней что-то зажато… Горячая дрожь пробегает по телу Витола. Он поворачивается и идет.

Думать он не в состоянии. Плетется, словно оглушенный. Скоро уже… Далеко-то его не поведет. Тут ведь не лес, куда можно завести… Он тащится, точно пойманный пес на веревке.

Через большак, разумеется, не поведет. Не посмеет, — мелькает у него в голове. Подумать только… Его ведут. И никого вокруг. Ни единой души… Он шагает по неглубокому снегу вдоль кустов. Потом по открытому твердому насту… Мимо заброшенного, полуразвалившегося, пустого сарайчика… А! Значит, все-таки в лес. Как раз к тому месту, где проходит дорога дровосеков. Куда ж все-таки его приведут?

Витолу кажется, что он мог бы уже заговорить. Но шаги Мартыня так свирепо скрипят за спиной, что ему боязно повернуть голову. Опустив ее еще ниже, Витол шагает дальше.

На опушке леса они останавливаются. На короткий свист Мартыня из чащи появляются еще трое. Толстяка Витол узнает с первого взгляда. А вот тех двух… Чуть погодя он спохватывается. Да ведь это Зиле и Сниедзе… Хорошо, что Зиле. При нем ничего плохого не случится. Зиле не позволит его тронуть. Он всегда был против всякого насилия.

Окруженный четырьмя провожатыми, Витол идет по неровной лесной дороге. На душе у него чувство горькой обиды. Забыты драгуны и жестокие офицеры. Он же среди своих товарищей. Но почему они молчат? Почему гонят его, точно пойманного зверя?

Та ли это — известная ему дорога? Витол уже не уверен. В темноте все кажется незнакомым. Сквозь чащу ничего не видать. Внизу стволы деревьев на белом снегу кажутся увязшими по щиколотку ногами исполинов. То тут, то там какой-нибудь кривой замшелый сук, подобно уродливой руке, нависает над дорогой, тогда он инстинктивно наклоняет голову.

Так идут они час, два… может быть, три. Разве определишь время. Дорога давно кончилась. Ступают по незнакомой вырубке, по заснеженным кустам. Попадают на утоптанную стежку и немного проходят по ней. Потом спускаются в канаву и шагают по гладкому, местами хрустящему льду. Витол не припомнит такого места.

Идут еще час или два. Витол устал, его мучит жажда. Он знает, что нет смысла о чем-нибудь спрашивать. Хоть бы заговорили. Изредка улавливает отдельные отрывистые слова. Хоть бы спросили о чем-нибудь, угрожали, ругались… он мог бы многое рассказать. Молчание невыносимо…

Снова выходят на довольно широкую дорогу. Большак ли это — сказать трудно. У моста спускаются на чистый от снега лед реки. Витол понимает — чтобы замести следы.

С реки они вскоре сворачивают к опушке молодого леса и идут по наезженной просеке. Здесь безветренно, тихо, спокойно. Слева вдалеке мерцают рядом два красноватых огонька. Вот один гаснет, и остается лишь другой. Наверное, там, в крестьянской избе, люди собираются сейчас на покой. Счастливые люди.

В лесу меж гладких высоких стволов сосен снега почти нет. Весь он застрял наверху, на ветвях. Ноги мягко погружаются в обледенелый мох; кругом валяются шишки. Дальше заросшая орешником и мелкими липками долина. За ней мшистое болото с низкорослыми сосенками и карликовыми березками. А еще дальше, насколько видит глаз, — белая поляна, окаймленная темным бором. Только в самой ее середине островком чернеет купа стройных елей.

Наконец-то Витол узнает болото, где он раньше работал и знает каждую топь, каждую кочку. Больше двенадцати верст от имения… И вдруг, неизвестно почему, он догадывается… Нет, даже уверен… Отсюда ему уже не вернуться…

Глядит на темный островок среди поляны, и глаза его наполняются слезами.

На другое утро в имении переполох. Витола разыскивают повсюду.

Драгуны рыщут по всей волости. Следы приводят к Карлинской мызе и школе. Яна Робежниека вызывают в имение на допрос. Юзю увозят на санях, но после обеда она, высоко подняв голову и вызывающе глядя в глаза встречным, возвращается.

Офицеры советуются друг с другом. А затем из подвала выводят трех арестованных. Восемь драгун гонят их по большаку. Говорят, что на станцию. Будто бы повезут в Ригу, в тюрьму.

Бывший поденщик Гайлена Зирнис, здоровенный детина, у которого даже три недели, проведенные в подвале, не успели стереть с лица здоровый румянец. Чахоточный портной Велена, которого обвиняют как участника церковной демонстрации прошлым летом. И сын пряхи Акотиене — семнадцатилетний стройный парень. За ним числится много преступлений. Где бы что ни происходило, ко всему, говорят, он причастен.

На сей раз драгуны конвоируют пешком. Они пьяны, как всегда, но с арестованными обращаются вежливо, почти любезно.

— Посмотрим, как там… — тихо рассуждает Акот, жадно любуясь позабытыми уже картинами природы.

— В Риге? — кашляя, отзывается Велена. — Думаю, все-таки лучше, чем здесь. В подвале совсем дышать нечем, грудь болит.

— Ну, ты, пожалуй, вообще не долго протянешь, — смеется Зирнис. — Слышишь, как по тебе кладбищенские псы воют?

— Ничего подобного! — горячо протестует Велена. — Зимой я всегда больше кашляю. А чуть настанет лето, почти что совсем проходит. Мне только фрукты нужны да свежий воздух.

— Молоко нужно пить, — поучает Акот. — Теплое, парное. Каждый день штофа по два, по три… Когда мы в Ранданах жили, там был у хозяина брат. Совсем уже кончался — черный стал, как земля. Еле воздух ртом хватал. А потом, как на диво, начал оживать на глазах. Через год какой-нибудь его и узнать нельзя было.

— Тот самый, у которого теперь лавка возле валодзенской корчмы, — поясняет Зирнис.

— Да? — радостно восклицает Велена. — Ну, скажите! Кто бы мог подумать, что он когда-нибудь болел? Мужик как бык.

— Вот я тебе и говорю — от молока и от свежего воздуха. Все лето он из лесу не вылезал…

— Сосновый лес — от него самая польза. У меня шурин лесником на Рижском взморье. Там тоже сосновые леса. На будущее лето поеду к нему. Родственник, он добрый, даже швейную машину помог нам купить. Он мне не откажет. А жена сможет за это кое-чего им пошить. Ребенок у нас уже не маленький, третий годок пошел, на руках не носить. Пусть сам поползает. Мне хуже всего сидеть на месте. А стоит немного побыть на свежем воздухе, сразу становится легче…

Зирнис показывает рукой в сторону дороги.

— Видите, возле тех кустов… Там я прошлой весной вскопал примерно с полпурвиеты. А снял четырнадцать пур картофеля да полтора берковца льна. Мать такие рубахи наткала! Вот и сейчас одна на мне. Я и нынче под ячмень такой же участок вскопал. Хоть бы выпустили поскорей на волю, посеяться.

— Выпустят, выпустят, — бодро уверяет Велена. — На что мы им… Согнали полволости. Так им и тюрем не хватит. Поначалу побесятся…

— Ну, долго им тут не хозяйничать, — ворчит Акот. Они как раз проходят лесочком мимо молодых березок и елей. До станции остается версты две.

Драгуны сзади нарочно говорят громко:

— Послушайте, братцы. Что мы их так далеко гоним? Самим обратно по снегу плестись. Может, отпустим, пусть бегут?

— Нельзя. Что начальство скажет?..

— Начальство… Не больно они им нужны. Тремя больше или меньше. Оно уж не знает, куда их девать. Я говорю: пускай удирают.

— По мне — пускай. Но уж если узнают, сам будешь в ответе.

— Ничего не узнают. Они ж не первые, которых мы так отпускаем… Эй, ребята! Надоело нам с вами валандаться. Валяйте в лес — и баста.

Трое пленников недоуменно переглядываются.

— Что вы, господа, шутите…

— Никак не шутим. Дурачье какое. Отпускают их на волю, а они еще ломаются… Ну, живей! Через канаву и в лес!

Двое еще медлят. Все так неожиданно и непонятно. Некогда обдумывать. А Велена уже перескочил на ту сторону канавы и большими шагами, прижимая руки к бокам, приближается к опушке. Следом прыгает Акот, пытаясь его догнать. Только Зирнис, повернувшись, недоверчиво смотрит на конвоиров.

— Чего глазеешь! Марш!

Зирнис увертывается от поднятого на него приклада, прыгает через канаву и кидается прямо в чащу. Бежит неестественно большими шагами, петляя и втянув голову в плечи.

Раздаются восемь выстрелов, спустя мгновенье еще восемь.

Велена с Акотом падают после первых… Но Зирнис все еще бежит. За ним гонятся. Стреляют часто и беспорядочно. Несколько минут звучат одиночные выстрелы и слышна брань. Затем трое солдат бросаются к упавшему на опушке и начинают яростно добивать его прикладами. Подбегает четвертый, выхватывает шашку и рубит…

Солдаты мимоходом оглядывают и тех двух. Велена свалился на бок. Одна нога странно подвернута. Под головой и плечом ярким ковром медленно расплывается светло-красное пятно. Вокруг него и Акота снег повсюду забрызган пятнами и каплями крови. Круглые точечки, овальные, будто разбившиеся обо что-то капли, красные остроугольные звездочки…

Акот лежит ничком. Вытянутые вперед руки будто ухватились за снег. Шапка отлетела в сторону. Под грудью у него такой же разрастающийся кровавый ковер.

Драгун, тяжелым сапогом пнув его в бок, отходит. Потом все закуривают, вскидывают винтовки на плечи и удаляются.

Вскоре к месту ужасной расправы приближается случайный проезжий. Лошадка фыркает, пятится и жмется к другому краю дороги. Возница, привстав в санях на колени, что есть силы хлещет ее вожжами и старается не глядеть в сторону леса. Отъехав немного, он наконец оборачивается, тараща от страха глаза, продолжая размахивать над головой вожжами…

Проходит минут пятнадцать. Невесть откуда взявшиеся вороны, каркая, летают над верхушками елей, потом, рассевшись на ветках, глядят вниз, высматривая добычу. Перелетают с ветки на ветку, спускаясь все ниже и ниже. Учуяли запах крови.

Черная, жадно каркающая, голодная стая кружит над верхушками деревьев.

Акот приоткрывает один глаз. Ослепленный снежной белизной, затуманенный стужей, видит только белесую пустоту. Через минуту он с глухим стоном поворачивает голову на снегу, освобождая и второй глаз, совсем затекший, остекленевший. Чуть шевелится правая рука и, нашаривая, скользит к телу. Ощупывает бедро и тянется выше. Попадает в теплую влагу и заметно вздрагивает… Акот лежит еще мгновение.

Потом локтями упирается в снег, подбирает ноги и становится на колени. Первое, что замечает он зрячим глазом, это большое пятно крови на подтаявшем снегу, где он лежал. Снова вздрагивает и начинает ощупывать себя.

Пиджак мокрый, липкий. Чувствует боль от прикосновения к груди. При вздохе покалывает. Вдруг он начинает понимать, что его только ранили. Неизведанная и непонятная нечеловеческая радость палящей волной охватывает все его тело. Он садится на снег, дрожа от возбуждения и счастья.

Немного погодя ощупывает всего себя. Где-то он слыхал, что в первые мгновенья раненый человек может не почувствовать боли. Но больше нигде ран нет. И по пятну крови на снегу видно, что рана только в одном месте. Сильной боли тоже нет. Значит, рана не опасная. Только бы много крови не потерять…

Комкает полу пиджака и левой рукой прижимает к ране. Встает. Голова слегка кружится. Ноги кажутся такими усталыми. Но идти он сможет. Потерю сил и крови возмещает искрящаяся радость жизни.

Видит Велену, лежащего тут же рядом. Странно. Ни малейшей жалости не чувствует он к товарищу. Сам ловит себя на этом, но струящаяся радость все смывает. «Вот они, твои сосны… — думает он. — Теперь ты здоров…»

При взгляде на изуродованный, окровавленный труп Зирниса ему становится страшно. И тут он вспоминает, что стоит у самой дороги. А вдруг вернутся драгуны, не те, так другие?.. Торопливым, спотыкающимся шагом, пропахивая в снегу извилистую борозду, он ковыляет в глубь леса.

Вспугнутые вороны снова с громким карканьем взлетают и садятся на верхушки деревьев.

13

Порядок восстановлен, и жизнь вновь течет размеренно. Усадеб больше не жгут. По ночам в небе не видно зарева. А днем только изредка кого-нибудь увозят на розвальнях или угоняют пешком. Все революционеры как будто пойманы либо сбежали. Через день арестованных партиями отправляют в рижскую тюрьму, но их еще немало остается и в подвале имения.

Люди быстро привыкают ко всему. Даже к крови и ужасам. Об убитых «при попытке к бегству» поговорят день-другой и забывают. В семьях, где погибли отец, сын или дочь, женщины ходят, закутав голову платками, безмолвные, унылые, как после тяжелой болезни. Зато в семьях, где все уцелели, царят небывалая радость и веселье. Самыми счастливыми чувствуют себя те, кто отделался поркой. Они натирают заживающие раны разными самодельными мазями и при каждом удобном случае, проклиная социалистов и всех бунтовщиков, громко вопят, что необходим порядок. Без власти-де жить нельзя, иначе друг другу головы поотрывают.

Фантастические слухи о лесных братьях время от времени еще будоражат людей. Рассказывают, что где-то в чащобах, в сараях на опушках леса якобы ютятся беглые банды, а весной они появятся и здесь. Будто бы в дальние усадьбы заходили незнакомые вооруженные люди и силой заставляли продавать им хлеб и мясо. Или вот дровосек какой-то повстречал в лесу странного человека, который подробно расспрашивал об имении, о драгунах, обо всем, что творится в волости. Иные слишком угодливые господские прихлебатели получили анонимные письма с угрозами. От некоторых, говорят, потребовали больших денег. Особенно много разговоров о волостном старшине и его супруге. Открыто никто уже не бегает в имение с жалобами. Те, у кого на душе какой-либо грех, помалкивают, надеясь, что все так и останется шито-крыто. Остальные, наглядевшись на всякие ужасы, сторонятся всего, как огня, и считают, что настало время подумать и взвесить, что может угрожать им с одной или с другой стороны.

Иногда устраивают облавы на лесных братьев. Драгуны наугад окружают какую-нибудь отдаленную усадьбу и учиняют обыск. Протыкают штыками крыши и стога соломы. Вытряхивают шкафы и комоды. Пугают женщин и детей, стегают мужчин нагайками. Потом всей оравой скачут обшаривать сараи на лесных лугах. Разворошив, копаются в сене, но потом, извозившись, вспотев, с проклятьями скачут назад. Поймать им никого не удается.

Иногда они даже углубляются немного в лес — по широким просекам. Но с большой осторожностью, словно перед ними очень сильный противник. Впереди три разведчика, чуть поодаль еще два. Стреляют не переставая — то ли стращая врагов, то ли с перепугу. Вообще эти вооруженные люди, с такой неустрашимой отвагой истязающие нагайками жителей какой-нибудь усадьбы или расстреливающие связанных арестантов, в лесу робеют.

И по усадьбам они разгуливают не иначе, как вдвоем, втроем, а то и целой оравой. Почти у каждого есть своя милашка или «невеста», у которой он пропадает дни и ночи. Вечерами на окраинах, по закоулкам можно застать обнявшиеся парочки. Далеко за полночь виднеется свет в домах. Всюду слышны громкий говор, шутки и смех, как в праздник.

От безделья и сытых крестьянских харчей солдаты ищут каких-нибудь необычных увеселений. С разрешения начальства в имении устраивают бал. Начальство и само не прочь погулять. Из Риги ждут приезда некоторых членов семьи барона фон Зигварта-Кобылинского — тогда-то и устроят вечеринку.

Всю неделю драгуны бегают по усадьбам. Приглашают знакомых девиц и женщин. Мужчин не нужно. Пусть себе дрыхнут дома, а к утру подойдут к воротам парка и встретят своих жен и дочерей. Только музыкантов придется приглашать здешних.

Возами везут елочки и еловые ветки. Большой зал во втором этаже замка не очень пострадал. По крайней мере танцевать можно. Вдоль стен расставляют елочки, лестницу украшают душистой хвоей. Даже у крыльца дома управляющего имением в снег воткнуты две елки. На обгоревшей башне замка уже с самого утра развевается государственный флаг.

Однако торжество не обходится без помех. Еще днем в имении стало известно, что на дверях волостного правления и на столбе возле дзильнской корчмы минувшей ночью кто-то расклеил листовки: комитет лесных братьев угрожает расправой всем, кто примет участие в кровавом пиршестве. Волостного посыльного секут за это нагайками. Неподалеку от корчмы хватают какого-то крестьянина средних лет. И так как он не может сказать, кто расклеивал листовки, его гонят в имение. Сегодня драгуны особенно воинственны. Из Риги пожаловали две дамы, родственницы Зигварта-Кобылинского, и какой-то пожилой господин. Они привезли с собой несколько ящиков и корзин. В одну из них драгуны успели уже заглянуть, и настроение у них сразу поднялось. Схваченного крестьянина пришлось окатить водой и растереть снегом, прежде чем офицер мог снять допрос, а затем, обругав, прогнать прочь.

Домой крестьянин еле тащится, будто вместо тела у него мешок костей. Проковыляв шагов пятьдесят, несчастный садится на снег у обочины канавы. По лицу не скажешь, что он плачет. Просто оно какое-то расслабленное, безжизненное, без всякого выражения. Даже боль на нем незаметна. А все-таки плачет. Крупные слезы быстро, одна за другой катятся по щекам. Лет тридцать не доводилось плакать. Оттого и накопилось так много слез.

Прошел еще шагов пятьдесят и опять уселся на снег. Заслышав за спиной шаги, даже не обратил внимания. Без испуга и удивления глядит на старого Зарена — оборванного, грязного, точно вылезшего из кротовой норы.

Не видел ли он в имении управляющего Бренсона? Нет, он никого не видел… Крестьянин поднимается и плетется дальше.

Зарен забирается обратно в свое убежище. На склоне холма кусты боярышника и шиповника, доверху занесенные снегом. Вокруг них насыпь, высотой в два аршина. Там у Зарена устроено удобное логово. С дороги его не видно. Никому и в голову не придет, что там кто-нибудь прячется. Зато сам он всю дорогу видит как на ладони.

Лежит на животе, вытянувшись, и наблюдает. Двустволка зажата под мышкой. Со вчерашнего вечера залег он тут. Ему известно, что управляющий Бренсон поедет в имение. Ночью он не показывался — Зарен знает наверняка. Никто из проезжих не остался незамеченным. Сегодня уж он обязательно поедет… Глаза слезятся от ветра и ослепительной белизны снега, но Зарен, не отрываясь, глядит на дорогу. Голодный, измученный, озябший, лежит он, стиснув зубы, и борется с дремотой, которая туманом окутывает голову и клонит ее вниз. Все время ждал он удобного случая. Нет, он не поддастся, не задремлет, не прозевает, если б даже пришлось околеть здесь.

Несколько раз мимо проходят и проезжают драгуны. Страха нет. Давно уже он ничего не боится. Думает только об одном, о невыполненной задаче. Ни до чего другого ему нет теперь дела… Аккуратно через каждые десять минут он, согнув правую руку, снимает дырявую рукавицу и шевелит пальцами. Боится, что они закоченеют и тогда не нажмешь курок.

Двое драгун ведут трех девиц. Наверное, мыть полы и убирать зал к вечеру. Какое Зарену до всего этого дело? Солдаты грубо шутят с девицами, хватают и толкают их в сугроб, а те громко визжат и отряхивают снег с юбок. И это его не касается. Мельком поглядев на них, он продолжает пристально следить за дорогой.

Усилившийся ветер метет мелкий снежок над сугробами. Теперь наблюдать куда труднее. Проклятущий… Куда он запропастился? А вдруг совсем не поедет? Быть того не может. У Зарена верные сведения.

Он шевелит правой рукой и дует на пальцы. Едва сгибаются.

Кто-то едет. Нет, не Бренсон. Разве он не знает дымчато-серого коня Бренсона и желтых санок? Медвежью шубу и каракулевую шапку… А тут в упряжке молодая белая кобыла и темные сани. Заячий треух по-мужицки надвинут на уши и завязан под подбородком. Брови и борода покрыты инеем. Ездок будто сидит на дне саней, съежившись.

Едет бойкой рысью, даже в гору лошадь не придерживает. Вдруг Зарен невольно замечает плетеные кожаные вожжи и рукавицы с красным узором. Ездок поравнялся с Зареном, чуть повернул голову в его сторону, и стала отчетливо видна темная бородавка над глазом…

Зарен вскакивает как сумасшедший, припадает на колено и сжимает ружье. Ездок заметил. Натянув вожжи, он еще ниже, глубже опускается в сани. Лошадь, вскинув голову, пускается вскачь.

Зарен прицеливается. Но пока застывшие пальцы нашаривают курок, Бренсон успевает отъехать шагов на десять. Раздается два выстрела сразу. Ездок плашмя валится на дно саней. Лошадь вздрагивает. По ляжке, по боку и правой лопатке вмиг растекаются красные полосы…

Больше ничего уже не видно. Лишь ветер относит снежное облако в сторону имения.

Зарен стоит как оглушенный. Высоковато взял. Да, слишком высоко. Оба заряда дроби и картечи, наверно, задели только лошадь…

У него такое ощущение, словно он все время бережно носил свое сокровище, а вот теперь оно выпало из рук и разбилось. Вдребезги. И знает он, что второй такой случай уже не представится.

— Вот каналья… — шепчет он запекшимися, обмороженными губами.

С удвоенной силой наваливается на него усталость. И он бредет прочь по склону, уже не прячась, не остерегаясь. Теперь все равно, обещания своего он не выполнил. Он лжец и обманщик перед товарищами. Стыдно будет смотреть им в глаза.

Эх! Он раздирает ногтями ладони. Еще бы один заряд. Пустил бы себе в лоб…

Пробравшись сквозь кусты, Зарен выходит на Пликаусский луг. И тотчас замечает сарай, огороженный с одной стороны плетнем из хвороста. Место знакомое. Не одну ночь провел он здесь.

Зарен не задумывается над тем, что сейчас день: из ближайшей усадьбы, в полуверсте отсюда, все видно. Не думает и о том, что до имения не больше двух верст, а от дороги отчетливо тянутся его следы. Ему все равно. Усталость валит с ног. Сперва он сует ружье, потом карабкается наверх сам.

Глубоко зарывается в сено, занесенное сверху снегом, и чувствует, как долгожданное тепло окутывает окоченевшее тело.

— Проклятущий… — шепчет Зарен одними губами и засыпает мертвым сном…

Из лозняка, по другую сторону сарая, вылезает чуть сгорбленная, но еще крепкая старуха с какой-то ношей, завернутой в грязный передник: старая Витолиене из Пликаусов. Ей понадобилось что-то выкрасить, и она ходила в барский лес надрать ивовой и ольховой коры. Увидев на снегу свежие следы, она останавливается, рассматривает. Качает головой и подходит к сараю вплотную.

Сквозь плетень нелегко увидеть, что внутри. Но зрение у нее отличное. Витолиене долго вглядывается и наконец видит сквозь щель чьи-то обутые в постолы ноги.

Немного поразмыслив, старуха хватает свой узел под мышку и трусцой семенит к имению.

Навстречу ей оттуда уже скачут драгуны. Другие бегут с винтовками наготове. Она останавливает их и, размахивая руками, объясняет что-то, указывая головой в сторону лужайки. Драгуны со всяческими предосторожностями окружают сарай. Ползя на четвереньках, на животе, они приближаются, готовые в любую минуту открыть огонь. Шагах в ста от сарая, укрывшись за кустами и пнями, они начинают кричать, предлагая бунтовщикам сдаться. Но никакого ответа.

Драгуны привезли из имения пулемет и установили его в отдалении, как раз напротив плетня. В ожидании время тянется ужасно медленно.

Наконец какой-то молодой драгун с угреватым лицом, видно выпивший побольше остальных, но почему-то сильнее всех продрогший, вскакивает и бросается к сараю. Пробежав несколько шагов, припадает к пеньку, готовясь выстрелить. Полежав минут десять, поднимается и снова бежит. Остальные, затаив дыхание, наблюдают за ним, руки у них трясутся. Вот храбрец уже возле сарая, подползает по снегу к самому плетню. Высунет голову из-за угла и отдернет. И снова высунет. Наконец он решается ползти дальше. Пробираясь по земле вдоль стены, он больно ударяется лбом о торчащее бревно и начинает размахивать руками — пускай, мол, пулеметчик приступает к делу. Но его не понимают… Молодому драгуну давно уже надоело валяться в снегу. Расхрабрившись, он поднимает голову и глядит вверх. Приподнимается на руках, потом встает на ноги. Отстраняется чуть назад и прислушивается. Из сарая ни звука… Тогда и остальные тоже вскакивают и подбегают. Даже пулеметчики бегут поглядеть. Сквозь щель виднеются чьи-то ноги, обутые в постолы. Один постол дырявый, и оттуда торчит большой, обмороженный, грязный палец.

Теперь и храбрецов становится больше. Под прикрытием пятидесяти винтовок они карабкаются наверх. Сначала сбрасывают незаряженную двустволку. Потом хватают ноги, обутые в грязные постолы. Вместе с целой копной сена Зарен съезжает вниз.

Он все еще лежит на животе, обеими руками обхватив охапку сена. Моргает слипшимися веками и никак не возьмет в толк, что ж такое происходит.

Вся свора бросается на него. Бьют по рукам прикладами — аж кости трещат — для острастки, чтоб не мог сопротивляться. Потом пинают ногами, колотят шашками. Ставят на ноги и вновь кидают на землю… Толпятся вокруг Зарена плотной стеной, отталкивая друг друга. Каждому охота приложить руку.

Озверелая орава яростно рычит, видя, как из-под смятой шапки Зарена начинает сочиться кровь. Вахмистру едва удается сдержать солдат. Иначе убили бы тут же на месте. Растоптали бы, как ком глины.

Подталкивая, осыпая бранью и пиная, ведут Зарена в имение. Он уже не в силах идти, ноги то и дело подкашиваются, и он валится наземь. Тогда удары и брань сыплются со всех сторон, пока старик не встанет и не поплетется дальше.

Ноги у Зарена еще не так сильно разбиты: по ним как-то меньше попадают. Пьяные солдаты не замечают даже, что один глаз у него совсем заплыл, а по другому из-под смятой шапки стекает кровь. Поднять руку вытереть он не может и начинает спотыкаться из-за того, что ничего не видать. Кровь струится из носу, течет по сжатым губам и мелкими каплями виснет на седой щетине давно не стриженной бороды.

Допрашивает его сам ротмистр вместе с коренастым офицером. А рядом с Карлсоном сидит управляющий Бренсон и с олимпийским спокойствием курит сигару, делая вид, что ему до всего этого нет никакого дела. Из-за неприкрытой двери задней комнаты подглядывают фрау фон Штрикк и фрау фон Дален. Господин фон Рихтгофен тоже иногда подходит, взглянет и тут же отворачивается и сердито кряхтит, поглаживая свои белые пышные усы.

Офицеры возбуждены не меньше солдат. Они, видимо, уже побывали в задней комнате и попробовали кое-что из содержимого привезенных ящиков. Даже внешне заметно. Фон Гаммер от ярости не может выдавить из себя ни слова. Курит папиросу за папиросой и раздраженно расшвыривает по столу бумаги.

Коренастый офицер стоит, сжимая кулаки.

— Кто тебя послал? Где комитет лесной банды? Отвечай, сукин сын!..

Зарен еще твердо держится на ногах. Шапка съехала на затылок, и голова поднята, что придает ему нарочито вызывающий вид.

— Отвечай, скотина! — Зарен молчит; трудно сказать, слышит ли он, что ему говорят. Офицер не в силах больше сдержаться. — Дать ему! Дать ему по морде! — кричит он и всем корпусом наваливается на стол.

Несколько драгун замахиваются. Тот, кто стоит поближе, самый счастливый. Костлявым кулаком, точно молотом, ударяет он Зарена прямо по зубам. Раздается хруст. Зарен валится, но солдаты сзади отталкивают его от себя. Он давится, слышно, как в горле у него что-то отвратительно булькает. Потом он вяло сплевывает. Большая лужа черной слизистой крови растекается по полу. Вместе с кровью вылетает сломанный зуб и повисает на какой-то жилке, как на красной ниточке. Верхняя губа мгновенно вспухает до самого носа.

Вид у него уж очень жалкий. Бренсон даже отворачивается и долго смахивает пепел с сигары. Фон Гаммер торопливо перелистывает бумаги. Только дамы, прильнув к дверной щели и затаив дыхание, ждут, что же будет дальше.

Как ни пьян коренастый офицер, но и он опускает глаза.

— Убрать эту свинью… Осипов, ну, ты знаешь…

Зарена выталкивают вон и ведут вниз, на кухню. За оградой четверо драгун сдирают шкуру с убитой белой лошади. Зарен, ничего не видя, идет, шатаясь, и два раза падает. Когда его снова начинают толкать и пинать, из груди не вырывается больше ни звука.

Осипов уже тут как тут, на своем излюбленном месте: расхаживает у входа в подвал со связкой лозы под мышкой. Красный, с выпученными глазами, точно зверь, у которого вырвали добычу.

В подвале весь пол завален розгами с запекшейся бурой кровью. Против двери стоит опрокинутая кверху ножками скамья, тоже измазанная смерзшейся кровью.

Зарена валят на пол и спускают с него штаны. Фуфайку и остатки рубахи вздергивают на голову. Потом его приподнимают и валят ничком на скамью, так, чтобы шея и ноги пришлись между ножек скамьи. Один солдат садится в ноги, другой у головы, а Осипов приступает к работе.

Взмахивая лозой, он рубит. Никудышный удар. То ли лоза попалась трухлявая, то ли сам в спешке промазал. Розга треснула пополам, и у Зарена на бедре остался только темно-красный рубец. А кровь должна брызнуть с первого удара, иначе такая работа никуда не годится. Зрители хохочут и подтрунивают. Осипов с досады еще пуще багровеет.

Выдрав из пучка другую лозу, он замахивается, как дровосек. Розга, просвистев в воздухе, врезается в старческое, покрытое синими прожилками тело. Кровь мелкими каплями брызжет вверх. А при новом взмахе несколько капель летят в лица зрителей.

Осипов больше ничего не замечает. Удивительно ловко и проворно поднимается и падает его рука. Сопя и крякая, он рубит изо всех сил. Начинает с бедер, постепенно поднимается вверх. Сечет, будто шинкует. Ни одного белого пятнышка не остается на теле Зарена. Добравшись до задранной рубахи, начинает двигаться вниз. Краснота постепенно чернеет. И скамья почернела — не различишь, где кончается тело и начинается доска.

Зарен не кричит. Ни стона, ни звука. Можно подумать, что он потерял сознание. Те, что стоят поближе, видят, как дергаются мускулы старика. Кровавая масса дрожит, точно кисель в посуде, встряхиваемой сильными руками. Значит, он чувствует. И все-таки не кричит…

Это первый случай у Осипова. До сих пор никто не выдерживал. Зрители разочарованы. Порка без воплей ни черта не стоит. Небось завопит еще. Видали мы и таких, спервоначалу крепятся, крепятся, а потом, как прорвет их, воют, как быки. Конечно, особенное удовольствие смотреть, как секут женщин. К сожалению, это случается редко.

Сомкнувшись полукругом, глазеют, разинув рты, тараща затуманенные, выпученные зенки. Видно, как у всех у них плечи ходят в такт ударам Осипова. Сам он чувствует досаду и из последних сил старается заставить окаянного хоть раз вскрикнуть… Осипов дышит тяжело, как молотильщик в жару, задыхаясь от пыли. Пот катит с него градом. Рука заметно слабеет. Теперь он хлещет только по спине, чтоб конец розги захватывал мякоть боков. Этого никто долго не выдерживал. Однако проклятый старик молчит.

От последней розги в руке остался лишь куцый кончик. Волей-неволей приходится кончать. Осипов оборачивается, отбрасывает в сторону окровавленный обломок лозы и сплевывает. Не поднимая глаз, направляется к дверям и выскакивает из подвала.

Присутствующим при экзекуции почему-то неловко. Не то им стыдно, не то противно. Чтобы скрыть смущение, они начинают громко разговаривать и неестественно громко смеяться.

Зарена поднимают. Лицо его так вспухло и выпачкано, что его не узнать. Проклятье… Он еще сам держится на ногах.

Но идти он уже не в силах. Драгуны хватают старика и волокут. Ноги не гнутся, тащатся по снегу. Дотронуться до него противно. С одежды, из каждой складки, сочится кровь. Солдаты бросают его, как зарезанное животное, в угол подвала, а сами уходят, чертыхаясь и вытирая руки о шерсть полушубков.

Зарен лежит неподвижно на сыром полу. На расспросы не отвечает. Не издает ни звука. Непонятно, чувствует ли он еще что-нибудь.

Спустя полчаса приходят драгуны с винтовками. Забирают Зарена из подвала и тащат к берегу. Там торчат столбы от разрушенного забора. К одному из них привязывают полумертвого старика. Теперь он уже не держится на ногах. Тело обмякло, и весь он странно, боком повисает на веревках. Лишь голова поднята, словно он в эту последнюю минуту еще силится разглядеть своих мучителей. Залп, другой… Еще пять-шесть одиночных выстрелов. Зарен остается в прежнем положении. На том месте, где была голова, — безобразный, окровавленный ком. Когда развязывают веревки, остатки растерзанного, изрешеченного пулями человека валятся кровавой грудой тут же у столба.

Драгуны уходят. Над замком ветер рассеивает синий едкий дым, и тогда с полыньи на Даугаве взлетают две вороны. Делают несколько кругов в воздухе, потом опускаются на столбы, по обе стороны от Зарена. Покачиваются и, скосив головы, смотрят вниз, на эту красную груду… Где бы и кого бы ни пристрелили — вороны вечно тут как тут.

Смеркается. На площадке перед замком ярко горит фонарь на длинном шесте. Окна зала наверху освещены. Солдаты, звеня шпорами, носятся из дома управляющего в замок и обратно. Начинают собираться барышни — по одной, по две, по три. Слышатся приветствия и звонкий смех.

Для солдат сегодня накрыт стол в канцелярии. Полные миски вареной свинины и запеченные окорока. Тушеная капуста, белый хлеб, поджаренный в духовке румяный картофель. А среди всего этого — господские дары: банки икры, сардинок, коробки конфет, круглые пачки бисквитов и водочные бутылки: полные, недопитые и пустые. Длинный канцелярский стол сплошь заставлен ими.

Зетыня Подниек помогает хозяйке. Сама хозяйка больше занята в комнате у господ. Солдат угощает Зетыня. На ней белый, обшитый кружевами и накрахмаленный передник господской горничной, подвязанный у самого подбородка. Взбудораженная, вспотевшая, она бегает на кухню и возвращается с мисками. Когда какой-нибудь изрядно опьяневший солдат, нарочно или нечаянно, роняет на пол стакан, Зетыня стремглав падает на колени и подбирает осколки. Опрокинется на столе бутылка или соусник, Зетыня своим носовым платочком вытирает пятно и приводит все в порядок. Если где-нибудь за столом раздается ругань или назревает драка, она подбегает туда и успокаивает. Пьет с буянами вместе мировую и громко смеется над скабрезными шутками, от которых у любого латышского парня со стыда горели бы уши. Зетыня сегодня оживленная и веселая. Она и не припомнит, когда так здорово веселилась.

Подниек помогает хозяйке ублажать господ. Относит грязную посуду на кухню, чтобы Зетыня ее помыла. Потом бежит в погреб управляющего за новой порцией бутылок; подхватывает их под мышки, рассовывает по карманам и осторожно прижимает к груди. Передав их хозяйке сквозь приоткрытую дверь, он ждет, пока она просунет ему пустые бутылки, опорожненные банки и грязную посуду, — заходить туда в мокрых валенках ему запрещено. На дне бутылок всегда что-нибудь остается. И Подниек не может удержаться, чтобы не отведать в темном углу на кухне сладкие опивки. Сразу становится теплее. Но он кое-как держится. Сегодня нельзя напиваться.

Господа собрались в одной тесной комнате, где невозможно даже всем вместе усесться за круглым столом. Поэтому они просто подходят к столу, берут, что понравится, и едят стоя, где попало. Фрау фон Штрикк, экономка Зигвартов-Кобылинских, поминутно подходит то к одному, то к другому гостю и без конца извиняется за простоту стола и за тесноту, которых, увы, избежать невозможно. Нет ни лакея, ни расторопной прислуги, которая подавала бы кушанья и прислуживала гостям. Плита испорчена, повара не нанимали — все, что здесь приготовлено, нельзя взять в рот. Приходится довольствоваться холодными закусками, которые привезли из Риги. Понятно, все так незатейливо и скудно, но что поделаешь в столь трудные времена. Приходится есть кондитерское пирожное да купленные в магазине — копченую лососину, угрей, икру, маринованные грибы и курземский сыр. Даже вина и ликеры из магазина. В своем погребе не осталось ни одной бутылки. Бокалы для вина только одни, и другие для шампанского; рейнвейн, малагу, токайское и шато-икем приходится пить из одних и тех же бокалов. Персиков и крымских яблок в Риге просто достать невозможно. Господам придется довольствоваться виноградом, апельсинами и здешними яблоками — серинками. Почти с сожалением глядит она, как пастор трудится над куском гуся. Потом присаживается на диван возле Бренсона.

За письменным столом, покрытым белой скатертью, сидят фон Гаммер, фон Рихтгофен, барон Вольф, коренастый офицер и фрау фон Дален, сестра самой Зигварт-Кобылинской. Мужчины пьют вино. Перед фрау фон Дален стоит чашка шоколада.

Фрау фон Штрикк грустно улыбается.

— Сегодняшний вечер напоминает мне обед после охоты в каком-нибудь домике лесника. Вам не кажется, господин пастор?

При упоминании об охоте лицо пастора сразу же расцветает в улыбке. Но тут же вновь становится грустно-серьезным, как того требуют время и обстоятельства.

— Благодарите бога, фрау фон Штрикк, что еще так обошлось. Господь хоть жизнь сохранил нам. А сколько семей теперь в глубоком трауре по безвременно ушедшим — убиенным бунтовщиками. Мы можем считать себя счастливыми.

Прожевывая гуся, он тянется за бутылкой вина.

— Разрешите, господин пастор. — Бренсон, опередив, наливает ему. Потом наполняет свой бокал. — Очевидно, я самый счастливый среди вас.

— Да, да, да… — Фрау фон Штрикк каждое слово сопровождает кивком головы. — Вы самый счастливый. Потому что вы были на волосок от смерти. Еще самая малость… Я поражена и до сих пор не пойму, как вы уцелели.

— Кого хранит сам бог… Позвольте, фрау фон Штрикк… — Пастор встает и чокается с ней. Она слегка наклоняет голову и чуть касается губами бокала. Говорят они по-немецки и потому вполголоса. Господин фон Гаммер строго официален и разговаривает только по-русски. Этого придерживаются и остальные за его столом. Там уже основательно перепились и говорят, не слушая друг друга. Да и шум из соседней комнаты такой, что тише разговаривать немыслимо.

Фрау фон Штрикк смотрит на ротмистра маслеными, чуть ли не влюбленными глазами. Он их спаситель и надежда. Почти так же глядит на него и фрау фон Дален. Полная, грузная, она сидит в кресле и с видимой неохотой отпивает шоколад, заедая маленькими кусочками бисквитного торта. По-русски она почти совсем не понимает, поэтому больше прислушивается к разговору за другим столом. Заинтересовавшись, она поднимается и, держа в руке чашку шоколада, идет и садится на диван рядом с пастором.

— Если позволите, господин пастор.

— Ах, пожалуйста, пожалуйста! — Пастор галантно кланяется.

— Отчего ваша уважаемая супруга не приехала с вами? — спрашивает фрау фон Штрикк. — Воображаю, как ей, бедняжке, одиноко сейчас там среди дикарей. У нас теперь хуже, чем в Африке у чернокожих.

— Ничего не поделаешь. Мы обязаны выполнять свой долг и оставаться на своих местах, — торжественно отвечает пастор, и обе дамы, вздыхая, сочувственно кивают головами. — Моя супруга не могла поехать. Вы понимаете, на шестом месяце…

— Ах, тогда ей необходимо остерегаться. Ну ничего, с божьей помощью все обойдется хорошо… А как поживает ваша малютка — Лизхен, кажется? Я помню, какой это был милый ребенок.

— О, она у нас молодцом! — счастливо улыбается пастор. Но тут же, спохватившись, вновь становится серьезным. — И какая умница. Каждый вечер читает «Отче наш» и поет «Ты, господь, сомкни мне очи».

— Подумайте! Сколько же ей теперь?

— На третий день пасхи исполнится пять.

— Вот видите. Конечно, у нее наследственное…

Фрау фон Дален глядит, как Бренсон кладет на тарелку еще кусок жаркого и начинает его нарезать.

— Разрешите? — Пастор берет со стола фрау фон Дален ее пустой бокал.

— Нет, благодарю. Видите, какое мучение с этим шоколадом. Пригорел, наверное. — Она отставляет чашку и тарелочку с кусочком торта на край стола. — Никак не могу позабыть бедную лошадку. Семь ран! И она все бежала. Несчастное животное!

— Господин Бренсон обязан ей своей жизнью, — напоминает фрау фон Штрикк. — У того разбойника, наверное, в кармане были еще патроны.

Бренсон осматривал ружье и знает, что патронами его не заряжают. Он хочет сказать об этом, но соображает, что не следует. Зачем умалять свой престиж человека, чудом спасшегося от смерти. Ведь благодаря такому случаю он стал чуть ли не главным героем сегодняшнего вечера.

— Да, мое счастье, что я велел запрячь сегодня белую лошадь. Иначе…

— У вас же есть револьвер, — волнуется фрау фон Дален. — Вы могли бы пристрелить его, как собаку.

Бренсон не успевает ответить. Из соседней комнаты доносится такой шум и хохот, что здесь уже невозможно расслышать друг друга.

Фрау фон Штрикк встает и приоткрывает дверь. Подниек, который в ожидании стоял под дверями, отскакивает в сторону и вытягивается в струнку. Он ждет. Никаких приказаний нет… Фрау фон Штрикк успевает заметить, что солдаты затащили в уголок трех девиц и, тиская их, угощают водкой и сардинами.

Кисло улыбаясь, она возвращается. Улыбка эта предназначалась храбрым солдатикам, но при воспоминании о визжащих девицах на ее лице с волосатой бородавкой на подбородке появляется презрительная усмешка.

— Ах, какие испорченные эти деревенские девицы! — говорит она, пожимая плечами, и никак не может успокоиться. — Открыто вешаются солдатам на шею. Хоть бы постыдились.

Пастор ничуть не удивлен. Он понимающе кивает головой.

— Непостижимо, — сокрушается фрау фон Дален, — как вы, господин пастор, терпите. Ужасно видеть, что твои старания пропадают даром! И все-таки вы не перестаете заботиться о них, не бросаете испорченный народ на произвол судьбы. Я преклоняюсь перед вашим мужеством, господин пастор… Да. Пожалуйста!.. — Она разрешает теперь наполнить свой бокал.

— Сознание долга, сударыня, — кротко отвечает пастор, рассматривая на свет свой бокал. — Не больше… Вы правы: я вижу повсюду безбожие, нечестивость и блуд. Но я не наемный пастух, который бросает свое стадо, если овцы в нем шелудивы. Даже если бы голос мой был гласом вопиющего в пустыне, я и тогда не умолк бы.

— «Глас вопиющего в пустыне…» Ах, как это красиво! — вздыхает фрау фон Дален и награждает пастора почти таким же взглядом, как ротмистра.

Павел Сергеевич выходит из своей комнаты, берет с полки какую-то книгу и норовит уйти незамеченным.

— Павел Сергеевич! Павел Сергеевич! — увидав, окликает его фон Гаммер. — Один бокал!

— Благодарю. Вы же знаете: сегодня не могу.

— Один бокал! Только один!

Но тот быстро выходит, захлопывает дверь и поворачивает ключ.

— Молокосос! — сердито бросает ротмистр.

— У него головные боли, — пробует заступиться коренастый.

— Да чего там. Отговорки одни. Философствует бог знает о чем, а потом жалуется на головные боли.

— Не хочет, не надо! — восклицает барон, уже заметно охмелевший.

— Выдержки и мужества не хватает у наших молодых людей, — рассуждает фон Гаммер. — То голова, то нервы. То то, то другое. Тепличное поколение.

— Демократия… — смеется барон. — Демократия всем им нервы портит.

— Мы не демократы и не аристократы, господин барон. Мы только слуги царя и закона. Не забывайте об этом. Ваше здоровье, господа!

— «Слуги царя и закона…» — закрыв глаза, блаженно повторяет фрау фон Штрикк. — Вы слышите, господин пастор?

— Что он сказал? — шепотом спрашивает фрау фон Дален, наклонившись к фрау фон Штрикк и не сводя глаз с ротмистра.

Внезапно ротмистр оборачивается и смотрит прямо на нее. Она вздрагивает, как уличенная в шалостях девчонка. Даже краснеет. Ротмистр подтянут и галантен. Он умеет держаться так, словно и не пил.

— Разрешите вас спросить, фрау фон Дален? Почему фрейлейн Зигварт-Кобылинская не приехала? Я лелеял надежду увидеть ее здесь.

«По-немецки… он говорит по-немецки!» Фрау фон Дален окидывает всех сияющим взглядом и краснеет еще больше.

— Фрейлейн фон Зигварт-Кобылинская покорнейше просит извинить ее. Она никак не могла. Сама фрау Зигварт-Кобылинская еще не оправилась от всех этих ужасов и простуды. Вы, разумеется, понимаете долг дочери…

— Да, да… Прошу передать ей мое самое глубокое сочувствие. Надеюсь, все обойдется…

— И мы надеемся. Небольшой кашель и температура. Знали бы вы, какое у нее слабое здоровье… Ах, господин фон Гаммер! Почему вы не появились раньше?

Ротмистр пожимает плечами.

— Наше несчастье в том и заключается, что мы повсюду появляемся слишком поздно.

Он не позволяет себе заходить дальше в критике правительства даже в обществе столь близких по духу людей. Поклонившись, ротмистр снова обращается к своим прежним собеседникам, продолжая прерванный разговор:

— Нет, господа, что бы вы там ни говорили, азарта я не признаю. Играю я только в преферанс, но зато с величайшим наслаждением. Там столько хитроумных комбинаций, что это не просто времяпрепровождение, но и гимнастика ума… Ваше здоровье, господа!

Бренсон доел жаркое. Он усиленно орудует зубочисткой, а другой рукой пододвигает к себе бокал и только что откупоренную бутылку.

— Да, — вздыхает он тяжело. — Чего только не довелось пережить за последний год!

— Ужас… — вздрагивает фрау фон Штрикк. — Чем мы заслужили такое наказание? Что плохого сделали мы этим людям?

— Слишком много хорошего, — замечает пастор.

— Да? Пожалуй, действительно так. Я припоминаю, что еще в прошлом году господин фон Зигварт-Кобылинский дал им совершенно бесплатно хворост для отопления богадельни. И десять тысяч кирпичей на ремонт школы…

— И новый орган для церкви, фрау фон Штрикк. Об этом тоже забывать не следует.

— Да, да. А в благодарность за все его совершенно разорили. У меня оставались три дюжины совершенно новых льняных простынь еще от покойной матушки. А теперь штук шесть — ей-богу!

— Сие сокровище есть тля и ржа… — говорит пастор.

— А знаете, чего мне больше всего жаль? Может быть, это покажется наивным, но я ничего не могу поделать с собой. Такая маленькая шкатулка японской работы. Черное дерево с перламутровыми инкрустациями. Не могу ее забыть! Теперь какая-нибудь крестьянская девка, должно быть, сует туда свои грязные гребенки и клубки ниток. Только стоит мне вспомнить… Извините, господа, но у меня… — Она стискивает зубы, из которых добрая половина вставных, и до боли сжимает кулаки.

Барон Вольф, расслышав последнюю фразу, подходит к ним со стаканом в руке. Он бледен, его одолевает икота.

— Я обещаю вам, фрау фон Штрикк. Мы найдем ее! Ни булавка, ни наперсток, ничто не пропадет. Пусть даже придется половину волости сжечь и перестрелять… Шкуры будем спускать до тех пор, пока все до последней иголки не вернут…

У фрау фон Штрикк отлегло от души. Улыбаясь, она кивает барону.

— Такой молодой и уже такой храбрый. Голубая кровь, господа.

— Мой бедный Рипсик, — жалуется фрау фон Дален. — Мой умница фокстерьер! Как я берегла его, как лелеяла. Ни за какие бы деньги не отдала.

— Тот самый, которого я подарил вам щенком? — опрашивает Бренсон. — Он тоже погиб?

— Погиб. Убили и бросили тут же за углом. Сегодня утром мы с хозяйкой накрыли его ящиком. Весной, когда растает, можно будет похоронить как следует… Звери, а не люди…

Она торопливо вытирает две навернувшиеся на глаза слезинки.

— Да. Люди стали хуже зверей… — печально произносит пастор.

В соседней комнате становится тише, когда драгуны уходят в зал танцевать. Потом всей гурьбой солдаты с девицами возвращаются, пьют, едят, балагурят. И опять нестерпимый гам раздирает уши.

Подниеку наскучило стоять у дверей. Получив только что откупоренную, очевидно не понравившуюся господам бутылку ликера, он так и остается сидеть с ней на кухне, на солдатском топчане. Черт побери всех этих господ. Чем он хуже их? «Господин волостной старшина…» Он весело посмеивается и потягивает из бутылки.

— Налакаешься, опять налакаешься! — кричит Зетыня, пробегая мимо него с миской капусты. — Жрут, как скоты. Таскать не успеваешь.

Писарь, молодой смазливый интеллигентного вида солдат, усаживает за стол Альму Витол. Он привел ее сюда после танца и все время держит руку на ее талии, хотя она иногда кокетливо изворачивается, будто пытаясь высвободиться. Молоденькая, красивая, стройная и грациозная, она чем-то напоминает ребенка. Распущенные светлые волосы перевиты черной лентой. На ней тонкая белая батистовая блузка с довольно большим вырезом. Глаза писаря, будто пиявки, присосались к ее груди.

— Пей, пей! — Он силой вливает ей в рот стакан водки.

Она хохочет, сердится и ладонью заслоняет рот.

— Ты с ума сошел. Не могу я больше…

— Пей, тебе говорят! — шипит он. Грубо отдергивает ее руку и насильно вливает в рот.

Она захлебывается, кашляет, выбивает у него из рук стакан и кричит истошным голосом.

— Чего ржешь, кобыла этакая! Я тебя, я тебя задушу… — Схватив за плечи, он с силой трясет ее.

В дверях появляется фрау фон Дален.

— Друзья мои, — обращается она на ломаном латышском языке, — нельзя ли немного потише. Тут такой страшный шум… Большой шум… — повторяет она по-русски.

Пьяные драгуны не обращают никакого внимания на нее. Она не чувствует ни капли уважения к своей особе. Кто-то, повернув голову в ее сторону, даже плюется.

— Чего эта старуха трещит там?

Хорошо, что фрау фон Дален не все понимает по-русски. Однако то, что ее нарочно не замечают, она прекрасно понимает.

Она быстро захлопывает двери. Но они тотчас же снова распахиваются, входит господин фон Гаммер с бокалом шампанского в руке. За ним все остальные, тоже с бокалами.

— За здоровье нашего радушного хозяина — господина фон Зигварта-Кобылинского, которого, к сожалению, нет здесь с нами! Ура!..

Солдаты вскакивают и кричат «ура». Из задней комнаты выходит фрау фон Штрикк с бокалами шампанского на огромном подносе. Драгун угощают тем, что до сих пор было для них как бы сказкой.

Бал продолжается. Все бурней и неистовей.

Едят уже меньше, больше пьют. Девицы, натанцевавшись, приходят с потными подмышками, в захватанных грязными руками блузках. Они запрокидывают головы и притопывают ногами. Эхма!.. Довольно скучать и трястись от страха. Теперь бы пожить как следует — хоть день, да наш…

Зетыня тоже два раза ходила танцевать. Но Осипов нынче совсем одурел. Насилу вырвалась и убежала. В кухне она выпивает стакан холодной воды и набрасывается на Подниека, который уже ходит пошатываясь. Потом она возвращается в комнату и, упав на скамейку, тяжело дышит.

Вот он опять. Высокий, дюжий, грузный, как медведь. Глаза налиты кровью. Даже издали от него разит водкой.

Зетыня вскакивает и пятится к двери. Она боится его.

— Где ты пропадаешь? — кричит он ей. — Такая… — Он обзывает ее самым похабным, циничным словом и хватает за руку.

— Пусти, ну, пусти… — просит она, силясь высвободить руку. — Чего тебе надо?

— Пойдем!.. — Он дергает так, что она чуть не падает. Вытаскивает из комнаты и тянет к выходу.

Ей кажется, что он хочет опять в зал, откуда доносится музыка и топот ног. Она не упирается. Он тащит ее через двор к раскрытой двери какого-то заброшенного амбара.

Вскрикнув, Зетыня пытается вырваться. Где там, руки Осипова крепче кузнечных клещей.

— Пусти… — плачет она. — Ты с ума сошел. Чего ты хочешь!

— Не ори! — Осипов грубо встряхивает ее, потом обнимает за плечи и прижимает к себе. Наклонившись к ее лицу, он смеется. — Дура, чего орешь! Не съем же я тебя!

Ее обдает запахом селедки и водочным перегаром.

Павел Сергеевич лежит в своей комнатке на кушетке, подложив руки под голову. На маленьком ободранном письменном столе тускло горит лампа. Пробовал читать, пробовал уснуть — все напрасно.

За стеной несмолкаемый шум, говор и звон стаканов. Дальше горланят драгуны. Двери беспрерывно хлопают, и дом содрогается. Доносится дрянная танцевальная музыка, крики танцующих, смех.

Весь этот хаотический гул сверлит мозг, не дает покоя. Он чувствует, будто попал куда-то в преисподнюю, где от дурманящей жары и зловония начинает тошнить. Павел Сергеевич встает, открывает окно. Высовывается наружу, не обращая внимания на то, что холод острыми иглами впивается в тело.

Фонарь, легко покачиваясь на шесте, слабо освещает площадку перед замком. Видно, как парочки, обнявшись, расходятся по темным закоулкам. В освещенных окнах зала мелькают уродливые силуэты.

Что-то надумав, Павел Сергеевич шире раскрывает окно и вылезает во двор.

Затем быстро пересекает площадку и поднимается по темной лестнице. Дверей в зале нет — их сломали или сожгли. Волной несется ему навстречу пар от дыхания разгоряченных людей.

Останавливается и смотрит.

Словно во мгле скользят по паркету пары. Выплывут из облака, промчатся мимо и снова погружаются в туман. В колеблющемся свете ближайшей керосиновой лампочки он видит танцующих. Дочери усадьбовладельцев кружатся с охмелевшими солдатами так же весело, как, бывало, летом на гуляньях.

Гармоника, скрипка и контрабас воют где-то в глубине зала. Утомившиеся пары попадали на скамейки вдоль стены. Сидят, обнявшись, голова к голове. Среди них — Павел Сергеевич не верит своим глазам — и несколько мамаш. Сидят, сложив руки на коленях, и благодушно глядят на эту кутерьму. Иногда кавалеры дочерей хватают мамаш и танцуют с ними.

«Что за народ?» — думает Павел Сергеевич. И, как всегда, рядом с живой картиной веселья возникают виденные вчера и позавчера кровавые сцены. Он дрожит в легкой тужурке. Зубы стучат. Но он застыл на месте, будто окаменелый, и не собирается уходить.

Только что был вальс. Теперь полька. Зал вмиг наполняется скачущими людьми, топотом ног, прерывистым дыханием, хриплыми выкриками, животным хохотом и визгом… Ничего уже нельзя разобрать. Все смешалось, как в кипящем котле.

«Что за народ? Что за народ?» — не перестает думать Павел Сергеевич. И кажется, что в голове у него такой же хаос, как перед глазами.

Женщины совсем потеряли головы и заискивают перед теми, кто властен завтра же упрятать их в подвал. А может быть, они беснуются, чтобы забыть недавние ужасы.

Вероятно, он долго простоял тут. Музыка в зале разом стихает, а в ушах Павла Сергеевича все еще мечутся воющие звуки.

Середина зала опустела. Осталась небольшая группа, которая, кажется, затевает драку.

Писарь крепко обнял молодую, стройную девчонку в белой блузке, с распущенными и перехваченными черной лентой волосами. К ним подходит высокий солдат с лихо закрученными вверх усами, хватает писаря за ворот и отбрасывает в сторону.

— Прочь, писаришка! Валяй любезничай со своей ручкой.

— Что? — кричит глубоко задетый писарь. — Как ты смеешь? — И лезет на того с кулаками.

Высокий солдат с силой отталкивает его.

— Попробуй только! Зубы выбью… — И он тискает девчонку. Ей, видно, все равно — тот или другой.

С проклятьями и угрозами писарь бежит вниз по лестнице. Слышно, как он, оступившись, с грохотом летит с последних ступенек.

В зал входит барон Вольф. Он пьян, еле на ногах держится. В зубах потухшая папироса, в руке хлыстик. Он прямо идет к тем двум, что стоят, обнявшись, посередине зала. Солдат оставляет девушку и опускает руки по швам. Барон ударяет девушку хлыстом по спине. Та сгибается и вскрикивает.

— Что — разве больно? — смеется он и стегает еще раз. — Ничего, ничего. Хорошее лекарство. Ногам легче танцевать.

Третий раз ударить ему не удается. Павел Сергеевич хватает его за шиворот, как давеча солдат писаря, и отбрасывает прочь. Барон приваливается к стенке и только поэтому остается на ногах.

— Постыдились бы! — кричит девчонке Павел Сергеевич. — Такая молодая, а путаетесь тут с пьяными солдатами. — Но девушка, видно, и сама, пьяна. Широко раскрытыми глазами глядит она на офицера и, очевидно, ничего не соображает. Павел Сергеевич насилу сдерживается, чтобы не ударить ее.

Барон снова вмешивается. Он разъярен и страшно оскорблен.

— Вы осмелились… Вы… Как вы смеете!..

— Идите, барон, проспитесь. Вы пьяны. — Павел Сергеевич с презрением отворачивается.

— Кто? Я?.. Я вас… — Барон взмахивает хлыстом.

Но Павел Сергеевич вырывает у него хлыст и отбрасывает в угол. Выталкивает барона в дверь.

Да что ж ему нужно тут на самом деле? Еще раз оглядев людей, которые во хмелю и диком возбуждении почти не замечают его, он, пожимая плечами, уходит.

«Вниз по ма-а~атушке-е-е по Волге…» — несется ему вслед.

В своей комнате он бросается на кушетку, обхватив руками голову. Она будто разламывается на куски. Он и сам не понимает, что с ним делается. Сегодня ли случилось это или постепенно накапливалось день за днем… Только он уже не в силах избавиться от кровавых призраков. Они давят его, как кошмар.

Со стоном, словно от болезненного укола, он вскакивает и садится на кушетке. Голова поникла. Руки беспомощно опущены.

— Пулю ему, мерзавцу, всажу в лоб… — хорохорится в соседней комнате барон.

А ему уже безразлично. Что ему барон? В дверь кто-то стучится. Вероятно, ротмистр.

— Вы тут, Павел Сергеевич? Не спите?..

Что ему ротмистр? Что ему теперь весь мир…

Он садится к столу и пишет сестренке коротенькое письмо. Подумав, пишет еще одно — своему лучшему другу в Петербург. Десять сухих, ничего не значащих фраз.

Все еще продолжая сидеть за столом, он достает из скрипящей кобуры револьвер.

В соседней комнате по-прежнему пьют и галдят кто во что горазд. Дальше горланят драгуны. Из замка доносятся вой гармоники, топот ног, выкрики пьяных солдат и женский визг.

С грохотом захлопывается наружная дверь. Выстрела и этот миг никто не слышит.

14

Владения Зигварта-Кобылинского к северо-востоку острым клином врезаются в Озолскую волость, упираясь в огромные пространства заболоченных лугов. Версты на три тянется извилистая вязкая трясина, поросшая по краям мелким ивняком да ольхой. Дальше — необъятная топь, камыш да тростник, и только кое-где мелькают полянки с ржавой осокой. Летом через топь не пробраться. Зимой в морозы со всей волости съезжаются сюда бедняки, чтобы накосить прямо на льду тростник и осоку скоту на подстилку.

За топью, на самом конце клина, у еловой чащи притулилась одинокая усадебка Крии. Летом она почти отрезана от остального мира. По одну сторону — болото, по другую — плотной стеной подступает еловый бор; в самом узком месте он тянется верст на пятнадцать. По дороге на станцию или в имение приходится огибать болото — тут уж крюк двадцать верст. Впрочем, есть в этом местоположении и свои выгоды. Летом никак не оповестишь о той или иной повинности. Да и в более теплые зимы болото еле подмерзает и проехать по нему может не всякий. Письма и газеты попадают в Крии только раза два-три за лето.

Впрочем, газет здесь никто не читает, а писем годами не получали. Жители усадьбы обходятся без этого.

Странные люди живут в Криях. Хозяин, Вилнис, переселенец из-под Валок. В ту пору, лет восемнадцать назад, была у него здоровая, пригожая жена, взрослый сын и другой — глухонемой подросток. Крепкое, ладное хозяйство: три лошади, десять дойных коров, два плуга и сеялка. Прочее добро еле перевезли на четырнадцати возах. Теперь все изменилось, и Вилнис не только самый дальний, но и самый бедный житель волости.

В Криях одно за другим обрушились несчастья на его голову. Черными неизгладимыми рубцами отложилось в памяти пережитое.

В первые три года одна за другой заболели кровавым поносом и пали коровы, не привыкшие к болотной траве и сырости. Из десяти осталось четыре. Новых завести не удалось. Три года назад его лучшая лошадь, перепрыгивая в лесу через корягу, распорола себе брюхо, и пришлось ее пристрелить. Поля в этой лесной лощинке, точно в овраге, — роса до полудня не высыхает. Если выдастся жаркое и дождливое лето, хлеба на полях ржавеют и полегают. Солома в такие годы крошится при молотьбе, как мякина, а зерно легкое, точно отруби. Под снегом озимая рожь на опушке леса каждую весну выпревает. Ранние осенние заморозки часто прихватывают картофель и ячмень.

Нелегко Вилнису платить аренду имению. Ежели случается зимой возить шпалы и дрова из лесов озолского имения на станцию, он зарабатывает на весенний и осенний взносы. Возит на двух лошадях, пока держится санный путь. Леса вокруг уже повырублены, и заработков с каждым годом становится все меньше. Теперь каждую весну приходится выметать из закромов все до последнего зерна на продажу. Осенью он торопится поскорее обмолотить рожь и лен, чтобы только уплатить в срок. Мейер человек неплохой. Но он служит барону, а тот долгов не терпит.

Года два назад Вилниса постигло самое большое горе. Его старшего сына за недозволенную охоту в барском лесу и стрельбу в лесников присудили к четырем годам каторги. У жены после этого начались страшные головные боли, она чахла, чахла и месяца через два умерла. Вилнис остался вдвоем с семнадцатилетним немым Индриком. Кроме них, в усадьбе Крии еще — старая Ильза и девочка-пастушка, которая зимой ходит в школу.

Вилнис молчалив от природы. С немым Индриком он поневоле объясняется только жестами и мимикой. После всех бед он стал еще более молчаливым. Если девочки нет дома, в Криях по целым дням голоса человеческого не услышишь. Постороннему может показаться, что оба мужчины немые. Зато старая Ильза в хлеву успевает наговориться вдосталь. Каждую животинку она подолгу поучает, как вести себя, объясняет, какая им польза от того или другого корма. Больше всего бранится она, когда коровы не хотят есть болотное сено, а поросята залезают ногами в корыто.

Характер у Вилниса мягкий и уступчивый. Однако невзгоды ожесточили его, сделали шершавым, как дубовая кора. И горечь в нем будто из той же дубовой коры, крепкая горечь и обида на судьбу, так жестоко и несправедливо преследующую его. Судьба для крестьянина — не отвлеченное понятие. Он всегда видит причину своих неудач. Для Вилниса — это имение. От имения зависит все его хозяйство, вся жизнь. Оно повинно во всех его бедах. К нему питает он самую ярую ненависть. За последние тревожные годы он, быть может, сказал об имении и баронах всего пять-шесть слов. Однако для тех, кто его знает, они весомее многих длинных речей болтунов.

В усадьбе Крии пять построек. Жилой дом со сгорбившейся обомшелой соломенной крышей и старомодной трубой с шестком внизу. На одной половине дома кухня, на другой — единственная, довольно большая комната. Из нее ход в маленькую и холодную кладовую — вот и все жилье. В комнате три окошка, в каждой стене по одному. Дальше идет хлев и маленькая клетушка, такая же сгорбленная, как и жилой дом. Венцы уже прогнили, и нет никакого спасения от крыс. Поодаль стоит еще овин с навесами вокруг, а почти у самой опушки леса банька. Там протекает ручеек: весной и осенью, а иногда и летом после дождей он становится полноводным. На баньке лубяная крыша невесть с каких времен. Банька осела в землю и почернела от дыма. Но чем чернее такая банька, тем чище можно вымыться.

К середине января, когда кругом заполыхали пожары, в Криях стали появляться чужие люди. Однажды под вечер заходит какой-то юноша, весь в снегу, и робко просит продать ему каравай хлеба и немного соли. В Криях продавать нечего. Но Ильза достает и отрезает полкаравая просто так. Зачерпывает кружкой из ведра только что надоенное парное молоко и тоже протягивает ему. «Он, поди, из озолских дровосеков, — думает Ильза. — Кто бы еще мог забрести сюда за двенадцать, пятнадцать верст в такую глухомань». Летом, случается, забредет иногда какой-нибудь косарь с болотных лугов напиться воды, а уж зимой никого и не увидишь. Юноша подтверждает, что он дровосек, и снова уходит в лес. Бывает, что и у дровосеков иногда не хватает хлеба. Всякое бывает. Странно только, почему он свернул в другую сторону?

Спустя два дня является еще один. Опять за хлебом и спичками. Просит какую-нибудь чистую тряпку, побольше. Дровосек, мол, ногу поранил. И такое случается. Ильза отдает половину своей старой выстиранной рубахи. Тот ни за что не хочет брать даром. Оставляет на столе трешку, хотя Ильза сердится и ворчит, провожая его до самого порога. Даже Вилнис вставляет словечко: здесь, мол, не лавка и не аптека тебе.

В воскресенье, когда в Криях все дома, снова приходят двое. Один — плечистый, сухощавый, со светлыми усами. Другой — коренастый, плотный, с гладким лицом. Они садятся и начинают без церемонии разглядывать хозяев, а те в свою очередь глаз не сводят с гостей. Пастушка Майя, сидя у окна с книгой, то и дело косится на незнакомых людей. Ильза, повязав чистый передник, сидит у двери на своей кровати. Немой Индрик подошел совсем вплотную и уставился на пришельцев своими изумленными голубыми глазами. Сам Вилнис возится с чем-то на пороге кладовой и, по обыкновению, не обращает ни на кого внимания. Разговор не клеится. Незнакомцы, очевидно, не знают, с чего начать.

— Вы, гости дорогие, тоже из дровосеков будете? — спрашивает Ильза, не глядя на гостей.

Те переглядываются и отвечают не сразу.

— Тетушка Ильза! — восклицает Майя. — Это ведь брат нашего учителя.

Ильза, лукаво посмеиваясь, кивает головой.

— Разве ж я, детка, Мартыня Робежниека не знаю.

Гости облегченно вздыхают. Теперь по крайней мере все ясно.

— Значит, вы меня знаете… Я, правда, встречал раньше Вилниса, да и вашего Индрика раза два видел. Ты, Индрик, узнаешь меня?.. — Немой что-то бормочет на своем языке и, широко улыбаясь, тоже кивает. — Ну, теперь вы знаете, что мы за дровосеки.

— Так это вы лесные братья! — вздыхает Ильза. — Значит, и те, что приходили за хлебом и спичками, тоже? Я сразу подумала. Времена-то какие: человеку, точно зверю, в лесу приходится скрываться. Как вы там живете? Не замерзаете?

Мартынь пожимает плечами.

— Человек живуч, тетушка Ильза. Когда сидишь в теплой комнате, думаешь — я б на дворе и полчаса не выдержал. А вот приходится — и ничего, живем.

— Горемычные вы мои, какая там жизнь! У зверя шкура. У зверя в лесу своя нора. А человек ведь беззащитный, слабый.

— Мы иногда и вылезаем на опушку, — смеется Толстяк.

Ильза печально кивает головой.

— Тут до хлева иной раз не дойдешь — руки мерзнут. По ночам, когда ветер за окном воет, я всегда думаю о тех, кто скитается без пристанища… Почему бы вам не бежать отсюда? Разве вы долго так выдержите?

— Надо выдержать. Не всегда можно делать то, что хочется.

— Да, да… Небось кушать хотите? Что ж это я, старая дура, сразу не сообразила. У нас немного щей осталось… — Она приносит полмиски щей, хлеба и два маленьких кусочка мяса. — Мяса, правда, маловато…

— Спасибо, мамаша. — Гости мнутся, не решаются приступить. — А у самих-то осталось? Мы видим ведь, что вы не из богатых.

Вилнис взбирается на лежанку. Попыхивая трубкой, он говорит сердито:

— А вы ешьте!

— Уж какое там богатство, мои милые. Небось капли щей-то нам не жалко. Пока еще есть. Кушайте, сыночки… — Огрубевшей рукой она проводит по светлым вьющимся волосам Толстяка.

— У моего сынка тоже такие волосики были. Ничего о нем не знаем. Как попал на японскую войну — так ни слуху ни духу. Последнее письмо прошлым летом пришло.

— В канун Янова дня! — уточняет Майя.

Индрик уселся по другую сторону стола. Облокотившись о край и подперев голову ладонями, он не сводит с гостей глаз. Ему так редко приходится видеть чужих людей. Это целое событие в его жизни. Он вдруг улыбается словам Майи и кивает головой, будто слышит ее.

Майя, состроив строгую гримасу, знаками отзывает его, жестами дав понять, что неприлично так сидеть и глядеть людям в рот. Индрик послушно садится поодаль. А когда она протягивает ему карандаш, чтобы отточить, он берется за дело и работает с таким усердием, будто исполняет самое важное поручение на свете. На лице у него выражение торжества и блаженства.

Лесные братья любуются трогательной сценой.

— Он, бедняжка, все понимает, — рассказывает Ильза. — Знаете, какой он умник. С Майей они целыми часами разговаривают. Она рассказывает ему длинные истории, и он все понимает. А какой добрый, послушный! Никогда и виду не подаст, что ему трудно или он чем-нибудь недоволен. По утрам все дорожки к хлеву и к амбару расчистит от снега, воды мне принесет, дров нарубит, скоту кормушки уберет. — Она смеется. — Я тут живу как барыня. Не дай бог только Майю побранить. Он свирепеет, рычит, аж страшно становится. Как щенок, привязался к этой девчонке. Она командует им, как хочет. Он ей торбочку с хлебом носит в школу, а летом лапти чинит. По воскресеньям вместо нее скот пасет. Пальцем никто до нее дотронуться не смеет. Был у нас кот, большой такой, злой. Девчонка играла с ним, он и царапни ее за щеку. Поглядели бы вы, что с пареньком сделалось. Чуть не задушил кота. Насилу отняли.

— Я ничего не могу с ним поделать, — вздыхает Майя, — уж очень он сильный.

— Э!.. Э!.. — Парень весело кивает головой.

— Видите, — поясняет Ильза, — это означает: да. И-и — значит нет. Она даже писать его научила.

— Не совсем еще, — покраснев от похвалы, говорит Майя. — Я сама не очень-то хорошо знаю, где писать «h». В диктанте у меня всегда три-четыре ошибки.

— Ну, этому ты скоро научишься. Не так уж трудно… Сколько ж тебе лет и которую зиму ты ходишь в школу?

Девочка снова краснеет и низко наклоняет голову над книгой.

— Мне четырнадцатый пошел, — тихо говорит Майя, — а хожу я только вторую зиму.

— Она у нас сирота, милые. Дочь Катерины Натре — может, слышали. Ее поезд задавил. Так и выросла девочка без родителей. Как зверек, пойманный в лесу… — Тут Ильза замечает, что девочка совсем закрылась книгой.

— И-и!.. — кричит немой, и нож в его руке начинает нервно подрагивать.

— Девочка она хорошая… — Ильза спешит переменить разговор. — Послушная и учится хорошо. Мы так нее скучаем по ней, что трудно субботы дождаться. Без нее и воскресенье не воскресенье. Вы и не представляете, как много радости от одной этакой малой птахи и нашей глуши.

— Выдался бы год получше, мы б ее и летом отпускали в школу, — говорит Вилнис, вынув трубку изо рта. Досадуя на себя за слишком длинную тираду, он снова отворачивается.

— Лучшие люди вырастают из тех, кто перенес тяжелое детство, — говорит Мартынь. — Вы, я вижу, люди хорошие, и на Майю вам жаловаться не придется. Из нее вырастет замечательная девушка. Уже сейчас видно.

— Э-э!.. — радостно восклицает немой. Кто бы мог подумать, что он способен кричать так громко. Майя толкает парня в бок, и он замолкает.

Лесные братья перешептываются потихоньку. Потом Мартынь оборачивается спиной к столу и, опустив глаза, начинает:

— Вот что, люди добрые… Вы приняли нас, как гостей, как родных. Может быть, вы не знаете, что за нами гонятся, преследуют нас, как диких зверей. Если поймают, лучшее, на что можно рассчитывать, — пуля в лоб.

— А вы не бойтесь. Не найдут они вас на этом болоте.

— Да… Дело, однако, не в этом. Долго на болоте не проживешь. Есть хочется, спичек не хватает — иной ноги или уши себе отморозит… Время от времени и дело требует… Словом, приходится вылезать на свет божий, хотим мы того или не хотим. Наши посещения опасны. Вы, наверное, и сами знаете: тот, кто дает приют или хлеб лесным братьям…

— Ну, кто сюда полезет? Зимой ни души не видать. Трясина нынче, почитай, как следует и не промерзла.

— Мы тоже надеемся, что не придут. Но кто может поручиться? Схватят нас — наше дело ясное. Но мы не хотим, чтобы из-за нас невинные люди пострадали.

— Эх! Зачем вы так говорите. Нешто вы для удовольствия сюда пришли! Да и нам чего сделают за то, что мы дали озябшему человеку погреться или угостили куском хлеба!.. Больше нам и не под силу. Где сказано, что это грех?! И ваша вина… Нешто мы не знаем. Побольше бы таких виновных!

Мартынь с Толстяком снова перешептываются. Потом Мартынь продолжает, глядя на Вилниса:

— О нас говорить нечего. Конечно, иногда хочется погреться, поесть горячего… Здоровый человек еще кое-как терпит. Но у нас, видите ли, заболел один товарищ… Бинтов нет, лекарств нет, чистого белья тоже. Разжигать костер ночью нельзя. В шалаше он прямо погибает.

— Бедняжка. Чем же он болен?

— У него такое… Может, слыхали о молодом Акоте, которого за станцией расстреливали вместе с Зирнисом и Веленой?

— Так это он? — Ильза даже вскочила. — Значит, он жив! Слыхали, слыхали, как же!

— Жив. Только пуля задела бок, а в другом боку что-то ему отбили, когда сапогами пинали… Вот он-то у нас и погибает в лесу.

— Молодой, пригожий такой паренек! Мы его знаем. Он дружил с моим Юкумом. Две зимы вместе шпалы возили… Если б я была тут хозяйкой… Нельзя же дать человеку подохнуть в лесу, как собаке.

Маленькая трусливая собачонка с громким лаем бегает у дома. Вилнис выходит во двор, и слышно, как он унимает ее, загоняет куда-то.

Лесные братья встают.

— Не знаю… — задумчиво тянет Мартынь. — Нельзя же требовать, чтобы люди из-за кого-то взваливали на себя столько забот. Посоветуйте, что нам с ним делать!

— Я думаю… ведите его сюда.

— Хозяин вон молчит. Может, он не согласен.

— От него слово не часто услышишь. А возражать он не станет.

— Почему вы так думаете?

— Да разве я его не знаю! Он может ничего не говорить. Я и так вижу. Господ он сроду терпеть не мог. Ведите паренька сюда. Все обойдется. Пока что тут еще ни одного солдата не было. Какого черта их принесет…

— Но вы понимаете: никому ни слова…

— Что ты, сынок! Неужто не понимаем… Майя, слышишь?

Толстяк подходит к Майе.

— Ты, Майя, девушка разумная. Всех нас преследуют богатеи, поэтому нужно держаться заодно. Коли найдут — расстреляют. Это грозит и тому больному, которого мы приведем. Хозяину и тетушке Ильзе тогда тоже несдобровать. Нигде и никому ни слова. Никто не должен знать.

— Я понимаю! — отвечает Майя, гордясь, что у нее со взрослыми общая тайна.

— Гляди, чтобы этот как-нибудь не проболтался. — Толстяк кивает в сторону немого.

— Он? Нет. Он ничего не скажет. Зарежьте его, все равно не скажет.

И она, состроив строгую мину, начинает все объяснять немому такими угрожающими жестами, что все начинают смеяться.

— Э-э!.. — серьезно и строго подтверждает немой.

— Ничего он не скажет, — уверяет Ильза. — Майя ему втолкует.

В дверях лесные братья встречаются с Вилнисом.

— Погодите, — говорит он, проходя в комнату и не оглядываясь, — я скажу Индрику, чтобы лошадь запряг. Иначе вам его не привезти.

Так Акот попадает в теплую комнату на мягкую постель.

После мучительных дней в шалаше ему теперь несказанно хорошо. На нем рубашка пропавшего сына Ильзы, чистая и мягкая. Рана в левом боку перевязана и уже начинает заживать. И в другом боку от трав и припарок Ильзы гораздо меньше колет. Кашель стал куда слабее, откашливаться легче, и крови в мокроте меньше.

С каждым днем все меньше, — так ему кажется. Тетушка Ильза должна ежедневно подтверждать это. Как только у нее выпадает свободная минута, она с вязаньем или штопкой в руках подсаживается к нему и заводит разговор.

— Тетушка Ильза! К весне я буду здоров.

— Конечно, сынок. Когда почки начнут распускаться, ты будешь здоров как бык. Только лежи спокойно и говори поменьше. Ни о чем не думай. Самое скверное дело — много думать.

— Я и не думаю, тетушка Ильза. Мне так хорошо.

— Ну вот. Не о чем тебе думать. Придет время, надумаешься и нагорюешься вволю. Жизнь, она длинная, особливо у нас, бедняков. Ты думай о здоровье, это помогает.

— А вдруг я помру?

— Да что ты, сынок! Кто так рассуждает, тот никогда не поправится. Об этом совсем не стоит печалиться. Я вон замечала: что человек крепче всего задумал — оно и сбывается. А помирать доведется — что с того? Смерть-то не так уж страшна. Я на своем веку не раз ее видала. Да что тут толковать! Ты сам лучше знаешь.

— Да, — произносит он, закрыв глаза. — Если так… то совсем не страшно. Откуда ты, тетушка Ильза, все знаешь?

— Ничего я, сынок, не знаю. Кое-что, однако, пришлось в жизни повидать. Многое перевидала… Поди, ты спать хочешь?

— Нет, нет. Я так. Говори — я все слышу.

Ильза поднимает на чулке спустившуюся петлю и говорит легко, почти весело:

— Я вот думаю, — умереть молодым всего лучше. Уходишь ты чистым, неиспорченным, и у людей в памяти остаются твои ясные глаза да детский смех… А когда за шестьдесят перевалило, жизнь становится противной, как грязная, немытая посуда. Столько горечи из нее испито, что все опротивеет. А скольким сам ты напакостил. Даже самый лучший человек не может прожить и ни с кем не поссориться, никому зла не сделав. Я так скажу: коль суждено жить, надо жить, а коли пришла пора помирать, то и жалеть не о чем.

— Тетушка Ильза, ты веришь в бога?

Ильза внимательно глядит на него, качает головой и, немного подумав, отвечает:

— Не ведаю, сынок. И не знаю я никого, кто ответил бы тебе от чистого сердца. За всю свою долгую жизнь таких не встречала. Многое слыхала от ученых и простых людей. А умнее от этого не стала. Тридцать пять лет прошло, как я в церкви не была. Все молитвы да песни церковные давно уже перезабыла. На что они мне? В воскресенье, если найдется свободная минутка, иду в лес. Нанижу на нитку кленовых листочков, совью душистый венок да и вешаю потом на стену. И думаю себе: «Ведь никому-то я ничего плохого не сделала. Ни человеку, ни скотине, ни лесной пташке. Чего же мне еще надобно?..» Бог?.. Однако я вот что примечаю: у барина свой бог, а у мужика другой. Свой у латыша, свой у немца. Где же настоящий-то, единственный, о котором все кричат? Не ведаю я, да мне и не надо…

Она перестает вязать и глядит на больного. Он уснул. Тихонько поднявшись, она отходит от кровати. Ей мил этот юноша, потому что у него глаза ее сына. У другого из лесных братьев — волосы ее сына. У третьего его голос. А вот у Индрика — его нос. Все эти юноши дороги ей тем, что в каждом из них есть что-нибудь от ее сына. И еще потому, что с ними можно поговорить по душам. Здесь, в Криях, зимой, пока нет Майи, совсем позабудешь человеческую речь…

Акоту так хорошо, что он даже не стонет, когда в правом боку начинает колоть сильнее. В долгие зимние вечера его друг Индрик сидит возле постели и что-нибудь мастерит. Он принес из леса еловую лапу с шишками. Теперь она висит над кроватью, и Акот воображает, что лежит он в каком-то особенном лесу, где снег не сыплется в глаза, а северный ветер совсем теплый. Свежий запах хвои веет в лицо, и кажется, в груди становится просторней и легче.

Индрик выстругал для Майи линейку и вырезал на ней ее имя и фамилию. Написал фамилию Натре (Nahtre) — без проклятого «h», из-за этого он чуть не поругался с Акотом. Теперь Индрик мастерит из липового дерева пенал для ручек и карандашей. Раскаленным гвоздем выжигает на крышке ветку и листья. Потом они с Акотом серьезно обсуждают, как расположить орнамент, разместить ли его веночком или сделать отдельные рисунки. В субботние вечера и по воскресеньям, когда Майя дома, они прячут работу.

Девочка присаживается на краешек кровати в ногах у Акота и рассказывает о всех школьных делах и происшествиях или читает что-нибудь вслух.

Вилнис, по обыкновению, молчит. Вначале лесные братья относятся к нему недоверчиво. Приходят они в одиночку только днем и подолгу никогда не задерживаются. Постепенно они смелеют. Совсем как лесные звери или птицы. Летом человека и близко не подпустят. А зимой, когда холод и голод выгоняют их из лесу, они кружат вокруг человеческого жилья, где можно поживиться какими-то крохами, кое-как прожить.

Некоторые обстоятельства убеждают лесных братьев, что Вилниса бояться нечего.

Во-первых, они заприметили, что собака, которая вначале бешено лаяла, исчезла. Ильза говорит, хозяин куда-то увел ее. Хороший знак. А вскоре Мартынь Робежниек и Зиле окончательно убеждаются в сочувствии Вилниса. Как-то раз, отсыпаясь на гумне, в соломе, положив рядом револьверы и прикрывшись своими пальто, они просыпаются от скрипа дверей и света фонаря. Вилнис, постояв минуту и посмотрев на них, качает головой и вздыхает. Потом уходит под навес, где хранится упряжь, приносит оттуда попону и заботливо накрывает ею ноги спящих.

После этого они становятся еще смелее. Да и нет у них другого выхода. Зима под конец совсем залютовала, и все время сидеть в лесу почти невозможно. Особенно тяжело обходиться без бани. Грязное белье прилипает к телу, и заедают вши. В субботу вечером приходят в баньку, в Крии.

Вся группа прячется на опушке — так что никого не заметишь. Заходят в баньку по двое. На скамейке находят выстиранное, починенное белье и носки. У тетушки Ильзы теперь много работы… В лес они возвращаются в совсем другом настроении. Разговор оживленный, им начинает казаться, что еще не все потеряно и вот-вот найдется какой-нибудь выход.

В понедельник утром из лесу выходят Мартынь Робежниек, Зиле и Зельма Гайлен. Внимательно оглядевшись, направляются к усадьбе. Вблизи ничего подозрительного. На дворе стоят две лошади, запряженные в розвальни. Индрик разгребает снег перед хлевом. Ночью бушевала метель, а он с утра еще не успел расчистить дорожку.

На пороге появляется Майя. Сегодня табельный день, и она дома. Девочка хочет подойти к стоящей поодаль поленнице дров, но там глубокие сугробы.

— Индрик! — кричит она. — Индрик! — И сердито топает ногами: как он не чувствует ее зова?

Нет, он уже оглянулся и, откинув в сторону лопату, бежит с сияющим лицом: вот опять он ей понадобился. Майя что-то сердито показывает ему, объясняет. Он, видимо, понял и уже утвердительно машет головой.

— Э-э!.. — вопит он. Хватает ее в охапку и, высоко подняв, шагает через сугроб.

В тот же миг Майя замечает идущих к усадьбе и не знает, куда ей деваться от стыда. Извивается, пытаясь освободиться, дергает парня за уши и отчаянно брыкается. Индрик только смеется, но не обращает никакого внимания. Когда наконец он опускает ее на землю, девочка, вся зардевшись, подпрыгивает и дает ему пощечину. Потом мчится по сугробам, разбрасывая снег во все стороны, и исчезает в открытых воротах хлева.

Зиле, смеясь, толкает Мартыня в бок.

— Идиллия, не правда ли? Дафнис и Хлоя…

— Хлоя… Да. А когда вырастет, небось пойдет в имение плясать с драгунами и вешаться им на шею.

Зиле качает головой.

— Новое поколение уже не пойдет туда плясать. Оно шагнет далеко вперед.

— И драгуны тогда уже не будут шнырять, — добавляет Зельма.

Мартынь пожимает плечами:

— «Блажен, кто верует…»

Старая Ильза на минутку присела у кровати Акота.

— Ничего, ничего, — утешает она его, — вечером я опять сварю тебе чай из брусничника и липового цвета, для груди полезно. Ночью и полегчает. Вот увидишь. Жар-то у тебя больше от печки, вчера слишком натопили. Понадеешься на Индрика, вот и получается. Он и тебя самого готов в печку сунуть, лишь бы потеплей тебе было.

Акот задумчиво глядит на плевательницу, которая до половины наполнена красной мокротой.

— Я тоже думаю, что от печки. Вчера голова у меня болела, как от угара.

Ильза идет навстречу гостям.

— Он долго не протянет… — шепчет она, указывая головой назад.

Зиле твердым шагом подходит к кровати больного.

— Ну, товарищ, как дела? Ты как будто осунулся.

— Прошлой ночью крови много вышло… Но ерунда… Индрик вчера печь чересчур натопил. А вот брусничный и липовый чай очень помогает…

— Да-а… — соглашается Зиле, присаживаясь в ногах у Акота. — Помню, и моя мать всех нас этим лечила. Ко мне однажды кашель привязался — ни днем, ни ночью не давал покоя. Все думали — чахотка. Начал я этот чай пить, и как рукой сняло. Погляди, какая теперь грудь.

Он вынимает из кармана свой наган, рассматривает его.

— Что-то испортилось, исправить надо. — Знает, что Акота хлебом не корми, дай только повозиться с оружием. В нем ведь еще сильно мальчишеское любопытство. Зиле высыпает на постель патроны.

Мартынь с Зельмой присели за Майин столик. Там чернила и ручка. Им надо что-то написать.

Вилнис, только что переобувшись, уселся на лежанке. Они с Индриком все утро возили сено и промочили в болоте ноги. Ильза выглядывает из-за печки.

— Скоро одним гостем станет у вас меньше, — говорит Мартынь. — Зельма уезжает.

— Вот и хорошо, — одобряет Ильза. — Тебе, дочка, давно пора уехать. Мужчины — другое дело. А бабе негоже в лесу по снегу шататься.

— Конечно, тетушка Ильза. Мы, женщины, все-таки для этого малопригодные существа.

— Всяк хорош на своем месте, доченька, — Ильзе никак не понять, зачем Зельма скитается вместе с лесными братьями. Из них всех ее одну старуха терпеть не может и сердится, когда та приходит в Крии.

Мартынь уже приготовил паспорт. Со всеми подписями и печатями. Остается внести кое-какие пометки. Новый документ нарочно помят и затаскан, словно его долго носили в кармане.

— Итак, девица Ирма Лауцинь, — пробует шутить Мартынь, хотя по всему видно, что сердце его до краев полно горечи. — Вы родились в Калетской волости в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году. Род занятий — бонна, а в последнее время вы служили в Рижском трамвайном управлении. Прописаны в восьмом полицейском участке. Прошу.

Зельме не до шуток. Она сует паспорт в карман и окидывает взглядом комнату, словно надолго хочет сохранить ее в памяти.

Медлить нельзя. Надо успеть к ночному поезду за две станции отсюда. Сорок верст по бездорожью, лесами. Дорога для женщины, хоть и в мужских сапогах, очень трудная.

Мартынь провожает ее до опушки.

О многом надо бы поговорить им в эту последнюю минуту. А слов не найти. Молча шагают они рядом, каждый со своей тяжкой думой.

— Я чувствую, что ты доберешься благополучно, — говорит Мартынь, когда они скрываются за первыми густыми елями на опушке. Зельма глядит на него, словно в оцепенении.

— Обо мне говорить нечего. Вот только мучает дурное предчувствие. Сдается мне, что здесь добром не кончится.

— Чего нам еще ждать? Какого еще конца? Всему уже пришел конец.

Она качает головой.

— Все же я поступаю скверно… Жаль, что оказалась недостаточно сильной и не сумела уговорить тебя поехать со мной. Ты ведь больше ни на что не надеешься, видишь, что всему конец, — какой же смысл оставаться тут и рисковать? Быть может, это и есть геройство, когда ты спокойно стоишь перед сотней нацеленных в тебя винтовок и ждешь… Да, личный пример имеет огромное значение. Но вас ведь никто, никто не видит на поле битвы, и отвага ваша незамеченной сгинет вместе с вами в этой трясине. Хорошо еще, что никто не видит, как вы прячетесь, точно дикие звери, измученные, с отмороженными ногами. Потом, пристрелив при попытке к бегству, вас похоронят где попало и никто даже креста на еловой коре не нацарапает над вашей могилой.

— Не будем сентиментальными в эту последнюю минуту, хотя побежденные имеют право и на сентиментальность. Мы уже не в состоянии убирать трупы с поля боя. Однако еще можем помочь кое-кому из живых. Пока у меня есть паспорта в кармане, я останусь. Последний приберегу для себя.

Крепко пожав друг другу руки, они расстаются. Зельма исчезает в лесу, Мартынь возвращается, неторопливый, спокойный. Только губы сжаты плотнее да лицо стало каким-то серым.

Шум на дворе выводит его из задумчивости. Это Индрик поворачивает коня, чтобы поехать на болотный луг за сеном.

Почти у самого дома Мартынь вдруг отскакивает, будто кто-нибудь сильно стукнул его по лбу, и прячется за угол. Видит — в дверь входят матросы. Развеваются ленты бескозырок, поблескивают штыки на винтовках…

Остолбенев, стоит он, прильнув к стене. Потом отчетливо слышит громкий крик Майи в другом конце дома. Ни выстрелов, ни шума. Мартынь понимает — Зиле попался. Инстинктивно хватается он за карман, где наган и патроны. Но в то же мгновение видит, как по узкой тропинке со стороны болота приближаются еще розвальни. Рядом с ними шагают темные фигуры с развевающимися лентами на бескозырках.

Ясно, что товарищу ничем уже не помочь; остается подумать о себе. Словно затравленный зверь, Мартынь озирается вокруг. Из окон матросам все видно на три стороны. Ни малейшей надежды незамеченным добежать до леса. И с другой стороны — как раз попадешь в лапы едущих. Пока безопаснее всего остаться так, за углом дома.

Здесь, в затишье, стоит вторая лошадь Вилниса, напряженная в сани и накрытая шубой хозяина. Ничего окончательно не решив и не взвесив, Мартынь стаскивает с лошади шубу, надевает ее на себя и поднимает воротник повыше. Вскакивает на розвальни и поворачивает мимо хлева на дорогу, которую из окна не видать. Замечает, что Вилнис, притаившись, стоит возле открытой двери гумна и наблюдает за происходящим. Мартынь делает хозяину какие-то знаки, но так и не может разобрать, понял тот или нет.

Выехав на дорогу, он гонит лошадь вовсю. Привстав на колени, крутит вожжами в воздухе и хлещет бедную лошаденку. О себе теперь уже нечего думать. Надо попытаться спасти обитателей усадьбы.

Со стороны болота появляются двое матросов. Они идут по обе стороны пустых розвальней. Конь бредет, спотыкаясь, до брюха замазанный тиной, к мокрым ногам прилипли огромные комья снега.

Мартынь скачет им навстречу. На случай провала он уже придумал план. Шагах в двадцати от них, не задерживая лошадь, Мартынь начинает орать, кивая головой назад и указывая рукой на усадьбу.

— Воры, грабители! Скорей на помощь! — кричит он не своим голосом.

Матросы начинают подгонять коня. Прыгают в розвальни и спешат к усадьбе.

Мартынь скачет дальше. За первыми же елочками он останавливает лошадь и оглядывается.

За хлевом и клетью не видать двора. Но он замечает, как Вилнис пробирается к лесу. Значит, понял.

Дальше Мартынь едет шагом и останавливается там, где колея сворачивает к болотному лугу.

Ожидание кажется ему очень долгим. Со стороны усадьбы не слышно ни выстрелов, ни шума. Ясно. Зиле не успел оказать сопротивления. Его застигли врасплох и схватили.

Наконец подходит Вилнис. Весь в снегу, запыхавшийся.

— Ты видел, — говорит Мартынь, передавая вожжи хозяину. — В усадьбе матросы. Предали нас или это случайность — теперь все равно. Зиле, наверное, попался. И Акоту не уцелеть. Хотя говорят, что матросы не такие звери, как драгуны, но на их милость тоже лучше не рассчитывать. О нас думать не приходится. А вам надо как-то спасаться. Тем двум матросам я крикнул, что на усадьбу напали грабители. Они, вероятно, приняли меня за хозяина. Ты нагони Индрика, и поезжайте оба домой, скажите, что удрали от грабителя. Вы, мол, его впервые здесь видите. Он угрожал оружием и требовал денег… Нет, нет — не спорь! Это единственное, что теперь остается. Зиле уже все равно не помочь — у него оружие, и патроны, и чужой паспорт. А скажет он то же самое… Только бы женщины не проболтались и Индрик.

— О них не беспокойся, — говорит Вилнис, надевая свою шубу. — Сам черт принес…

— Воротник подними, как у меня было, — говорит Мартынь. Затем они меняются шапками.

— Присмотреться матросы не успели. Они решат, что это ты и был…

— Проклятье… — цедит Вилнис. — Куда же вам теперь деваться… и остальным?

— О нас не тужи. Думай о себе и о своих. Выходит, так мы отплатили за вашу доброту!

— Ну, мы — старые коряги, о нас и горевать нечего. Только бы молодых не тронули…

Он садится в розвальни и едет за Индриком.

Мартынь сворачивает в другую сторону и углубляется в лес, далеко обходя усадьбу. Поглядев на часы, опускает голову.

До лесного убежища меньше чем за час не добраться. А пока вернешься с подмогой, пройдет часа полтора. Задержатся ли они так долго в Криях? Не поспешат ли поскорее доставить свою добычу в надежное место?

Вспоминает, что и Толстяк тоже собирался сегодня в Крии. Сперва он рад этому, но, подумав, что Толстяк может в Криях так же нарваться, как и Зиле, Мартынь мрачнеет. Толстяк живым не дастся. Сам погибнет и других погубит — бабушку Ильзу, ребят. Мартынь даже вздрагивает при мысли об этом и бегом несется к знакомой тропе; пробежав немного, опять смотрит на часы. Пятнадцать минут, полчаса…

Однако в этот несчастный день ему повезло. По крайней мере так кажется ему, когда неподалеку от усадьбы он встречает Толстяка, Айзупа и Сниедзе. Они изумлены, увидев потного, запыхавшегося Мартыня Робежниека.

— Оружие с вами? — спрашивает он хриплым голосом. Судорожно хватает их револьверы и проверяет, заряжены ли они. Он ничего не объясняет, просто ведет их по своему следу обратно и только на опушке против усадьбы, откуда сквозь ели видны запорошенные следы полозьев, кратко рассказывает, в чем дело.

Как только Мартынь Робежниек с Зельмой Гайлен ушли, Вилнис поднимается и тоже выходит из дому. В комнату вбегает Майя, вся в снегу, озябшая, и начинает прибирать на своем столике.

Зиле, отдав револьвер Акоту, стоит, прислонившись к теплой печке, напротив Ильзы. Старушка, сидя на своей кровати, сложила на коленях руки и укоризненно покачивает головой.

— Зачем вы, сыночки, девушек за собой таскаете? Нехорошо это. Чем она может вам помочь?

— Теперь-то уж никто из нас не может помочь друг другу. Когда скрываешься, невольно тянет держаться вместе. Гурьбой куда теплей, особенно когда северный ветер день и ночь завывает в лесу.

— Теперь, конечно, ничего не поделаешь. Но она же и раньше с вами была. Про нее давно уже разговор идет…

— Что мужчины борются против господ — вы понимаете, тетушка Ильза. Ну, а женщина разве не такой же человек? Неужели ее меньше угнетают и эксплуатируют, чем мужчину? Разве вам, тетушка Ильза, не приходится маяться с утра до ночи, чтобы Вилнис мог уплатить барону аренду и прочие поборы?

— Так-то оно так. Нам тоже достается. Работать приходится день-деньской — тем только и живем. По грязи шлепать и мы с Майей умеем. А вот что бы мы делали с ружьем? Нет, тут одно баловство, ничего больше. Под ногами бы путались у вас без толку.

— Может, вы и правы насчет старых да малых. А вот взрослые женщины думают иначе. Пожалуй, я согласен с вами: с винтовкой обращаться женщине несподручно. Но ведь одними винтовками не победишь. Наша борьба широка, как сама жизнь. Думаете, мы вынуждены прятаться и скитаться потому, что нас мало? Нет! Скорее потому, что еще слишком много тех, кто против нас. Тех, кому внушали, что весь наш народ надо уничтожить. Думаете, все они баронские да господские сынки? Нет, мамаша, часто это такие же рабочие и крестьяне, как и мы. Дома у них жены и сестры, которые тоже месят грязь на дорогах да гнут спину на господ.

Дверь с шумом распахивается. Стуча прикладами, вбегают три матроса. Зиле от неожиданности подается вперед. Хватается за карман, хочет кинуться к кровати Акота. Но два штыка нацелены ему в грудь.

— Руки вверх! — кричит матрос. Майя пронзительно взвизгивает.

Зиле невольно подчиняется. Его вдруг охватывает непонятная усталость и безразличие.

Вскоре он, связанный, угрюмо сидит на стуле, упершись взглядом в пол. Матросы обыскивают комнату, но ничего подозрительного не обнаруживают. Пока они возятся с Зиле, Акот прячет наган и патроны под себя. Матросы молодые, недавно приехали, и у них нет еще такого опыта, как у драгун. Они скорее взволнованы и напуганы, нежели озлоблены.

Даже не сразу соображают, что надо обыскать самого Зиле.

Они достают у него из внутреннего кармана старый ржавый бульдог, ножик, записную книжку с поддельными документами, грязный носовой платок и кусок заплесневевшего хлеба.

Вбегают еще двое. Они без винтовок. На всех пятерых оружие только у двух. Ехали за сеном. Им неправильно указали дорогу, и вот случайно забрели сюда.

В комнате воцаряется гнетущая тишина. Ильза как привстала с кровати при виде матросов, так и застыла, не шевелясь. Руки ее машинально теребят край передника. Подбородок заметно трясется. Она не сводит с Зиле плачущих глаз, а он такой спокойный и даже улыбается, подбадривая ее. Майя, будто оберегая Акота, сидит, скорчившись, у него в ногах, на постели. Акот бледен как мертвец. Только огромные глаза лихорадочно блестят да на груди высоко поднимается одеяло.

Матрос постарше присаживается к столу и разглядывает отобранные вещи.

— Рудольф Майзит… — читает он в паспорте и как-то недоверчиво смотрит на связанного. — Ты и есть?

Зиле безразлично кивает головой.

— Из лесных братьев, значит?

Зиле снова кивает. Потом, прерывая дальнейшие расспросы, вскидывает голову и говорит уверенно, чеканя и подчеркивая слова:

— Я вам ничего больше не скажу. Ведите меня к своему начальству, там я отвечу. Я из лесных братьев. Почему скрываюсь — объясню. Нечего было есть — вот я и пришел сюда поискать хлеба. А они не дают — скупые, как черти. Гонят да еще грозятся собак натравить.

— Ты сам угрожал им, — уверяет один из матросов. — Тот, что проехал мимо нас, кричал, что тут грабители.

— Коли добром не дают… — ворчит Зиле.

— Вас тут, наверно, немало по лесам шатается?

— Сначала было больше. Кого выловили, кто сам сбежал или замерз. Теперь я уж никого больше не встречаю… — Он видит, что перед ним новички, поэтому можно врать сколько влезет.

Все поднимаются.

— А это кто такой? — Старший кивает в сторону Акота.

— Мой сынок… — отвечает Ильза и бросается к кровати. — Его не трогайте!

Зиле переводит им. Ее сын. Вернулся из Маньчжурии. На войне ранен… Матросы верят.

Зиле выводят и сажают в розвальни. Его не толкают, не ругают. Конвоиры сами немного смущены.

Один из них садится за кучера. Те, что с винтовками, шагают сзади. Старший с пятым матросом идут впереди.

— Глупый вы народ — латыши. Вас тут горсточка, а лезете против всей России. — Закинув винтовку за плечо, матросы лениво плетутся сбоку и с сожалением поглядывают на арестованного.

— Не против России! — мрачно отзывается Зиле. — А против русского самодержавия и того ярма, которое с его помощью надели нам на шею бароны наши да помещики.

Зиле начинает объяснять матросам особое положение Прибалтики, политику самодержавия и его чиновников. Говорит о притеснениях со стороны баронов, о положении народа и его давней борьбе за свободу. Матросы, слушают с интересом. Те двое, что идут впереди, замедляют шаг, чтобы лучше слышать.

— Да… — задумчиво произносит один из них. — Значит, и здесь не лучше, чем в России. Осточертело народу спину гнуть в ярме, вот он и пробует голову поднять. А нам рассказывали совсем другое. Будто вы отрезаете убитым драгунам уши и носы…

— Это выдумки местных баронов и покорных им русских чиновников. Мы не звери и не дикари. Правда, мы пытались сражаться, и в бою погиб кое-кто из ваших. А теперь нас победили и вылавливают по лесам, как волков. Истребляют поодиночке. Ей-богу, братцы, не завидую я вам. Недостойна солдата такая работа.

Матрос почесывает затылок.

— Свинство… черт знает что. Заставляют таскаться по каким-то болотам да ловить людей, которые ничего плохого нам не сделали. Тьфу!..

— На вас такая же форма, какую носил лейтенант Шмидт. И есть среди вас люди, понимающие стремления народа к свободе.

— Эх, друг, да разве мы все на своем горбу не испытали…

Наступает молчание. Зиле что-то обдумывает, исподтишка наблюдая за конвоирами.

— Так как же, товарищи? Может, отпустите меня?

Видно, что и матросам пришло это в голову. Они молчат, посматривая на старшего. Тот сперва отмалчивается, потом качает головой.

— Не болтай зря. Как же я могу тебя отпустить, ежели у нас строгий приказ. Нас тут пятеро, — разве я могу за каждого ручаться. Разболтают, а отвечать-то кому? Мне, что ли, вместо тебя свою башку подставлять? Нет. Не сумел спрятаться — пеняй на себя… Да ты зря не волнуйся. Наш начальник, князь Туманов, человек неплохой. Был тут у вас такой молодой бароненок… Как его, черта, зовут? Так князь наш его сразу прогнал. Ты, говорит он, меня не учи. Я сам знаю, что делать. Как увидел кухню в замке — они там, проклятые, живодерню устроили, — велел досками заколотить. Теперь уже никого не секут. Из подвала в первый день выпустили семнадцать человек, на второй — десять, и каждый день то пять, то шесть человек на волю идут. Сейчас не больше десятка осталось… Ты не бойся. Тебя законный суд судить будет.

— Законный суд… — Зиле усмехается. — Будто я не знаю, кто дела вершит в судах…

— Нет, нет… — Матрос мотает головой и отходит подальше вперед, чтобы прекратить напрасные разговоры о невозможном.

По ту сторону леса ветер крепчает и метет прямо в глаза. Матросы, отшагав десять верст, устали и нахмурились.

Зиле сидит на розвальнях сгорбленный, мрачный. Товарищи… Как убегать да скрываться — товарищей сколько хочешь. А на смерть — иди один. К чертям в преисподнюю — пожалуйте один. Тут уж товарищам не до тебя.

Он не видит, что с пригорка, на который они сейчас взбираются, спускаются двое. Запорошенные снегом, они тяжело ступают, подставляя ветру спины.

Останавливаются и закуривают. Потом снова идут и, поравнявшись с идущими впереди конвоирами, по крестьянскому обычаю одной рукой вынимают изо рта трубки, другой, приветствуя, приподымают козырьки шапок.

Зиле замечает их, когда идут они уже совсем рядом, по бокам розвальней. Он вздрагивает и не успевает даже вскрикнуть.

Поравнявшись с вооруженными матросами, прохожие разом бросаются каждый на своего. Толстяк успевает раньше вырвать винтовку и, отскочив к обочине, целится.

— Пусти или пристрелю! — кричит он второму матросу, который все еще борется с Мартынем.

От грозного окрика или от выстрела, что гремит тут же за его спиной, матрос выпускает винтовку из рук.

Никто и не думал стрелять в людей. Бедная лошаденка, зарывшись головой в снег, еще колотит задними ногами по передку розвальней. Сниедзе бросается к Зиле и перерезает веревки. Шагах в десяти из-под заснеженного куста поднимается и Айзуп. Он грозит тем двум матросам, которые, обернувшись, хотели броситься на помощь. Зиле подбегает к Мартыню и выхватывает у него из кармана револьвер.

Толстяк опускает винтовку и опирается на нее.

— Так-то, братцы, — говорит он с усмешкой. — Теперь нас пятеро против пяти. Но у вас в руках пусто, а у нас — сами видите. Насчет умения обращаться с оружием не сомневайтесь и лучше не заставляйте нас доказывать это. Сами понимаете, нам нет никакого смысла отправлять вас на тот свет, когда в имении еще сто сорок пять, не считая князя. Мое предложение такое: ступайте себе спокойно дальше. Сани пусть останутся тут. Дойдете вон до того холмика, а оттуда пусть один вернется за винтовками. Вы их заберете с собой, без патронов, конечно… Это ультиматум. Согласны — собирайтесь в путь. Если нет…

Двое матросов уже повернулись и уходят, остальные плетутся за ними, понурив головы.

Толстяк сует руку в карман и вытаскивает трубку.

— Эту штуку прибережем для другого раза, — смеется он. — Ну, пусть кто-нибудь скажет, что такая трубка не может пригодиться. — Из другого кармана он достает папиросу и закуривает.

Не говоря ни слова, Зиле всем по очереди крепко пожимает руки.

15

Спустя три дня в усадьбе Крии полно матросов. Следствие и допрос ведет сам князь.

Матросы обшаривают все углы, закоулки, чердаки. Ковыряют штыками стены. Опрокидывают копну соломы и раскапывают под ней непромерзшую землю. На гумне и в хлеву перетряхивают сено и корма. Но ничего подозрительного найти не могут.

Князь Туманов и в изворотливости и в беспощадности уступает фон Гаммеру. Тот теперь со своим отрядом переброшен в Тукумский уезд, где требуется твердая рука для расправы над участниками крупного восстания. Князь допрашивает всех обитателей усадьбы вместе и порознь, но ничего путного добиться не может. Запорошенные следы в лесу и на дороге как будто говорят о том, что где-то поблизости было убежище лесных братьев. Однако явных доказательств нет. Князь Туманов уже несколько раз собирался арестовать Вилниса. Но, глядя на его убогое хозяйство и внимательно присмотревшись к его близким, он оставляет свое намерение. Теперь он несколько глубже разобрался в истории здешних беспорядков, в их причинах и поэтому не может быть столь неумолимо суровым и безжалостным.

Правда, весьма подозрительно укрывательство раненого Акота. Совсем нетрудно раскрыть его настоящее имя и судьбу. Неправдоподобно звучит рассказ о том, будто его расстреливали в лесочке за станцией, но он уцелел, блуждал по лесам в поисках лесных братьев и случайно забрел в Крии. Однако дольше допрашивать его немыслимо. Он такой хилый и желтый, как пергамент. Дышит тяжело и говорит еле слышно. Видимо, дни его сочтены. Бесчеловечно было бы мучить того, кого сама судьба пыталась вырвать из когтей смерти. Здесь он безвреднее грудного ребенка. Пусть уж дожидается своего часа.

И князь со своими матросами уезжает. В усадьбе снова пусто и тихо. В десять раз тише, чем раньше. Будто все вокруг вымерло. Вилнис по-прежнему молчалив. Индрик сидит, скорчившись, занятый своими думами. Старая Ильза по-прежнему сердито бранит скотинку. К весне коровам уже ничем не угодишь. Сено раскидано, слегка обгрызенные, мерзлые бураки валяются в кормушках. Молока дают совсем мало. Шерсть у овец торчит клочьями. Лучшая свинья задавила двух поросят, а их всего было восемь…

Дом оживает только по субботам к вечеру, когда из школы возвращается Майя. Грозные события не убили в ней жизнелюбие и веселость. По-прежнему она властно командует Индриком, и в такие минуты даже Вилнис иногда вставляет словечко.

В воскресенье с самого утра Майя присаживается на кровать Акота, у его ног. И, как обычно, начинает рассказ обо всем, что случилось за неделю. Ее только удивляет, почему он так тихо лежит и такой неразговорчивый. Порой она даже обижается и начинает тормошить за рукав.

— Ты! Почему молчишь? Уснул? Как можно лежать так целый день?

— А ты рассказывай, я слушаю… — еле-еле шепчет он.

Она с минутку еще болтает. Потом, подумав о чем-то, опять спрашивает:

— Почему ты так тихо говоришь?

И, видя, что он только шевелит губами, не произнося ни звука, Майя обращается к Ильзе:

— Тетушка Ильза, он больше не хочет разговаривать со мной.

— Оставь ты его, детка, в покое. Ему тяжело, потому он и не разговаривает.

Уже несколько дней Ильза замечает, что больной странно поблескивающими глазами смотрит в одну точку. Многое она перевидала на своем веку и знает, что означает такой взгляд.

Как-то утром его находят мертвым. Кажется, будто он уснул спокойным, безмятежным сном. Глаза прикрыты, губы плотно сжаты, только в уголках засохла кровавая пена. Руки так крепко сцеплены, что приходится разжимать их силой, чтобы уложить по бокам. Не осталось и следа от судорог, которыми смерть душила жертву.

Вот и не стало у тетушки Ильзы еще одного сына. И одним злодеем, бунтовщиком на свете меньше…

Лесные братья в усадьбу больше не заходят. На самом краю лощины, на крохотной треугольной полянке прорубили они в мерзлой земле могилу Акоту. Мать его живет где-то далеко, некому известить ее о смерти сына. Да и не все ли ему равно теперь, где зароют.

— Здесь он будет лежать на самой границе, — говорит Толстяк, дымя папиросой. — На рубеже двух волостей и двух революций.

— Я бы сказал: на рубеже двух эпох, — задумчиво произносит Мартынь.

— Жаль, что тебе будущее кажется слишком далеким. Ты стал удивительно консервативен.

Мартынь пожимает плечами.

Могила удачно расположена между елью и березой.

— Тут над ним всегда будет зелень, — говорит Зиле. — Ни венков, ни цветов. Да так оно и полагается честному лесному брату. Пусть сама природа украшает его могилу. Летом в ногах у него будет шелестеть береза. Зимою ель укроет голову от снега. Спи спокойно, дорогой брат. Мы тебя похоронили как надо!

У молоденького Сниедзе видны на глазах слезы, хотя он мужественно силится скрыть их.

— Ты сделай весной оградочку вокруг, чтобы скот не потоптал могилу, — говорит Мартынь Индрику.

— Э-э, — отзывается тот, мрачно уставясь в землю.

Медленно бредут лесные братья к своему убежищу. Им некуда спешить. И так от безделья время тянется мучительно долго…

Через несколько дней Мартынь Робежниек приходит взглянуть на могилу и с изумлением видит в двух шагах от холмика сидящую на камне незнакомую женщину. Опустив голову на руки, она так глубоко задумалась, что не слышит шагов Мартыня.

— Как ты сюда попала? — удивляется Мартынь.

Та испуганно вскакивает и нервно теребит пуговицы полушубка.

— Мне рассказали… Я просто так…

— Майя? — Лоб Мартыня прорезает глубокая складка. — Значит, девчонка все-таки болтает. Ни на кого нельзя положиться.

— Нет, нет, не Майя. — Женщина говорит торопливо, захлебываясь словами. — Кроме меня, никто не знает. А я никому не скажу. Так хотелось поглядеть. Я уж давно слышала, что он в Криях лежит.

— Кто ты ему? Сестра?

Девушка густо краснеет.

— Нет… Я ему никто. Мы только были знакомы… Два года прожили в одной усадьбе. Вместе в школу ходили…

— Так… — Мартынь ногой приминает откатившийся мерзлый ком земли и поворачивается, хочет уйти. — Вот так скоро вся волость узнает. Эх, да не все ли равно? Скверно только, если начнут раскапывать, — они ведь и мертвых не оставляют в покое.

Девушка несколько шагов идет за ним по пятам.

— Ты не можешь сказать, где сейчас находится мой брат?

— Твой брат? Кто их знает, где они — ваши братья. И отчего ты спрашиваешь у меня? Разве ты меня знаешь?

— Кто ж тебя не знает. Ты Мартынь Робежниек.

— Верно. А твоего брата как звать?

Девушка перестает теребить пуговицы полушубка и стоит понуро, опустив руки.

— Я сестра Витола…

— А… Тогда я понимаю, почему ты меня знаешь и зачем пришла сюда.

Она опускает голову еще ниже.

— Нет, нет… — бормочет она дрожащим голосом. — Не думайте так… Я никого не предавала…

— И ты хочешь меня убедить, что люди зря говорят?.. Ну и глупа ты, девушка, хоть и в большой чести у солдат и офицеров. Можешь нашептывать им свои тайны хоть за тремя стенами, народ все равно узнает. Каждая ель в лесу шумит о ваших кознях. Невинная кровь из-под снега вопиет на весь свет. Вас и могила не укроет от народного гнева.

Он зловеще страшен в ярости, и слова его, как кнутом, секут Альму по лицу. Задрожав всем телом, она крепко-крепко сжимает руки. А голос звучит ясно и твердо:

— Я никого не предала и не предам. Моя мать… Я знала, но ничего не могла поделать. Как я могу ей помешать… И потом… — Голова ее снова опускается. — Я и не думала об этом. Гуляла тогда с этими… солдатами… А теперь ушла от нее. Поступила к Подниекам.

— К Подниекам? Ну да, как раз самое подходящее место для таких, как вы. Впрочем, куда бы вы ни пошли, из своей шкуры вам не вылезти, от себя не убежать. И что вы за люди? Бароны глумятся над вашими отцами и матерями. Кровью ваших братьев залиты все дороги вокруг. А вы? Надеваете выстиранные блузки, чтобы убийцам было обо что вытереть окровавленные руки. Открыто, хуже, чем уличные девки, бегаете вы за ними, пусть, мол, забудутся после чудовищных зверств…

Альма стоит, сгорбившись, закрыв лицо ладонями.

— Казните нас… — шепчет она.

— Казните… Пуля революционера слишком чиста для вас, и вы не достойны ее… Почему же ты не защищаешься? Скажи, что я лгу. Скажи, что вас несправедливо оклеветали, что вы все те же прекрасные девушки, о которых сложил народ песни. — С нескрываемым отвращением глядит он на эту поникшую фигуру. — Неужели ради таких мы боремся, рискуем жизнью, скрываемся в лесах, словно дикие звери. Будь вы постарше, можно было бы подумать: барские прихлебатели. Тогда понятно было бы, что яд у вас в крови. Что ж, когда нарыв на теле народа лопается, весь гной выходит наружу… Но ведь вы скорее зеленые ростки, растоптанные грубым сапогом…

Она отнимает руки. Ее мокрое от слез лицо искажено гримасой боли.

— Грубым сапогом — верно. Ты, Робежниек, не кори нас так. Думаешь, легко под этим… тяжелым сапогом?

— Не знаю. Вы же сами позволяете топтать себя! Я слышал, что бывают рабы, отравленные неволей. Они и жить не могут без кнута. Вы очень похожи на них.

— Ты несправедлив, Робежниек. Мы же сквозь землю готовы провалиться. Я давно бы что-нибудь сделала с собой, да воли не хватает… Трусиха я. Невыразимо, гадко труслива… Как раз об этом я задумалась, когда ты подошел. Он… Акот… не был моим женихом… Ах, ведь оба мы были еще совсем молоды… Разве мы думали когда… Встречались иногда, переписывались. Перечитывая его письма, я понимаю, вижу, какая у него была чистая душа, какой был человек. Какого друга… какого друга я потеряла… Что от меня осталось! Куда мне теперь деваться?..

— Почему же ты не поехала с драгунами в Тукум, как другие? — Мартынь не чувствует ни малейшего сострадания к этой надломленной девушке.

— Не насмехайся, Робежниек! Жизнь для меня и так слишком тяжка. А вы ведь считаете себя защитниками всех несчастных.

— Не всех, тут ты ошибаешься. Мы отлично понимаем, что и фон Гаммер и барон Вольф могут иногда почувствовать себя несчастными. Скажем, после кровавого пиршества и шампанского, когда нестерпимо болит голова и дикие кошмары преследуют их средь бела дня. Таких нам не жаль. И подобных им мы не жалеем. У тебя вот тоже наступило такое же похмелье после кутежей и разгула… Может, оно продержится и дольше, чем день или два. Однако со временем пройдет. Я уверен. Ты снова будешь плясать. Если не подвернется драгун, пойдешь с матросом. Это у вас в крови, и тут никто помочь не может.

Больно, неприятно видеть перед собой молодую девушку со старчески сморщенным лбом.

— Нет, Робежниек, не в натуре у нас… Как странно: сначала я сама так думала… Похмелье — вот это верно сказано. Сначала с веревкой на чердак бегала… Шаталась по берегу Даугавы и проклинала свою трусость. Не хватило решимости броситься в прорубь и покончить сразу со всем. Даже растоптанная сапогом трава хочет жить. Какой грязной и гадкой казалась я сама себе. Противно мне было на себя глядеть. Сама себя страшилась, думала: неужели это въелось в меня? «Если ты могла вчера, — думала я, — кто поручится, что не сможешь завтра и послезавтра…» Потом я начала понимать, все-таки не так… Как я жила прежде: как птичка на верхушке березы. Ни о чем не думала. Но вот настали жуткие времена… С пожарами, кровью, всякими ужасами… И я почувствовала себя так, будто земля уходит из-под ног, а ветер несет меня, как былинку, и не за что ухватиться… Теперь уже прошло. И кажется мне, будто я сразу постарела еще на девятнадцать лет.

— И мне кажется так, — говорит Мартынь, впервые взглянув на нее повнимательнее. — Ты сама все это надумала?

Альма не поняла вопроса.

— Кто бы стал думать за меня?

— Да. А мне показалось… Может, у тебя есть подруга постарше?

Девушка словно расцвела.

— Подруга не подруга, а хорошая знакомая. Анна Штейнберг. Знаешь ее? Мы теперь по соседству живем.

— Анна? Значит, от нее ты узнала про Акота. Ну, раз она тебе доверяет, значит, ты не из худших… Пока она тебя еще терпит, держись за нее. Она может вывести тебя на дорогу.

— Женщина женщину лучше понимает.

— Положим, разгадать такого сфинкса не мудрено и мужчине, — усмехается Мартынь. — Уходи-ка ты лучше от Подниеков, если можешь.

— Я и сама вижу, что житья там не будет. Хозяйке никак не угодишь. После отъезда драгун ходит надутая, злая… — Очевидно, вспомнив о чем-то, Альма запинается и краснеет. — И барон к ним повадился.

— Этот чего ищет?

— Не знаю, какие-то у них все дела. Вечно пьяный, еле на ногах держится. Беседуют с хозяином и выпивают. Хозяин с хозяйкой теперь каждую неделю ездят в Ригу, в суд. Я одна должна управляться со всем их большим хозяйством. Не привыкла я. А тут барон иногда заезжает, когда их дома нет…

Она вновь умолкает и пугливо, исподлобья, поглядывает на Мартыня.

Мартынь стоит мрачный, серый, точно камень.

— С бароном мне надо бы еще разок встретиться, прежде чем мы уйдем отсюда. Старые счеты свести…

Он протягивает Альме руку. Та хватает ее, как невесть какой дар, и долго держит в своей.

Мартыню становится жаль это бедное существо. Она ведь совсем еще дитя.

— Будь здорова и голову не вешай. Не бывает несчастий, из которых не было бы выхода. Девятнадцать лет — такой возраст, когда все еще впереди. Даже то, что кажется потерянным. И держись Анны…

Альма бредет домой по болоту.

Странно. Столько горького, злого сказал ей Мартынь Робежниек. Будто хлестал ее заскорузлой ладонью по лицу. Так больно было, а она словно жаждала боли и с какой-то необыкновенной радостью принимала наказанье. Альма сама не раз уже говорила себе то же, что она от него услышала, и, мучаясь угрызениями совести, считала, что ни один порядочный мужчина больше на нее не взглянет. К Акоту она посмела прийти лишь на могилу… Поговорил с ней только что Мартынь Робежниек. Опасный, прославленный, умный Мартынь, которого теперь все проклинают. Стыдил ее, упрекал, но не об этом сейчас хочется думать. Ведь под конец он даже утешал ее. Умный, добрый Мартынь! Ободрял, как Анна Штейнберг. Ей казалось, что Анна говорит только так, чтобы успокоить ее. Чтобы она ничего не сделала над собой. А ей нужно было услышать мнение мужчины. И теперь оно у нее есть — теперь есть!

В свои девятнадцать лет она в сущности ребенок. Последнее время сознание страшной вины висело у нее на шее, как тяжелый жернов. Выслушав сейчас суровые слова, она почувствовала облегчение и может уже оглядеться вокруг: нет ли где-нибудь в жизни и для нее чего-то светлого, вроде вон того голубого просвета в тучах.

Но она не позволяет себе долго тешиться надеждами. Она ведь не ребенок. Как состарили ее последние жуткие полгода. И спокойствие улетучивается столь же быстро, как затянуло голубой просвет на небе.

Что пользы от утешений, если сама чувствуешь себя невыносимо гадкой. Навязчивые воспоминания о недавно пережитом преследуют, как кошмар. Мучительные думы, не давая как следует поднять голову, вновь тянут в омут. Неокрепшая натура не в состоянии сохранить равновесие в этом водовороте тяжких переживаний.

Переступив порог дома Подниека, Альма натыкается на Зетыню.

— Где ты шляешься? — набрасывается на нее хозяйка. — Можно подумать, что твоя Анна живет на краю света, — целыми днями пропадаешь. Ты мне шататься в будни брось. Таскайся по воскресеньям или ночью. У меня гости, а помочь некому.

Сегодня как раз гостей немного. Владелец двух усадеб и ветряной мельницы Скалдер, полукрестьянин, полугорожанин, лысый, с седыми, коротко подстриженными усами; высокий, широкоплечий, с пышной шевелюрой и длинной темной бородой, лесник и арендатор усадьбы Бите да барон Вольф, опьяневший, потный, как всегда.

То ли потому, что после отъезда фон Гаммера с драгунами он остался не у дел, то ли из-за того, что стыд и страх его одолели, барон в последнее время завел дружбу с хозяевами. Чуть ли не каждый день его можно видеть в той или другой усадьбе. А чаще всего он гостит у Подниека. Волостной старшина сначала стеснялся знатного гостя, но постепенно привыкает и даже начинает чувствовать себя польщенным его посещениями. Особенно если на столе появляется бутылка.

Она и на сей раз на столе. Идет оживленный разговор. Бите с Подниеком помалкивают, зато усердствуют барон со Скалдером.

— Ага, — смеется Подниек, — барышня явилась.

— Барышням не мешало бы всыпать, — говорит Скалдер, — чтоб не смели в будни шляться. Пусть раз навсегда запомнят: вечные праздники кончились.

— А у вас они тоже кончились? — спрашивает Альма, останавливаясь в дверях.

— Слыхали? — хохочет лесник.

— Мало вы их пороли, господин барон, — угрюмо бормочет Скалдер. — Всех подряд надо было. Чтобы клочья летели.

— Конечно, мало, — соглашается барон. — Господин фон Гаммер хотел быть гуманным. Всех подряд надо было… — Он с вожделением рассматривает разрумянившуюся на морозе девушку. Ухмыляется, и длинные зубы вылезают из-под верхней губы. — Барышня… Наверно, в имении была… у матросов.

— Там мы оба получили отставку, господин барон, — обрезает она.

Скалдер нервно ерзает на стуле.

— Ну и остра на язык… пигалица…

Подниеку не по душе такой разговор.

— Ступай, Альма, ты нам не нужна. Когда понадобишься, позовут.

Альма уходит в соседнюю комнату и сбрасывает полушубок. Через неплотно прикрытую дверь ей слышно, о чем говорят гости.

— Да… — прожевывая закуску после выпитой рюмки, рассуждает Скалдер. — Так их никогда не истребишь… Придет лето, зазеленеют леса — чего им не жить. Уж я вам говорю. Угонят с пастбища овцу, вытащат ночью из погреба горшок молока — и запируют себе, как на свадьбе. Водки-то у них вдоволь. Думаете, когда грабили винные лавки да корчмы, они не сделали себе запасец? Тот же Мартынь Робежниек. Все знают. Он раньше первейший пьяница был.

— А теперь первейший социалист… — Подниек робко усмехается.

— Да, на чужом добре да за счет дураков чем не житье. Денег у них тоже вдоволь. С одного тысячу, с другого две… Да я вам говорю, покоя не будет, пока их всех не выловят.

— В моих лесах их нет, — самоуверенно заявляет Бите, дымя трубкой. — Я каждый уголок знаю. В лесах озолского имения — вон они где. Оттуда шляются по всей округе. Проклятые, всех трех моих собак пристрелили.

— У меня лесники — олухи, — сетует барон.

— Лесникам одним не справиться, — Скалдер машет рукой. — Встретит целую банду — и глядит, как бы самому уцелеть. Надобно хоть раз устроить настоящую облаву. Все леса в один день прочесать. Пятьсот драгун и матросов поставить загонщиками по просекам и дорогам. В провожатые взять лесников, хорошо знающих все чащобы. Уж я вам ручаюсь, очистили бы.

— Нам нужны группы самозащиты, — говорит Подниек. — Одни солдаты не могут всех охранять. Пока им сообщишь, те, смотришь, уже скрылись в лесу.

— Опять письмо прислали? — спрашивает Скалдер.

Подниек мнется и бормочет что-то невнятное.

— Нынче куда хуже, чем в те сумасшедшие дни, — восклицает Скалдер. — Тогда по крайней мере прямо говорили: ты и такой и сякой. Можно было открыто объясняться и оправдываться. А теперь — пришлют письмо. Там-то и там-то положи восемьсот или тысячу…

— Сколько же раз вы уже платили? — спрашивает Бите. — Сначала говорили, что два. Теперь, выходит, уже три…

Скалдер только морщится и не отвечает.

— Группы самозащиты нужны, — соглашается барон. — Я уже говорил об этом с князем. Не соглашается. Откуда, мол, мне знать, кому тут можно довериться, а кому нет. Вы опять начнете драться между собой, а я потом возись с вами. Я ему доказываю, пусть, мол, помещики и пастор укажут, кому можно довериться, кому нет…

Беседу прерывает появление господина Вильде. Он в шубе, с папкой под мышкой. Его встречают, как дорогого гостя, и усаживают за стол. Но он приехал по делу, раскрывает папку и обращается к волостному старшине:

— Я вас ждал сегодня, господин Подниек, но вы не приехали. Вчера вечером поступил пакет от князя Туманова. — Он вынимает из конверта бумагу и разворачивает ее. — За нападение на матросов и освобождение арестованного на волость накладывается денежный штраф в размере двух тысяч рублей. Кроме того, за убитую лошадь дополнительно — двести пятьдесят. Всего две тысячи двести пятьдесят рублей. Штраф надлежит взыскать со всех живущих на территории волости мужчин в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет. Уплата в недельный срок, считая со вчерашнего дня. Приказано оповестить об этом на волостном сходе… Я считаю, надо будет созвать послезавтра…

— Да, да, — бормочет Подниек. Собрание и само происшествие ему весьма неприятны. — Ну, выпейте, господин Вильде. Сделайте одолжение.

Медленно, будто нехотя, Вильде опрокидывает рюмку и рассматривает закуску на столе.

— Нет ли у вас кусочка селедки?

— Альма! Принеси селедку! — кричит Подниек. Альма выходит, но тут же сталкивается с хозяйкой, которая несет уже селедку, заправленную луком и уксусом.

— Сколько же это получается на каждого? — интересуется Скалдер.

— Мы уже подсчитали… Благодарю вас. — Вильде, подцепив на вилку кусочек селедки, галантно кланяется Зетыне. — Два рубля тридцать четыре с четвертью копейки.

— Вот те и на, — с досадой бурчит Бите. — Знай только выкладывай. И так подушных за год восемь с полтиной… А все из-за них, негодяев!..

— В приказе имеется предупреждение, — поясняет писарь, жуя селедку. — Ежели такие вещи повторятся, штраф будет удвоен.

— Ну, дальше уж терпеть невозможно! — волнуется Скалдер. — Они будут разбойничать, а мы — плати. За что я должен платить? Как я могу их укараулить? Разве у меня не отобрали ружье и револьвер, как у всех других?

— Пусть платят батраки, испольщики и их девки, — вмешивается Зетыня. — Они бегали по собраниям социалистов. Освободители! Землю им надо было делить! А теперь всё — хозяевам! И так покоя от этих чертей нет. То и дело слышишь: тому угроза прислана, у того тысячу потребовали.

— Мы, госпожа Подниек, ничего поделать не можем. Препровождают приказ, наше дело исполнить.

Зетыня в отчаянии. Господин Вильде, наверно, подумал, что она его обвиняет.

— Да я не о вас, господин Вильде! Я же понимаю.

Барон откашливается.

— Вот видите, дорогие мои, как получается. Вам всем приходится страдать. Потому что и вы бегали по митингам, слушали, что социалисты болтают.

— Не говорите так, господин барон! — Зетыня волнуется. У нее даже слезы на глазах. — Не все бегали. Пусть докажут, что я хоть на одном митинге была.

Барон не слушает ее.

— Вот видите, дорогие хозяева, вы до сих пор были дураками. Зачем кричали вместе с батраками: помещики, помещики… имение наш общий враг! А я вам говорю: социалисты обманывают вас. Они сожгли бы все имения, разделили землю — потом подошел бы и ваш черед. Думаете, социалисты вас пощадили бы? Освободители… Так я вам скажу: для них все равно — мы или вы. Вам они такие же враги, как и нам. Недаром они прозвали вас серыми баронами.

— Совершенно правильно, — подтверждает Скалдер. — Я всегда говорил: имение нам не враг! Какая может быть у нас вражда с помещиками? Разве я в своей усадьбе не такой же барин? Кто имеет право прогнать меня с моей земли? Мой враг — мой батрак, который ест мой хлеб, обкрадывает меня да еще деньги с меня получает… Я это всегда говорил…

— Хорошо вам, богачи, так говорить… — ворчит в бороду Бите.

— Каждый, кто прилично одет и у кого рубль в кармане, им враг, — рассуждает Вильде. — Мое — мое, а твое — тоже мое. Вот их закон… Что вы сказали, госпожа Подниек?

— Да, да… — Зетыня восторженно вздыхает и кивает головой.

— Поэтому я и говорю, — возбужденно продолжает барон, — нам надо держаться вместе. Всем, у кого есть собственность. Если мы начнем драться между собой, говорю я вам, они проглотят нас всех. Вы, хозяева, до сих пор плохо относились к нам. Но мы не помним зла, прощаем вам и первые протягиваем вам руку.

Он действительно протягивает руку — как раз посередине между Скалдером и Подниеком. Скалдер не замечает руки. Подниек, правда, видит, но не уверен, достоин ли он пожать ее. Зетыня толкает мужа в бок. Тогда он хватает руку барона и с особенным усердием пожимает.

— Ах!.. — вздыхает Зетыня, блаженно улыбаясь.

Альма Витол входит в людскую. Стукул только что вернулся из леса с возом еловых сучьев и обедает за столом. Перед ним жареная свинина с картошкой в мундире. Стукулиене, присев на корточках у плиты, чистит золой дно котелка. Слегка повернув голову, она язвительно говорит мужу:

— Фрейлейн наша все-таки вернулась…

И тот исподлобья смотрит на девушку.

Стукулиене следит за каждым движением Альмы, и по лицу видно, до чего ее возмущают чистая кофточка и башмаки девушки.

Альма отгородила в углу свою кровать ситцевой занавеской. Отодвинув ее, она видит там гостью. Мать впервые пришла к ней.

На кровати лежит какое-то платье. Из ящичка стола вынуты Альмины письма и всякая мелочь: мать сует туда разные кружева, ленты и тонкую вышивку.

— Где ты шляешься? — корит она дочь. — Я принесла тебе блузки и кружева. Кружева я положила сюда. А бумажонки и прочую дрянь брось в печку. Зачем тебе всякий мусор?

Мгновение Альма смотрит злыми глазами, потом подходит и отталкивает руку матери.

— Чего ты тут роешься! Какое тебе дело! Зачем пришла! — Одним рывком она сгребает из ящичка все эти красивые вещички и швыряет на кровать. Часть падает на пол. Она наступает на них и сердито укладывает обратно свои вещи.

— Ишь ты!.. — Мать со злостью шлепает ее по руке. — Рехнулась, что ли! Чего кидаешь! Такое добро на земле не валяется!

— Где ты его достала, не знаю. Но мне его не нужно. Забирай свои тряпки!

Мать страшно обижена и возмущена.

— Ты, поди, ошалела или ослепла! Не видишь, что чистый шелк.

— По мне — хоть золото. Раз не мое, мне и не нужно.

— Ах, не твое! Тогда покажи мне свое. У тебя только и есть, что юбчонка да блузка эта да еще красная. И… — она вставляет такое словечко, что Альма густо багровеет.

— Да уймись ты! — злится она. — Хоть бы чужих людей постыдилась…

— Вот еще! — кричит старуха. — Не строй из себя принцессу. Дают — так бери.

— Ничего мне от тебя не нужно. Ничего. И сама ты мне не нужна. Ну, зачем явилась? Разве я тебя звала? Думала, наконец-то избавилась от тебя…

— Ну и ты мне не больно нужна!.. — Старуха сердито подбирает разбросанные вещи и завязывает в узелок. — Обходилась без тебя и дальше обойдусь. Подумаешь, барышня какая. У меня у самой все есть. Да ты себе еще и на передник не заработала. Не будь меня, нагишом бы бегала. Бегай, бегай, мне что за беда. Только гляди, потом не лезь опять к матери. Кочергой спроважу.

Она уже откидывает занавеску, но, увидев жадно прислушивающихся чужих людей, вновь распаляется:

— Недаром говорят: чем голей, тем шальней. Ну какой тебе толк был от этих женихов? Ходили вереницей. Всякие писаришки и невесть кто. Ты уж и загордилась. Хоть бы брошку какую или перстенек подарили. А то нистолечки…

Она поворачивается к Стукулиене, которая с готовностью поддакивает ей.

— Как же, милая, как же, — услужливо соглашается Стукулиене. — Нынче молодые бог весть как нос задирают. Взять, скажем, твою дочь. С нами она словечка не промолвит — где там! Мы — мужичье простое. А у нее хоть подол мокрый, а нос кверху…

Альма бросается ничком на кровать и зажимает уши руками. Слышит, что хозяйка из кухни зовет ее, но не отзывается. Все надоело и опротивело до смерти.

Вечером Альма бежит на иокумский хутор. Там у Анны Штейнберг отдельная каморка.

Наклонившись над маленькой лампочкой, Анна переделывает для мадам Вильде зеленое платье. В комнатке тихо, тепло. Альма садится и смотрит, как проворно мелькает иголка в тонкой шерстяной ткани. Колесо швейной машины тускло поблескивает при свете лампочки… Альма до того устала, что ей даже говорить не хочется.

Она смотрит на работу Анны, потом поднимает глаза. До чего полюбилось ей это бледное овальное лицо с темными глазами и плотно сжатыми губами. Особенно хороши волнистые каштановые волосы, тяжесть которых точно огибает тонкую шею. Есть в ее лице что-то неотразимо привлекательное, но что именно — не сразу поймешь и определишь. Может быть, неуловимый след перенесенных страданий и строгое спокойствие — словно бледное сияние неба после едва пронесшейся грозы.

Молчит и Анна. Зачем говорить, когда и без слов так приятно сидеть друг с другом. Все наметано, надо бы пересесть к машине, но там примостилась Альма. Да к тому же слишком темно. Лучше отложить до утра.

Анна откладывает в сторону зеленое платье мадам Вильде и втыкает иголку в мягкую тряпичную подушечку. Альме кажется, что у нее все получается особенно ладно. Она могла бы поцеловать эти красивые, сильные руки…

Стоит Анне взглянуть серьезными, грустными глазами, как Альме становится не по себе. Она встает и пересаживается на кровать, чтобы на нее не падал свет.

— Ты ходила туда? — спрашивает Анна. Обе они знают куда.

— Да. И можешь себе представить, кого я там встретила. — Она бросает пугливый взгляд на дверь, наклоняется и шепчет: — Мартыня Робежниека.

Анна кивает головой.

— И он наговорил тебе много неприятного?

— Откуда ты знаешь?

Анна разглядывает свои руки на коленях.

— Нетрудно догадаться. Мужчины плохо понимают нас и часто незаслуженно оскорбляют.

— Он говорил… да… — Альма начинает волноваться. — Он говорил справедливо, не оскорбляя меня. И все-таки… если б ты знала, как больно… Почему все они так жестоки?

Анна садится на кровать и обнимает Альму. Она чувствует, что руки девушки горят, точно в лихорадке.

— Ты еще дитя и ничего не понимаешь. Твоя боль со временем забудется. Ты видала когда-нибудь деревце с ободранной корой? Оно обрастает так, что и узнать потом нельзя. И ты забудешь и люди. Теперь все быстро забывается.

— Если б ты знала, что мне приходится переносить в Подниеках… Подниеце всем известно какая, меня она поедом ест. И Стукулиене и все!..

— Я уж думала… Есть у меня один план. Не знаю, как ты посмотришь. Мы могли бы совсем неплохо устроиться вместе. Комнатка моя крохотная, да как-нибудь потеснимся. Шить ты уже немного умеешь — я еще подучу. Вдвоем было бы спокойней…

— Ой, как было бы хорошо! — расцветает Альма.

— Ну, мы еще увидим… Знаешь, я теперь стала строгая. Придется тебе как следует взять себя в руки. Ужиться, думаю, мы уживемся. Откровенно говоря, я делаю это не только ради тебя. Может быть, главным образом ради себя. Ведь когда придет срок рожать, неоткуда ждать помощи. Родителей у меня нет, а из соседей кто придет?..

— Я приду, я приду! — ликует Альма, словно ей пообещали невесть какое счастье. — Ты увидишь, как я буду слушаться тебя и как мы еще заживем…

Альма уходит легкой, веселой походкой, будто половину несчастья оставила она здесь, на хуторке Иокума. Ее юное существо будто нежный, сочный стебель. Порывы ветра клонят его то в одну, то в другую сторону…

На дороге к Подниекам она видит всадника и уже издали, несмотря на темноту, узнает лошадь барона. Альма отходит к обочине и даже залезает в снег. Может, он не заметит и проедет мимо. Он пьян, папироса, точно звездочка, мерцает над головой лошади.

Но он узнает ее. Подъезжает вплотную и придерживает лошадь.

— Куда ты убегаешь? — лепечет он заплетающимся языком и приторно улыбается. — Я хотел бы поговорить с тобой.

— Со мною, господин барон? Вы, очевидно, ошиблись. Ночью ничего не видно!

— О, я отлично вижу! Особенно барышень! Их я за версту вижу. Ну, как поживаешь? Хорошо, да?

— Когда как. Бывает и хорошо и плохо.

— Да, — смеется барон и сдвигает шляпу на затылок. — Видишь ли, я хотел тебе сказать… Подниеки не возражают, они могут обойтись без тебя. Ты сама, я уверен, тоже ничего не будешь иметь против. Пойдешь в озолское имение?

Альма едва держится на краю канавы и боится, как бы барон со своей лошадью не столкнул ее совсем. Настроение испорчено. Но, досадуя на барона, она все же вынуждена прислушиваться к его болтовне.

— Что мне делать в имении, господин барон?

— Мне нужна служанка. Папа с мамой все еще не вернулись. Хозяйство запущено, некому еду приготовить, убрать комнаты.

— Где мне управиться с господскими комнатами да кушаньями! Я человек простой.

Барон наклоняется и похлопывает Альму по плечу. Рука его напоминает мягкую кошачью лапу, из которой вот-вот вылезут острые когти.

— Ты красивая барышня, ты мне нравишься, — хихикает барон. — В имении ты будешь хорошо жить. Работать будешь мало — только в комнатах. Кушать будешь то же, что я. Сможешь спать на кровати фрейлейн, на перинах… Хе-хе-хе! Хорошо! Да? Пойдешь?

Она все понимает. Хорошо еще, он не видит, как пылают ее щеки. Но и у нее кое-что на уме. Только сразу трудно все сообразить…

— Не знаю. Надо подумать.

— Подумай, подумай. И приходи в пятницу в имение. Часа в два, после сходки в волостном правлении. Я должен там быть.

— В имение я боюсь… — робко произносит она. — У вас злые собаки… лучше я около двух приду на господское кладбище…

— На кладбище? — настораживается он. — Почему? Приходи лучше вниз к парку.

— Нет, там могут увидеть. — Она упорно настаивает на своем. — После сходки я буду ждать вас у господских могил.

Барон, подумав, усмехается.

— Ну, все равно. На кладбище или в ад, я не боюсь… Ты красивая девушка. Увидишь, как шикарно будешь жить у меня.

Наклонившись, он опять хочет похлопать ее по спине, но она увертывается, перепрыгивает канаву и бегом несется домой.

Барон едва не теряет равновесие.

— Verfluchte Dirne![24] — ругается он и пришпоривает лошадь: — Гоп!..

16

Сход назначен в пятницу на девять часов утра. Однако народ начинает собираться только к десяти. Ведь уже нет фон Гаммера, перед которым все трепетали. И усадьбы теперь не жгут. Изредка кого-нибудь еще увозят в имение, но оттуда сразу же отправляют в Ригу. Подвалы в имении опустели. Иногда из Риги приезжают агенты охранки, производят обыски, арестовывают, избивают. Но случается это сравнительно редко и после пережитых ужасов не очень-то пугает. Люди почувствовали некоторое послабление со стороны властей и сами стали смелее и беззаботнее.

В половине десятого господин Вильде распахивает дверь и входит важно в канцелярию. Там за столом только волостной старшина, а позади, на скамье у стены, — Зетыня. Наклонившись, она что-то горячо шепчет мужу на ухо. Тот вяло слушает, и на лице его обычная равнодушно-унылая улыбка. Вчера Подниек опять немного подгулял, поэтому сегодня чувствует себя больным и невыспавшимся. А хуже всего то, что сидеть тут придется долго и раньше чем после обеда в постель не попадешь.

Вильде небрежно здоровается со старшиной и его супругой. На нее он даже поглядывает как-то подозрительно. Чего, мол, приплелась, когда вызваны одни мужчины? Ни тени галантности, которая в Подниеках так очаровала хозяйку. Здесь, в своей канцелярии, он официален, сдержан и спесив.

Зетыня чувствует себя неловко. Ее особенно раздражает, что муж как-то теряется перед Вильде. Ведь как-никак волостной старшина и главный здесь — он. Что ему писарь! Писарь должен делать то, что ему прикажут. Эх, не умеет ее муж себя поставить, совсем не умеет.

Входит новый помощник писаря, Рудзит. Сегодня ради торжественного случая он надел чистый воротничок и галстук бабочкой. Бабочка ни за что не хочет держаться прямо. Воротничок на номер меньше, чем нужно, давит шею и вылезает из-под домотканого пиджака.

— Ну? Что там? Можем начинать? — строго спрашивает Вильде.

Рудзит пожимает плечами и садится к столу.

— Пока что пришли человека три или четыре.

Вильде молча подымается и, стуча каблуками начищенных штиблет, идет через канцелярию к себе. У двери останавливается.

— Вам, господин Подниек, после собрания надлежит отправиться в имение. Князь передал сегодня утром по телефону.

— Вот как… — ворчит Подниек. — Что же там опять такое?

Вильде пожимает плечами:

— Мне неизвестно. Но, наверное, что-нибудь есть. Может быть, князь хочет узнать, почему восемь человек не уплатили в срок подушные. Или почему у аллеи по дороге к пасторской мызе не убраны сугробы. Госпожа пасторша вчера чуть не вывалилась из саней.

— У пасторской мызы? — Подниек поражен. — У меня там всю неделю три человека работают.

Вильде опять недоуменно пожимает плечами, и его блестящие штиблеты исчезают за порогом. Дверь захлопывается. В канцелярии остается запах сигары и помады.

Подниек почесывает за ухом, собираясь зевнуть. Но вовремя спохватывается и прикрывает рот ладонью.

— Собачья должность, — жалуется он вполголоса. — Ни одного дня покоя нет. У пасторской мызы… Да там никаких сугробов и не было. А три человека торчат всю неделю…

— Сугробов там нет, — подтверждает Рудзит, — я вчера проходил. Просто чуть-чуть замело.

— Им бы все дороги метлой подмести… — ворчит Подниек.

— Так я и знала, — сердито шипит Зетыня. — Ты все людей жалеешь. Сердобольный какой! А кто тебя пожалеет? Приказано, — значит, должно быть чисто. Пусть выходят по двое от усадьбы, по трое — тебе-то что.

Подниек вздыхает.

— Не в том дело. Я замечаю, он нарочно меня подсиживает… — Староста кивает головой в сторону дверей писаря. — То одно не в порядке, то другое… Во все дырки нос свой сует.

Помощник писаря отрывается от бумаг и тоже косится на дверь.

— Почему вы позволяете ему ездить в имение по делам волости? Самому надо.

— Конечно! — соглашается Зетыня. — Разве я тебе не говорила то же самое. Вечно твержу: поезжай, поезжай ты сам. Не пускай ты писаря вместо себя. Да разве ты слушаешь? Разве тебе втолкуешь?

— Не понимаю, что он имеет против меня. Я же ему ничего плохого не сделал…

Помощник, ерзая на стуле, снова косится на дверь.

— А помните, на прошлых выборах старшины голоса поделились почти поровну. Часть людей была за Скалдера.

— Кажется, так и было. Ну и что?

— Вы ведь знаете, что Скалдер шурин писаря.

— Ах, вот как! — первая сообразив, восклицает Зетыня. — И он еще ходит к нам, ест, пьет…

Подниек машет рукой.

— По мне, пусть он хоть завтра забирает эту должность. Мне она, прости господи, поперек горла торчит. Люди в волости все время ссорятся. Господам никак не угодишь. И лесные братья зубы на тебя точат.

— Что там должность. Смотри, как бы он тебе самому не напортил.

— Что он мне может… В этом отношении я спокоен.

Рудзит наклоняется поближе.

— А вы ни на одном митинге не были? Слух есть, что на одном вас все-таки видели. А с обоими Робежниеками вы и прежде дружили. В Иокумах как-то, говорят, обзывали драгун зверями…

— На митинге! — волнуясь, громко кричит Зетыня. — Он же обязан был пойти. Его вызвали объясниться. Ну, что общего у нас может быть с Робежниеками! Пусть кто-нибудь докажет, что мы дружны с лесными братьями и бунтовщиками! А в Иокумах… — Тут она внезапно смолкает и с новой силой набрасывается на мужа: — Скотина ты этакая! Сколько раз тебе говорила. Налижешься и несешь что попало. Язык как веретено — всем угодить норовишь.

— Нет, нет, я ничего не знаю! — отмахивается помощник писаря и снова прилежно берется за бумаги.

Подниек машет рукой. Надоело ему все это. Мерзко и скучно.

— Эх! Скорей бы собрались… — Он тоскливо глядит в окно, за которым белым вихрем кружит метель.

В дверь просовывается чья-то голова, запорошенная снегом. Не заметив ничего страшного, человек распахивает дверь пошире и входит — белый с ног до головы. Это линтынский бобыль Спрогис.

— Здравствуйте, господа! — говорит он. У порога очищает снег с постол и чуть-чуть отряхивает шубу. Потом садится в углу на скамейке и греет руки у печки.

— На дворе не мог отряхнуться! — сердито ворчит помощник писаря.

— Тряси не тряси, что толку, ежели в этакую погоду семь верст отмахаешь… Ты, Подниек, мог бы хоть чуточку народ пожалеть.

— Как же. А меня кто пожалеет?

— В такую собачью вьюгу! У кого сапоги, тому еще ничего. А в постолах насквозь пробирает. И хоть бы было зачем. Чего такого объявлять будете? Никак опять новые налоги?

Помощник писаря усмехается.

— Нет. Пожизненную пенсию тебе назначат.

Спрогис сердится.

— Не надо мне вашей пенсии. Была бы только справедливость. Мне вот пятьдесят семь лет. Ревматизм ноги сводит. А за что я подушные должен платить? Разве это справедливо? Помощь от волости мне бы давно следовало получать.

— Лучше б скрутило тебе ревматизмом язык. Вот это — да! — Зетыня смеется.

Входит усадьбовладелец Граузис с двумя работниками. Все трое молодые, здоровые, лица от ветра разрумянились. Они здороваются и отряхивают о колени заячьи треухи.

— Самые дальние всегда приходят первыми, — смеется Граузис. — А для господина Скалдера еще только сани выволокли из сарая. Микель, садись сюда, к печке. Теплее будет.

— На санях оленья шкура. Чего ему не ездить… — Микелис садится на скамью рядом с хозяином. Вынимает коробку папирос и предлагает всем. Протягивает и Подниеку, но тот качает головой.

— Сколько ж вышло на душу? — спрашивает работник Граузиса Андрей.

— По четвертной выйдет, — отвечает Рудзит, не поднимая головы от бумаг.

— Ха-ха-ха… — смеется Граузис, сжимая папиросу меж пальцев. — Только и всего? За обстрел поезда вышло по пять сорок на голову. Чего же матросы такие дорогие?

— Обождите. Писарь вам объявит, по скольку, — говорит Рудзит.

— Чего им не смеяться, — ворчит Спрогис. — У них сапоги на ногах. Какой бы сугроб ни был…

Входят Дзерве и еще двое. А через минуту еще несколько человек. Комната наполняется запахом табака и талого снега.

— Хотел бы я знать, куда наши деньги деваются? — интересуется Андрей. — Все платим, платим, а денег не видать.

— Спроси как-нибудь у князя, он скажет, — огрызается Подниек.

— Верно, это непорядок, — поддерживает Граудис своего работника. — Я так думаю: что волость вносит, то в волости и должно остаться. Иначе непорядок…

— Тогда валяй со своим порядком прямо в имение, — советует Рудзит.

— А ты знай пиши! — обрывает его арендатор Мартинсон. Он волостной выборный, поэтому чувствует себя здесь как дома. Помимо того, он всех писарей и учителей считает жуликами и презирает. — Что приказывают, то и пиши. Нечего тебе мешаться в разговор.

— А тебе здесь не сход выборных, — не унимается Рудзит.

Теперь уже идут один за другим. Каждую минуту раскрывается дверь, и всякий раз клубящимся облаком в нее врывается холодный воздух.

— Неужто лесных братьев не всех еще изловили? — сокрушается бывший жилец Гайленов Скудра. Он теперь перебрался в Линтыни. Ему кое-что перепало из хозяйского добра, поэтому он особенно заинтересован, чтобы изловили всех лесных братьев.

— Изловишь их! — сплевывает где-то сзади второй работник Граузиса, Микель. — Кто же теперь станет их ловить? Матросы живут себе в имении. У жителей оружие отобрано. — Он никак не может забыть, что им всем троим пришлось отдать новенькие, невесть каким путем приобретенные, охотничьи ружья. — Нынче зайцы средь бела дня приходят в сад, и ничего ты с ними не поделаешь.

— Мартынь Робежниек тоже еще здесь, — говорит льномяльщик Шнейдер. Топчась, он выщипывает сосульки из бороды.

Весть эта многих интересует.

— Вот как! Ты наверняка знаешь? И не сообщил никому? В имение ты заявлял?

Шнейдер смекает, что сболтнул лишнее, — еще, пожалуй, можно совсем влипнуть.

— Что я знаю. Откуда мне знать? Тоже скажут. Я только слушаю, что другие говорят.

— Какие там другие? — кричат ему. — Ты не виляй! Говори прямо. Тут никто, кроме тебя, об этом ничего не говорил.

— Как же так! — возмущается Шнейдер. — Вчера вечером иду это я из Земдегов. Закончил там… Только успел взобраться на горку, за Скалдерами, едет мне навстречу с дровами Андрей Граузис…

— Андрея ты оставь в покое, — отзывается тот из своего угла. — Я тебя не видал и не говорил с тобой. Люди! — кричит он, видя, что Шнейдер собирается возражать. — Будьте свидетелями: он ведь сказал, будто сам видел.

— Ты, ты мне вчера говорил! Только я поднялся на горку за Скалдерами…

Сухонький старичок с гладким живым лицом толкает своего соседа в бок.

— Открещиваются, будто черта видели…

Сквозь толпу протискиваются лесник Бите и его сосед, церковный староста Тэпер. Оба в снегу, бороды их обледенели, и кажутся они очень похожими друг на друга.

— Да, — говорит Тэпер, краем уха услышав разговор, — Мартынь Робежниек задал нам жару. — У него низкий, гудящий голос, и все к нему прислушиваются.

— Вот Андрей его вчера видел, — шепчет Тэперу кто-то из стоящих сзади.

— Шнейдер, Шнейдер видел! Чего мелешь, коли не знаешь! — Весь красный как рак, Андрей снова вскакивает на ноги.

— Ты тоже хорош, не можешь придержать язык за зубами… — вполголоса сердито пробирает его хозяин.

— Ну что с того, если кто его и видал, — рассуждает Тэпер. — Вот связать бы его и отвезти в имение. Иди-ка, мол, голубок! Довольно ты народ честной пугал…

— Поди вот, свяжи его да отвези! — смеется сухонький старичок и подмигивает Рудзиту.

— Господин Скалдер! — шепчут стоящие у дверей и расступаются.

Входит Скалдер в теплых сапогах и черной шубе, которую он уже отряхнул на дворе. Садится в конце стола, поближе к Подниеку, спиной к людям. Пока он не спеша проходит и усаживается, в комнате стоит тишина. А когда вновь начинают раздаваться голоса, входит учитель Робежниек.

Он в глубоких калошах, в шубе с модным котиковым воротником. Волосы напомажены и слегка взбиты. Вид у него необычайно серьезный и самоуверенный, как подобает человеку, у которого совесть чиста. Проходит мимо Зетыни и садится на свободном конце скамьи, позади Подниека. Зетыня отодвигается, и он, усевшись поудобнее, поворачивается вполоборота к публике, расстегивает на шубе верхнюю пуговицу и откидывает воротник. Оттуда выглядывает мягкий клетчатый платок, а под ним чистый воротничок и галстук в зеленую полоску.

— Как поживаете, госпожа Подниек? — спрашивает он, наклонясь к Зетыне.

— Благодарю, господин Робежниек, — любезно отвечает она, забыв, что дружба с Робежниеками компрометирует. — Сами знаете, какая жизнь в нынешние времена.

— Да, да, да… Времена трудные. Но скоро станет спокойней. Постепенно все уладится. Снова можно будет жить и работать.

— Вы так предполагаете?

— Я уверен. Народное движение — как вешние воды. Они промчатся — и все стихнет. Потом они мирно потекут по полям и лугам…

— Хорошо бы, — вздыхает Зетыня и пододвигается к Робежниеку. — Вы не можете себе представить, господин Робежниек, сколько у нас теперь неприятностей. Его, — она кивает в сторону мужа, — по целым дням не бывает дома. То он в волостном правлении, то в имении, то в Риге, на суде. Если кого-нибудь судят, его зовут в свидетели. Вы не можете себе представить, как все это неприятно. Люди думают невесть что. А ведь ничего не поделаешь. Он дал присягу и должен говорить правду.

— Только правду. Это наш гражданский долг.

— Да… Но никто не хочет понимать. Мне одной дома так страшно.

— Кого же вы боитесь? У вас ведь нет ни малейшей причины… Мне кажется, вы могли бы попросить князя, чтобы он прислал несколько матросов для охраны.

— Мы думали о том, и князь согласился бы. Но какой в конце концов толк в такой охране? Не будешь же все время дома сидеть? А выйдешь — все равно могут напасть.

Подниек раздраженно ерзает на стуле. Слышит все, что говорят у него за спиной.

— Зачем же думать о худшем? — уклончиво продолжает Ян. — Я уверен, что самое страшное уже позади. Постепенно, надо полагать, все уляжется.

Зетыня наклонилась совсем близко.

— Думают, что Мартынь еще здесь… Вы не слыхали — они тут давеча говорили. Мужики такие злые. Кажется, разорвали бы его зубами. Оно и понятно, лесные братья безобразничают, а волости приходится отвечать.

Ян беспокойно поеживается.

— Я ничего не знаю. С рождества его не видел. Считал, что он давно уже скрылся.

— Нет, нет, милые. Никуда он не удрал. Слоняется тут по лесам. Не понимаю, чего только лесники с ружьями зря шатаются. Встретишь такого — пристрели, как собаку… Раз уж он не человек, пусть его лучше и на свете не будет.

Все опять заговорили хором.

Ян и Зетыня прислушиваются.

— В Криях их гнездо! — кричит Мартинсон. — Не понимаю, чего это логово щадят… Робежниеков спалили, Зиле и Гайленов тоже. Только логово лесных братьев не трогают. Спалить, я говорю, а самих в Сибирь. Иначе и волости покоя не будет.

— Усадьба у черта на рогах, будто ее нарочно для разбойников строили. Никто не знает, что там творится.

— Если власти не хотят, — рассуждает Тэпер, — пойти самим да подпустить красного петуха. Зачем нам из-за кого-то страдать.

Дверь раскрыта настежь. В конце коридора видны Вилнис с Индриком. Разговор доносится до них, но, пожалуй, они не догадываются, о чем речь.

— Теперь никто не может быть спокоен за свою жизнь, — говорит Граузис. — Нагрянет из лесу банда, и скажи спасибо, если сможешь откупиться несколькими сотнями. А нет у тебя их или просто нет при себе — бац! У социалистов оружия хватает. И жизнь человека для них, как для меня вот этот окурок.

— Что им человек… Они так и говорят: чем меньше хозяев, тем лучше. Они всегда об этом трубили.

— Только ли хозяев! — кричит Микель. — А батракам они друзья? Разве мы не слыхали, как они в Риге друг друга убивают? А за что пасторского Яна выпороли?

— Ну, положим, он заслужил. Уж очень задаваться стал и язык распустил. Никому проходу не давал.

— Да, ему полезно…

Слышится сдержанный смех.

— Чего ж еще не начинают? — спрашивает кто-то. — Так здесь до вечера можно проболтаться без толку. А ведь будний день…

Но тут как раз приоткрывается дверь квартиры писаря, и Вильде входит в канцелярию. Ни на кого не глядя, садится за стол и морщится: уж очень накурили. Все разом прячут свои трубки за спины, а спустя минуту снова достают их и продолжают дымить.

Помощник писаря совсем зарылся в бумаги.

— Я полагаю, господин старшина, что пора нам начинать, — холодно произносит Вильде.

Подниек откашливается.

— Пожалуй, начнем. — Еще раз откашливается и поворачивается к собравшимся. Но те не сразу успокаиваются и умолкают. Ян с Зетыней продолжают шептаться за спиной и мешают. — Прошу господина Вильде прочитать приказ князя Туманова.

Вильде стоит с бумагой в руках и ждет, пока совсем стихнет, так чтоб слышен был малейший шорох.

Потом приступает, — говорит торжественней, чем пастор на кафедре.

— «Ввиду того, что двадцать третьего февраля сего года в два часа дня в пределах волости совершено дерзкое вооруженное нападение на матросский патруль, вследствие чего был освобожден один арестованный грабитель, налагаю на волость штраф в размере двух тысяч рублей и, кроме того, за убитую лошадь двести пятьдесят рублей, итого две тысячи двести пятьдесят рублей. Указанная сумма в трехдневный срок должна быть взыскана со всех жителей волости мужского пола в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет, поровну. Одновременно предупреждаю, что в случае повторения подобных происшествий я, по дарованной мне власти, увеличу штраф вдвое, а кроме того, применю еще более суровые репрессивные меры, о чем приказываю довести до сведения всех мужчин на волостном сходе. Князь Туманов».

Вильде чинно садится и кладет бумагу перед собой. Подниек опасливо посматривает. Прибавил бы от себя хоть что-нибудь. Люди ждут. Придется, видно, самому. Ах, как это неприятно.

— Вы уже слышали… — он подбирает слова. — Изменить мы тут ничего не можем. Наше дело выполнить, что предписано… Господин Рудзит, сколько падает на душу?

— Два рубля тридцать четыре с четвертью копейки.

С минуту длится молчание. Потом все приходит в движение. Многие уже заранее все знали, но прочитанное по бумаге воспринимается совсем иначе.

— Ну, ты, душа? — Граузис дергает Дзерве за рукав шубы. — Ну, вытаскивай кошелек и плати.

— А вот как бы узнать, господ тоже причислили к этим душам? — подмигивает соседу щупленький старичок, кивая в сторону стола.

Сосед хихикает в рукавицу.

— Я отказываюсь! — вдруг громко кричит Спрогис. — Ни копейки не заплачу. Я человек бедный. Мне бы волость должна пособить. Пусть платят те, у кого сапоги на ногах.

Подниек в замешательстве поглядывает на писаря. Тот, сохраняя важность, опять берет бумагу.

— Здесь ничего не сказано о сапогах и постолах. Платить всем — от восемнадцати до шестидесяти лет.

— Несправедливо!.. — Спрогис вскакивает с места. Чувствуется, что многие его поддерживают. — Почему мне, бедняку, платить? Разве я скрываю лесных братьев? Разве я обязан следить за этими арестантами?

Поднимается суматоха.

— А если уж платить, — кричит Мартинсон, — то волостное правление должно бы знать, как разложить. Хозяева могут дать и по три рубля, а бедняки пусть по рублю.

— Ах, вот как! — ехидно усмехается Дзерве. — А кого лесные братья защищают, хозяев или этих, неимущих?

— За что хозяевам платить? — кричит Бите, отколупнув от бороды и бросив на пол последнюю сосульку. — Вы бегали по митингам. Были у социалистов первые друзья. Вам и платить.

Сквозь галдящую толпу почти незамеченным пробирается барон Вольф и садится рядом со Скалдером.

— У кого своя усадьба, те больше всего боятся лесных братьев и социалистов, — орет Мартинсон. — А у меня грабить нечего. У самого ничего нет. Помещики просили, чтоб прислали солдат. Пусть теперь они их и оберегают.

— По-моему, пусть платят одни помещики, — ехидно поглядывая на барона, тихо говорит соседу веселый старичок. — Они позвали сюда войско, пусть и платят.

— Это свинство! — протестует Граузис. — Оружие отбирают, — что же нам, с голыми руками, что ли, идти на грабителей.

Скалдер через стол наклоняется к Подниеку.

— Вы допускаете критику действий правительства. Как бы вам не пришлось потом ответить…

— Молчать! — кричит Подниек, весь побагровев, грохая кулаком по столу. Разглагольствования толпы его меньше задевают, нежели замечания Скалдера. — Приказано штраф разложить на души. Платить всем, и баста. Нечего больше рассуждать.

— Позвольте слово, — встает Скалдер. — Люди добрые, напрасно вы волнуетесь и спорите. Власти так определили, и ни мы, ни волостное правление ничего не могут изменить. Я тоже думаю, что штраф следовало бы разложить иначе. Но, если волостное правление ничего не сделало или не могло сделать, значит, все остается в силе. Одно мне хотелось заметить. Нам кажется, что совершена несправедливость, что мы не виноваты. И в самом деле, в этом преступном нападении ни вы, ни я не повинны. Но давайте подумаем хорошенько, нет ли все же и на нашей совести греха? Разве мы весь прошлый год не видали, что тут творится? Разве кое-кто из нас не знал, что где-то в кустах или рощах происходят сходки социалистов? А разве мы шли и сообщали властям, помогали справиться с этой напастью? Когда социалисты разгромили и ограбили поместья, мы даже радовались: мол, помещичье добро, пусть берут. Когда они оскверняли церковь и издевались над нашим пастором, кое-кто открыто говорил: а мне какое дело, господа его поставили, они пусть и охраняют. Когда на кладбище во время поминок кто-то повесил на березу красную материю, — разве не хохотали наши парни до колик, видя, как урядник, исполняя свои служебные обязанности, лезет на дерево снимать ее? А многие ко всему были равнодушны. Больше того. Я могу прямо сказать, что кое-кто и в самом деле надеялся втайне, что насилием и сопротивлением правительству можно добиться свободы. Многие ждали от социалистов освобождения, земли и всяких благ. Вот почему мы докатились до такого состояния. Кто же теперь может сказать, что он не виноват, что с ним поступают несправедливо?

Скалдер садится. В комнате снова тишина.

— Правильные слова, — произносит кто-то. — Дураки мы были.

— Все точно ослепли. Собирались одолеть правительство и войска.

— Освободители… — издевается Дзерве. — Землю им делить… Если я усадьбу свою потом нажил…

— Ты-то, положим, ее от отца унаследовал. Пьешь и пропить не можешь.

— А что — разве я не свое пропиваю? Разве я прошу у кого-нибудь помощи? Кому какое дело?

— Землю делить! Хорошую землю вы бы и не увидели. Себе выделили бы лучшую, а другим — болота и перелоги.

— Тебе? Дубиной по башке, вот что ты получил бы.

— Все из одной миски и одной ложкой. Сегодня ты носишь пиджак, завтра я. Все поровну. Я, к примеру, встаю в четыре утра, ты — в девять, но плата нам одна. Ты работаешь, а я в корчме сижу, а миска со щами чтоб у каждого была на столе… Равенство, братство…

— И свобода… Ха-ха-ха!..

— Если у тебя жена помоложе и покрасивее, то я беру ее себе!

— Поровну, все поровну! И жен тоже пополам. О детях пусть печется, кто хочет…

— Ха-ха-ха!

— Сумасшедший дом… Настоящий сумасшедший дом!

Ян Робежниек, прошептав что-то Подниеку, встает.

— Цсс! Учитель будет говорить. Дайте учителю сказать!

Ян одной рукой опирается на стол, другую отводит за спину. Клетчатый шейный платок распахнут, из-под него виднеется чистый воротничок и галстук в зеленую полоску.

— Уважаемые господа! — начинает он спокойно, без ораторских претензий, постепенно повышая голос и поднимая голову выше. — Уважаемые господа! Я вполне согласен с предыдущим оратором, господином Скалдером. Все мы безусловно виноваты в том, что нам пришлось недавно пережить, одним в большей, другим в меньшей мере. Действительно, все мы были недовольны и ждали от социалистов больших дел. И не только вы, простые труженики, но и мы, интеллигенты, которые обязаны были глубже видеть и вести за собой других. Все мы были слепы, ждали чудес. Не понимали, что развитие экономической и общественной жизни происходит по своим строгим внутренним законам. И никто не в состоянии изменить их, как не в силах ускорить вращение Земли вокруг своей оси. Не поняли и того, что у народа есть свои, укоренившиеся веками взгляды и идеалы, свой привычный трудовой уклад, свой быт, который невозможно в один день разрушить и отбросить… — В руке у Яна маленькая бумажка. Он в нее заглядывает. — Да. А главное, позабыли ту историческую истину, что грубая сила, насилие неизбежно порождают новое насилие. Силой невозможно ни сломать, ни преобразовать мир. Внешняя революция — не что иное, как дикость и разрушение. Мы должны идти по пути внутренней, индивидуальной революции.[25] Мы должны стать лучше, развить в душе своей стремление к свободе, справедливости и красоте. Когда человек сам освободится от своих пороков — корыстолюбия, жестокосердия и себялюбия, — тогда и только тогда жизнь наша может стать свободной и прекрасной. После тяжелых испытаний нам пора теперь вступить на новый путь — индивидуальной революции. Тогда и вся культура нашего народа станет прекрасней и богаче. Мирным трудом, выполнением своего долга мы со временем достигнем того, чем соблазняли нас социалисты, желая использовать нас, как стадо баранов, в своих утопических, преступных целях. Пусть они отвечают за кровь, которая пролита здесь, за все несчастья, обрушившиеся на наш народ.

— Этот говорит совсем как пастор, — шепчет Микелис Андрею.

— Голова… — роняет тот равнодушно, закуривая новую папиросу.

— Язык здорово привешен, — говорит Граузис. — Глядите-ка, теперь и он хороший.

Барон пожимает Яну руку.

— Я не предполагал, что вы, Робежниек, тоже…

Ян, улыбаясь, кланяется.

— Вы меня слишком мало знаете, господин барон.

Барон тоже хочет сказать несколько слов.

Он беседовал с князем. В лесах обоих имений будет устроена облава на лесных братьев. В Озолской волости надежных людей немного. Поэтому здешние должны прийти на помощь. Записаться можно у волостного старшины. На этот день всем будет выдано оружие. И еще был разговор с князем. Он, барон, считает, что в каждой волости нужны группы самозащиты. Но князь возражает. Надо, чтобы сход обратился с просьбой. Пусть в имение поедут самые уважаемые хозяева. Пастор тоже обещал похлопотать.

— Поймать бы Мартыня Робежниека, — толкует Бите. — Он тут все тропки и дорожки знает, он у них и главный.

— Андрей знает. Почему он не укажет?

— Да оставь ты в покое Андрея! — кричит тот, вскочив на ноги. — Спросите у Шнейдера.

— Пусть лучше хозяин Криев расскажет. Он лучше всех знает. У него ихнее гнездо.

Вилнис, услышав название своей усадьбы, но, очевидно, не поняв, в чем дело, подходит к столу и вытаскивает кошелек.

— Сколько ж там платить: два рубля тридцать четыре… тридцать пять… — Роется в кошельке и платит.

— И за сына, — выписывая квитанцию, замечает Рудзит.

— И за сына, значит, тоже… — И он отсчитывает еще.

— Кто виноват, тот норовит первым, — говорит Дзерве. — Эх, взять бы обоих вместе, с этим немым…

— И не думаю и не буду платить, — горячится Спрогис. — Я бедняк. У меня даже сапог нет, обуть нечего.

Вильде встает.

— Тут у нас есть еще объявление князя Туманова. Кто укажет, где скрываются лесные братья или только один Мартынь Юргисович Робежниек, получит пятьсот рублей.

— Вона! — восклицает веселый старичок, теперь уже совсем громко. — Тут тебе убыток и прибыль разом. Пять сотен… — Он прищелкивает языком.

— Господин Рудзит, — распоряжается Вильде, — возьмите повесьте на стену.

Рудзит достает бутылку гуммиарабика и приклеивает лист на стене. Все, толкаясь, устремляются вперед, каждому хочется своими глазами увидеть.

— И вправду: пятьсот рублей. А знаете, совсем неплохо… Уж коли ты решился на такое, то по крайней мере знаешь, что не даром.

— Теперь охотники найдутся.

— А ежели кто при облаве его схватит, тоже будут платить? Или там не сказано?

— Попробуй поймай.

Люди читают и смеются. Яну Робежниеку как-то не по себе, он беспокойно ерзает в своем углу. Да и Зетыня чувствует себя неловко, достает платочек и долго сморкается.

Барон смотрит на часы. Половина второго… Он встает и поспешно прощается.

На дворе поднялась вьюга, света белого не видно. Яростно бушуют последние зимние метели. Конь весь белый от снега. На седле целый слой.

Барон, пыхтя, сметает снег и торопливо садится в седло. Ветер бьет прямо в рот, в нос, порой совсем захватывает дыхание. Всадник поглубже втягивает голову в воротник полушубка и закрывает глаза. Конь сам знает дорогу.

В десяти шагах ничего не видать. Лишь кое-где еще проступают следы полозьев. Конь иногда берет в сторону, проваливается в канаву и тут же получает от всадника каблуками в бок. В такую мерзкую погоду барон вообще чувствует себя скверно. А у него еще зубы разболелись, никак их от ветра не спрячешь.

Кладбище… Что за дурацкая причуда, тащиться туда в такую метель. Нет, нет… он не поедет. Твердо решает не ехать. Она, скорее всего, тоже не придет. А может быть, и не собиралась прийти, только дурачилась. И чего ради он, будто деревенский парень, будет гнаться за этой девчонкой. Что сказала бы мама, узнай она про это… Нет, не поедет. Скорей бы только попасть домой.

И все же, невзирая на зубную боль и на скверную погоду, девушка в белой блузке, со светлыми, перехваченными лентой волосами нейдет из головы. Как она извивалась, словно медянка, когда он стеганул ее нагайкой по спине. Шея наклоняется, будто стебель с тяжелым цветком на конце. Грудь вздымается под прозрачной тканью… Эх! Ударяет лошадь каблуками в бока, и она от неожиданности подпрыгивает.

Не поедет, ни за что, решает он. Но, поравнявшись с местом, откуда виднеется холмик баронского кладбища, вдруг перемахивает через канаву и едет туда. Правда, все время не покидает мысль, что не следовало бы…

Перед глазами мелькает и исчезает в снежном вихре ряд кладбищенских берез и лип. И не скажешь: далеко ли еще или близко. Может, он уже проехал и теперь блуждает по обширным полям и лугам. Жуть пробирает от этого бескрайнего, бушующего снежного простора. Будто сам дьявол затащил его сюда.

Конь останавливается. И когда барон с трудом открывает слипшиеся глаза, кладбищенские деревья, шелестя ветвями, раскачиваются над его головой. Страшно как. Но все же он слезает, привязывает коня к столбику и легко перепрыгивает через ограду.

Деревья утопают как бы в одном сплошном сугробе, из которого торчит наружу крест часовенки. Дверь с подветренной стороны не занесена. Барон садится тут же на камень и переводит дыхание.

В затишье кажется совсем тепло и хорошо. Только как-то неприятно быть одному среди снежной пустыни, по соседству с покойниками. Но барон храбрится и не поддается страху. Ведь в его жилах кровь рыцарей… И не такое видывали его предки. Недаром на их фамильном гербе изображен волк с двумя скрещенными мечами…

А вдруг не придет… Ну, тогда уж несдобровать ей. Дурачить его! С драгунами так могла, а его за нос водить… Крепко сжимает кулаки. И перед глазами округлые плечи под легкой тканью. Вся ее тонкая фигурка с нежными очертаниями. И по какой-то странной случайности перед ним возникает другой образ — скелетообразная фигура его сестры Гортензии. Словно сухой ствол репейника рядом с облепленным пышным соцветием стеблем мальвы…

От холода сморкается по-мужицки — двумя пальцами, не снимая перчаток.

За часовней как будто послышались шаги. Барону сразу становится теплее. Пришла все-таки. Как же иначе, разве она смеет не прийти. Он — барон, а она — простая крестьянская девка. Каждая на ее месте чувствовала бы себя счастливой, удостоившись такой чести. Только бы от нее не пахло хлевом! Придется дать ей платье Гортензии и флакона два духов…

Поворачивает голову и застывает: перед ним — Мартынь Робежниек…

Огромная острая ледяная сосулька мгновенно пронизывает все его тело от пят до головы и острием вонзается в затылок. Рот раскрыт, но он не в силах произнести ни звука. На лице застыла глупая улыбка.

Затем правая рука его начинает потихоньку подвигаться к карману. Но этот проклятый все видит. И тут же огромный черный револьвер появляется перед самым носом барона. Он закрывает глаза и бессильно опускает руки.

— Не извольте беспокоиться, господин барон, — говорит Робежниек дружелюбно. — Не станем же мы устраивать поединок. И место здесь неподходящее — чересчур пахнет падалью.

Мартынь наклоняется, вытаскивает у барона из кармана маленький «смит-вессон» и, держа его на ладони, разглядывает.

— Красивая игрушка. Ею вы пугаете крестьянских девиц, не так ли?

И садится по другую сторону камня. Барон инстинктивно озирается. Мартынь смеется.

— Напрасно оглядываетесь, господин барон. Они лежат в запаянных свинцовых гробах. Я даже сомневаюсь, пришли ли бы они вам на помощь, если б даже могли. Им стало бы стыдно за такого выродка, такого живого мертвеца, как вы, достопочтенный фон барон. Ну, скажите же что-нибудь. Не будьте таким гордецом, господин барон.

У барона вырывается стон.

— А? — улыбается Мартынь. — Вы, очевидно, предвидите что-то недоброе, господин барон? Впрочем, тут не требуется особой проницательности. Вам уже ясно, чем окончится наша приятная встреча? Однако позволю себе заметить, что я намерен отнестись к вам с величайшим вниманием и уважением, как этого требует ваше высокое звание. Видите двери часовни? Они не заперты, только слегка примерзли. Стоит как следует толкнуть их ногой, и они откроются. Там, в глубине, стоит пустой гроб — вы, конечно, знаете… Стоит захлопнуть крышку — и кузнецу полдня придется повозиться, чтобы открыть. Можете быть абсолютно уверены, ваш покой никто не нарушит.

Глаза у барона вылезают из орбит. Он с трудом дышит, широко раскрыв рот. Что-то щемит в горле.

— Хотите покричать, господин барон? О, пожалуйста! Я не хочу лишать вас такой радости. Можете не сомневаться. Кроме этих могил и кладбищенской ограды, вашего голоса никто не услышит. Не считая, конечно, вашего коня… Ну, что же вы не кричите? Или у вас не принято? Вы ведь лучше знаете весь ритуал. Разве крестьяне тоже кричат только от нагайки? А привязанные к столбу, они молчат, как молчите сейчас вы, господин барон?

Робежниек глядит на испуганное посиневшее лицо с противно отвисшей, дрожащей губой. Мгновение он кривится от гнева, а рука еще крепче сжимает револьвер. Ирония в его голосе исчезает. Неизмеримая ярость овладевает им.

— Дрожишь теперь, пес. Довольно ты крови вылакал. Ну, скажи-ка мне перед смертью, сколько жизней на твоей черной совести?

Несколько раз губы барона беззвучно смыкаются, прежде чем он начинает говорить. Но голос его звучит, как чужой.

— Вы ошибаетесь… Напрасно про меня думаете… Я ничего не мог поделать. Я обязан был присутствовать. Фон Гаммер…

— Знаю, как ты должен был. Лучше бы молчал. Есть у тебя еще какое-нибудь желание? Я обещаю его выполнить. На меня можешь положиться. Лесные братья своих обещаний не нарушают.

Барон весь продрог. Зубы его стучат.

— Отпустите меня. Я заплачу…

— А!.. Откупиться вздумал! По-рыцарски до конца, иначе и быть не может. Как ты думаешь: каким богачом надо быть, чтобы расплатиться за все жизни, которые ты нам должен? Если мы посчитаем крестьянскую кровь, по рублю за каплю, не дорого будет? И сколько же тогда наберется? Пардон, но если уж совершать сделку, то как следует, основательно. Выложим все старые счеты на стол.

Барон видит, что над ним издеваются, но продолжает разговор. Ничего другого он сейчас и придумать не может. Словно утопающий, хватается за соломинку.

— Мы богаты. У моего отца много денег…

— Все бы хорошо. Но беда, видишь ли, в том, что мы должны рассчитаться не только с тобой, но и с твоим отцом. А потом, куда мы денем тех, которые лежат уже в склепе? Да еще их отцов и дедов. Есть ли среди них хоть один, который не купался бы в поте и крови крестьян? Покажи такого одного-единственного, и я отпущу тебя на все четыре стороны. Еще помогу взобраться на коня.

Голова барона низко опущена. Крупные слезы катятся по щекам, падают на полушубок и замерзают там.

— Не выходит, бароненок. Плохой ты коммерсант. И калькуляция у тебя наивная. Если бы вы даже были богаты, как Крезы, вам своих долгов не заплатить. Чем вы думаете откупиться? Разве деньги, лежащие в ваших сейфах, не высосаны по копейке из наших жил? На наши же деньги вы хотите нас подкупить? Поэтому и наш торг — ерунда, бароненок, ничего из этого не выйдет… Ну, а теперь читай «Отче наш». Вероятно, ты веришь в загробную жизнь. По крайней мере нам вы всегда ее проповедовали.

Барон сгорбился и приник к камню, точно сломанный стебель. Все его тело дрожит и дергается.

Рука Мартыня поднимается и опускается вновь. Он брезгливо морщится. Его охватывает чувство непреодолимого отвращения — будто приходится наступать на гадкого и беспомощного, хотя и ядовитого червяка или видеть выползшего из темного угла запыленного, изголодавшегося паука. Надо прижать его пальцем и раздавить. Омерзительно… и, кажется, никогда не отмоешься потом.

Рука Мартыня поднимается и опускается снова.

— Знаешь что, бароненок, — немного погодя говорит он, — я не могу. Не хватает решимости. К сожалению, мне придется оставить тебе твою жалкую, подлую жизнь. Но только с одним условием: ты должен исчезнуть отсюда. Сейчас же, вечером, чтобы духу твоего тут не было.

Барон не верит своим ушам…

— И не смей ни во что впутываться. Не смей никого предавать, ни на кого указывать. Заставь свой язык присохнуть к гортани. А если ты произнесешь хоть одно-единственное слово, пощады не жди. Залезь ты хоть в ад, я всюду найду тебя, можешь не сомневаться… Ну, так как? Идет?

Барон выпрямился, как свеча.

— Я клянусь вам… Слово дворянина… — Он протягивает через камень свою дрожащую узловатую руку, но Мартынь не подает ему руки.

— Эх, давайте без комедий! Нам давно известно, чего стоит ваша честь и честное слово. Оставь его при себе. Только не забудь, что я тебе сказал. Сам дьявол со всеми его слугами не спасет тебя.

Оба встают. Барон, все еще не веря, идет медленно, косясь выпученными глазами на своего мучителя.

— Постой! — решает вдруг Мартынь. — Оставайся тут. Так нельзя. Маленькая предосторожность, когда имеешь дело с вашей породой, никогда не лишняя. Мы сделаем так.

Он переступает через ограду, где продрогший конь бьет копытами землю. Перерезает повод и, вспугнув, заставляет его убежать. Разбрасывая копытами снег, конь исчезает в снежном вихре.

— Ну, а теперь можешь идти… Стакан горячего чаю ты еще успеешь выпить дома. Я тебе разрешаю… Но до наступления вечера чтобы духу твоего тут не было. Ну, чего стоишь? Или уши отмерзли?

Согнувшись, будто его выпороли, барон плетется прочь. Сначала медленно, оглядываясь, все еще не веря. Потом, отойдя немного, пускается бежать. И по всей его фигуре видно, что он каждую минуту ждет выстрела.

Наконец он тонет в вихре метели, как и его конь.

Когда уже никого не видно и только белый хаос дымится вокруг, а кладбищенские деревья, сердито шурша ветвями, задевают шапку, Мартынь качает головой.

Ему кажется, что напрасно он отпустил барона. Чувствует, что добра от этого не будет. Но и поправить уже ничего нельзя.

Поворачивается и бредет по снегу в другую сторону, недовольный собой и всем, что он тут натворил. До чего театрально, и какой глупый конец. Тот, пожалуй, теперь смеется над ним, попивая свой чай.

Ветер воет вокруг и горстями швыряет в лицо снежные иглы.

17

После обеда Ян Робежниек идет отдыхать, строго предупредив учеников не беспокоить его. Часа в четыре зажигает в кабинете лампу и берется за свои рукописи, просматривает книги и вкушает блаженный покой.

Он может себе такое позволить. Разве он не заслужил? Откинувшись на спинку кресла, предается воспоминаниям о минувших мрачных временах, когда он с торбочкой за плечами пробирался через сугробы в волостную школу, как теперь его ученики. В темные зимние вечера проходил мимо этого самого освещенного окна и со щемящей завистью поглядывал, как уютно сидит учитель и дымит своей трубкой… Вспоминает он и ту пору, когда был помощником у Салминя, терпел и сносил все прихоти и капризы самовлюбленного старика. А затем — только что минувший, страшный, беспокойный год… О нем и вспоминать не хочется.

Хорошо, что все уже позади и наконец-то наступило успокоение. Конечно, жертв было много. Народ ужасно пострадал за свою безумную попытку освобождения. Но истории неведома жалость. Никогда она не знала ее. Пути истории залиты кровью. И к лучшему будущему все народы бредут по колено в крови.

Кое-что все же достигнуто. По крайней мере доказано, что с людьми нельзя обращаться, как со стадом бессловесных животных. Какие-то свободы добыты. Их уже не отобрать. Чуть посвободнее стало слово, немного вольнее стала жизнь. Первый шаг сделан. Теперь довольно. Хватит.

Все те насилия, о которых еще и сейчас приходится слышать, — явное безумие. Бесспорно, лесные братья более достойны сожаления, нежели возмездия. Хоть бы унялись. Чего они хотят добиться? Сами накликают на себя беду и других губят. Теперь все должны жить тихо и спокойно.

На лбу Яна появляется морщина. Но тут же исчезает.

Себя ему не в чем упрекнуть. Он исполнял долг. Не забивался трусливо в угол, не малодушничал, когда верил, что можно принести пользу и когда нужны были деятели. Даже рисковал своим положением и жизнью. Но зато остановился вовремя, на самом краю пропасти, когда само общество уже не хотело идти дальше и только одиночки, фанатики революции да одержимые слепотой социалисты пытались силой толкать его вперед.

Он превозмог это ослепление и узость взглядов.

Ограниченность — убийственна. За нею всегда стоит пошлость. А социалисты прикрываются партийной догмой, как панцирем. Они напоминают схоластов-богословов, против которых так яростно выступают. Хотят одни заповеди заменить другими. Но свободный человек восстает против всяких догм. И уж художник ни в коем случае не смеет быть догматиком. Художник должен быть самым совершенным воплощением индивидуальной свободы. Любая политическая доктрина слишком узка, чтобы он мог довольствоваться ею. Художник всегда должен помнить о великих ценностях высшей культуры и служить только им.

Ян окидывает прочувствованным взглядом свои книги, бумаги и остается вполне доволен собой.

Художнику необходим определенный минимум житейских удобств. Иначе немыслим плодотворный труд. Если ноги мокнут, а уши мерзнут — фантазии не до полета и рука не в силах творить. Нужны тишина и покой и за окном и на душе…

И все это есть теперь у Яна. Особенно в воскресные дни. Тем более если за воскресеньем идет табельный день, как сегодня. Тогда он с самого утра расхаживает без воротничка, в мягких туфлях. Посидит у жены в спальне, поиграет с ребенком, который вот-вот уже начнет походить на человека и поэтому не кажется больше таким некрасивым и противным, как вначале. Возьмет книгу, приляжет на кушетку и почитает немного. Потом садится на любимое место за письменным столом и перелистывает последний журнал.

С особым чувством перечитывает собственные стихи. Во всей книге они самые красочные и содержательные, это скажет каждый. Пробегает глазами редакционную статью. Ну прямо как будто вычитали в его сердце. Каждое слово истина. Пускай материалисты и упрямые, закоснелые в своих доктринах, как в скорлупе, социалисты злятся сколько угодно — им не опровергнуть ни одного слова. Ни одной запятой.

Мы не отщепенцы и не реакционеры, как нас ругают. Напротив — реакционеры как раз те, кто прикрывается узкой догмой и решительно не желает ничего видеть за ней. Настоящие революционеры — мы. Потому что мы стремимся углубить революцию. Распространить ее на сферу духовной культуры. Мы и там хотим переоценить ценности и предоставить индивидууму полную свободу. Полную, неограниченную свободу! Особенно в искусстве!.. Долой старых идолов! Да здравствует вечно бурлящий, неустанно ищущий новых откровений, ненасытный дух человеческий!

Когда Яну становится скучно от подобных размышлений, он извлекает со дна ящика тетрадь с разными заметками и расчетами. С самодовольной улыбкой перелистывает ее. У него недавно появились некоторые практические замыслы, но он не может, заглянув в тетрадь, слегка не поиронизировать над собой.

Он, учитель и поэт, собирается стать землевладельцем и вести собственное хозяйство. У старого Зиле сожгли усадьбу, сын его скрылся — и старик ищет покупателя на свой земельный участок. Сто сорок пурвиет сносной земли. На что они бедному старику? Он хочет за них пять тысяч пятьсот. Пять тысяч Ян уже дает — дело за пятью сотнями. Но они как-нибудь договорятся…

Подсчитывает, сколько придется заплатить сразу и по скольку надо будет вносить в последующие два года. Сколько потребуется на покупку скота, инвентаря, на семена и постройки… Такие дела он хорошо знает. И это так интересно. Теперь он заглядывает в тетрадь чаще, чем в журнал, где напечатаны его стихи. Стихи красивы, но сколько за них дают? Разумеется, и работой учителя нельзя пренебрегать. Но как она оплачивается? Человек, в особенности поэт, прежде всего должен быть обеспечен материально, и только тогда можно требовать от него прочувствованных и выношенных творений.

В приподнятом, радостном настроении Ян идет поболтать с женой. Правда, она мало смыслит в житейских делах, однако всегда соглашается со всеми его начинаниями и восторгается вместе с ним. Мария не выносит шума школьников за стеной и думает: до чего же приятней будет жизнь в тихой усадьбе. Малыш болтает голыми ножками и лопочет что-то свое. Ян охотно играет с ним минуту-другую…

Перед обедом неожиданно приходит тесть. По правде говоря, его присутствие Яну в какой-то мере даже приятно. Двухдневное безделие уже наскучило. А Мейер в последнее время снова повеселел, стал разговорчивей. Приятно немного поболтать с ним.

Сегодня Мейер в ударе. Вчера вечером вернулся из Риги, куда его вызывал сам барон. Тот сначала принял его сурово, но потом оттаял, стал приветливее. Мейер оставлен управляющим. Недели через две матросы уйдут из имения. Для поддержания порядка на станцию прибудет пристав с восемнадцатью стражниками. Мейер снова займет свою прежнюю квартиру. Будущим летом, если барону выдадут государственную ссуду, начнется ремонт замка. Тут уж можно будет урвать кое-что из материалов для постройки новой усадьбы — Яну.

Мейер самодовольно хохочет, и Ян вторит ему. Он с удовольствием смотрит на тестя, у которого уже отросли волосы и борода снова становится пушистой. Правда, он заметно поседел, но выглядит гораздо представительней.

Пообедав, Мейер тщательно вытирается салфеткой и с улыбкой глядит на дочь и зятя.

— Может, прокатимся — втроем?

— Ой! — взволнованно говорит Мария. — Мне нельзя! Мне надо особенно остерегаться простуды.

— Да, — через силу соглашается Ян, — предложение очень заманчивое. Но ей надо беречься.

— Ну, да не опасно. Просто вы привыкли тут в доме к жаре. Чистый воздух никому не вредит. Нужно только тепло одеться — погода такая расчудесная. Собирайтесь. А за малышом приглядит Юзя.

Они одеваются и едут.

Ян с Марией сидят в просторных санях; медвежья полость приятно греет ноги. На Марии теплая шуба, руки засунуты в муфту. Голова повязана шелковым платком, поверх которого накинута белая вязаная шаль. Ее узкое укутанное личико кажется до смешного маленьким. Нос и щеки сразу розовеют.

Едут смотреть свою будущую усадьбу.

Под глубоким снегом трудно что-нибудь разглядеть, но следы пожарища не смогла скрыть даже вчерашняя буйная метель. Черными пятнами проступает из-под снега фундамент. То здесь, то там торчат части каких-то машин, обруч от бочки, дужка от ведра. У самой дороги валяется пристреленная, окоченевшая облезлая собака.

После метели погода и впрямь кажется очень теплой. Туман рассеялся, и не моросит. Темные тяжелые облака висят совсем низко. Снег такой мягкий, а воздух нежный и сыроватый.

Они осматривают пригорок, где стояла усадьба, и обсуждают, как надо будет здесь все расположить и устроить по-новому. Мейеру по душе толковые суждения зятя, и тот вырастает в его глазах как человек с несомненной практической хваткой. Немало разочарований принес ему этот учителишка. Возможно, теперь он будет на своем месте…

Ян осматривает обгоревший фундамент дома и уцелевшие яблоньки. Радости мало. Десятка два запущенных обомшелых деревьев. Те, что поближе к дому, сильно обгорели, но и дальние, кажется, пострадали немало. Ягодные кусты поломаны, растоптаны. Сирень срезана на кнутовища и на прочие нужды… Ян негодует на такую дикость.

Мария, смешно покачиваясь, ступает по следам мужа. Так же, как и он, пригибает ветви с набухшими почками и, рассматривая их на ладони, радуется. Все трое приходят к меже у рощи, откуда виден весь участок, и рассуждают, где что надо устроить.

— Тот лужок за речкой вокруг березы, — показывает Мейер, — надо будет вспахать и засеять. Я давно уже заметил, что там слишком сухо. Без основательного удобрения трава расти не будет.

— Да, но где взять навоз в первые годы — в хлевах, поди, все сгорело. А завести сразу много скотины — невозможно, — говорит Ян.

— Не лучше ли тебе на первое время взять испольщика или арендатора? Одному начинать не под силу.

С этим Ян не может согласиться.

— Лучше начать помаленьку, но самому. Ты ведь знаешь, каково с испольщиками и арендаторами. Ни им, ни тебе никакой прибыли.

— Что правда, то правда. Но тогда вам придется поднатужиться вовсю. А хозяйка у тебя слабовата. — Он шутливо хлопает Марию по плечу.

— И вовсе нет, — немного задетая, отвечает она. — Я вполне могу работать. Мне нравится в усадьбе.

Мейер с Яном смеются.

— В роще, наверно, теперь каждый рубит что хочет, — ворчит Ян, рассматривая следы на снегу и валяющиеся еловые и березовые сучья. — У людей совершенно исчезло понятие о чужой собственности. Строительного леса тут, пожалуй, не будет. Разве только на стропила.

— Кто же теперь молодой лес рубит, — поучает Мейер. — Пусть растет. Потом он будет стоить вдвое, втрое дороже. Лет через десять из этой самой рощи можно будет вывезти тысячи на четыре.

— Да. А вид-то какой летом, когда зазеленеет. — Ян приходит в такой восторг, будто перед ним его собственные поля и угодья.

Потом они идут обратно, прямо через речушку. Мейер впереди, за ним Ян и последней Мария.

— Я помню, — начинает Ян, — вдоль речки на лугах было много родников и росла всё больше осока. Но тут отличный спад и легко отвести воду канавами. Не понимаю, почему Зиле ничего не сделал.

— Кому нужно было заниматься подобными делами! — усмехается Мейер. — Старику не под силу. А сын — тот революцию делал. Да и рытье стоит недешево. Почем, ты думаешь, возьмут с тебя за сажень?

— Ведь все окупится!

Они спускаются вниз.

— Гляди, какой пригожий лужок. Ветлы и черемуха кругом. Летом тут должно быть прекрасно. А если выкопать пруд… Уток можно развести. Птицеводство в последнее время стало особенно выгодным.

— И лодку бы надо на пруду! — наивно восклицает Мария и обиженно дует губы, видя, что оба опять смеются.

— Заборы повалились, все заброшено, запущено, — ворчит Ян, поднимаясь на пригорок. — И так повсюду, где у хозяйских сыновей все, что угодно, в голове, кроме хозяйства.

Они усаживаются в сани и едут домой.

Поравнявшись с Подниеками, Ян вспоминает Зетыню, их разговор в волостном правлении, ее упрек, почему он загордился и не навещает их. Он в хорошем настроении — ему хочется сейчас поболтать.

— Может, завернем? — предлагает Ян Мейеру, сидящему впереди за кучера.

Мейер задумывается.

— Пожалуй, можно. Но не забудь, что лесные братья злы на Подниека. Его считают самым заклятым предателем. Ведь ему приходится быть свидетелем на суде. Ты слыхал: вчера судили Гайлена. Десять лет каторги.

Но Яна это мало интересует.

— Ну, на полчасика, не больше.

И они заезжают к Подпискам.

Подниек с женой сидят насупившись в душной комнате. Хозяин, видимо, не отоспался после вчерашнего пьянства. Зетыня усталая и хмурая. Завидев подъезжающих гостей, она спешит прибрать раскиданную одежду и кое-как застлать неприбранную постель.

С гостями в комнату врывается свежий воздух, звонкая речь и смех. Зетыня расцветает от чести, оказанной ей знатными гостями. Присутствие в доме посторонних людей помогает забыть горестные заботы.

Но ей даже не дают пойти на кухню за угощением. Гости едва согласились снять шубы.

— Мы сейчас поедем, — говорит Мейер. — Просто мимоходом завернули на полчасика. Ведь не воскресенье.

Ян шутит с женщинами, смешит их. Зетыня смеется, когда Ян рассказывает о лодке, которую заведет Мария на утином пруду, и о том, как она будущим летом будет доить коров и хозяйничать в их усадьбе. Но теперь Мария не обижается, а отшучивается и смеется вместе со всеми.

— Не понимаю, что тебе за охота взваливать себе на шею такую обузу… — сидя на кровати, рассуждает Подниек. — Я рад бы избавиться от своей усадьбы. С работниками горя не оберешься. Никто не хочет работать, никто не слушается. Все хотят быть господами.

— Да, — вмешивается Зетыня. — Совсем испортился народ. Вот взять хотя бы ту же Альму Витол. Пока тут драгуны стояли, шлялась без удержу. А теперь с родной матерью никак не уживается, не то что с чужими. Взяли мы ее к себе. Думали — хоть и немного толку от таких вертушек, но все-таки человек будет в доме. Не тут-то было. Недели две пожила — поминай как звали. Вчера вечером отправилась на хуторок Иокума, к Анне Штейнберг. На портниху, мол, будет учиться. Выйдет из такой портниха, как же…

— Я думаю продать усадьбу, — ворчит Подниек. — Никакого толку от нее. Коли есть у тебя десять тысяч, можно открыть в городе лавчонку или что-нибудь другое. И ты себе господин, никакого горя не знаешь. А тут всякие должности и все такое прочее. Ни днем тебе, ни ночью нет покоя: и властям не угодишь и народ тобой недоволен. Как ни старайся, все им плохо.

— Знаете, — сетует Зетыня, — Вильде со Скалдером теперь заодно и подсиживают его, как могут. Жалобы пишут. Будто на митинги ходил. Как же ему было не ходить, когда силой заставляли? Разве можно было тогда возражать? Когда ружьем грозят…

— Куда это вы вчера в Риге запропастились? — спрашивает Мейер, чтобы переменить разговор. — Я на вокзале глядел, глядел, так вас и не нашел.

— Мы в самую последнюю минуту пришли. Разве его вытащишь? Как начнет пить — ни меры, ни времени не знает.

— Эх!.. Где там думать о мере… Теперь напиться бы и спать с утра до вечера. Опротивела мне такая жизнь…

— А Гайлену десять лет?

— Десять…

— Несчастный человек. Как он выдержит?..

— Посудите сами, — возбужденно говорит Зетыня, обращаясь ко всем по очереди. — Разве он не заслужил? Кто тут с самого начала был главным заводилой? Он и его дочь.

— Эх! Какое мне дело. Оставили бы только меня в покое…

— Неприятно, конечно, что вас всюду впутывают. Не нам судить друг друга. Пусть каждый сам решает, как ему быть со своей совестью.

— Ах, если б вы его слышали! — захлебываясь от волнения, говорит Зетыня. — Нам что. Мы только свидетели — и то ноги трясутся, когда стоишь перед такими высокими и грозными военными начальниками. А Гайлен?! Представьте — стоит с поднятой головой и смотрит так, точно он обвинитель, а они подсудимые. И как говорит! Лучше адвоката. Я думаю, ему бы столько не присудили, будь он посмирней и попроси о помиловании. Но где там! Ему объявляют — десять лет, а он только кивает головой и усмехается… Если б вы видели!

— Он был всегда решительным и стойким человеком, — задумчиво говорит Мейер. — И глубоко порядочным. Его мне жаль больше всех.

— Ах, чего там жалеть! — восклицает Зетыня. — Не разберешь, кто из них лучше, кто хуже. Все одинаковые.

Подниек тяжко вздыхает.

— Черт бы побрал их всех. Но мне-то какое дело…

— Нечего вздыхать! — нападает Зетыня. — Сколько раз тебе твердила: попроси князя, чтобы дал нескольких матросов. Если у дома охрана, никто не полезет. А он — нет и нет. Как дитя. Никак ему не втолкуешь.

Подниек безнадежно машет рукой.

Гостям становится как-то не по себе. Из вежливости поговорив еще немного, они прощаются и уезжают.

Дома ребенок накричался до хрипоты, Юзя устала с ним возиться.

Весь вечер Ян в хорошем настроении. Ложится на кушетку и, подложив под голову руки, мечтает о своем будущем хозяйстве. Фантазия все рисует яркими красками.

Он станет независимым и свободным материально, а следовательно, и духовно. Днем будет распоряжаться по хозяйству, а вечерами сидеть за письменным столом и создавать свои литературные творения. Ни инспектор, ни пастор не будут больше стоять у него над душой. Только так и можно создать что-нибудь крупное, настоящее.

Потом он подсаживается к столу и вынимает тетрадь с расчетами. Все предусмотрено. Никаких утопий нет.

Как все-таки неустойчива жизнь — словно лист на ветру. Ну, кто бы мог знать об этом хоть два года назад?.. Теперь все прояснилось: волнения, тревоги, невзгоды существуют для того, чтобы человек мог полнее ощутить мгновения благоденствия и счастья.

Судьба мудра и справедлива. Жизнь человеческая несется как бы по волнам. Вверх и вниз, вниз и вверх. Из одной крайности в другую. До тех пор, пока не закалится характер и человек сам не научится держаться на поверхности, на соответствующем уровне. В конце концов совсем не глупая поговорка: каждый сам кузнец своего счастья. Да, каждый сам строит свою жизнь и свое счастье.

Юзя вносит налитую керосином, начищенную до блеска лампу.

— Зажечь? — спрашивает она и лукаво посматривает на учителя.

— Зажги. Темнеет уже.

— Теперь и днем темно, — говорит она, звеня абажуром. — Ужасно много керосину уходит. Бочка опять на исходе. Еще вчера хотела вам сказать.

— Ничего, Юзя, — смеется Ян. — Скажем, пусть волость другую даст. Керосину они обязаны давать, сколько понадобится. Ты и на кухне не скупись. Чуть смеркается, зажигай лампочку.

— О, у меня уже целый час горит. Если дрова сырые и в плите не горят, я туда лью. Волостное добро. Мне не жалко.

Оба смеются.

Юзя подозрительно долго возится с лампой. Но Яну это приятно. Близость молодой, красивой женщины всегда приятна. Смотрит в тетрадь, а видит мелькание голых Юзиных рук.

Повернув голову, косится на дверь.

— Какие у тебя белые руки…

— У меня-то? — Она смеется, сверкая ровными зубами. Правой рукой засучивает рукав левой выше локтя и глядит ему прямо в глаза — так вызывающе, что он теряется. — Если б мне не приходилось днями мочить их в грязной воде…

— Зачем же ты делаешь?.. Сколько раз я тебе говорил: позови из класса девчонок, пусть помогают. Двух, трех, сколько нужно. Зачем самой мочить… — Неизвестно как случилось, но он уже держит ее полную белую руку в своей и гладит до края засученного рукава.

Юзя смотрит куда-то в сторону, улыбается, раскрыв рот, и свободной рукой раскидывает бумаги на столе учителя.

— Ты славная… и такая красивая… — Голос у него тихий, шепчущий, будто охрипший.

— Вы тоже хороший… — говорит она так же приглушенно.

Внезапно он отпускает ее руку и оборачивается. В дверях стоит Мария и, стиснув губы, глядит куда-то в стену, поверх головы мужа.

— Юзя! — зовет она. Голос ее такой неприятно трескучий по сравнению с только что звучавшим ласково-бархатным. — На кухне головешки вывалились из плиты.

Войлочные туфли литовки шаркают по полу.

Ян хочет загладить неприятное происшествие. Встает немного смущенный. Но Мария уже исчезла. Слышно, как в спальне она нарочито спокойно и громко укачивает ребенка. Ян делает шаг к двери. Но потом оборачивается и машет рукой. Ложится на кушетку, сплетает пальцы под головой и, глядя в потолок, ухмыляется.

В ранних сумерках лампа уютно озаряет комнату спокойным зеленоватым светом.

Альма Витол сидит одна в маленькой комнатушке. Анна после обеда ушла и еще не вернулась… Альме одной невыносимо тягостно и тоскливо.

Нет, нет, не скука, что-то другое, сама чувствует.

Будто царапина, ноет обида за то, что Анна ничего не рассказывает о своих делах. Альма догадывается — не такая уж она дурочка, — от нее скрывают из-за недоверия. А с какой охотой взяла бы она на себя самое трудное поручение, отправилась бы в дальний путь. Ее бы не устрашили никакие самые глубокие сугробы. Но вот не посылают… Она понимает — потребуется немало времени, прежде чем она искупит свою вину и заслужит полное доверие. И как все-таки тяжело…

Да… неотвязно стоят перед нею те ушедшие дни… Глаза закрываются от стыда, пальцы остро вонзаются в ладони. Гадливое чувство охватывает все ее существо. Жуткие воспоминания кровавым туманом застилают глаза, теснят дыхание, душат. Приходится стиснуть зубы, чтобы не закричать. Проклятый… будь ты проклят, негодяй! Грубые слова у нее по наследству от матери. Проклинать и поносить себя — единственное, что ей удается в минуты одиночества, дабы как-нибудь заглушить в себе острую боль.

Чем все кончится? Куда заведет ее жизнь? Есть ли какой-нибудь путь и для нее?.. Когда говорит Анна, Альме кажется, что есть… что многое еще впереди — и она будто еще и жить не начинала. Но стоит остаться одной, как ей сразу же начинает казаться, будто ее нарочно успокаивают, чтобы она не оглядывалась назад, где все гадко, растоптано, замызгано. И тогда боль, сомнения и отчаяние сдавливают душу…

Какой-то шум на дворе заставляет Альму подойти к окну. Смотрит, прижавшись лбом к косяку, и сперва ничего не понимает. На дворе сани из озолского имения и в них два матроса с винтовками. Но открывается дверь и входит барон, с поднятым воротником, весь в снегу.

Теперь она догадывается, вспоминает все, что позабыла, предавшись терзаниям. И понимает, что погибла. Ледяная струя окатывает все тело, а рот мгновенно пересыхает, словно от сильного внутреннего жара. Забыто прошлое со всеми мучениями. Пережитое кажется таким ничтожным перед надвигающимся ужасом и несчастьями. Инстинкт молодой жизни, словно пойманная в силок птица, мечется из стороны в сторону.

Слегка подрагивает хлыст в опущенной руке барона. Он молчит, разглядывая свою жертву. В глазах его едва сдерживаемая злость и презрение смешиваются с нескрываемым злорадством при виде ее испуга. Ну, теперь уж она никуда не уйдет…

— Благодарю вас, барышня, за тот один прелестный момент вчера… — Барон насмешливо отвешивает поклон. — Очень хорошо, что ты держишь слово. Такой услуги я не забываю — никогда. Понимаешь? Никогда!..

Его напускная, издевательская любезность терзает Альму больше угроз и брани. Она догадывается, что должно вскоре последовать. Съежилась, как от ударов.

Барон вдруг начинает истошно кричать, и лицо его то багровеет, то синеет. Ругает ее самыми мерзкими словами и, топая ногами, размахивает хлыстом. Называет ее шлюхой, бунтаркой — опрокидывает на ее голову, как из ушата, все самое грязное, циничное. И сквозь всю эту истошную ругань слышится одно — жалоба на нечто ужасное, рассказ о каких-то переживаниях, которых он никогда не забудет и которые требуют отмщения. Альма не все понимает, однако чувствует, что ей придется ответить за все. Дрожит от жара и озноба, волнами пробегающих по телу.

— Простите, господин барон… — лепечет она, присев на кровать и, как школьница, спрятав лицо в передник. — Я больше не буду так делать

Кажется, детская наивность действует на барона. Глаза его загораются еще яростней, а рот ехидно ухмыляется в предчувствии чего-то приятного.

— Верно! Больше ты не будешь так делать! Но ты сделаешь кое-что другое. Гуляньям с лесными братьями — конец… Одевайся!

— Смилуйтесь, чего вы хотите?

— Скоро увидишь. В подвале имения теперь просторно. Посидишь неделю, другую — пока не переловят всех твоих кавалеров. Тогда посмотрим… Надевай шубу.

Со стоном она вся сжимается в комок.

Но тут хлыст свистит в воздухе. Два раза больно врезается в покрытое тонкой блузкой плечо, в спину. Альма с криком вскакивает. Пошатываясь, мечась, она ищет полушубок и шаль. Плечо и спину жжет огнем. «Трусиха… трусиха!» — проносится у нее в голове. А ноги подкашиваются от ужаса перед тем, что ее еще ждет.

Барон, немного успокоившись, закуривает.

— Где твой кавалер Робежниек?

— Я не знаю, — еле слышно произносит она.

— А-а, ты не знаешь. Скоро узнаешь… Готова? Vorwärts![26]

Гонит ее во двор и толкает к саням. Она садится боком, свесив ноги; барон с одним из матросов — на сиденье, лицом к ней. Второй на передке за кучера. Так они выезжают на большак.

Альме сидеть очень неудобно. Не на что опереться спиной, и она вся сгорбилась. Твердые каблуки барона больно вдавливаются ей в тело, но она сжимает зубы и терпит. Предвидит, что придется вынести еще большее, гораздо большее. Убитая, растерянная, она отупела от муки.

Сворачивают к озолскому имению. Но ей безразлично. Она не в силах ни думать, ни рассуждать. Горькие и гнетущие предчувствия сдавили душу. Мелкой дрожью пронизывает все тело. И барон, наверно, замечает все… Он посмеивается, угощая папиросами матросов.

В озолское имение приезжают вечером. Сквозь голые вязы и каштаны, будто привидение, маячит обгоревший замок с черными проемами окон и провалившейся в одном конце крышей. Но в другом крыле, на верхнем этаже, виден свет. Плохо горят эти старые рыцарские замки с заплесневелыми стенами и толстыми дубовыми полами.

Альма не понимает, что с ней творится. Вот она поднимается по цементной лестнице, шагает по гулким, закопченным коридорам, где на стенах против выбитых окон кое-где фантастически мелькает в сумерках какая-нибудь намалеванная гирлянда роз или выглянет из тьмы наполовину покрытый сажей, закованный в латы грозный рыцарь с пышными перьями на шляпе.

Ее ведут через маленькую переднюю с забитым досками окном и прогоревшим в углу полом. У коптящей лампочки четверо матросов играют в карты. Это стража, которую с сегодняшнего утра прислали барону. Шесть человек теперь охраняют его жизнь… Альму снова ведут по узкому коридору мимо каких-то дверей, за которыми слышен треск горящих дров и звон кухонной посуды. Потом ее вталкивают в просторную, темную комнату. Дверь захлопывается. Поворачивается ключ. Холодные тени обступают ее со всех сторон и загоняют в более светлый угол.

Она сидит на полу, скрючившись и уткнувшись лицом в колени, закрыв глаза. Вокруг жуткая, холодная пустота. Но она слышит, как, шурша, передвигаются тени, наклоняются над ней и с тихой издевкой пытаются заглянуть ей в лицо. Влажное дыхание плесени обдает ее всю. Плечо и спина еще горят от баронской нагайки.

Но молодая, упругая жизнь слишком сильна, чтобы неожиданный удар мог ее окончательно пришибить. Холод и физическая боль постепенно проясняют сознание. Альма поднимается и, держась за стену, пробирается к окну. На дворе уже совсем стемнело. Заснеженный двор простирается внизу, и его, будто вал, дугой окружают вязы и каштаны.

За дверью слышится звон посуды. Барон ужинает. Раздаются голоса, его и какой-то пожилой женщины. Альма припоминает и узнает. Обитатели ближайших имений всем известны. Оттого, что поблизости женщина, становится как будто лучше и спокойнее. Возбуждение улеглось и уступило место рассудку.

Первая мысль о побеге… Но как убежать отсюда? Комната на втором этаже. Частый железный переплет оконных рам — как тюремная решетка. И они как будто совсем не открываются. Дверь на замке. Может быть, есть другой выход… Но в комнате теперь так темно. Плотная тьма пугает ее больше, чем тени в углах. Однако идти и ощупывать стены она не решается. Так и чудится ей, что кто-то здесь притаился, выслеживает, ждет. Чего ждет, она не знает, но чувствует: еще только начало, а впереди что-то жуткое… Стискивает зубы и силится сдерживать распирающее грудь дыхание.

Потом отходит от окна. Распрямляется, готовясь к борьбе. Добром она не сдастся. Ногтями и зубами…

Дверь отпирается. Прикрывая ладонью свечу от сквозняка, входит пожилая, высокая, сухопарая экономка озолского имения, которую Альма и раньше не раз встречала.

Взглянув мельком на Альму, она идет через всю комнату и ставит свечу на маленький столик. Столик, стул подле него, а у стены кровать, покрытая коричневым ватным одеялом. Ничего больше в комнате нет. Дверь только одна. Стены серые, в углах паутина. Потолок черный, с толстым крюком посередине. Больше ничего.

Тюрьма. Альма так и застывает на месте. Глаза ее, умоляющие, горящие отчаянием, обращены к женщине.

Та стоит спиной к Альме.

— Так!.. Свечу я оставлю… — Голос у нее скрипучий, как только что отворившаяся дверь. — Ты ложись спать. Когда понадобишься господину барону, он позовет.

Альма делает шаг к ней.

— Тетушка… — шепчет она. — Тетушка…

— Что еще? — сухо и скрипуче спрашивает та.

Альма сразу даже не знает, что сказать. Что она хотела сказать этой старухе? Ее бедная голова уже не в силах соображать. Мозг будто окован стельным обручем. Только когда старуха уже у дверей, она вдруг во весь голос кричит:

— Отпустите меня!

— Чего эта шлюха там визжит?! — доносится в приоткрытую дверь сердитый голос барона.

Старуха прикрывает дверь и возвращается.

— Цсс! Замолчи! — Ее шепот еще омерзительней, чем скрипучий голос барона. — Никаких скандалов! Запомни покрепче. Иначе всыплют тебе. Позову матросов — и так зададут, что сидеть не сможешь. И смотри, господину барону ни в чем не перечить. Чтобы шелковая была… — Шаркая по полу, она подходит вплотную к Альме и, тыча ей в лицо свой противный совиный нос, шепчет: — Чтоб без глупостей. Ты постарайся угодить господину барону, авось обойдется. Он не такой уж злой.

Костлявыми пальцами хватает она ее за ухо и больно дергает.

— Куколка… хе, хе!.. Такая белая да свежая… Бельчонок проклятый… — Тут ее лицо внезапно морщится. Совиный нос вытягивается будто еще длинней. — Шлюха! Шлюха!.. Чтоб ты сгнила, кукушкино отродье!

Дверь захлопывается. Щелкает замок.

Обхватив голову руками, Альма, пошатываясь, добирается до стула и валится на него.

Где-то рядом, за стеной или за дверью, слышен разговор. А еще подальше — будто колют дрова на твердом земляном полу. Со двора доносится какой-то шум — наверно, ветер качает голые верхушки вязов и каштанов. Но все это, едва касаясь ушей, как-то проходит мимо сознания Альмы. Как в черный омут, погружается она в свое несчастье и на какое-то время теряет способность осознавать и раздумывать. Только чувствует — вот-вот сердце разорвется в груди и наступит конец. Оборвется что-то в оцепеневшем мозгу, и она и все окружающее исчезнет в багровом вихре.

Но потом это проходит, и опять захлестывает ее отчаяние. Так, влекомая приливом и отливом чувств, она то погружается в небытие, то всплывает, изнемогая, пока наконец вновь не обретает способность связно мыслить и взвешивать.

Альма отнимает руки от лица и рукавом шубки вытирает щеки. Кажется, что вместе с неприятной прохладной влагой на щеках исчезают тяжесть и путаница в мозгу.

Теперь она понимает: сама виновата в несчастье. Зачем было рассказывать Мартыню Робежниеку? Как было не догадаться, что он выкинет что-нибудь отчаянное. Он так зол на барона. Она не знает, что именно случилось. Но что-то произошло, — заметно по поведению барона. Как могла она забыть, что вся власть в их руках. Шесть матросов здесь, а в другом имении их уйма… Сама виновата… сама виновата…

Опять прислушивается. Где-то разговаривают. Громкий прерывистый голос звенит в пустых комнатах. Разговор со странными паузами, частыми вопросами и утверждениями. Наконец она догадывается. Барон разговаривает с кем-то по телефону. Как она ненавидит его голос, напоминающий карканье вороны… Да и у всех у них тут каркающие голоса… Каждая жилка в ее теле ноет от острой ненависти к жестокому и страшному ей миру.

Думает о том, как будет защищаться и как отомстит. Было бы у нее какое-нибудь оружие — хоть маленький ножик, как у Анны!.. Сердце не дрогнуло бы и рука не промахнулась. Нет! Он придет еще — она уверена. Разве можно забыть его лицо, выпученные, затуманенные глаза! Не раз видела она такие глаза у мужчин и знает, чего они ждут… Проклятые!..

Она опять гибка и проворна. Потихоньку обходит комнату, заглядывая во все углы. Решительно ничего нет. Даже случайно упавшей, обгоревшей спички… Мысль лихорадочно работает. Все пережитые муки, вся горечь души восстают против того, который придет сюда хватать ее грязными руками и осквернять омерзительным, горячим дыханием… Нет, нет! — кричит ее душа. Мысль уходит дальше. Хотя бы шпилька покрупнее нашлась в волосах… Тогда могла бы она его, как Юдифь Олоферна… А потом будь что будет.

Снова скрип двери. Она быстро садится. Но опять старуха. Приносит стакан чаю и бутерброд величиной с пятак.

— Закуси, дочка, — говорит она, не глядя, и ставит стакан на столик. — Все равно спать ведь не будешь. Не хочется спать-то? Ждешь? Ну и жди! Эх ты, кукушкино отродье…

Снова тишина и мрак во всех углах. Белые пузырьки поднимаются со дна стакана, где на глазах исчезает маленький кусочек сахару. Так вот и молодая жизнь — растает, пропадет без пользы. Слезы застилают глаза.

Но вмиг высыхают, как только за дверью слышатся шаги барона. Она еще ничего не придумала, не знает, как поступит. Сердце словно оледенело, а голова ясная. Зубы сжаты.

Скользящими шагами входит барон. Альма не смотрит, но чувствует, что он обходит комнату, ко всему приглядываясь. Даже лицо его она видит, будто оно перед нею на столе, меж сцепленных пальцев.

— Где Мартынь Робежниек? — спрашивает барон, остановившись чуть поодаль. Голос у него тихий, почти ласковый.

— В лесу, — так же тихо отвечает Альма.

Наступает молчание. Барон опять шагает по комнате. Быстрее, чем прежде. Альма даже чувствует его дыхание.

— В лесу… Нам уже известно. Мы все знаем… Так ты ничего и не скажешь? Конечно нет. Так мы и знали. Зачем тебе говорить. У бандитов своя мораль и своя верность. Любовницы разбойников самые верные на свете… — Он даже усмехается с какой-то странной ноткой удовлетворения.

Альма слушает и ничего не понимает. Ей чужд тот мир, откуда пришел ее мучитель и где витает его развращенная фантазия.

— Позавчера я случайно встретила его на дороге… — пытается она солгать, но тут же осекается. Разве он поверит?

Барон и не слушает.

— Завтра мы устроим охоту. Великолепную охоту. Леса уже сегодня вечером окружены. Не улизнет никто. Мы будем их гонять, как зайцев, из одного квартала в другой. На всех просеках люди с винтовками. Но и это еще не все! Мы сцапаем их живьем. Потом в кандалы и в подвал за решетку. Пусть ответят за все! Бандиты проклятые. На коленях будет он ползать передо мной, знаменитый ваш лесной герой, так называемый король социалистов. Я его заставлю волком выть, с живого шкуру спущу…

Альма оборачивается и смотрит, будто загипнотизированная… Сколько ненависти и кровожадности в этом сухопаром, хилом человеке…

— Господин барон… Робежниек совсем не такой страшный…

— Ах, ты его еще защищаешь? — Глаза барона загораются такой звериной злобой, что Альма невольно отворачивается. — Все вы — одна банда! Но теперь конец. Довольно. Обоих рядом. Погоди у меня! Сто двадцать розог… Тогда ты у меня запоешь… Тогда ты у меня завоешь! Будешь ползать передо мной… — Острые ногти впиваются ей в плечо. — Ты будешь извиваться и умолять…

Она, задыхаясь, запрокидывает голову и смотрит ему в глаза.

— Простите меня, господин барон.

Он не отводит глаз. Злоба в них понемногу угасает, они суживаются, лицо заметно смягчается. Он отдергивает руку с ее плеча и начинает шарить по всему телу.

— Ты не бойся… — беспомощно шепелявит он. — Я могу тебя еще помиловать. Я, может быть, и прощу тебя… Будь только умницей…

Она резко, с отвращением отстраняет голову. Но тут же спохватывается. Стиснув зубы, прижимает лоб к его прохладной щеке и, закрыв глаза, что-то шепчет ему.

Вначале он не понимает. Но потом на лице его инстинктивно появляется брезгливая гримаса. Он отталкивает ее и выпрямляется. Потом деланно, высокомерно улыбается и вновь наклоняется к ней.

— Ну хорошо. Тогда завтра вечером. Я могу тебя простить. Я не злой. О! С барышнями и я могу быть галантным. Но будь умницей. Я не хочу ни держать тебя под арестом, ни мучить. Здесь ты можешь жить, как фрейлейн… Завтра я прикажу истопить комнату. Тебе дадут мягкое кресло и перину на кровать. Туфли моей сестры и платье. Ты не бойся…

И Альма снова одна.

Сначала ей легко, даже весело, оттого что ей пришла на ум эта спасительная ложь. Но что будет завтра и дальше? Удастся ли ей наконец выбраться из каменных заплесневелых стен замка?..

Не замечает, как слезы сами льются. Застилают глаза, катятся по щекам, падают на рукава полушубка, на стол. И на сердце становится все тоскливее, тяжелее.

Не замечает она и того, как свеча догорает и гаснет. Тяжелая тьма наваливается на нее, сдавливает грудь, теснит дыхание. Уродливые тени выползают из всех углов и вьются вокруг нее призрачным хороводом. Могильная тишина кругом, только в ушах стоит звон отчаяния.

18

На рассвете в имение начинают собираться мужчины со всей волости.

Прийти должны все записанные в организуемый отряд самозащиты. На сегодня им выдадут ружья для охоты на лесных братьев. Некоторые приходят уже вооруженными. Это лесники, которым оружие полагается по должности, управляющие имениями, владельцы мельниц, учитель церковноприходской школы, волостной писарь и один, случайно оказавшийся в здешних краях, чиновник окружного суда.

Однако явились не все вызванные. Собрались преимущественно те, кого лесные братья так или иначе задели, именно те, кто вовсе не пострадал от карательных экспедиций и баронов. Иных удерживает страх или затаенная обида. Других — простая беспечность. После фон Гаммера порядки при князе Туманове кажутся не столь строгими. Наказание за неявку, наверное, невелико. И лучше не явиться, чем открыто враждовать с лесными братьями, о которых после освобождения Зиле и некоторых дерзких экспроприации ходят самые баснословные слухи. Уж лучше получить законное наказание, нежели жить в беспрерывном страхе перед Мартынем Робежниеком и его бандой.

Вначале собравшиеся перед домом управляющего держатся храбро. Разговаривают и шутят по поводу предстоящей охоты. Стараются представить себе, как все произойдет, и, перебивая друг друга, громко хохочут. Но понемногу умолкают даже самые шумливые говоруны и отчаянные хвастунишки. Всякому ясно, что дело не шуточное. Доведись кому-нибудь встретиться лицом к лицу с лесным братом — и одному из них придется остаться на снегу. Такая перспектива затыкает рот даже тем, кто за спиной солдат больше всех разорялся и высмеивал малодушных.

Кое-кто еще до самого рождества водил дружбу с теперешними лесными братьями. Неприятные воспоминания об этом заставляют их нынче опускать головы. Иные, глядя на организаторов облавы, диву даются, как они могли попасть под команду давно ненавистных им господских холуев и подлиз. Матросы, проходя мимо, с презрением и досадой косятся на пестрый сброд.

Только озолский бароненок самоуверен и строптив. Теперь он снова вдохновитель и вожак. То и дело заходит в дом к князю, расхаживает среди охотников, кричит, распоряжается, науськивает. Глаза так и сверкают, тщедушная фигура вертка и подтянута. Глядя на него, каждый убеждается, что дело затеяно не на шутку. Сегодня должно произойти нечто такое, после чего можно будет спокойно спать и работать.

Все исподтишка поглядывают в ту сторону, где на пригорке, за мягкими снежными буграми, виднеется таинственный, молчаливый лес. Оттуда никому не уйти. По всем малым и большим дорогам с самого утра шныряют усиленные патрули. Поймать остальных — не так важно… А вот Мартыня Робежниека надо бы схватить. Иначе никому не будет житья. Ведь не у каждого из них по два револьвера в кармане, как у барона, который едва сумел отбиться, выпустив шестнадцать пуль подряд. Кое-кого воодушевляет и подбадривает бесконечно повторяемый рассказ о храбрости барона.

По дороге все движутся гурьбой, болтая и посмеиваясь. Но на опушке внезапно умолкают и пугливо всматриваются в чащу. На снегу видны вмятины расплывшихся в оттепель следов. Трудно сказать, давно или совсем недавно проходили здесь люди. Неприятно, что матросы отделяются и разбиваются на группы. Они займут перекрестки и просеки. А крестьяне будут загонщиками. Ну прямо как при охоте на зайцев и косуль…

Они рассыпаются цепью и углубляются в лес, хмурые и молчаливые, силясь припомнить все инструкции и указания, представить себе воочию встречу с лесными братьями.

Пройдя несколько кварталов и сойдясь на просеке, чтобы перевести дыхание от усталости и волнения, узнают, что кто-то уже кое-что заметил или услышал. Но вскоре убеждаются в самообмане: попросту дает себя знать волнение в крови, нервное возбуждение.

Доносятся выстрелы. Матросы, которым не терпится, палят по какому-нибудь бедняге беляку, отчаянно петляющему меж деревьев.

Еще не добрались до середины леса, а загонщиков уже разбирает усталость. И организаторы облавы и сами загонщики понимают, что вряд ли доведется встретить кого-нибудь поблизости от имения. Но вот начались болотистые леса, с зарослями липы и орешника, с незамерзающими трясинами. Тут где-то «их» прибежище. Барон подбадривает охотников и еще раз напоминает им тщательно продуманные инструкции. Потом сам первый устремляется в чащу леса.

Вначале он еще видит загонщиков то справа, то слева. Те, должно быть, нарочно держатся близко друг к другу. «Бабы!» — кричит он на них. Тогда они отстают. Только останавливаясь да прислушиваясь, можно уловить звук шагов и услышать, как они тихонько перекликаются.

«Бабы! Трусливые! Разве так кого-нибудь поймаешь!»

Матросы тоже хороши со своей дурацкой стрельбой. Где-то тут должны быть лесные братья. Хотя бы одного поймать. Заставить его ползать перед ним на коленях. Стоит барону вспомнить недавнее происшествие, кровь вскипает и руки тверже сжимают винтовку. Поймать — во что бы то ни стало. Хотя бы пришлось трижды прочесать лес и целую неделю подряд гнать на облаву всю волость… Этот бандит должен почувствовать, что значит оскорбить и унизить дворянина.

В руках у барона солдатская винтовка. В карманах два револьвера. Он один справится с тремя. Только бы увидеть кого-нибудь, притаившегося в кустах, целящегося в него. О, у него не дрогнет рука. Он не промахнется — нет. Издевательства и унижения, которые пришлось претерпеть его классу от бунтовщиков, бандитов, направят пули в цель. Одну, другую, третью… Мысленно он уже стреляет… Палец безостановочно нажимает курок. Стальная сила в пальцах и мускулах. Вот он стреляет до тех пор, пока остаются лишь окровавленные лохмотья… А потом добивает прикладом. Его никто не удержит… В мускулах стальная сила…

Бежит, запыхавшись, вспотев, шапка сползла на затылок. Раздвигаемые ветви кустов хлещут его по лицу. Сухие еловые сучья цепляются за одежду и рвут ее. Где-то справа один из охотников снова приблизился к нему. Злобно огрызнувшись, барон еще быстрее бежит вперед. Ноги проваливаются сквозь рыхлый снег и вязнут в болоте.

Впереди, неподалеку, раздается выстрел. Просека. Ну и дуралеи, палят по зайцам. Барон в бешенстве кусает губы. «Скоты…»

Бегущий справа, видимо, совсем близко. Слышно его дыхание и тяжелый топот ног. А за ним, наверное, пустота, и какой-нибудь лесной брат без риска может проскочить незамеченным и удрать назад. Проклятый народ! «Бабы и трусы…»

Барон на бегу поворачивает голову. Кто-то движется совсем рядом с ним. А впереди снова треск выстрела. «Скоты…» Винтовка в его руках дергается от возбуждения. Пришли бы в другое время и стреляли сколько влезет. А так разве поймаешь кого-нибудь? Как же… От злости у барона даже слезы проступают на глазах: спугнут, и не увидишь никого.

Вдруг он отдергивает занесенную ногу и застывает на месте, слегка подавшись вперед, прижимая к себе винтовку. Его как будто окликнули? Может быть, он услышал подозрительный шорох или внезапное предчувствие остановило его? Тот, кто держался справа, тоже остановился. Отчетливо слышно его тяжелое дыхание…

Барон инстинктивно поворачивает голову и замирает. В десяти шагах… Искаженное лицо и те же жуткие глаза… Но ведь так случилось не здесь, не в лесу… Сидел на камне у часовни, а между ним и тем человеком свивала белые вихри метель…

…Не может издать ни звука. Всего лишь один миг… И пока медленно, как ему кажется, ужасно медленно… поднимается ствол винтовки, глаза барона неестественно расширяются, готовые выскочить из орбит. Ужасающе отчетливо видит он черную дырочку на конце ствола и не может оторвать от нее глаз. Одно-единственное, неизмеримо долгое мгновение только черное отверстие мелькает в глазу.

Звук выстрела он еще слышит.

И больше ничего. Лежит ничком на мягком снегу с двумя револьверами в кармане, цепко сжав винтовку. Голова с реденькими волосами уткнулась в покрытую снегом кочку. Шапка откатилась в сторону.

Майя возвращается из школы домой около двух часов дня. Погода пасмурная, сырая, ветреная. Ей кажется, что начинает уже смеркаться. Лес стоит сурово мрачный. Даже страшновато. Девочка быстро шагает по криво разъезженным колеям дороги и прикидывает, далеко ли еще. Лес сегодня какой-то необычайно густой. И так пустынно, тихо в нем. Даже сойки не услышишь нигде, и ни одна белка не перебежит дорогу.

Лаптишки истрепались и намокли. Но ей не холодно — она привыкла, хотя сырость такая противная. Майя хмурится и сердится на Индрика. Медведь этакий! Что ему! Сидит себе в теплой комнате. Лень даже навстречу выйти. Ее маленькое сердечко грызет досада. Единственное утешение — думать, как она ему отплатит. Будет мучить весь вечер, да еще и завтра чуточку… Пусть почувствует, медведь этакий!

Так, сердясь и досадуя, она забывает о страхе. И шагает бодро, наклонив голову, перекинув через плечо торбочку с остатками хлеба и узелок с книгами. Тщательно все обдумывает: целый вечер не будет разговаривать с ним и ничего, совсем ничего ему не расскажет! Только язык покажет… Пусть знает… В гневе она забывает, что не мог же Индрик догадаться, что сегодня в школе у них двое заболели какой-то странной болезнью и поэтому всех отпустили домой до понедельника.

Дорога круто сворачивает от болота и идет через поросший березой бугорок. Дальше — узкий овражек с ручейком и рухнувшим мостиком. А там стоит только взобраться на холмик, и видны уже поля Крии. Летом, сквозь густую листву орешника, ничего не разглядишь, зато зимой все на виду… Стоит дойти до того кривого вяза, и уже угол гумна виден… Выйдет Индрик во двор или нет? Пусть лучше не выходит, все равно она с ним разговаривать не будет. Весь вечер, а может быть, и завтра чуточку…

В отдалении слышны перекликающиеся голоса. Майя вспоминает, что недавно слышала, будто стреляли. Но и это ее не занимает; есть дела поважнее, о которых следует подумать. В лесу часто постреливают. Раньше, когда еще была свобода, стреляли по целым дням.

Вот она уже на холмике. А вот и кривой вяз: теперь даже угол гумна виден. Легкий туман стелется над полями… Останавливается за крайними елями и оглядывает двор. Никого. Выйдет он тебе, как же. Что ему… сидит себе в теплой комнате. А она должна шлепать мокрыми ногами… Ну, погоди же…

Надув губы, сердитая, выходит она на поляну и пускается почти бегом. А то небось еще выползет… Не хочет она этого. Не нужно… Вприпрыжку бежит к дому. И вдруг останавливается. Сзади кто-то кричит по-русски, и слышен топот ног. Оглянувшись, видит трех мужчин в черных шинелях, с развевающимися лентами на фуражках. Как привидения, выплывают они из тумана и мчатся прямо к ней. Один кричит и машет рукой. Двое целятся из винтовок.

Сердце ее леденеет, и, громко вскрикнув, она пускается бежать во всю прыть. Откуда ей знать, что матросы решили, будто она спешит домой сообщить о грозящей опасности. Она ни о чем не думает, ничего не соображает. Торбочка остается лежать там, где упала, когда ее вспугнули. Майя бежит, не останавливаясь, не оглядываясь, — все быстрей и быстрей. И все ближе слышит за собой погоню. Исступленно, без умолку визжит она в смертельном страхе. Крик ее становится все пронзительней и резче. Он напоминает отчаянный свист малиновки, когда мальчишки подбираются к ее гнезду.

В усадьбе слышат и узнают ее голос. Старая Ильза и Вилнис вскакивают и бросаются к двери. Индрик ничего не слышал. Но он инстинктом улавливает все гораздо острее, чем другие слухом. Опережая стариков, парень выбегает из комнаты.

Вмиг распахивается наружная дверь. Майя вваливается через порог в кухню. Лицо ее искажено страхом, побелело, как платочек на голове. Глаза выпучены, рот перекошен от ужаса. Даже в комнате она не перестает визжать, звук становится все тоньше и тоньше…

Кажется, кричать ей уже нечем, и голос доносится не из горла, а откуда-то из самого нутра. Вот-вот оборвется дыхание и девочка свалится на пол в истерике…

Индрик не раздумывает о том, что будет с Майей. Ему достаточно одного брошенного на нее взгляда. По лицу пробегает синеватая тень. На висках вздуваются жилы, безумным гневом загораются глаза. Тяжелый топор мелькает в его руках. С диким хрипом кидается он из дома и сталкивается с тремя матросами. Не в состоянии раздумывать, он, высоко подняв обе руки, замахивается. Ради Майи пусть рушится хоть весь мир.

Но окованный железом приклад винтовки угождает ему прямо в висок. Топор выскальзывает и падает за спиной. Руки, точно сломанные, опускаются вниз. Колени подкашиваются, и все тело валится к стене дома.

Сперва затылок ударяется о стену. А когда лицо при падении поднимается кверху, на него обрушивается другой окованный железом приклад. Свернувшееся колесом тело, с бесформенной маской вместо лица, конвульсивно вздрагивая, валится в снег у стены.

Подниек с Зетыней вышли на пригорок за клетью и, прислушиваясь, глядят в сторону леса. Еще в комнате они слышали два выстрела, теперь раздается еще один.

— Слышишь? — восклицает Зетыня, и глаза ее загораются.

Подниек, замызганный, со свалявшейся бородой, апатично пожимает плечами.

— Пуляют! А какой толк?

— Болван! — Зетыня, кажется, загрызла бы его взглядом. — Там зря стрелять не станут. Коли палят, стало быть, есть в кого. Убьют или подстрелят. Словом, сегодня разорят их гнезда. Люди хоть по ночам будут спать спокойно.

Подниек мрачно глядит в сторону леса.

— Ни черта не убьют… Не такие они дураки, чтоб лежать и ждать, пока их обложат, как зайцев. Они знают лес получше нас с тобой. По всей волости целую неделю трещат об этом. Думаешь, они не знают? Всё знают. Разве некому сообщить им?

— А почему находятся такие? — Зетыня вскипает. — Сам-то ты что делаешь? Для чего ты поставлен волостным старшиной? Дали тебе власть в руки. Можешь любого в каталажку упрятать, чтоб он света белого невзвидел! Чтоб почувствовал наконец, что такое власть и как ее надобно бояться. А ты со своей робостью да жалостливостью. Баба ты, а не старшина. До тех пор будешь жалеть, пока самого не поймают. Убьют, как собаку, — дождешься.

Глубоко засунув руки в карманы шубы, Подниек бессмысленно уставился в снег.

— Все равно… Так или этак — скорей бы конец. Надоело до смерти…

С досады Зетыня и сердиться на него не в состоянии.

— Идиот… — На глазах у нее слезы. — Черт меня дернул выйти за такого. Чем такой муж, лучше никакого не надо. А еще называется мужчиной. Волостной старшина! Тебе бы первому идти туда, где очищают леса от разбойников. А он! Дома… За печкой… За юбку жены держится… Уж лучше пошел бы и совсем отказался…

— Да разве я не отказывался… Ведь не отпускают… Но теперь хватит. Возьму и выпью какого-нибудь зелья. Дам окружному лекарю четвертную… Завтра же поеду в Ригу.

— Так у тебя эти четвертные и валяются… Слышь, будто опять стреляют?

— Пускай себе… Знать ничего не хочу.

— Хоть бы этого Мартыня Робежниека поймали… Уж его одного бы, если никого больше не могут.

В лице ее, в стиснутых под шалью кулаках, во всей фигуре столько ненависти и безудержной злобы, что Подниеку противно на нее смотреть.

— Чем, скажи, Мартынь тебе так досадил, — раздраженно произносит он и сплевывает. — О чем бы ни заговорили, все Мартынь на языке.

— А он только мне досадил? Тебе нет? По чьей милости над тобой издеваются и насмехаются, как над дураком, над мальчишкой? Кто тут мутил всех и бандами верховодит? Ты еще смеешь говорить: «Мартынь на языке!..» И это волостной старшина!.. Мужчина!..

Передразнивая его, она тоже сплевывает и злыми глазами сверлит мужа. Подниеку противно и говорить даже неохота. Поворачивается и уходит в дом.

Когда Зетыня возвращается, он лежит на кровати и думает… Смотрит на некрасивое, расплывшееся лицо жены и продолжает думать давно начатую, неразрешимую думу.

Почему она так ненавидит Мартыня? Пусть не морочит голову, будто ненавидит его из-за недавно нанесенных им обид и издевательств. Сам ведь он то же пережил, и гораздо больше, чем она. Все безумия страшного времени разразились над его головой. Он и волновался, и злился, и отбивался, как мог. Всегда он где-то внутри сознавал, что у этих безумцев есть своя справедливость и доля правды. Он-то ведь знал, что беспорядки начались до Мартыня, а с его появлением не стало хуже. Бывали минуты, когда он мог протянуть Мартыню руку и сказать: «Товарищ… Товарищ…» Дальше думать он не может. Странное доброе чувство охватывает его теплой волной. Слезы навертываются на глаза. Так не в первый раз. Время от времени находит на него такое, и тогда он особенно ясно осознает фальшь, связанную с его должностью и положением. Отсюда нерешительность, неуверенность, уклончивость, которые бесят Зетыню. Почему она так ненавидит его?

Зетыня, видимо, смекнула, о чем он думает. Сидя за столиком у окна, подперев голову руками, она смотрит на мужа злыми глазами. А ведь это те же глаза, что прежде глядели на него с такой теплотой и доверчивостью…

— Ты что думаешь — может, кто другой посылает нам письма с угрозами? Почерк чужой, а башка его. Я слог знаю.

«Да, она хорошо знает!.. И почерк и слог…» Подниек ерзает на кровати.

И снова мелькает мысль, что ненависть Зетыни к Мартыню как-то связана с давнишней их близостью. Нередко он мучительно об этом думает… А ключ к разгадке, видно, где-то совсем рядом. Где же все-таки причина ее ненависти к Мартыню и того нескрываемого отвращения к нему, которое Подниек ощущает с каждым днем все явственней, как ее гнилостное дыхание. Но голова Подниека слишком отупела и мысль не в состоянии углубиться, перешагнуть через какую-то невидимую, но ощущаемую грань. Всякий раз, дойдя до нее, он погружается в привычную апатию, в безвольную пустоту, когда не нужно ни о чем больше думать. Теперь он инстинктивно стремится к такому состоянию. Постепенно оно становится для него неодолимой, постоянной потребностью.

— Хоть бы поймали его одного… — томится Зетыня. — Пусть ответит за все свои дела…

«А ты за свои?» — думает Подниек. И тут вспоминает все по порядку, как она вела себя и как жила в последнее время. Не слепой же он был, знает… Только духу не хватало сказать ей что-нибудь или запретить. И решимости не было, чтобы вмешаться и пресечь… Что у него осталось общего с этой женщиной? Жена… Его жена… Подниек снова ерзает на постели.

— Чего ты молчишь? Уснул, что ли?

И это тот самый голос, который прежде казался ему птичьим щебетаньем…

Зетыня поднимается, подходит к нему, наклоняется, заглядывает в глаза. Своими вечно злобными, полупотухшими глазами… А прежде они сверкали, как голубые камешки на дне ручья…

На мгновение взгляды их встречаются и тут же расходятся.

Опротивели. До смерти опротивели они друг другу…

Как приятно, когда к ним заходит посторонний человек. Только тогда появляются в доме жизнь, тепло.

На сей раз в дверь протискивается Скалдер. Никогда еще не приходил он с добрым намерением. Хорошо, что хоть он… Подниек садится на кровати. Зетыня идет навстречу гостю. Волостной старшина — и дома… Скалдер качает головой, укоризненно глядя на Подниека. Но, кажется, ему на этот раз не до распрей. У самого какая-то тяжесть лежит на сердце. Садится там, где только что сидела Зетыня, и так же подпирает голову руками.

Зетыня тут же подсаживается к нему.

— Ну, что слышно сегодня? Поймали уже кого-нибудь?

Скалдер грозно машет рукой.

— Глухих да слепых еще можно так поймать. А у тех глаза волчьи и уши заячьи. Да и бабы целую неделю кудахтали по всей волости об этой облаве. Надо было каждый кустик, каждую ложбинку обшарить. А что получается? Они постреливают, точно по тетеревам. Коли так, незачем было дурачиться.

— Может, хоть припугнут. А те увидят, что их гонят, возьмут да и уйдут отсюда.

— Из лесу уйдут — это верно. Того и гляди, еще этой ночью пойдут по усадьбам, да и пожалуют к вам в гости.

— Вы с ума сошли, Скалдер! — Зетыня вздрагивает так, будто кто-то уже хватает ее за горло. — Что вы к ночи говорите такие вещи?

Скалдер тяжело вздыхает.

— Не от хорошей жизни говорю. Вчера опять письмо получил… Тысяча рублей или пуля. За то, видите ли, что я будто бы путаюсь с начальством и организую банду против лесных братьев. Банды — это значит группы самозащиты. Да что я могу организовать или не организовать? Я не волостной старшина, и не мое дело распоряжаться.

Подниек сидя выпрямляется.

— Эх, если бы все так же мало вмешивались, как волостной старшина…

— Во всем у вас старшина виноват, — спешит Зетыня на помощь мужу.

Но у Скалдера на уме только своя беда.

— Весь день места себе не нахожу. Выйдешь на двор, так и кажется, что кто-то уже подсматривает из-за угла. В комнате сидишь и прислушиваешься, не откроется ли дверь… Какой-нибудь шорох — и уже думаешь: идут… Прямо бабой становишься, тряпкой.

Его слова, произнесенные взволнованным шепотом, действуют убийственно. Ведь Подниек с Зетыней сами переживают то же самое каждый день.

Подниек откидывается на кровать. Зетыня пугливо поглядывает на дверь.

— Что у вас за манера рассказывать страшное, — сердито одергивает она гостя.

Но Скалдер не унимается:

— И чего они ко мне цепляются. Никого я не выдал! Ни на кого не показывал в суде. Руки мои чисты, и совесть тоже. А если у меня добра больше, чем у других, то оно не награблено и не наворовано. И с неба не свалилось. Все своими руками добыто. Чем же я тут виноват? Уничтожьте сперва капиталистический строй, устройте коммуны, или как их там… Разве я против? Пожалуйста! Я когда-нибудь от работы отказывался? Пожалуйста! Но так, из-за угла — человека, который не знает за собой никакой вины… Это террор и мерзость. Пусть мне укажут, в какой программе так сказано. И я беспрекословно. Пожалуйста! Мне не жаль. Но так…

— Я вот что думаю… — начинает Зетыня, сама себя подбадривая. — Кого-нибудь, да поймают. Хотя бы одного…

Скалдер машет рукой.

— Никого. Ясное дело. Стреляют в пустоту…Те все ушли оттуда. Есть люди, которые видели.

— Что вы говорите! — охает потрясенная этим Зетыня.

Где-то в доме отворяется дверь. Все трое вздрагивают и начинают прислушиваться. Скалдер осторожно выглядывает в окно. Кажется, кто-то вошел на батрацкую половину.

— Пасторский кучер видел сегодня после обеда на дороге между усадьбами Гайлена и Зиле троих! Двое — так себе, а третий приземистый, толстый. И полы пальто, словно крылья у ястреба, волочатся по земле… Я места себе не нахожу. Вот и пришел к вам. Заходил в школу к учителю, дома не застал. К Мейеру заходил — хозяйка опять слегла. Писарь на облаву пошел. Мимоходом к вам заглянул. Как-то среди людей спокойнее.

Подниек того же мнения. Но настроение Зетыни резко меняется. Ей начинает казаться, что Скалдер занес к ним свою беду и она теперь обрушится на них.

— Да, уж нашли надежное место. Крепость, как же. Мы вас, конечно, спасем! Как же! — Она кивает на мужа. — Я ему твержу… Всегда твержу. Да разве втолкуешь. Ленится револьвер себе достать.

— Ну, ты… со своим револьвером… — хмуро огрызается Подниек. — Носи сама, если такая храбрая.

— Была бы я мужчиной! — горячо восклицает Зетыня. Ей и в самом деле кажется, что все беды в их доме оттого, что она не мужчина. Будь она мужчиной, она сделала бы так, чтобы не надо было никого бояться. И Мартыня Робежниека тоже… — Что же, вы вздумали у нас убежища искать? Мы сами живем точно в волчьей яме… Я вам вот что скажу. Знаете, что я придумала?.. — Она наклоняется к нему и шепчет на ухо, будто кто-нибудь может подслушать: — Как только кого-нибудь заметим… У нас есть лестница из кухни на чердак. Туда годами всякий хлам сваливали. И дедушкин гроб там. В прошлом году, как слег он на батрацкой половине, так и по сей день ожидаем, что вот-вот преставится. Да все никак не дождемся. Старики нынче как кремень. Ест лучше здорового, а приходится на руках поворачивать. Такого мучения и врагу не пожелаю. Грудь болит от такой тяжести. Не женское это дело…

Увлекшись рассказом о новой напасти, она забывает закончить начатое. Но Скалдер слушает рассеянно и качает головой:

— Вам-то что. Вам ничего…

— Только вы, значит!.. Вы один несчастненький. Смешно. У вас деньги, тысячью рублями вы можете откупиться. Но вам и их жалко. Копейку жалеете. А нам уже третий раз пишут: смерть, и все тут… За то, и за это, и еще за что-то. Боже ты мой, и за какие такие грехи! Против Гайлена показывали… Показывай не показывай, когда он сам как шальной…

— Ну, этого вам не следовало бы делать, что правда, то правда. А я-то чем провинился? — Скалдер вдруг приник к окну. — Кажется, кто-то сюда идет… А… — Он нагибается ближе к стеклу и облегченно вздыхает. — Женщина… никак Анна Штейнберг…

— Эту еще зачем нелегкая носит?.. — Зетыня делает неприступное лицо.

Анна Штейнберг входит подавленная и тихая.

— Чего тебе надо? — резко спрашивает Зетыня. В одно мгновение она совершенно меняется. Так и кажется, что она делает над собой усилие, чтоб не выпятить по-солдатски грудь и не подбочениться. А увидав ненавистную женщину, согбенную горем, она вмиг забывает про собственные беды.

Анна обращается к Подниеку:

— Я к вам, господин волостной старшина… Вчера барон арестовал Альму Витол и увез к себе в имение.

— Она не из таких, которых приходится арестовывать, чтобы увезти, — смеется Зетыня. — Небось сама убежала. Мы-то знаем. Нам-то не рассказывай.

— Что я могу сделать? — бормочет Подниек.

— А я хотела попросить вас сходить к князю и поговорить. Если есть основания, если ее в чем-то обвиняют, пусть сажают в тюрьму. Какое дело до нее барону? Каким законом это дозволено?

— Законы вам нужны! — восклицает Скалдер.

— Лучше и не проси! — снова вмешивается Зетыня. — Он ничего не может сделать и никуда не пойдет.

— Я вас очень прошу, господин Подниек.

Подниек почесывает за ухом.

— Я бы рад… Да разве меня послушают? Еще подумают, что я за бунтовщиков заступаюсь.

— Нечего тебе обещать, я все равно никуда тебя не пущу. И говорить не стоит. Как что-нибудь случится, все знают, где волостной старшина. А так — только пулю сулят. Старшина, мол, с начальством заодно, старшина предатель и невесть кто. Ну и ступай себе к лесным братьям, они ваши спасители. Иди к Мартыню Робежниеку, он же у вас самый главный.

— Иногда прямо поражаешься бесстыдству этих людей, — рассуждает Скалдер в святом негодовании. — То они тебе револьвер суют под нос, а то иди и выручай их. Ты, Подниек, был бы последний дурак, если б вздумал что-нибудь сделать для этой потаскушки.

— Что заслужила, то и получит, — злорадствует Зетыня. — Эх, взять бы всех, кто тут шляется, да и задать сотни по две. Тогда б перестали якшаться с этими жуликами!

— Так вы, Подниек, не хотите ничем помочь?

— Не хочу… — ворчит он с досадой. — Разве я говорю — нет… Но что я могу… разве смею я вмешиваться…

Постояв немного с поникшей головой, Анна поворачивается и уходит так же тихо, как пришла.

— Вишь как теперь плетется, — ликует Зетыня, глядя ей вслед в окно. — Будто водой окатили… Всех бы их этак. Милашки лесных братьев. Не понимаю, как ей позволяют таскаться повсюду и народ бунтовать.

— Нет, сколько нахальства у людей! — продолжает Скалдер. — Я тебе говорю, Подниек: ты чересчур мягок. Будь я на твоем месте — очистил бы леса и волость.

— Ну и очищай, я же не запрещаю. Бери мою должность хоть сегодня. Думаешь, много радости у меня…

— Что вы, милые! — причитает Зетыня. — Какой от него толк? Баба он, а не старшина. Крюком надо тащить, кочергой подталкивать. Одно название — волостной старшина. А не подзуживай я его всякий раз — иди, мол, или же делай то и делай это…

— Чего вы хотите от меня! — внезапно кричит Подниек в неожиданной ярости, ударяя кулаком по ребру кровати. — Насели, как черти. Спасения нет. Эх, пришли бы хоть скорей эти лесные братья. Так и этак мне впору в петлю лезть.

— Иди вешайся! — кричит Зетыня. — Толку от тебя все равно не будет.

Короткое мгновение глядят они друг на друга. И такая у обоих в глазах ненависть, такое отвращение, что словами не передашь. И оба думают об одном и том же: как же теперь оставаться вместе… Как жить дальше…

Они даже не замечают, что Скалдер поглядывает в окно и глаза его вдруг неестественно расширяются. На лице выступают красные пятна, и пальцы судорожно сплетаются. Еще миг — и он, вскочив, бросается к двери. Когда Подниеки оглядываются, дверь уже захлопнулась и в комнате жуткая тишина.

За дверью Скалдер пускается бегом. Ноги точно свинцом налитые. Ему кажется, что он еле шевелится. А перед глазами только что увиденное в окне… Двое так себе… а у третьего полы пальто волочатся по земле, будто крылья ястреба…

Он захлопывает за собой кухонную дверь и бежит по лестнице наверх. Ничего не видит, ни гроба, ни разного хлама — решительно ничего. Залезает в какой-то темный угол. Ложится на живот. Натягивает на себя какую-то тряпку или мешок. Лицо зарывает в песок и кострику, даже силится не дышать. Сердце стучит так громко, точно кто-то бьет костлявым пальцем по гладкой доске. Они не видали, не заметили его, — пытается убедить себя. Вероятно, не пойдут сюда и не станут искать. Найдут хозяев — и хватит. Те — настоящие виновники… У него хватило выдержки не закричать, чтобы и они не вздумали прибежать сюда прятаться. Тогда бы всем конец. И ему… А что такое те двое, даже вся волость… весь мир по сравнению с его жизнью…

Лежит долго, долго… Ему кажется, что никогда за всю свою жизнь он не лежал так долго. Задыхается. Все суставы отекли и онемели. В ушах нестерпимый шум вьюги. Он прислушивается и улавливает жуткий, загадочный грохот. Не внизу ли это? Не открывается ли дверь в конце лестницы и не раздаются ли шаги по ней уже совсем близко? Он еле сдерживает крик отчаяния. Но нет — это стучит его сердце.

Теперь он отчетливо различает шум внизу. Жуткий, нечеловеческий крик… И сразу после этого выстрел… Не звонко, а гулко, будто молотком вбивают в дерево гвоздь. Четыре выстрела… А немного погодя еще два, один за другим.

Скалдер не слышит уже ни стука сердца, ни вьюги в ушах. Даже жизнь свою не ощущает. Так и кажется, что выстрелы эти задели его и нет его больше на свете. Он потерял чувство времени, исчез страх. Лежит, потому что иначе нельзя, потому что так суждено. Будут ли еще стрелять — ему безразлично. Страшнее ничего быть не может.

Когда Скалдер уже в темноте спускается с чердака, в доме кто-то взволнованно бегает взад и вперед по хозяйской половине. На дворе стоят сани, а вокруг них возятся двое мужчин. Никто его не замечает, и ему все безразлично.

Хватаясь за стены, за все, что попадается под руку, он тащится прочь. Шапки на нем нет. Мокрые волосы прилипли к голове. Шуба вся в кострике и песке. Ноги подкашиваются, словно парализованные. Иногда он делает такой широкий шаг, что с места не сдвинуться, и приходится силой тащить ногу назад. А то вдруг один сапог цепляется за другой, и он только инстинктивно сохраняет равновесие.

Неизвестно, зачем он бредет по сугробам вдоль забора, когда рядом наезженная дорога. Тупо глядит куда-то вперед, не замечая, что под ногами. Ничего он не видит. Вокруг странная, жуткая пустота.

В ложбине из-под снега торчит черный сгнивший столб. Наклоняется и грудью ложится на него…

На западе, как раз там, где зашло солнце, облака стоят высоко. Над верхушками деревьев протянулась темно-красная полоса.

Две вороны кружат над усадьбой Подниека, опускаются все ниже, точно плавают в зареве над лесом. Справа к ним присоединяется третья. Теперь плывут все три, то тесной кучей, то вытянувшись в ряд, то образуя треугольник. В стороне заката постепенно стихает тяжкий шелест крыльев.

Тишина. Даже собак не слышно. Но когда стемнеет и в окнах зажгутся огни, псы выбегут на дороги, на пригорки, обнюхают протоптанные нынче следы и протяжно завоют. Еще один кровавый день ярким пламенем опустится над лесом и потонет в темноте. Собаки и вороны — трубадуры нынешних дней.

Одни — внизу, по следам ушедших с окровавленными руками. А те — наверху ловят последний вздох из груди умирающих.

День за днем — долго ли еще… Земля и небо уже вдоволь насмотрелись на растоптанные, уничтоженные человеческие жизни. Тает снег от горячей дымящейся крови. А там, где небо приоткрывает краешек своего покрывала, пламенеет в дыму багрянец… Зазеленеет ли еще когда-либо долина, засветятся ли в вышине звезды тепло и мирно?..

Человек! Что делаешь ты со своей землей и небесами!

19

По-прежнему дует северный ветер. Но мартовское солнце все настойчивее поворачивает его на запад. По ночам ветер снова возвращается на прежнюю стезю и воет с такой силой, будто все еще стоит глубокая зима. Или вдруг нагонит снеговую тучу, чтобы похоронить оставленные солнцем следы. А утром выглянет солнце, без устали разгоняет оно назойливые тучи и вновь расточает тепло повсюду, куда доберется. Поворачивает ветер на запад, чтобы он разъедал снег там, куда солнышку самому еще не добраться.

Снег тускло-голубой. Пригорки уже высунули наружу свои черные спины. Склоны южной стороны похожи на старых бобылок — сплошь в белых и черных заплатах. Надо льдом в канавах и ручьях сверкает проступившая вода.

Болотные луга на равнинах тоже сплошь в плешинах. Местами снег совсем стаял, — с каждым днем все ширятся зеленовато-блеклые пятна мха среди оседающих снежных прогалин. Трясины уже вскрылись. Здесь теперь столько воды, что через топкие места ни перейти, ни перескочить. Даже на кочках снег весь пропитан водой. Проложить тут свой путь взбредет на ум разве только загнанному зверю или сумасшедшему…

И все же находятся такие.

На так называемом Большом болоте, где до синеющего по краям ближайшего леса не менее трех верст, на среднем из трех поросших деревьями островков тесной кучкой сидят люди. Серп молодого месяца, ныряя меж рваных прозрачных облаков, бросает сквозь замшелые ели скользящие светлые блики. Крохотная полянка то всплывает в тусклом свете, то снова тонет в тени деревьев.

— Мартыня все нет, — сокрушается Рудмиесис, сын усадьбовладельца из-под Лиепаи. — Не попался бы. Пятьсот рублей — деньги. Кому они в наше время не пригодятся?

Он покачивается на искривленной, склоненной к земле березке и пытается разглядеть лица Зиле и Толстяка. Те сидят рядом спиной к луне на погруженной в снег коряге, и при лунном свете их склоненные головы совсем сливаются с тенью.

Рудмиесису отвечает бывший шорник имения Янсон. Он стоит, прислонившись к ели, засунув руки в карманы пальто и втянув шею в воротник, поднятый выше ушей. Простуда и кашель, мучивший всю зиму, совсем отняли у него голос. Его беззвучный шепот могут понять лишь те, кто все время был с ним вместе и привык.

— Этого не поймают. У него ноги крепче, чем у нас четверых, вместе взятых. И грудь крепкая. Десять верст пробежит, не задохнется. Здоровущие легкие у этого хозяйского сынка.

И как бы в ответ на эту шутку раздается свистящий, глухой кашель, словно из-под толстого одеяла. К нему все привыкли, никого он больше не смущает. Это чахоточный учитель Калнберз, который сидит в сторонке на куче наломанных еловых ветвей, уронив голову на колени.

Луна исчезает за плотным черным полотнищем тучи, и островок на миг погружается в непроглядную тьму.

— Не найдется ли немного табаку? — просит Рудмиесис.

Кто-то протягивает ему на ладони щепотку, не поймешь — Толстяк или Зиле. Беря табак, он пытается нащупать руку. У Толстяка на указательном пальце кольцо, по нему можно узнать.

— Тьфу! — Дающий с досадой сплевывает и отдергивает руку. — Бери, когда дают.

Рудмиесис садится на корточки и накрывает голову полами пальто. Для того, чтобы со стороны не заметили огня. Раза три-четыре чиркает спичкой. Охает и кряхтит, пока наконец-то раскурит трубку.

— Черт… Насмердил на весь свет… — ворчит Калнберз. — Поискал бы лучше кусочек хлеба.

— А ты подожди, наставник. Вот Мартынь принесет бисквиты и бутылку красного вина. — Рудмиесис, посмеявшись над собственной шуткой, быстро умолкает, так как никто его не поддерживает.

Калнберз вскидывает голову и бросает в его сторону злобный взгляд. Антагонизм, существовавший между ними с самого начала, за последние дни превратился в острую, непримиримую вражду. Они словом не могут перекинуться спокойно, не могут по-человечески взглянуть один на другого.

Все угрюмо молчат, уйдя в себя, замерзшие, голодные. Ветер, кажется, крепчает. К утру можно ожидать дождя. Луна становится красной и все чаще прячется за клочья облаков.

— Я думаю… — слышится шепот Янсона. — Я думаю, у нас мог быть сегодня ужин. Каравай хлеба и кусок ветчины всегда можно раздобыть в Подниеках. Но у нас ведь принципы. Мы не берем. Раз принципы, значит, есть не нужно. Тогда и без пищи тепло и всего хватает.

Толстяк делает нетерпеливое движение, но ничего не говорит, только плотнее запахивает пальто на коленях. Осточертело спорить. Да и знает он, что его нарочно провоцируют. От северного ветра, стужи и голода страшная горечь накопилась в людях, как грязная влага в закупоренном сосуде. И теперь каждый старается вылить ее на голову другому. Обитатели островка — товарищи по несчастью — дошли до того, что опротивели друг другу. Простые деревенские люди, они с нескрываемой иронией относятся к интеллигентам и горожанам, которыми прежде восторгались, чьи слова принимали как евангелие. А те в свою очередь презирают людей, которыми все сильнее овладевают животные инстинкты и жестокий эгоизм.

Но и внутри каждой отдельной группы уже нет единодушия. Слишком долго их преследовали, слишком много перенесли они унижения и горя, чтобы рассчитывать еще на солидарность и взаимную поддержку. Чем может помочь затравленный охотниками зверь другому, такому же? И чем глубже засасывает их беда, тем откровеннее выпирает голый инстинкт, не желающий ничего знать, кроме велений чахнущего тела.

— Как же! — немного погодя вновь затевает спор Рудмиесис, совершенно не считаясь с тем, что каждый уже занят собственными мыслями. — Мы борцы за идею. Судьи и мстители во имя высшей правды. Единственной наградой служит нам сознание исполненного долга. Есть, пить и ходить в целых сапогах — буржуазный предрассудок. Устарелая привычка. Для нас вполне достаточно признательности революционного народа. Мы сыты сознанием того, что будущие поколения будут сыты…

Зиле до одури опротивели нескончаемые споры и взаимная грызня. Обмороженные пальцы левой ноги нарывают и ноют. И кажется, что также ноют от малейшего прикосновения расстроенные нервы. Он окончательно потерял самообладание и душевное равновесие.

Зиле не обращается прямо к Рудмиесису — особый способ побольше задеть и глубже ранить противника, — лишь слегка поворачивает голову к Толстяку:

— Давай завтра ночью пойдем на большак. Нынче хозяева возвращаются из Риги, продав лен и масло. У каждого в кармане сотни по две. Чем не деньги? И часы серебряные. И карманный нож. И фунта два махорки… А может, займемся лошадьми? Даугава замерзла — связь с литовскими евреями установить нетрудно. А насчет ягнят как? Теперь самое время. Хлевы взломать легко, собаки к весне крепко спят. За одну шкурку можно выручить копеек семьдесят пять.

— А ты уверен, что здесь кое-кто насчет ягнят уже не попытал счастья? — Толстяк сплевывает сквозь зубы. — Раз ты лесной брат — все тебе дозволено. Экспроприация остается экспроприацией. Овечий хлевок бобыля такой же фактор капиталистической системы, как и контора акционерного банка.

Калнберз встает, тяжело дыша.

— Когда вы наконец перестанете грызться… Вы не люди, а голодные крысы в подвале, готовые пожрать друг друга…

— Какой талант проповедника погибает! — острит Толстяк. Он достает из кармана табак и отрывает газетный клочок. — И какие поэтические сравнения! Фантазия его забирается в самые заоблачные сферы возвышенной этики. Ты мог бы прочесть нам проповедь о тяжких испытаниях и душевном покое, которого не в силах пошатнуть никакие бури и волны.

С невыразимым презрением учитель пожимает плечами и отворачивается.

Янсон дергает Рудмиесиса за рукав.

— У меня замерзли ноги. Идем прогуляемся.

Гуляют они обычно по твердо утоптанной в снегу стежке, между елями и кустарником, идущей вниз по склону до самой трясины, где бурая вода уже подступила к первым кустам крушины.

Янсон и Рудмиесис исчезают за елями. Немного потоптавшись и с трудом откашлявшись, Калнберз, сгорбившись, плетется за ними.

Толстяк посасывает папиросу, зажатую меж пальцев. Дым махорки остро щекочет Зиле ноздри.

— Не хочешь ли затянуться разок? Рекомендую. Становится как-то теплее. И в брюхе не так урчит, когда дыму наглотаешься.

— Я совсем потерял вкус. Ни вчера, ни сегодня крошки не съел. И не хочется. Только горечь какая-то да сухость во рту. Сердце будто молотком стучит в: ушах. У меня, кажется, тоже инфлюэнца. Как раз кстати — нечего сказать…

Противнее всего Толстяку жалобы на физическую боль. У самого на пятке гноится незаживающая рана — стер как-то. Он стыдится перевязывать, лечить ее; при ходьбе, стиснув зубы, силится не хромать.

— Инфлюэнца и еще черт знает что. Мы тут чахнем и таем, как снег на болоте. Добром это не кончится.

— А нет ли тут какого-нибудь сарая с сеном?

— Сарай не поможет, не в том дело. И пускай они охотятся сколько влезет. От таких охотников всегда можно удрать. Глупы они и трусливы. Но нам не уйти от самих себя. Вот что самое худшее. Мне кажется, скоро мы начнем грызться между собой, и боюсь, как бы в один прекрасный миг мы не вцепились зубами друг другу в глотку.

— К тому идет. Думаешь, ты меньше в этом виноват, чем другие?..

— Разве я говорю… Кто меньше, кто больше? Не в том суть. Беда, что мы уже не владеем собой. Болото, мороз, голод и инфлюэнца — теперь, властелины. А мы — сваленные в кучу листья, которым суждено сгнить. Что осталось общего между нами и для чего мы еще здесь торчим? На что надеемся? В чудеса мы не верим. И дойдем до того, — вот увидишь, — что перестреляем друг друга. Учитель прав, хотя я его терпеть не могу.

— Никого ты терпеть не можешь.

— Не выношу его сентиментальности и чахотку. Его тоскливые взгляды и лирическую декламацию. Коль скоро ты должен провалиться в преисподнюю, то и катись, показывая смерти кукиш.

— Тебе с твоей физической силой и темпераментом легко так рассуждать.

— Шорник надоел мне сипеньем и дуростью. А тот хозяйский сынок со своей Америкой и вечными жалобами на голод… А за твоего закадычного друга я и пятака не дам… — Он встает и подходит к Сниедзе, который лежит неподвижно, зарывшись в кучу еловых веток. Наклоняется, разглядывает, потом возвращается и садится на прежнее место. — Спит. Небось притворяется, что уснул. Не верю я… Не раз наблюдал. Он целыми днями лежит так, а глаза открыты. Будто волчонок выслеживает из-под еловых лап и прикидывает, в какую сторону лучше пуститься наутек. Ручаюсь, он подслушивает каждое наше слово. Я никому не говорил, но давно уже думаю. Не лучше было бы для всех нас… Понятно, взвешивать и сравнивать в таких случаях глупо. Все же я считаю, что мы шестеро, вместе взятые, стоим больше, нежели один такой подросток…

— Ты жесток и несправедлив к тому же. Ты анархист не только по убеждению, но и по натуре, по инстинктам. Еще вопрос — кто тут наиболее слаб и наиболее вреден. Нам самим не ответить…

Толстяк бросает окурок в снег и приминает его ногой.

— Декламация и мораль. Дух наставника витает над вами. Жизнь… ее ценность… добро и зло… Сии речи пригодны для кафедр и салонов. Здесь они звучат как издевка или бред размягченного мозга. Нас загнали на этот болотный островок, как скот на убой. По всем лесам рыщут банды охотников за нашими жизнями, чтобы продать их по объявленной цене. Тюрьмы, застенки, военно-полевые суды, каторга и виселица — вся эта гигантская машина вращается без устали, размалывая нас с костями и мозгами, со всеми нашими высшими идеями свободы и братства. Бросьте же наконец эту сентиментальность, философию и прочую ерунду…

Рудмиесис с Янсоном спускаются по склону. Мокрый снег скрипит под ногами. Влажный ветер со свистом клонит голые кусты. Болотная равнина расстилается вокруг, словно скованное льдом желтовато-синее зеркало озера.

— Отдавай мне четыре сотни… — сипит Янсон, тяжело ступая рядом с товарищем. — Ведь условились же: пополам.

Рудмиесис застегивает на шубе еще одну пуговицу.

— Да, мы условились: все пополам. И работу и деньги. Но ты остаешься на опушке, а мне одному приходится заходить в дом! Я думаю, это не одно и то же. Большая разница. Бывает, что деньги у них уже приготовлены и отдают их без разговоров, А может случиться, что донесли матросам и тебя встретят свинцовыми бобами. Небось и риск чего-то стоит.

Янсон останавливается. От усталости и злобы он совсем задыхается.

— Значит, ты один хочешь все?

— Я тебе прямо скажу: получай две сотни и больше не ворчи. Тебе и столько бы не следовало. Одной хватило бы за глаза. Но у меня доброе сердце. Скорее уж себя обижу, чем другого.

— Доброе сердце… — Янсон пробует рассмеяться, но слышен лишь прерывистый писк в горле. — Куда к черту ты собираешься деньги девать! Поди, уже тысяча набралась.

— Одиннадцатая сотня пошла… — Рудмиесис сворачивает со стежки к старому вязу, растущему на склоне, корни его торчат наружу почти до самого мха внизу. Порывшись там, он возвращается, жуя, и протягивает что-то Янсону. — На, закуси и ты. Кусок пирога с мясом. Вчера пекли, канальи. Чего им не жиреть. Буржуи проклятые! Сидят себе и обжираются по горло каждый день. Эх, вчера у меня было такое настроение: пустить бы им под крышу красного петуха, пусть тогда полакомятся. Поглядел бы ты… Ребятишки попрятались по углам и за шкафами. Бабы, что козы, таращат глаза. У старика зубы лязгают и бороденка трясется. «Эксплуататоры проклятые! — кричу я. — Предатели и кровопийцы! Я мог бы вас всех перестрелять, как собак. Мне комитет поручил. Но, так и быть, пощажу вас на свой риск. Гоните восемьсот — или я вас…» — и вожу пистолетом у хозяина под носом, а тот никак в карман штанов не попадет. Руки, как кисель, трясутся, когда он кошелек открывает. «Живей, говорю, мне некогда. Я ведь знаю, что у тебя денежки есть: на той неделе лен отвез в Ригу и ячмень перекупщику…» — Рудмиесис прислушивается, как Янсон, сопя, откусывает пирог большими кусками и глотает с жадностью смертельно голодного человека. Рудмиесис грозит ему кулаком: — Гляди, чтобы тем ни слова! Разболтаешь, пощады не жди. Я решил уйти отсюда — и мне безразлично, ты или другой кто.

— Что я, ребенок?.. — сипит Янсон, проглатывая последний кусок.

Рудмиесис смягчается:

— Тебя не брошу. Заберу с собой. Даугава замерзла, перейти мы можем в любое время. В Курземе я все просеки знаю. И знакомых больше чем надо. Только бы до Лиепаи добраться, а там и горя мало. В начале апреля прибывает первый пароход линии Лондон — Гамбург — Ревель. У меня среди команды друзья. Увезут, как господ. И через две недели мы будем в Америке. Тогда пускай их всех тут черт подерет. В Чикаго, Бостоне или Нью-Йорке — совсем другая жизнь. Мне тогда наплевать на Латвию… Так-то, дружище! — Воодушевленный собственным рассказом, он сильно хлопает друга по плечу.

Тот вздыхает.

— Тебе хорошо говорить. Ты одинокий — свободен, как птица. А у меня жена и трое детей.

— Не горюй, проживут и без тебя. Ты думаешь, там мало женщин. Этого добра всюду хватает! Выберешь себе самую богатую. В Америке ты свободный гражданин. Никто у тебя паспорта не спросит… Если ты и впрямь хочешь…

— Разве я говорю, что нет. Мне просто… так… Эх, черт подери! Только бы выбраться из этого пекла, к хлебу, к теплу…

— Тсс! — Рудмиесис толкает его. — Кто-то идет.

Калнберз. Он плетется сгорбившись, силясь разглядеть их в темноте.

— Возьмите и меня с собой, — говорит он, приближаясь к ним.

— Ошалел! — откликается Рудмиесис. — На тот свет, что ли? Мы пока еще туда не собираемся.

Он взбирается за ними на гору.

— Вы говорите только по-русски, — продолжает Калнберз, тяжело переводя дыхание. — А я разговариваю по-немецки и немного по-английски. Скоро совсем хорошо буду знать. Со мной вам будет гораздо легче.

— Шут гороховый! — вскипает Рудмиесис. — Куда ж ты можешь уйти? У тебя ведь чахотка.

— У Янсона тоже горловая чахотка.

— Нет у меня никакой чахотки! — сипит Янсон. — Я только простужен, и у меня сильный кашель. К весне все пройдет. А ты уже по утрам кровью харкаешь. Стало быть, легкие пропали.

— Только бы к морю добраться. Здешний воздух мне вреден. Одна сторона у меня совсем здоровая — в другой немного покалывает.

— Откуда ж ты узнал? — строго спрашивает Рудмиесис. — Ты, Янсон, сболтнул? Придержи язык — говорю тебе. В таких делах со мной шутки плохи. Мне безразлично: ты или другой кто.

— Тсс! — Янсон предостерегающе прикладывает палец к губам. — Они могут услышать.

Все трое приближаются к стоянке. Кто-то опять курит. Зажженная папироса время от времени мелькает в темноте. Они поворачиваются и идут обратно.

— Не так уж я плох, — назойливо объясняет Калнберз. — Если не очень быстро, могу пройти без отдыха верст десять. Когда начинает колоть в боку, мне стоит только вздохнуть поглубже да втянуть живот — и все проходит…

— А паспорт на чужое имя у тебя есть?

— Паспорта нет. Зато борода выросла такая, что никто теперь меня не узнает. И потом, я думаю, Мартынь ведь принесет.

— Он пошел за паспортами?

— Кажется, так…

— Ты, наставник, слишком много думаешь, — смеется Рудмиесис. — Из такой слякоти человека никогда не выйдет. Такие, как вы, — всем обуза. — Потом он немного смягчается: — Вот языки, пожалуй, дело хорошее. Да как нам дотащить тебя до Лиепаи? У самого сил не хватит, нести придется. А сдохнешь по дороге, еще скажут, что мы с Янсоном тебя укокошили.

— Деньги-то у тебя имеются? — спрашивает Янсон.

— Восемнадцать рублей и немного мелочи. Было у меня двадцать пять, но Мартыню понадобилось семь на печати и краски.

— Ну конечно, Мартынь у вас сам бог.

— Ваш спаситель.

— Дольше тут вынести нельзя, — захлебываясь, продолжает учитель. — Растает болото, и может случиться, что недели две нельзя будет тронуться с острова, пока вода не спадет. С голоду помрем. Как пить дать помрем. Тут какие-то шайки, говорят, грабят кого попало. Жители напуганы и озлоблены — никуда показаться нельзя. Никто уже ничего не продает. Польют весенние дожди — куда мы денемся? Огонь разжигать нельзя. Горячей пищи которую неделю не видим. Сейчас даже корки хлеба нет. У меня ноги распухли, сапог не снять. По ночам не уснешь. Кошмары одолевают. Боюсь, что с ума сойду. Завоет посильнее ветер, заскрипит ли сук — сразу думаешь, погоня. Нервы совсем развинтились.

Янсон и Рудмиесис издеваются над беспомощностью интеллигента. Над барином, привыкшим сидеть на мягком диване и пить кипяченое молоко. Про себя, однако, они думают, что точно такое же пережил каждый из них.

А учитель разошелся, обрадовался, что может наконец выложить все, что накипело на сердце.

— С вами по крайней мере можно поговорить, как с людьми. А те там — точно волки. Глаза сверкают. Всех подозревают в чем-то. Иногда так и кажется: вот-вот выхватят револьвер. И чем дальше, все хуже. Я говорю: крысы мы, пожирающие друг друга. Я бы давно ушел из этого ада. Только куда? В своей волости мне нельзя показаться. Я там всеми митингами руководил. Пастора мы прогнали, урядника разоружили, барона в Кокнесе отвезли… У меня дядя в России управляющий имением. Но он тут же после рождества написал, что знать не желает таких хулиганов… Если и вы меня с собою не возьмете, останется одно — пулю в лоб…

— Не кричи ты так! — шикает на него Рудмиесис. — Там могут услышать…

Мартынь Робежниек останавливается на опушке и прислушивается. Лес шумит, шелестит, будто кто-то тихонько посвистывает. И скрипит снег даже под осторожными шагами… Он знает, что это обман слуха и галлюцинация. На свои глаза и уши давно уже нельзя полагаться. Измученные нервы всегда начеку. Однако инстинкт лесных братьев всегда безошибочно угадывает, откуда грозит опасность. Чутью, пожалуй, можно довериться, даже вопреки зрению и слуху.

Мартынь ступает по болоту не торопясь. Со стороны можно подумать, что он ошибся и идет не к среднему острову, а к крайнему, который при свете луны кажется высоким бугром и совершенно исчезает из глаз, как только набегает тучка поплотнее. У него свой расчет. Сперва он идет вдоль тянущихся грядкой комьев земли, выброшенных из незаконченной канавы, которая местами уже виднеется из-под осевшего снега. На ходу Мартынь часто оглядывается и, дойдя до того места, где нужно повернуть налево, останавливается и некоторое время наблюдает. Здесь ветер заглушает шум леса. На открытой равнине ничего подозрительного. Ему ясно — этой ночью им никто не угрожает.

Нагнув по привычке голову, подняв воротник пальто, он бредет по мокрой поляне. Немало хожено тут, а следов не найти, снег быстро тает и сглаживает даже самые глубокие рытвины. Черные полыньи с торчащими обломанными стеблями тростника раздались шире, чем были, когда он уходил сегодня на рассвете. При луне все выглядит совсем иначе. И тут необходимо чутье и опыт лесных братьев, чтобы не сбиться с пути без всяких вех и знаков, сообразить, где пройти прямо, а где свернуть в ту или другую сторону.

Вода с утра значительно поднялась. Местами сапоги проваливаются в мокрый снег до половины. Сквозь дыры и распоровшиеся швы просачивается холодная влага. Ревматизм в бедрах хватает, как клещами. Он уже притерпелся — ничего не поделаешь. Ничто не поможет лесному брату. Да и ревматизм ни в какое сравнение не идет со всем пережитым. Ежели б только горя, что ломота в костях. Золотое было бы житье в лесу. Мартынь останавливается и пристально вглядывается. Все вокруг кажется ему каким-то незнакомым, и остров подозрительно медленно выплывает перед ним среди равнины. Тут ведь недолго заблудиться и попасть в трясину, откуда ночью не выберешься. Он вспоминает, как однажды учитель проплутал всю ночь и только на рассвете добрался, весь вымокший, продрогший, еле живой… Холодная дрожь пробирает его.

Он нагибается — так лучше видно… Нет, заблудиться он не мог. Дорога верная.

Мартынь идет дальше и думает, что дня через два-три по болоту уже нельзя будет пройти. Недели две остров будет торчать посреди озера, совершенно отрезанный от мира, недоступный и одинокий. И они на нем будут в полной безопасности. Дорогими гостями их останутся только голод да смерть. Верные спутники лесных братьев… Он кивает головой кому-то в синевато-блеклом просторе и бредет дальше.

Людям на острове надоело расхаживать и спорить. Зиле с Толстяком сидят, прислонившись спиной к той же коряге. Рудмиесис с Янсоном лежат, тесно прижавшись друг к другу, на куче еловых лап. Калнберз лежит один, немного поодаль. Всем холодно, тоскливо. А помочь ничем нельзя. Это не первая такая ночь. И, очевидно, не последняя.

— Долго ли — долго ли еще! Как и чем все это кончится?

Кошмаром давит всех единственная неотвязная мысль.

— Какого черта ты вертишься! — вдруг злобно кричит Рудмиесис и дает соседу тумака в бок. — Не можешь лежать спокойно, отодвигайся подальше. Не с девкой спишь…

— Ноги мерзнут… — чувствуя свою вину, бормочет Янсон.

— Ноги мерзнут! А у меня не мерзнут? Надень еще пару носков и глубокие калоши.

Огромная черная туча заслоняет месяц. Остров сразу погружается во тьму. Ветер усиливается и клонит ели над головами лесных братьев. С хрустом ломаются и сыплются на голову сухие ветки.

Калнберз, уткнув лицо в валежник, бормочет во сне. Наверно, ему снится что-то страшное. Он не то стонет, не то плачет. Тем, кто еще не спит, становится жутко.

— Да замолчи ты! — сердито сипит Янсон. — Вот встану и возьму сук… Спать не дает, сатана. Коли подыхать пришла пора, так подыхай…

Проснувшись, учитель долго молчит. Чем усерднее сдерживает кашель, тем сильнее вырывается он наружу. Только он успокоился, как начинает шевелиться в своем логове Сниедзе. Впервые за весь вечер.

— Мартынь идет… — произносит он громко. И по звуку его голоса можно предположить, что тот несет невесть какую радость.

Рудмиесис приподнимает голову и пытается разглядеть что-то между елями.

— Брешет. Ничего не видать и не слыхать.

Снова улегшись, он, однако, через некоторое время и в самом деле различает шаги. А еще через минуту уже все: слышат. Приподнимаются, ждут.

Уверенным шагом Мартынь подходит и садится на согнутую березку. Протягивает что-то Толстяку.

— Вот хлеб. Разрежь.

— На шесть или на семь частей? — спокойно спрашивает тот, раскрывая большой карманный нож.

— На шесть. Я поел.

Все горят нетерпением услышать новости. Но никто не хочет выказывать любопытство и спрашивать первым. Поэтому молчат. Так как и Мартынь молчит, то от нетерпения и скверных предчувствий они мрачнеют еще больше.

— Мяса кусок не мог принести… — ворчит Янсон. — От сухого хлеба да ржавой воды изжога в груди…

Мартынь отвечает не сразу.

— Пусть идут те, кто умеет пироги добывать. И деньги для себя. Может быть, и еще кое-что. Я не такой ловкий.

— Что? — Даже в темноте видно, как сверкают глаза у Толстяка. — Значит, это правда? Значит, среди нас есть грабители? Ну, этого можно было ожидать, когда каждому дана свобода действий, а распоряжения организации выполняют лишь желающие. Неудивительно, что самые обыкновенные хулиганы и грабители начинают действовать от имени революционеров.

— Кто ж тут хулиганы? — Рудмиесис угрожающе подымается, и Янсон вслед за ним. — Где они, грабители?

Толстяк не из робких. Он медленно встает и начинает многозначительно водить у них перед самым носом своим увесистым револьвером.

— Те, кого я сейчас проштемпелюю. Кому я выжгу клеймо на лбу.

Мартынь не вмешивается. Он пережидает, пока все снова успокоится.

— Сегодня тут же, на опушке леса, насильно отобрали восемьсот рублей у захудалого хозяина. У арендатора, который провинился не больше, чем любой из них…

— И вымогатель из наших? — в гневе, дрожащим голосом спрашивает Зиле. — Я предлагаю обыскать всех подряд. Тех, при ком будут найдены деньги…

— Обыскать? — откликается Рудмиесис. — Пожалуйста! Я не боюсь. Я согласен.

— И я тоже! — вторит Янсон.

— Деньги можно спрятать. Подлецы среди нас есть, а вот дураки вряд ли. Мы их иначе сумеем обнаружить. Я кое-что слышал — и думаю, это будет не так уж трудно.

— Ну скажи! — настаивает Толстяк. — Я не хочу уходить отсюда с репутацией разбойника, провожаемый проклятьями жителей.

Мартынь сидит, мрачно нахмурившись.

— У всех нас такая репутация, и проклятий нам не избежать. Доверие в народе мы окончательно потеряли. Даже те, кто должен бы понимать, считают всех нас обыкновенными грабителями. Испольщики, арендаторы и батраки проклинают нас не меньше, чем хозяева, И виноваты в этом не только те, кто открыто грабит, а и те, что занимаются террором, убивают волостных старшин и их жен…

Толстяк начинает раздражаться.

— Что ж, по-твоему? Мы должны были тут отсиживаться и возносить молитвы за упокой несчастных жертв, которых предали шпионы и провокаторы?

— Нам следовало уйти. И тут была наша ошибка. Мы в лесах не заметили, как изменилась психология у людей. Мы думали, что, перенося холод, голод, болезни, рискуя жизнью, мы поддерживаем престиж революционеров, а истребляя шпионов и предателей, спасаем иную несчастную жертву. Все это имело какое-то значение вначале. Слишком долго пришлось нам скитаться и прятаться, попрошайничать и унижаться, чтобы поддержать в народе уважение к себе и к той революционной власти, которую мы представляем. Крестьяне вокруг, во все времена, питали уважение к реальной силе и власти — будь то самая грубая и несправедливая власть. Такое уважение внушал им фон Гаммер нагайками своих драгун. А Туманов штыками матросов, мнимым благородством и либерализмом. Он мог бы арестовать десять, а забирает только семь человек. Он мог бы их бросить в подвал замка и пытать, а он отправляет их в Ригу, сажает в тюрьму и передает дело в военно-полевой суд. И люди восторгаются. Господа милостивы, власть справедлива… Тот, кого ничто не коснулось, желает только покоя. Фон Гаммер оказался большим политиком, чем мы. Потому что у него были нагайки. И он ими снова вдолбил народу, что самое лучшее жить в одиночку, для себя, и заботиться лишь о своей шкуре. Мы же оказались только грабителями и виновниками всех напрасных бедствий. Нас презирают даже те, кого мы спасали. Напрасно мы тут маялись впроголодь со стертыми ногами и чахоткой. Мы оказались лишними.

— Разве я давно уже не говорил это? — злобно напоминает Калнберз.

— Настолько лишними, что уже нет смысла жертвовать собой: люди, пожалуй, с затаенным злорадством встретят весть о том, что нас упрятали в надежное место. Воодушевление масс окончательно испарилось, жажда свободы угасла, вся жизнь скатилась назад, в старое болото. Случилось то единственное и самое худшее, чего я не предвидел. В этом я окончательно убедился вчера и нынешней ночью. Мы свою роль здесь сыграли. Думаю, что на долгие годы.

Толстяк закуривает новую папиросу.

— Ну и какой ты дашь совет? Закопать маузеры в болотный мох. А самим в Россию — управляющими имениями, в Канаду — фермерами. Или вернуться в социал-демократическую организацию и стать пропагандистами и организаторами кружков?

— Смотря по обстоятельствам и склонностям каждого. Время партизанщины прошло.[27] Завтра или послезавтра — вопрос времени. Надо уходить по одному или всем вместе, — иного выхода нет. Либо их пуля, либо от своих — другого выбора нет. В обоих случаях — самоубийство. В моих глазах самоубийство никогда не было подвигом, даже во времена древних римлян. Кстати, мы и не принадлежим к породе древних героев, да и окружают нас далеко не римляне. Я предлагаю уходить сегодня ночью.

— Сегодня? — начинает волноваться Калнберз. — У меня такой страшный кашель. Нельзя ли повременить хоть немного… Еще хоть один денек.

— Наконец-то и твои нервы сдали, — усмехается Толстяк.

— При чем тут нервы. Нас выследили. Я не знаю, известен ли именно наш остров, но они подозревают, что мы где-то тут… Сам слышал. Потому я и говорю: завтра или послезавтра, другого выхода нет. И вообще ничего другого нам не остается. Друзей у нас здесь почти нет. Все двери на запоре. Боятся нас, как зачумленных. Я двадцать верст прошел, пока достал этот каравай. Первый кусок хлеба, доставшийся мне в виде подарка. Денег у меня не взяли — я понимаю: они могли быть награбленные, со следами крови… Стать нищим и довольствоваться милостыней… извините меня, товарищи, но этого я не могу.

Голос его обрывается. Он плотнее кутается в пальто.

— Проклятые! — Зиле потрясает кулаком в сторону Рудмиесиса и Янсона.

— Значит, ты полагаешь — сегодня ночью? — спокойно спрашивает Толстяк.

— Да, за завтрашний день я уже не поручусь. — Овладев собой, Мартынь снова говорит спокойно и решительно: — Думаю, что долгих совещаний и подробных планов нам не понадобится. О том, что я сейчас говорю, многие из нас не раз думали. Не сомневаюсь, что у каждого свой план уже давно готов.

— У меня нет никакого плана, — ворчит Рудмиесис.

— Ах, именно у тебя нет? Уж если у тебя нет… Впрочем, не будем болтать зря. Уходить не менее опасно, чем оставаться. Даже значительно опаснее: нет сомнений, что иному в пути доведется пережить такое, о чем ему в лесу и не снилось.

— Паспорта у тебя есть?

— К сожалению, только два. Один для Зиле, другой для Сниедзе. Им они больше всех нужны. Остальным придется обойтись так.

— У самого небось два или три, — сипит Янсон на ухо Рудмиесису. Мартынь догадывается, о чем они шепчутся, но сдерживается. Не стоит ссориться в последнюю ночь. Не склеить, не скрепить то, что разрушила сама жизнь.

Ветер стих. Зато начинает моросить. Луна уже не может выбраться из алой мглы.

— Тогда давай быстрее, — поторапливает Толстяк, который сроду терпеть не мог долгие церемонии.

Мартынь все же не спешит. Нелегко ему ликвидировать остатки начатой с такими надеждами революции.

— Стало быть, вы, Рудмиесис и Янсон, отправитесь в свою Америку. У Рудмиесиса в Курземе много знакомых — до Лиепаи доберетесь без труда. Может быть, и Калнберз?

— Не знаю… Если они возьмут меня с собой…

— Еще сдохнешь по дороге… — ворчит Янсон. — Потом скажут, что мы укокошили.

— Я вам укажу место, где вы по дороге сможете отдохнуть. Ваш путь будет не из трудных. Из тех, кто отправился в Лиепаю, никто не попался. Вирснис в Бельгии, Айзуп в Лондоне.

Слова Мартыня действуют ободряюще, и все трое начинают шевелиться.

— Я тоже им говорил… — замечает Рудмиесис.

— Ты? Ведь у тебя же нет никакого плана. — Мартынь грустно качает головой. — Как я погляжу, вырождение идет гигантскими шагами, и мы тут превращаемся в глупых детей… У тебя, Зиле, будет паспорт… Свой путь ты знаешь. Так же как мы с Толстяком… Остается у меня еще один…

Он поднимается и подходит к Сниедзе, который все так же лежит молча. Мартынь знает, что он все слышал.

— У тебя будут паспорт и другие документы. Нынешней ночью тебя приютит Анна Штейнберг, а завтра ты будешь уже в пути на Кавказ. Ты разъездной агент русско-кавказской фирмы и как таковой по приезде действительно получишь место. Ты устроен лучше всех. На случай, если возникнут сомнения и о тебе запросят Баку — оттуда удостоверят твою личность. Каждого так не обеспечишь.

Замерзшая, дрожащая рука нащупывает руку Мартыня и долго жмет ее.

— А ты сам, Мартынь?

Мартынь грустно усмехается.

— Обо мне не беспокойся. Я как-нибудь пробьюсь. У меня, конечно, тоже свой план. Но мои планы разгадать не так просто, как Рудмиесиса и Янсона. Цена за мою голову как будто повышена до тысячи рублей. Не худо было бы выручить какого-нибудь беднягу. Глядишь, испольщик мог бы обзавестись своим собственным хозяйством в усадьбе Гайлена или Зиле. К сожалению, я не Карл Моор и вообще не герой. Сдается мне, что моя голова еще самому когда-нибудь пригодится. Потому я хочу унести ее отсюда в целости.

— Твоя голова больше стоит, чем все наши, вместе взятые…

Мартынь задумчиво глядит на лежащего.

— Нет, нет, может быть, я кое-что успел за эти годы, но они уже позади, и кто знает, не истекло ли и мое время. Для дальнейших событий, возможно, понадобятся совсем другие люди, с другой головой. Жизнь развивается в определенном направлении. И мы не всегда находим верную линию. Поэтому часто отстаем или отклоняемся в сторону. Те, кто в первом действии были статистами, интриганами или даже предателями, во втором могут исполнять роли первых героев. История любит парадоксы… Однако оставим рассуждения. Ты сможешь идти?

— Я думаю… — Сниедзе садится. — Голова у меня сегодня уже не болит. И сейчас, когда я съел кусочек хлеба, даже вкус во рту появился.

Через час лесные братья покидают остров. Рудмиесис с Янсоном уходят первыми. За ними, сутулясь, тащится Калнберз. Далее Зиле с Толстяком. А позади всех Мартынь ведет обессилевшего от болезни Сниедзе.

Луна скрылась или завешена настолько густыми тучами, что ее не видно. Накрапывает дождик. Во тьме лес кажется черной узкой полоской где-то неподалеку.

Уже минут через десять первые двое потеряли дорогу. Слышно, как они шлепают по болоту и ругают друг друга.

Остальные останавливаются и поджидают. Толстяк закуривает новую папиросу.

— Американские путешественники, — подшучивает он.

Мартынь волей-неволей вынужден пока оставить Сниедзе и идти впереди. Все заняты своими мыслями. С сегодняшней ночи каждому предстоит заботиться о себе.

Вода еще глубже, чем давеча. Тает быстро. Если бы они не ушли этой ночью, то завтра путь был бы отрезан. В темноте трудно ориентироваться. Порой Мартыню кажется, что и он сбился. Ничего не разглядеть. Вдруг и его инстинкт обманывает?

Странные мысли приходят Мартыню в голову.

Слышит за собой хлюпанье воды. Без раздумий и колебаний бредут остальные по его следу. А если сам он заблудился и заведет их в трясину, откуда нет выхода?.. Или вдруг утром вокруг них будет только плескаться вода с чернеющими кое-где зыбунами, а на опушке покажутся изголодавшиеся охотники… Нет, он не смеет ошибиться! Он знает, что чутье все же не обманет. Ведет не он, а те, кто доверчиво идут следом за ним. Они не сомневаются, и сам он не смеет колебаться. В том именно и заключается величайшая мудрость, разгадка всех тайн: не сомневаться. Никогда и ни при каких злоключениях не сомневаться!

Мартынь замечает, что вода под ногами булькает меньше и сапоги уже не вязнут так глубоко. Когда он поднимает голову, деревья уже высятся над головой. И ветер стих. Теплое дыхание суши с тихим шелестом веет в лицо.

Не идет к протоптанной дорожке, а делает крюк по мягкому, скользкому, но еще не пропитанному водой снегу, огибая молодой березняк. Там другая тропинка, через ту же поляну, ведет к проселку… Идущие следом не возражают. Они, пожалуй, и не замечают, что идут менее знакомым путем.

Мартынь усмехается. Велико их доверие! «А вдруг я приведу их к усадьбе лесника Бите, где стоит отряд матросов? Почем они знают, что мне не обещана свобода и несколько тысяч, если я передам их в руки законных властей?» Сама эта мысль кажется ему недостойной и оскорбительной, и он отбрасывает ее. Высоко подняв голову и сделав решительный шаг, ждет остальных.

Все уже собрались, а он один стоит, не шелохнувшись, и, наклонившись, смотрит назад. Ему хочется разглядеть одинокий остров, на котором не так долго прожито, но бесконечно много пережито. Увидеть место, где произошла достойная сожаления развязка столь грандиозно начатой трагедии. Хотел бы навеки запечатлеть его в своей памяти. Плотная, сырая тьма опустилась над болотом, и решительно ничего не видать.

На лесной тропе он пропускает других вперед, а сам снова остается со Сниедзе.

— Я уже совсем хорошо иду, — радостно говорит юноша. — Вначале по болоту трудно было. Здесь снег тверже. Идти куда проще.

— Ну вот. Все будет как надо. Ты молод. И воля у тебя еще совсем молодая. Она закалится. Кто в ранней молодости столько пережил, из того выйдет толк. Я немало людей перевидел на свете… И это дает мне право кое-что предсказывать.

— Мартынь… — шепчет парень. — Если б ты знал…

— Я никогда не стремлюсь знать больше, чем знаю. Вот! И оставь при себе то, что у тебя на сердце. Сам еще раз взвесь все и очищай себя без пощады. Чтобы ветер развеял всю мякину и осталось только то золотое зерно, которое, я верю, есть в тебе. Настанут иные времена. Как знать, может, мы и встретимся при других обстоятельствах.

— Слишком много ты ожидаешь от меня… — подавленно произносит Сниедзе.

Остальные вышли на проселок, а Мартынь и Сниедзе застряли на лесной поляне.

— В Иокумы пойдешь наискосок лесом, — объясняет Мартынь. — Заблудиться там нельзя: держись санной дороги. Ты уже не раз по ней ходил. До опушки не больше трех верст. Только будь осторожен. Хорошо еще, ветра нет и шаги слышны издали. Впрочем, матросы по ночам не шатаются. Да и вряд ли сейчас какой-нибудь лесник рискнет высунуть нос… У Анны Штейнберг найдешь одежду и документы. Она же объяснит, что делать дальше… Так-то, товарищ! А теперь — счастливого пути.

Мартынь чувствует, как нервно дрожит рука, которую он пожимает.

— Мартынь… ты не знаешь… Я должен сказать…

— Ничего не говори… Не нужно мне знать. До свидания, товарищ, до следующей встречи в новых условиях.

Еще одно короткое, сердечное пожатие, и Мартынь исчезает в темноте.

Сниедзе идет по наезженному санному пути, с трудом передвигая будто налитые свинцом ноги…

Ему кажется, что товарищи забрали с собой и его самого. Каждый по частице. Мартынь — сильный, смелый… милый Мартынь. Серьезный Зиле и вечный насмешник Толстяк. Грустный учитель… и недалекий Янсон, и даже этот грубый Рудмиесис. Столько ненавистных дней пережито вместе… На душе у него так тоскливо и пусто. Усилием воли он заставляет себя не расплакаться.

Все-таки он что-то сохранил от жизни с ними. Не только потерял, но и приобрел — это он чувствует. Нечто такое, над чем бессильно время и что останется на всю жизнь. В дальнейшем это созреет, выкристаллизуется в его характере и направит его по новой жизненной колее, не похожей на ту, с какой началась юность. Он ведь еще так молод. А ужасы и опасность рано закалили его. Сниедзе чувствует себя мужчиной, которому предстоит самому проложить путь в жизни. Не раз вспомнит он и честность Мартыня, и иронию Толстяка, и серьезность Зиле, и мягкую нежность Калнберза. Он найдет правильный путь… Он уверен.

Тут на память приходит нечто такое, что заставляет юношу зажмуриться от стыда. Хорошо, хорошо, что еще так. А много ли надо было, чтобы…

Замечает, что лес уже совсем не пугает его. Он свыкся с мягкой тьмой, деревьями, что шелестят над головой и бросают по обе стороны на снег легкие тени. «Не зря ведь называют нас лесными братьями, — думает он. — Лес и в самом деле нам брат. Не преследует нас, не предает. Укрывает днем, а когда холодно и голодно, утешает, баюкает своим шумом».

Сниедзе вспоминает, что в кармане еще осталась горбушка. Вытащив ее, начинает грызть. Да, во рту снова появился вкус — после недели болезни, когда все казалось ему горьким и противным. Возвращаются силы, казавшиеся почти потерянными. И от этого радость теплой волной разливается по телу. Хорошо быть молодым и жить!

С поля навстречу повеяло прохладой. Кажется, что и моросит уже меньше, хотя еще низко нависает белесая мгла. Он не раз проходил здесь. Однако ночью все выглядит иначе. Приходится внимательно всматриваться, чтобы узнать знакомые места и предметы. Вот большая липа с дуплом, где три лета подряд роились пчелы. В полуверсте отсюда низина со множеством родников и огромным камнем посередине. Оттуда через пригорок, мимо старого куста черемухи, идет прямая стежка в Иокумы.

Там даже огонек… У кого бы мог еще так поздно ночью гореть свет? Справа усадьба, слева неподалеку — другая. Всюду темно. Один только огонек! Анна Штейнберг знает, что он придет. Пожалуй, нарочно зажгла, чтобы не сбился… Что сделал он хорошего всем этим людям?

Как тепло у него на душе от этого маленького красного огонька.

Слева из усадьбы с лаем выбегает собака, но тут же умолкает. Зачем ей лаять на бедного лесного брата, он и сам похож на бездомного пса — загнанного; промокшего, голодного, которого любой мальчишка может обидеть…

В низине света не видно. Но когда Сниедзе, перебравшись через оттаявший ручей, взбирается на пригорок, огонек снова мерцает. Ярко, ясно. И так близко! Теперь уже нет никаких сомнений. Домик Иокума.

Он обходит его и осторожно приближается с того конца, где горит свет. Только бы не выбежали собаки и не стали лаять… Окно занавешено белой занавеской, не видать, что делается внутри.

Слышится какой-то шорох. И минуту спустя открывается наружная дверь. Он хочет отскочить за угол, но не успевает. Выходит какая-то женщина. Не Анна… Дрожь пробегает у него по спине.

— Добрый вечер! — Голос как будто знакомый, но сразу он не может вспомнить. — Так поздно. Мы уже думали, что ты не придешь.

Ага! Альма Витол… Сниедзе от охватившего его волнения не в силах сразу ответить.

— Пока добрался… Путь-то не близкий. И дорога плохая. Я еще не совсем окреп…

— Идем. Я тебя отведу. Анна потом принесет тебе покушать.

Покорно идет за ней.

Мимо ягодных кустов, обогнув хлевок с двумя обдерганными стогами соломы, они доходят до лужайки, где точно привидение торчит на обугленных лапах обгоревшая банька.

— Самих Иокумов нечего бояться, они порядочные люди, — говорит Альма. — Сначала мы хотели поместить тебя в комнате. Но потом раздумали. Могут зайти дети, которые всегда бегают к нам. А сюда не пойдут. Боятся обгоревшей будки. На чердаке в углу можно неплохо переспать. Мы туда принесли солому, сухую одежду и носки.

Сниедзе забирается наверх, под уцелевшую крышу. Там сухая солома, одежда для него и большая шуба, чтоб укрыться. Темно и тесно, сильно пахнет гарью, но после острова здесь так уютно.

До чего теплыми кажутся сухие носки после вечной болотной сырости. Ласковые волны пробегают по разопревшим пальцам. По всему телу разливается приятная истома. Он уже начинает дремать, но тут приходит Анна с едой и горячим чайником.

— Бедненький! — жалобно произносит она, собирая сброшенную им одежду и мокрую обувь.

Сниедзе ест хорошо приготовленную, необыкновенно вкусную еду — совсем не подгоревшую, не пахнущую дымом и вдоволь просоленную. А потом пьет из чайника ароматный тминный чай. Кусочек сахара медленно тает во рту… Это давно позабытое наслаждение. Всего он не может сразу осознать. Чувствует только, что становится нежным и восторженным, как ребенок.

Потом Анна укладывает его и накрывает большой, теплой шубой.

— Выспись хорошенько, отдохни. Завтрашний день весь твой. Поедешь ночным поездом. Можешь ни о чем не беспокоиться. Сюда никто не придет. Только бы остальные благополучно добрались…

Сниедзе так тепло под шубой. Какие, однако, хорошие люди есть на свете… Но, когда Анна заговаривает об остальных, он вспоминает вдруг Мартыня и то, что все время камнем лежит у него на сердце. Нет сил сдержаться. Надо рассказать, пусть знают, о ком они так заботятся. Пусть потом хоть прогоняют — все равно. Он весь во власти какой-то расслабляющей откровенности.

Сниедзе нащупывает руку Анны.

— Вы все так заботливы ко мне. Ты и Мартынь… А я! Я — скотина. Если б вы знали — собак бы на меня натравили. Плюнуть в меня не захотели бы.

— Успокойся. У всех свои слабости, свои недостатки, ошибки.

Сниедзе выпрямляется в своем углу.

— Ошибки… Вам легко говорить о своих недостатках. Они как пыль, рукой смахнуть можно. Как иней, который растопит первый же луч солнца. А моя вина гноится, как старая рана. И когда еще она заживет?..

— В твои годы все раны быстро заживают… — смеется Анна.

Сниедзе вырывает руку.

— И ты еще смеешься! Потому что не знаешь. Мартынь тоже не знал и под руку меня вел. Ни одного обидного слова я от него не слышал.

— Мартынь всегда знает, что делает.

— Разве он мог догадаться, что я, баба и мерзавец, хотел его предать… Теперь не уходи, выслушай!.. Усталый, измученный, больной, я целыми днями раздумывал, а ночью бредил тем, что за его голову мне, может быть, оставят мою жалкую жизнь, как собаке бросают за службу кусок хлеба. Я мучился, проклинал себя и плакал. Но не было сил противиться. Кошмаром давила меня эта мысль. Я не ручаюсь, что не пошел бы и не донес, если б только мог встать на ноги. А он заботился обо мне, как о родном брате. Он не знал…

— Нет таких вещей, которых Мартынь не знал бы.

— Ты думаешь, что он… или он тебе рассказывал? Как же это? Как же он потом мог?..

— Возможно, он знал, что ты никогда этого не сделаешь. Может быть, он встретил бы тебя на пути туда. Взял бы за руку, поглядел в глаза и спросил: «Товарищ, куда?» Ты не смог бы устоять и скрыть!

Сниедзе в темноте закрывает лицо руками и стонет.

— Я — баба и негодяй! Что из меня выйдет!

Анна вновь укладывает его и заботливо укрывает.

— Выспись. Ты измучен, издерган. Время, сама жизнь позаботится о том, чтобы из тебя вышел толк. Мы верим, что со временем ты станешь честным работником… Выспись хорошенько…

Сниедзе спит под коньком бани.

Ему так тепло, хорошо. Приятно пахнут обгоревшие еловые бревна. Наверно, дождик усилился. Постукивает по дранке, совсем над головой, словно тоненькими, робкими пальчиками.

Шелест леса, который он принес в себе, постепенно утихает. Сам он тихо погружается в тепло и негу. Ушедшие товарищи мелькают где-то в темноте, улыбчивые, веселые, точно легкие тени, и исчезают. Сладкий запах тмина щекочет ноздри. Два теплых пальца опускаются на веки.

Слезинки повисли и дрожат на колеблемых дыханием ресницах.

20

Ветер внезапно переменился и подул прямо с юга. С самого утра печет солнце, сгоняя последние остатки снега. Повсюду журчат весенние воды.

По обочинам заросшей проселочной дороги от озолской корчмы, мимо иокумского домика, идут двое. Один — светлобородый, в крестьянской куртке и тяжелых смазных сапогах. Другой — круглолицый, гладкий, в шляпе и перепачканных грязью желтых ботинках. Пальто на нем расстегнуто, полы его, словно крылья ястреба, свисают с обеих сторон чуть ли не до земли.

— Не мешало бы тебе маленько переменить обличье, — говорит Мартынь Робежниек, шагая сзади и критически оглядывая товарища. — Здесь, на просторе, от тебя уже издали несет болотом и дымом.

Толстяк беспечно насвистывает.

— С этой парфюмерией я намерен явиться в Ригу. Пусть нюхнут те, что сидят там в светлых комнатах и воображают, что они тоже что-то делают. Пусть узнают, чем пахнут болото, лесные тропы и борьба.

— Уж больно ты заносчив стал.

— Разве я не имею права перед теми, городскими?.. Зачем держаться в тени? Застенчивость, по-моему, самое скверное качество. Правильнее всего было бы пойти на станцию, купить билет первого класса и поехать барином. Ты вообрази только: вместе с генералами и баронами. Вот была бы штука — лучше не придумаешь. — Он громко хохочет. — Бабья нерешительность и трусость — второе скверное качество.

Мартыню не смешно.

— Не замечал я, чтобы мы здесь занимались пустяками. И мне, по правде говоря, не до шуток. Слишком много крови и проклятий остается позади, чтобы, уходя, посмеиваться.

— Все зависит только от темперамента, товарищ, — ты философствуешь, я насвистываю — неизвестно, что лучше? И ничего не меняется из-за этого. Положение остается таким же, как и было. Вся разница в том, как кто из нас реагирует.

— По-моему, можно цинично относиться к себе, ко мне, к другим. Но не к судьбе. Она не терпит подобных шуток.

— Ну, дело только в методе. Борьба остается той же. Все средства хороши, если они ведут к поставленной цели. Ты считаешь, что судьба даст себя околдовать? Думаешь, эта упрямая старуха поступит по-разному в зависимости от того, сделаешь ли ты перед ней реверанс или плюнешь ей в морду?

Мартынь качает головой.

— Те, кто столько раз смотрели смерти в глаза, не имеют права играть своей жизнью. Она уже принадлежит не им самим, а тем, кто им доверился. Я всегда возвращал то, что мне давали на хранение.

— А я смотрю иначе: если мне что-то доверено, то не затем, чтобы я зарывал в землю — как иные зарывают горшки с деньгами. А для того, чтобы я пустил в оборот. Вот я и придерживаюсь такого рецепта. Спекулирую. Могу и проиграть, — тогда это будет только мой проигрыш. А если выиграю, тогда выигрыш. Ничего не беру я в долг. Что в мои руки попало, то мое. Ничего возвращать я не стану и не позволю требовать с меня.

— Мораль весьма шаткая, и тут мы не сговоримся. Нас ждут. Завтра к пяти мы должны быть в Риге. Как это сделать, когда мы не смеем подойти к большаку ближе, чем за версту, а леса и санные дороги тонут в воде?

— Велика беда — пусть подождут! Сидеть в светлой комнате и отдавать приказы легко. Дураками были бы мы с тобой, если б стали плясать под дудку партии. Я в жизни этак не танцевал и уж теперь, когда мне стукнуло двадцать шесть лет, учиться не собираюсь.

— Надо бы нам еще ночью выйти. Теперь были бы мы между Рембате и Огре[28], переждали в надежном месте, пока стемнеет. Теперь что будет, не представляю… Тебя невозможно было добудиться… Я уже стал тревожиться, не напала ли на тебя сонная болезнь.

— Да разве ты меня будил?

— Как же! Первый раз около одиннадцати и второй — около часу. Ты спал как убитый…

— Неудивительно. Человек наконец-то попал в тепло и поел как следует. Мне иногда сдается, что я не спал с середины октября. Бывало, придешь домой с Гризинькална и так в одежде грохнешься на кровать… Эх, хорошее времечко было.

Оба смолкают и бредут не торопясь. У старого куста черемухи на пригорке Толстяк останавливается.

— Почему мы идем этой дорогой? Я хочу спросить, почему именно сюда мы идем? Ты непременно хочешь повидаться с этой женщиной?

— Да, мне нужно…

— А мне совершенно не нужно. Наскучили мне всякие там голубые глаза и чувствительные расставания. Разные женские церемонии… Так вот что. Ты иди один. Я пройду краем луга и подожду тебя возле той рощи. На солнечной стороне, конечно, хотя у меня и сейчас спина мокрая. Окаянное солнце, где оно пропадало зимой, когда мы в нем нуждались больше, чем теперь.

Ленивой походкой идет он краем луга…

Накинув на плечи шаль, Анна Штейнберг выходит проводить Мартыня.

— Я думаю, — говорит Анна, — что вы хорошо доберетесь. Мы с Альмой позаботились. По волости идут разговоры, что вы ушли еще на прошлой неделе, ну и, понятно, полицейские об этом знают. А матросы доживают здесь последние дни. На станцию уже прибыли стражники.

— Да, — задумчиво произносит Мартынь. — Смена властей всегда самое удобное время. На сердце у меня как-то тяжело. Не хочется расставаться.

— Подумаешь! Большое счастье оставляете.

— Может, потому и тяжко, что столько горя и проклятий остается позади. На дороге грязь прилипает к сапогам. Но мне кажется, что ногам тяжело не только от одной грязи.

— Не надо грустить хоть в последнюю минуту. Теперь, когда все уверены, что вы ушли, настроение у людей начинает меняться. Уже кое-кто признает вашу деятельность и ее значение. Я уверена, их число быстро росло бы, имей они право заявить об этом. А потом минуют первые страхи, барское ярмо навалится еще сильней — и вас вспомнят даже те, кто сейчас проклинает.

— Я бы не оставался так долго, если б не надеялся на это. Может быть, мы лично кое в чем просчитались, ошиблись. Будущее покажет. Меня не огорчает ненависть отдельных людей, я не страдаю от их ругани. Некоторым людям всегда будут чужды борьба за свои права, стремление к свободе. Мне дорого большинство народа, которое столетиями, как хлеба, жаждет воли. Для них совместная наша борьба и заблуждения не могли пройти даром. Рано или поздно, я убежден, начнется второе действие… И мы тогда будем умнее, ловчее, сильнее. Ради этого только и стоит жить — даже тогда, когда все кажется рухнувшим и потерянным.

Анна энергично кивает головой.

— Иногда в жизни бывает так — кое-что приходится раньше терять, чтобы потом приобрести. Первый урок мы получили от вас. Не все, кто нынче томится в тюрьмах или скитается на чужбине, потеряны для нас. Я уверена, что настанет время, и некоторые из них вернутся более окрепшими, созревшими, закаленными.

— Некоторые — именно только некоторые. Я знаю свой народ. Правда, никогда еще не бывало так, чтобы все пылали или хотя бы тлели, но хочется, чтобы в каждом осталось хоть немножко тепла, маленькая искорка. А уж со временем жизнь раздует пламя. Я не могу поверить, чтобы латышский народ мог вечно терпеть произвол самодержавия и жить в зависимости, рабстве. Стоит мне на минуту остаться одному в безопасности и тишине, как передо мной возникает картина… чудесная, трогательная картина…

Он проводит рукой по лицу и как бы нарочно усмехается.

— Вероятно, я фантазер и мечтатель — как и все мы. Иногда, конечно, не мешает немного помечтать, чтобы не ослабеть и не задохнуться в чаду несправедливости, обмана и крови. Мыслящие и мечтающие — мы только позавидовать можем таким, как Толстяк.

Анна мрачнеет.

— Да… Зачем нужны были эти насилия с обеих сторон… Разве люди не могли бы в конце концов завоевать свои права другими средствами, не грубой силой и оружием. Чем окупишь человеческую жизнь, даже самую ничтожную?

— Этого вопроса нам не разрешить. Я вначале долго ломал голову, пока мне стало ясно. Без борьбы — смертельной борьбы — не добыть лучшей доли. История показывает, что так было во все времена. И будет впредь, пока существует порода людей, которые наживаются и жиреют, выжимая пот из других людей, попирая их ногами… А вот и мой товарищ. Он, видишь ли, не выносит голубых женских глаз. Хотя у тебя они карие — но все равно… До свидания!

Потягиваясь и позевывая, Толстяк поднимается на ноги.

— Уж очень быстро вы нагостились. Я считаю это большим прогрессом… Знаешь, о чем я только что подумал? Хорошо, если б сейчас уже было после обеда и я имел бы право часок соснуть… Ну-ну, шучу ведь, шучу!

В петлице пальто у него красуется первый, расцветший на солнечной стороне, подснежник. Сонный и усталый, Толстяк лениво плетется дальше, глядя себе под ноги.

А Мартынь, наоборот, озирается по сторонам и не наглядится.

Кажется, что эта давно знакомая панорама впервые открывается ему с откоса. Она до того ослепительно ярка, что дух захватывает.

Проступившая сквозь лед вода на заливных лугах сверкает и отливает голубизной на фоне черных разбросанных по пригоркам пашен. Ручьи и ручейки сверкающими лентами извиваются среди фиолетово-коричневых кустов ольхи. Белая березовая роща излучает еле заметный, чуть подрагивающий на солнце туман. Округлые с неясными очертаниями облака плывут навстречу солнцу.

Вербы по обочинам канав усыпаны крупными барашками. По бороздам текут мутные потоки и, бурля, заливают прошлогодние кротовые норы. На лужайки нанесло красноватого песку. Речушка в низине сердито ворчит, разгрызая надоевший ледяной покров. Дуб на глинистом склоне простер все свои сто лап к солнышку. И греет! Заметно даже, как блаженно пульсируют тончайшие прожилочки его заскорузлых мускулов. Пройдет еще неделька, и пальцы твои зазеленеют, старый великан… Потерпи немного!

«Ты прекрасна, моя родина», — думает Мартынь, озираясь вокруг ненасытными глазами. Словно томимый жаждой, впитывает взглядом пробуждающуюся, обновленную жизнь.

«Ты прекрасна — даже в ранней весенней наготе. Разве ты не хотела бы быть свободной? Или ты больше тосковала бы по ушедшей зиме, чем по зеленому, обильному цветами лету? Тогда, значит, сердце твое вконец оледенело. Но ты не такая, нет! Это видит и чувствует каждый, кто знает тебя. Несчастий твоих могут желать лишь те, кому хотелось бы видеть тебя грудой мертвой земли, которую можно кромсать и топтать ногами, грузить на фургоны, развозить по всему свету и лепить из нее что угодно. Но ты живешь в каждой травинке на лугу, в каждом кротовом бугорке, в любом камешке, поблескивающем сквозь прорубь на дне ручья. Ты только начинаешь просыпаться. А когда проснешься и расправишь онемевшее тело, тысячам косцов не скосить твоих лугов и тысячам дровосеков не срубить твоих рощ. Сочная трава закроет лужи крови. Разрастутся вырезанные на придорожных деревьях кресты и в долгом, скорбном рассказе поведают прохожим о былом…»

Так поднимаются они в гору. Один — сонный и равнодушный, второй — восторженно-мечтательный. Вот уже и другой конец волости. Внизу по обе стороны большака разросся фиолетово-коричневый ольшаник, вдоль которого протекает речушка. Прямо на том берегу заросший склон оврага, а немного левее — другой овраг острием ярко очерченного треугольника упирается в соседний лес.

Мартынь еще раз оглядывает все кругом.

Белеют на солнце каменные стены сгоревшей усадьбы Гайлена. А дальше, между двумя одинокими соснами, маячит обгоревший колодезный журавль Личей. И еще дальше — на пепелище Зиле или рядом — желтеет что-то, еще без формы и очертаний. Возможно, там на месте пожарища воздвигают новые постройки…

Кто в силах уничтожить трудолюбие и выносливость старшего поколения латышских крестьян? Кто заглушит жажду свободы и веру молодежи в великий идеал братства?.. Нет — наша земля еще зазеленеет!..

Они пробираются по малоезженой, подтаявшей дороге, между блестящими коричневыми кустами ольхи. Солнце слепит им глаза.

— Иди ты спать! — ворчит Толстяк и смешно отмахивается от солнца руками. Папироса вновь дымится у него в зубах. Дымок лениво вьется вокруг опущенных полей шляпы.

«Подозрительный субъект», — улыбается Мартынь, сбоку разглядывая Толстяка.

Они выходят на большак. Остается пересечь его, потом напрямик перебраться через речку, вскарабкаться по откосу и снова в лес. Они знают дорогу, по которой, почти все время идя лесом, можно миновать Икшкиле.

Едва очутившись на большаке, они сразу останавливаются, ошеломленные: из-за поворота, шагах в десяти — пятнадцати, прямо на них идет отряд матросов. Видно, они так, без особого дела, бредут себе по оттаявшей дороге. Винтовки болтаются за плечами как попало. Иной несет ее, точно палку, перекинув через плечо, придерживая за ствол. У другого она висит на ремне, прикладом кверху.

Пожалуй, можно бы спокойно перейти дорогу. Повернуться, снять шапки и продолжать путь… Но истрепанные нервы и инстинкт лесных братьев берут свое.

Оба они одновременно пригибаются, выхватывают револьверы и бросаются бегом. Это даже не бег. Так, напрягаясь всеми мускулами, припадая, мчатся вперед напуганные лесные звери. Мимо них с шелестом проносятся кусты. Тонкие, гибкие ветки хлещут по лицу. Они ничего не замечают. Не замечают и того, как разбегаются в разные стороны, каждый по-своему приноравливаясь к местности. Мартынь бежит влево. Толстяк — направо.

Мартынь прыгает с невысокого откоса прямо в воду. Она неглубока, а под ней лед. Он пригибается и видит, что с дороги его трудно заметить и почти невозможно в него попасть. Согнувшись в три погибели, бежит он, как никогда еще не бежал. Тяжелые сапоги намокли и мешают. Каждое мгновение он ждет выстрела.

Один за другим раздаются два выстрела. Это не из винтовки. Он узнает револьвер Толстяка. Хлопает часто и дробно, пока его не заглушают ружейные залпы.

Свиста пуль на бегу не слышит. Но видит, что рядом и впереди они впиваются в противоположный берег. Наверно, его все-таки заметили… Он наклоняется еще ниже и резко сворачивает к узкому и более глубокому оврагу.

Тут уж его никак не увидать. За поворотом Мартынь на миг останавливается и распрямляет спину. Выстрелы трещат беспрерывно. Но пули свистят в противоположной стороне. Мартынь расстегивает куртку и бежит дальше…

Толстяк, сообразив, что он взял неверное направление и ему уже не одолеть оставшихся каких-нибудь тридцати шагов до изгиба реки, кидается в наполненную водой яму за большим камнем. С дороги в него сразу не попадут — он понимает. Мозг работает отчетливо. Даже папиросу не выронил изо рта… Какой во всем этом толк? Надолго ли? Один против десяти.

Размышлять уже некогда. По возможности дороже продать свою жизнь — вот его принцип. Через щель в камне удобно целиться. Сделав первый выстрел, он еще больше распаляется. Только бы не растратить зря последние патроны. Тщательно прицеливается, осторожно нажимает курок и распаляется еще больше, слышит крики и видит, что враги бросаются по ту сторону большака в канаву, готовые начать настоящий бой.

Надолго ли хватит у него патронов? Он не может вспомнить, сколько раз уже выстрелил, а запас невелик. Стреляет реже, чтобы выиграть время на размышление. И тут убеждается, что выхода нет. Нет спасения. Он замечает, как несколько матросов ползут по канаве. Сейчас переберутся через дорогу и тогда нападут с боков, где у него нет прикрытия.

Гордость лесного брата восстает, восстает против того, чтоб его прикончили, как зверя, а потом хвастались. Когда целишься, некогда раздумывать. В сознании возникает ранее принятое решение.

Напрасно палец нажимает курок. Выстрела больше нет. Он понимает. Пустой. Повернувшись на бок, Толстяк хватает другой револьвер, поменьше и похуже, намокший в воде. Горячая струя пробегает по телу. А вдруг откажет… Стреляет. Ага! Все-таки…

Прячась за кустами, матросы подползают с боков все ближе. Залегают — чтобы лучше прицелиться. Толстяк вскидывает голову и глядит вверх. Круглое, белое облачко остановилось прямо над ним. Он кивает ему головой и горестно усмехается.

Еще разок затягивается непотухшей папиросой. Потом приставляет дуло к виску и нажимает курок.

Вскарабкавшись по крутому откосу и пробежав через поросль молодых елей и березок, Мартынь останавливается на опушке.

Выстрелы внизу стихли. Только неясно доносятся перекликающиеся сердитые голоса. Он понимает и, горестно усмехаясь, кивает головой — точь-в-точь, как Толстяк там, в яме.

Волна боли и тоски набегает и, кажется, вот-вот захлестнет его. Но закаленная выдержка и сила воли резко захлопывают перед ней железные ворота. Восторженность и расслабленность — самые злейшие враги.

Мартынь круто поворачивает и быстро углубляется в лес. До вечера надо уйти далеко. Он не заблудится. Ему по пути с солнцем.

Примечания

1

Любой бугорок — трибуна, где один за другим сменяются охрипшие, но неутомимые ораторы. — 20 октября 1905 года, во время всеобщей Всероссийской стачки, в Риге, на Гризинькалне (ныне — парк 1905 года) состоялся грандиозный массовый митинг. В нем участвовало около ста тысяч человек. Ораторы с тридцати трех трибун выступали на латышском, русском, литовском, немецком и эстонском языках. Впечатления от этого митинга, на котором Упит сам присутствовал, он приводит в начале романа.

2

«Верую в это и отречься не в силах» — слова Мартина Лютера.

3

Они выезжают на рассвете. — Братья Робежниеки едут на лошадях, так как поезда из Риги в то время дальше Рембате не ходили вследствие напряженного положения в районе Лиелварде — Скривери.

4

Рамоцки (ныне Иерики) — железнодорожная станция между Сигулдой и Цесисом.

5

Имение сожгли. Озолское тоже… и в Рембате, Лиелварде, Кокнесе, Одзиене… Наконец-то разрушены осиные гнезда. — Поджоги имений приняли в Латвии широкие размеры. Граф Витте в своих воспоминаниях писал, что нигде в России «иллюминация» помещичьей собственности не приняла таких размеров, как в Прибалтийском крае. Из 1095 баронских имений Лифляндской и Курляндской губерний в 1905–1906 годах было разгромлено и сожжено 459. Поджоги баронских имений производились организованно, с ведома и разрешения крестьянских распорядительных: комитетов.

6

Чем же тогда заняты недавно избранные комитеты? Ведь они создали повсюду. — Подразумеваются крестьянские распорядительные комитеты. В начале ноября 1905 года ЦК ЛСДРП выпустил воззвание «Ко всем крестьянам», в котором предлагал вместо существовавших волостных правлений создавать новые демократические органы самоуправления. Крестьяне живо откликнулись на воззвание. В волостях, на широкой демократической основе, при участии всех совершеннолетних жителей, избирались крестьянские исполнительные или так называемые распорядительные комитеты. Эти комитеты не имели права входить в какие бы то ни было отношения со старыми правительственными органами и выполнять их постановления.

Революционные распорядительные комитеты взяли в свои руки всю законодательную и исполнительную власть в волостях. Это были зачатки органов революционной власти, выполнявшие роль Советов. Распорядительные комитеты, поддерживавшие связь с сельскими социал-демократическими организациями, стали организаторами вооруженных выступлений.

По решению распорядительных комитетов создавались народные суды. В распорядительный комитет входило 6–8 человек, в народный суд 5–6 человек. По неполным данным полицейского департамента, в Курземской губернии в 1905 году с ноября по декабрь было создано 190 распорядительных комитетов, а в Лифляндской — 156. Во многих районах были образованы распорядительные комитеты, которые держали непосредственную связь с волостными распорядительными комитетами.

Распорядительные комитеты формировали народную милицию, на которую в первое время возлагалась обязанность защиты населения от нападения баронской черносотенной «самоохраны».

7

Премного благодарен за инструкции Федеративного комитета. — В 1905 году в Латвии существовало объединение; национальных социал-демократических организаций латышей, литовцев и других народов. Для координации работы национальных: организаций в сентябре 1904 года был образован в Риге Федеративный комитет социал-демократических организаций. Туда первоначально вошли представители ЛСДРП и Бунда. Во время Всеобщей Октябрьской стачки Федеративный комитет провел расширенное заседание, в котором приняли участие представители всех национальных социал-демократических организаций. В конце 1905 года Федеративный комитет превратился в революционный орган власти для всей Латвии. Он издавал специальные постановления, руководил забастовками, организовал народную милицию и т. д. На работу Федеративного комитета оказали сильное влияние бундовцы и меньшевики. Так, например, Рижский федеративный комитет под влиянием меньшевиков и бундовцев предложил 29 ноября прекратить всеобщую забастовку и предотвратить назревшее в Риге восстание.

8

Во время революции 1905 года в Латвии широкое распространение приобрели так называемые «церковные демонстрации». Социал-демократы распространяли в церквах во время богослужения листовки, провозглашали революционные лозунги, устраивали выступления с речами и т. д. Нередко социал-демократы вместе с молящимися распевали на известные церковные мелодии революционные песни. Эти песни скоро стали очень популярными в народе.

9

…ездил на учительский съезд за инструкциями. — В целях демократизации школы ЦК ЛСДРП 10 ноября 1905 года созвал в Риге учительский съезд, в котором приняло участие около тысячи учителей.

10

У вас вышло маленькое недоразумение с местной организацией. — Подразумевается местная социал-демократическая организация.

11

Управляющий имением Озолиеши, эстонец Бренсон. О прототипе Бренсона — Рексоне — А. Упит рассказывает в своем автобиографическом очерке «Моя жизнь и творчество» (см. т. 1).

12

…уходил в волостное правление или в «дом общества». — Во многих волостях и поселках культурные и сельскохозяйственные организации и общества строили дома, в которых устраивали театральные постановки, выступления самодеятельности и т. п.

Там имелись зрительный зал, библиотека, читались лекции, устраивались собрания членов обществ. Эти дома в народе просто назывались «домами общества» и являлись своего рода домами культуры или клубами.

13

По России рыщут карательные экспедиции. И нас это не минует. — Во второй половине декабря 1905 года царским самодержавием было послано в Латвию несколько карательных экспедиций.

14

Гулбене, Мадона, Калснава — населенные пункты к северо-востоку от Скривери.

15

…бежавшие бароны опять во главе карательных экспедиций. — Около трехсот баронов принимали самое активнее участие в кровавой расправе карательных экспедиций, фактически руководили их действиями. Бароны лично истязали и расстреливали крестьян. Достаточно было одного слова барона о том, что тот или иной крестьянин участвовал в революции, чтобы его расстреляли.

Начальник одной экспедиции свидетельствовал: «Никакого суда, никакого выяснения виновности не производилось; это считалось лишним для карательной экспедиции. Все виды умерщвления были здесь в ходу: людей расстреливали, вешали, секли розгами, забивали палками, гоняли сквозь строй, розги гуляли по спинам детей и стариков, женщин и мужчин» («История Латвийской ССР», т. II. Рига, Изд-во Академии наук ЛССР, 1954, стр. 331).

16

Первая книжка вашего журнала так и пышет революционным огнем. — В конце декабря 1905 года (на обложке отмечен 1906 год) вышел первый номер журнала «Кави» («Сполох») под редакцией поэта К. Скалбе, эсера. В журнале участвовали мелкобуржуазные писатели, временные попутчики революции.

В стихах, помещенных в первом номере, много туманной и общей революционной риторики. Во втором номере, который появился через несколько месяцев, журнал уже открыто выступил против марксистов.

17

«Дыханье мне спирает вонь толпы. Я погружаюсь в волны страсти алой…» — перефразировка стишков латышских декадентов.

Как только началось наступление реакции, многие латышские мелкобуржуазные писатели объединились в декадентские группки, открыто выступавшие против революции, против социал-демократической партии.

18

Пляска смерти (франц.).

19

Не понимаю, барин (латышск.).

20

Все социалисты и лесные братья находят там приют. — «Лесными братьями» назывались в Латвии партизаны революции 1905–1907 годов, скрывавшиеся в лесах. В течение всего 1906 года лесные братья расправлялись с помещиками и их приспешниками, жгли имения, нападали даже на полицейские и драгунские части.

21

Мекленбург — область в северо-восточной Германии, ныне в составе ГДР.

22

О латышах писал некто, хорошо знающий их историю. Его звали Меркель. — Гарлиб Меркель (1769–1850) — видный просветитель в Прибалтике. По происхождению немец, Меркель в своих публицистических и исторических работах остро и мужественно разоблачал прибалтийских помещиков, защищал латышский народ.

23

До Валаама… — Речь идет о библейской ослице Валаама, которая, протестуя против побоев, заговорила однажды человеческим языком.

24

Проклятая девчонка! (нем.).

25

Внешняя революция — не что иное, как дикость и разрушение. Мы должны идти по пути внутренней, индивидуальной революции. — Излюбленная фразеология латышских декадентов.

26

Вперед! (нем.).

27

Время партизанщины прошло. — Партизанская борьба в Латвии закончилась фактически значительно позже — в конце 1906 года, после решения ноябрьской конференции сельских организаций ЛСДРП о ликвидации партизанской борьбы.

28

Рембате и Огре — населенные пункты по дороге к Риге от Скривери.

Content

АНДРЕЙ УПИТ
СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР
Роман

Несколько слов о «Северном ветре» и его авторе

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания