Ильясов Явдат

Тропа гнева

Горбун

Толпа детей собиравших топливо недалеко от Северных ворот Марга[1], тревожно зашумела, как стая диких гусей при виде шакала.

Ребят испугал оборванец в сером плаще. Голова этого человека напоминала шар и глубоко, по самые уши, сидела меж безобразно вывернутых плеч. Под рыжими бровями грозно сверкали круглые глаза. Нос был крючковат, короткое туловище тяжко сгорблено.

В правой руке бродяга держал толстую палку. Пола грязного хитона свисала до пят и заметала следы его ног, точно хвост хитрого лиса. Стиснув челюсти, пришелец неуклюже, будто сова с перебитым крылом, тащился по улице и мрачно озирался по сторонам.

Настал час палящего луча. Все тонуло в потоке невыносимо яркого света. Груды песка, засыпавшего каналы, источали запах раскаленного железа. Сухие водохранилища походили на разрытые могилы. Над горячими обломками глинобитных оград зримо колебался воздух. Развалины сырцовых башен распространяли вокруг волны нестерпимого жара, словно печи, где мастера обжигают бока огромных корчаг.

Под навесом, примыкающим к стене храма огнепоклонников, размахивали дубинами жрецы. Жалобно звучали стоны несчастных паломников. Проходя мимо святилища, горбун ускорил шаги. Он узнал прокаженных. Даже неугасимое пламя не зарубцует язвы, разъедающие их костлявые тела.

За храмом слышался гомон базара. Крыши тростниковых палаток покрывали землю густыми пятнами тени. Ритмично бормотали продавцы идолов. Пахари в ободранных шароварах произносили названия товаров певуче, как имена женщин. Из уст косматых кочевников исходило свирепое рыкание. Весело перекликались башмачники: ничто не изнашивается, не требует замены и не раскупается быстрее дешевых сапог. Тонко покрикивали ткачи: они долго находятся внутри дома и не дышат свежим воздухом. Глухо гудели гончары, сидящие в лавках до сумерек; их спины всегда согнуты от утомления. В голосах кузнецов слышался грохот кувалды.

Торговали не спеша. Меняли овец на котлы, зерно на верблюдов, ковры на рабов. Золото блестело редко. Оно звенит не там, где звенят кувшины и мотыги.

Около Южных ворот хорезмиец в длинном халате жарил на вертелах куски баранины. Люди, присев перед низким столом, ели мясо и пили вино.

Поблизости от харчевни маргианин лет сорока, в одних рваных штанах, азартно шлепал себя по правому плечу и метал астрагалы. Его товарищ широко расставил ноги, обхватил колени ладонями и пригнулся. Он напряженно следил за полетом биты и гортанно вскрикивал при каждом ударе.

— Опасное занятие! — заметил человек в белом хлопчатобумажном тюрбане — торговец из Магадхи, с берегов Ганга. — Рассказывают: Пандав, махараджа Хастинапутры, что значит по-нашему Город Слонов, проиграл в кости жену своего брата Арджуны прекрасную Друпади, самого Арджуну и вдобавок все государство.

— Да? — отозвался хорезмиец, вороша в жароване угли. — Но у этих двух бродяг нет жен — их увели персы, нет братьев — их зарезали персы, нет государства — его захватили персы, поэтому они так беспечно предаются порочной игре…

Индиец отнял кубок от губ и осторожно поставил его на стол.

— Персы?

— Да. Разве ты не знал, что персы завоевали Марг? Смотри, вот они.

Под сводами Южных ворот загремели шаги десятков ног. Показалась толпа рослых, плечистых воинов. Они поразили индийца нелепым сочетанием благородной осанки и тупого, почти животного выражения огромных глаз. Облачение воинов отличалось разнообразием. Присваивая в многочисленных походах чужое добро, иранцы перенимали и чужие обычаи.

Лучники натянули поверх долгополых, стянутых ремнями нижних одежд просторные халаты с обрезанными выше локтя рукавами, повязали волосы кусками полосатого шелка. Свисающие складки платков затеняли сухощавые, горбоносые лица и защищали от солнца могучие шеи.

Копейщики сдвинули назад кругловерхие, сходные с перевернутыми котлами, шлемы из кожи буйвола. Узкие чешуйчатые панцири доходили им до колен, длинные штаны — до лодыжек.

Пращники в серых войлочных колпаках и пестрых юбках шли босиком. На главарях сияли уборы из бронзовых пластин, напоминавшие короны. Полы коротких, надетых через голову накидок спереди были подняты и заложены за рукояти кинжалов, торчащих из-под ярких кушаков. Подолы расшитых узорами хитонов почти закрывали ступни ног.

Секиры, луки, мечи, колчаны, пики и щиты, наспех прилаженные к поясам, небрежно перекинутые через плечи, прикрепленные к спинам или стиснутые в руках, сталкивались, бряцали, стучали и скрежетали. Сверкали браслеты, блестели зубы, с курчавых бород сыпался прах пустыни. Беспорядочно топая необычайно толстыми каблуками крепких башмаков, персы быстро пересекали торжище. Люди поспешно отбегали в сторону, освобождая воинам дорогу. Зазевавшихся торопил удар бича. Персы шагали, храня угрюмое молчание. Таким же молчанием их провожали маргиане.

Отряд гнал впереди себя четырех старцев. Перехваченные шнурами, плотно облегающие торс кафтаны, полусферические шапки, широкие шаровары и загнутые кверху носы мягких сапог выдавали в них маргиан. Губы пленников почернели от спекшейся крови.

— За что их взяли? — обратился южанин к продавцу жареного мяса.

— За что? — сердито переспросил владелец харчевни. — За одно слово. За один взгляд. За нахмуренные брови! Завтра несчастным беднякам сломают кости. О боги! Что оскорбляет, уиижает, позорит, смешивает человека с навозом более, чем страх перед другим человеком? Лучше могила! Для чего мне земля, если не видно конца угнетению тела и духа? Да разлетится она вдребезги, как эта чаша!

Хорезмиец размахнулся и разбил щипцами сосуд.

— Хм… Живя далеко отсюда, мы, индийцы, мало знали о персах. Где же правда? Ведь язык, верования и нравы персов, маргиан и хорезмийцев сходны? Неужели брат поднимает руку на брата?

— Э! — Лицо хозяина вертелов исказила гримаса. — Пропади они пропадом, такие родичи! Разве мне легче, если разбойник, поймав меня на дороге, говорит «сними халат» на моем родном языке?

— Так вот каковы персы, — задумчиво сказал индиец.

— Они трижды хуже гиен, — заворчал человек с медным обручем на голове, жрец огня. — Посмотри на развалины, чужеземец. Их не было до прихода персов. Мы жили не хуже других. Бог добра Ахурамазда сказал пророку Заратустре: «Создал я Марг местом, благословенным для человека». Наша река несла много воды. От гомона дичи, обитающей в зарослях по берегам, глохли уши. Недаром поток известен как Мургаб, что значит Река Птиц. Народ наш делился на четыре касты — жрецов, воинов, землепашцев и ремесленников. Семейства составляли род, роды составляли племя, племена составляли союз. Во главе союза стоял Совет Старейшин. Старейшины избирали царя страны. Он подчинялся правителям Хорезма.

— Так было! — воскликнул хорезмиец, отшвырнув черепки носком сапога.

— Воины Марга смело отражали врага, приходившего к стенам города, — продолжал жрец. — Конница выступала в походы, одерживала победы, привозила добычу и пригоняла рабов. Славен был Марг; его щит сиял подобно луне, меч блистал, точно молния.

— Так было! — подал голос один из маргиан. Достоинство, с которым он держался, руки, мускулистые, как у пахаря, но белые, как у жреца, и рубец на холеном лице говорили, что этот человек происходит из касты воинов.

— Люди, принадлежавшие к одному роду, сообща владели пашнями. На одном поле произрастало просо, на другом — пшеница, сезам или хлопчатник. Сады и виноградники давали горы сладчайших плодов. Ты не объехал бы пастбища за полгода. От сочных трав жирели коровы, — кони, овцы, козы и верблюды. Под зерно не хватало амбаров. От множества амфор с вином и маслом распирало стены хранилищ. Славен был Марг; на празднествах, посвященных урожаю, радостно звенела песня плодородия.

— Так было! — сказал земледелец из ближайшего селения. Он сидел под столбом навеса, положив рядом пустую корзину. Распродав овощи, маргианин поспешил к харчевне: запах мяса, жаренного на углях, так соблазнителен.

— В мастерских не смолкал звон молотов. Постукивал станок ткача. Гончарные круги мелькали, словно веретена в руках кочевых женщин. Ремесленники изготовляли сосуды, где утонул бы человек высокого роста, и крохотные чаши, вмещающие глоток снадобья. Они ткали ковры и покрывала. Они отливали котлы, где целиком варят быков, и тянули золотые нити для расшивания одежд, носимых вождями племен. Славен был Марг; во всех странах шли нарасхват изделия из нашего города.

— Так было! — воскликнул маргианин с ладонями, черными, как у негра, от въевшейся в них сажи. — Я оружейник, мои мечи известны на берегах Яксарта.

— А торговля — возвысил голос жрец; его ободрило внимание присутствующих. — Кто не посетил наше торжище? Подобно антилопам, бегущим к водопою, спешили сюда купцы Бактра и Хорезма, Согда и Арианы, парфяне и сагарты, мидяне и саки, ассирийцы и гиркане. Кто скажет: «Человек не находил в Марге того, к чему лежало его сердце»? Манили торговцев куски прозрачного синего лазурита, добытого на Крыше Мира; голубая, как небо весны, бирюза, привозимая кочевниками из глубин Красных Песков; темные, как очи армянки, агаты из Хорезма; черное масло, выступающее из недр земли в стране Фаргана; золото, которое жители Согда вылавливают при помощи шкур овец из вод Зарафшана; слитки меди, свинец, олово киноварь, сердолик, жирные быки, выносливые кони, крепкие рабы и рабыни. Славен был Марг; не хватило бы тысячи караванов по тысяче верблюдов, чтобы вывезти его богатства.

— Так было!

Эти слова произнес маргианин в дырявом хитоне; злоба во взгляде и быстрые движения рук изобличали разорившегося купца. Ударив себя кулаком по груди, он излил жалобы на несчастия, постигшие его за последние годы.

Люди разговаривали и не замечали горбуна, притаившегося невдалеке от харчевни в лавке сапожника.

Проходя мимо, бродяга прислушался и, хотя его башмаки были почти новы, снял их и бросил перед мастером. Ремесленник обрадовался работе. Пока он чинил слегка отставшие подошвы, оборванец сидел под навесом, откинув голову и закрыв глаза. На широком и плоском лице горбуна темнели пятна крупных оспин. Пот скапливался в них, точно дождевая вода в щербинах ноздреватого камня, и, наполнив, стекал вниз.

Казалось, бродяга спал. Однако его ухо, обращенное к харчевне, вздрагивало, как у леопарда, припавшего к дюне в зарослях тростника.

— Да, так было, — вздохнул жрец. — Но время славы Марга миновало. Ты слышал, чужеземец, о Кире, основателе Персидского царства? Два десятилетия назад войска проклятого Кира пришли в долину Мургаба, разбили нас и утвердили над нами свое господство. Землепашец задавлен тяжким бременем налога. Торговца душат непомерно высокие пошлины. Кочевники лишены скота, жрецы — дохода, воины — почета. Лучших мастеров погнали на царские работы, молодых мужчин — в ополчение, девушек — в гаремы. Марг обеднел, оскудел, обнищал и стал прибежищем бездомных бродяг!

Наступило тягостное молчание.

— Почему же вы терпите насилие? — воскликнул индиец.

— Тихо! — Владелец чаш положил руку на его плечо. — Нам будет плохо, если твои слова дойдут до персов.

— Да поглотит их бог мрака Ариман! — проворчал жрец.

— Да наткнутся они на острие меча! — присовокупил воин.

— Да сожрет их посевы саранча! — добавил земледелец.

— Да сгорят они в пламени горна! — поддержал его ремесленник.

— Да обратится их золото в прах! — выругался торговец.

— Вместе со всеми вами, — пробормотал в стороне, у стены, старик-согдиец. Его бедра обтягивала повязка из серого полотна. Это был раб маргианина-воина.

— Почему мы терпим насилие? — сердито повторил жрец огня. — Четыре года назад, когда погиб сын Кира безумец Камбиз и престолом Ирана овладел его родич Дарий, сын Гистаспа, долину Мургаба озарили костры великого восстания. Каменотес Фрада стал нашим вождем и поднял народ против персидского царя.

Земледелец хлопнул себя по ноге:

— Персы ранили меня в бедро, но зато я распорол живот главарю сотни пеших лучников.

Маргианин-воин тронул рубец на щеке, но промолчал. Жрец продолжал:

— Враги бежали из Марга не помня себя от страха. Тогда царь персов направил сюда огромное полчище во главе с Дадаршишем, сатрапом Бактра. Пятьдесят пять дней гремела битва у стен города, пятьдесят пять тысяч повстанцев было убито. Плотины разрушены. Сады вырублены. Рухнули башни, опустели жилища. Пустыня пожирает каналы, поля и дороги. Селения запустели, словно их сглодала чума. Старики, нищие и калеки бродят по стране в поисках пристанища и хлеба.

— Поражение, — разочарованно сказал индиец. — Отчего?

Жрец пожал плечами.

— То воля неба. Бог света Ахурамазда отвратил от маргиан свои очи.

Воин сделал жест отрицания.

— При чем тут небо? Персы одолели нас числом конников.

Селянин вдруг схватил свою корзину и ударил ею о землю.

— Обман!

Жрец побагровел. Воин грозно насупил брови.

— Что ты сказал?

— Вы оба лжете, вот что! Маргианам не хватало единства, поэтому они проиграли сражение. Где ты находился, жрец, когда у стен Марга, как ты говорил, пятьдесят пять дней гремела битва?

— Прятался в храме! — ответил за жреца мастер.

— Я просил у богов удачи для тебя, сын осла! — рассвирепел жрец огня.

— О! — воскликнул землепашец насмешливо. — Но пока ты перед жертвенником бормотал «зем-зем», персы резали нам глотки! Почему не вышел, не встал впереди нас?

— Страшился за свое брюхо! — снова откликнулся ремесленник.

— А воин? — продолжал горячо земледелец. — Где он получил рубец? Скрывался в родовом городище и защищал себя — себя, но не всех нас! И все люди касты воинов засели в своих крепостях, точно кроты в норах, и не оказали повстанцам помощи в самое страшное время.

— Истина! — вскричал купец-маргианин. Он таил обиду на воинов, не уберегших его имущество от персов.

— Молчи! — оборвал его оружейник. — У нас одна каста, но хранители огня и меченосцы тебе дороже, чем я. Купчишки тоже виноваты в нашем позоре. Отрядам не хватало оружия. Мы пришли и сказали тебе: «Дай золота, купим у саков бронзу, сделаем наконечники для стрел». Но ты не дал ничего. Ты просил за свое золото наших ребятишек, потомок змеи! И всегда вы, торговцы, грабили ремесленника. Всем известно: в алчные руки толстосумов плыли сокровища городов, селяне проклинали купцов за лукавство. За три дарика вы продадите страну не только персам, но и самому богу зла Ариману!

— Ты не прав, мастер! — Жрец от волнения сорвал с головы обруч. — Почему вы, люди низших каст, видите в купцах одно плохое? Кроме шелков, браслетов, бус и прочих товаров, они привозили свитки, на которых начертали диковинные знаки вавилоняне, греки и египтяне. Отгадывая тайны письмен, жрецы узнавали о том, что происходит в далеких странах. Покидая Марг, торговцы шептали слова легенд, созданных нашим народом. Как птицы переносят из долины в долину зерна злаков, так торговцы переносили из города в город зерна мудрости. Благодаря купцам люди познавали мир! И мы, жрецы…

— И вы, жрецы, скрывали от народа эти знания, — перебил его земледелец. — Э, отец, о чем разговор? Вспомни, куда шли три четверти тех богатств, о которых ты рассказывал с таким упоением?

— В амбары жреца, воина и торговца! — снова вмешался ремесленник.

— Прости меня за дерзкие слова, господин, однако вы, жрецы и воины, притворяющиеся отцами народа, всегда предаете его в час опасности. Скажи, что делают сейчас самые почитаемые из жрецов огня и самые знатные из касты воинов?

— Служат персам! — рявкнул оружейник.

— Э, дети бродячих псов! — вскипел жрец. — Да отсохнут ваши языки!

— А ты — кабан, по которому истосковался вот этот вертел!

— Черви, копающиеся в навозе!

— Изменники! Настанет день, когда мы сварим вас в одном котле с персами!

Разгоряченные вином, красные от обиды, собеседники шарили вокруг себя, ища камня или палки, ибо палка весомей слова. Имей они оружие, оно было бы пущено в ход. Но персы, подавив мятеж, запретили ношение кинжалов под страхом смерти.

Раб воина неожиданно встал и привлек внимание хозяина взмахом руки. Темная, узловатая, шершавая, она походила на сук абрикоса. И сам он был тощ и коряв с головы до пят и напоминал обрубок сухого, искривленного ствола. Икры и пятки тонких ног вывернуло в стороны. Сдвинутые вместе острые колени вздрагивали и подгибались даже под этим легким, почти невесомым туловищем. Маргиане, удивленные поведением раба, замолчали.

Старик пытался что-то произнести, но мускулы дряблого, провалившегося рта не слушались. Одна губа беспомощно налезала на другую: годы скотского труда почти совершенно лишили согдийца дара речи. Наконец раб выпрямился. В зрачках запавших глаз вспыхнула злоба. Лязгнув желтыми резцами, оставшимися от тех ровных тридцати двух зубов, которыми его наделила природа, невольник прохрипел:

— Вы забыли… обо мне!

— Что с ним? — изумился оружейник.

— Он охмелел от вина, которое выпил его хозяин, — усмехнулся земледелец.

— Как дерзок этот раб! — возмутился жрец.

— О ублюдок! — Воин вскочил на ноги и развернул бич. — На место!

— Нет! Вы… растравили меня своим спором. Чаша терпения переполнена! Раб скажет… все, что думает о вас… тогда убейте его!

Старик сделал шаг вперед.

— Вы, свободные люди, говоря о своих горестях… забыли обо мне. Вы не видите во мне… человека? Ненавидите меня? Презираете меня? Так слушайте же… я вас тоже ненавижу и презираю! Когда Фрада восстал против персов, нам, рабам, не дали оружия. Ты боялся, господин, что я поверну его против тебя? Не напрасно! Я убил бы тебя… как убивают хищного зверя.

Старик, напрягая мысли, приложил ко лбу кулак.

— Когда я был свободным человеком… таким же пахарем, как ты, селянин… я тоже смеялся над рабами, как это делаете сейчас вы. Но когда на моем плече выжгли клеймо… я забыл о смехе. Я не смеялся много лет! Но сегодня старого раба раздирает смех!

Невольник оскалился и зарычал.

— Ваши глаза спрашивают: почему? А! Слушайте. Слушайте меня, маргиане! Сегодня вы — прах под ногами персидского царя. Завтра вас продадут в рабство. И когда ваши спины узнают силу бича… когда вашим уделом станет голод, разъедающий внутренности, как яд, и холод, убивающий в человеке остатки радости… когда вашим ложем неделю, месяц, год, десятилетие будет куча соломы… когда, дожив до седин, вы потащите за хозяином такую тяжелую корзину, что под нею сломался бы хребет осла… когда вам придется под палящим солнцем рыть канал и долбить землю, твердую, словно гранит… тогда вы по-настоящему поймете, что значит угнетение тела и духа, на которое жаловался хорезмиец! Тогда-то вы вспомните все унижения, которым подвергали меня и других рабов! И ваши сердца обуглятся от стыда и раскаяния, как плоды граната, попавшие в костер! Но будет поздно! Да, поздно! Поздно, я говорю! Ха-ха-ха…

Согдиец передернулся от злорадства и отвернулся. Около стены стояла корзина, до самого верха нагруженная купленным на рынке добром. Старик долго смотрел на корзину. Потом он сел, опустил голову и заплакал.

Выкрики раба, хриплые, отрывистые, бессвязные, потрясли маргиан. Над рынком висела духота, но им стало холодно.

— Справедливо, — пробормотал жрец, втянув голову в плечи: его напугало пророчество согдийца. — Разве мы знаем, что станет с нами завтра? Фрады нет, кто защитит маргиан от насилия?

Землепашец стиснул кулак:

— Фрада придет!

Жрец возразил:

— Он убит.

Ремесленник заверил:

— Найдем другого.

— А? — У жреца засияли глаза. — Тогда примите мое благословение, дети. Оставим раздоры. Мы же люди одного племени, хотя и таим обиду один на другого. Да поможет вам Ахурамазда!

— Я закопал в песках оружие, — признался воин, понизив голос. — Оно вам пригодится.

— Берите последние гроши, но изгоните персов! — простонал купец.

— Хорошо. — Земледелец усмехнулся и обратился к ремесленнику: — Но сначала мы выслушаем его. Брат, ты веришь в их слова?

— Да, — твердо сказал оружейник. — Теперь старейшины поддержат бедняков. Люди высших каст поняли: без нас они стоят не дороже сосуда, разбитого хорезмийцем. Нам же нужны их знания, громкие имена и золото. Жрец прав. Оставим раздоры. Мы не победим персов без единства.

— О жители Марга! — заговорил индиец. — Мы слышали о персах — войска Дария захватили владения родственных нам племен гандхара и асвака, обитающих за Хиндукушем. Мы знаем также, что иранцы завоевали Бактр, Марг, Согд и подчинили Хорезм. Но мы привыкли жить обособленно, не тревожась ни о чем, кроме своих ничтожных клочков земли. Мы равнодушно наблюдали за тем, как рушатся государства и гибнут народы. Никто в Магадхе не задумывался об опасности, грозящей со стороны Ирана. Сегодня, побыв среди вас, я убедился: рука дурного человека дотянется до чужого имущества через самые высокие горы, самые широкие реки, самые бесплодные пустыни. Благослови вас богиня Адити, мать всего сущего! Завтра мы отправимся с караваном на юго-восток. Дойдя до Пенджаба, страны пяти рек, мы спустимся к югу и доберемся, если того пожелают силы неба, до Раджагрхи — столицы нашего царства. Мы расскажем нашему народу правду о персидских царях. Пусть он будет наготове. Если враг перейдет через Инд, племена Магадхи окажут ему достойную встречу. Мое имя Бимбисара, Я из рода Шайшунага. Помните обо мне.

Индиец отвесил поклон. Жрец огня раскрыл от изумления рот. Он один из всех маргиан, находившихся в харчевне, слышал краем уха, что в стране Магадха два года назад воцарился Бимбисара из рода Шайшунага. Говорили, что Бимбисара мудр и зорок. Он денно и нощно заботится о своем государстве и путешествует по соседним землям, ища союзников и запоминая возможных врагов. Неужели этот купец — сам Бимбисара? Или тут просто совпадение имен?

Индиец, хорезмиец и маргиане надрезали руки, пролили в один кубок по капле крови, наполнили его вином и по очереди выпили. Так был скреплен их союз.

Горбун уже не дремал. Он смотрел прямо на индийца. Его глаза, выпуклые и прозрачно-желтые, с резко выделяющимися зрачками, напоминали янтарные шары с вкрапленными в них бусинами из агата. Такие глаза бывают у филина, во мраке ночи заглядывающего в хижину пахаря.

Индиец, ощутив на спине как бы прикосновение чего-то неуловимого, обернулся.

— О боги! Кто это? Он слышал наш разговор!

Все вздрогнули.

— Борода его светла, как золото, — благоговейно произнес жрец. — Она носит отпечаток солнца. Этот человек — родич божественного Сиавахша, о котором рассказывают старые предания.

— Он рыж, — сказал маргнанин-купец. — Тохар или яксарт. Им не до нас, у них свои заботы.

— Плащ его обветшал, мы видим бедняка, — добавил земледелец. — А бедняк не выдаст.

— Бедняк? Тохар? Родич Сиавахша? — Ремесленник сплюнул. — Как бы этот урод не оказался родичем тех, кто поселился там! — Оружейник показал на башни укрепления, где свили гнездо завоеватели. — Он донесет о наших словах. Нас поймают, распорют нам животы и внутренности выбросят бродячим собакам.

— Если он откроет свою пасть прежде, чем вы исчезнете в толпе, — сказал индиец умышленно громко, тронув колчан, — его язык пронзит стрела. Бегите!..

Маргиане, раб-согдиец, а за ними и Бимбисара мигом растаяли в гуще базара. Хорезмиец поспешно собрал чаши и вертелы и торопливо удалился.

Лицо горбуна потемнело. Тонкие губы искривила злоба. Оборванец оскалил желтые зубы, сделал рукой резкое движение, как бы сметая город с лика земли. Затем надел башмаки, бросил мастеру две монеты, медленно поднялся на холм, остановился под сводом ворот, ведущих в логово персов, и сердито постучал по бревнам створа набалдашником палки.

Никто не отозвался. Горбун ударил еще два раза, властно и звучно. Ответом была тишина. Горбун хрипло крикнул. Загремели цепи. В прорези между бревнами блестнуло гневное око привратника.

— Начальника стражи, — угрюмо проворчал горбун.

Привратник смерил бродягу зловещим взглядом: горбун прервал его сон. Страж сплюнул, открыл рот, припоминая самые страшные проклятия, но тут же одумался. В стране шныряют соглядатаи, «глаза и уши царя». Если этот пес окажется тайным разведчиком… Привратник оцепенел. Перед его внутренним взором засиял топор палача. Он, страж, дремал на посту, о чем горбун, конечно, уже догадался!..

— Сейчас, — пролепетал перс растерянно.

За воротами тягуче прозвенел гонг. Через некоторое время в амбразуру выглянул начальник стражи. Как и привратник, он был черен, носат и бородат. Увидев перед воротами человека в жалком рубище, к тому же невообразимого урода, начальник стражи разъярился. Вот эта ворона — «глаза и уши царя»? Ха-ха-ха! И ради такого облезлого осла его, благородного ария, оторвали от кувшина с вином?

— О дитя гиены! — разразился иранец. — Чего тебе надо? Зачем ты приволок сюда свои гнилые кости? Разве ты ослеп и не видишь, что тут не храм и не базар, а? Или ты думал найти здесь ночлег для нищих? Беги прочь, как дрофа от орла, пока я не выпрямил твою спину обухом секиры!

Поток брани, хлынувшей на голову бродяги, не смутил его совершенно. Спокойно выслушав перса, горбун сунул руку под плащ.

Перс насторожился.

Перед глазами начальника стражи сверкнула золотая пластинка с изображением бога в крылатом солнечном диске. Горбун бросил отрывисто:

— Открой, сын праха. Быстро!..

Иранец сдавленно вскрикнул, словно в живот ему разом, до позвонка, всадили кинжал.

— О господин!

Воины со скрипом и грохотом распахнули тяжелые створы ворот. Начальник стражи отступил назад, рухнул на колени и припал губами к земле.

В это время Датис, глава персидских отрядов, расположенных в Марге, вошел в темницу и остановился у порога. Ноздри ария дрогнули от хлынувшего в них смрада. Полководец брезгливо пожевал толстыми губами и сплюнул.

При виде гиганта с густыми до плеч волосами, низким лбом и мясистым носом, воины, сидевшие возле стены, вскочили.

Шурша просторными складками светлых одежд, военачальник грузно опустился в кресло и тяжело, как дайв, дух мрака, уставился на четырех маргиан.

Час назад их привели из Наукента, где пахари убили сборщика налогов. Три сотни иранцев окружили селение и спокойно ждали приказа «уничтожай». Старейшин общины схватили и погнали в замок, чтобы произвести дознание. Раздетые до пояса, они сидели, не поднимая головы, подле очага для нагревания орудий пытки.

— Ну? — прохрипел Датис.

— Молчат, — гнусаво сказал палач, оттянув платок, которым он завязал подбородок, рот и нос, обезображенные раком.

— А… — Военачальник оперся кулаком о колено и прищурился. — Кто зарезал Манчехра?

Старейшины не ответили. Темные лица маргиан были бесстрастны, глаза — неподвижны.

— Кто зарезал Манчехра?! — взревел Датис таким страшным голосом, что даже палач попятился в угол.

Но маргиане словно оглохли. Возможно, они просто не знали, кто зарезал сборщика налогов Манчехра. Возможно, и знали. Если так, то вопли самого Аримана не расковали бы им уста. Люди, участвующие в убийстве, понимают, на что идут, и давно готовы ко всему.

По знаку Датиса палач взял в руки бич. Удар хлопнул громко и резко, будто в темницу пала молния. Красная линия опоясала четыре голых тела. Старейшины упорно молчали.

Они молчали, как тот гончар, что растерзал у Северных ворот лучника-иранца, оскорбившего сестру молодого мастера. Они молчали, как та женщина, что ранила топором толстого пращника: воин хотел увести со двора последнего барана. Они молчали, как много других маргиан, побывавших в застенке. Их всех стегали кнутом, подвешивали к потолку за ребра, выкручивали им руки, ломали суставы, набивали рты и ноздри мелом и смачивали его уксусом, чтобы выделяющиеся пары жгли внутренности, но они терпели и молчали.

Датис присутствовал при каждом допросе и сам вырывал узникам ногти. В душном, унылом городе, где, казалось, даже мухи на лету засыпают от скуки, истязание маргиан стало для высокопоставленных ариев своеобразным развлечением.

Полководца томила тоска. Датис попал в Марг еще при Камбизе. Тридцатичетырехлетнему главарю тысячи конных лучников доверили войска, следящие за порядком в долине Реки Птиц. Датис добился возвышения благодаря отваге — сын вождя кочевого персидского рода, он привык с детства к резне и навсегда зарубил в памяти четыре истины: воздух тогда хорош, когда в нем поют стрелы; вода вкусна, если разбавлена кровью врага; мясо лучше всего жарится на костре, сложенном из щитов противника; одна битва дает больше золота, чем год ковыряния в земле, которым занимаются презренные кроты из оседлых иранских племен.

Через год полководец уже мечтал о месте начальника военного округа. Таких округов было всего пять на всю Персию, считая покоренные страны. И Датис занял бы это место — Камбиз любил Датиса. Но боги решили дело по-своему: Камбиз умер по дороге из Египта в Мидию, и престол захватил Дарий, отпрыск младшей ветви царского рода Ахеменидов. Датис не знал Дария. Дарий не знал Датиса. Отсюда и пошли неудачи молодого полководца.

Он так и остался в Марге. Далеко на юге, в Персеполе, столице Ирана, юноши из богатых и знатных родов порхают перед очами нового царя, отправляются с ним в походы, набивают сумки монетами, получают земли, приобретают рабов, а он, Датис, прозябает в жалком городишке, почти не дающем дохода.

«Разве я плохо служу Дарию? — сердито думал Датис. — Правда, меня разбило войско мятежника Фрады — в Марге стояло три тысячи персов, а маргиан, окруживших город, было сорок тысяч. Но зато я блестяще расправился с повстанцами, вернувшись из Бактра вместе с Дадаршишем! А сейчас — разве я не слежу за порядком в долине? Подати поступают исправно, дороги безопасны, конных бродяг пустыни мы отогнали далеко в Черные Пески. Почему же меня обделяют? Мне уже сорок лет; неужели бедному Датису придется жить в этой забытой небом стране до своего последнего часа? О проклятие!»

С каждым днем в душе Датиса росла ненависть к царю, которого он никогда не видел. С каким наслаждением Датис свернул бы Дарию шею! Но шея царя недоступна для простого смертного, и Датис втройне отыгрывался на маргианах.

Палач снова развернул бич и вопрошающе посмотрел Датису в глаза.

— Бей! — рявкнул полководец. Он упивался звуками ударов, как юноша рокотом бубна. Сердце Датиса отвечало на хлопание бича взволнованным стуком. Манчехр? Он доносил сатрапу Дадаршишу обо всех поступках Датиса. Хорошо, что Манчехру выпустили кишки. Не ради Манчехра терзал маргиан Датис. Люди, убившие одного перса, могут замыслить дурное дело и против другого. Хотя бы против него, Датиса.

— Бей! — рычал полководец, топая ногами.

Окровавленные старейшины распростерлись на сыром полу.

— Хватит. — Военачальник остановил палача движением руки. — Завтра казни их посередине рынка. Тела отдай бродячим собакам. Головы прибей к городским воротам. Всех наукентцев продай в рабство ассирийским купцам. Золото доставь мне. Селение снеси. Вели, чтобы место, где стоял Наукент, распахали и засеяли просом. Понятно?

В это время в застенок ворвался начальник стражи. Его лицо исказила судорога.

— Господин! Господин!

Начальник стражи пугливо оглянулся, наклонился к уху полководца и прошептал несколько слов.

— Э-э… — Датис медленно поднялся. — Неужели?

Начальник стражи кивнул. Датис загрохотал вверх по каменным ступеням. Начальник стражи скакал за ним боком вперед, как шакал за тигром.

В зале, куда они прибежали, было сумрачно, зато прохладно. Лучи света, проникая через неширокие стреловидные бойницы, слабо озаряли стены, увешанные коврами. В углу, в полутьме, загадочно мерцали узоры и грани бронзовых сосудов.

Горбун сидел недалеко от входа на каменной скамейке. Едва начальник стражи провел его в помещение, бродяга сорвал с головы полосатую повязку и с ожесточением почесал затылок, взлохматив редкие, потные, прилипшие к черепу волосы. Затем он запустил руку за ворот хитона, расцарапал плечо, соскребывая с кожи пласты грязи, и разодрал корявыми пальцами рыжие космы на щеках.

Стражи, тайком наблюдая за действиями горбуна, неслышно ахали от изумления: «Откуда оно, это чудовище? На плечах его — рубище бродяги, но в глазах — высокомерие царедворца!» Воины изнывали от любопытства, однако начальник стражи, свирепо размахивая кулаками, приказал не беспокоить таинственного гостя ни словом, ни взглядом.

Датис торопливо, вперевалку протопал по выщербленным плитам пола и остановился перед горбуном, как идол. Нет, полководец не узнавал человека в рваном плаще. Начальник стражи, собака, просто напутал! Датис тупо всматривался в загорелое лицо бродяги. Диковатые глаза полководца не выражали ничего, кроме угрозы.

Пришелец был невозмутим. Он только слегка повернул круглую голову и уставился на Датиса выпуклыми очами филина.

— Э-э… — зловеще заворчал полководец, но тут незнакомец склонил голову набок, лукаво поглядел на Датиса и вдруг тонко захихикал.

— О господин! — Датис разом подобрался, отпрыгнул назад, сложил вместе ладони, прикоснулся ими ко лбу и тяжело переломил в глубоком поклоне тугое, неподатливое туловище.

— Ты узнал меня, Датис? — прокаркал горбун, оскалив лошадиные зубы. — Узнал старого урода?

Полководец молча сгибался в поклоне перед оборванцем.

— Ты рад мне, а?

Датис благоговейно воздел свои чудовищные руки и пробормотал в замешательстве:

— Благослави тебя Ахурамазда!

Он покосился на убогое платье гостя и глупо улыбнулся. Не такие одежды носил горбун совсем недавно. «Опала, изгнание? — созрела в голове догадка. — Нет, было бы известно».

— Тебя удивляет это? — Горбун тряхнул полой плаща и недобро усмехнулся. — Так надо. — Голос его зазвучал повелевающе. — Принеси еды. Пока я буду занят мясом, воины приготовят колесницу. Выдели всадников для охраны. Собирайся сам. Поедем вместе. Ты понял меня? Быстро!

Датис ошалело бросился куда-то, спохватился и ударил в гонг, призывая слуг. На золотом подносе принесли холодного мяса и кубок вина. Горбун вцепился в кусок баранины, точно волк, затем тремя глотками осушил сосуд и немного повеселел.

— Хорошие новости! — Он прищелкнул языком и разрубил воздух ребром ладони. — Хорошие новости! — Но тут же помрачнел, сердито поглядел на полководца. — В городе неспокойно. Бродят какие-то индийцы. Маргиане вспоминают о Фраде. Марг полон заговорщиков. Почему не ловите, не убиваете?

— Ловим, — промямлил Датис. — Убиваем.

— Э! Я все вижу. — Горбун покрутил перстами перед своим хищным носом. — Стража спит. Предводители бражничают. Плохо. Бейте бичами нерадивых воинов.

Когда горбун и Датис уехали, начальник стражи долго не шевелился.

Если горбун в самом деле тот человек, за которого он себя выдает, то на долю его, жалкого воина из Марта, выпала великая удача: он собственными глазами видел в двух шагах от себя Гобрию, царского советника, опасного, как барс, хитрого, как шакал!

Но почему советник царя облачен в плащ бродяги? От кого он скрывается? Где он был? Зачем он пришел в Марг? Куда он повез Датиса?

Перс пожал плечами и сокрушенно вздохнул.

Тигр

Датис давно не выезжал из Марга, поэтому не знал, как хорошо поставлена при новом правителе служба связи.

На стоянках, расположенных через каждые четыре парсанга[2], седоков ожидали запасные лошади. Едва прибывал посланец повелителя, один из отдохнувших гонцов выхватывал у него свиток, прыгал в седло и исчезал в туче пыли. Даже темнота не прекращала движения — место дневных вестников занимали ночные. Таким образом указы царя летели от города до города скорее, чем журавли от озера до озера. Благодаря прекрасным путям отряды с добычей, торговые караваны, а также доносы военачальников на сатрапов, сатрапов на военачальников и царских соглядатаев — на тех и других доходили до Персеполя трижды быстрее, чем при Камбизе.

Сменив коней и охрану на очередном постоялом дворе, Гобрия беспощадно гнал упряжку до следующего. Датис дремал в повозке, подложив под бок подушку. Нагромождения черных утесов, колючие кустарники пустынных пространств, болота, поросшие тростником, шумные таборы кочевников, солончаки, оазисы, города и селения возникали перед глазами и пропадали так быстро, что время от времени полководец потирал виски, соображая: не бредит ли он?

Под колесами стучали камни, чавкала глина в руслах пересыхающих потоков, гремели мосты, перекинутые через каналы, шуршала скудная трава суровых плато, скрипел песок бесплодных дюн. Датиса охватывала звериная тоска. Полководец не понимал, для чего горбун везет его к царю. Гобрия не отвечал на вопросы и все дни молчал, как истукан.

Он заговорил всего раз, когда путники достигли Кухруда — скалистого хребта, протянувшегося от страны мидян до Белуджистана. За многолюдным городом, сторожащим узел дорог Марг — Пасаргады и Хагматана — Керман, горбун оживился:

— Хорошо!

Датис разлепил веки и увидел справа зубец Ширкуха. Склоны пика окутывала мгла.

— Это гора Льва, — пробормотал Датис. — Она выше облаков.

— Э! — Гобрия усмехнулся. — Зачем тебе облака? Земля лучше. Смотри — из Персеполя идут войска. Они несут мечи, секиры, луки. Смотри — обратно движутся караваны. Они везут золото, зерно, масло, вино, плоды, ткани, кожи; ведут рабов, слонов и скот. Вот в чем наша сила! Из столицы идут войска, в столицу идут караваны. Тебе это понятно?

«Мне что за дело до золота, вина и прочего добра, текущего в твои подвалы? — злобно подумал Датис. — Тебе хорошо, но каково Датису? Датис не слеп, он видит: вы с Дарием завтра изгоните его даже из проклятого Марга! Иначе зачем бы ты, шакал, слонялся по городу и высматривал, спит стража или не спит? Зачем бы оторвал меня от войска и повез к царю за двести парсангов? Э!.. Ладно, гоните. Датис не пропадет. С ним останется его тысяча конных лучников, происходящих из одного с Датисом рода. А тысяча луков — не тысяча сломанных зубочисток. Они пригодятся. Например, Оройту, сатрапу лидян, или Арианду, наместнику царя в Египте. Говорят, эти мужи любят правителя, как собаки волка…»

Делая от зари до зари по два десятка парсангов, путники покрыли расстояние от Марга до Персеполя, равное сорока дневным переходам, всего за десять суток. Утром Датис увидел с гор волны тумана, плывущего далеко внизу, слева, над простором озера Бахтеган. Три часа спустя колесница подкатила к огромным воротам столицы.

Ступив на землю, полководец едва удержался на ногах — после многодневного грохота колес и неумолчного шума ветра тишина действовала оглушающе. Прямо с дороги, даже не совершив омовения, Гобрия потащил Датиса во дворец повелителя.

Дворец возвышался на плоском, искусственно созданном холме. По склонам к нему вели с четырех сторон уступы широких лестниц. Перед гигантским порталом устрашающе раскрывали пасти статуи священных крылатых быков. Рукам персов, привыкшим к ножу, бичу или мотыге, был неведом секрет обращения с камнем. Дом Дария строили египтяне, вавилоняне и лидяне. Поэтому колоннада этого сооружения напоминала галереи храма фараона Ментухотепа, ярусы башен, террасы, косые лестницы и изваяния фантастических животных — замок царя Валтасара, а лепные украшения на внешних стенах — жилище Креза, которого Кир лишил его баснословных богатств.

У ворот, в тени, сидели, скрестив ноги, «бессмертные» — телохранители Дария, вооруженные секирами на длинных рукоятях. При виде поднимающихся по ступеням серых от пыли дорог Датиса и Гобрии откормленные великаны в тугих головных повязках брезгливо скривили губы.

«Разжирели от царского хлеба, — сердито подумал Датис. — Да поразит вас гром, дети гиены».

Гром не поразил «бессмертных», но появление горбуна их перепугало изрядно. Узнав, наконец, Гобрию, телохранители подскочили, словно ужаленные, и подобострастно склонили шеи.

— Где он? — хрипло спросил Гобрия.

— Его величество пребывает в саду, о столп государства, да благословит Ахурамазда тебя и твоего спутника!

Гобрия что-то проворчал под нос и повлек Датиса за собою. На обширном внутреннем дворе, окруженном арками, храмами, залами, жилищами самого царя, приближенных, караула, дворцовых ремесленников и рабов, их остановила «стража покоев».

— Пошли вон! — зашипел горбун.

Воины от страха застыли на месте. Приезжие быстро пересекли раскаленную зноем площадку. Гобрия семенил, как ослик, коротко постукивая наконечником палки по плитам известняка, которым строители вымостили двор. Датис вышагивал рядом с мудрецом размашисто, словно верблюд. Гобрия остановился у входа в сад, положил руку на бронзовую решетку ограды и повернулся к Датису:

— Смотри. Слушай. Молчи. Спросят — отвечай. Понятно?

Сад встретил усталых путников теплым запахом цветов, прогретых солнцем. Легкие кроны лохов походили на облачка светлого дыма и как бы таяли на фоне черно-зеленых шелковиц. Листва лавров шелестела от слабого ветерка. Его дуновение почти неуловимо для глаз покачивало ветви олеандров и лаванд.

Возле мраморного бассейна, под голубым шелковым навесом, широко распахнув одежды и небрежно распластав на коврах сухое, мускулистое тело, отдыхал человек лет тридцати. Его борода и волосы были смолисто-черны, молодое лицо озаряла добрая улыбка.

Перед персом на широких электровых подносах сверкали высокие золотые вазы работы бактрийцев, греческие амфоры с изображениями охотников и гончих собак, изящные серебряные сосуды из Египта. На блюдах, украшенных чеканным узором, румянели сдобные хлебы, желтели плоды, истекали жиром фазаны, куропатки. Сок зрелого граната, доставленного из Вавилона, сбегал по крепким перстам ария струйками крови.

У резного столба, опустив голову, стояла женщина. Она тихо играла на арфе и едва слышно пела. Два пера из хвоста павлина, воткнутые в ее темные кудри, отливали то золотом, то изумрудом, то сапфиром. Сквозь кисею невесомого, переброшенного через плечо покрывала просвечивала смуглая кожа. Юбка из ярко-красного шелка туго стягивала и без того тонкую талию и сотнями упругих складок сбегала на ступни. Низ одежды освещался лучами солнца. От этого на обнаженные руки арфистки и ее тонкое, умное лицо с широкими бровями, миндалевидными глазами, прямым носом и немного великоватым ртом падало розовое сияние. Золотые кольца, браслеты и янтарное ожерелье казались в нем рубиновыми.

Черные рабыни в полосатых набедренных повязках мерно взмахивали белыми опахалами. На висках эфиопок поблескивали медные подвески.

Рядом с персом Датис разглядел из-за кустов двух полуголых мальчиков. Старшему было, наверное, около семи лет, младшему — года четыре. Арий жадно ел гранаты, с наслаждением слушал песню, ласково гладил курчавые локоны старшего мальчика и мягко уговаривал младшего, сидевшего в стороне с обиженным видом:

— Масиста! Приди ко мне, мой сын, сядь подле твоего брата Ксеркса! Приди же, о Масиста! Атосса, — обращался перс к женщине с арфой, — приласкай его!

Масиста отворачивался и хныкал, Атосса задумчиво пела и не обращала на сына никакого внимания.

— Это… это владыка мира? — Датис задохнулся от ярости. — Цветы… Арфа… Дети… О боги! Датис этого не вынесет.

Полководец круто повернулся. Горбун схватил его за руку и заскрипел зубами. Затем он выступил вперед и кашлянул. Атосса смолкла и подняла голову. Царь обернулся. Горбун сделал шаг, неуклюже опустился на колени и прикоснулся лбом к земле.

«О! — удивился Датис. — Горбун боится этого слюнявого юнца?..»

— Гобрия! — радостно воскликнул Дарий. Он торопливо поднялся, подошел к советнику и обнял его за плечи. — Ты явился!

— Куда бы я делся? — проворчал горбун, оправив плащ.

— А Датис?

Полководец, услышав свое имя, вздрогнул.

— Он тут.

— Да? Хорошо. — Дарий повернулся к Атоссе и кивнул. Царица, оба царевича и рабыни исчезли мгновенно, будто их поглотила земля.

«О! — снова сказал себе Датис. — В нем чувствуется воля…»

Полководец вышел из-за олив и грузно растянулся на траве.

— Подними себя! — приказал царь.

Датис медленно встал, неохотно подошел к Дарию, нагнулся и поцеловал полу его одежды. Взгляд царя был строг. Высокий, сутулый, с хищным носом, сын Гистаспа походил сейчас на орла, восседающего на скале перед броском на добычу.

«О! — еще раз воскликнул мысленно Датис, — Кажется, в Бактре напрасно говорили, что сын Гнстаспа слаб, точно ягненок, и послушен могущественным советникам, как раб. Этот человек правит сам. Впрочем, посмотрим…»

— Я слышал о тебе, — сказал царь, глядя прямо в глаза полководца. — Ты хорошо служил моему дяде Камбизу.

Он показал руками на ковры. Датис и Гобрия сели. Дарий помолчал, постукал ногтями по рукояти кинжала и вдруг выругался, как ремесленник. Датис разинул рот. Гобрия понимающе кивнул и усмехнулся.

— Сто сорок дней назад, — заговорил Гобрия, — ты, господин, приказал мне: «Гобрия, иди на север, узнай все, что может узнать человек, о племенах массагетов. Ровно через сто сорок дней ты будешь здесь и расскажешь мне о том, что видел и слышал…» Я пошел на север с купцами Бактра. Я узнал о племенах массагетов все, что можно было узнать о них. И вот я вернулся. Слушай же, господин…

Дарий вытянул шею. Гобрия прислонился горбом к столбу, обхватил руками колени и закрыл глаза, чтобы отчетливей восстановить в памяти все, что он видел и слышал в далеких краях.

— Страна массагетов лежит у моря Вурукарта[3]. В море Вурукарта впадают Аранха и Яксарт, Аму-Дарья и Сыр-Дарья. Подходя близко к морю, Аранха и Яксарт распадаются на сто рукавов и образуют болота, заросшие тростником и кустарником. Дорога там опасна для человека: в чаще бродят шакалы и тигры. К югу от моря, слева от Аранхи — пустыня Черные Пески. К юго-востоку, между Аранхой и Яксартой, вторая пустыня — Красные Пески. В Красных Песках возвышаются горные кряжи. Один синеет напротив Хорезма, справа от Аранхи. Другие — в глубине пустыни.

Гобрия передохнул, бросил на Дария косой взгляд. Царь слушал советника, сцепив зубы, словно его изнутри мучила острая боль.

— Люди там обитают всюду — в пустыне, в горах, на островах, среди болот, — снова заговорил горбун. — Жители страны называют себя «маза-гета» — великие геты». Они делятся на семь племен: саков-хаумаварка, дербиков, хорезмийцев, апасаков, яксартов, тохаров и авгалов. Некогда все массагеты входили в Хорезмское царство. Ныне многие общины живут сами по себе.

Датис слушал рассказ мудреца, не пропуская ни одного слова, — он старался понять, для чего нужны Дарию сведения о массагетах. Последние слова горбуна пробудили в памяти Датиса недалекое прошлое. Датис хорошо знал, почему многие из массагетов с некоторых пор жили «сами по себе».

Первым из иранцев столкнулся с массагетами Кир, основоположник Персидского царства. Одно десятилетие и еще три года назад Кир попытался привести к покорности саков-хаумаварка и дербиков, о которых упомянул мудрец. Поход окончился плачевно — массагеты отрубили царю персов голову. Камбиз, сын Кира, отомстил сакам-хаумаварка и дербикам за отца и подчинил их власти ариев. Более всех повезло племяннику Камбиза, удачливому сыну Гистаспа, вот этому самому, что сидит сейчас перед горбуном. Он без войны подчинил Хорезм, Страну Солнца, угрожая хорезмийцам поголовным истреблением. После этого и отпали от Хорезма племена массагетов.

Итак, уже три массагетских племени покорились властителям Ирана. Наступило, кажется, время, когда и над другими массагетами засверкают острые мечи персов-ариев.

«Так вот они, «хорошие новости!» — Датис вытаращил глаза: так изумила его неожиданная догадка. — Значит, скоро в поход! Не за этим ли меня сюда привезли?!»

— Все эти племена имеют свои постоянные места обитания, — продолжал горбун. — Ближе всех к Ирану — саки-хаумаварка. Они кочуют между Мургабом и Аранхой. По берегам среднего течения Аранхи — владения дербиков. Ниже по реке находится земля хорезмийцев. Однако, господин, тебе хорошо известны эти племена. Они — твои данники. Скажу о других массагетах.

— О тех, которые живут… э-э… сами по себе, — вставил царь.

— Именно так, господин! Следующее крупное племя массагетов — апасаки. Они населяют страну болот. Тохары и авгалы осели на восточных берегах моря Вурукарта. Яксарты — на среднем Яксарте; эта река получила название от них. Занятия массагетов разнообразны. Одни роют каналы, копают землю и выращивают плоды. Другие пасут скот, питаются молоком и мясом. Иные охотятся на зверя. Массагеты говорят на разных наречиях. Язык саков-хаумаварка, хорезмийцев, апасаков и яксартов сходен с говорами Согда, Бактра, Марга, а также Ирана. Дербики, тохары и авгалы говорят по-фракийски, но хорошо понимают и наречие хорезмийцев. Обычаи массагетов одинаковы. Во главе рода и племени стоят вожди. Старейшины владеют богатствами, однако без доброго согласия простых воинов не делают ничего. Все важные дела массагеты решают сообща и для этого собираются в круг. Они поклоняются богу солнца Митре, богине земли Анахите и Священному Мечу, которому приносят в жертву пленных врагов. Племена массагетов — крупные, каждое выставляет на поле до десяти тысяч воинов. Все массагеты — отчаянные наездники, стреляют из луков без промаха. Трусов массагеты презирают, воинов же, погибших не от меча или стрелы, а от болезни, считают нечестивыми и бросают зверям на съедение. Никто не покорит массагетов, — твердо заявил горбун, заканчивая рассказ, и, не без умысла помолчав, угодливо добавил: — Кроме тебя, господин…

— Хм… — Сын Гистаспа усмехнулся. — Скажи, как держит себя Шах-Сафар, царь хорезмийцев? Не повредил ли он тайно нашим делам?

— Шах-Сафар осторожен, кто разгадает его мысли? Знаю одно: царь хорезмийцев недоброжелателен к нам, но руки его ослабли. Гобрия думает: Шах-Сафар откажет заречным сакам в помощи против нас.

— Та-а-ак… — Сын Гистаспа задумчиво грыз ногти. — Скажи, ты разведал дороги для нашего войска?

— В глубину страны я не ходил: долго. Зато наметил место для переправы. Самое главное — я нашел тебе, господин, верного проводника. Это один из богатых родовых старейшин кочевых хорезмийцев, обитающих на правом берегу Окса, близ гор. Он из тех, кто тайно помогал Киру против саков-хаумаварка и дербиков. Я вспомнил о нем и отыскал его. Он ждет нас. Для того чтобы сила массагетов ослабла, он сеет раздоры между общинами. Он поведет нас туда, куда мы захотим.

— Отлично. Скажи, сколько надо воинов, чтобы эта страна, живущая «сама по себе», стала нашей?

— Из семи массагетских племен три покорны тебе. Остаются четыре. Если каждое племя выставит до десяти тысяч воинов, будет сорок. Думаю, нам надо вдвое больше: они у себя дома, мы — непрошеные гости.

— Итак, восемьдесят, — произнес Дарий. — Нет, мало. Для перевозки имущества, для охраны рабов и скота потребуются сотни и сотни рослых мужчин. Пойми, нам достанется много добычи. Погоним сто тысяч воинов.

— Ты рассудил мудро, господин. Для того чтобы сборы не отнимали много времени, поведем в поход войска, стоящие в Ариане, Марге, Бактре, Согде и Гиркане. Сейчас середина первого месяца лета. На сборы в Персеполе, поездку до Марга и осмотр отрядов потратим один месяц. Еще один месяц уйдет на дорогу до Хорезма. Итак, в середине последнего месяца лета мы достигнем страны свободных массагетов. Хорошее время — в поисках пастбищ роды массагетов откочуют далеко один от другого — мы разгромим их легко и быстро. Завтра же пошли гонцов, чтобы к нашему прибытию в Марг войска уже ждали нас там.

— Хорошо. Теперь скажи: какие роды войск подходят для войны с массагетами?

— Главное — пехота. Пеших воинов, вооруженных копьями, у массагетов нет. Мечи их коротки и непригодны для рубки с коня. Против пеших копейщиков массагеты не устоят. Повели, господин, чтобы из Бактра вышел отряд наемников эллинов. Возьмем также пеших лучников арабов, пеших ассирийцев, египтян с бумерангами, гандхаров с двумя слонами и сто боевых колесниц. Отряд наемных фракийцев тоже пригодится — они знают язык тохаров и авгалов.

— Мы согласны на это, — ответил Дарий напыщенно. — Итак, восемьдесят тысяч пехоты полководцев Отанеса и Мегабаза и два десятка тысяч конницы Датиса. Хватит этого?

— Хватит, — кивнул мудрец, прикинув. — С такими силами мы поставим вниз головой всю страну массагетов. Море Вурукарта расплещется, Яксарт пересохнет, Оке потечет назад!

— Твои слова доставили нам удовольствие, — сказал царь милостиво. — А у тебя, Датис, какие соображения?

— Э-э… соображения? — мрачно прогудел Датис, xoтя внутренне ликовал — звезда его восходила снова, — Э-э… не надо много слов. В поход — и все. Раздавим.

— Так! — Царь с усилием потер лоб. — Скажи, пьют ли массагеты вино? — вдруг спросил он с любопытством.

— Пьют немного, — недовольно проворчал горбун. Его мучила жажда. Мудрец покосился на кубки и облизал сухие губы. — Пьют, а мы не пьем.

— О-о! — весело воскликнул царь. — Оказывается, эти массагеты — хорошие люди! Напрасно они… живут сами по себе (видимо, эти слова советника крепко запали в голову царя). Ну, давайте и мы выпьем! Эй, Кавад!..

Из глубины сада, раздвинув плечом ветви олеандров, бесшумно выступил раб в широких шароварах, перехваченных у лодыжек завязками.

Волосы его свисали до впалых щек седыми прядями, нос распух и омертвел, как у всех стариков, но мускулы обнаженных рук устрашали своим объемом, грудь, подобно двум валунам, не пробил бы наконечник тарана, а вкрадчивая походка роднила Кавада с матерым волком. Раб завязал рот платком, чтобы дыхание его не оскверняло воздух вокруг повелителя. За поясом торчал нож. Глаза смотрели угрюмо.

— Ты почему так сумрачен? — удивился Дарий. — Чем недоволен?

— Сумрачен? — Кавад вскинул белые брови. — Нет. Я всем доволен.

Раб откупорил кривобокую, покрытую мохом амфору. В ней хранили старое, баснословно дорогое вино с греческих островов. Показывая, что напиток не отравлен, старик отпил глоток. Затем, не пролив ни капли, он наполнил чаши и ловко, тремя перстами, поднес их по очереди царю, советнику и полководцу.

— Да пошлет нам Ахурамазда удачу в походе! — Сын Гистаспа поднял чашу. — Пейте, как воины на стоянке.

«Хм! — воскликнул Датис мысленно. — Этот юнец неплох, а? В нем виден полководец. Кажется, я его полюблю…»

Персы разом опорожнили чаши. Кавад снова взялся за амфору. После четырех чаш сын Гистаспа и Датис захмелели. Горбун же почти не пил и все думал о чем-то, стиснув зубы. Дарий, гнусавя, расспрашивал полководца, каков город Марг, хороши ли там женщины. Взгляд царя стал мутным, губа отвисла. Струйки вина бежали с бороды повелителя на тончайшие одежды. Опорожнив шестую чашу, Дарий кивнул рабу. Кавад сделал вид, что не заметил знака. Сын Гистаспа недобро прищурил око.

— Налей!

Кавад покачал головой, выражая сожаление, и наклонил амфору над кубком. Царь, глядя на прозрачную струю, дышал тяжело и хрипло. Раб отлил немного вина и поставил сосуд на место. Кожа Дария пожелтела, как у мертвеца, на губах показалась пена. Сын Гистаспа отчаянно взвизгнул, выплеснул вино в лицо раба, швырнул кубок в бассейн, вырвал из ножен кинжал и прыгнул на Кавада.

Раб метнулся в сторону. Кинжал сверкнул над плечом старика и с хрустом вонзился в ствол чинары. Кавад резко остановился, скорчился, в страхе попятился от дерева, схватился за сердце и прислонился к опоре навеса. Колени раба дрожали, по щекам вместе с каплями вина текли слезы.

— О сын праха! — выругался Дарий и сам наполнил чашу.

Горбун даже не заметил случившегося. Он был сейчас особенно дик и мрачен, словно над ним нависло страшное проклятие. Зато Датис трепетал от радости. Он узнавал в повадках Дария черты своего покровителя Камбиза! Друг Датиса, распутник Камбиз, был горяч, почти безумен. В припадке гнева он убил ударом ноги в живот свою жену Роксану. От руки Камбиза пал его брат Бардия. Захватив Египет, сын Кира предал огню Серапиум и Мемфис, разграбил Рамессей, разрушил все храмы египетских богов, сразил копьем священного быка Аписа и казнил фараона Псаметиха III, обвинив его в мятежных замыслах.

Движения молодого царя также порывисты. Он часто потирает лоб, словно о чем-то вспоминая, точно так, как это делал Камбиз. Он внезапно разражается потоком брани, в одно мгновение переходит от ласки к ярости. Веки его дергаются, у него разнообразные оттенки голоса — от мягкого и гнусавого до хриплого или громового. Это Камбиз! Род Ахеменидов не зачах.

Хлебнув глоток вина, сын Гистаспа отбросил кубок, ударил подносом о поднос и затянул песню старых персидских воинов о походе на берега Нила. Датис, вообразив, что он снова пирует с Камбизом в шатре под осажденным Пелузием, присоединился к царю.

— Так. Хорошо, — проворчал на ухо полководца горбун. — Ты нужен тут. Весели свое сердце, не думай об Оройте…

Датис осекся и выронил чашу. Полководец никогда никому не поверял свою тайну!

— Кто тебе сказал об Оройте? — зарычал кочевник.

— Э! Гобрия все видит. Гобрия все знает. Не думай об Оройте, брат. Ты нужен Дарию. Он нужен тебе. Вы оба нужны мне. Я нужен вам обоим. Мы все созданы друг для друга. Понятно?

— Датис вам нужен? — разгорячился полководец. — Но почему вы за четыре года ни разу не вспомнили обо мне?

— Вспоминали. Ждали. Не все товарищи Камбиза стали товарищами Дария. Понятно? Надо было узнать, кто ты. Узнали. Служи хорошо. И запомни слова старого шакала: если Датис победит массагетов, он будет хозяином военного округа. А таких округов, — горбун, читая мысли Датиса по выражению его глаз, усмехнулся, — таких округов, как тебе известно, всего пять в Иране. Понятно?..

Датис молча приложился губами к руке горбуна.

Наступило утро. Кавад выкупал царя в бассейне. Глаза Дария прояснились. Он вытер волосы платком, посмотрел в серебряное зеркало и поморщился — лицо его опухло от вина.

— Ты зачем опоил меня, сын праха? — набросился Дарий на раба. — Я говорил тебе: не наливай более четырех чаш!

Кавад молчал. Он был еще сумрачней, чем вчера. Старик переменил на царе одежды, надел на руки хозяина золотые браслеты и призвал к повелителю писцов сирийцев. Спустя полчаса по дороге на север мчались, не щадя арабских скакунов, гонцы правителя.

Сын Гистаспа выпил холодного молока и направился в Зал Советов. Позади и по бокам царя шла толпа «бессмертных».

— Владыка народов и стран от восхода до заката солнца, его величество Дарий, сын Гистаспа, Ахеменид! — объявил торжественно глашатай. Приближенные пали ниц. Дарий сел на трон и приветствовал придворных милостивым движением руки.

Пока маги совершали на алтаре жертвоприношение, Дарий, изобразив улыбку, озирал собрание. Сюда явились вожди шести оседлых и четырех кочевых иранских племен, старейшины мидян, а также сатрапы, военачальники, жрецы, ростовщики, торговцы и командиры наемников.

Совет Старейшин обсуждал сегодня поход на массагетов: дела войны, по старым обычаям, цари персов не решали сами. Эти обычаи тяготили Дария, как преступника тяготят законы. Но сын Гистаспа терпел.

«Притворяйся глупым ягненком, — сказал себе Дарий. — Делай вид, что без совета сидящих тут баранов ты сломал бы ногу при первом же шаге. Разве не по спинам этого сброда ты поднялся на престол? Не озлобляй же свору голодных псов, все будет сделано так, как хочется тебе».

Ахеменид скосил очи направо и увидел Гобрию. Горбун скинул плащ бродяги и облачился в хитон царедворца. На груди его сверкали золотые цепи. Но сияние благородного металла не преобразило урода. Он оставался угрюмым, как всегда. Горбуна вечно терзало воспоминание о прошлом.

Тридцать три года назад у гор Загра показался отряд персов. Его вели молодые вожди Кир и Гобрия. Навстречу персам шла конница мидийского царя Астиага. От исхода битвы зависела судьба двух государств — могущественного Мидийского и крепнущего Персидского. Астиаг располагал огромным войском, но потерпел поражение — хитрец Гобрия разными обещаниями склонил мидян на сторону Кира. Воины связали своего царя и выдали его персам. В ответ на благодеяние мидян Кир вошел в их столицу Хагматану и разграбил сокровищницы. После победы над мидянами Кир, по совету друга, направился в Лидию, разбил Креза и захватил его несметные богатства.

Настал черед Вавилона. Стены города поставил еще Навуходоносор; их не проломила бы тысяча таранов. Однако Вавилон пал: пока Валтасар, сын царя Набонида, беспечно пил во дворце вино, Гобрия подкупал жрецов храма Эсагилы. После полночи перед очами Валтасара вспыхнули огненные слова: «Мене, текал ве парсин» — «Исчислен, взвешен и отдан персам». Говорят, их написал сам бог. Но Гобрия рассказывает иное. В стене пиршественного зала было потайное окно. Жрецы вырезали буквы в шкуре быка, закрыли ею отверстие и позади внезапно зажгли свет. Валтасар растерялся; тем временем жрецы Эсагилы открыли воинам Кира городские ворота.

Так, действуя один мечом, другой коварством, Кир и Гобрия завоевали много стран и основали великое Персидское царство. Гобрия мнил себя полубогом; его честолюбие не знало границ. Но гордеца постигла беда. Сначала его обезобразила оспа. Затем последовал поход на массагетов. Персов разгромили, Гобрия бежал, бросив тело Кира в пустыне. Во время бегства и перебили мудрецу хребет. Гобрию поразили не в лоб, а в спину, и это опозорило мудреца на все годы. С тех пор Гобрия не знает покоя, не спит ночами, не ласкает женщин. Он думает о мести. Чтобы чувство ненависти к массагетам не погасло, он приказал рабу говорить по утрам вместо приветствия: «Господин, помни о массагетах». И горбун не забывает о массагетах…

Дарий отыскал глазами Датиса. Этот пойдет за царя в пламя. Его сделали другом, чтобы он не стал врагом. Датисы нужны царям. Происходя из небогатых родов, они ненавидят знатных старейшин. Их удобно держать как острастку для опасных трону вельмож.

Для таких, например, как Мегабаз и Отанес. Они стоят вдвоем, там, в углу. Один высок и жилист, словно верблюд. Другой приземист и плотен, точно бык. Мегабаз напоминает верблюда не только внешним обликом. У него скотские повадки. Как вьючное животное терпит и тащит любые грузы, так полководец Мегабаз сносит все тяготы службы. Но бывает, что верблюд, неожиданно озверев, кусает вожатого каравана за лицо. Так и Мегабаз иногда показывает свои страшные зубы. И хитер, и глуповат. На таких мало надежды. Они слушаются, пока ты могуч. Они покидают тебя, если ты пошатнулся.

Отанес хуже Мегабаза. Четыре года назад, когда Камбиз свирепствовал в Египте, жрец из мидян по имени Гаумата выдал себя за царевича Бардию, тайно убитого безумным братом, и поднял восстание против Ахеменидов. Он обещал народу освобождение от боннской повинности на три года и этим собрал вокруг себя много персов и мидян. Камбиз направился в Хагматану, чтобы усмирить мятежников, но умер по дороге. Дарий и его единомышленники из шести знатнейших персидских родов (среди них был и Отанес) зарезали Гаумату и подавили восстание. После переворота зашел разговор о том, какое управление приемлемо в Иране — народное, Совета Старейшин или царское. Все стояли за царское, Отанес — против.

— Персам не нужно единодержавного правителя, это тяжело и постыдно, — заявил Отанес на «совете семи». — Разве будет государство благоустроенным, если самодержцу дозволяется все? Даже достойнейшие люди, став царями, теряют черты благородства. Богатство и почет, окружающие самодержца, порождают в нем своеволие. Монарх нарушает обычаи народа, насилует женщин и казнит людей без суда. Решение же, принимаемое всем народом, никогда не бывает несправедливым и всегда служит на благо всех. Я — за народное правление!

С того дня между Дарием и Отанесом возникла вражда. Сын Гистаспа расправился бы с Отанесом, но старейшина богат, могуч, у него свое войско. Кроме того, на <совете семи» Дарий поклялся никогда не притеснять людей, помогших ему убить Гаумату и избравших его царем. Убийство Отанеса вызвало бы гнев других знатных старейшин. Они поняли бы, что человек, уничтоживший одного соратника, уничтожит еще одного, двух или всех. Из этих соображений Дарий даже оставил за Отанесом право входить к царю без доклада.

Сын Гистаспа перевел взгляд на эллинов. Их было трое — Скилак, моряк из Карианды, мастер Мандрокл с острова Самоса и стратег Коэс из Митилены. Набросив на плечи хламиды, греки равнодушно взирали на персов. Дарий усмехнулся. Наемники! Они служат тому, кто хорошо платит. Гоплит лезет на мечи, как одержимый, за один дарик в месяц, всадник делает это за два дарика, военачальник — за четыре. С последним истраченным сиклом у них иссякает пыл, они садятся в стороне и спокойно наблюдают за побоищем…

Губы царя снова тронула усмешка. Да, перед ним разные люди, могущественные люди, гордые люди, опасные люди! Но, как бы они себя ни возносили, сын Гистаспа крепко держит их в своем кулаке.

«Сотню овец собирает в одно стадо звон бубенца на шее козла-вожака, — подумал Дарий весело. — Эти люди — овцы. Козел — это я. Звон бубенца — это звон золота. И пока в моих руках звенит золото, они пойдут за мной на край земли. А золото в моих руках звенит всегда, сыну Гистаспа известно, как оно добывается!..»

Жрецы закончили обряд. Царь повернулся к горбуну и прищурил глаз. Гобрия тяжело поднялся с места.

— О достойнейшие мужи великого Ирана, страны Ариан-Ваэджа! — Гобрия оперся о палку и насупился, точно филин на ветви дерева. Под суровым взглядом советника старейшины притихли. — Владыка народов Дарий, да живет его имя вечно, призвал вас по важному государственному делу.

— Что он затевает? — шепнул Отанес присевшему рядом с ним полководцу Мегабазу.

— Сейчас узнаем, — проворчал Мегабаз.

— Вчера, — поведал Гобрия, — в то время, когда сон смыкает глаза смертных, царя посетил дух мудрого Ахурамазды.

Кто-то издал возглас изумления. Присутствующие благоговейно воздели к верху ладони, хотя мало верили в чудеса.

— Во мраке ночи властелин мира услышал голос доброго бога. «Ты, кого я избрал своим наместником на земле! Не забывай о севере», — так сказал Ахурамазда. Что означают эти слова? — Горбун поднял палец и испытующе оглядел придворных, как бы ставя перед ними неразрешимую загадку. Затем снова положил руку на набалдашник палки, с задумчивым видом опустил голову и сделал шаг назад. — Север — это страна массагетов. Итак… война!

Люди заговорили все разом; шум в зале был подобен гулу водопада в горах за Персеполем. Прекратив гвалт движением рыжих бровей, горбун твердо заявил:

— Да, война. Почему, вы спросите? Что побудило чадолюбивого монарха к мысли о походе?..

— Что влечет купца по опасным тропам? — пробормотал Отанес. — Что гонит кочевого вождя купцу наперерез? Что заставляет сына вождя подать отцу, возвратившемуся с добычей, кубок с отравленным вином?

— Забота о благе народа! — воскликнул Гобрия.

— Он меня сразил! — Отанес едва удержался от смеха. — Лучше бы сказал: «жажда обогащения». Э! Все цари были не только воителями, но и торгашами, однако такого алчного человека, как сын Гистаспа, мир еще не знал. Почему мы называем его царем царей? Вернее сказать: «царь торгашей»!

Отанес недаром назвал повелителя торгашом. Под игом Дария стонали племена Персиды, мидяне, обитающие на юге от Гирканского моря, эламиты, что живут по реке Карун, притоку Тигра, ассирийцы, населившие области Верхнего и Нижнего Заба, мидяне, земля которых находится на западе Малой Азии, каппадокийцы с Галиса, греки-ионяне с Энглейских островов, люди Киренаики, расположенной в Северной Африке, мудрецы-египтяне, горцы-армяне, финикийцы с восточного берега Великого Моря Заката, парфяне из пустыни Дешт-и-кевир, эфиопы из страны, лежащей вокруг озера Тана, маргиане, хорезмийцы, гедрозы, сагарты, карманы, саттагуши, народы Арианы, Палестины, Бактра и Гандхары, но Дарию этого не хватало.

Дарию принадлежали обширные дачи с великолепными виноградниками, пашнями и пастбищами. Дарию принадлежали крупнейшие в государстве ремесленные заведения. Дарию принадлежали сотни тысяч рабов — землекопов, каменотесев, древоделов, башмачников, гончаров, оружейников, ювелиров, швейников, медников, ткачей и виноделов. Но царю этого не хватало.

Амбары царя ломились от зерна, масла, вина и плодов. Сокровищница его была набита сапфирами, рубинами, изумрудами, лазуритом, горным хрусталем, сердоликом, ониксом, агатом, янтарем, жемчугом и перламутром. Доход повелителя персов составлял в год четырнадцать тысяч пятьсот шестьдесят талантов, или около тридцати миллионов мер желтого металла. Золото, захваченное во всех уголках мира, по воле царя заливали в глиняные сосуды, и оно лежало в каменных подвалах Дария мертвым грузом, тогда как народы покоренных стран прозябали в нищете. Но сыну Гистаспа этого не хватало!

— Да, забота о благе народа! — продолжал между тем Гобрия. — Помните ли вы, как однажды саки-тиграхауда напали на Мидию и разгромили селения наших братских племен? Отомстим же сакам за их набег!

— О! То было еще при Киаксаре, шестьдесят лет назад! — Отанес схватился за живот, спрятался за спину сидящего впереди эллина Коэса и беззвучно расхохотался. — Я слышал: во дворце царя Креза жил фригиец Эзоп. Фригиец рассказывал много разных басен. Вот одна. Волк хотел съесть ягненка. Надо было придать расправе вид законного суда. И хищник обвинил беднягу в том, что прадед ягненка мутил воду в реке, из которой пил прадед волка.

— Да, отомстим сакам, — Гобрия взмахнул кулаком, — иначе они нападут и на Персию!

— Я не видел у стен Персеполя ни одного сака, — проворчал Отанес, — но зато персов не раз видел в стране саков.

Взгляд, брошенный Отанесом на царя, пронзал, точно стрела. Старейшина сам плохо понимал, почему он так ненавидит Дария. Возможно потому, что Отанес происходит из горного племени, сохранившего почти нетронутыми древние обычаи всеобщего равенства. Возможно потому, что он боялся за свои богатства — Отанес любил сокровища, хотя еще не оторвался от народа. Возможно и потому, что он просто завидовал Дарию. Пожалуй, чувство Отанеса к сыну Гистаспа определяло и то, и другое, и третье.

— Думайте и решайте!

Горбун опустился на ковер. Если бы торжище Персеполя переселили во дворец Дария, и тогда тут было бы не так шумно. Вожди кочевых племен и родов, купцы, ростовщики, наемники, сатрапы, военачальники — все те, кого кормили меч или добытое мечом, почуяв наживу, голосили изо всех сил, славя Дария. Война — это золото, скот, рабы. Старейшины оседлых общин громко выражали свое возмущение. Война — это разорение, плач вдов, ибо каналы без надзора мужчин высохнут, посевы зарастут сорняками и зачахнут.

Толпа клокотала вокруг царя, как озеро Бахтеган во время бури, однако сын Гистаспа оставался спокойным и неподвижным, словно утес. Он смотрел на Датиса. Полководец встал, захватил в легкие сразу три меха воздуха. Под сводами зала, как рык дикого буйвола, прокатился крик:

— Война! Война! Война!

Мегабаз вскочил на ноги, побежал к трону и остановился перед царем.

— Война? Если народ восстанет, кто защитит меня и тебя?

— Массагеты нас не трогают, не трогай же их и ты! — присоединился к нему Отанес. — Подумал ты о том, чем кончится поход? Нет? Так вспомни о Кире!

— Не ходи на север, господин! — умоляли царя старейшины оседлых родов. — Это суровая страна. Удачи там не будет. Напрасно погибнут люди.

— Поход! Поход! — вопили сторонники царя. — Сын Гистаспа — не Кир. Нас ждет богатая добыча! Вы не хотите золота? Оно достанется нам!

Дарий милостиво улыбнулся и поднял руку. Все затихли.

— Друг Мегабаз! — ласково сказал Дарий. — Ты сказал: народ восстанет, если мы отправимся в поход. Отчего же? Народ любит меня. Не я ли возродил святилища, которые разрушил Гаумата? Не я ли возвратил пароду пастбища, имущество, жилища, которые отнял у него Гаумата? Не я ли освободил персов от налогов? Не я ли возвеличил страну Ариан-Ваэджа и прославил племена ариев своими подвигами? По воле Ахурамазды я совершаю для нашего народа одно благодеяние за другим. Разве персы это не видят?

— Благодеяния? — Отанес ударил себя ладонями по бедрам. — А те, что разорились от войн и походов, потеряли свою землю и бродят сейчас по дорогам в поисках заработка и хлеба? Какие благодеяния ты совершил для них?

— А!..

Сын Гистаспа поднялся с трона. Глаза его засверкали, как у голодного волка. Все замерли от страха. Дарий сделал шаг вперед и зашипел в лицо Отанеса:

— Разве я владыка нищих? Что мне народ? Да пропадет он пропадом! Вас-то я не притесняю? Не раздаю ли я вам земли, золото и рабов? Не мне ли вы обязаны своим блеском? Чем вы были бы при Гаумате? Я говорю это всем вам, тут сидящим! Если бы не я, вы лизали бы пятки индийским жрецам! И вы еще выражаете возмущение? Сын Гистаспа плох для вас? Вместо хвалы и благодарности вы чините препятствия на моем пути? Эй, «бессмертные»!

Послышался грохот каблуков. Во всех дверях заблистали секиры.

— Слушайте меня, достойнейшие мужи страны Арнан-Ваэджа! — Дарий криво усмехнулся. — Мне надоело словоблудие. Поэтому я буду краток. Дарий, сын Гистаспа, Ахеменид, идет на массагетов. Понятно это вам? Кто не хочет войны, может уйти. «Бессмертные» проводят.

Старейшины застыли на местах, как идолы, стоящие на террасе царского дворца.

— Что же вы? — Дарий прищурился. — Идите…

— Куда они пойдут? — взревел Датис. — Все согласны с твоим решением, господин!

— Да? Но я этого не вижу!

Совет Старейшин в едином порыве пал ниц перед повелителем.

Холмы за Персеполем окутывал дым — то маги разводили костры под боками священных котлов. Как всегда перед походом, арии совершали сегодня жертвоприношения богу Ахурамазде, моля его об удаче.

Чтобы купцы северяне, находившиеся в столице, не донесли массагетам о замыслах персов, Дарий запретил приближенным разглашение тайны под страхом казни. Совет Старейшин распустил среди населения слух: празднество состоится по случаю путешествия царя в Египет, страну чудес.

Из ворот медленно текли к возвышенности толпы народа. Гулко гремели барабаны, пели рога, зевы медных труб изрыгали рев. Жрецы гнали стадо буйволов, предназначенных для заклания. Ехали отряды кочевников. Развевающиеся по ветру длинные волосы, пестрые хитоны и оперенные стрелы в колчанах придавали всадникам вид хищных птиц. Лица номадов побагровели от вина. Сын Гистаспа держал этих людей для войны. С них не требовали подати, их берегли и холили, как животных, откармливаемых на убой. И подобно тому, как животные, не подозревая о своей участи, встречают хозяина, несущего корм, радостным визгом, развращенные безделием головорезы вопили во все горло, славя Дария.

Звучно и протяжно, словно погоняя быков на пашне, произносили заклинания персы из оседлых общин. Жрецы так часто и так красиво говорили труженикам нив: «Ахурамазда — отец всех богов; Ариан-Ваэджа лучше всех стран мира; персы выше всех народов земли», что даже бедняки, питающиеся ячменным хлебом, важно выпячивали впалые животы и с бессмысленным упоением повторяли имя Дария.

Но среди них шли и те, кто лишился своих наделов, захваченных старейшинами, и отправился в город на поиски работы. Ломая свои кости при переноске каменных глыб на стройке царских дворцов и получая за труд кусок лепешки, бродяги потеряли уважение к богам и не верили уже ни в Ахурамазду, ни в Аримана. Вслед за благоговейными словами «Дарий, сын бога» они произносили вполголоса: «или сын грязи?..» «Да сожрут его черви!» — добавляли рабы, несущие корзины и сосуды.

Тысячи разнообразных голосов сливались в один гул; он был подобен рокоту моря, раскинувшегося на юге, в двух переходах от Персеполя.

Наконец из ворот выехали конные «бессмертные» — телохранители царя, люди из богатых и знатных персидских родов. За ними повалил отряд пеших «бессмертных» — секироносцев. Эфиопы вывели на цепях зебр, жирафов, леопардов и пантер. Гандхары погоняли слонов. Арабы держали за повод горячего коня. Скакун отличался необычным цветом шерсти — голову, шею, спину, бока, брюхо и ноги лошади покрывали черные пятна по светло-желтому полю. И масть и нрав коня делали его похожим на дикого обитателя горных высот — снежного барса. Не многие, правда, знали, что недостающие на голове и ногах коня черные пятна подрисованы искусными мастерами.

Показался Дарий. Он восседал на огромных носилках под балдахином, украшенным золотом и синими камнями. Носилки лежали на плечах рабов нубийцев. За царем следовали верхом приближенные, и среди них — Датис.

Полководец не узнавал Дария. Царя словно высекли из камня. Ни горя, ни радости, ни гнева, ни доброты, ни желания, ни пресыщения, ни смелости, ни робости — ничего не выражал сейчас лик повелителя мира. Сын Гистапса был загадочен и величествен, точно гигант-сфинкс, которого Датис видел в стране пирамид.

«Как он держит себя! — изумлялся Датис. — Неужели я пил с ним вино? Неужели он переглядывался со мной вчера на совете? Да, этот человек достоин трона Ирана. Этот хитрец зажмет в своем кулаке все народы. Какая воля! — Датис вспомнил сад. — Но почему он ласкал сына и слушал пение женщины? А! Тигр тоже ласкает своего детеныша. Тигр тоже слушает мурлыкание тигрицы, Тигр тоже пирует в зарослях вместе с шакалом. Однако он остается тигром. Да, сын Гистаспа — тигр. Гобрия — шакал. Кто же я? Наверно… гиена».

Холмы за Персеполем окутывал дым жертвенных костров.

Хорезм

Кавад сидел на женской половине дворца и задумчиво смотрел в бассейн. Из воды на старика также задумчиво смотрел человек с морщинистым безбородым лицом. То был он, евнух Кавад, раб персидского царя. Кавад вздохнул и закрыл глаза.

Перед внутренним взором Кавада снова возникло странное видение: огромная река, глинобитные стены городища, дым костра, теплые руки, ласкающие Кавада. Это видение мучило старика с того дня, когда возвратился горбун. В словах «массагеты», «Хорезм», «пустыня» он услышал что-то до радости знакомое. Старик напрягал мозг; он явственно представлял себе шум ветра, пахнущего морем… рокот бубна… мычание коров… Но когда это было? Где это было?

Евнух и прежде знал о Хорезме. Упоминание о стране севера всегда почему-то смущало раба. Но никогда еще оно не вызывало в Каваде такого волнения. Сверкание кинжала, брошенного Дарием в евнуха там, под навесом, у бассейна, как бы озарило сознание безбородого; кусая руки, Кавад повторял, как в бреду: «Где это было, когда это было?»

Однако ответа на тягостные вопросы старик не находил. Кавад всегда был евнухом. Кавад всегда служил Ахеменидам. Служил верно, точно собака. Точно собака, отбегал в сторону, когда его били. Точно собака, полз на брюхе, когда его ласкали. Так протекало с неясных детских лет существование Кавада. Но сейчас…

— Кавад!

Раб вскочил, надвинул платок на рот. Перед евнухом стоял владыка мира. Сегодня сын Гистаспа выглядел добрым. Разобрав жалобу жрецов храма огня на стражу Восточных ворот, выслушав смотрителя царских садов и отдав нужные распоряжения магам, писцам, надсмотрщикам, строителям и вождям племен, царь направился в гарем. Поход на массагетов продлится долго: сын Гистаспа искал общения с Атоссой, любимейшей из всех жен.

— Слушаю, господин.

— Что с тобой происходит? Ты болен?

— Не знаю, господин.

— Ты уже стар, — мягко сказал Дарий. — Тебе тяжело. Иди погуляй по городу, отдохни.

Он протянул рабу золотую монету.

— О господин!

Евнух припал к ногах хозяина. Дарий потрепал его по плечу и удалился. По щекам раба текли слезы — так тронуло старика доброе слово повелителя. Он питал к Дарию чувство материнской нежности. Не он ли, раб Кавад, выпестовал царя, вырастил его таким красавцем? Вспоминая о детских годах Дария, о веселых проделках будущего властелина стран, Кавад прислушивался к разговору, происходившему в соседнем покое, и наслаждался голосом своего питомца.

— Не ходи на массагетов! — упрашивала Атосса мужа. — Мне страшно. Они так опасны. Вспомни о Кире.

— Отанес на совете тоже говорил: вспомни о Кире. В чем дело? Разве я Кир? Я навел в стране такой порядок, какого не было ни при Кире, ни при Камбизе. Запомни: Дарий победоносно пройдет по тропе, на которой Кир сложил свою голову.

— Все равно, не оставляй меня. Вечно одиночество, вечно перед глазами лицо этого урода Кавада.

— Тебе хочется евнуха помоложе? — Дарий игриво рассмеялся. — Хорошо, я заменю Кавада. Старого осла скоро отволокут на свалку; я вижу, он издыхает.

— Что проку от евнуха, даже молодого? — сказала Атосса приглушенным голосом. — Не оставляй меня!

Снова послышался смех Дария. До уха раба долетели звуки поцелуев. Улыбка евнуха погасла. «Лицо этого урода Кавада». Раб сорвал со рта повязку. «Старого осла скоро отволокут на свалку». Раб зашатался. «Дым костра… стены городища… теплые руки». Он вышел из гарема, пересек сад, прошел по двору и очутился у ворот. Стража пропустила евнуха беспрепятственно. «Теплые руки… запах трав… огромная река». Раб очнулся на рынке. Он долго ходил по рядам и кого-то искал. Его внимание привлекли два рослых человека в рогатых шапках.

— Хорезмиец? — певуче спросил Кавад, тронув одного из них за плечо. Человек в рогатой шапке обернулся и с любопытством оглядел безбородого с головы до ног.

— Да, — ответил он густым голосом. — Зачем я тебе?

— Я оттуда. — Кавад показал на жилище Дария. — Слушайте. — Кавад придвинулся ближе, прошептал четыре таинственных слова и вручил хорезмийцам серебряную пластинку с изображением бога в крылатом солнечном диске. — Пригодится.

Хорезмийцы побледнели.

— Ты не обманул нас, человек?

Евнух грустно улыбнулся и поплелся между лавками. Хорезмийцы испуганно посмотрели друг на друга. Кавад остановился и увидел бегущих северян. И тогда до раба дошел смысл его поступка. Он пришел в ужас, точно пес, нечаянно укусивший своего хозяина. Кавад жалобно вскрикнул и кинулся за хорезмийцами. Затем вдруг замер. Снова бросился вслед северянам, опять застыл на месте. Потом, тяжело вздохнув, он махнул рукой и побрел к харчевне. Ум его мутился. Старик сам не понимал, что для него дороже — Дарий, которого он вырастил на своих теплых руках, или те теплые руки, которые когда-то растили его, Кавада.

— У меня золото. — Кавад показал в харчевне монету — дар царя. — Налейте мне вина.

Он взобрался на возвышение. Владелец харчевни поставил перед ним кубок. Раб уныло посмотрел на бронзовое кольцо, украшавшее его палец, и надавил на камешек. Из крохотного отверстия в кубок упала черная крупинка. Кавад выпил вино до капли и отбросил кубок.

Сначала перед его мутнеющим взором стояло бледным пятном лицо Дария. Оно постепенно исчезло. Из желтого тумана выступили стены городища. Закололо сердце. Возникла пустыня. Сердце заныло от сжимающей боли. Заклубился дым костра. Кавад вскрикнул — сердце словно пронзили ножом. Забушевала огромная река. Кавад громко заплакал. Он вспомнил! Он вспомнил, когда и где это было! Сердце замерло и стало. Кавад побелел, как снег, и рухнул назад.

Монета выпала из его руки, с шорохом пробежала по циновке, звякнула о камни пола, завиляла вокруг очага и легла у ног хозяина харчевни.

В то утро соглядатаи царя и воины, охранявшие постоялые дворы, увидели редкое зрелище.

По дороге из Персеполя на север бешено мчался всадник хорезмиец. У самых ворот следующего за столицей городка его скакун захрипел и повалился набок. Наездник вовремя спрыгнул, ловко приземлился и побежал в поселение, даже не посмотрев, что стало с конем. На рынке он отыскал купцов в рогатых шапках и сказал им шепотом всего четыре слова.

Из поселения в Дехбид сломя голову полетел другой всадник. Его скакун пал далеко от города. Хорезмиец не растерялся. Он за двойную цену купил у кочевников, ехавших по ущелью, свежего коня и быстро добрался до места. На дехбидском базаре он нашел хорезмийцев ремесленников и передал им те же четыре слова. Из Дехбида в Эберкух погнал коня третий хорезмиец.

Подобно царским гонцам, хорезмийцы сменяли один другого и скакали от города к городу, от селения к селению при лучах солнца и при свете луны. Их никто не задерживал: серебряная пластинка с ликом бога служила лучшим пропуском. Так, через горы, пустыни и реки четыре таинственных слова за четверо суток долетели до Марга.

Выслушав усталого вестника, хорезмиец, в харчевне которого на днях пил вино индиец Бимбисара, разбил щипцами еще одну чашу, подобрал полы хитона и бросился к постоялому двору, где остановился караван саков-хаумаварка.

Гюрза лениво заползла на дюну и неуклюже раскинула тело на сыпучем песке. Под лучами восходящего светила кожа змеи, грязновато-желтая, с нехитрыми узорами, блестела тускло, точно глина.

На дюне тонко звенела от ветра сухая былинка. В скупых переливах надрывно-монотонного напева звучала тоска пустыни. Знойное лето. Опустели просторы скудных пастбищ. Люди ушли к реке на восток. По следам стад проложили свои тропы волки. Даже орлы улетели куда-то. Над морем дюн нависла тишина. Она радовала змею — кто потревожит гюрзу до осени?

…Внезапно за бугром послышался шум. Над гребнем дюны вырос всадник. Под тяжелыми копытами коня заскрипели песчинки. Змея тревожно вскинула плоскую голову, разом свернула тело в жгут и угрожающе зашипела. Копыто резко упало сверху и раздавило гюрзе шею.

Скакун испугался и ринулся вниз по склону. Человек размахивал обрывком веревки и сыпал на влажные бока лошади жгучие удары. Шлем из войлока с наушниками, застегнутыми под подбородком, кафтан без ворота и узкие штаны выдавали в нем массагета из племени саков-хаумаварка. Наездник спешил так, словно его преследовало ураганное пламя степного пожара.

Вечером того же дня массагет добрался до левого протока Окса — широкого Келифа, пропадающего в болотах, и остановился у ворот глинобитного городища.

— Кого тебе?

— Омарга.

Воины проводили гостя до шерстяного шатра, где отдыхал, Омарг, старейшина племен саков-хаумаварка. Омарг был невысок, плотен и крепок. Плечи его закрывал халат с закругленными, расходящимися внизу полами.

Путник жадно выпил чашу кислого молока, снял сапог, выколотил из него песок прямо на пышные ковры, обулся, приблизился к вождю и сказал ему на ухо четыре слова. Прищуренные глаза Омарга стали круглыми, как монеты. Старейшина сорвался с места и, припадая на правую ногу, побежал из шатра.

Когда зашло солнце, от берега отвалили три судна с воинами и конями. Массагеты плыли бесшумно. При ярком свете луны длинные черные лодки казались на серебряном просторе Келифа кораблями странствующих призраков.

На закате следующего дня саки-хаумаварка пристали к правому берегу Окса в стране дербиков. Высокие смуглые люди окружили прибывших, потрясая секирами.

— Где Томирис? — спросил Омарг старшего воина. Дербики загалдели на своем языке, показывая то на саков-хаумаварка, то на волны реки.

— Э, дети черепах! — разъярился Омарг. — Вы, сдается мне, утопить нас хотите? Я — Омарг! — старейшина стукнул себя кулаком по груди. — Сака-хаумаварка! — Омарг показал на юг. — Понятно? Нам нужна Томирис.

— Ты — Омарг? — воскликнул один из дербиков по- согдийски. — Так и сказал бы. Мы слышали о тебе.

Дербики и саки сели на коней и поехали на север. На рассвете они прибыли к озеру — в него, не достигнув Окса, впадал Зарафшан. Из ворот крепости навстречу гостям вышла пожилая дербичка в куртке до бедер и широких шароварах, завязанных на лодыжках шнурами. Она была стройна и сухощава. Седые, но пышные волосы падали ей на плечи клубами дыма. Скулы обтягивала бронзовая кожа. Из-под крутых, вразлет, бровей строго смотрели глубокие темные глаза. Пушок на верхней губе придавал лицу женщины молодое выражение. На поясе, стягивающем стан массагетки, висел кинжал. То была царица дербиков Томирис.

Омарг спрыгнул с лошади. Томирис обняла его и поцеловала в лоб. Сак негромко сказал женщине четыре слова. Тревожно зарокотал барабан. Днем по реке плыли уже дважды по три лодки. Четыре магических слова, подобно заклинанию волшебника, отрывали массагетов от мирного труда и гнали в дорогу. От Персеполя до Марга. От Марга до страны дербиков. От страны дербиков до Хорезма.

Достигнув оазиса, путешественники отправились верхом по дамбе глубокого канала. В селениях, обнесенных толстыми стенами, на плоских крышах домов женщины в полосатых покрывалах ткали ковры. Мерно скрипели водоподъемные колеса. На полях шелестели стебли ячменя. В садах наливался соком плод абрикоса. На залитых низинах, увязая по колено в грязи, селяне пололи посевы риса. В одном месте дамбу размыла вода. Сотни царских рабов рыли землю, носили хворост и крепили берег. Воины с луками, присев на дамбе, покрикивали на рабов сонными голосами.

После полдня на западе, над краем земли, показалась груда синих облаков.

— Горы? — спросил кто-то из дербиков.

— Лес, — пояснил воин-сак.

— Хе! — усмехнулся Омарг. — Это столица Хорезма.

Скоро облака потемнели и стали сине-коричневыми. Резче выступили очертания города. Из марева возникли стены и башни. Вблизи их цвет был уже не синим, не коричневым, а желтоватым, как глина, по которой ступали кони путешественников.

Город оглушил приезжих шумом базаров и мастерских. В укрепленном дворце, стоявшем на искусственном холме, саков и дербиков приняли с почетом и провели в покои хорезмийского царя Шах-Сафара.

Шах-Сафар, имя которого означало «Владыка странствующих», встретил путников в просторном зале, устланном красными коврами. По углам помещения сверкали высокие бронзовые светильники. Из ниш на гостей безразлично смотрели морды глиняных идолов. Шах- Сафар поднялся с легкого позолоченного трона, сделал три шага вперед и обнял сначала Томирис, потом Омарга. Забегали рабы. Подали угощение. И только после первого кубка Томирис произнесла те четыре слова, которые, переходя из уст в уста, дошли от Персеполя до страны дербиков.

— Персы идут на массагетов.

Если бы Шах-Сафару сказали, что завтра Хорезм провалится под землю, то и тогда он бы так не поразился. Сначала он как бы окаменел, стиснув кубок. Потом вздохнул, недоверчиво покосился на Томирис и осторожно поставил кубок на поднос. Затем вскрикнул, всплеснул руками, как женщина, у которой перекипело варево, вскочил и побежал вон из помещения. Сейчас же вернулся, подошел к трону, уставился на него невидящими глазами. Глядя на этого длинного, сутулого, худого горбоносого человека, Омарг и Томирис изнывали от жалости.

— Персы идут на массагетов? — шепотом повторил Шах-Сафар. — А!..

Он рывком сбросил трон с возвышения, свалил пинком ноги светильник, подбежал к гостям и закричал, размахивая кулаками:

— Вот до чего дожил Шах-Сафар! Хорезм был великим государством. Кто властвовал над массагетами? Шах-Сафар. Кого называли своим царем согдийцы и маргиане? Шах-Сафара. Персы отняли у меня Согд и Марг. Персы захватили твои владения, Омарг, и твои земли, Томирис. Чтобы отвести от хорезмийцев мечи персов, я по доброй воле признал верховенство Дария, назвал его союзником и «старшим братом», да сожрут черви такого родича. Но сын Гистаспа недоволен? Каждое лето мы отдаем персам тысячи колец золота, десятки тысяч голов скота, поставляем рабов на стройки, молодых мужчин — в персидское войско, но сын Гистаспа недоволен? Что же он хочет еще?

Шах-Сафар опустился на ковер, стиснул челюсти и вопрошающе уставился на одного из равнодушных ко всему идолов. Шах-Сафар управлял своим народом от имени персидского царя и сносился с Дарием через посредство гонцов и главарей иранских отрядов, приходивших за дарами. Он окружил посланников Дария почетом, но неохотно возил их по родовым владениям хорезмийцев, тайно чинил им препятствия и радовался, когда гости, сделав свое дело, отбывали восвояси. До сих пор существование Шах-Сафара протекало сносно. Все рухнуло: в Хорезм идет сам Дарий. Что же задумал сын Гистаспа?

— Что задумал сын Гистаспа? — повторил Шах-Сафар вслух.

— Мне кажется, он думает о захвате стран апасаков, яксартов, тохаров и авгалов, — сказал Омарг.

— И если он их покорит, мы уже никогда не вырвемся из рук Дария, — сурово промолвила Томирис. — Все надежды на избавление от персов я связывала с тохарами и яксартами. Глядя на них, я мечтала о свободе.

— Да, — согласился Шах-Сафар. — Тохары и яксарты были нашим щитом. Только из-за страха перед яксартами и тохарами сын Гистаспа еще не поставил в Хорезме свои войска, как в Марге и Бактре. Как видно, за эти годы сын Гистаспа накопил силы и решил разделаться со всеми массагетами, чтобы без помех грабить Хорезм и Согд. Замысел перса виден ясно, точно кубок на этом подносе. Как же мы поступим?

— Ты, Шах-Сафар, собери народ и встречай Дария стрелами, — посоветовал Омарг. — Мы же с Томирис ударим персам в спину. Тут сын Гистаспа и найдет свой конец.

— Э! — Шах-Сафар уныло покачал головой. — Во всех семи племенах массагетов не наберется войск, равных силе Дария. Кроме того, сейчас лето, в пустыне мало травы. Роды кочуют далеко один от другого. Пока все соберутся, персы войдут в Хорезм. Так я говорю, Томирис?

— Ты рассудил верно, Шах-Сафар. Охота на такого зверя, как сын Гистаспа, опасна. Тигра берут не силой, а обманом. Поступим так: сегодня же пошлем тайного гонца к заречным хорезмийцам. Они сообщат о замыслах Дария сакам тнай-тара-дайра, сакам-тигра- хауда, тохарам и авгалам. Отряды массагетов будут наготове. Когда персы придут в Хорезм, встретим их, как верные слуги, и пропустим за Аранху. Там, в стране болот и песков, сын Гистаспа потеряет половину войска. Тогда мы навалимся на него со всех сторон. Дария постигнет участь Кира.

— О женщина-мудрец! — воскликнул Омарг восхищенно.

— Постойте! — Шах-Сафар поднял руку. — А если Дарий заставит и нас идти в поход против заречных массагетов?

— Скажем ему: не пойдем, ибо народ восстанет, — ответила Томирис. — Сын Гистаспа будет доволен и тем, что мы беспрепятственно пропустим его за Аранху.

— Хорошо! — Шах-Сафар хлопнул себя по бедру. — Ты умна, как богиня Анахита.

Вожди смотрели на женщину с нескрываемым восторгом, точно видели царицу дербиков впервые, хотя дружба с Томирис их связывала давно. Оба хорошо помнили поход Кира на массагетов. Эта самая Томирис обманом завлекла Кира в пустыню и отрубила владыке персов голову.

Шах-Сафар призвал к себе верного слугу Фриадара и дал ему тайное поручение — переправиться через Аранху, найти возле гор хорезмийца Бахрама, вождя рода Орла, сообщить ему о походе Дария на массагетов и не медля вернуться.

— Смотри, чтобы никто, кроме Бахрама, не знал, кто и зачем тебя направил за Аранху, — предупредил царь Фриадара. — Если персы узнают о том, что мы известили массагетов о войне, сын Гистаспа без лишних слов отрубит нам головы.

— Слушаю, господин.

Шах-Сафар подал слуге шнур. На нем было четыре узла. Фриадар спрятал шнур за пазуху и поспешно вышел.

Фриадар нашел городище кочевого рода Орла на правом берегу Аранхи, возле Синих Гор. В палатке, куда привели Фриадара, сидели два человека. В одном слуга царя узнал Бахрама, старейшину рода. Живот старика отвисал, как брюхо коровы, конец грузного носа почти касался пухлых губ. Шею вождя отягощал зоб. От этого Бахрам запрокидывал голову, что придавало его осанке величие. Рядом с предводителем «орлов» расположился Сабри, старейшина рода Сокола. Как и Бахрам, он был седобород, важен и дороден.

— Кто ты? — спросил Бахрам сердито.

Фриадар показал бровями на Сабри.

— Это мой друг, — проворчал Бахрам. — Говори, зачем пришел.

Фриадар вынул шнур. Бахрам сейчас же расплылся в улыбке.

— О! Ты вестник царя? Почему не сказал сразу?

— Слушай. — Фриадар присел на корточки. — Тут четыре узла. Так? Они обозначают: «Персы идут на массагетов».

— Что?! — Бахрам откинулся назад и порывисто схватился за сердце. — Персы?

— Да. Шах-Сафар передает тебе свое царское повеление: сегодня же разошли гонцов по всем массагетским стойбищам, предупреди все племена и роды об опасности, чтобы народ готовился к битвам. Понятно?

— Понятно. — Выцветшие глаза Бахрама забегали по сторонам. — Понятно…

— Ни слова о том, кто тебе сообщил о персах. Понятно? Прощайте.

— Стой! Сейчас мясо сварится…

— Некогда.

Фриадар вручил шнур Бахраму и вышел из шатра.

— Передай царю, что Бахрам сделает все как надо, — сказал старейшина, проводив вестника до ворот. — Мы, «орлы», свято чтим имя Шах-Сафара, нашего повелителя, да продлятся его годы!

Когда Фриадар добрался до берега и сел в лодку, на башне городища рода Орла показался воин в рогатом шлеме. Кочевник широко замахнулся дубиной, обернутой войлоком, изо всех сил ударил в тугую кожу огромного барабана. Над белыми палатками, как отдаленное громыхание грома, прокатился гул. С крепостных стен взлетели испуганные горлицы.

Кто-то позвал протяжно:

— Гани-и-и!..

— Гани! Гани! — подхватили громкие голоса.

Гани, человек с медными покатыми плечами, беспечно играл с дружинниками в кости. Едва на башне зарокотал барабан, потное лицо Гани просветлело.

— Поход!

Сын вождя оскалил белые зубы и подмигнул загорелым бородатым воинам.

Бахрам, которому своя голова была дороже всего на земле, давно не принимал участия в боях. Но это не чернило его имени перед сородичами: времена, когда кочевники избирали вождя из числа отважных воинов, проходили. Хитрая голова, а еще больше богатства, награбленные в походах на другие племена, заменяли Бахраму отвагу, и на месте своем он сидел крепко. Все опасности ратных подвигов Бахрам переложил на плечи сына. Набег сулил добычу, новые развлечения — вот почему, едва на башне глинобитного укрепления раздавался сигнал, волосатое лицо Гани озаряла диковатая улыбка.

Легко ступая кривыми ногами наездника, обутыми в мягкие сапоги, Гани быстро вошел в палатку отца и склонил косматую голову.

Бахрам прилег на шкуру оленя, недобро прищурился, полез в сумку на поясе и вынул золотую пластинку. На ней сияло изображение чужого божества в крылатом солнечном диске.

— Вы помните, Сабри и Гани, — прохрипел Бахрам, — горбуна, приходившего к нам с юга? «Персы скоро направятся к Аранхе, — говорил горбун. — Разорите три-четыре таких рода, за которых вступятся другие. Эти другие имеют врагов, найдите, подговорите, чтобы совершили нападение. Хорошо, если родовые распри перерастут в кровавую войну между племенами. Так нужно нам, персам…» Помните вы эти слова, Сабри и Гани?

— Помним!

Бахрам подался вперед, хищно раздвинул губы.

— Бахрам скоро станет царем четырех массагетских племен! Понятно?

Он боязливо оглянулся и таинственно просипел:

— Через месяц персы придут сюда. И Шах-Сафар об этом знает. Плохо.

— Почему ты не убил гонца? — сказал Сабри.

— Э! Ты глуп, Сабри. Если бы мы убили первого гонца, Шах-Сафар заподозрил бы нас в измене. Пусть думает, что мы ему верны. Чтобы Шах-Сафар не послал, минуя нас, других гонцов, оцепим берег. Кто перейдет, того… — Бахрам разрубил воздух ребром ладони. — Шах-Сафар не узнает — гонцы ушли далеко, что-либо задержало их в дороге… Если даже узнает, будет поздно, персы окажутся уже в Хорезме. Так?

— Так! — кивнул Сабри. — Завтра пришлю к тебе своих воинов для охраны берега. Не допустим, чтобы массагеты пронюхали о замыслах Дария. Все провалится.

— Еще. — Бахрам покосился на сына. — Хватит разговоров. Приступим к действиям. Ты, Гани, сегодня же иди в поход. За хребтом Синих Гор кочует род Оленя. Вождя убей, народ пригони.

— Да, так и сделай, — сказал Сабри, тоже косясь на Гани.

Гани вскинул широкие брови.

— Род Оленя? Чем он провинился перед нами?

Массагеты по обычаю делили каждое племя на два братства. Каждое братство дробило себя на четыре рода. Род Оленя, о котором говорил Бахрам, как и род Орла, входил в племя хорезмийцев и принадлежал к братству Волка. Вражда в пустыне вспыхивала часто — старейшины, прибрав к рукам внутри рода все, что было возможно, искали добычу на стороне, и это вызывало ответные набеги. Рыскали по тропам конные отряды. В оазисах шла охота за рабами. Но распри внутри братства были необычны. Поэтому повеление отца так удивило Гани.

— Молчи!

Узкие глаза Бахрама сердито сверкнули.

— Молчи! — повторил Сабри, как эхо.

— Я сказал, ты делай, — проворчал Бахрам. — Так решили старейшины рода.

— Однако «олени» — нашего братства! — пробормотал Гани растерянно. — Разорим лучше других.

— Нашего братства! — передразнил Бахрам сына. — Так что же? Старые времена прошли, понял ты? Хорошее родство: орел, гроза пустыни, и тощие олени! — Бахрам заговорил вкрадчиво — Иди, ничего не бойся. Скот будет наш. Пленных отгоним в Согд, продадим персам. Понял ты? Воинам скажи: «Род Оленя замыслил против нас худое, надо наказать».

— Да, так и скажи! — подал голос толстяк Сабри.

Гани ушел от Бахрама угрюмым. Затея отца его смутила. Во все набеги сын вождя ходил с легким сердцем, но сейчас то ли чувство слишком близкого родства с «оленями», то ли опасение за исход предстоящего дела взволновали хорезмийца.

«Плохо, — мрачно думал Гани. — Плохо».

Чтобы набег был удачным, Бахрам и старейшины рода совершили обряд. В середине городища, на площади, разложили четыре огромных костра. Воины окружили их и встали на колени. Бахрам с туго набитым мешочком в руке стоял между кострами.

— Начнем?

Бахрам запрокинул голову. К небу метнулся крик, подобный вою шакала. Раздирающие слух звуки перешли в визг; не переводя дыхания, Бахрам заголосил:

— Вейся к солнцу, дым хаомы!

— Хварр! Хварр! Хварр! — прокаркали мужчины, подражая ворону, имя великого солнца.

Бахрам полными горстями сыпал в костры семена дурманящего растения. Воины жадно вдыхали струи синего дыма и приходили в неистовство.

— Вейся к солнцу, дым хаомы!

— Хварр! Хварр! Хварр!

Участники радения встали, взяли друг друга за руки и пошли, приплясывая, вокруг костров. Бахрам кружился на середине площади и пел о хаоме, вливающей в человека силу солнца.

Юго-западная сторона Синих Гор еще розовела от зари, а тут, на противоположном склоне, залегли в скалах голубые тени. Стало прохладно.

Ширак, хорезмиец из рода Оленя, стоял на обломке утеса и следил за полетом орла.

Пастух обнажил себя до пояса. Кожа его тускло сияла, точно бронза. Волнистые пряди черных до блеска волос падали на гладкие щеки. Ветер боязливо обтекал могучую шею, как бы отлитые из металла плечи, тяжелые бугры мускулов на груди и руки, напоминающие перекрученные корни старого платана. Объемистые, широко захватывающие ладони лежали на длинном топорище секиры. Темное, неподвижное лицо с круто изогнутыми бровями, холодной синевой глаз, жесткими губами, мощными челюстями, резким очертанием хищного носа казалось вырубленным из гранита.

«Моя стрела достала бы его, — вяло подумал пастух, глядя на разбойника неба. Эта птица заслуживает смерти: она высматривает ягненка. Однако орлы — наши родичи. Не запятнай свои руки братоубийством. Бахрам узнает — обидится».

Сын пустыни опустил голову и снова окаменел. Два десятка лет жил Ширак у Синих Гор — с того самого дня, когда родился. Два десятка лет окружали Ширака пески и скалы, скалы и пески. Два десятка лет ходил Ширак по одним и тем же кочевым тропам и так запомнил их извивы, ведущие далеко-далеко, что не заблудился бы в стране дюн, если бы даже внезапно ослеп.

Два десятка лет пил Ширак всегда одинаковую на вкус солоноватую воду, слушал одни, всегда тоскливые песни и за два десятка лет ни разу не засмеялся от радости.

Знойные ветры лета, студеные ветры зимы, скудные травы, овцы в лощине, верблюды на дюне, орлы в небе — таков был мир Ширака, и мир этот не знал улыбки. За его пределами лежали другие миры, враждебные Шираку. Иногда из чужих миров набегали на быстрых конях косматые грабители. Род Оленя отгонял их стрелами. Иногда, в дни голода, «олени» сами ходили в походы, редко удачные — род был невелик, слаб, его легко побеждали крупные общины. Однообразие пустыни Шираку не наскучило: иного мира кочевник не знал. Но оно наложило на него свой отпечаток — душа пастуха была однообразна, как сама пустыня.

Ширак прислушался к шороху трав на склоне горы, к мычанию стад в ложбинах, к далеким, неясным крикам сородичей, звучавшим внизу, в долине, и сонно зевнул.

Род Оленя готовился к ночлегу. Мужчины — рослые, загорелые, одетые в шаровары из кожи, обутые в мягкие сапоги, вооруженные луками, — согнали скот в стойбище. Стоянку ограждал вал из глины. Через поселение протекала крохотная речка. Вечером овец, верблюдов, коров, коз и лошадей заводили в середину лагеря, вокруг выстраивали крытые повозки.

Когда небо прожгли первые звезды, в городище запылали костры. В бронзовых котлах варили мясо.

Сохраб, старейшина рода Оленя, великан, с лицом, изрубленным в боях, сидел на шкуре быка, обхватив руками колени. Он задумчиво глядел на пламя. На обезображенные щеки, обросшие пучками курчавых волос, и единственное око, сурово сверкавшее из-под мохнатой брови, падали отсветы огня, и Сохраб казался мрачным деревянным идолом, сохранившим следы позолоты. Галуны, на ветхом кафтане старейшины давно потускнели — бедные пастухи мало думали о роскоши. Облик старика скорей отталкивал, чем привлекал, однако «олени» любили своего вождя: Сохраб не обижал человека незаслуженно, по-отечески заботился о том, чтобы всем сородичам было тепло в зимние холода, прохладно — в жаркое лето, а похлебка в котлах бурлила всегда.

Рядом восседала его супруга Санобар — «хозяйка рода», как называли ее «олени». Престарелая женщина на две головы уступала мужу в росте, зато в два раза превосходила его в обхвате. При виде Санобар стихали даже старики: все знали, что нрав у «хозяйки рода» крут, иногда сам Сохраб получал от жены звучные затрещины, которые, впрочем, воспринимал добродушно.

Пастухи молча ждали, чтобы старейшина заговорил. Сохраб возмужал в те годы, когда племена, обитающие по Аранхе и Яксарту, входили в государство, основанное царями Хорезма. Крепкая рука единого царя подавила родовые распри. Старейшины племен, родов и крупных семейств, бывая в ставке правителя и вступая в беседы, находили один в другом не только плохое, но и хорошее. Племя перенимало от племени лучшее, что у него было. Между общинами росла дружба. Обитатели пустыни участвовали в боевых походах и торговле оседлых хорезмийцев. Сохраб, сопровождая купеческие караваны, ходил в Марг, Бактр, Согд, гостил у сарматов и не считался последним человеком в братстве Волка.

После того, как цари персов захватили Марг и Согд, подчинили Хорезм, саков-хаумаварка и дербиков, союз племен и родов распался. Сохраб возвратился в родные места, к Синим Горам, и состарился в нищете: с приходом персов стало тесно; в распре, которая вспыхнула между племенами из-за пастбищ, «олени» потеряли свои старые владения. Воспоминания о лучших временах служили Сохрабу некоторым утешением. О славных делах прошлого старик рассказывал молодым сородичам, которые из-за упадка, наступившего в жизни племен, не видели ничего, кроме скал и песков.

Подошел Ширак. Он лениво бросил на землю плащ, растянулся у костра, подложив под голову толстые руки. Мышцы пастуха свело в страшные узлы, мускулы боков и спины вздулись под пластом кожи прочными канатами.

— Снова будет разговор до полночи, — проговорил Ширак, зевая. — Лучше спи, отец…

Сохраб сердито покосился на сына.

— Ширак, — сказал он хрипло. — Хотя твое имя означает «лев», ума у тебя меньше, чем у овцы. Разве говорят отцу такое?

— Не трогай этого щенка, — проворчала Санобар. — Развяжи язык, наконец, — народ ждет.

— Ну ладно, — усмехнулся Сохраб. — Поднеси мне чашу вина, богиня, и я сниму узду со своего языка.

В кругу появился мех с вином. Старик выпил чашу кислого напитка и поморщился.

— Не такое вино я пил в молодости, — сказал он сердито. — Вот как бывает, если ты не «богатый быками», не «богатый конями», как все эти знатные вожди, а просто человек. Разве такое вино пьют Шах-Сафар или Бахрам, старейшина рода Орла?

Старик, ворча, выпил еще и оживился.

— О чем будет мой рассказ? Сохраб говорил о витязе Рустаме. Сохраб говорил о царе Афросиабе. Сохраб говорил о несчастном Сиавахше. Отдохнем от сынов неба. Послушаем о богатырях, и сейчас живущих на земле!

Сохраб скрестил ноги и тронул шрам на месте левого глаза.

— Тут когда-то сидел глаз. Он был так красив, — старейшина снова усмехнулся, — что Санобар бегала за Сохрабом, словно ягненок за матерью. С тех пор как этот глаз пропал, Сохраб бегает за Санобар. Хе!

Вокруг загремел хохот.

— Где же Сохраб потерял свое око? Вот о чем я расскажу вам, дети.

Старейшина помрачнел. Пастухи затихли.

— Лет шестьдесят или шестьдесят пять назад, точно не помню, — заговорил Сохраб угрюмо, — когда я ростом не превышал козленка, но уже кое-что понимал, у меня был брат Кавад, близнец. Однажды, когда мы кочевали на левом берегу Аранхи, в стране саков-хаумаварка, на нас напали мидяне. Одни бежали. Других схватили. Я остался в пустыне вместе с отцом, а Кавада разбойники увезли в свою страну. С тех пор его никто не видел. Жив ли он? Или погиб в чужой стране, в рабстве, тоскуя о родной земле? Неизвестно. С того дня я затаил злобу на мидян. В отместку за набег массагеты через несколько лет нагрянули на мидийского царя Киаксара и разграбили его владения. Меня, ребенка, не взяли в поход, поэтому я не утолил жажду мести. Много лун я мечтал о расплате. За это время мидян победили их родичи персы. Царем персов и мидян стал Кир.

Хорезмиец задумался. Ноздри его горбатого, перешибленного носа дрогнули, как у зверя, почуявшего добычу.

— Наконец моя пора настала! Как-то раз в Хорезм прискакал гонец от дербиков. Он сказал, что войска персов в мидян движутся к Аранхе. Шах-Сафар отпустил меня к Томирис вместе с отрядом, состоящим из воинов нашего рода, — вы не видите их тут, так как они все погибли в битве с Киром. Итак, я направился к царице дербиков Томирис. Утром к нам пришли послы Кира. «У меня двести тысяч конных и пеших воинов, — передал нам Кир. — Признайте меня царем по доброй воле, иначе я утоплю всех вас в крови». «О Кир, — ответила через послов Томирис. — Никто не знает сегодня, что случится с ним завтра. Не ходи за Аранху, дружба лучше вражды». «Нет, я перейду через Аранху, — сказал тогда Кир, — ибо я жажду крови».

Воспоминания взволновали Сохраба. Он стиснул кулаки и заскрипел зубами.

— Да, он так и сказал: «Я жажду крови!» Войска персов и мидян перешли через Аранху. Мы послали вперед два малых отряда. Кир быстро разбил их, обрадовался победе и бросился за нами. Мы отступали долго, до самых гор, что возвышаются к северу от реки Зарафшан. Да, Кир не знал, что станет с ним в стране массагетов, иначе он не переправился бы через Аранху. Мы завлекли его в узкое ущелье с высокими, крутыми склонами и окружили со всех сторон. Двести тысяч персов и мидян лежали на земле без дыхания. Томирис отыскала тело Кира, отрубила ему голову и бросила ее в мех с кровью убитых врагов. «Ты жаждал крови — пей!» — так сказала Томирис. В той битве я отомстил за моего брата Кавада и потерял свой глаз. Это было двенадцать лет назад.

Сохраб наполнил чашу.

— Да славится имя Томирис вечно! — Он выпил, вздохнул, уныло покачал головой. — Ну, ладно. Давайте мясо…

Долго шумело стойбище. Только к полночи люди затихли. Пастухи спали без опаски: никто не знал о беде, которая уж нависла над родом Оленя.

Грабители напали на рассвете. Охрана, выставленная «оленями», подала клич тревоги и полегла под стрелами. Пока «олени» стряхивали сон, «орлы», из голов которых еще не выветрился дым хаомы, пронзительно гикая, ворвались в городище и пустили в ход длинные бронзовые кинжалы. «Олени» с криками обрушивали на врага секиры, отчаянно отбивали удары. Блеяли овцы, визжали собаки, под ногами воинов голосили раненые. Женщины ножами пропарывали «орлам» животы. Санобар сокрушила топором десяток разбойников. Разъяренные «орлы» сомкнули круг и повисли на «хозяйке рода», как шакалы на буйволице. Супругу вождя с остервенением били палицами, и все слышали дикие предсмертные вопли женщины. «Оленей» охватило бешенство. Они с ожесточением вырубали в рядах «орлов» страшные пустоты. Хрипели умирающие, ноги сражающихся скользили в крови.

Однако силы «оленей» быстро иссякли. Род насчитывал всего четыреста человек, включая дряхлых стариков, женщин и ребятишек. Гани сломил Сохраба числом дружинников, но победа его не обрадовала — «олени» истребили около двухсот воинов рода Орла. Добыча не возмещала потерю, и Гани помянул отца недобрым словом. Рыча от гнева, он зажег повозки пастухов. Запахло едким дымом горящего войлока.

Около двухсот пятидесяти оставшихся в живых мужчин, женщин и детей связали попарно и потащили на веревках далеко от обжитых мест. Люди шли молча — так потрясла их неожиданная беда. Только вчера они пели у костров свои заунывные песни, пасли в долине скот. Сегодня их самих обратили в скотов. Милости никто не просил. Дорога пленника одна: шумные торжища юга, грязная циновка в душном подвале, звон кирки в каменоломнях, голод, болезни, глухая злоба, взрыв мятежа и хруст позвонков, ломаемых на плахе…

Однако не всех ожидала эта тернистая тропа — старейшина рода Оленя и три десятка мужчин, когда битва уже затихала, дротиками пробили ход в толпе разбойников и ушли на полудиких конях за далекие дюны.

Сохраб лежал на песчаном бугре и до боли в глазах смотрел на бесплодные рыжие увалы. Обнаженное темя старейшины жгло солнце, однако Сохраб не шевелился. Внизу, под холмом, тягуче плакал ребенок. Звуки детского голоса вызывали в груди Сохраба неистовую злобу. Он порывался остановить негодного малыша грозным окриком, но горло старика сдавило горе.

Снова и снова Сохраб вспоминал то проклятое утро… Сначала было тихо. Потом в стойбище с воплями влетела конная ватага «орлов». Звенели кинжалы. Тупо хрустели под секирами черепа. Девочка лет семи, прикрыв голову смуглыми ручонками, изо всех сил бежала к речке, слыша за собой прерывистое дыхание грабителя… Старик отчетливо запомнил ту девочку, ее худые ноги, мелькавшие в тумане рассвета. Представление о других событиях страшного дня — все смешало в памяти горе. Но опять и опять возникала девочка перед глазами Сохраба, и сердце его стонало от жалости. «Где она? Бредет, бедняга, в пустыне, и босые ступни утопают в горячем песке…»

Всего четыре дня назад существовал род, стояли шатры, лаяли собаки, блеяли овцы. Сегодня — только он, старик Сохраб, да три десятка бездомных кочевников, онемевших от голода и тоски. Куда эти люди проложат свою тропу? Надо найти дорогу спасения, пока и на оставшихся «оленей» не дохнул холод смерти.

Но Сохраб пока ни на что не решался. Он ждал Ширака. Ширак ушел далеко. После того как Сохраб бежал в пески, среди воинов разгорелся спор. «Надо скорее уйти из этих опасных мест, — говорили три-четыре уцелевших старика. — Тут Бахрам найдет нас и зарежет всех. Или мы сами погибнем от голода». Юноши звали на битву: «Наточим кинжалы, в темноте обрушимся на ставку Бахрама, искупим потоком крови позор поражения». Спор был так же яростен, как и странен — старики, отжившие век, дорожили последними днями, юноши же, которых впереди ждали тропы жизни, звали к смерти. Конец раздорам положил Сохраб.

— Уйти? — прорычал он свирепо. Безобразное лицо старейшины передернула судорога. Сородичи никогда не видели вождя в таком гневе. Неужели именно он еще так недавно, сидя у костра, подшучивал над женщинами или запевал хриплым голосом старую песню? После разгрома в каждом слове старика звучало ожесточение. — Уйти? — переспросил Сохраб, обжигая воинов лютым взглядом единственного глаза. — Нет! Сердце горит, мести жаждет. И пока она не свершится, Сохраб никуда не уйдет отсюда! Пусть я издохну от голода, пусть волки грызут мои кости, я не уйду отсюда, пока не отомщу Бахраму. Мести просит моя душа!

Некоторое время он молчал, мрачно сопя ястребиным носом, потом заметно успокоился.

— Однако… однако плохо так — всем сразу идти на «орлов». Нас мало, все пропадем. Разве это хорошо, если наш род погибнет до единого человека? Подумайте: через много-много лет на земле будет столько людей, сколько звезд на небе, но среди них не найдется наших потомков. Плохо это! Надо, чтобы в стойбище Бахрама пошел один человек. Но не ради гибели — принести голову врага, Ширак, ты иди. Кто среди нас так силен, как ты?

Под суровыми взглядами родичей Ширак молча прыгнул на спину коня.

Сохраб ждал Ширака, и сердце старейшины то замирало от страха за голову сына, то ныло от ненависти к Бахраму. Много лет терпел Сохраб поношения от Бахрама: «орлы» вытесняли «оленей» с лучших пастбищ, тайком отбивали скот, похищали девушек и делали их своими женами, хотя общины одного братства связывали кровные узы и юноша из одного рода считался, по обычаю, братом девушки из другого рода.

«В годы, когда все массагеты входили в одно государство, Бахрам не посмел бы пойти на меня в набег, — думал Сохраб. — Царь Хорезма строго следил, чтобы его подданные не враждовали. Но с тех пор как Хорезм подчинился персидским царям и союз родов и племен распался, в стране ожили дикие обычаи. Род нападает на род, племя на племя, кровь проливается, как вода».

— Ахемениды! — Сохраб скрипнул зубами. — Все мои беды от вас, да поразит Митра ваши сердца!

Ребенок под холмом плакал безостановочно. Сохраб не выдержал. Разбрасывая ногами песок, он ринулся с дюны, как буйвол. «Олени» оцепенели, увидев старейшину в ярости.

— Тихо! — заорал Сохраб, потрясая кулаком.

Однако малыш не затих. То было единственное дитя, которое «олени» спасли от охотников за рабами. Отец, массагет лет двадцати пяти, вынес его из сечи, прикрывая своим телом. На вождя неподвижно смотрели огромные черные глаза родича. Набросив на сына обрывок плаща (солнце палило неимоверно), пастух угрюмо прошептал:

— Еды… просит.

Снова перед глазами старика возникла та девочка: она молча, без крика, бежала между повозками.

— Хм… — Сохраб опустил кулак, с недоумением уставился на свои толстые железные пальцы, неуклюже переступил и вздохнул.

— Еды?.. Плохо, да. Нет еды. Эх-хе…

Он кинул взгляд на тощих скакунов — они, скрежеща копытами по камням, бродили в русле пересохшего потока, жадно припадали губами к лужицам горячей от солнца воды и щипали колючую траву, растущую на бережке скудными пучками. Нет, нельзя зарезать ни одного коня. Кони — единственная надежда кочевников, которым в поисках пристанища предстоит долгая, опасная дорога через пески и болота. Все эти дни беглецы ели мясо жеребенка, увязавшегося за ними после разгрома. Вчера разрезали на полосы кожу бедняги, который уже никогда не станет конем, другом воина, поджарили это яство на костре и сглодали без остатка. Еды больше не было — ни куска, ни крохи.

Сохраб ощупал дырявые полы кафтана, порылся в сумке на поясе, но не нашел ничего, кроме кремневых камешков и трута. Корявое лицо старика осветила мрачноватая улыбка.

— А вот… игрушка! — Сохраб присел на корточки возле орущего малыша и стукнул камешком о камешек. Брызнули искры. — Огонь! Ай, как хорошо!

Сохраб чувствовал, что его раздражение передается этим людям, которые любят вождя, доверяют ему во всем; передается, зарождая в сердцах злобу и сомнение. Старик понял: нужно владеть собой. Что остается стаду оленей, если вожак, потеряв разум, топчется на месте и бодает самого себя? Старик старался придать голосу нежное звучание, однако из горла его вылетали только хриплые раскаты. Но — чудо! Завладев камешками, ребенок успокоился. Его голодные глаза смотрели на щеки Сохраба, изрытые глубокими рубцами, с любопытством и без всякого страха.

«Какая сила в огне, — подумал Сохраб благоговейно. — Он устрашает могучего тигра и радует сердце беспомощного ребенка».

— Пожалей мою голову, не голоси. — Сохраб придавил грязным перстом мокрый носик малыша. — Скоро у нас будет много мяса. Лишь бы Ширак вернулся!

В то, что Ширак вернется, Сохраб и сам плохо верил. На слишком опасное дело ушел молодой пастух.

Ширак спрыгнул с коня, подхватил с земли обрывок войлока и устало отер с груди струю пота и крови. Затем отвязал от седла мешок и вытряхнул содержимое под ноги отца:

— Вот он.

Голова Гани тяжело упала на песок. Слипшиеся пряди волос торчали во все стороны, словно иглы дикобраза. Выпученные глаза гневно смотрели на Сохраба. Мертвый оскал, рта как бы испускал грозное рычание. Воины, отталкивая друг друга, окружили добычу и застыли над ней, стиснув кулаки и челюсти. Люди молчали. Зачем слова! Кто-то усмехнулся. Кто-то жадно вздохнул. Кто-то брезгливо сплюнул.

— Я поймал его у реки, — сказал Ширак полушепотом. — Он кричал, что не виноват, Бахрам его послал. Просил пощады. Я не пожалел, зарезал. За мной долго скакали. Я запутал следы. Так ушел…

Ширак умолк, облизал сухие губы, растерянно поглядел на отца и присел в сторонке. В эти дни душа полудикого кочевника получила два таких удара, каких Ширак не знал иикогда.

Случается так: пастух крепко спит в шатре. Среди ночи его будят самым грубым образом и говорят: «В пустыне ураган, овцы пропали во мраке, собери их». Смысл этих слов не доходит до пастуха, так как он еще не совсем проснулся. Однако он уже понимает, что произошло какое-то страшное событие, и в тревоге бежит наружу.

Ветер яростно набрасывается на пастуха, валит его с ног и выдувает из головы остатки сна. Пастуха охватывает смятение, только сейчас он осознал, какое трудное поручение ему дали. Пастуха пугает ревущая темнота, ему хочется обратно в шатер, однако он упорно ищет овец, потому что это его долг. Отморозив руки и ноги, пастух находит овец в лощине у гор. Пастух страдает от боли и ликует от сознания того, что он хорошо выполнил поручение. Страдания, смешанные с ликованием, повергают человека в лихорадку, от которой все путается в голове.

Так было с Шираком. После того как «орлы» разгромили род Оленя, сын вождя тупо озирался вокруг, подобно пастуху, которого во время глубокого сна совершенно неожиданно сбросили с теплого ковра. Хотя для мозга, не привыкшего к сложным размышлениям, и сердца, небогатого чувствами, глубина события была просто непостижима, Ширак всем нутром понял: произошло нечто страшное, непоправимое, и возврата к прошлому пет. Так нанесли душе молодого хорезмийца один удар.

Второй удар он принял сегодня утром, там, у реки, где прекратил свое существование Гани, сын вождя рода Орла. Ширак поскакал к ставке Бахрама как бы в полусне, точно пастух, которому старейшина приказал найти овец, раскиданных по пустыне ураганом. Юноша не сразу понял, как трудно поручение отца! Сидя на песке и вспоминая подробности поединка, он содрогался. Могучие, озверелые «орел» и «олень» схватились, словно два тигра на водопое. Они с визгом грызли друг друга, с воплями ползали по земле, давили, душили, царапали, избивали и проклинали. И потом — отчаяние в глазах «орла», распластанного на берегу, мольба о пощаде. Ширак, рыча от злобы, прикончил «орла» безжалостно. Только сейчас он почувствовал досаду на себя: Гани был человеком, а Ширак зарезал его, как барана. Но сын Сохраба тут же вспомнил другое — крики матери, которую рубили секирами. Шираком снова овладело ожесточение, он жаждал новых схваток, новых стонов.

Сохраб подошел к Шираку, положил на голову сына свою тяжелую руку.

— Ты — хороший воин! — сказал хорезмиец сурово.

Так похвалил бы старейшина пастуха, разыскавшего овец в пустыне. От скупой похвалы глаза Ширака просветлели. При словах отца чувство мести и победы, поднимавшееся в груди молодого кочевника, вытеснило все другие чувства, впрочем, их было немного: Гани получил то, что заслужил, и жалости тут не место. Ширак облегченно вздохнул, успокоился, горделиво усмехнулся.

— Недаром твое имя значит «лев», — продолжал Сохраб. — Кровь за кровь, набег за набег — таков обычай предков, и подвиг твой славен. Теперь моя голова ясна, сердце окрепло!

Сохраб расправил плечи и с отвращением плюнул на окровавленную голову Гани.

— Для чего ты жил, потомок осла? Вот, валяйся, как дохлая черепаха!

Он пнул голову носком сапога. Кто-то схватил ее за волосы, раскачал и с проклятием забросил за дюну.

— Ну что, дети? Бахрам придет сюда по нашим следам. Надо уходить. Куда?.. — Сохраб задумался. — На левый берег Аранхи, к царю Шах-Сафару? Не выйдет — Бахрам изловит нас по дороге. Вот что. В стране болот обитает один человек, его имя Кунхаз. Не нашего племени Кунхаз — апасак, но муж доброго сердца. Мы вдвоем с ним были в Марге. Я думаю, он примет нас. Правда… стыдно просить приюта в болоте, когда пустыня так широка! Однако иного пути для нас нет.

И тут душа Ширака получила еще один удар. При последних словах отца юноша, сам не понимая, что делает, вскочил и жадно посмотрел на юг, туда, где синели горы, у которых он вырос. Там стояло городище рода Оленя. Там лежали тропы, по которым Ширак ходил. Там журчали речки, из которых он пил солоноватую воду. Отныне все это — чужое, навсегда чужое, и нет Шираку дороги обратно. Сердце пастуха неожиданно заныло от тоски по тропам, которых он почти не замечал два десятка лет. Ширак смутно почувствовал, что значит родная земля.

Три мощных удара приняла сонная душа пастуха Ширака за последние четыре дня, и это было для него первым испытанием. Так Ширак пробудился для жизни.

Фароат

Наступил тот час, когда зной уже спадает, но до заката солнца еще далеко.

Близ озера, в тени тростника и лоха, под охраной огромных желтых псов, дремлют низкорослые черные коровы. Мужчины с дубинами в руках стерегут от нашествия диких свиней посевы проса. Женщины в широких шароварах и легких накидках скребут шкуры убитых вчера на охоте оленей. Голые дети под оком престарелого воина стреляют из луков. Рабы в набедренных повязках лепят из глины сосуды. На сырцовых башнях городища расхаживает стража.

За стенами укрепления, под развесистым платаном, в громадном шатре, развлекаются вожди племени саков тиай-тара-дайра.

Кунхаз, старейшина общины, восседает, скрестив босые ноги, на шкуре тигра. У апасака смуглое лицо, лукавые карие глаза, нос прям и правилен, губы красивы, как у женщины, густые волосы спадают на плечи, борода темна и шелковиста.

Слева и справа от Кунхаза располагаются предводители родов, загорелые, суровые люди. Они молча отхлебывают из серебряных и золотых чаш молоко кобылицы. Они терпеливо ждут, когда Кунхаз подаст голос.

Кунхаз сомкнул веки, отчаянно ударил перстами по струнам дутара и вскинул голову. Под сводами шатра плавно загремели раскаты речитатива. Голос певца то низко гудел, то взметался вверх и переходил в острый крик:

— Слушайте! В давние годы в стране, где дыхание ветра сжигает на пастбище травы и тропы заносит песком, где сов обиталища — скалы в безводных степях громоздятся, жил, говорят, Кей-Каус — старейшина пастухов.

— Слушайте! Ласточка летит к ласточке, волк находит волчицу, воин ласкает женщину, только Кей-Каус был одинок. Лето зиму сменяло, холод наступал после зноя, год проходил за годом, Кей-Каус затосковал.

— Слушайте! Уехал Кей-Каус в джунгли, сел у болота, мрачен, слезы тихо стекали по его бороде. Пришла к нему дева леса, создание духов незримых, увидел ее Кей-Каус, томление любви испытал. Вернулся в пустыню Кей-Каус, снова могуч и молод, во всех племенах говорили о его жене. Слушайте. Родила женщина сына, прекрасного, как тигренок, и умерла от боли, шепча: «Сиавахш, Сиавахш…»

— Слушайте! Годы летели, как птицы, снова женился Кей-Каус. Сиавахш тем временем вырос, стал крепконогим юнцом. Слушайте! Мачеха о чести забыла, думала о Сиавахше — был он высок и статен, светел и чист лицом. Отверг Сиавахш ее ласки, и женщина оклеветала юношу, благородного сердцем, перед его отцом. Слушайте!

Певец тяжело вздохнул, опустил голову, быстрее забил перстами по струнам, скрученным из жил быка. Струны звучали тоскливо и глухо, словно кто-то рыдал за шатром. Старейшина снова запел.

Легенда, созданная неведомо когда, неведомо где и неведомо кем, рассказывала далее, что Кей-Каус, ревнуя сына к жене, подверг его страшному испытанию — в золотом шлеме, на вороном коне проскакал Сиавахш через пламя ста костров, из огня вышел прежнего краше. Очищено от клеветы доброе имя юноши, но сердце его остыло к дому отца. Ушел Сиавахш на север, стал воином царя Афросиаба, женился на его дочери, город Канг-и-Сиавахш поставил на Аранхе. О горе! Снова оклеветан Сиавахш, убили его рабы Афросиаба. Сын Сиавахша Кей-Хосров отомстил Афросиабу, укрепил город отца, перенес в него пылающие огни. Так возникла страна массагетов.

Старейшина смолк, устало вздохнул и отложил дутар в сторону. Вожди одобряюще закивали. Сосед преподнес Кунхазу чашу с молоком кобылицы. Расположением предводителя дорожили: он внушал жителям болот верный страх, так как один в племени апасаков знал то, чего не знали другие, и помнил то, чего не помнили другие.

У входа в шатер показался воин в островерхом колпаке.

— Пришли чужие люди.

— Кто?

Старейшины разом подняли седые и черноволосые головы. С тех пор как союз племен распался под ударом персов и в стране наступило время смут, чужаков тут не любили.

— Сохраб, старейшина рода Оленя из правобережных кочевых хорезмийцев. С ним три десятка воинов.

Кунхаз вскинул брови.

— Сохраб? Хм… Хм… Кто же это? Имя как будто знакомо… Сохраб… постой-ка, постой! Велик, точно буйвол, да? Лицо изрублено, да? Одного глаза нет, да? — Кунхаз просиял. — Это не чужой. Я его знаю. Мы вместе ходили в Марг. Он честен и благороден. Встретим его как подобает!

Рассказ хорезмийца тронул отзывчивого Кунхаза.

— Ты мне друг; против твоего племени и твоего рода мы не держим в сердце зла, — сказал пастух напоследок. — Не отвергай нас, помоги! Будем так нести службу тебе, как на то будет воля твоя. Люди мои — опытные воины. Клянемся вечным небом и великим солнцем: никогда не замыслим измены, в трудные дни защитим тебя своими кинжалами!

Сохраб замолчал. Его терзала одна дума: «Оставят или прогонят? Или схватят и продадут в рабство?»

Пастух нашел в Кунхазе перемены. Это уже не тот бродяга-острослов, каким Сохраб знавал его в молодости. Добротные одежды вождя саков тиай-тара-дайра, родовых старейшин и дружинников, дорогая посуда, ковры, тонко отделанное оружие, множество рабов и скота, обширные поля, мощные стены укрепления, перед которыми невзрачные городища кочевых родов казались загонами для овец, — все говорило, что Кунхаз ныне принадлежит к тому кругу знатных старейшин, которых в стране называют «богатые стадами», «богатые конями», «богатые быками».

Кунхаз молча обдумывая предложение Сохраба. Старейшина апасаков был великим хитрецом. Увлечение песнями не мешало Кунхазу расчетливо вести хозяйство общины. При этом, однако, Кунхаз оставался добрым человеком. Размышляя над словами Сохраба, апасак прислушивался и к голосу разума, и к тому, что подсказывало сердце. Сохраба он искренне жалел. Если саки тиай-тара-дайра не защитят Сохраба, «орлы» истребят род Оленя до последнего человека. Сохраб — воин, каких мало, с ним три десятка кочевников, свирепых, как дайвы. Они станут преданными телохранителями Кунхаза. Секиры сынов пустыни — хорошая ограда от черных рук. А такие найдутся в самом племени апасаков.

Вот этот Рустам, что сидит напротив, старейшина рода Чайки, или вон тот Артабаз, сын старейшины рода Шакала, тайно мечтают: «Уберем Кунхаза, займем его место во главе всего племени». Кунхаз все видит. Кунхаза никто не проведет!

— Слушайте. — Кунхаз помедлил, чтобы подчеркнуть весомость и важность того, что он сейчас скажет. — Я думаю, хорошо, если Сохраб останется на земле нашего племени. Хорезмийцы и апасаки — люди одного языка, одних обычаев. Какая между нами разница? «Олени» — вечные пастухи, мы обитаем в селениях, возделываем злаки, разводим коров, ловим рыбу, охотимся на зверя. Каждому свое: птица живет в небе, рыба — в реке, Однако все равно мы — массагеты. Если массагет не поможет массагету, он заслуживает, чтобы его утопили в болоте. Так я говорю?

По добрым лицам и понимающим взглядам окружающих Кунхаз определил: его слова нашли отклик в сердцах старейшин. В стране песков и болот извечно существовал закон братской помощи. Массагет порою грабил массагета в набегах, массагет иногда продавал массагета в рабство, но массагет всегда считал преступлением отказ в поддержке другому массагету. Благодаря именно этому племена массагетов выдерживали удары могущественных врагов и продолжали существование.

— Итак, род Сохраба остается и служит мне, — заключил Кунхаз. — Так ли я говорю?

— Так! — отозвался один из апасаков. — Ты хорошо сказал, Кунхаз. Когда ты говорил, ты помнил обо всех. Мы рады за Сохраба.

Но тут подал голос Рустам — старейшина в синем кафтане с золотым галуном.

— Слова твои хороши, Кунхаз, — сказал он вкрадчиво. — Но подумай, Бахрам обидится на нас, если мы укроем у себя врага «орлов». Род Орла опасен. Из-за трех десятков бездомных беглецов мы навлечем на себя гнев самого Бахрама!

— Ты мудр, Рустам! — Кунхаз прищурился. — Да, Бахрам рассердится. И даже пойдет на нас в набег. Это так. Но если я, друг Сохраба, не дам ему приюта, кто даст? Неужели так и пропадут люди? Нехорошо. Что же, если Бахрам обидится! Мы его не боимся. Не так ли, а, Рустам?

— Дело не в Бахраме! — Артабаз порывисто вскочил на ноги. Он был коренаст, невысок, молод и безбород. Круглое лицо юноши потемнело от гнева. — Дело не в Бахраме! Бахрам не страшен. Однако все равно «оленям» тут не место. Хорошо ли будет, если апасаки примут в племя каких-то бродяг? Это чужие люди, благодарности от них не жди. Кто знает, что-у них на уме?

— Сохраб поклялся в преданности нам, — сухо сказал старейшина племени.

«Вижу твое нутро, щенок! — добавил Кунхаз про себя. — Тебе страшно — «олени» не допустят, чтобы ты воткнул нож в мою спину».

— Все равно, — проворчал Артабаз угрюмо. — Не надо их в наше племя!

— Ну, у тебя Кунхаз не просит совета, — усмехнулся Кунхаз. — Ты еще молод. Когда у тебя вырастет такая борода, как у меня, послушаю твои слова. А пока пей молоко… Кто еще скажет?

— Не надо лишних слов, Кунхаз!

— Я доволен. — Кунхаз поднялся, растер онемевшие ноги. — Разжигайте костры. Варите мясо и рыбу. Несите сосуды с вином. Будет пир.

На площади гулко зарокотал бубен. Кунхаз поднял золотую чашу.

— Первую чашу я подаю тебе, владыка огня Aтар! Огради наше племя от чужих рук, от чужих глаз, от чужих языков!

Он плеснул в костер густое, крепкое вино. Высоко взлетело пламя. Кругом радостно зашумели:

— Атар принял жертву, нас ждет удача!

— Лопатку жирного барана я подношу великому богу Атару, сыну солнца. Храни нас от бед, священное пламя!

Старейшина швырнул мясо в костер. Лицо его подобрело. Он повернулся к сородичам и крикнул:

— Веселите свои сердца, дети, не думайте о плохом!

Зазвенели чаши, заклубился пар от мяса, варившегося в котлах.

«Олени» сидели мрачными и, несмотря на долгие лишения в пути, почти ничего не ели. Но Кунхаз не обижался. Он понимал: плохо на душе у человека, которого ограбили и прогнали из родных мест. По мере своих сил Кунхаз развлекал Сохраба. По его приказанию апасаки принесли огромную золотую чашу с чеканным узором. Кунхаз наполнил ее до краев темным хорезмийским вином и поднял руки. Все стихли.

— Вот апасаки и хорезмийцы. А вот золотая чаша. Будет состязание. Кто победит, тот выпьет из чаши почета, и перед ним исполнит танец плодородия самая прекрасная девушка нашего племени.

По толпе пирующих прошел гул. Кунхаз подмигнул кому-то. Круг раздался шире. На свободную площадку вышел Артабаз. На темном, почти черном лице юноши сверкали капли пота. На боку апасака висел колчан с луком и стрелами. Люди затаили дыхание. Один из старейшин выступил вперед. Он бережно держал под плащом какое-то живое существо. Артабаз положил ладони на бедра и равнодушно отвернулся, словно его вовсе не задевало происходящее. В толпе было тихо-тихо, как будто городище вовсе опустело.

— Смотрите! — воскликнул старейшина. Он рванул руку из-под плаща. Степняк-жаворонок стремглав пошел в небо. В то же мгновенье Артабаз подпрыгнул на месте, выхватил из колчана лук и стрелу. Дрогнула тетива. Птица, нанизанная на оперенную тростинку, упала у костра.

Апасаки завопили от восторга, хорезмийцы онемели от изумления. Массагеты славились в странах Турана как лучшие стрелки из лука, но подобного даже старил Сохраб не видел никогда.

— Артабазу чашу почета! — кричали апасаки. — Он стремителен, точно змея, он жалит без промаха! Победа за ним!

Лучник, сверкая зубами и белками глаз, подбоченился и кинул взгляд налево, где щебетала стайка девушек, закутанных в голубые, синие и розовые покрывала. Перед ним станцует самая красивая девушка племени! Он знал ее… За одно ласковое слово этой девушки он отдал бы все чаши мира.

— Тихо! — Кунхаз снова поднял руки, — Посмотрим, чем удивят нас хорезмийцы.

Сыны пустыни говорили о чем-то вполголоса, и лица их выражали беспокойство. Следовало показать рыбоедам, на что способны пастухи. И не только ради развлечения. Состязание у массагетов — не просто игра. Тот, кто победил, смотрит сверху вниз на побежденного.

Сохраб вздохнул и отер пот со лба.

— Приведите самого крупного быка из вашего стада.

— Быка? — удивился Кунхаз.

— Да, самого крупного быка.

Никто вокруг уже не думал о чашах. Апасаки схватили толстые волосяные веревки и побежали из крепости на пастбище. Через некоторое время у ворот городища поднялся гвалт. Все вскочили с мест, опрокидывая сосуды. Быка, опутанного канатами, с трудом вели около десяти апасаков. У хорезмийцев потемнело в глазах: то был страшного вида буйвол-великан. Из его пасти выплывали тяжелые раскаты рева, с блестящих черных губ стекала слюна. Бык упирался, медленно поводил длинными загнутыми назад рогами и валил с ног державших его плечистых воинов.

— Освободите его от веревок, — прохрипел Сохраб взволнованно. Путы упалы. Бык топтался в середине огромного круга, гневно раздувая ноздри. Копыта его давили землю, оставляя глубокие следы.

Сохраб молча кивнул сыну. В первое мгновение Ширак оробел — на него смотрели сотни глаз, чужих глаз. Отец одобряюще шлепнул его по спине. Ширак бросил взгляд на быка, вспомнил Гани. В груди пастуха постепенно, как вода в котле, заклокотала злоба. И вот уже волна ярости захлестнула Ширака. Он легко вскочил на ноги, выпрямился во весь рост, расправил могучие плечи, жадно вздохнул, притопнул ногами, обутыми в мягкие сапоги, и решительно сплюнул. Было так тихо, что все услышали, как плевок смачно шлепнулся о камни.

Ширак пошел к быку пружинистым шагом. В толпе кто-то застонал от нетерпения.

Бык тупо смотрел на хорезмийца. Ширак, не спуская с него глаз, наклонился и кинул в ноздри чудовища две горсти земли. Этого было достаточно. Бык понял, что ему угрожают. Опустив голову, он медленно попятился назад. Ширак выгнул спину, как тигр, и выставил руки вперед. Лицо его потемнело и стало страшным, точно морда дикого зверя. В тот миг, когда буйвол ринулся на него, Ширак бросился навстречу и схватил его за рога. Во все стороны полетел песок. Рев животного сливался с рычанием обезумевшего человека. Туша четвероногого и тело двуногого существ мелькали в густых клубах пыли неуловимыми формами.

Затем враги застыли на месте, собирая силы для последнего рывка. Бык дышал тяжело и хрипло. Ширак, стиснув рога буйвола железными кистями, медленно сворачивал ему шею. Пастух передергивался с головы до пят. Если бы то усилие, которое он при этом прилагал, перевести в порыв урагана, дерево, растущее в городище, упало бы, вырванное с корнями. Зубы хорезмийца скрежетали, точно кремни; мышцы рук и мускулы груди, живота, боков и спины выступили из под кожи толстыми жгутами.

— Хэ! — вскрикнул Ширак и одним движением свернул животному шею. Бык удивленно рявкнул и тяжко грохнулся на землю. В руке Ширака блеснул кинжал. Струи крови, вырвавшейся из перерезанного горла буйвола, хлынули пастуху на плечи. Толстые ноги быка дрогнули и стали неподвижны.

Ширак недобро усмехнулся, отер кинжал о шкуру буйвола, вложил его в ножны, повернулся и не спеша направился к отцу. Апасаки не произнесли ни звука. В полной тишине Кунхаз поднял обеими руками золотую чашу и молча поднес ее Шираку. Пастух с поклоном принял сосуд и тремя глотками осушил его до дна. И только тогда толпа заголосила, заревела, завопила, поздравляя победителя.

Быка, убитого молодым хорезмиицем, сейчас же разделали и наполнили мясом бронзовые котлы. Хорезмийцев окружили почтительным вниманием. Пастухи, довольные успехом родича, воспрянули духом, повеселели, забыли на время о горе. Ладно, что было, то было. Тоска о прошлом — бесполезна, оно уже не вернется, как ни бейся. Слава Митре, что они тут, а не там, где другие «олени». Подумаем лучше о будущем, дороги жизни — впереди. Хороша пустыня, радуют сердце тропы, уходящие к синим горам, волнуют кочевника кривые стволы саксаула, парение орлов, песок, что хрустит под ногами. Однако хорошо и в краю голубых озер! Не так дики заросли тростника, тамариска и лоха, какими они кажутся вначале. В них обитают добрые люди.

Великое открытие сделал сегодня Ширак: мир не кончается там, где кончается пастбище для твоего стада. Правда, Ширак слышал об этом из рассказов отца, но одно дело рассказы, другое — живые краски земли перед собственными твоими глазами! Оказывается, другие миры, которых Ширак опасался с детства, населяют такие же, как он, простые люди, говорящие с ним на одном языке. И среди этих людей такие, как Бахрам, — все равно, что хищные звери в табуне степных скакунов.

Ширак посмотрел на апасаков — мало что отличало их от него. Их глаза выражали ту же человеческую заботу о земном, какую выражали глаза Сохраба и его сородичей.

Ширак приложил свои широкие ладони к земле — это была серая болотная земля, но от нее исходило тепло так же, как и от той, золотистой, смешанной с песком земли, на которой он вырос.

И новое, никогда им не испытанное чувство услышал пастух в своей душе — необычное, радостное чувство уважения к людям, не принадлежавшим к его племени, — и к земле, на которой они живут.

Чувство это было таким неожиданным и радостным, что Ширак охмелел от него — именно от него, а не от вина, которое поднес ему Кунхаз в чаше почета.

— Пей, сын мой, — сказал Кунхаз, поднося Ширакv новую чашу. — Ты могуч, как лев, ты заслужил свое имя. Это — чаша дружбы.

Внимание апасаков преобразило угрюмого великана… Он и сам не знал, что с ним делается! Он ел жадно, с хрустам дробя кости, с наслаждением смаковал вино, какого не пил никогда, добродушно усмехался в ответ на похвалы.

Но вот гулко загремел бубен, остро и переливчато запела дудка. Мороз пробежал по телу Ширака — так ладно, звучно и хорошо играли апасаки.

Кунхаз хлопнул в ладони. От белого шатра в глубине крепостного двора до самых ног Ширака пролегла узкая дорожка. Бубен загремел громко и тревожно, дудка словно зарыдала. Ширак оцепенел. Завесы шатра поднялись. Кто-то в сверкающем покрывале быстро и плавно пошел прямо к сыну Сохраба. Надрывался бубен, плакала дудка. Невысокая женщина, закутанная до пят в тонкие полупрозрачные ткани, стояла перед молодым хорезмийцем. Темные глаза массагетки влажно блестели и призывно глядели на пастуха.

Бубен внезапно смолк. Массагетка распахнула покрывало и отбросила его за себя. То была девушка лет шестнадцати. Грудь массагетки обхватывала короткая, без рукавов, с глубоким вырезом впереди куртка из синего бархата. Живот оставался обнаженным. Концы ярко-зеленого шарфа, стягивающего бедра, свисали до колен. Тысячи складок просторных шаровар, сшитых из голубого шелка, падали холодным блестящим каскадом на расшитые золотом фиолетовые башмачки с загнутыми кверху острыми носками. На предплечьях и запястьях сияли золотые браслеты. В ложбинке между грудями сверкала бирюза.

Снова загудел бубен. Массагетка откинула голову и подняла руки. Смуглое лицо танцовщицы запылало от возбуждения. Дрогнули ноздри прямого, немного массивного носа. Затрепетали пряди коротких волнистых черных волос. Раскрытые губы выражали страдание.

Девушка повела крутыми плечами, трижды стукнула правой ступней о левую и опустила глаза. Ее ладони мягко двинулись вправо и вниз, словно она плыла по озеру. Затем она снова подняла руки, переступила и ударила левой ступней о правую. Кисти плавно ушли влево. Повторив эту фигуру попеременно четыре раза, девушка согнула руки в локтях, стиснула кулачки, подала корпус назад и стала делать порывистые повороты гибкого, упругого тела, причем ее ступни отбивали ритм на одном и том же месте, а руки, точно при быстром беге, массагетка поочередно выбрасывала перед собой или заносила за спину.

Бубен зарокотал громче. Танцовщица, покачивая бедрами, двинулась по кругу. Так танцевали женщины на берегах Нила, в стране гандхаров и на южных островах, принадлежащих желтым народам.

— Хо! Хо! — выкрикивали массагеты.

Ширак не проронил ни звука. Глаза его горели, как у леопарда, заметившего в зарослях антилопу. Никогда в жизни пастух не видел подобного зрелища. Уже смолк бубен, уже танцовщица растаяла в толпе, но пастух не шевелился.

Издали, насупив брови, на него смотрел Артабаз. Взгляд лучника не предвещал ничего хорошего.

— Кто она? — как во сне, спросил Ширак вождя апасаков.

— Фароат, — ответил Кунхаз насмешливо. — Мое дитя.

Улыбка Ширака погасла. Он уже не притрагивался к пище. Он лег лицом вниз и даже ни разу не поднял головы.

— Устал, — сурово проворчал Сохраб. — Не трогайте его, пусть отдохнет.

Долго длился пир. Воины уснули где попало. Лежали прямо на земле, голые до пояса, здоровые, как буйволы, и не страшил их туман, заклубившийся над болотами, над озерами, над протоками матери-Аранхи.

Не спала стража на башнях. И ярко пылал на площади костер. При лучах солнца и при свете луны, знойным летом и в зимние стужи горит, охраняя массагетов от бед, неугасимое пламя — дух бога Атара.

Фароат вышла из городища утром, когда дозор открыл ворота. Мужчины и женщины рода, кроме ворчливых старух, которым всегда не спится, еще не вставали после пиршества.

Девушка вошла в заросли тростника, сняла куртку и шаровары, села на песок и заглянула в озеро как в зеркало. Голова, смотревшая на Фароат из воды, отчетливо напоминала одно бронзовое изваяние, доставшееся Кунхазу от тохаров. К тохарам оно попало от сарматов, к сарматам — от кочевых скифов. То было изображение богини эллинов. Его создали греческие мастера из богатого города, расположенного на северном берегу Черного моря. Кунхаз долго хранил подарок: лицо богини походило на лицо матери Фароат, женщины из племени авгалов, умершей давно. Однако четыре года назад изваяние переплавили на наконечники для стрел: стало известно, что Хорезм подчинился персам, апасаки ждали вторжения иноземцев.

— Я как вороная кобылица пустыни, — прошептала девушка, замирая от восхищения. — Кто в стране массагетов сравнится со мной по красоте? — Фароат приложила руку ко лбу. — О богиня рек Анахита! Освежи мое тело, отпусти на берег, не сделай плохо.

Она осторожно вошла в озеро. Вода плотно обхватила со всех сторон ее округлые руки, полудетские груди, широкие бедра, гибкую спину, втянутый живот и твердые колени. Девушка продрогла, вылезла на сушу, легла ничком на песок и закрыла глаза. Она думала и вспоминала.

Вечером, когда род располагается на ночлег, на площади внутри городища загораются десятки костров. Могуче пылает пламя Атара. Вокруг сверкают очаги семейств. Подле них погружаются в сон мужчины, женщины и дети. В стороне светится костер юношей. Там до рассвета не стихают разговоры о былых походах отцов. И до рассвета ворочаются на коврах и циновках девушки. Сон отгоняет жажда ласки. Но доля массагеток тяжела. Внутри рода юноша не касается девушки, девушка не касается юноши — так велят обычаи. Массагеток отдают за воинов другого рода того же племени, а это — разлука с местом, где проходило детство, тоска по родичам.

Фароат, как и другие, грустила по вечерам. Отчего? Она сама этого не понимала. Мир скрывал заманчивые тайны. Потоки воздуха, вода озер, тростники, травы, забавные козлята, запах молока в сумерках вечера глубоко, до слез, волновали Фароат. В теле бродили смутные желания. Она кого-то искала, кого-то ждала.

Но никто не приходился Фароат по душе — она отвергла много сердец, благо, по старым обычаям, женщина имела право свободного выбора. Чего она хотела? Красоты? Красивых мужчин среди апасаков было много, однако Фароат к ним не тянуло. Мудрости? Самые мудрые люди племени не вызывали в груди Фароат волнения. Славы? Фароат прогнала от себя даже Артабаза, знаменитого стрелка из лука, — сын вождя рода Шакала три года безуспешно добивался внимания Фароат. Дочь Кунхаза сама не знала, каким будет человек, которого она полюбит. Она просто ждала, когда он придет.

Этот человек пришел вчера.

Танцуя перед хорезмийцем, Фароат глядела на него, как на бога. Если бы не ревнивые взгляды соплеменников, не лишенных жестокости так же, как и добродушия, она упала бы к ногам кочевника, даже не спросив его имени. Она не знала этого сына пустыни. Возможно, он был дурным человеком? Почему же сердце Фароат так и затрепетало при виде угрюмого пастуха?.. До самого рассвета Фароат горела, как в лихорадке. Губы ее иссохли от внутреннего жара. Но девушка не смела подойти к чужаку. Обычай строг. Женщина принадлежит только своему племени. А Ширак — хорезмиец.

Где-то близко хрустнул стебель тростника. Девушка подняла голову и вскрикнула. На тропе стоял Ширак.

Он был в кожаных штанах, заправленных низко на щиколотках в мягкие сапоги — в таком наряде ходили пастухи летом. Увидев голые ноги Фароат, сын пустыни растерялся и отвернулся. Девушка, дрожа от страха, торопливо натянула шаровары и куртку.

— Я… пришел, — проговорил Ширак угрюмо.

Он стоял некоторое время, разрывая песок носком сапога, потом заставил себя подойти ближе. Каждое собственное движение казалось ему нелепым. Гладкие щеки пастуха заливала краска стыда.

— Ты меня напугал, — прошептала Фароат, пряча глаза.

— Ты… ждала меня? — с усилием вымолвил Ширак.

— Да! — сказала Фароат отчаянно. Ладони девушки неожиданно для нее легли на плечи хорезмийца. Фароат отдернула их, как от огня. Жаркое дыхание массагетки обжигало грудь Ширака. На глазах ее выступили слезы. — Уходи от меня! — воскликнула Фароат жалобно. — Никогда не касайся меня! Ты человек чужого племени. Если мои сородичи узнают…

Фароат побледнела — за нарушение обычаев апасаки карали беспощадно.

— Не могу, — глухо сказал Ширак и протянул руки.

Фароат упала на них и жадно прильнула к телу пастуха. В зарослях раздался шум. Кто-то закричал. Фароат исчезла. Ширак схватился за кинжал и насторожился. Если их увидели…

Но кругом было тихо. Вероятно, это воин-апасак гнал рабов на поле. Ширак стукнул себя кулаком по груди, сел у воды и опустил голову.

Однажды утром далеко на равнине повисла туча пыли. Страж подскочил к барабану и схватил дубину, обернутую войлоком. Над городищем загремели частые, гулкие, тревожные удары.

Все живое разом встало на ноги. Никто не спрашивал: кто, что, откуда, зачем и почему; барабан кричит об опасности, делайте свое дело не медля! Рабы, ловко орудуя бичами, загнали скот на обширное пространство внутри укрепления. Прихватив луки, воины взбежали на стены. Старики и дети укрылись в темных сводчатых помещениях внутри крепостных стен. Женщины кипятили воду в огромных бронзовых котлах: для осажденных кипяток такое же оружие, как лук или меч.

Конница набегала. Отряд насчитывал примерно тысячу воинов. Наездники заполнили луг перед воротами крепости. По рогатым шапкам Кунхаз узнал хорезмийцев. Лицо Сохраба, стоявшего рядом с вождем апасаков, посерело: пастух увидел Бахрама.

Когда к Бахраму доставили обезглавленное тело Гали, старик едва не лишился разума.

— Отрубили мою правую руку! — заплакал Бахрам, дергая себя за бороду. — О Сохраб… Клянусь богом Атаром — в котле тебя сварю!

Отряды, посланные на поиски «оленей», много дней пропадали в песках и болотах и принесли, наконец, известие: Сохраб с остатками своего рода ушел далеко на север, и старейшина апасаков Кунхаз взял его под защиту. Бахрам, отобрав для набега лучших воинов, сам явился в страну болот.

Бахрам выехал вперед, окинул злобным взглядом ворота, сбитые из тяжелых стволов платана, неприступные стены и башни и хрипло выругался. С жирного лица, «орла» струился пот. Он со свистом вобрал в себя воздух и заорал во все горло:

— Эй, Кунхаз!

— Я тут, — ответил Кунхаз, влезая на выступ стены.

— Нехорошо, Кунхаз. Разве перед гостями закрывают ворота? Ты поступил не по обычаю.

— Верно, — согласился Кунхаз, поглаживая бороду. — Но почему гости принесли вместо подарков полные колчаны стрел? Э! — подумал я. — Такие гости съедят и мясо, и котел, и хозяина котла. Вот и велел: «Закройте ворота». Разве я плохо сделал, а?

Он усмехнулся.

— Ладно. — Бахрам сердито сплюнул. — Знаю, ты ловок на слова, красивые, как хвост фазана. Однако Бахрам не за этим пришел сюда. Сохраба и его щенка мне надо!

— О? Зачем же?

— Они убили моего сына.

— За то, что ты разорил их род.

— То не твоя забота, апасак. Сиди в болоте, лови рыбу, не вмешивайся в дела хорезмийцев. Отдай мне Сохраба, говорю тебе!

— А если не отдам?

— Плохо будет.

— Ну? Ты смешон, Бахрам. Чем же твои люди продолбят эти ворота — носами?

— Хе! Для ворот мы кое-что запасли. Мясо в котле не сварится, как от ваших ворот останется одна зола. Покажите ему, дети!

Хорезмийцы подняли на концах дротиков промасленные тряпки. При осаде городища тряпки зажигали, дротики метали в ворота укрепления.

Кунхаз расхохотался

— Попробуйте! Мы тоже кое-что припасли для вас. Не успеет вырасти на шее Бахрама еще один зоб, как от вас не то что золы — дыма не останется. Покажите ему, дети! — передразнил он Бахрама.

Над отрядом хорезмийцев нависла туча луков, дротиков и секир.

— Ладно, апасак, — сказал Бахрам заискивающе. — Я не хочу ссоры. Зачем? Ты в болоте, я в песках, кто кому мешает? Отдай Сохраба, и мы спокойно уйдем отсюда. Мои люди не сломают ни одной вашей тростинки.

— А! Это дело другое. Ты бы сразу так сказал.

Сохраб насторожился и кивнул сородичам. Угрюмые пастухи стали плечом к плечу, стиснув секиры.

— Вот, вот, Кунхаз! — воскликнул Бахрам горячо. — Для чего тебе эти «олени»? Неужели старейшина апасаков огорчит меня из-за каких-то бродяг? Бахрам — не последняя утка в стае. Отдай Сохраба — разойдемся мирно.

— Не спеши, друг, не спеши, — медленно проговорил Кунхаз. Он что-то замышлял. — Все будет хорошо. Сейчас мы, апасаки, подумаем и решим это дело как надо…

— Ладно, Кунхаз! Думайте, но недолго!

Старейшина спрыгнул с выступа.

— Что? Отдадим Сохраба?

Он покосился на «оленей», до боли в руках сжимавших топорища секир. Апасаки не говорили ни слова. Кто определит по их темным лицам, о чем они думают? Кунхаз грозно всматривался в эти мрачные лица, но сородичи отводили глаза и упорно молчали.

Вдруг в тишине кто-то тяжело вздохнул. К старейшине подошла Фароат. Очи ее загадочно мерцали. В правой руке она держала кинжал. Кунхаз вздрогнул. Неужели… Однако на стене находились и другие женщины, причем все с оружием в руках. Кунхаз успокоился.

— Почему вы молчите? — сердито крикнул Кунхаз апасакам. — Разве оглохли? Я спрашиваю: отдадим Сохраба или нет?

Ответом была напряженная тишина, изредка прерываемая блеянием овец внутри крепости да звяканием оружия внизу, за стенами. Тогда через толпу воинов к старейшине протолкался Артабаз. Он бросил на Ширака мутный взгляд и глухо сказал:

— Да.

— Таков твой совет? — Кунхаз безмятежно улыбался. — Отдадим, значит?

— Да.

— Отдадим? После того как Совет Старейшин принял Сохраба в наше племя? После того как я выпил с Шираком чашу дружбы? Нарушить обычаи гостеприимства?

Кунхаз уже не улыбался. Он яростно оскалил зубы, размахнулся и крепким ударом свалил Артабаза с ног.

— Люди познаются в суровое время. Я хотел узнать, нет ли среди нас человека с черным сердцем. Горе нам — такой человек оказался в нашем племени. Щенок! Я изгоняю тебя отсюда. Уходи туда, где обитают твои родичи!

Кунхаз посмотрел направо — Фароат исчезла. Он перевел взгляд на лица апасаков, они выражали одобрение и восхищение.

— Вы — настоящие массагеты, — сказал Кунхаз. — Натяните потуже ваши луки. Проучим этого нечестивца Бахрама.

Старейшина припал к бойнице.

— Эй, Бахрам!

— Я слушаю, Кунхаз! Что вы решили?

— Не отдадим тебе Сохраба.

— А-а! — взревел Бахрам. — Почему?

— Потому, что ты змея. Вчера ты разорил гнездо Сохраба, сегодня напал на меня, завтра твои головорезы пойдут в набег на другие роды. Таких, как ты, убивают, словно бешеных собак!

На хорезмийцев обрушилась туча стрел. Разбойники закричали. Многие лежали на земле. Орда отхлынула назад и выпустила залп из луков. Над парапетом стены с зловещим шорохом и свистом пролетали сотни оперенных тростинок. Четыре бронзовых жала попали в бойницы и угодили кому в плечо, кому в горло, кому прямо в лоб. Апасаки завопили от ярости. «Орлы» ответили диким воем и новым залпом.

Но страх перед апасаками заставил их отойти за пределы полета стрелы. Бахрам понял: удачи тут не будет. Кунхаз поднимет на ноги все племя апасаков, и «орлов» раздавят, как мух. Выступая в поход, старейшина рода Орла думал, что договорится с вождем апасаков и получит Сохраба, не прибегая к оружию. Но Бахрам обманулся в предводителе рыбоедов — этот сумасброд отвергает дружбу знатного человека и защищает, как своего брата, какого-то нищего беглеца. Поведение Кунхаза было для Бахрама непостижимо.

Что скажет горбун, когда персы придут к Аранхе? Война между массагетами не выходила. Собирая дружину в набег на апасаков, Бахрам отправил гонцов к некоторым яксартам, тохарам и даже авгалам, затаившим по разным причинам злобу на Кунхаза или Сохраба. Он призывал их к совместным действиям против саков тиай-тара-дайра. Однако посланников Бахрама прогнали отовсюду — люди, разорившие род единокровного братства, никому не внушали доверия.

Из толпы хорезмийцев выехал воин. Размахивая дротиком, он приблизился к укреплению.

— Эй, Кунхаз! Не стреляйте, скажу слово. — «Орел» придержал коня. — Мы уходим. Но ты не радуйся, рыбоед! Мы соберем всех кочевников, придем снова и обратим твое городище в развалины!

— Ах ты козленок! — засмеялся Кунхаз. — Забирайте своих дохлых «орлов» и никогда носа сюда не показывайте. Уходящие следы ваших ног лучше, чем приходящие. Кунхаз добр, но, если его охватит злоба, он наделает вам бед. Ты еще не встречался с жителями островов? Бегите, пока я не призвал их к себе!

Последние слова подстегнули «орла» лучше всякого бича. Хорезмиец поспешно повернул коня и ускакал. О диких островитянах, обитающих на море Вурукарта, ходили среди массагетов мрачные слухи. Они из племени апасаков, но живут особняком. У них нет ни скота, ни посевов. Они едят траву, кабанов и рыбу. Рассказывали, что островитяне кровожадны, как тигры. Говорят, своих стариков они разрубают на куски, смешивают с мясом зверей и так поедают…

Орда Бахрама подобрала трупы сородичей, вытоптала посевы ячменя, захватила три десятка коров, которых апасаки в горячке не загнали в городище, и ушла туда, откуда пришла.

Когда все стихло, Сохраб подошел к Кунхазу, заглянул ему в глаза, положил руку на его плечо и прошептал:

— Прости. Плохое подумал про тебя.

Едва дружина Бахрама исчезла вдали, Артабаз покинул городище Кунхаза и отправился в родное селение. Лучника сопровождали три массагета из рода Шакала.

Сгорбив спину, Артабаз ехал по грязной тропе. Узкие глаза апасака сверкали, как острия кинжалов. Пот стекал с низкого лба на густые брови, приплюснутый нос и вывороченные губы.

— О Кунхаз! — шептал скорбно лучник. — За что ты оскорбил меня? Ты мудр, Кунхаз, но ты поступил безрассудно. Разве я думал о власти над племенем? Нет, видит огненное око Митры! Чтобы Фароат жила в моем стойбище — это все, к чему я стремился!

Артабаза ела тоска. Лучник не выдержал, поднял голову и запел:

— О-о-о! Не вижу неба, звезд не замечаю, луна не радует меня — глаза Фароат сияют перед моим взором. О-о-о! Не для меня горят эти глаза, не для меня звучит голос Фароат, не для меня смеются губы Фароат. А без них нет жизни… Куда пойти, что совершить мне? Для чего мне родное племя, родная земля; если не для меня живет Фароат на этой земле?..

Лучник натянул повод, остановил коня. Скакун сердито переступал ногами, под его копытами чмокала черная болотная почва. Слева и справа шумели заросли тростника, впереди на топи однообразно кричала водяная птица.

— Куда мы едем? — спросил Артабаз уныло.

— В родное стойбище, — ответили сородичи, удивленные вопросом молодого вождя.

— В родное стойбище? — Лучник хрипло засмеялся. — Кто знает, где оно? Добирайтесь сами, я поеду назад.

Артабаз повернул коня и скрылся в кустах. Он выехал на равнину. Вдали, у болот, возвышались башни укрепления, где жил Кунхаз, старейшина апасаков. И жила та, что погубила Артабаза. И жил тот, кто погубил Фароат. Ни один человек не видел этого, один Артабаз видел — сердцем видел!

Лучник схватился за колчан.

— О-о-о! Моя стрела пронзит сердце Ширака…

Оборвав песню, Артабаз сплюнул, покрепче обхватил ногами бока лошади и свистнул. Скакун помчал его на юг — туда, куда недавно ушла орда Бахрама.

В это время Ширак стоял за городищем, на месте, где наутро после прихода в племя Кунхаза он встретил Фароат.

Как тогда Фароат, пастух смотрел на свое отражение в воде. Хорезмиец не узнавал себя. Кунхаз расщедрился, снарядил своих новых телохранителей, словно родовых старейшин, причем сам подобрал для каждого «оленя» одежду и вооружение.

Волосы Ширака заботливо расчесаны и смазаны маслом. На затылке они закручиваются в крупные кольца. Высокую тиару из белого войлока пастух заломил и сдвинул назад. Плечи «оленя» облегает фиолетовая куртка, украшенная по вороту, полам и рукавам золотым галуном. Пояс перехватывает красная лента. Черенок длинного кинжала, висящего справа, увенчан бронзовым клювом грифона. Просторные шаровары из кожи телят, расшитые четким узором, вправлены в мягкие сапоги с короткими, в четыре перста, голенищами.

Однако преображение мало радовало Ширака. Он думал о Фароат. После встречи в тростниках она его избегала — пропадала на пастбищах, уезжала в гости в другие родовые стойбища. Ширак понимал: девушка так поступает намеренно. В первые дни пастух от злобы кусал руки, но потом притих, как притихают люди, придавленные горем. Глаза хорезмийца погрустнели, в них исчезло выражение жестокости.

Ширак удивлялся — что с ним произошло? Пастух ощущал в груди непонятное беспокойство. Оно охватывало его при виде ягнят, неумело скачущих на лужайке, при виде ярких метелок цветов тамариска, при виде редких облаков, медленно тающих в небе.

Откуда это чувство беспокойства об окружающем мире? До встречи с Фароат пастух его не испытывал. Одно прикосновение смуглых рук Фароат — и в душе кочевника зазвучали такие струны, про существование которых Ширак даже не подозревал.

Какая сила таится в дочери Кунхаза? Думая о Фароат, юноша вспоминал жар костра, переливы свирели, мерное рокотание бубна, тонкое шуршание травы, воркование горлицы — все это, непонятно как, сливалось в сознании сына пустыни с образом Фароат и пугало суеверного кочевника.

— Она опутала меня колдовством! — пробормотал хорезмиец со страхом. — Голова моя пропала. Я не знаю, что сделаю, если и завтра будет, как сегодня. Зарежу всех, кто попадется, убегу в пустыню, куда скакун унесет!

Ширак схватился за кинжал и оскалил зубы. Однако… он вспомнил о доброте Кунхаза: разве не старейшина апасаков сохранил род Оленя от гибели? Сын Сохраба опустил руки. Что делает путник, когда заблудится в пустыне? Как поступает человек, когда он любит, а его не любят? Сидит и предается тоске! Ширак сел на песок и предался тоске.

…Сухо треснула сломанная тростинка, но Ширак этого не слышал. Кто-то тронул его за плечо. Хорезмиец неохотно поднял голову и вскрикнул. То была Фароат.

— Да сгорит мое сердце! — Она бросила к ногам Ширака нож. — Если бы Кунхаз отдал тебя «орлам», я убила бы его на месте!

Ширак схватился за голову и застонал. Рука Фароат обвила шею пастуха. Они забыли обо всем на свете.

…Фароат лежала на измятом покрывале и шептала, как в лихорадке:

— Когда ты явился в наше племя, у меня тут стало плохо. — Она приложила узкие ладони к вискам. — Не было ночи, чтобы я не видела тебя во сне — твоя душа до утра летала у моего костра. Сердце мое почернело от печали!

Фароат заплакала. По щеке женщины побежала сверкающая слеза. Хорезмиец поймал ее губами, как росинку на лепестке розы. Капля влаги была слаще меда. А еще говорят, что слезы — горькие. Пастух улыбнулся. Это была его первая человеческая улыбка.

Нашествие

В середине последнего месяца лета войско Дария подошло к Хорезму. Гонцы известили об этом Шах-Сафара. Царь хорезмийцев, Омарг и Томирис во главе отряда конных воинов поскакали навстречу персам, к окраине оазиса, где кончаются посевы и начинаются пески.

Шах-Сафар спешился и взобрался на холм. Омарг и Томирис последовали за ним. Они смотрели на юг. Прямо перед массагетами возвышалась гряда высоких дюн. Небо за песчаными буграми постепенно темнело. Вскоре окоем затянуло тучами.

— Дождь собирается? — Омарг вскинул брови. — Чудо!

Хотя лето было на исходе, время дождя еще не наступило. Пока зной спадет, пройдет целых два месяца. Вот почему Омарг удивился при виде мглы.

— Ты состарился, Омарг. — Губы Томирис тронула усмешка. — Твои глаза плохо тебе служат. Дождевые тучи бывают черными, а не рыжими!

— Откуда же эта мгла? — рассердился Омарг, — Сказал бы — ураган, однако ветра нет совсем!

— Лучше бы ураган. — Шах-Сафар вздохнул. — То идут персы.

На гребне дюны показался всадник в длинном пестром хитоне. Массагеты побледнели — так и повеяло на них от мрачного лица чужеземного конника запахом дикого, жестокого юга. Перс повернулся в седле, взмахнул дротиком и испустил боевой клич. Из-за бугров выехал отряд воинов. Они поскакали прямо к холму, на котором стояли массагеты.

— Кто такие? — крикнул один из персов, осадив коня и недобро прищурив глаза. — Отвечайте быстро!

— Тише, воин! — Томирис выступила вперед. — Спрашивает хозяин, отвечают гости.

— Хозяин? — Перс скривил губы. — Тут один хозяин — я! Кто такие, ну?

Персы угрожающе выставили дротики.

— Я Шах-Сафар, царь Хорезма, друг Дария, — подал голос Шах-Сафар. — А ты кто, незнакомец?

— Ты — царь Хорезма? — Перс нагло расхохотался. — Я думал — ты пастух. Ну, ладно. Дарий идет в, середине войска. Ждите. Стойте смирно, чтобы вас… случайно не прирезали.

Воины, галдя, поехали мимо холма. Омарга трясло от гнева, Томирис держала его за руку. Шах-Сафар трустно улыбался.

— Он принял меня за пастуха! Эта дикари и не помнят о том, что их цари присвоили своей стране древнее название нашего государства — Ариан-Ваэджа, что бог Ахурамазда, которому они поклоняются, — бог Хорезма, и что Заратустра[4], которого они почитают, был хорезмийцем!

Гряда песчаных бугров разом почернела, словно на бесплодных дюнах по слову мага в одно мгновение вырос лес. Шла конница персов и мидян. Их разделили на три полчища. Луки всадников напоминали рога горных козлов, с пик свисали кисти из конских волос. За всадниками следовали боевые колесницы. На дышлах и концах осей сверкали огромные кривые серпы, поражающие в битве вражеских воинов. Затем тремя колоннами показалась пехота. Шли арабы-лучники в белых плащах, полуголые египтяне с бумерангами, фракийцы, накинувшие на головы шкуры лисиц и сжимающие в руках дротики. Ассирийцы в медных шлемах пронесли на плечах тяжелые дубины, утыканные железными шипами. Прогромыхали, сверкая позолоченными панцирями, греки-милетяне[5]. В толпе индийцев из племен ганхара и асвака шагали два слона.

Миновало два, три, четыре часа, но шествию все не было конца. Высокие и низкорослые, толстые и худощавые, светлолицые и смуглые, молодые и старые воины Дария волна за волной поднимались из-за гряды дюн и тремя бурными потоками устремлялись на равнину Хорезмского оазиса. За пехотой двигались обозы, рабы-носильщики, конная охрана. Если бы все колонны выстроили одну за другой, войско персидского царя растянулось бы на неделю пути. Если же всех воинов поставили бы цепочкой, последний перс еще только выходил бы из ворот Марга.

— Следуйте за мной, — сухо сказал Дарий массагетам, когда Шах-Сафар, Омарг и Томирис предстали перед ним и преклонили колени. Гобрия при виде Томирис едва удержался в седле. Лицо его побагровело от стыда и гнева — он снова переживал позор поражения.

Персы облепили берег Аранхи, как туча саранчи. От скрипа колес и крика ослов и верблюдов глохли уши. Воины в ожидании переправы пили вино, захваченное у массагетов, ели мясо овец, отнятых у массагетов, терзали женщин, отобранных у массагетов, пели во все горло воинственные песни и беззаботно хохотали. С тех пор как орда вышла из Марга, не одна переметная сума была набита дорогими кубками, браслетами, покрывалами, сапогами, коврами, награбленными у кочевых и оседлых массагетов на всем пути следования Дария. «Если начало похода так удачно, то каков же будет конец?» — радостно говорили персы.

Для царя разбили шатер; в нем шло совещание. Дарий настаивал на том, чтобы хорезмийцы, дербики и саки-хаумаварка приняли участие в походе на других массагетов. Гобрия опасался мятежа или тайного удара и возражал повелителю. «Хорошо и то, — говорил горбун, — что Шах-Сафар беспрекословно открыл персам пути к Аранхе» Дарий согласился, но массагетских старейшин из лагеря не отпустил. Он хотел выведать мысли Шах-Сафара, Омарга и Томирис и, если можно, задобрить их, чтобы они не чинили ему помех. Вечером массагетские вожди пировали вместе с царем персов в его палатке. Гобрия выходил из себя; Томирис опасалась, что ее отравят, и принимала вино из рук царского виночерпия лишь после того, как тот сам отпивал из кубка глоток. Дабы царь персов не догадался об их замыслах, Шах-Сафар, Омарг и Томирис и словом и взглядом выражали дружеские чувства. Дарий уверился в их преданности, однако горбун с сомнением качал головой и не спускал с массагетов глаз.

Утром сын Гистаспа выехал на холм и кинул взгляд на Аранху. Она разлила свои воды на полпарсанга, но из волн, один ближе, другой дальше, выступали два острова, заросшие кустарником. На том берегу стояла стена желтого тростника. Вдали синели горы. Да, Гобрия выбрал для переправы неплохое место.

Царь посмотрел налево и направо от себя и подбоченился — полчища сытых головорезов с нетерпением ждали его приказа, чтобы яростно навалиться на врага. Дарий покосился на своих соратников, окруживших бугор, над которым сын Гистаспа возвышался на коне. Мудрец Гобрия, великан Датис, Мегабаз, что всегда исполнителен, Отанес, что всегда осторожен, предводители пеших и конных отрядов… Они добудут царю победу!

— Ну… — Сын Гистаспа посмотрел на Гобрию. Гобрия посмотрел на Датиса. Датис посмотрел на воинов и рявкнул изо всех сил:

— Костер-р-р!..

Персы сложили в кучу кусты колючки, стебли тростника, хворост и разожгли пламя. Столб черного дыма медленно поплыл в знойное бледно-голубое небо. Дарий и Гобрия, не сводя глаз с противоположного берега, чего-то ждали. На той стороне, над зарослями тростника, возникло серое облачко. Постепенно. оно выросло, потемнело, в небе повис еще один столб черного дыма.

— Это он! — воскликнул Гобрия. Сын Гистапса одарил его многовыражающим взглядом и удалился.

Через некоторое время на реке показалась большая черная лодка. Увлекаемая быстрым течением и подгоняемая ударами весел, она проплыла между островами, пересекла бурную стремнину и пристала к отмели под обрывом. Четыре массагета, облаченные в ярко-красные одежды, вылезли на сушу и зашагали к палатке персидского царя.

Сын Гистаспа восседал на пышном ковре, придав осанке величие. Справа от него расположился Гобрия, слева — Датис, другие военачальники и приближенные сидели за ним полукругом.

Телохранители царя, застывшие у входа, с лязгом скрестили мечи перед самым носом знатного массагета, прибывшего в лодке. Массагет поднял руку. В ней сверкнула золотая пластинка с изображением Ахурамазды в крылатом солнечном диске.

— Именем бога и царя! — взволнованно воскликнул массагет.

Персы сунули мечи в ножны и отступили. Массагет вошел в шатер и пал ниц. Гобрия подмигнул царю.

— Подойди ко мне ближе! — пророкотал сын Гистаспа.

— Бахрам, старейшина рода Орла, приветствует повелителя мира! — проговорил хорезмиец, не поднимая глаз. Он пополз по ковру, проглотил слюну, выступившую на губах, и припал к сапогу царя персов долгим поцелуем. Видя такое изъявление покорности, сын Гистаспа милостиво улыбнулся.

— Я доволен тобой. Подними себя.

Бахрам сел и приложил руки к груди. Чей-то голос прокаркал:

— Привет тебе, старейшина рода Орла!

Бахрам увидел горбуна и затрепетал. Неужели перед Бахрамом тот человек в рваном сером плаще, что пришел к нему однажды с купцами Бактра? Ныне одежды его роскошны, он восседает но правую руку величайшего в мире царя. Бахрам, воздев руки, от всего сердца возблагодарил богов за то, что они свели его по одной тропинке с такими благородными мужами.

— Скажи, что ты делал после моего ухода? — спросил горбун.

Бахрам вынул из-за пазухи шнур с узлами и подал его мудрецу.

— Шах-Сафар откуда-то узнал о ваших замыслах и послал гонца за Аранху, чтобы все были готовы к вашему приходу. На шнуре четыре узла. Они означают! «Персы идут на массагетов».

— Что?! — Гобрия стиснул шнур и вытаращил глаза. — Массагеты готовы к битве?

— Нет, господин. Гонца я отослал обратно. Мы оцепили берег и не пропустили за реку ни гонцов, ни купцов, ни пастухов. Никто не ждет вашего прихода.

— О! — Гобрия вздохнул с облегчением. — Ты поступил мудро. Готов ли ты и в дальнейшем нести службу повелителю ариев?

— Я — копыто царского коня! — пылко воскликнул Бахрам. — Я стрела, выпущенная из царского лука! Приказывайте, и я совершу то, что вам угодно!

— Да благословит тебя Ахурамазда! — Гобрия осенил Бахрама движением ладони. — Слушай. Нам плохо ведома страна, лежащая по ту сторону Окса, или Аранхи, как вы говорите. Укажи нам все дороги. Разошли своих лазутчиков по стойбищам, чтобы они узнавали, о чем думают люди. Итак, отныне Бахрам — острое, всевидящее око его величества. Согласен ли ты на это?

— Душа моя предана вам, как и мое тело!

Бахрам порывисто схватился за сердце и в самозабвении закрыл глаза.

— Властелин мира доволен тобой, — проговорил Гобрия важно. — Он дарит тебе хитон со своего плеча и звание наместника страны, что лежит между Аранхой и Яксартом.

— Да будет так! — Сын Гистаспа стукнул кулаком по колену. — Писец! Напиши от моего имени указ о назначении Бахрама царем четырех массагетских племен!

Телохранители бережно сняли с плеч царя хитон из синего шелка. Сияние алмазов ослепило Бахрама. На его глазах выступили слезы.

— Клянусь нести тебе службу до последнего вздоха!

— Слушай, — продолжал Гобрия. — Сегодня греки начнут строить мост. Иди на тот берег, собери своих воинов. Охраняйте переправу до тех пор, пока мы, персы, не перейдем через реку. Не подпускайте к Аранхе ни одного человека, враждебного нам. Понял ты меня?

— Слушаю и повинуюсь.

Бахрам еще раз облобызал ногу царя и поспешно отправился на тот берег. После его ухода горбун повернулся к царю и протянул ему шнур Шах-Сафара.

— Ну как?

Дарий разразился проклятиями и приказал Датису:

— Схвати вонючего хорезмийца и посади его на кол! И Омарга! И Томирис! Брось голову этой коварной женщины в мех с кровью, как она когда-то бросила голову Кира!

— Ты что? — Горбун предостерегающе поднял руку. — Тогда взбунтуются все хорезмийцы, дербики и саки-хаумаварка! Они ударят нам в спину, и поход сорвется,

— Что же, оставим их без наказания?

— Нет. Прикажи воинам, чтобы связали триста самых знатных хорезмийцев и отправили их в Марг. Сейчас же пошли гонцов к сатрапам Согда и Бактра, чтоб они взяли заложников от дербиков и саков-хаумаварка. Так мы свяжем эти три племени по рукам и ногам. Ни Шах-Сафар, ни Омарг, ни Томирис не посмеют выступить против нас.

— О! — радостно улыбнулся Дарий. — Ты мудр, как Ахурамазда! Эй, Мегабаз!..

Вечером по дороге в Марг отряд конных персов погнал плачущих от горя заложников из видных хорезмийских родов. Шах-Сафар рвал на себе волосы: все пропало, изменник Бахрам обманул их, как шакал глупых уток! Омарг и Томирис под покровом темноты сели в лодки, поставили паруса и отплыли на юг.

Горбун люто ненавидел Томирис. Но еще более ненавидел он всех массагетов. И ради большой местн он поступился малой. Поступился на время. Настанет час, и Гобрия своими руками огрубит голову Томирис. Это будет тогда, когда войско Дария разгромит заречных саков. Так думал горбун, отпуская царицу дербиков из лагеря.

Четыре дня наводили греки мост через Аранху. Скрепляли цепями просмоленные лодки, настилали их жердями, хворостом, тугими связками тростника, засыпали землей. Река гневно ревела, переполненная желтой водой. Вода рвала цепи, уносила лодки. Рабы, которых персы согнали к реке из хорезмийских городищ, десятками тонули в мутных волнах.

Мастер Мандрокл, грек с острова Самоса, с утра до ночи прыгал с лодки на лодку и поносил глупых военачальников. Военачальники избивали палками нерасторопных надсмотрщиков. Надсмотрщики нещадно хлестали бичами нерадивых рабов. Отдав нужные распоряжения, Мандрокл забегал в шатер на берегу и торопливо осушал чашу вина, разбавленного водой; нутро эллина не принимало крепкого варварского напитка.

— Смотри, каковы на востоке реки, привыкай к ним, — говорил Дарий моряку Скилаку. — Вернемся из похода — отправлю тебя в плавание по реке Инд. Меня давно манит золото индийцев.

«А меня. — золото персов, — думад Koэc, стратег из Митилены. — Придет время, и мы, эллины, до него доберемся».

Мост был готов. На правую сторону Аранхи вышла разведка. Она обследовала берег и доложила царю: подступ немного болотист, но для прохода войск вполне пригоден. Врагов не видно. Бахрам несет службу верно. Царь выслал на помощь «орлам» и «соколам» заслон из конных лучников и приказал начать переправу. По зыбкому мосту осторожно проехала конница. Следом двинулись боевые колесницы, слоны, пешее ополчение и обозы.

Переправа отняла еще четыре дня. Поручив охрану моста отряду мидян, царь повел войско к Синим Горам. Тут, в своем родовом стойбище, Бахрам задал пир для повелителя персов. Было съедено много мяса, выпито много вина, зацеловано много чернооких девушек.

Слух о приходе персов ошеломил правобережных массагетов. Никто не знал о беде до последнего дня! «Бахрам, старейшина рода Орла из кочевых хорезмийцев, стал другом Дария, — торопливо рассказывали вестники. — Ахеменид сказал Бахраму: покажи мне дороги, и ты станешь моим сыном, а для страны массагетов — отцом. Горе нам, люди, тигр и стервятник объединили свои силы против нас!»

Измена Бахрама вызвала среди массагетов смятение. Бахрам знает в пустыне все колодцы! Он покажёт персам все тропы! Ему известны все стоянки! Роды покидали обжитые места и поспешно уходили на юго-восток, в глубину Красных Песков, на восток, к Яксарту и на север, в страну болот. Туда и обратно скакали гонцы. Куда направятся персы? О чем думают яксарты? Как поступят авгалы? Каковы намерения тохаров? Однако ни яксарты, ни тохары, ни авгалы не знали, как они поступят — так неожиданно напали персы.

На закате солнца в городище Кунхаза примчался с юга массагёт-кочевник. Он спрыгнул с коня, сел на корточки перед вождем апасаков и сердито спросил:

— Знаете ли вы, люди, живущиё в болоте, что делается на земле?

— Дорога к нам длинна, вести идут долго, — встревоженно ответил Кунхаз. — Скажи, что делается на земле?

— Из Марга вышло огромное войско. Спереди его сопровождает дух кровопролития, сбоку сопутствуют духи горя, сзади следует дух опустошения. Отряды ведет сам царь Ирана. Персы уже в Хорезме. Бахрам, старейшина рода Орла из племени хорезмийцев, стал проводником Дария. Наступило время битв, массагеты!..

Кунхаз побледнел.

— Мы пропали. Первая стрела царя персов ударит в апасаков. Бахрам поведет новых друзей на старых недругов!

Кунхаз немедленно призвал на совет родовых старейшин. Слух о войне поразил их, точно молния.

— Вот какие дни пришли, — уныло проговорил Кунхаз. — Прошу вашего совета…

— Покинем городища, уйдем к берегу моря, укроемся в зарослях! — сказал Рустам. — Персы не посмеют пройти туда, а если посмеют, все погибнут в болотах.

— Разве это совет? — воскликнул Рами, отец Артабаза. — О чащах на берегу моря рассказывают плохое. Говорят, в них обитают огромные тигры. Шипение тысяч змей леденит в жилах кровь. Воздух наполнен тучами комаров и москитов. По ночам у воды бродят неведомые чудовища. Их страшные крики сводят человека с ума. Не ходите к морю, массагеты. Пропадет скот, пропадут люди.

— Кроме того, — добавил Кавад, старейшина рода Щуки, — персы, захватившие так много морей, рек и болот, без труда одолеют еще одно болото и доберутся до нас через самые густые заросли. Нет, Рустам, твой совет не годится.

— О массагеты! — вздохнул Хурзад, старейшина рода Змеи. — Мой совет лучше вашего — запремся в родовых укреплениях. Враги постоят у ворот и отхлынут — кто проломит стены городищ?

— Пустые слова! — вскипел Сохраб. — Сын Гистаспа — не Бахрам. Я слышал: в отрядах Дария служат наемники из стран заката. У них имеются тараны. За три дня городища будут взяты приступом одно за другим. Разбойники уничтожат нас в наших собственных жилищах — разве это не позор?

— Для чего мне твои красивые речи? — рассердился Кунхаз. — Ты лучше скажи, как мы поступим, когда подойдут персы?

— Как поступим? А что говорит завет отцов?

— «Бей врага, пока не покинуло дыхание», — задумчиво проговорил Кунхаз.

То были слова неписаного закона массагетов. Закон этот жил в крови Кунхаза, не вытеснило его бремя власти, не высушила жажда золота.

— Пока не покинуло дыхание! — повторил Сохраб торжественно. — Смотрите. — Старик растопырил пальцы правой руки. — Каждый перст сам по себе слаб. "Но когда все персты вместе, получается… что? — Хорезмиец стиснул кулак. — Сила! Нет, мы не спрячемся в родовых городищах. Мы соберемся все вместе, в один кулак, и кулак этот обрушится на персов!

— Где соберемся? — спросил Кунхаз обеспокоенно.

— Тут, в главном городище племени.

— Но здесь тесно, мы не поместимся!

— Тогда дадим персам сражение на равнине.

— Ты в своем уме? Мы наберем всего около семи тысяч воинов, персов же — сто тысяч! Они перережут нас, как ягнят!

— Так что же? — загремел Сохраб. — Зато никто не скажет: «Массагеты, увидев знамя Дария, залезли в норы, точно кроты». Если мы испугаемся врага, духи наших предков не пустят нас на небо, когда мы умрем.

«Смотрите на этого бездомного и беспосевного! — подумал Кунхаз с насмешливым удивлением. — Он держит себя так, словно с детства только и делал, что водил в поход огромные полчища».

Старейшина апасаков некоторое время молчал, кусая губы. Низменные побуждения сердца говорили: «Осади этого наглого пастуха!» Разум же предостерегал: «Не соверши ошибки! Колоти себя сапогом по голове — все равно правда на стороне одноглазого».

— Ладно. — Кунхаз тяжело вздохнул. — Сражение, так сражение. Конечно, многие из нас погибнут, но что из этого? Кто на земле не смертен? Пока дети спокойно спали в колыбелях, пока скот жирел в загонах, пока пылало священное пламя, пока стояли медные коновязи, я правил племенем с вашего согласия; плохо или хорошо— вы знаете лучше. Но факел спокойствия погас, начинается война. Изберем военачальника, как велят нам заветы отцов. Я называю имя Сохраба. Помните — когда старейшина «оленей» пришел в наше племя, он дал клятву: «В трудное время защитим тебя своими кинжалами». Это время наступило, Сохраб!

— Но Сохраб — не апасак! — возмутился Рустам.

— Знает ли Сохраб воинское дело? — поддержал его Рами, отец Артабаза.

— Сохраб — массагет! — резко сказал Кунхаз. — Он знает воинское дело лучше, чем я, и лучше, чем ты, Рами! Старейшина рода Оленя будет нашим верховным вождем, — пока не кончится война. Все согласны?

Кунхаз созвал народ и объявил решение Совета Старейшин. В знак одобрения воины издали звон оружием — все любили Сохраба. Старика подняли на трех сдвинутых вместе щитах. Затем Кунхаз не спеша сиял с головы обруч из белого, сплавленного с серебром золота и торжественно возложил его на темя Сохраба.

— Отныне ты наш отец! Да не перейдет враг твою тропу спереди, да не переступит он твои следы сзади! Да и не будет препятствия твоим ногам! Что прикажет начальник своим воинам?

— За дело!

Сохраб нанизал Рами и Рустама на клинок своего страшного взгляда.

— Слушайте меня, вы, двое! Вы не хотите, чтобы Сохраб стал вашим военачальником? Ладно! Однако помните: Сохраб пойдет туда, куда поведет его долг вождя, Кунхаз пойдет туда, куда поведет его Сохраб, племя апасаков — туда, куда его поведет Кунхаз! Если вы изберете другую тропу и откажете нам в помощи против персов, я прорублю топором ваши затылочные ямки! Дошли до вас мои слова?

Рустам переглянулся с Рами. Оба ответили в одии голос, первый — угрюмо, второй — заискивающе:

— Да, начальник!

— За дело! — повторил Сохраб.

Из городища поскакали во все стороны быстрые гонцы. В селениях апасаков тревожно звучали отрывистые выкрики вестников:

— Война!

— Война!

— Война!

В крепости стало тесно. С утра до ночи прибывали отряды, вооруженные как попало: одни несли мечи, луки, палицы, другие — дротики, секиры, а то и просто палки, камни и веревки.

Ширак наконец увидел знаменитых островитян: они пришли по глухой тропе, приземистые, облаченные в шкуры шакалов, и руки их сжимали огромные дубины из корневищ черного дерева. Всего, как и говорил Кунхаз, вожди собрали около семи тысяч воинов; около трех тысяч апасаков пропадало где-то на юго-западе, возле озера Желтых Тростников, и гонцы не нашли их в зарослях лоха.

Предводители отрядов требовали лучших мест. Чтобы все были довольны, Сохраб сам отводил воинам жилища. На крышах стен, достигавших двадцати локтей в толщину, и на верхних площадках четырех башен, под защитой выступов с бойницами, Сохраб поселил воинов. Внутри стен, в длинных сводчатых помещениях, он укрыл женщин и детей. Двор городища, свободный от построек, служил загоном для скота. На южной башне, через которую вели в поле ворота, старейшина разместил воинов своего рода. В случае внезапного нападения персов «олени» отразили бы врага более стойко, чем апасаки, владевшие мотыгами лучше, чем острыми мечами.

Стариков и женщин, не поместившихся в главном городище, Сохраб отправил в другие родовые укрепления, расположенные далеко в болотах. Для охраны мелких городищ (их было, около десяти) Сохраб выделил всего двести воинов: если апасаки победят, все так и так уцелеют, если потерпят поражение — все так и так погибнут, или попадут в плен, или разбегутся по зарослям. Словом — там будет видно.

Кунхаз извлек из тайника тяжелые слитки бронзы. Задымили костры. Металл плавили в каменных тиглях, отливали в глиняных формах наконечники для стрел и дротиков. Меняли на луках тетиву, заготовляли из тростинок древки для стрел, плели из ивовых веток щиты, чинили кожаные шлемы и панцири.

В общих заботах принимали живое участие и рабы.

— Видят боги — тяжела наша доля, — сказал невольник тохар, услышав о нашествии Дария. — Но лучше вечная служба Кунхазу, чем год рабства в стране персов.

— Рассказывают, что в Иране при постройке городов, дорог и каналов гибнет в месяц до сорока тысяч пленников! — отозвался раб яксарт, раздувая горн.

— Нас же посадили на землю, у каждого из рабов — свое хозяйство, — добавил раб авгал. — Нас редко подвергают побоям, заключают в оковы. Наши дети растут вместе с ребятишками господ.

— Поможем Кунхазу! — подал голос юноша из Хорезма, захваченный апасаками. — Мы, хорезмийцы, и вы, тохары, яксарты и авгалы, — такие же массагеты, как и апасаки.

— И царь персов — нам враг, как и апасакам! — подхватил тохар, взмахивая молотом.

Рабы работали старательно — Кунхаз обещал им свободу.

— Если победим, — прибавил он со вздохом.

Страшное наступило время. Кто знает, что ждет человека впереди? Кто останется жив, кто погибнет? Фароат уже не думала о жестоких обычаях племени. Она тайком проникала в глухое нутро северной башни и нетерпеливо ждала Ширака. Фароат пожелтела от тревоги за пастуха — чуткое сердце подсказывало массагетке, что для Ширака столкновение с персами добром не кончится.

Она долго смотрела в его глаза и спрашивала:

— Почему они у тебя синие?

— Моя мать происходила из племени яксартов. Говорят, этот народ высок, светловолос и синеглаз. Глаза у меня — от матери, волосы — от отца.

— Когда я гляжу в твои глаза, мне почему-то становится страшно. В них холод зимнего неба.

— Ничего не бойся. Мы будем вечно вместе. Разве я тебя оставлю? Ты лучше всех на земле! Из рук других женщин — вино как мутная вода, из твоих рук — мутная вода как вино.

Тут, в башне, и застал их Кунхаз. Все трое на некоторое время оцепенели. Придя в себя, старейшина схватился за меч:

— Преступление! Боги покарают наше племя! Так вот кто навлек нашествие персов! Ветру отдам тебя, беспутная девчонка!

Видя, что дело оборачивается плохо, Ширак оттолкнул Фароат и выдернул из ножен кинжал.

— Не кричи, старик, — сказал он угрюмо. — Бороду твою вырву!

Кунхаз, стискивая оружие, неподвижно стоял у входа и во все глаза глядел на Фароат. Она медленно подошла к Шираку, обвила его плечи тонкими бронзовыми руками. Очи женщины гневно вспыхнули.

— Разве преступление, когда человек соединяется с человеком? — крикнула она звонко. — Проклинаю обычаи, которые называют это преступлением!

— А-а… — прохрипел Кунхаз. — Вот что…

— Да! — бросила она старейшине в лицо. — Беги, кричи, что Фароат навлекла бедствие на племя! Бейте меня, бросайте в костер — все равно не оставлю Ширака!

Она затопала ногами.

— Хм…

Кунхаз повернулся и вышел.

— Все пропало, — сказал Ширак. — Сейчас прибегут.

— Так что же? Ты испугался? Не дрожи, спасемся!

Она сунула в руки юноши лук, сама взяла его кинжал. Они услышали за углом взволнованное дыхание. Вошел Сохраб.

— Опусти лук, — сердито сказал старик. Он посмотрел на Фароат, сжимавшую в руке оружие, и усмехнулся. — С таким телохранителем, Ширак, тебя не пронзит стрела, не разрубит секира. Ну, ладно. Идите. Вас призывает Кунхаз.

— Зачем? — крикнул Ширак.

— Там увидите.

— Отец! — прорычал Ширак. — Неужели ты предал сына?

— Осел!..

— Я никому не отдам Фароат! Я не могу без нее. Она не может без меня.

— Кто отнимает ее у тебя?

— Значит, мы умрем вместе?!

— Не умрете. Идите, вас призывает Кунхаз!

С недоумением поглядывая друг на друга, они пошли за Сохрабом. Кунхаз ждал их на площади в толпе воинов и женщин. Лицо вождя апасаков посерело, глаза потускнели. Узнав о святотатстве, совершенном в его племени, Кунхаз пережил тяжелые мгновения. По заветам отцов преступница заслуживает казни. Но эта преступница — его дитя! Старейшина дорожил Фароат, как своим дыханием. Кроме того, если Кунхаз накануне сражения расправится с Фароат и Шираком что скажет Сохраб? Кунхаз хватался за голову. Сохраб, конечно, покинет городище. Воины, которым этот пастух почему-то дорог (как они дрожали за него, когда Бахрам пришел с отрядом!), поднимут ропот, разбредутся, и персы сломят всех одним ударом! До боли напрягая мозг, старейшина нашел, наконец, нужное решение.

— Идите сюда, — сказал он коротко.

Ширак и Фароат подошли. Кунхаз вывел из толпы пожилую массагетку с плаксивым ребенком на руках.

— Ширак! Эта женщина тебя усыновляет.

Ширак ничего не понимал. Сохраб ткнул его кулаком в спину и прошипел на ухо: «Делай, как велят!» Ширак покорно опустил голову. Женщина передала сына Кунхазу, распахнула покрывало и открыла смуглые, морщинистые груди.

— Испей, мой сын, — сказала она Шираку ласково.

Ширак, немой от изумления, наклонился к массагетке, взял в рот коричневый сосок и почувствовал на языке сладкую влагу материнского молока. Кунхаз тронул его за плечо и отдал женщине ребенка.

— Слушай, Ширак. Теперь она тебе — вместо матери. Понял ты?

— Понял! — глухо сказал пастух.

— Еще слушай меня, Ширак. Твоя новая родильница происходит из племени апасаков, братства Рыбы рода Змеи. Отныне ты тоже человек этого племени, этого братства, этого рода. Если тебе надобна жена, бери любую девушку из племени апасаков, однако из другого братства, как велят обычаи.

В прищуренных глазах Кунхаза сверкнула лукавая искорка. Ширак кое о чем догадался.

— О боги! — воскликнул он взволнованно. — Скажите мне, апасаки: как называется род Кунхаза и в какое братство он входит?

— Род Кунхаза называется родом Черепахи, — ответил старейшина важно. — Он входит в братство Кабана.

Ширак от радости подскочил на месте.

— Значит, я могу жениться на девушке из твоего рода?

— Обычаи не запрещают этого, раз ты апасак из другого братства племени.

— Тогда Фароат — моя жена! — провозгласил Ширак торжественно.

Кунхаз подбоченился.

— Такие дела не решаются сразу, — проговорил он еще более важно. — Фароат — мое единственное дитя. Я обдумаю твои слова, сын Сохраба.

— Он обдумает мои слова! — отчаянно вскричал Ширак. Пастух повернулся к Фароат, губы его вздрагивали, как у обиженного ребенка. — Спроси отца, сколько лет ему понадобится на это?

— Три года, не больше — едко сказала Фароат.

— Что вы там болтаете? — сердито проворчал старейшина. — Кто вам сказал, что Кунхаз думает долго? Кунхаз — мудр, он в один миг найдет нужное решение. Вот, уже нашел. Я согласен. Однако сначала мы устроим состязание, как требуют обычаи.

— Состязание? Хорошо!

— Посмотрим, хорошо или плохо! — загадочно сказал Кунхаз. — Не всегда побеждает тот, кто убивает лучшего в стаде быка, — добавил он сердито.

«Да поглотит тебя земля! — выругался Ширак про себя. — Он сжигает меня на медленном огне».

— Смотрите и слушайте, массагеты, дабы никто не сказал потом: «Кунхаз в таком важном деле нарушил заветы отцов!» — Старейшина подошел к воротам, показал дротиком на противоположную башню. — Вот северная башня. Туда побежит Фароат. Когда она достигнет середины площади, сын Сохраба помчится следом, не жалея ног. Догонит, прежде чем Фароат окажется возле башни, — она его жена. Не догонит — не увидит Фароат, как своего затылка. Не так ли, дети?

— Истинно так! — загремело на стенах.

Ширак сбросил с плеч хитон. Губы пастуха тронула невеселая усмешка. Затея Кунхаза и забавляла его, и пугала, — а что, если не догонит? Фароат освободила тело от покрывала, оправила белую тунику. Тысячи глаз с любопытством глядели на состязание.

— Не догонит! — крикнул кто-то на восточной башне. — Она легка, как антилопа, он грузен, как буйвол!

— Догонит! — возразили на стене. — У него длинные ноги. Это еще молодой буйвол!

По стенам прокатился взрыв смеха. Воины хохотали так, словно не знали, что завтра предстоит сражение, после которого многих не будет.

— Вперед! — закричал Кунхаз неожиданно тонким голосом.

Фароат повернула голову, лукаво поглядела на Ширака и метнула легкое тело вперед. Охваченная жаром состязания, она летела быстро, словно дикая коза. Уже добегая до середины площади, женщина испуганно ахнула и резко сбавила шаг: она едва не убежала от собственного счастья! Едва Фароат достигла половины пути, Ширак рванулся с места, догнал ее огромными прыжками и схватил на бегу, как сокол куропатку.

Массагеты заголосили от восторга.

— Да соприкоснутся ваши кожи! — пожелал Сохраб молодоженам.

— А ты проклинала обычаи, — насмешливо сказал Кунхаз дочери. — Обычаи — это и плохо, и хорошо. Главное — надо тот найти, который как раз подходит.

На стенах раздался удар такой силы, точно землетрясение разрушило их одним толчком. То тысячи массагетов хлопнули ладонями о ладони. Юноши завели речитативом:

Хей, Хей!

Хей, друзья…

И одна старуха спросила дребезжащим голосом:

— Кто сегодня женится?

Юноши, мерно хлопая, повторили:

Хей, хей!

Хей, друзья.

Старуха сама ответила:

— То сын солнца женится.

Так, дружно хлопая ладонями и перекликаясь, молодые мужчины и седая массагетка пропели свадебную песню:

Хей, хей!

Хей, друзья.

А на ком он женится?

Хей, хей!

Хей, друзья.

На богине женится…

На этом и закончился праздник. Не было сегодня веселых танцев, не пили массагеты вина из бронзовых чаш. До вина ли, когда наступает враг?

Разведчики донесли: передовой отряд персов идет прямо на городище Кунхаза. В отряде около пяти тысяч всадников и около десяти тысяч пеших воинов. Следом выступает с главными силами сам Ахеменид.

Сохраб расставил силы в таком порядке: две тысячи конных воинов уйдут в пустыню, разделятся и нападут на противника с флангов; три тысячи всадников направятся далеко навстречу персам, оставив позади много свободного пространства для перестройки рядов.

Тысяча пеших островитян укроется в засаде в тростниках. Тысяча воинов останется в городище и прикроет отступление массагетов в случае их поражения. Начальником крепости будет Ширак.

Узнав об этом назначении, Ширак нахмурился.

— Место воина — в открытом поле, в битве, а не за укрытием, — пробормотал он, опустив глаза. Ширак испытывал стыд перед Фароат. Что она скажет, если он спрячется в городище, когда другие массагеты встретят врага на тропе войны?

Сохраб невесело усмехнулся:

— На этих стенах тоже произойдет битва. Такая, какой ты никогда не видел.

Старейшины покинули шатер.

— Совершим обряд, массагеты! — крикнул Сохраб не своим голосом. — Принесем жертву нашему богу!

Он кивнул воинам. Подвели вороного коня. В середине крепостного двора, на круглой насыпи, был врыт острием вверх огромный железный меч — символ бога войны. Сохраб вынул нож.

— О слава и опора массагетов! — закричал он, протянув руки к Священному Мечу. — Мы выходим на тропу войны! Прими наш дар! Дай победу.

Воины повалили коня на землю. Сохраб одним ударом перерезал животному горло и обрызгал кровью зазубренное лезвие Священного Меча.

— Хурр! — завопили массагеты, потрясая оружием. Раскат воинственного клича прогремел над городищем, как удар грома.

Сохраб погладил плечо Ширака, круто повернулся и вскочил на коня. Кунхаз, следуя за ним, молча кивнул Фароат — она стояла рядом с мужем. В один миг перед внутренним взором вождя апасаков пролетела вся жизнь дочери. Когда-то она была крохотным человеком, беспомощно растопыривающим тонкие руки. Когда-то Кунхаз, подходя к колыбели, придерживал бороду, чтобы она не щекотала нежное лицо ребенка… Видят боги, Кунхаз любит свое дитя! Но нехорошо на глазах народа предаваться слабым чувствам. Люди, увидев это, подумают: «Старейшина прощается навсегда, значит, все погибло…»

Кунхаз еще кивнул Фароат, как бы говоря: «Все в руках богов», — и выехал из городища. Конница ушла в пески. Островитяне с дубинами засели в зарослях. Душераздирающе заскрипели тяжелые ворота. Ширак и Фароат в тревожном ожидании припали к бойнице.

Лава персов быстро текла по равнине. Датис, полагая, что в этом краю опасаться некого, оставил далеко позади пехоту, которая, кстати, не слишком спешила. Если и встретится на пути жалкая орда массагетов, разве устоит она под напором пяти тысяч персидских всадников?

Полководец ехал в середине войска, в толпе знатных воинов, облаченных в прочные египетские панцири. Эти тяжело вооруженные всадники и составляли ударную силу конного отряда. На правом и левом крылах неторопливо нахлестывали скакунов легко вооруженные воины в просторных пестрых одеждах. Далеко впереди пылили разъезды.

Справа от Датиса, на полконя позади, скакал, горделиво откинув голову, Бахрам. За ним следовал Артабаз; он быстро нашел Бахрама и персов и пристал к ним без колебания. Бахрам то и дело поглядывал на Датиса, и сердце вождя «орлов» трепетало от зависти. Датис сидел на рослом коне, ссутулив могучие плечи. От возбуждения глаза его вспыхивали, как у пантеры. Предвкушая близкую резню, Датис то улыбался, то разражался проклятиями.

«Как он великолепен, сын осла!.. Почему боги одних возносят, других принижают? — размышлял Бахрам. — Погоди, перс, придет время — ни в чем не уступлю тебе!»

Артабаз, между тем, думал о Фароат. Лучник одинаково ненавидел и массагетов, и персов. К последним он присоединился ради того, чтобы при их помощи вырвать Фароат из рук Ширака и Кунхаза. Овладев, наконец, Фароат, «шакал» умчит ее в страну сарматов, к побратиму отца. Пусть персы и массагеты без него решают свои дела!..

Внезапно разъезды поскакали назад. Далеко на севере вставала туча пыли, поднятая неведомо кем. Разъезды донесли, что со стороны болот выступает вражеская конница примерно в три-четыре тысячи луков.

— Конница? — Датис повернулся к Бахраму. — А ты говорил: «Кунхаз носа не высунет из крепости».

— В этом нет моей вины, господин! — воскликнул Бахрам испуганно. — Я не знаю, почему они вышли из укрепления.

— Просто они глупее, чем ты думал! Слушайте, эй, вы! Кунхаз выводит войско в открытое поле! Кабан сам идет в руки ловца! С ним будет покончено разом, быстро и хорошо. Слава Ахурамазде, мы не потеряем времени на осаду городища этих варваров! — Датис хлопнул в ладоши. — Быстро вперед! Луки вынимайте!

Конница перешла на полевой галоп. Навстречу ей катилась волна массагетского войска.

— Хэ-э-эй! — закричал Датис, выпучив черные глаза, и положил стрелу на изгиб лука.

— Хэ-э-эй! — ответили массагеты.

Почти в одно мгновение обе стороны брызнули тучами стрел. Не прекращая обстрела, лавы стремительно набегали друг на друга. Датис мысленно видел, что произойдет сейчас: конница персов окружит массагетов, опустошит их ряды ураганом стрел, затем, пустив в ход мечи и короткие копья, довершит разгром врага.

«Сейчас… сомнем», — лихорадочно шептал Датис, до боли в руках стискивая лук.

Но тут произошло что-то непонятное… Массагеты неожиданно осадили скакунов, повернули коней — и на полном карьере, по-сарматски, помчались прочь, изрыгая на ходу тысячи стрел. Персы падали на землю десятками. Пока начальники наводили порядок, массагеты ловко перестроили ряды. Лава снова пошла на персов, топя врага в волнах оперенных тростинок.

Массагеты разили конников Датиса из тугих луков, на изготовление которых шли рога козлов, и натягивали тетиву не к груди, как персы, а к плечу, и одинаково метко стреляли как с правой, так и с левой руки. Если иранец редко попадал за сорок шагов, то стрела массагета за триста шагов пробивала человека, причем наездник севера никогда не знал промаха. Поэтому конница персов, представлявшая собой густую беспорядочную толпу, несмотря на свое численное превосходство, несла огромные потери. Недаром Киаксар нанимал массагетов для обучения индийских юношей обращению с луком, а греки называли кочевников севера лучшими стрелками в мире.

Датис опять сделал попытку охвата, но массагеты снова поскакали назад, на полном ходу поражая персов стрелами. Они были неуловимы, подобно каплям ртути, и метались по равнине, то собираясь в кучу, то рассыпаясь, нанося беспрерывные удары и оставаясь недоступными для персов.

— Их водит сам Ариман! — прорычал Датис.

Раскинув мозгами, он соообразил, что боевой прием массагетов и хорош, и плох: если полководец настигнет их прежде, чем они повернутся лицом к персам, они пропали.

— Недолго побегаете вы, дети праха, — пробормотал Датис зловеще.

— Быстро! Быстро! — загремели голоса начальников.

Небо потемнело от пыли. Земля гудела от ударов копыт. Но замысел полководца не удался — апасаки успели уйти за дюны и неожиданно пошли в атаку. Однако на этот раз массагеты изменили построение: из-за бугра, угрожая острием середине персидского войска, стремительно приближался клин. Сохраб пустил в дело тактику сарматов: клин врезается в середину вражеской лавы, разрывает ее надвое и опрокидывает оба крыла. Войска быстро шли на сближение. Массагеты вдруг яростно завопили.

— Господин! — известил связной. — На правом крыле враг.

— Противник на левом крыле! — сообщили через мгновение другие связные.

Датис осмотрелся и побледнел. Три отряда массагетов (откуда еще два?) обрушили на персов поток бронзовых стрел, выхватили топоры и врубились в ряды конников. Персы сбились в кучу, многие поскакали назад. Датис, размахивая мечом, отчаянно ругался. Его никто не слушал. Каждый, как умел, спасался от преследователей.

Бахрам, отбивая удары секир, завидел в толпе апасаков Кунхаза и Сохраба и посинел от страха. Хорезмиец остро сожалел о том, что ввязался в такое опасное и невыгодное дело. «Почему ты не сидел спокойно в своем стойбище, сын пса?» — ругал себя старик. Он проклинал горбуна, ослепившего вождя «орлов» блеском золота, проклинал Сабри, Гани, Сохраба, Кунхаза, Дария — всех, кого судьба свела с ним на узкой тропе. Но — поздно!..

— А, мой друг! — воскликнул Кунхаз над ухом предателя. — Дай обниму тебя!..

Старейшина апасаков, скаля зубы, стиснул Бахрама в крепких руках, поднял вверх, бросил на землю и наехал на него конем. Удар копытом в лоб завершил дело. Аргабаз, увидев это, натянул повод и вонзил нож в холку своего скакуна. Животное всхрапнуло от боли, кинуло грузное туловище на дыбы и прянуло через ряды воинов, бешено сшибая и опрокидывая всадников. Артабаз вырвался из толпы и погнал коня от места битвы. Сохраб и Кунхаз, потрясая боевыми топорами, прокладывали дорогу к Датису. Поражение персов было явное.

— Назад! — загремел Датис.

Резко запели рога, отзывая конников под защиту пехоты, которая уже подходила к полю боя. Отбивая натиск массагетов, наседающих с трех сторон, войско отхлынуло назад.

— Бей! Бе-е-ей! — кричали массагеты, преследуя врага.

Датис подскакал к стратегу Коэсу и замахнулся бичом.

— Собака! Ноги отсохли у тебя?

Греки спешно выровняли ряды. Гоплиты, закованные в глухие коринфские шлемы, сплошные бронзовые кирасы и сверкающие поножи, замерли в ровном строю, затылок в затылок, стискивая в руках щиты и копья.

— Вели коннице отойти на фланги, — спокойно сказал Датису стратег Коэс.

Оскорбительное слово, брошенное полководцем, разъярило самолюбивого грека. Но помня о том, что он действительно виноват, Коэс терпеливо проглотил обиду. Наемнику хорошо платили. Считая себя честным солдатом, старый головорез не желал получать золото даром.

Конница, услышав новые звуки рогов, разорвала строй надвое. В глаза массагетам сверкнуло позолоченное убранство греков. Не зная об опасности, которая их подстерегала, апасаки поскакали с победным кличем прямо на отряд Коэса, глубоко уверенные в том, что пешие воины сейчас же разбегутся, побросав оружие. Толстые панцири эллинов скрежетали от ударов стрел, трехгранные бронзовые наконечники отскакивали и падали на песок.

Вперед выбежал старик египтянин с длинной кривой палкой в руке. Он размахнулся. Бумеранг пролетел высоко по воздуху, описал дугу, перевернулся, снизился, вдруг метнулся влево и сбил одного из массагетов с коня. За первым последовали сотни других бумерангов. Они поражали всадников с разных, часто с самых неожиданных сторон. Апасаки, напуганные диковинным оружием, остановились. Египтяне быстро отступили. Навстречу массагетам бросились пешие лучники и пращники. Массагеты, однако, уже воспрянули духом. Их конница без пощады разметала легко вооруженных воинов.

Затем последовала атака десяти серпоносных колесниц. Кривые мечи, прикрепленные к дышлам и осям, угрожающе сверкали. При помоши таких колесниц Кир победил Креза: серпы, кромсая все живое, сняли тогда богатую жатву из человеческих тел. Но сейчас персов постигла неудача. Земля тут была неровной, бугры и кочки затрудняли движение этих ужасных повозок. Одни отстали, другие вырвались вперед. Массагеты быстро уничтожали возниц и подняли крик. Кони, впряженные в колесницы, шарахнулись назад и смяли отряд ассирийцев. На поле боя вырвался слон. Под его ногами гудела земля, вопли невиданного животного походили на скрип огромных крепостных ворот. Массагеты рассыпались во все стороны, сбили стрелков с башни и ранили слона в глаз. Слон обезумел от боли и врезался в ряды арабов. Ничто не брало отчаянных северных наездников, любовь к свободе давала им силу противостоять полчищу разноплеменных воинов, которых погнали в поход против их воли.

На бледном костлявом лице Коэса выступили красные пятна.

— Вперед! — властно прозвучал голос грека.

Запели флейты. Фаланга отчеканила шаг. Коэс по обычаю греков, запел эмбатерию — боевую песню:

Юноши гордые! Смело вперед выступайте!

Воины подхватили хором:

Пламя отваги в сердцах до конца сохраняйте!

Эллины громко ударили копьями о щиты: звон меди пугает вражеских коней.

Знайте, ничто не страшило Геракла на свете.

Недруг опасен, зато мы — Геракловы дети!

Гоплиты снова загремели оружием.

Бейте, рубите врага, потрясайте щитами.

Ника, богиня победы, витает над нами!..

Топот конницы массагетов нарастал. И когда массагеты уже нависли над греками, Коэс отвел руку с копьем назад и изо всех сил метнул его в апасаков. Сотни бронзовых жал пронзили воздух. Сотни острых наконечников с хрустом вошли в тела массагетов. Сотни апасаков рухнули под ноги скакунов.

Греки перехватили из левых рук в правые длинные, по четыре локтя, копья для рукопашного боя, выставили вперед широкие листовидные наконечники и встали как вкопанные плечом к плечу, стиснув зубы. Конница массагетов бурным валом грянула на фалангу, замерла и схлынула, изрыгая потоки крови. Датис, бросил с боков остатки своей конницы. Поредевших массагетов рубили без пощады и гнали до городища, не давая передышки.

Островитяне вышли из чащи и ударами дубин опрокинули отряд персов. Полудиких воинов истребляли десятками, они сокрушали врагов сотнями и бились до тех пор, пока все не полегли у стен городища. Ни один из них не закричал от страха и не побежал. Благодаря отваге островитян три или четыре отряда конных массагетов успели уйти в заросли. Оставшиеся с боем отходили к башням крепости.

— К воротам! — взревел Датис. Голос полководца потерялся в шуме сражения, подобно крику гиены во время урагана. Датис сомкнул веки, схватился скрюченными пальцами за волосатое лицо и застонал: если массагеты, пропустив своих воинов, успеют закрыть ворота, сражение затянется, превратится в долгую осаду, погибнет много персов и сын Гистаспа свернет Датису шею.

— Ахурамазда, помоги! — взволнованно прошептал Датис.

Но Ахурамазда не помог. Массагеты напрягли последние силы и отразили натиск эллинов, ассирийцев и спешенных персов. Они вошли в городище и закрыли ворота. Перед воротами возвышались груды искалеченных тел. Вопли раненых воинов сверлили мозг Датиса. Полководец уныло вздохнул и спрыгнул с коня.

Персы приволокли к Датису самого Кунхаза; потеряв Сохраба на поле боя, старейшина апасаков решил пробиться в городище, чтобы спасти Фароат. Воин из отряда Бахрама опознал его в толпе схваченных массагетов и выдал персам. На голове апасака, выше правого виска, зияла рана. Со слипшихся волос падали тяжелые капли.

— Ты, старейшина блох! — Кунхаза швырнули под ноги полководца. — На тебя взирают очи Датиса!

Кунхаз приподнялся. Взгляд его остановился на темном лице персидского военачальника. Апасак смотрел на него некоторое время, потом, как бы раздумывая, усмехнулся, пробормотал ругательство и уронил окровавленную голову на песок. Датис снял шлем и отер лицо полою хитона. Руки его дрожали. Пленение Кунхаза — это. заслуга, но сын Гистаспа все равно не простит Датису гибели тысячи воинов.

Дарий подъехал к месту боя и расспросил военачальников о подробностях сражения. На его обветренных губах выступила пена.

— Конница!.. Где моя конница? — крепко сжимая ногами бока лошади, царь наклонился и схватил Датиса за плечо. — Ты погубил четыре тысячи моих всадников! Убито пять тысяч моих пеших воинов!..

Ахеменид рывком разорвал пестрые одежды полководца. Датис сокрушенно вздохнул и молча развел руками. Он понимал Дария и умирал от стыда. Датис был бы рад, если бы сейчас внезапно провалился под землю. Подумайте — куча жалких массагетов едва не разгромила самого Датиса! Если бы не греки… Мир, еще утром такой лучезарный, потускнел перед глазами полководца.

Командиры греческих наемников, не привыкшие к повадкам варваров, глядели на царя, не скрывая изумления. Гобрия испугался, что царь в гневе совершит непоправимое. Советник ударом пяток погнал коня вперед, подлетел к повелителю и стиснул его сухое запястье так, что лицо Дария побледнело.

— О господин! — воскликнул мудрец подобострастно, однако не ослабил хватки. — Ты одержал над массаге- тами великую победу. Враг растоптан. Слава тому, кто сложил голову во имя Ахурамазды! Взгляни на этот город — там тебя ждет богатая добыча.

Ахеменид оглянулся на городище. Да, там его ждали ковры и сосуды, скот и рабы. Сын Гистаспа разом забыл и про Датиса, и про воинов, которые уже никогда не пойдут в поход. Как, эти разбойники массагеты скрывают у себя добро, принадлежащее по праву повелителю мира?

Так вот же вам! Ахеменид научит вас почтению к ариям. Завтра же укрепление будет захвачено. По воле царя все добытое сложат на площади. Скот, имущество и пленников Дарий разделит, как всегда, на три части. Вино, поношенные хитоны, сапоги, покрывала и недорогие чаши он отдаст простым воинам. Более ценными вещами наградит главарей отрядов. Рабов, скот и золото оставит себе. Писцы со старанием перепишут «долю царя» и приставят к обозу надежную охрану.

Ради победы сын Гистаспа сверх положенного обычаем выделит каждым десяти воинам передовых сотен по одному барану для пропитания и по одному меху кислого вина для развлечения. Стан разразится криками восторга — подобные подарки воины получают от царя не часто.

— Осада! — коротко приказал царь.

Войско персов обложило городище Кунхаза со всех сторон. По указанию Датиса иранцы рыскали по зарослям, ловили апасаков, избежавших смерти в бою, вязали им руки волосяными веревками и гнали пленников к укреплению. Тот, кто еще вчера был человеком, сегодня становился рабом.

Мегабаз размещал отряды на отдых. Отанес ездил от стоянки к стоянке и назначал дозоры и заслоны: он опасался ночного нападения кочевников.

«Отанес говорил вам — не ходите на север! — злорадствовал царедворец. — Где четыре тысячи всадников? Где пять тысяч пеших воинов? И где будут другие ваши всадники и пешие воины?..»

Наутро персы приступили к осаде. Первыми взялись за дело лучники и пращники. Засвистели стрелы и глиняные шары. Их было так много, что издали казалось, будто над башнями крепости роятся тучи мух, а вблизи грохот глиняных шаров, разбивающихся о стены, напоминал жестокий градопад в горах. Осажденные, укрывшись за парапетом, отвечали скупо, но метко, тогда как осаждающие действовали более для устрашения врага.

Между тем эллины подкатили к южной башне таран — длинное тяжелое бревно с медной головой барана на рабочем конце. Едва греки приблизились к воротам, сверху на них полетели камни и палки. Три-четыре эллина пали на месте. Другие бросили таран и побежали. Коэс яростно бранился.

Ассирийцы нарубили ивовых веток и сплели из них «черепаху» — навес для защиты от стрел и дротиков. Наемники поставили «черепаху» на колеса и без опаски направились к воротам. Тогда массагеты метнули вниз десятки оперенных тростинок с горящей паклей на наконечниках. «Черепаха» вспыхнула. Обожженные греки снова отступили. Гневу Коэса не было предела. Но стратег сердился для вида. Он жалел соплеменников. Пусть гибнут варвары…

Воинам ассирийцам пришлось плести вторую «черепаху». На этот раз ее обтянули сырыми шкурами зарезанных утром быков. Однако осаду поневоле отложили — наступил вечер. Дарий выразил Коэсу свое возмущение: припасы, взятые в Хорезме, были на исходе, следовало быстрее захватить городище и добраться до укрытого там скота.

На расвете следующего дня четыре отряда персов и мидян отправились на добычу пропитания для войска. Лучники и пращники снова начали обстрел укрепления. Толпы голодных воинов рыскали под стенами и на глаз измеряли их высоту. Так как из бойниц то и дело вылетали смертоносные стрелы массагетов, отряды босоногих воителей разбрелись по окрестностям в поисках поживы. Многие бесследно, пропали в зарослях тростника, и никто, не знал, что с ними стало.

Взошло солнце. В «черепахе» шли последние приготовления. Наконец Коэс произнес певучим голосом;

— Э-эйа-а-а!..

Таран медленно откачнулся.

— Бей!

Таран тяжело скользнул вперед. На ворота обрушился удар. Орда персов приветствовала это событие радостным кличем.

— О эйа… раз! О эйа… два! — взмахивал рукой стратег, и мощная голова тарана упорно долбила полотнище ворот. «Черепаха» трещала от камней, обрушивающихся сверху. Кожи коробились от горящих стрел. Греки обливались потом и продолжали работу. С башни неслись проклятия. Массагеты метались по стене, не зная, что поделать с «черепахой». Персы, предвкушая резню, бряцали мечами и бушевали у ворот, точно волны прибоя на море Вурукарта.

На сороковом или пятидесятом рывке тарана ворота затрещали. Из тысяч пересохших глоток вырвался крик.

— Поддается. — спокойно сказал Коэс. — А ну, еще удар. О эйа… вот!

Тупое рыло: тарана плавно отошло назад, повисло, покачиваясь над землей, потом стремительно пролетело к воротам и толкнуло их с невообразимой силой. Рухнули бревна. Подобно весеннему горному потоку, сметающему все на своем пути, толпа персов хлынула в городище.

Однако осаждающих ждало разочарование. Городище Кунхаза, как и, всякое другое крупное укрепление массагетов, имело двойные ворота — за внешними следовали главные. Между ними находился лабиринт из ложных, никуда не ведущих проходов. Углы и выступы лабиринта скрывали подлинный путь в крепость.

Персы наводнили закоулки предвратного сооружения и сгрудились так тесно, что не могли двинуться ни туда, ни обратно. Массагеты, мужчины и женщины, поражали их из-за парапетов стрелами, лили из котлов кипяток, швыряли камни и снопы полыхающего тростника. Персы завопили от ужаса. Воины задних рядов, вообразив, что в проеме завязалась рукопашная схватка, изо всех сил нажимали на передних, врывались по трупам товарищей в лабиринт и сами тут, же падали мертвыми. Ловушка поглощала все новые десятки воинов, и вскоре лабиринт стал походить на засолочную яму, наполненную еще трепещущей рыбой. Полководцев объяло смятение. Загремели длинные медные трубы. Обезумевшие люди, давя друг друга, отступили от южной башни.

Никто не понимал, что произошло. Тогда кто-то из родичей Бахрама рассказал персам об устройстве предвратного сооружения. Его выслушали и растерзали на месте за то, что он слишком поздно развязал язык. Вечером «орлы» все до одного бежали из становища персов.

Полководец держал совет у походного костра. Дарий грозно глядел на сподвижников. Они не поднимали на него глаз и молчали. Говорил мастер Мандрокл. Переводчик лидиец передавал его слова персам.

— Продолжать нападение на южную башню нет смысла: таран в лабиринте не поместится, без него же вторые ворота не разбить, — сказал наемник. — Лучше перенести «черепаху» к восточной стене. Холм в этом месте не очень крут, это облегчит работу тарана. Через пролом в стене проникнуть в городище легче, чем через предвратное сооружение. В нем, видят боги-олимпийцы, заблудился бы сам Тезей, тот, который не потерялся даже в лабиринте критского царя Миноса и убил чудовищного быка Минотавра.

Все одобрили предложение грека. Миновала еще одна ночь. Отряды, посланные на поиски провизии, не возвращались. На заре ассирийцы починили изрядно пострадавшую «черепаху». Она перекочевала к восточной стене. Снова загремели удары. Голову барана на бревне заменили острым бронзовым наконечником, и при каждом рывке тарана от стены отлетали огромные куски глины. Массагетов охватило беспокойство. Видя это, персы приходили в неистовство, лезли на стены и падали в кусты с раздробленными черепами. Предводители, боясь остаться без людей, разгоняли воинов бичами, но никто никого не слушал, никто никому не подчинялся. Каждый был сам себе царем и полководцем, и голод управлял толпами вопреки всяким приказам.

Таран умолк с наступлением сумерек. В стене зияла уже глубокая выбоина. Персы повеселели. До полночи в лагере точили кинжалы и чинили доспехи. Завтра, наконец, проклятое городище окажется у них в руках! А за стенами укрепления до утра раздавался стук топоров.

— Что они делают? — гадали бородатые ассирийцы.

— Кто знает, — пожимали плечами раскрашенные, как женщины, мидяне.

— Разрубают туши быков, ждут нас в гости, — говорили со смехом персы.

Едва забрезжил рассвет, греки были уже на ногах. Заработал таран. Под стеной росла куча осколков сырцового кирпича. К месту пролома со всех сторон стекались угрюмые воины. Они скрипели зубами от возбуждения. Отрывистые голоса разносились в тумане рассвета подобно лаю дозорных собак. Многие приготовили веревки, жерди, сплели из упругих веток ив крепкие лестницы.

Итак, наступило время последнего броска! Самые нетерпеливые, подсаживая друг друга и помогая себе кинжалами, шумно карабкались на башни. Массагеты сбивали их дубинами. Товарищи погибших, заслышав за стенами мычание коров и блеяние овец, свирепели от приступов голода и тоже лезли навстречу опасности. Жизнь каждого из воинов была для его матери дороже своего собственного сердца, но эти люди, развращенные долгим пребыванием в рядах падкого на добычу персидского войска, ни во что не ставили чувства своих матерей, жен и детей и заигрывали со смертью, как глупые ягнята с хитрой волчицей. Огромное скопище буйных, непокорных мужчин бродило вокруг укрепления и не могло ничего поделать с его немногочисленными, но упорными защитниками. Люди бледнели от унижения, задирали головы кверху и рычали от ярости, точно барсы.

Выбоина в стене росла с каждым часом. Персы ликовали. На стенах царило глубокое, напряженное молчание. В природе такое молчание, предшествует стихийному бедствию. Так случилось и здесь.

В полдень персы увидели наверху что-то необыкновенное. Громадное, корявое, оно медленно поднималось из-за стены. Лязгали цепи. Чудовище легло на парапет. То было гигантское бревно. Так вот почему всю ночь стучали топоры! Массагеты, по всей вероятности, срубили платан, который рос на середине городища.

Бревно качнулось и рухнуло вниз. Грохот его падения слился с треском тарана. Обломки осадного орудия полетели во все стороны. «Черепаха», отброшенная толчком, поскакала по склону холма, подобно коню, вставшему на дыбы.

Ошеломленные персы не проронили ни звука, словно их тут и не было совсем. На стене послышался смех. Тогда один из ассирийцев упал на разбитое тело тарана и заплакал громко, как дитя.

Все опустили руки. Потеряв надежду на захват богатой добычи, воины разбрелись кто куда. Предводители до хрипоты в голосе спорили в шатре Дария. Одни укоряли греков и ассирийцев:

— Почему вы взяли в поход один таран?

— Кто знал, что массагеты умеют оборонять крепости? — огрызались те.

Другие предлагали изготовить новое осадное орудие. Но из чего? Подходящего дерева не найти, пожалуй, во всей стране саков тиай-тара-дайра. Короткое и кривое бревно, сброшенное апасаками, для этой цели не годится. Мидяне посоветовали сделать подкоп, но, вспомнив о толщине холма, на котором стояло городище, махнули на свою затею рукой. Мандрокл настаивал: создадим насыпь, чтобы по ней взобраться на стену. Однако Ахеменид рассердился: на устройство насыпи понадобится много дней и много сил, а городище надо взять не позже чем завтра, так как припасы уже вышли. Персов и мидян, отправившихся за провиантом, все еще нет. Очевидно, они погибли. Голодные воины не слушаются начальников и толпами рассеиваются по стране апасаков. Их истребляют летучие отряды массагетов. Как быть?

— Пришел сак, друг Бахрама, — доложил Дарию страж. Полководцы умолкли. Телохранители царя пропустили в палатку Артабаза. Все эти дни лучник бродил по лагерю и думал о Фароат. Он высох и пожелтел от злобы и ревности.

«Шакал» сдержанно, не по-персидски, поклонился Дарию и его приближенным и сказал:

— Царь, ты не овладеешь этим укреплением силой. Там колодец, снопы сухого тростника для скота, много стрел. Пройдет месяц, пройдет два, пройдет три месяца, но вы не проникнете в городище.

— Ты меня утешил, — сурово усмехнулся Ахеменид.

— Хотите быстро? Сделайте так, чтобы осажденные сами открыли ворота.

— Как?

— Я скажу.

— Мы тебя слушаем.

— Что вы дадите мне за совет?

— Золото.

— Нет.

— Чего же ты просишь?

— Там, за стенами, женщина по имени Фароат. Когда захватите городище, отдайте Фароат мне.

— Мы отдадим тебе четыре женщины!

— Нет, мне нужна одна.

— Хорошо, будет по-твоему. Итак, в чем состоит твой совет?

— Когда массагету обрезают уши, для него нет выше позора. Община, из которой происходит урод, оставляет родные места и бежит в чужие страны, чтобы уйти от насмешек. Если уши обрезают предводителю племени, позор падает на все племя. Среди массагетов, плененных вами, находится Кунхаз, старейшина апасаков. Ведите его к воротам. Скажите осажденным: «Откройте, или мы обрубим уши вашему вождю». Апасаки не выдержат и сдадутся!

— О! Ты мудрец, — Дарий ласково улыбнулся Артабазу. — Эй! Где этот Кунхаз?

Пленника вывели к воротам. Рана его не заживала. Кунхаз шатался от слабости. Глаза вождя запали, щеки посерели. Массагеты увидели своего вождя и закричали от жалости к нему и возмущения против персов.

— Эй! — рявкнул Датис. — Там, на стенах! Смотрите на вашего отца. Если вы сейчас же не откроете ворота, мы отнимем у него уши!

Кунхаз остолбенел. Пораженные апасаки сначала стихли, потом заголосили, словно оплакивая покойника. Над парапетом показалась женщина в мужской одежде. Она была так хороша, что Датис даже приосанился.

— Фароат! — простонал Кунхаз.

— Отец! — Она протянула к нему руки и зарыдала. — Отец, что они сделали с тобой…

— Не открывайте! — крикнул Кунхаз. — Не на апасаков падет позор — на проклятого Дария падет! Заклинаю вас именем бога Митры — не открывайте ворота!

Датис грубо толкнул Кунхаза и вынул из ножен кинжал. Вождя апасаков схватили за плечи и пригнули.

— Постойте! — послышался на башне чей-то взволнованный голос. — Мы откро…

Человек сразу замолчал — ему, очевидно, закрыли рот.

— Считаю до трех, — объявил Датис. Массагеты громко причитали.

— Раз! — загремел Датис.

Кунхаз горько заплакал.

— Не открывайте…

— Два!

— Не открывайте…

— Три!

— Не открывайте!

Датис поднял кинжал и тут же взревел от боли: стрела Фароат разорвала ему правое ухо. Воздух потемнел от сотен оперенных тростинок. Датис уцелел только потому, что находился рядом с Кунхазом — апасаки боялись задеть своего предводителя. Полководец схватил Кунхаза за руку и бегом поволок его к лагерю. Навстречу им попался Артабаз.

— Собака! — Датис размахнулся и залепил юноше тяжелую затрещину. — Голову сниму тeбe за твой совет. Долой с моих глаз, потомок скорпиона!

Артабаз отлетел в сторону, как щенок, перевернулся, поднялся и бросился вон. Кто-то дернул Датиса за рукав. Перс оглянулся. Перед ним стоял запыхавшийся Мегабаз. Он выкрикнул перекошенным ртом:

— Нападение!

Датис увидел дым пожара. Конные массагеты, взявшиеся неведомо откуда, среди бела дня нагрянули на ставку Дария и учинили побоище. По лагерю метались толпы перепуганных воинов. Пока предводители, хлопая бичами, наводили порядок, кочевники исчезли.

— Проклятие! — тихо выругался сын Гистаспа, с ужасом глядя на трехгранную массагетскую стрелу, залетевшую прямо в шатер царя.

— И этот сброд мечтает завоевать все страны мира! — сказал Коэс мастеру Мандроклу, с отвращением косясь на серые от страха лица персов.

— Дикари! Варвары! — отозвался Мандрокл. — Воины тупоумны и необузданны, полководцы бездарны. Никто не заботится о том, чтоб запасти хлеба хотя бы на месяц, никто не думает о хорошей разведке, о прочной связи между отрядами. Такое войско распадется и погибнет при первой крупной неудаче.

— Стадо овец, — процедил с презрением Скилак. — Один мужчина среди них — это горбун.

Гобрия слушал наемников с невозмутимым спокойствием. Лишь правая бровь мудреца слегка дрогнула. Никто, даже Дарий, не знал, что горбун понимает язык эллинов.

Все эти дни Гобрия молча наблюдал за действиями персидского войска, не вмешивался в события и безмятежно внимал стонам умирающих воинов. Он не торопился. Пусть прославленные полководцы испробуют все средства для захвата городища. И когда у них ничего не получится, он, урод Гобрия, даст повелителю всего один совет… И все еще раз убедятся, что нет мудреца выше горбуна.

Время пришло. Горбун заговорил. И все еще раз увидели, что нет на земле мудреца выше, чем Гобрия.

Положение внутри городища было не таким блестящим, как воображали персы. Снопы сухого тростника, о котором говорил Артабаз, давно стали воспоминанием: их израсходовали на кипячение воды в огромных котлах. Да и самой воды оставалось в колодце немного. Скот бесился от голода и жажды. Люди устали. Стоны раненых и смрад от трупов действовали на воинов угнетающе. Когда же кончится осада? И чем она кончится? Одни совсем пали духом. Другие ждали помощи. Никто не знал, откуда она придет, но люди верили в спасение.

И верили не напрасно! Однажды утром становищу врага разом пришло в движение. Персы кричали так, словно узрели вдруг лик отца ужасов Аримана. Апасаки припали к бойницам. Происходило что-то невероятное. Воины Дария выбегали из палаток, седлали коней и скакали прочь сломя голову. Пешие лучники, пращники и щитоносцы бежали за ними, бросая на ходу щиты, луки, колчаны и сумки с глиняными шарами. Люди в горячке опрокидывали друг друга; валились шатры и повозки.

До слуха Ширака долетел возглас из лагеря:

— Яксарты!

— Яксарты! — подхватил Ширак и едва не задохнулся от радости. Он с трудом стоял на ногах, так как почти не ел и не спал с первого дня осады, бегал с башни на башню, подбадривал или наказывал апасаков и сам своей рукой сбивал персов со стен. Сохраб сказал правду — такой битвы Ширак никогда не видел. И он растерялся бы, если бы не советы старых, бывалых массагетов. Зная о неопытности молодого предводителя, они заботливо поддерживали его словом и делом и беспрекословно, однако на свой лад, выполняли его указания, подавая пример всем воинам. Их покорило отважное сердце Ширака, и они отдали бы за него свои жизни.

— Яксарты! Яксарты!

Апасаки прыгали, точно ребята под проливным дождем, обнимали друг друга и провозглашали здравицы.

— Яксарты! Яксарты! — вопили персы.

Апасаки заметили на равнине клубы взметающегося праха. Стан персов опустел. Далеко на юге толпы бегущих людей кидались то вправо, то влево, сходились, топтались на месте, рассыпались и исчезали из поля зрения. Шум битвы то удалялся, то приближался, мечи сверкали в облаках пыли, подобно молниям в грозовых тучах.

Наконец полчища грязных, обливающихся потом людей протопали мимо городища, словно стадо диких буйволов, которые спасаются от пожара. Под их ногами вздрагивала земля, воздух сотрясался от крика:

— Яксарты! Яксарты!

И апасаки увидели яксартов. Вал за валом катились к городищу отряды всадников в коротких кафтанах и необыкновенно высоких тиарах из войлока. Вот оно, спасение! Разве брат оставит брата в беде? Над озером трижды грянул боевой клич великих гетов:

— Хурр!

— Хурр!

— Хурр!

Апасаки, обдирая руки до крови, разметали камни и кривые стволы саксаула, которыми завалили ворота изнутри, вытащили из гнезд бревна-засовы и отбросили их в сторону. Проход открылся… И в него, визжа от ярости, устремились «бессмертные» персидского войска, переодетые, по совету горбуна, массагетами из племени саков-тиграхауда.

Разглядев перекошенные от ненависти лица и сверкающие бешенством глаза мнимых яксартов, апасаки поняли, что их обманули. Слово «обман» облетело городище в одно мгновение.

Перс, первым показавшийся в воротах крепости, рухнул от удара секиры. Ширак, до боли в кистях сжимая толстое топорище, отступил в сторону, за выступ башни, и снова взмахнул тяжелым оружием.

Выставив копья, на апасаков грянули сразу три десятка рослых, отборных воинов. Массагеты встали плечом к плечу и дружно отразили натиск. В проходе выросла гора трупов. Вторая волна персов и греков была сметена и растоптана. Третья поредела и отхлынула назад. Но врагов было много, как саранчи. Страшный напор опрокинул массагетов.

В схватке с Ширака сорвали колчан с луком и стрелами. Ширак свалил еще трех или четырех человек и скрылся в башне. Следом загремели тяжелые шаги копейщиков. Враги настигали. Ширак выскочил из башни в сумрачное пространство внутри стены. Удары сердца отдавали в ушах, как грохот бубна. Заслышав прерывистое дыхание преследователя, Ширак завизжал от злобы и нанес удар. Человек упал на землю. За углом кто-то бросил резко:

— Назад!

Слово прозвучало исковерканно, словно по-хорезмийски говорил чужеземец. «Перс», — понял Ширак. Он слышал, что язык иранцев сходен с наречиями массагетов.

Шаги прогромыхали обратно: ариев напугала темнота. Варвар и так не уйдет… Ширак бросился по сводчатому ходу. Наверху раздавался гул, скрежетало и звенело оружие — персы добивали последних защитников крепости. Ход завернул налево. «Восточная стена», — определил Ширак. Значит, скоро башня, где после ночного бдения в дозоре отдыхала Фароат. Под сводами стало светлее. Свет врывался из прохода, ведущего со двора. Ширак увидел трупы, сраженных мечами. Тут уже побывали персы.

Ширак перебрался по лазейке в нижнее помещение восточной башни. Но там, где он оставил Фароат, никого не было.

— Фароат! Фароат! — шепотом позвал Ширак. Сердце пастуха тревожно замирало. Неужели Фароат схватили персы?.. Ширак услышал чей-то стон. Пастух сделал три прыжка и рухнул на колени. Нет, не она. В горле незнакомой женщины торчала стрела.

«Тебе уже никто не поможет», — подумал пастух. Позади кто-то вздохнул — надрывисто, как от боли. Ширак сдавленно вскрикнул, обернулся и занес топор.

— Боги, спасите!

Бледная человеческая фигура, раскинув руки, застыла у стены, как распятая. На пастуха смотрели из мрака наполненные ужасом глаза.

— Фароат!

Ширак бросил топор, подбежал к жене и схватил ее за плечи.

— Я думала… перс, — вздохнула она еле слышно. Зубы ее лязгали от страха. — Я тут, в нише, стояла, персы не увидели. Ее мучили… потом выстрелили в горло, — показала она глазами на женщину, распростертую на полу.

— Мы погибли, — пробормотал Ширак растерянно.

— Нет, мы спасемся! Бежим. Скорее!

— Куда? Кругом персы. Разве тебе не слышно, что делается?

— Я знаю тайный ход. Он в северной башне. Уйдем, пока нас не увидели!

Женщина схватила его за руку и потянула вперед. Она ловко обходила выступы и вовремя предупреждала о провалах. Фароат выросла в городище и хорошо знала все его закоулки. На счастье, персы, бушуя у ворот, на стенах и на площади, еще не заглянули в отдаленную часть укрепления. Ширак и Фароат без особого труда добрались по внутренним ходам до места.

Тут и ждала их смертельная угроза. Артабаз подозревал о существовании тайного хода. Он хотел было сказать об этом персам, но вовремя вспомнил о затрещине, которую нанес ему Датис, и благоразумно отказался от своего намерения. При новой неудаче персы и впрямь отрубили бы лучнику его злополучную голову. В конце концов, что для Артабаза персы? Пусть они провалятся под землю все до одного! Ему нужна Фароат.

Артабаз понимал, что Фароат попытается спасти возлюбленного, и едва персы проникли в городище, устремился в северную башню. Лучник внезапно вышел из-за угла и остановился перед беглецами. Лук в руках ревнивца был туго натянут. А пока в руках Артабаза лук, он страшен, как дайв, дух зла.

— А! Горлицы… — Артабаз усмехнулся. — Беспокойно стало? Улетаем?

— Шакал! — прошептала Фароат гневно. — Ты продал свою голову персам?

— Молчи, недостойная женщина! — зашипел Артабаз. — Не такие слова скажет Фароат, когда станет рабыней Артабаза.

Фароат вздрогнула и припала к Шираку.

— Рабыней Артабаза? — Ширак потемнел от ненависти, однако не двинул даже пальцем — его тут же пронзила бы стрела. — Уходи отсюда, пока твое горло не попало в лапы Ширака!

— О!.. — зубы Артабаза сверкнули. Руки натянули тетиву до предела. — Тебя сейчас не будет!..

— Артабаз! — вскричала Фароат в страхе. — Пощади его! — Она незаметно тронула Ширака локтем и умоляюще простерла к Артабазу ладони. — Пощади его, Артабаз! Отпусти его отсюда. Возьми Фароат. Она встанет на колени перед Артабазом! Она — рабыня Артабаза!..

Фароат распластала тело у ног лучника. Она повторяла, рыдая: «Артабаз! Артабаз!» Видя Фароат на земле (не она ли иссушила его сердце?!), Артабаз хрипло рассмеялся.

— Да, да, пресмыкайся у ног Артабаза, — сказал он высокомерно. — Испроси прощения для себя. Но ему нет пощады!

— Фароат не надо прощения! — стонала женщина. — Пощади Ширака, Артабаз! Фароат — верная рабыня твоя, Артабаз!..

От вина, выпитого перед сражением, или от радости, что кружила голову лучше крепкого напитка, лучник размяк. Он закрыл глаза и сказал нараспев, задумчиво, как выговаривают слова древнего сказания:

— Увидел Артабаз невиданное, услыхал неслыханное. Птица удачи села на его плечо — самая прекрасная женщина мира целует стопу Артабаза!

— Да, я целую твою стопу, Артабаз! — отчаянно воскликнула Фароат. Она припала к ногам апасака, обхватила их крепко и дернула к себе что было силы. Артабаз повалился назад. В то же мгновение Ширак выхватил нож и метнул оружие во врага. Нож глубоко, до рукояти, вонзился в горло «шакала». Рука Артабаза отпустила тетиву, стрела ударила в потолок.

— Бродячая собака! — презрительно сказала Фароат, вскакивая на ноги.

Ширак вырвал нож из шеи апасака, вытер клинок о шаровары и торопливо сунул его за пояс. Беглецы разгребли песок, отвалили глыбу известняка и темным ходом, шлепая ногами по грязи, вылезли наружу, в заросли колючки.

— Лежи тихо! — Фароат осторожно выглянула из-за куста, вскрикнула и приникла лицом к земле. — Персы на тропе!..

Она зарыдала, злобно хватая зубами пучок травы.

— Потерпи! — Ширак обнял жену за плечи. — До ночи полежим тут, в темноте уйдем.

Они лежали долго. Крики в крепости стихли. Потянуло запахом жареного мяса.

— Пируют, — пробормотал Ширак. — Я двух баранов съел бы сейчас.

— Великие боги, что с нами стало! Где отец? Где все?..

— Тихо! Персы услышат — будем там, где все.

Фароат охватила тревога.

— Дым!..

— Это из крепости, — успокоил Ширак.

— Нет, это близко. Кусты горят…

— Подожди. Я посмотрю.

Он приподнял голову и осторожно, одним глазом, посмотрел. Недалеко от них пылали кусты. Два конных перса — старик и юноша, обнажив мечи, неторопливо разъезжали под холмом, на котором стояло городище. Датис приказал: «Выжигайте заросли вокруг селения и вылавливайте массагетов, уцелевших в битве.

— Кусты горят, — сообщил Ширак жене. — Ползи следом. О, почему я не захватил артабазов лук?..

Припадая к земле, они быстро слезли с холма. Заросли уже громко трещали от огня, пламя гудело, и всадники не слышали шороха. Не ожидая опасности, персы небрежно сидели в седлах и жевали сладкие плоды. Просторные грязные одежды конников были распахнуты. У старшего из-под ассирийского шишака свисали космы белых, как снег, волос. Ветер теребил полосатые концы повязки, ниспадающие на плечи молодого перса. На темных лицах мрачно поблескивали черные глаза.

— Плохо было бы нам, если бы не греки, — сказал старик.

— Слава Ахурамазде, проклятые массагеты разбиты! — отозвался его товарищ.

От этих слов Ширака передернуло. Пастух напрягся, подскочил и вонзил нож в спину молодого перса. Бросился на старика, скинул на траву, схватил за горло и стиснул так, что сломал воину шейные позвонки. Человек забился, словно щука, насаженная на острогу. Пастух одним прыжком очутился на спине рослого буланого коня.

— Фароат, сюда!

Ширак ловко подхватил женщину с земли, посадил впереди лицом к себе. Она обвила хорезмийца за торс и приложила ухо к груди «оленя», как бы слушая удары его сердца. Он обнял массагетку, пропустив руку под ее голову и левое плечо — точно так, как делал это, лаская жену в лучшие дни. Правая рука Ширака дернула за повод. Пастух коротко свистнул. Скакун, ломая кусты, вынес их в заросли.

— Ушли! — прохрипел пастух, лязгая зубами, подобно волку, убегающему от погони.

Они перемахнули через несколько мелких речек, миновали топкие лужайки и выехали на сухую тропу. Скакун, чувствуя на себе опытного наездника, помчался вперед, отбрасывая копытами плоские комки глины. Ветер захлопал в ушах всадника, словно крыло стремительно летящего нырка. Пряди волос хлестали по щекам, как тонкие тальниковые прутья, и кололи кожу, как иглы.

— Споткнемся! — крикнула испуганно Фароат.

— Нет!

Ширак уже поверил в спасение, когда беглецы, обогнув два бугра, заросшие кустами тамариска, внезапно налетели на отряд персов.

Пастух резко осадил коня, бросил его на дыбы. В сторону! Как во сне он услышал стон Фароат, почувствовал удар в левый бок. Не останавливаться! Скакун с разбега грохался в речки, с шумом продирался через тростники. Пастух крепко держался в седле и гнал коня, прижимая Фароат к груди. Где родное стойбище? Где сородичи? Где отец? Фароат — это все, что оставили Шираку на земле.

Вдруг он услышал, что кто-то негромко, но настойчиво зовет его.

— Ширак! Ширак!..

Он оглянулся: кругом никого. Чуя недоброе, он остановил коня и посмотрел в лицо Фароат. Увидел большие, устремленные на него глаза. Они все еще сияли от великого чувства любви, но уже темнели от великого чувства боли.

— О Ширак… — прошептала Фарсат, не отрывая взгляда от лица пастуха. Полудетские губы массагетки застыли в улыбке смерти.

Тяжелые тучи окутали голову Ширака. Пастух забыл обо всем, что было. Пастух не думал о том, что будет. Пастух не понимал, зачем он тут, в этих диких зарослях. Непонятная сила влекла его в просторы пустыни. Ширак тревожно обонял воздух, ловя запах дыма и войлока. Он шел вперед без остановки. Когда он потерял коня, Ширак не заметил. Но безмолвное существо, которое он держал в руках, прижимая к груди, смутно напоминало «оленю» о чем-то светлом, поэтому хорезмиец не расставался с ним и нес его, не зная усталости.

Наконец Ширак выбрался из болот и очутился среди родных песков. Тут он упал. Тут и подобрали его «олени», в небольшом числе уцелевшие после первой битвы с персами.

Сохраб рухнул на колени перед сыном. Долго длилось молчание. За это время успело бы свариться мясо в котле.

— Разъедините их, — просипел Сохраб.

Воины осторожно взяли Фароат за плечи, но тело женщины словно приросло к груди Ширака.

— А-а! — хрипло закричал Сохраб. — Их пробила одна стрела!

Все оцепенели. Если бы тут был Кунхаз, он сложил бы песню о двух влюбленных сердцах, которые пронзила одна стрела. Но дети пустыни, скупые на слова и чувства, сурово молчали.

— Погребем и-х так. Ройте яму, дети… — Сохраб лег ничком на песок, закрыл руками седую голову. — О Ширак! Ослабела твоя могучая шея, размякли плотные икры… Боги, за что вы наказали Сохраба? Все на земле возвращается обратно, только сын не вернется!

И в это время Ширак слабо застонал.

— Жив!

Старик бросился к Шираку, бережно снял тело Фароат, осмотрел рану сына. Если бы перс целился немного выше и в сторону, стрела попала бы прямо в сердце Ширака. Молодого хорезмийца спасли добрые духи: наконечник только поцарапал ребро и разорвал мускулы на левом боку, значительно ниже плечевого сгиба.

— Жив!

Сохраб подпрыгнул, как ребенок, опустился на колени и перевязал рану обрывком своего хитона. Торопливо порылся в сумке на поясе, вынул узелок, высыпал в дорожную чашу толченые травы пустыни. Из полупустого меха налили воды. Сохраб размешал снадобье, вода потемнела. Клинком разжали Шираку зубы, влили в рот лекарство. Ширак не шевелился.

Сердце человека на грани жизни и смерти — это кусок угля, в котором едва светится крохотная точка огня. Раздуют огонек — пламя разгорится снова, не успеют — погаснет навсегда. Кто поможет в это страшное мгновение?

Язычник Сохраб мало почитал своих богов, при неудачах гневно топтал ногами глиняные изображения Митры и Анахиты, но сейчас то неведомое и грозное, что нависло над Шираком, повергло кочевника в трепет. Старик, холодея при мысли, что сердце сына вот-вот остановится, отчаянно воззвал к богам. Он пал на колени, протянул к небу ладони, запричитал на двух низких нотах гортанно и ритмично:

— О Митра, о Митра, о Митра. Мой сын умирает, мой сын умирает, мой сын умирает. Ослепи духа смерти, ослепи духа смерти, ослепи духа смерти… О Атар-огневержец, мой сын умирает, мой сын умирает, сожги духа смерти… О Анахита, мой сын умирает, мой сын умирает, поглоти духа смерти… Духи песка, духи трав, духи камня, мой сын умирает. Отгоните духа смерти, отгоните духа смерти!

Ширак был неподвижен.

— Вина, — угрюмо бросил Сохраб, рукавом отирая потное лицо.

Один из массагетов отстегнул от пояса обшитую войлоком бронзовую флягу. В рот Ширака влили крепкого вина. Пастух не подавал признаков жизни. Снова зазвучали над барханом заклинания, тоскливые до слез:

— О Митра, о Митра, о Митра…

Наконец вино и лечебные травы сказали свое действие. Ширак задышал свободно, зашевелился и открыл мутные глаза.

— Дитя… — Сохраб снял с ног Ширака ободранные сапоги и приложился к его узким грязным ступням. Он целовал эти ноги, обливая их слезами; сородичи не узнавали вождя, но никто не смеялся.

— Жив будет. — Сохраб оскалил крепкие зубы. — Кто, получив рану, четыре дня не пил, мяса не видел и все-таки выбрался из болота, тот не умрет, дети. Рана Ширака вот как мала! — Сохраб показал перстами. — А сам он вот как велик. — Сохраб широко развел руками. — Жив будет!

Ширак поднялся на ноги. Он шатался. Воины подбежали к нему, протягивая руки, но пастух отвел всех в сторону темным взглядом. Он подошел к телу Фароат, упал возле трупа и молча обнял его. Долго смотрел Ширак в почерневшее лицо женщины, вспоминая о далеком невозвратном. Неужели он целовал эти губы? Неужели он ласкал эти плечи? Пастух рыдал, бился затылком о камни, кричал, рвал волосы на себе… И никто не мешал ему проститься с Фароат. Ширак своими руками вырыл могилу, сам закопал тело в песок. Он долго лежал на холмике. И никто не мешал ему, никто не мешал.

Когда солнце зашло за горизонт, Сохраб подошел к сыну и тронул его за плечо:

— Пойдем… Мертвые спокойно спят в могилах. Живых ждут живые дела.

И Ширак пошел в беспредельные дали пустыни. Но в душе этого несчастного человека не было заботы о живых делах: для него уже ничего на свете не существовало.

Отец

Слух о разгроме апасаков прошел по стране, как ураган. Однако поражение Кунхаза вызвало повсюду не страх и смятение, как ожидали персы, — оно только разъярило сердца массагетов. Захватчики рыскали по берегам Аранхи, грабили, резали, жгли. При виде этих бесчинств не выдержала бы самая холодная душа. Люди поняли, что враг разорит один за другим все городища, если «дети солнца» не объединятся в один кулак, как бывало прежде, в лучшие времена.

Издревле существует союз массагетов. Он зародился в давние годы, во мгле забытых веков, когда в горах было больше снега, в реках — воды, на равнинах — травы. И хотя земледельцы нередко враждовали с рыбаками, а кочевники, случалось, притесняли и тех и других, в суровые дни, когда за бугром ржали чужие кони, племена забывали о старых раздорах и силою многих рук отражали жадных пришельцев.

— Что же мы прячемся в песках и болотах? — заговорили смелые люди. — Почему мы терпим врага на земле, которую деды оставили нам как святыню?

С низовьев Яксарта поскакали в Красные Пески, призывая массагетов на совет племен, быстрые гонцы. Роды выступали из убежищ и тайными тропами уходили на север, в страну голубоглазых тохаров. Скрипели колеса повозок. Горячие кони вбивали след в глинистые русла пересохших речек. Медленно ступали верблюды. Черными тучами ползли отары овец. Выходили из тростников светловолосые, воинственные яксарты и авгалы. Из глубин пустыни двигались летучие отряды смуглых кочевых хорезмийцев.

По ночам неуловимые всадники в тиарах из войлока нападали на стоянки персидских полков, метали бронзовые стрелы, вырезали вражеские разъезды и внезапно пропадали в холодной мгле. Знойные полуденные ветры пахли горьким дымом: пылали колючие травы, зажженные массагетами на пути Дария.

Прошло около двадцати дней, как дружина Сохраба прибыла в страну тохаров. Сначала в отряде было не больше пяти десятков хорезмийцев из рода Оленя и апасаков из рода Черепахи. Одна беда сроднила пастухов и земледельцев. Простые люди, не имевшие ни огромных стад, ни рабов, ни других богатств, они назвали старого Сохраба отцом и решили идти с ним по одной тропе до конца.

Отряд быстро увеличивался. На зов Сохраба спешили правобережные хорезмийцы и апасаки, уцелевшие в битве с Дарием. Жители болот видели Сохраба на поле боя, оценили его мужество и верили ему, как никому другому. Так под рукой Сохраба выросло войско в две тысячи луков.

Когда в городища тохаров пришли последние массагетские отряды, вожди насчитали, не включая женщин и ребятишек, до восьми тысяч тохаров, четыре тысячи яксартов, четыре тысячи апасаков, три тысячи авгалов, полтысячи кочевых хорезмийцев и полторы тысячи сарматов, которые не оставили в беде братьев-массагетов. Из этих отрядов старейшины сколотили двадцатитысячное войско.

Сил для войны с персами явно не хватало. Но как быть? Восточные яксарты кочевали далеко, возле Шаша. Апасаки-островитяне, потеряв лучшие силы в схватке с персами, ушли на тростниковых плотах в море, на свои таинственные острова. Ждали помощи от левобережных массагетов, но вместе дружин от них прибыли усталые гонцы с печальным известием: сын Гистаспа связал родовитых дербиков, саков-хаумаварка и хорезмийцев и отправил их в Марг как заложников. Если эти три племени выступят против Дария, заложников убьют.

— Ладно, — решили старейшины. — Голодный охотник идет на зверя даже с пустым колчаном. Приступим к делу! Совет войска состоится сегодня…

Пока вожди ели мясо и пили вино, набирая силы для большого разговора, Сохраб отправился к стоянке своего отряда. Заложив руки за спину, он медленно шагал между повозками. Крутые плечи «оленя» обтягивала красная, расшитая золотом куртка. Седые волосы старейшина смазал маслом и тщательно зачесал назад, соединил гребнем разрозненные пучки бороды.

Изменился Сохраб. Это был уже не тот старик, что недавно сидел у костра там, на юге, и донимал женщин грубоватыми шутками. Суровые испытания заставили Сохраба вымести из головы и сердца ненужные мелочи. В эти тревожные дни старейшина вырос как в собственных глазах, так и в глазах окружающих. Стар и мал почитали за счастье услышать от него приветственное слово. Все знали, что Сохраб нанес царю иранцев первый удар и в неравном сражении сокрушил отряд вражеского войска. Не его вина, что род Кунхаза погиб, — персы одолели числом.

В стойбище было шумно. Люди готовились к большой войне: отливали наконечники для стрел, точили секиры, плели щиты, шили панцири из толстой буйволовой кожи. Старик, бросая по сторонам задумчивые взгляды, скорбно шептал слова старого сказания:

— Пришла беда. Обломились наши бодливые рога. Широкие спины сузились. Длинные мысли стали короткими…

Старейшина понимал: борьба с Дарием будет нелегкой. Много крови прольется, много ребятишек останется без отцов, пока массагеты прогонят персов. Но какая битва обходится без крови? Главное — победа. В том, что массагеты победят, старик не сомневался. Не было такого, чтобы одно племя вечно угнетало другое: приходит срок, и раб сбрасывает господина, как скакун — жирного седока. Сохраб спокойно глядел в будущее.

Только Ширак отравлял это спокойствие.

Ширак лежал в повозке на ветхом пятнистом ковре. Перед «оленем» стоял кувшин с водой. Время от времени Ширак наливал в глиняную чашу немного мутной влаги, выпивал до дна, постукивая зубами о выщербленные края сосуда, и снова опускал голову на ковер.

Рана в боку Ширака зажила в три дня, но рана а сердце нестерпимо ныла. Фароат, Фароат… Она промелькнула перед ним, как марево в пустыне, и пропала, словно и не было ее никогда, словно и не ласкал ее пастух вот этими загорелыми руками. Тоска терзала Ширака, как орлица ягненка. Сначала хорезмиец пил вино, пил до помрачения разума. Вино мутило сознание, но не заглушало боли сердца. Ширак снова и снова припадал к сосуду с перебродившим виноградным соком и отравлял себя без всякой жалости. Скоро он жестоко заболел: в груди все горело, руки дрожали, трещала голова. По ночам пастух бредил. Перед ним проплывали жуткие видения. Ширак проклинал все на свете, тяжко вздыхал и ждал наступления утра, как милости богов. Наконец он почувствовал к вину такое глубокое отвращение, что при виде корчаги с хмельным напитком его скручивала судорога. Образ жизни Ширака в последние дни так не вязался с чистым, светлым образом Фароат, что пастух, осознав это, люто себя возненавидел. Он стонал и мучился от стыда, как от прикосновения раскаленного железа. Он давно ничего не ел. Он жаждал покоя — полного, бесконечного.

Сохраб откинул войлок повозки и свирепо глянул на костлявое лицо сына.

— О!.. Отдыхаем?

Ширак не удостоил его ответом. Он безучастно смотрел на свои исхудалые руки.

— Этот человек стал бараном! — Сохраб влез в повозку и грубо толкнул Ширака в бок. — Эй, ты!

Ширак с трудом разлепил губы:

— А?..

— Сегодня совет войска. Идем со мной.

Ширак лениво покачал головой.

— Не пойду.

— Однако там будет около двадцати тысяч воинов!

— Но Фароат не будет.

— Совет обсудит важные дела!

— Но совет не вернет Фароат.

— Все племена поднимаются против персов!

— Но Фароат не поднимается из могилы.

— Идем, — заговорил Сохраб грозно, — или я положу тебя на лопатки и распорю живот, а потом положу лицом вниз и продавлю спину! Решается судьба массагетов, понятно тебе?

— А-а, одноглазая собака! — взорвало Ширака. Он вскочил и отшвырнул отца с такой силой, что едва не повалил повозку. — Моя судьба уже решена! Я — как храм без огня, как дом без хлеба. Чего еще надо? Оставите вы меня в покое или нет, люди?!

Глаза его сыпали искры, как огниво. Рот хищно округлился, сверкнули крепко стиснутые зубы.

Сохраб медленно поднялся, похлопал себя по пояснице, подобрал тиару, сел в сторонке и опустил голову. Поступок Ширака страшно оскорбил старика. Но старик этот был отцом и крепко любил сына. Если бы хватило сил, Сохраб носил бы Ширака на руках. Он сидел бы над ним до рассвета, и заклинания вождя отгоняли бы духов зла, которые мучают спящего сына. Старейшина каждое утро сам обмывал бы сыну лицо, как делал это давно, когда Ширак еще не ходил, а ползал. Однако Сохраб помнил не только о долге отца — он помнил так же о долге массагета. А долг массагета говорил: твой сын принадлежит не тебе, он принадлежит племени. Долг массагета повелевал: не оберегай сына от невзгод. Пусть обжигает его солнце, сечет ветер — племени нужен воин, готовый ко всем бедам.

Два чувства вступили в единоборство в душе Сохраба. Мучительной была эта борьба, и чувство долга перед племенем победило. Он, Сохраб, — один, а племя — велико, в нем тысячи сохрабов. Кто кого слушается: тысячи сохрабов — одного или один Сохраб — тысячи? Старик решительно надел тиару, сказал резко:

— Тебе не надоело все это, а?

— Надоело, — ответил Ширак равнодушно. — Жду смерти, скоро придет.

— Хм… — Сохраб помолчал. — Но перед концом жизни мы посмотрим на небо, а? — спросил он ехидно. В голосе старика кипела злоба. — Идем! Нет, не на совет. Я тебе кое-что покажу…

Ширак с трудом выбрался из повозки и зашагал рядом с отцом. Его шатало от слабости. Они подошли к реке.

— Смотри, — угрюмо сказал Сохраб.

На берегу, в тени серебристых лохов, лежали черные костлявые существа. Корявые пальцы медленно разгребали песок. На окровавленных губах ползали жирные зеленые мухи. Люди хрипели от удушья; вокруг разливался океан чистого воздуха, но им, живым скелетам, в которых сердца отстукивали последние удары, его не хватало. От этого зрелища сын вождя вздрогнул, словно noрыв ледяного ветра проник во все поры его тела.

— Они побывали у Дария, — сказал Сохраб глухо. — Персы подвергли их пытке и бросили в пустыне, чтобы мы видели: вот что будет с теми, кто не покорится царю по доброй воле.

Сохраб повел сына далее. Они пришли в стойбище апасакских родов, изгнанных нашествием персов с обжитых мест. Убогие шалаши. Плач ребятишек — грязных, обессиленных голодом и тяжелыми переходами по болотам и пескам. Нестройные вопли старух, оплакивающих сынов, которых настигла стрела вражеского воина или веревка работорговца.

Из стойбища в стойбище переходил Ширак за Сохрабом. Отец молча показывал сыну трупы, валяющиеся у реки: отступая, роды бросали скот, в лагере свирепствовал голод, слабых косили болезни.

— Они бежали от персов, — сказал Сохраб мрачно. — Пока ты пил вино и плакал, сын Гистаспа разгромил еще несколько родов. Эти люди счастливы: они все-таки ушли, они — среди своих. А те, кого захватили персы?..

Возле одной из повозок собралась толпа мужчин и женщин. Они смотрели вниз, в середину круга. Слышался хриплый голос. Сохраб протиснулся в толпу, таща за собой Ширака. Пастух увидел седого массагета, сидящего на корточках. Старик держал руки на коленях и говорил, прерывая слова мучительным стоном.

Руки!.. На лбу Ширака вызрели капли холодного пота. Кисти рук массагета были отсечены, с багрового мяса сочилась кровь. Как во сне слышал Ширак горькие слова калеки:

— Этот начальник, Датис его имя, спрашивает меня: «Ты апасак?» «Да». «Ты оборонял городище Кунхаза?» «Оборонял». «Убил хотя бы одного перса?» «Не одного — два десятка убил, — сказал я. — И еще столько убью, если на то будет воля богов!» Тогда начальник взревел, словно сел на колючку, и ударил меня кулаком по голове. «Мы сделаем так, чтобы ты даже курицы не убил, сизая собака!» Ну… отрезали мне руки… вот…

Калека протянул вперед обрубленные предплечья и зарыдал:

— Чистое лицо мое изгрязнили, посрамили доброе имя! Кому нужен человек без рук? Зарезал бы себя — и того не могу! Отомстите за меня, дети!

Сохраб схватил Ширака за полу хитона и вытащил сына из толпы.

— Смотри, если ты не ослеп, Ширак! Нюхай зловоние, исходящее от мертвых! Слушай крики ребятишек, плач старых женщин, стоны воинов! Ты думал, только у тебя одного великое горе? Но у них тоже были свои Фароат! — Он повел рукой вокруг. — Одни потеряли жен, другие — братьев, третьи — отцов. У всех вместо сердца кусок раскаленной меди, всем больно! Смотри, слушай, чувствуй, Ширак! — Сохраб яростно стиснул плечо сына и снова махнул рукой на жалкие шалаши. — И если это не тронет твоего сердца — лучше умри!..

Сохраб круто повернулся и ушел.

Ширак брел к повозке, как в тумане. Гневные выкрики Сохраба оглушили пастуха. Ширак почувствовал в себе перерождение — оно пришло разом, словно буря среди ясного дня. Еще утром он лежал у подножия горы и видел одну тесную долину. А сейчас вскинуло его на вершину могучим вихрем и увидел он простор, в котором были тысячи долин и тысячи вершин. «У них тоже были свои Фароат», — вспомнил Ширак. Чем глубже он вдумывался в слова отца, тем яснее становился для него их смысл.

Он влез в повозку, лег ничком, оперся лбом о кулак и закрыл глаза.

«Что я знал? Только свои горести. Мое сердце не слышало боли в других сердцах. А ведь каждого мучает то, что мучает меня. В тысячах сердец — одно страдание! — Ширак поднялся, сел и обхватил голову руками. — Это же… страшное горе! Оно так велико, что перед ним бледнеют горести одного сердца. Что значат страдания Ширака, когда страдают все?»

В повозке было душно. Шираку не хватало воздуха. Он откинул полог и уставился на шатры невидящими глазами. Мозг его напрягался, как тетива лука, одна мысль рождала другую.

«Все это — семейство, род, племя, союз массагетов— это… народ».

Ширак застонал, его вдруг охватила неутолимая жажда. Он схватил кувшин с водой и осушил его до дна. Пастуха даже испугало то великое слово, которое он нечаянно произнес в душе. Ширак отбросил кувшин в сторону и оцепенел. Человек казался спящим, но мозг его работал, как никогда в жизни. И постепенно образ Фароат поблек в сознании пастуха, растворился в глубоком, полном образе народа.

И еще тяжелее стало на сердце Ширака, ибо в него, поглотив одно малое страдание, вошло великое страдание десятков тысяч других сердец.

«Ты справедлив, отец, — сказал Ширак мысленно. — Да, мое место там, где все. Что будет, если каждый, кто потерял свою Фароат, отвратит лицо от белого света? Придет конец всем, придет конец народу. Значит, надо, чтобы все были вместе. И вместе отомстили врагам. За тысячи Фароат, за тысячи Кунхазов».

Перед глазами Ширака встали стены крепости… свирепые лица персов, угасающие глаза Фароат. Зрелище это росло перед взором пастуха все шире и шире, заполнило все великое пространство между Аранхой и Яксартом и как бы стало символом земли, растоптанной ногами чужеземцев.

Ширак почувствовал, как в груди его нарастает волна злобы. Это чувство радовало пастуха, и он ярился с каждым мгновением. Щенок! Как он смел валяться на ковре, когда убийцы тысяч Фароат ходят по земле! Как он смел осквернять свои губы вином, когда надобно пить кровь заклятых врагов?!

Ширак разом поднялся на ноги, схватил доспехи, выскочил из повозки и подбежал к коновязи. Он подпрыгнул и статно опустился на седло, как хищная птица на обломок утеса. Через мгновение пастух уже скакал между шатрами, сжимая в руке лук из рогов козла.

Ширак нашел Сохраба у Холма Советов, в гуще толпы, и остановился перед ним, не опуская глаз. Отец и сын не сказали друг другу ни слова, но Сохраб все понял.

«Ушла от меня тоска, покинули меня слабые чувства. Злоба пришла ко мне, пришла жажда мести! Ранили барса звероловы, едва ушел от гибели хозяин тростников. Кровоточила его рана, скулил он в зарослях от страха и печали. Но увидел барс — логово разорили охотники, подругу убили, детенышей унесли. Окрепло его сердце, глаза свирепо засверкали. Молча стоит барс на краю зарослей, грозно глядит в просторы. И не будет ему радости на земле, пока не отомстит он врагам».

Вот что прочитал Сохраб в глазах сына. Он печально улыбнулся. По корявой щеке старика медленно потекла одинокая слеза.

Массагеты, по своему обычаю, не слезая с коней, образовали круг, в середине которого, на холме, восседали на шкурах быков знатные старейшины. Тут были представители разных племен, поэтому их одежда отличалась разнообразием. Одни надели короткие куртки, другие — длинные хитоны или просторные халаты. Многие обнажили себя до пояса. На лбу иных кочевников виднелись нанесенные черной краской знаки родов, из которых они происходили, а плечи, груди и спины украшали изображения тигров, орлов, драконов и других фантастических животных. Никто, кроме вождей, не мог похвастаться богатым вооружением. Оно состояло из луков и стрел. Не все имели даже мечи. А медными панцирями владели единицы: металл стоил баснословно дорого.

— Братья! — сказал негромко Нури, старейшина тохаров. Коренаст, сутуловат, он стоял на холме, на плоском Камне Разговоров. Светлые глаза вождя устало глядели из-под ровных густых бровей. — Братья! Копья персов опрокинули чашу мира. Над нами — секира войны. Персы идут. Их много. Они уничтожили род Кунхаза. Они убили других. Вот мы собрались, по старому обычаю, чтобы вместе решить нашу судьбу. Сегодня каждый скажет, как спасти наши племена от персидского меча. Кто даст мудрый совет, тот возглавит войско. И мы поступим так, как он повелит. Говорите!

Старик замолчал. По его лицу, шершавому от ветра и солнца, сбегали струйки пота. Запустив толстые пальцы в рыжеватую бороду, он ждал, когда заговорят массагеты.

— Я скажу!

На плиту Камня Разговоров поднялся хорезмиец, толстяк в красном хитоне. Всех поразило сходство этого человека с предателем Бахрамом. То был Сабри, старейшина рода Сокола. Он сидел в шатре Бахрама, когда Гани собирался в набег на род Сохраба. В первые дни персидского нашествия род Сокола оставался на месте своего старого обитания. Бахрам стал другом персов, и Сабри надеялся через его посредство приобрести расположение Дария. Но когда в битве у болот Кунхаз убил Бахрама, Сабри испугался. «В это тревожное время, — сказал себе старейшина «соколов», — лучше бежать подальше от опасных мест и найти хорошее убежище». Это решение и пригнало Сабри в страну тохаров.

— Я скажу, массагеты, — повторил Сабри, с трудом вдыхая влажный воздух болот. В жирной груди его посвистывало и хрипело. — Мой совет: уйти надо, пока не поздно. Как поступают олени, когда нападают волки? Бегут. Уйдем, братья! К Черному морю, где скифы. Они одного языка, одного происхождения с нами. Скифы примут нас. На новых местах мы заживем спокойно. Скот размножится. Дети будут мирно спать в колыбелях. Что нам тут? Мир широк. Уйдем, братья! Пословица говорит: «Не там хорошо, где родился, а там, где кормился».

Узкие, заплывшие глаза Сабри умоляюще взирали на встревоженные лица массагетов. Толстяк был смешон и жалок. Но речь его не осталась без отклика. Некоторые видные вожди авгалов, и яксартов, напуганные рассказами о жестокости персов, пришли в движение. Да, почему не уйти туда, в степи запада, куда три века назад ушли с Аранхи кочевые скифы? Много травы там. Богаты греческие города Боспора, и скифы, торгуя с ними, наживают мешки золота. Вожди повеселели. Казалось, в ноздри им уже ударил ветер незнакомых просторов.

— Сабри сказал мудро! — зычно крикнул один из правобережных хорезмийцев.

— Уйдем к скифам! На запад! К Черному морю! — подхватили богатые авгалы и саки-тиграхауда.

Но апасаки и тохары молчали. Выступление Сабри не пришлось им по душе. На холм взобрался Рустам, апасак, старейшина рода Чайки. Это он когда-то не хотел, чтобы Кунхаз принял Сохраба в племя.

— Ты говорил плохо, Сабри! — воскликнул Рустам. — Вы, кочевые хорезмийцы, и вы, яксарты и авгалы, живете в повозках, пасете стада и идете туда, куда хотите. У нас, апасаков и тохаров, скота мало. Мы живем в городищах у воды, возделываем рис, ловим рыбу и охотимся. Что нам в пустыне?

Рустам взволнованно пригладил серебристую бороду.

— Мой совет разумнее твоего! Слушайте меня, массагеты. Внимательно слушайте. Как поступает караван, когда поднимается песчаная буря? Верблюды опускаются на колени и терпеливо ждут, когда стихнет ветер. Если караван пойдет против бури, он погибнет. Не так ли с нами? Окажем сопротивление — персы уничтожат нас, как уничтожили род Кунхаза. Наберемся терпения, как верблюды! Персы тоже братья нам по языку и происхождению. Сын Гистаспа жесток с теми, кто строптив. Он снисходителен к тем, кто покорен. Шах-Сафар, правитель Хорезма, по доброй воле признал владычество персов и сохранил голову. Персы потребуют выкуп и уйдут в свою страну. Зачем Дарию наши болота, наши пески? Ураган пройдет, мы снова обретем свободу!

Слова Рустама взволновали родовитых апасаков и тохаров.

— Светлая голова! — восклицали вожди. — Рустам рассудил мудро!

Разговор перекидывался по первым рядам круга, многие одобряюще зашумели. Знатные вожди понимали: в случае персидского завоевания они пострадают меньше, чем простые общинники. Дарий благоволит к богатым независимо от языка, на котором они говорят. Конечно, если они не так упрямы, как апасак Кунхаз.

— Ты хорошо говорил, Рустам! — воскликнул Сабри. Старейшина сообразил: Рустам хитер, постепенно он станет приближенным Дария, его наместником в стране массагетов. Дружба с таким человеком таит выгоду. И Сабри прокричал басовито:

— Я одобряю твои слова, Рустам!

Но задние ряды хранили молчание. Лица рядовых воинов были суровы и неподвижны, словно высеченные из камня, и голос вождя «соколов» потерялся в толпе, как крик путника, заблудившегося в горах. Только несколько родовых старейшин подхватили, как эхо:

— Рустам!..

— Слышите, о чем они говорят? — Сохраб встревоженно посмотрел на своих воинов. — Они замышляют измену!

Старик злобно сплюнул и, вопреки всем обычаям, взлетел на бугор верхом на коне.

— Рустам! Рустам! — надрывали глотки «богатые стадами».

— Тихо, дети праха! — заорал Сохраб, потрясая дротиком. Голос его, сильный, как рев буйвола весной, перекрыл все выкрики. — Вы бараны или массагеты? Зачем вы слушаете этих лисиц?

Сказано было смело, и по кругу прошел гул одобрения.

— Сабри зовет: «уйдем», — продолжал Сохраб, сдерживая буйного коня. — Кто сказал тебе, Сабри, что олени бегут, когда нападают волки? Олени топчут врага копытами, убивают его ударами рогов, защищая своих оленят! Уйти отсюда? Но как мы бросим землю, на которой издревле живем? Хорошая она или плохая — она родная земля! Пословицу, о которой говорил Сабри, придумали безродные бродяги и предатели. Лучше голод на своей земле, чем богатства, которые сулит нам чужая страна! Боги отвернутся от нас, если мы изменим земле, которая нас взрастила!

Люди замерли, предостережение пастуха всех устрашило.

— Рустам предлагает: «покоримся», — снова заговорил старик. — Ты мудр, старейшина рода Чайки, однако от слов твоих несет смрадом, как от дохлого сома. Ураган, караван… все это лживые слова! Я вижу: когда вы тут болтали, Сабри и Рустам, и когда вы, старейшины, ободряли их криками, вы думали больше о своих шкурах, чем о свободе массагетов!.. Вы говорите: «сын Гистаспа возьмет выкуп и уйдет в свою страну»? Но так бывает, чтобы тигр откусил кабану только хвост и отпустил его? Не бывает! Сын Гистаспа посадит на наши плечи своих сатрапов и оберет нас до нитки, до последнего зерна! Персы и массагеты — одного языка и происхождения? Ах вы, шелудивые ослы! Волк и собака также одного языка и происхождения, но они — заклятые враги! Вон Хорезм добровольно подчинился персам. Что хорошего? С левобережных хорезмийцев дерут налоги. Их царь Шах-Сафар собственную жену не обнимает без того, чтобы об этом не донесли Дарию. Позор, унижение!

Снова по кругу массагетов прокатился гул одобрения. Начинался настоящий разговор.

— Слушайте меня, люди! Рустам и Сабри тут кричали: «Персы — могучи, мы — слабосильны». И вы терпите, массагеты! Кто слабосилен? Откуда вы это взяли? Какой дух вам это нашептал? Что я слышу, разрази меня Митра? Давно ли мы в союзе с дербиками разгромили царя персов Кира? Помните, какое это было прекрасное зрелище: Томирис погрузила глупую голову персидского царя в бурдюк с кровью и сказала: «Ты жаждал крови — пей». Вот какие бывали дела! Никто никогда не победит нас, дети мои. Если сын Гистаспа тоже захотел крови, он, видят боги, напьется ее, как напился Кир!.. Дети мои, старик Сохраб не умеет говорить мягко и гладко, как хвост и грива лошади. Сохраб не просит у вас: «Изберите меня вождем, я спасу племена массагетов». Начальник я или нет, мне все равно. Я — массагет, и Дарию не будет от меня пощады. Врагам нельзя покоряться. Позорно бежать от них. Их уничтожать надо. Бейте Дария, дети мои! Вот слово простого человека.

Тысячи здоровых глоток ответили Сохрабу криками восторга.

— Сохраб! Сохраб! — загремело по кругу. — Избираем тебя! Веди нас в поход!

Речь вождя «оленей» ободрила воинов лучше старого вина.

Но вот Рустам поднял руку. Наступила тишина.

— Ты хорошо говорил, Сохраб, каждое твое слово делает труса храбрецом, — обратился Рустам к одноглазому старейшине, едва сдерживая злобу. — Ты укрепил наши сердца. Мы все готовы бить врага. Так я говорю, массагеты? Но ты не сказал о главном — как бить персов? У нас только два десятка тысяч воинов, а персов — сто тысяч!

— Восемьдесят, — поправил Сохраб. — Около двадцати тысяч персов нашли конец у городища Кунхаза.

— Ладно, — сказал Рустам. — Но кто сломит эти восемьдесят тысяч одними словами? Разве мы дети? Разве мы не понимаем, что, кроме храбрости, нужна еще сила? Так я говорю, массагеты?

— Истинно так! — воскликнул Сабри злорадно. — Если мы выступим открыто, персы обрубят нам уши, как щенятам!

— Если мы выступим открыто?..

Сохраб задумался. Скакун вождя нетерпеливо бил копытами землю. Массагеты притихли. Тысячи глаз жадно смотрели на Сохраба. Неужели и этот окажется болтуном? Массагеты с тревогой ждали, что скажет Сохраб. И если бы старик обманул их надежды, они убили бы его на месте.

— Да, сил у нас маловато, — проворчал Сохраб. Он окинул толпы воинов суровым взглядом и повысил голос. — Так вот, слушайте меня, люди! Сила человека — не в руках, сила человека — в голове. У массагетов мало войска? Ладно! Тогда мы поймаем персидского тигра в ловушку. Все равно шкура с него будет содрана. Старик Сохраб найдет дорогу к победе!

Сохраб оглянулся, наклонился к Рустаму и что-то прошептал. Рустам побледнел и передал слова Сохраба толстяку Сабри. Старейшина рода Сокола затрепетал и обратился к Нури. Тот хмуро выслушал его и повернулся к соседу. За короткое время слова Сохраба обошли все войско, и дрогнули от волнения ряды угрюмых воинов.

Совет Сохраба состоял в следующем: один из массагетов перебежит к персам, обманет их и заведет в безводные пески. Когда персы ослабнут от голода и жажды, массагеты навалятся на Дария и разделаются с ним и с его войском.

— Никто не пойдет на это, — сказал Рустам.

Хорезмиец презрительно сплюнул, отвернулся от Рустама и вынул из ножен кинжал.

— Кто пойдет, подними меч!

И первый поднял оружие над головой. Люди как бы окаменели. Тысячи ног до боли стиснули бока скакунов, тысячи рук застыли на мечах, тысячи губ иссохли от внутреннего жара, тысячи глаз потемнели от печали.

«Нет! — беззвучно кричал один. — Чтобы я навсегда оставил мир?! Ни за что! Пойти к персам — это конец. Схватят, в горло с хрустом войдет нож…» «Почему конец? — говорил себе другой. — Можно завести врага в пески и уйти в темноте». Третьего охватывало сомнение: «Уйти? Не выйдет, персы на шаг не отстанут. Убьют — и больше ничего не будет — ни солнца, ни воздуха». Люди утешали себя: «А зачем так мучиться! Ведь все умирают рано или поздно. Завтра или через два дня в бою тебя настигнет стрела. Не все ли равно?» Но изнутри тут же вскипала волна возмущения: «Нет, не все равно! В бою никто не думает о гибели. Она приходит неожиданно, вдруг, и не успеет человек оглянуться, как он уже мертв. А тут он знает, знает наперед, что его ждет… и должен идти».

И весь этот вихрь мыслей, этот ураган умственного напряжения улегся, наконец, в простое, крепкое, как железо: «должен идти…»

Страшную внутреннюю борьбу массы людей пережили в одно мгновение. Еще вздрагивали ножны, из которых старик Сохраб выхватил свой кинжал. В следующее мгновение могучая сила — сила долга — со скрежетом вырвала из ножен два десятка тысяч мечей и взметнула их к солнцу.

Сохраб посмотрел на Рустама.

— Выбирай!

Всех поразили скорбные нотки, прозвучавшие в голосе вождя.

— Кто же пойдет? — пробормотал Рустам, ослепленный сверканием клинков.

— Я! — ответил Сохраб яростно.

Тысячи воинов крикнули:

— Нет!

И так громко было произнесено это слово, что ошалелые кони вскинулись на дыбы. Наступила тишина.

— Ты не пойдешь, Сохраб! — крикнул кто-то из последних рядов. — Ты начальник войска, ты нужен тут. Важное дело доверили тебе. Выбирай среди нас.

Сохраб вложил кинжал в ножны и выехал вперед. Он смотрел в глаза массагетам. Око его пронзало, как нож. И никто не опустил своих глаз. Долго-долго длилось молчание, а Сохраб все глядел. Он медленно кружился по холму. И взгляд его остановился — на Шираке.

«Я не посмею выбрать другого человека, — подумал Сохраб, холодея. — Старик, у которого я отниму сына и пошлю по тропе смерти, скажет себе: «Почему Сохраб не послал своего сына, чем сын мой хуже или лучше Ширака?» Да, это так. Я не могу принести в жертву чужого сына, когда у меня есть свой сын. Чем я хуже или лучше других отцов? Зачем я тебя родил, дитя!..»

— Опустите мечи! — крикнул Сохраб, и никто не узнал его голоса. — Я выбрал!..

Мечи с лязгом вошли в ножны. И только один упрямо сверкал над войском — меч Ширака.

Отец и сын сидели вдвоем в дырявом шатре. Ширак получил от Сохраба все необходимые наставления и теперь ждал последнего приказания. Кто знает, что переживал отец? И кто знает, о чем тосковало сердце Ширака? Сохраб на вид был совершенно спокоен, Ширак — рассеянно-задумчив, оба молчали. Пришли Нури, Сабри, Рустам, Рами и другие старейшины. Сохраб вздохнул, поерошил бороду и спросил Рустама:

— Для чего рождается человек?

Вопрос вождя удивил Рустама. Старейшина рода Чайки не нашел ответа и пожал плечами.

— Не понял? Я спрашиваю: для чего живет человек?

— Всем известно, для чего, — ответил Рустам досадливо. — Человек дышит, ест и спит.

— Истинно так! — поддержал апасака Сабри.

— Но бараны тоже дышат, едят и спят! — возразил Сохраб, — Что же отличает человека от барана, верблюда, собаки?

«Что ему надо?» — вскипел Рустам. Вопросы вождя, непонятные, грозные, напугали «чайку». Он почувствовал страх за свою голову и угрюмо ответил:

— Не знаю.

Сохраб ударил себя кулаком по колену.

— Нет? Так слушай. Дед рассказывал мне: в давние годы, когда над миром властвовал бог времени Зрвана, человек был диким зверем, как тигр или кабан. Затем титан Гавомард научил его обращению с огнем. С тех пор тропа человека отделилась от звериных троп. Я много ходил по земле, много видел. Кто возвел на болоте город, украсил его цветами? Кто построил каналы, озеленил пески? Кто нашел руду, расплавил ее, из серебра сделал чашу? Кто выломал из горы глыбу мрамора, обтесал камень и придал ему облик живого существа? Человек! Значит, смысл жизни человека — создавать.

— Истинно так! — подал голос толстяк Сабри. Старейшина «соколов» ничего не понял, но из трусости готов был согласиться со всем, что ни скажет Сохраб.

— Справедливые слова, — буркнул Рустам, соображая, куда клонит начальник войска.

— Хорошо, слушайте дальше, — снова заговорил Сохраб. — Вот если человек разрушает созданное другим человеком, что он делает? Он идет против смысла человеческой жизни. Значит, он уже не человек, а враг человека. А враг заслуживает… чего? Смерти! Его уничтожают. Но возможно ли это без битвы? Нет, врага уничтожают в бою. А бывает ли битва без жертв? Не бывает. Одни получают раны, другие погибают. Нет слов, это тяжело. Но перед лицом смерти человек помнит: он погиб ради сохранения творений рук своих. Это и называют настоящим подвигом, я думаю. Значит, человек рождается и существует для подвига. Если человек не совершил в жизни ни одного подвига, он напрасно ел мясо, напрасно спал, напрасно дышал воздухом, ибо не сделал того, для чего он был создан. Поняли вы меня массагеты?

Сохраб, забыв о Рустаме, забыв о Сабри, забыв обо всех, кто сидел вокруг него, в упор посмотрел на сына. Ширак лежал у выхода. Глаза его потеплели: он понял, для кого, о чем и зачем говорил отец.

— Некоторые люди, — продолжал Сохраб, — считают себя мужчинами только потому, что они не женщины. Но что такое мужчина? Тот, кто носит бороду, еще не мужчина. Тот, кто ласкает женщину, еще не мужчина. Тот, кто выпивает разом мех вина, еще не мужчина. Мужчина — тот, кто закрыл свое сердце для всего мелкого и вступил на тропу подвига. Ты — мужчина, Ширак, — Сохраб медленно поднялся и положил руку на обнаженную голову пастуха. — Ну, пора.

Лицо вождя выражало страдание и несокрушимую волю. Ширак встал, откинул полог шатра и долго смотрел в ночные просторы. От неба веяло непостижимым холодом вечности. Ярко горели звезды. Что им до земли? Уже много тысяч лет они сверкают в темном пространстве. И еще через тысячи лет, когда на земле исчезнет даже память о Шираке, звезды будут гореть так же торжественно. Ширак стиснул зубы. Звезды — они далеко, а земля, родная земля, — близко. Горек запах полыни, и кобылицы ржут во мраке.

Ширак поднес к лицу нож, и каждая жилка задрожала, закричала в человеке! Отточенное лезвие разрезало кожу, и Ширак ясно слышал, как с легким хрустом поддается мясо, как теплая густая влага заливает щеки, шею и руки. А боли он не слышал! Более страшная боль раздирала ему нутро. Пастух молча исковеркал свое лицо, разрезал губы, острием провел по груди кровавые полосы.

— Выпей вина. — Старейшина твердой рукой подал сыну кубок. Спокойно, без жажды, без радости выпил Ширак вино. — Хорошо, — прошептал Сохраб. — Иди, мое дитя…

Рустам так и подался во след пастуху. Его с тех самых пор, когда Ширак вызвался пойти к персам, не покидала тревожная мысль: «А что… если сообщить повелителю Ирана о замыслах массагетов? Какую большую награду можно будет получить!..» Но как это сделать? Дружинники Сохраба с утра ни на шаг не отставали от Рустама. Удастся ли затея? Старейшина поднял глаза и вздрогнул — все сидящие в шатре вожди испытующе глядели на предводителя рода Чайки. За своей спиной Рустам услышал чье-то прерывистое дыхание. Он повернулся. Апасак мрачного вида, сдвинув брови, как бы нечаянно притронулся к рукоятке огромного кинжала и недобро усмехнулся. И Рустам вспомнил Бахрама… Он медленно опустил голову и замер.

Подвели коня. Пастух неторопливо сел на голую спину скакуна. Сохраб не шелохнулся. Ширак еще раз оглянулся кругом. Отец не шелохнулся. Умолк во мраке топот, и женщины целовали следы копыт, вдавленные в сухую землю. Старейшина не шелохнулся! Звезды мерцали в небе. И было тихо, невозможно тихо в пустыне.

Перебежчик

— Итак, пиши: «Говорит Дарий-царь, сын Гистаспа, Ахеменид…»

Гобрия задумчиво потирал бронзовые выступы широкого лба. Писец, бородач сириец, бережно запечатлевал на дощечке все звуки его речи. Она была предназначена для веков, поэтому горбун, прежде чем произнести вслух, отбирал слова придирчиво, как золотые монеты в хламе тусклых медяков.

Царь восседал рядом, прикрыв глаза, и чутко внимал словам советника.

«Говорит Дарий-царь, сын Гистаспа, Ахеменид, — повторил мудрец, устремив круглые совиные очи в просторы чужой страны. — Впереди войска своего я пошел в страну саков. Обитатели ее носят острые шапки. Я поставил мост близко возле моря…»

Дарий молча шевелил губами вслед за горбуном. Перед глазами царя возникали зрелища недавних битв в стране апасаков. Трудные дни! Немало воинов потеряли персы. Но он, сын Гистаспа, разгромил саков. Кто устоит перед войском Дария?

«Одних убили, других связали, — продолжал горбун торжественно. — Наибольшего из них, по имени Кунхаз, привели ко мне. Страна моей стала».

Повелитель раздвинул веки и покосился на лица предводителей отрядов. Полководцы хранили почтительное молчание. Что думают о нем эти люди? Сын Гистаспа любил, чтобы о нем говорили, как о тени Ахурамазды на земле. Он не убил ни одного тигра или вепря, между тем его изображали в храмах великаном, уничтожающим голыми руками свирепых чудовищ. Не тщеславие говорило в царе, когда он повелевал жрецам превозносить его как наместника бога. Слово мага поражает воображение людей. Они верят, что владыка мира — всесилен. Вера делает народ послушным.

«По воле Ахурамазды эта страна следует моим законам! — произнес горбун нараспев. Царь, слушая мудреца, снова сомкнул веки. — Что я приказываю ей, то исполняет она! Ахурамазда дал мне это царство! Ахурамазда помог мне, чтобы я овладел этой страной! По воле Ахурамазды я этой страной владею!..»

Сын Гистаспа раскачивался на ковре в такт ритмичным выкрикам горбуна.

— Идите с миром, — величественно проговорил сын Гистаспа. Все, за исключением горбуна, заспешили из шатра, на ходу отбивая поклоны. Телохранители опустили полог шатра. Царь преобразился. Его сухое лицо приобрело выражение сварливости. Слуга робко приблизился с золотым сосудом. Дарий осушил два кубка подряд и бросил сердито:

— Позови Датиса!

Слуга быстро отыскал и привел полководца.

— Ну? — Дарий сдвинул брови. Глаза Датиса были устремлены на пышные ковры. — Подойди сюда! — зашипел царь. Датис хмуро поглядел на него и приблизился на два шага. — Ты узнал, где скрываются главные силы саков?

— Э-э… Саки ушли… э-э… неизвестно куда. Разведчики наши не возвращаются.

— Мы не знаем, где саки, но саки знают, где мы! — вмешался в разговор советник. — По ночам дикари убивают стрелами десятки наших воинов. Людей губит лихорадка. Мы потеряем войско без боя! Вот уже месяц, как мы захватили городище Кунхаза, но победа от нас так же далека, как Хорезм от Персеполя!

Датис развел руками. Он заметно остыл к битвам и не рвался в сражение, как в начале похода: унижение, которое Датис испытал в день первой битвы с массагетами, и последовавшие за этим неудачи выбили полководца из седла. Он избегал Дария, неохотно выполнял его указания и примирился в душе с тем, что никогда не станет начальником военного округа.

Царь и советник поглядывали на полководца все мрачнее.

— Страна массагетов велика, — пробормотал Датис. — Мы проплутаем тут два года, не увидев… э-э… в лицо ни одного человека.

— А кто виноват? — взвизгнул Гобрия. — Я дал тебе проводника, ты его потерял. Где мы найдем второго Бахрама? Все его родичи исчезли в пустыне, никто не желает нам служить!

Датис вздохнул. И как он забыл в бою про зубатого пса? Кто-то из массагетов прикончил Бахрама, отвечает же за него он, Датис.

— Слушай меня, сын праха! — Дарий прищурил глаз, словно целился из лука. — Слушай и разумей мои речи своим каменным теменем! Если ты завтра не найдешь мне верного проводника, я сделаю тебя погонщиком ослов! Понял ты меня? Помни, что в первом бою ты погубил отряд моей конницы! Помни, что ты потерял моего раба Бахрама!

Датис сжал кулаки. Им неожиданно овладело преступное желание — сдавить могучей лапой крикливое царское горло. Выйдя из шатра, Датис дрожащими руками вытер потную шею. Он уже трепетал от страха. Не накажет ли его Ахурамазда за черные мысли о повелителе мира?

В это время в лагере поднялся гвалт, зазвенело оружие.

— Что такое? — Сын Гистаспа побледнел. — Откуда шум?

— Пусти к царю, — сказал у входа Коэс. — Важное дело.

— Войди! — приказал Дарий. Телохранители раздвинули копья. — Чего тебе?

— В стан приходила пастух, — сказал эллин, коверкая персидские слова. — Она говорит: «Хочу к царю».

Брови Дария дрогнули от удивления.

— Ко мне? — пробормотал он растерянно. — Зачем?

— Она говорит: «Надо».

— Хм… — Сын Гистаспа пожевал губами. — Какой пастух? Нет ли тут опасности для нас?

— Посмотрим, что за человек, — оживился мудрец, — Ведите!

В шатер пропустили высокого загорелого человека. На голове и на плечах массагета чернели пятна крови. Щеки его были порезаны, губы рассечены. Пастуха подтолкнули, глазами указали на царя. Массагет неумело поклонился.

— Приветствую тебя, владыка мира.

— Ты кто? — Дарий придирчиво оглядел пастуха с головы до ног. Великан пошел бы в Грецию за хорошие деньги. Эллины любят рослых рабов.

— Я из племени саков-тиграхауда, меня зовут Кавад, — ответил пастух.

— Хм… Так что привело тебя ко мне?

— Жажди мести! — злобно бросил сын пустыни.

— О! Кто же враг тебе?

— Массагеты!

— Как? — Сын Гистаспа откинулся назад. Массагет ненавидит массагетов! Это неслыханно! Сам Ахурамазда не поймет, в чем тут дело. Пусть Гобрия разговаривает с пастухом. Советник, получив молчаливое повеление царя, кивнул саку:

— Подойди ко мне, человек.

Пастух приблизился.

— Чем тебя обидели массагеты?

— Сохраб, старейшина массагетов, отобрал себе мою жену.

— А-а! — вскричал Коэс. — Не тот, кто защищала Скунху?

— Кунхаза, — поправил Гобрия наемника.

— Да… Кунхаса. Прости, господин, для нас, эллинов, трудны имена варваров.

— Ладно! Скунха он или Кунхаз — он в наших руках. Но вопрос твой мудр. Тот ли это Сохраб, который защищал Кунхаза? Говори не спеша, отчетливо. Нам, ариям, плохо понятен язык саков.

— Тот. Наш род всегда ненавидел Сохраба. Мы недавно встретили его на тропе, и он отнял у меня жену.

— Красивая женщина? — полюбопытствовал Дарий.

— О! Она была, как богиня! Я хотел убить Сохраба. Он ударил меня ножом. И другие резали меня. Вот…

Массагет показал на свое обезображенное лицо.

— Я жажду мести! — прорычал сак-тиграхауда. — Дух кровопролития вселился в мои руки! Эй, вы, слушайте меня! Я пастух. Я знаю пустыню, как циновку, на которой спал с детства. Если в пустыне прибавится одна песчинка, мои глаза тут же ее увидят. Я знаю, где скрываются главные войска массагетов. Мне ведома самая короткая дорога к стану Сохраба. Если вы хотите, я поведу вас. Вы нагрянете на них из-за тростников. Вы изрубите их секирами. Раны зовут меня на дело мести!

Хриплые, отрывистые выкрики массагета потрясли всех, кто находился в шатре. Что страшнее человека, ненавидящего родное племя?

Горбун встал, заковылял к массагету и схватил его за плечо. Взгляд мудреца проникал через глаза пастуха в самые отдаленные закоулки его души и выворачивал нутро человека наизнанку, как рука разбойника, умело и нагло вытряхивающего мешок торговца.

Долго смотрел мудрец на массагета, и тот не опустил век. Ум и простота, отвага и боязнь, доброта и гнев сменяли друг друга в глазах яксарта, придавая взгляду то одно, то другое выражение. Только подлости не нашел Гобрия в глазах сына пустыни. И горбун почувствовал, что верит перебежчику. Но мудрец еще колебался. Только сейчас царь свирепствовал над Датисом, требуя проводника. И вдруг проводник явился сам. Необыкновенно. Слишком легко дается удача.

Гобрия разжал пальцы и сел на место. Поразмыслив, горбун усмехнулся: «Э, боги… Какой вред принесет нам этот червяк, если он окажется врагом? Телохранители вокруг нас. Если пастух даже бровью шевельнет не так, как нам угодно, он будет на месте изрублен в куски». Гобрия махнул рукой на свои страхи. Но сердце говорило: испытай пришельца как следует, прежде чем произнести «да».

— Подкрепит ли пастух клятвой свое желание нести нам службу? — спросил мудрец. Он слышал, что клятвопреступление считается у массагетов позорным поступком. А эти гордые пастухи больше всего на свете боялись позора.

— Вечным солнцем, священной землей клянусь в преданности вам! — воскликнул тиграхауда. — Если я гляну на вас косо — да высохнут мои очи! Если я ступлю не так, как угодно вам, — да отнимутся мои ноги! Если мои руки коснутся вас — да отпадут они до локтей!

— Хорошо, — сказал горбун. — Я верю тебе. Отверни ковер там, где стоят твои ступни, и покажи на песке дорогу к становищу главного отряда массагетов.

Горбун жадно вгляделся в глаза пастуха, ища в них коварства. Но сак смутился.

— Не знаю, сумею ли, — сказал он растерянно. — Попробую.

Мудрец успокоился. Обманщик держался бы более уверенно. Массагет откинул ковер, пригладил песок руками и задумался. Гобрия нахохлился, как филин. Между пастухом и царским советником шла незримая, но острая схватка.

— Это море Вурукарта. — Массагет очертил острием кинжала круг. Снизу к окружности он подвел извилистую полоску и разбил ее на множество черточек. — Аранха. — Немного подумал и подвел к окружности новую извилистую полоску справа. — Яксарт. — Он разбил Яксарт на три крупных рукава. — Самая верхняя черта — сам Яксарт. Средняя — Река Вепря. Нижняя — Новая Река. Новая Река сливается с последним справа рукавом Аранхи, они вместе впадают в море Вурукарта.

— Где же тут мы, а где войско саков? — с любопытством спросил мудрец. Чертеж пастуха ему понравился.

— Ваше войско тут… — Пастух, подумав, ткнул кинжалом на среднее течение самого правого руказа Аранхи. — А массагеты… — он помедлил, — тут, возле горы, которую называют Белая Дюна. — Пастух показал на место немного выше среднего течения Новой Реки. — Самая короткая дорога от вашего стана до стана — массагетов — прямо на восход солнца.

Пастух провел между двумя точками прямую черту.

— Та-ак… — Мудрец помолчал, потом вдруг быстро проговорил:

— Повтори все, что ты сказал!

«Напутает, нет?» — думал горбун, глядя на пастуха. Тот с некоторым удивлением посмотрел на Гобрию и не спеша повторил рассказ. Мудрец вздохнул с облегчением — слова пастуха совпадали с тем признанием, которое Гобрия вырвал вчера при помощи пытки у пленного апасака. Правда, апасак сказал немного. У какой-то реки, возле какого-то холма состоялся совет племен — вот все, что узнал горбун. Пастух открыл мудрецу место, где находится этот холм. Значит, он говорит чистую правду. Или… или лжет так искусно, что его не обличит сам Ахурамазда!

— Хм… любопытно, любопытно, — пробормотал Гобрия. — Сколько же переходов займет дорога до стана саков?

— Двенадцать дневных переходов, господин.

— А что на этом пути?

— Шесть дней, пока вы не достигнете берега Новой Реки, отрядам придется идти по безводным пескам. Потом дорога пойдет по местам, где много воды, травы и дичи. Там прокормятся три таких войска, как ваше.

«Нет, пастух не лжет, — сказал себе горбун. — Бахрам говорил: «От городища Кунхаза до Новой Реки — шесть переходов».

— Та-ак… Хорошо, друг Акшунвар. У тебя умная голова.

— Мoe имя — Кавад, — оскорбился пастух.

«Кажется, он в самом деле тот, за кого выдает себя, — подумал — мудрец с удовлетворением. — Ну, еще одно испытание… Если сак выдержит его, я последую за ним туда, куда он поведет».

Мудрец, глядя в глаза тиграхауда, жестко усмехнулся.

Они шли по стану. Персы точили ножи, чинили сбрую, играли в кости. Некоторые стонали под шубами — воинов косила болотная лихорадка. На башнях городища, которое еще недавно принадлежало Кунхазу, дремали дозорные. Там и сям звучали заунывные песни, рокотал бубен. Люди работали, ходили и развлекались как бы в полусне, зевая от скуки.

«Зажирели, — отметил Ширак и тотчас забыл об окружающем. Он чувствовал — горбун готовит ему ловушку. Может быть, страшную. — Ничему не удивляйся! — твердил себе Ширак, сцепив зубы. — Стой крепко, как скала, даже если перед тобой поставят… живую Фароат!»

Мысль эта была так дика и нелепа, что пастух едва удержался от крика. Ширак разом ослаб, колени его задрожали. Он лег бы на землю, зарылся головой в песок, чтобы ни о чем не думать. Но горбун — Ширак это чувствовал каждой жилкой — зорко следил за ним, подмечая малейшие изменения в выражении его лица, глаз и губ. Нечеловеческое напряжение заставляло Ширака спокойно переставлять ноги, непринужденно размахивать при ходьбе руками и смотреть только вперед, напустив на лицо равнодушие дикаря. Все чувства и мысли постепенно отошли куда-то в сторону. «Не выдай себя!» — вот что заполняло все существо Ширака.

Он успокоился и даже повеселел. На губах его мелькнула такая же змеиная усмешка, как у горбуна. «Шакал, — злорадно выругался Ширак про себя. — Посмотрим, кто кого поймает». От мудреца не укрылась усмешка пастуха. Гобрия насторожился.

— Ты… чем доволен?

Ширак принял вид человека, очнувшегося от своих дум.

— Я вижу меч в животе Сохраба, — сказал он, скаля зубы. Дорого стоила пастуху выдержка! Пальцы его посинели, на лбу выступили капли ледяного пота.

Они стояли у дырявого шатра, окруженные телохранителями и военачальниками. В тени палатки дремал, опустив голову, человек в цепях и отрепьях.

— Это сак, — сказал горбун лукаво. — Он знаком тебе?

Человек поднял голову. Жилы Ширака натянулись, как тетива лука, язык прилип к гортани. Прямо в глаза ему глядел… Кунхаз…

«Жив! Неужели выдаст? Сейчас закричит, назовет мое имя», — разом пролетело в голове Ширака.

— Он не нашего племени, — сказал Ширак спокойно. — Я никогда не видел его.

— Может, он тебя знает? — улыбнулся горбун. — Эй, ты, подойди сюда.

Кунхаз не шевельнулся.

— Подведите, — сердито бросил горбун телохранителям. Те подхватили Кунхаза под мышки, приволокли и поставили перед Шираком. Кто бы поверил, что старик с черными провалами щек, оскаленным ртом и гноем на глазах — старейшина апасаков? Но Ширак не ошибался. Безобразные черты пленника еще хранили жалкие намеки на былую пригожесть. Они воскрешали образ Фароат.

— Тебе знаком сей человек? — Горбун брезгливо ткнул Кунхаза палкой в плечо и кивнул на Ширака. Кунхаз всмотрелся в глаза Ширака… и встрепенулся! Оба глядели друг на друга одно мгновение. Однако оно показалось им долгим, как век. И многое они сказали без единого слова.

Кунхаз: «О Ширак! Ты жив!.. Ты пришел ко мне, мое дитя. Тебя тоже схватили. Вот какай вышла встреча. Давай же обнимемся, мой сын».

Ширак: «Стой! Не узнавай меня, отец, не узнавай меня. Иначе я пропал!»

Кунхаз: «А-а… Тебя послал Сохраб? Понимаю, Ширак, понимаю! Я не выдам тебя, мое дитя, не выдам. Но где Фароат?»

Ширак: «Не говори о Фароат. Она там, куда иду я».

Кунхаз: «О боги! Я готов кричать! Но я смолчу… Я смолчу, пускай сгорит мое сердце. Ладно, Ширак. Иди, делай дело, которое доверили тебе массагеты. Отомсти за Фароат, отомсти за меня. Прощай, Ширак».

Ширак: «Прощай, отец. Я отомщу за тебя…»

— Не знаю этого щенка, — пробормотал Кунхаз. Он устало опустился на песок. Шираку не хватало дыхания, но на лице не промелькнуло даже тени. Горбун оскалил зубы от удовольствия.

— Саки — твои враги. Обнажи кинжал, отруби голову старейшине лягушек.

Это было выше сил! «А! Песня жизни спета до конца. Начинается пляска смерти. Пока схватят — четверых, пятерых…» — лихорадочно соображал Ширак, чувствуя животом теплую рукоять кинжала. Миг! Один миг остался до последнего шага. Великим напряжением воли Ширак успокоил себя. «Ширак оказался дураком, он провалил наши замыслы», — сказал бы завтра массагетам старик Сохраб. Вот что удержало пастуха от непоправимого поступка. Он криво улыбнулся.

— Прости, господин. — В голосе пастуха царедворец уловил обиду. — Массагеты не оскверняют мечей кровью дряхлых стариков!

«О Ариман! — Горбун закусил губу. — Он сразил меня своим благородством».

— Хорошо. Иди отдохни в палатке. Дайте ему вина, мяса дайте. Будет нужно — я призову тебя, Кавад…

Персы ушли. Ширак схватился за лоб и бросился на циновку. Хорезмиец боялся, что голова не выдержит боли и разлетится вдребезги! Он грыз циновку, еле сдерживая себя от вопля. Взрыв бешенства был завершением того небывалого напряжения, которое испытал Ширак при встрече с Кунхазом. Мозг-пастуха впервые получил тяжелую нагрузку, и это не прошло даром.

Собрав жалкие остатки воли, Ширак взял в руки кувшин с вином и, захлебываясь, осушил его до дна. Он ощутил в груди приятное жжение. Успокоение пришло само собой.

Всю ночь сидел пастух в палатке, слушая мерные шаги стражи. Приступ полудетского отчаяния был последним шагом на пути Ширака к зрелости. Пришло радостное ощущение полноты и силы. Сердце билось ровно и спокойно. Голова была ясна, мозг рождал мужественные мысли.

«Скоро не будет меня, — размышлял сын Сохраба. — Жалко себя?»

Ширак вздохнул. Зрелым сознанием он понимал, какое необъяснимое наслаждение — чувствовать босыми ногами теплую землю, шершавыми пальцами притрагиваться к вещам, видеть необъятное небо, слышать писк крохотного комара. Это — мир человека, уйти из него — жалко до слез.

«Но страшно ли? — Ширак прислушался к себе. — Нет, не страшно. Скоро — конец, а страха нет во мне. Даже весело. Почему так?»

Ширак обхватил колени руками, закрыл глаза, опустил голову и стал потихоньку раскачиваться направо и налево. Мысли потекли более плавно и размеренно. Перед внутренним взором кочевника возникли пески, заросли тростника, стоянки пастухов, поселения земледельцев, тысячи мужчин, женщин и ребятишек. Затем он увидел себя, скорченного, в чужой палатке, далеко от Сохраба и от соплеменников. Пастух содрогнулся. Если бы не было крепких уз между ним и теми тысячами людей, которых он увидел мысленно, Ширак взвыл бы от ужаса перед лицом грядущего конца!

Так вот оно в чем дело! Конец не страшит человека, если он умирает за других. Человек знает: тысячи мужчин, женщин и ребятишек сейчас также думают о нем, не смыкая глаз. Тысячи думают об одном, один думает о тысячах. Тысячи заботятся об одном, один заботится о тысячах. Один за всех, все за одного. Вот почему страха не знает никто: ни тысячи, ни один человек!..

Ширак вспомнил слова отца: «Человек рождается для подвига». Заново осмыслив эти слова, пастух добавил от себя то, что постиг сегодня своим разумом: «во имя людей».

Ширак рассмеялся, как дитя, которому неожиданно преподнесли подарок, упал на циновку и безмятежно проспал остаток ночи.

Рано утром Дарий созвал приближенных на совет. Горбун уже не сомневался в преданности пастуха, но царь еще колебался. Кто знает, чем закончится поход? Ахеменид не решался на него без доброго согласия опытных полководцев.

Предводители отрядов заполнили шатер и заняли места согласно чину и положению. Их глаза говорили, что царедворцев несказанно обрадовало появление перебежчика. Топтание на месте и внезапные нападения свирепых кочевников тяготили всех. Приход пастуха мог внести в события крупные перемены.

— Дайте слово, — прогудел Датис.

— Говори.

— Ахурамазда обратил на нас… э-э… свой благосклонный взор! — Полководец с трудом произнес слишком длинную для него фразу. — Он внушил этому дикарю… э-э… хм… Словом, пастух поведет нас на стан врага. Наши мечи добудут то… э-э… к чему лежит твое сердце.

Ахеменид не понимал, говорит ли Датис так, как чувствует, или просто хитрит. Быть может, он ухватился за перебежчика ради избавления от гнева царя? Но Дарию самому надоело бездействие. Еще месяц, и саки по два-три человека уничтожат половину персидского войска. Сын Гистаспа раздумывал недолго.

— Да будет так, — сказал он важно. — Эй, приведите пастуха!

Ширак выглядел спокойным, даже веселым.

«От вина», — подумал царь. Он окинул могучие плечи пастуха оценивающим взглядом и спросил;

— Тебя хорошо накормили?

— Да, господин. У тебя вкусное вино.

— Хм… Ты, я вижу, охотник до него?

— Нравится, — простодушно ответил пастух.

— Так слушай, как тебя?.. (— Кавад! — подсказал Гобрия). Слушай, Кавад. Сегодня мы выступаем. Если поход закончится благополучно, я богато награжу тебя и сделаю важным человеком в стране массагетов.

Лицо пастуха просияло.

— Головы не пожалею для тебя, господин!

Полководцы недобро глядели на ладного дикаря, предвидя в нем будущего царского любимца.

— Итак, в поход! — обратился Дарий к военачальникам. — Удар могуч втройне, когда он обрушивается внезапно. Поэтому идти надо быстро. Воины хорошо отдохнули, мы преодолеем пески за четыре солнца. Добычу и пленников оставим в городище Кунхаза под охраной особого отряда. Чтоб людям и лошадям не было тяжело, возьмем воды и мяса только на четыре дня. Так я говорю?

Запели трубы. Войска выступили в поход. Воины ликовали — наконец-то! Будет битва, будет богатая добыча! Тысячи глаз глядели вперед, туда, в неизвестное, где резвятся на лугах жеребята, где тохарские девушки поют над рекой свои тягучие песни.

Медленно шли завоеватели по равнине. Толпы, несметные толпы вооруженных мужчин! Если б в их руках были не мечи, а мотыги, они за час разнесли бы гору или вырыли ложе для озера. Но эти люди, которых природа создала для труда, люди, место которых — под кровом родного дома, не думали сейчас ни о заброшенных пашнях, ни о покинутых жилищах. Их одурманило слово хитрого жреца. Их отравила жажда наживы. Их устрашила кара за неповиновение. И вот они шли по воле одного человека, шли скопище за скопищем по чужой стране, шли, сами не зная куда, не зная, что их ждет завтра или послезавтра.

Проводник шагал впереди войска по древней тропе пастухов. Она огибала холмы, петляла на дне извилистых оврагов и зияла, как шрам, на глади такыра. На пути белели кости животных. Ветви чахлой полыни источали запах яда. Тропа Гнева — так называли массагеты дорогу, по которой Ширак повел полчища Дария. Она пересекала места настолько бесплодные, что народ верил: то гнев самого Митры, великого бога Солнца, истребил вокруг все существа, летающие и ползающие.

Пустыня, пустыня! Бурая, пятнистая земля кажется выстланной облезлыми шкурами верблюдов. Малейшее дуновение ветра — и сухие кусты ферулы скачут по дюнам, точно антилопы. Такова эта страна — страна, где живое становится мертвым, а мертвое движется, бродит, ищет чего-то, как живое. Пустыня, пустыня! Лучи, падающие сверху широким потоком, подобны струям расплавленного железа. Они ослепляют человека. От них глухо стучит в ушах, точно где-то ударяют в бубен. От них на губах выступает пена. От них слабые сходят с ума. Пустыня, пустыня! Под круглыми ступнями дромадеров скрипит, скрипит и скрипит песок. Хрипят кони, трубят слоны. Люди кричат и проклинают пустыню.

Наступил вечер. Воины разбили палатки и заснули, не разжигая костров. Рыбаки, проводящие время от зари до зари на море, даже во сне видят воду, воду, нескончаемые пространства воды! Так и персы видели сегодня во сне песок, волны песка, реки песка, океаны сыпучего песка, заполнившего мир. Песок! Песок! Песок! Он угрожающе наплывал из мрака на спящих, и в лагере то здесь, то там раздавались стоны воинов, утомленных переходом.

Между тем сын Гистаспа и его советники пировали в царском шатре. Ширак получил из рук самого Дария кусок мяса и кубок вина. А горбун, «чтобы пастух не скучал в одиночестве», приставил к его палатке четырех рослых мидян. Они, очевидно, из любви к Шираку, до рассвета не смыкали глаз.

На заре по лагерю распространился слух: около двадцати ассирийцев погибло от яда черных пауков. Пустыня! Миновали всего одни сутки, как войско выступило в поход, но она уже показывает свои острые зубы! Люди впали в уныние. Поев холодного мяса, воины, отряд за отрядом, снова пошли по тропе на восток.

Массагет, как и вчера, шагал впереди. Ступни проводника, обутые в мягкие сапоги, глубоко утопали в песке. Но пастух двигался легко и быстро. Зато воители, от плеч до бедер увешанные тугими луками, колчанами, полными стрел, тяжелыми топорами, длинными пиками и плетеными щитами, едва тащили ноги. Солнце раскалило медные панцири. Даже легкое прикосновение к ним оставляло на ладонях волдыри. Наемники задыхались в своих сплошных бронзовых кирасах и глухих коринфских шлемах, но не снимали доспехов: обоз оставался в главном лагере, и каждому приходилось нести снаряжение на себе. Люди пили не переставая. Запас воды иссякал на глазах.

Стемнело. Персы снова разбили палатки. На этот раз повсюду запылали огни — страх перед черными пауками никому не давал покоя. Несмотря на костры, всех трясло от холода. Пустыня! Днем тут невыносимо жарко, ночами нестерпимо холодно. Люди стучали зубами и вспоминали о полуденном зное, как о благе.

Назавтра, когда солнце поднялось на высоту копья, пастух уловил в необыкновенно сухом воздухе запах пыли. Далеко на юге, над краем земли, вырастала туча. То была не тяжелая и темная дождевая туча — по пустыне шла быстро рассеивающаяся вокруг удушливая мгла красноватого цвета. Гребни дюн пришли в движение. Под ногами воинов зашуршали струи песка. На войско обрушился ураган. Люди, верблюды, кони, слоны и мулы потонули в облаках поднявшегося кверху горячего песка. Рев урагана смешивался с воплями животных.

Буря прошла, но еще долго персы видели на коричневом небе желтое пятно вместо солнца. Ураган убил четыреста эллинов, не знавших, что такое пустыня. Однако не в этом было самое страшное. Жаркое дыхание урагана высушило и сморщило мехи для хранения воды. Они гремели, как пустые тыквы. Песок так раскалился, что если бы ящерицу остановили на бегу, она погибла бы в одно мгновение. Обессиленные люди лежали на дюнах, как трупы.

— Редко случается такая буря, — прохрипел Ширак, отряхивая шаровары. На зубах его скрипел песок.

Узнав о том, что запас воды исчерпан, Дарий разорвал на себе хитон.

— Воды уже нет, а твоих рек не видно!

«Начинается», — сказал себе Ширак. Но страха не было. Пастух по-детски радовался — дела шли как надо.

— Господин! — Ширак вздохнул. — Мы идем три дня. До рек еще одно солнце пути. Разве я виноват, что вода высохла? Кто знал, что нас застигнет ураган?

«Пошел в Красные Пески на одно солнце — запасай воды на четыре дня», — добавил пастух про себя.

Царь призвал полководцев. Возвращение — вот о чем говорили на совете. Однако городище Кунхаза, где персы оставили обоз, отстояло в трех переходах отсюда, тогда как до рек и лугов, по словам перебежчика, придется идти всего «одно солнце». Предводители отрядов решили: направимся вперед, на восток.

Но после бури люди так ослабли, что царь, скрепя сердце, повелел сделать привал до утра. Греки у которых пустыня отняла четыреста соплеменников, долго сидели на земле и причитали. Никто уже не пировал. С Ширака не спускали глаз. В темноте персы не видели выражения лица пастуха, и Ширак без опаски улыбался. Дарию отрезаны все пути назад.

Наутро войско встало с трудом. Люди уныло собирали снаряжение и нехотя занимали в рядах свои места. Дарий посоветовался с горбуном и приказал бить в бубны и дуть в дудки, чтобы развеселить людей. Грохот барабанов и верещание зурн выводили воинов из себя. Они осыпали музыкантов проклятиями.

— Потерпите! — подбадривали воинов предводители. — Вечером у вас будет столько воды, сколько захотите.

И воины терпели и шли, так как ничего другого им не оставалось делать. Иногда перед ними возникали вихри. Тысячи всадников, пращников, щитоносцев, копейщиков и пеших лучников разом замирали на месте и ждали, когда крутящиеся столбы желтой пыли пройдут мимо или рассеются.

— То злые духи бродят по пустыне, — говорили азиаты. — Плохо тому, кого заденет вихрь. Рано или поздно его постигнет несчастье.

Как бы в подтверждение этих слов после полудня на самом деле случилась беда. Два боевых слона, которых персы неблагоразумно взяли в поход через пески, взбесились от жажды. Их резкие крики раздирали воинам слух. Огромные животные, словно сговорившись, одновременно бросились на людей. Они взмахивали мощными хоботами и срывали лучников с колесниц, как некогда срывали плоды с кустарников там, на далекой родине. Увязая по колено в песке, топтали пращников, как топтали молодых крокодилов в теплых реках на юге. Распарывали бивнями животы арабских скакунов, как делали это с дикими буйволами в тропических зарослях по берегам Брахмапутры. От пятидесяти человек осталась груда растерзанных, раздавленных, окровавленных тел.

Персы сняли с боевых колесниц дышла с огромными кривыми кинжалами на концах, напали со всех сторон на взбесившихся животных и убили сначала одного, потом другого. Гандхары, которым слоны напоминали об отчизне, плакали над их трупами, как дети.

— Воды! Воды! — это слово не сходило с уст тысяч воинов. Но летом нет воды в пустыне. Надрывайся от крика, хватай за горло себя и других — нет воды. Беря кинжал, кромсай все вокруг — нет воды. Падай на песок, барахтайся в нем, обжигая руки, лови оскаленным ртом его сухие струи — нет воды! Это пустыня! Это пустыня…

— Быстрее, быстрее! — ворчал Ширак. — Впереди вода!

Пастух знал, по следам персов, от одного тайною колодца к другому, движутся отряды массагетов. Он твердо помнил наказ отца — вести врагов так, чтобы они на каждом шагу теряли силы, и заманить их-как можно дальше в пустыню. Сын Гистаспа ошибался, полагая, что идет с войском к Новой Реке. Новая Река находилась на северо-востоке от городища Кунхаза, а Ширак увлекал персов прямо на восход солнца, в безлюдные просторы Красных Песков.

Представ на днях пред очами Дария и выдав себя за человека, оскорбленного массагетами, Ширак верно указал царю и советнику место, где находилась Белая Дюна. Он также без обмана назвал сроки переходов от городища Кунхаза до Белой Дюны. Иначе его сразу бы разоблачили, потому что персы, как догадывался пастух, уже имели некоторые сведения о том, где скрывается Сохраб. Обман таился в чертеже. На нем пастух, помня советы отца, умышленно исказил облик страны и умело сместил Новую Реку на восток. Даже мудрец Гобрия не поймал пастуха на этой хитрости.

Персы не дошли к вечеру до реки — впереди, как и утром, лежала пустыня.

— Где же вода? — Удар бича окровавил голую спину Ширака. — Где луга?!

Ширак скривился от боли.

— Господин! — воскликнул он с отчаянием в голосе. — Почему ты обидел бедного пастуха? Разве он не стремится к реке, как и все вы? Ты несправедлив ко мне, господин. Вспомни — перед походом я говорил: «До Новой Реки шесть переходов». Ты сказал: «Воины хорошо отдохнули, дойдем за четыре дня». Но посмотри, как шагают ваши люди! Если они будут брести, словно хромые верблюды, нам не дойти до реки и за десять переходов!

Ахеменид бешено скосил глаза на Гобрию. Горбун задумчиво проговорил:

— Он прав… пока. Мы ползем, словно черепахи надо идти до тех пор, пока на небе не покажутся звезды.

Помолчав, он жестко добавил:

— Не давай пастуху ни воды, ни мяса. Проголодается — быстрее до места доведет.

Телохранители Дария везли несколько серебряных кувшинов с водой для царя и главного советника. По чаше в сутки получал и проводник. Мудрец лишил его этой милости.

Выслушав горбуна, царь пробормотал проклятие и приказал предводителям отрядов идти вперед, пока небо не прожгут вечерние звезды. Войска покрыли еще три парсанга и полегли от усталости. Несмотря на страшное утомление, воины долго не спали, размышляя о завтрашнем дне. Эти люди прошли немало суровых дорог и видели немало бед. Никто не верил, что тут, в песках, наступит их конец. Жить на свете срок или пятьдесят лет и умереть только потому, что в бурдюках случайно нет воды — воды, которой так много на земле, воды, которой воины всего четыре дня назад обмывали свои грязные руки и потные лица? Нелепо!

На рассвете все были на ногах. Каждый знал, что сегодня-то он дойдет, наконец, до благословенных рек и лугов!

Но и пятый день похода не принес утешения. В час, когда злобное массагетское солнце повисло на середине безоблачного неба, над краем земли вдруг возникло марево. Стена плотного, насыщенного летучим прахом раскаленно-белого воздуха отразила на себе, как зеркало, достоверно существующие, но далекие отсюда зеленые кущи и луга. Десятки тысяч воинов бросили оружие и снаряжение и беспорядочными толпами побежали на север, протянув руки к зыбким небесным садам и рекам. Видение исчезло. Люди рыдали от горя.

— Нас обманывают злые духи, — говорили изумленные эллины и фракийцы. Даже персы, дети знойных бесплодных гор, и арабы, рожденные в песках, пали духом. После этого уже никто не верил в голубые озера, возникающие вдали, — то были котловины, заполненные горячим воздухом. Войско едва ползло. Людям казалось, что они идут уже месяц, идут год, десятилетия — вечно идут по пескам! Никогда ничего не было — ни городов, ни рек, ни цветов! Была, есть и будет пустыня! Пустыня! Пустыня…

Огромные мертвые пространства желтых песков и угнетающе чистого неба, шорох скудных трав под ногами, клубы пыли, с утра до ночи упрямо лезущей в глаза, нос, рот и уши, резкая смена зноя и холода и неугасимое пламя жажды, сжигающее нутро, — все это необыкновенно раздражало воинов. Люди не выносили звука человеческой речи. В ответ на самое безобидное слово угрожающе сверкали зубы и ножи. Непослушных мулов остервенело били ногами или обухами боевых топоров. Тугие узлы никто не развязывал — их злобно разрубали мечами. На коротких стоянках завязывались стычки. Персы избивали мидян, мидяне убивали эллинов, эллины пускали в ход кинжалы против ассирийцев. Воины гонялись один за другим по лагерю, воздух сотрясался от брани, и телохранители царя применяли бичи, а иногда — и секиры, чтобы навести порядок.

На пути Ширак изредка замечал черепах, и сердце пастуха сжималось от горя. Он верил, что душа Фароат, происходившей из рода Черепахи, перешла после смерти в одно из этих странных существ. «Не она ли глядит на меня вон там, на дюне?» — думал Ширак, с трудом удерживая рыдание.

На закате шестого дня похода в пустыне произошло необыкновенное событие. Когда передовые отряды вступили в узкую, угрюмую лощину, кто-то завыл на барханах нечеловеческим голосом. Песок под ногами воинов пронзительно заверещал, где-то запела флейта, глухо загремел гром. Персы остолбенели. Шум сразу прекратился. Но едва проводник сделал шаг, пески снова тоскливо и жутко запели.

— Обиталище дайвов! — Эти слова в одно мгновение облетели все отряды. Воины оцепенели от ужаса.

Коэс, удивленно тараща глаза, набрал песок в горсти. Песок, стекая между его пальцами, свистел и визжал.

— О Афина-Паллада! — испуганно воскликнул грек, торопливо отряхивая ладони.

К Дарию, бледному, точно мрамор, подбежал старик араб в сером шерстяном плаще. При каждом шаге лучника песок под его ногами то злобно лаял, как овчарка, то хрюкал, подобно дикой свинье, то ухал, словно филин.

— Это голос властелина пустыни! — прошептал араб, вздрагивая от страха. — Я слышал его там, на родине, в песках Руб-эль-Хали. Принеси в жертву трех белых верблюдов и быстро уходи отсюда. Иначе нам будет плохо!

Персы привели верблюдов-альбиносов, считавшихся священными, окропили кровью животных поющие пески и поспешно покинули таинственное место.

«Духи Красных Песков помогают мне! — ликовал Ширак, хотя и сам испугался поющих песков. — Это они наслали на врага ядовитых черных пауков. Это они подняли бурю. Это они обманули персов садами, сотканными из воздуха. Значит, боги не сердятся на меня за то, что я совершил клятвопреступление. Боги знают, для чего я произносил перед персами имена Земли и Солнца».

— Шестое солнце на исходе! — Дарий рванул к себе веревку, на которой вот уже два дня вели Ширака. — Где Новая Река?..

Окрик Дария вывел пастуха из себя. Он остановился и заскрежетал зубами.

— О Митра! Зачем я повел в пески этих жалких овец! Они ползут, как улитки, и еще обвиняют меня в том, что мы не достигли воды! — Ширак стиснул кулаки. — Если вы, дети собак, оскорбите меня еще раз, я перережу вам глотки! Вы не можете идти быстрее? Так подыхайте же в пустыне! С меня хватит. Я устал. Если хотите, убейте меня.

Ширак сорвал с плеча веревку, швырнул ее в повелителя мира и тяжело опустился на песок. Его, как и всех, томили голод и жажда. Он хотел сейчас одного — покоя, глубокого полного покоя.

— А-а! — зарычал Ахеменид. — Ты вот какой! Бейте его! Бей…

Сын Гистаспа едва не подавился собственным бешенством. Телохранители царя выхватили мечи и бросились к пастуху, но в это мгновение над ними засвистел бич.

— Назад! — завопил Гобрия и снова замахнулся бичом. Телохранители отступили. — Владыка мира погорячился, — зашипел горбун. — Он отменяет свое повеление. Понятно? Если проводник умрет, кто выведет нас из пустыни, дети праха? Берегите пастуха, как мешок золота! А ты, массагет, — обратился мудрец к Шираку, — держи себя скромно, как подобает слуге царя. Ты устал? Эй! Налейте ему три чаши воды! Пей, пастух, и помни: если завтра мы не дойдем до реки, я своими руками вырву твои глаза!

Когда царь успокоился, горбун прошептал ему на ухо:

— Надо идти в темноте, до утра. Войско погибнет, если мы не доберемся к реке на рассвете. Объяви привал. Датис!

По приказанию горбуна телохранители царя надели на руки перебежчика тяжелые бронзовые цепи. После короткого отдыха резко запели трубы. Но отряды не подавали признаков жизни. Предводители стали поднимать воинов ударами палок. Люди вставали, проклиная всех духов, добрых и злых, и тут же со стоном падали на песок. В середине войска внезапно, словно пожар в сухой степи, вспыхнул бунт. Гандхары и асваки, не забывшие о гибели слонов, схватились за секиры. К индийцам присоединились египтяне и три сотни арабов. За годы службы вдали от родины люди накопили в сердцах неистовую злобу. Сейчас она вырвалась наружу. Размахивая топорами, две тысячи воинов ринулись к палатке царя.

— Бейте Дария! Зачем он завел нас в пески?

— Пусть он сам ищет золото в чужой стране!

— Уйдем к сакам!

Ахеменид растерялся. Сейчас бунт перекинется во все отряды! Самым страшным было то, что воины персы спокойно взирали на происходящее, а кое-кто даже примкнул к мятежникам! Дарий умоляюще протянул руки к советнику. Мудрец, не теряя времени, бросил на мятежников отряд «бессмертных». Усталых людей окружили и расстреляли из луков. Устрашенные этим зрелищем, воины двинулись, наконец, вперед. Полки шли вразброд, подобно отарам голодных животных, и причитания воинов напоминали блеяние овец. Орда текла по дюнам, взметая тучи пыли, и над лесом бесполезных сейчас длинных пик летали стаи неведомо откуда взявшихся ворон.

Всю ночь брели персы, и звезды с удивлением смотрели с холодного неба на темные скопища, ползущие по земле неизвестно куда. Тысячи воинов, лошадей, верблюдов, мулов и колесниц отстали в пути, но сын Гистаспа, ради спасения главных сил, не задерживался ни на одно мгновение. Он устал до отупения и не думал уже о массагетах. Единственным его желанием было спасение войска. Мудрец ехал рядом с царем и настороженно следил за Шираком. Пастух понуро шагал между всадниками из личной охраны Дария.

«Неужели обманул? — терзался Гобрия. — Невозможно! Чтобы пастух, который не видел ничего, кроме песков, обманул Гобрию, главного советника величайшего а мире царя? Кто в это поверит! — Но подозрение не покидало Гобрию. — Ахурамазда!» — сокрушенно вздыхал мудрец.

Рассвело. Воды не было. Взошло солнце. И… что это? Перед войском сверкало в низине огромное чистое озеро!

— Вода! — Горбун спрыгнул с коня, сорвал с груди золотые цепи, подбежал к Шираку и набросил на шею пастуха. — Благослови тебя Ахурамазда, мой сын! Благослови тебя Ахурамазда!

Пастух закрыл руками лицо. Плечи его вздрагивали. Он, очевидно, плакал. А может быть, и смеялся.

— Вода!!!

Десятки тысяч воинов грянули к озеру с песчаных бугров. Одни растягивались у берега и жадно, как звери, припадали к воде. Другие вбегали в озеро по пояс. Иные, рыдая, черпали влагу шлемами.

— Спасены, — шептал Гобрия, облизывая сухие губы. — Спасены!

Но в это время пустыня дрогнула от яростного вопля: вода озера оказалась настолько соленой, что один глоток ее разъедал губы, как яд.

Горбун схватился за сердце и упал на песок.

Расплата

Пустыня, пустыня! Страна бродячих призраков, страна разочарования. Далекое тут кажется близким, близкое — далеким, и нет ничего достоверного, кроме страшного солнца и страшного песка.

Дарий вздохнул и открыл глаза. Он лежал вниз лицом на ковре, обхватив руками холодное тело серебряного сосуда. Узкое горло кувшина плотно закрывала деревянная втулка. Внутри слабо плеснуло. Царь поднял голову. Он находился в шатре: кто разбил шатер, кто внес его туда, сколько часов или дней он тут пролежал, Ахеменид не прмнил.

Над ухом царя раздался стон.

— Воды? — Гобрия с трудом оторвал царя от сосуда и оттолкнул его в сторону. — Собака! Ты забыл обо мне!

Советник с усилием вытащил втулку, налил в чашу воды и выпил. Налил и выпил еще. От слабости у него кружилась голова, дрожали руки, но мудрец не пролил ни одной капли влаги. Вот как дорога вода в пустыне. Серебро сохранило воду в чистоте и свежести, но хватило ее всего на две чаши. Все же глаза горбуна прояснились. Он выдернул из ножен кинжал.

— Измена? — Дарий оскалил зубы и потянулся за мечом. Но Гобрия, не обращая внимания на повелителя, побрел, шатаясь, к выходу. Теперь Ахеменид испугался, что останется один.

— Куда? — спросил он хрипло.

— Обманул… массагет, — ответил мудрец.

— Массагет! — Дарий вскочил на ноги так резко, что кровь разом отлила у него от головы. Он упал и едва не потерял сознание. Но злоба придала ему силы. Дарий поднялся, обогнал Гобрию и выбежал наружу.

Невероятное зрелище предстало взору властелина южных стран. На дюнах и в лощинах, кругом, куда хватал глаз, лежали трупы. Ряды распластанных на берегу озера воинов напоминали об утопленниках, выброшенных волнами на песок. Дышла колесниц, скатившихся в соленую воду, походили на мачты кораблей, потерпевших крушение. Над растерзанными тушами коней взмахивали черными крылами стервятники. Над пустыней висела незримым, но плотным пологом жуткая тишина. Так бывает на поле брани после долгого кровопролитного побоища.

Мороз пробежал по спине повелителя мира. Он едва не завыл, как собака, брошенная хозяином в пустыне. Ему показалось, что он остался один — один в глубине диких, бесплодных пространств, откуда нет возврата!

— Неужели все погибли? — спросил он шепотом у подбежавшего мудреца, и в голосе его прозвучал ужас.

Горбун молча показал рукой на холмы. Только тогда царь заметил между грудами мертвецов слабое движение. Люди вяло, без единого слова, вырывали друг у друга пустые бурдюки. Многие размеренно колотили себя в тощие груди и рычали, роняя с губ желтую пену. Быть может, они видели в бреду широкие просторы Нила, Тигра, Евфрата, Окса, через которые переходило непобедимое персидское войско? Быть может, они слышали плеск и шипение холодной, кипучей воды? Вода, вода! Когда ты рядом и тебя много, тебя никто не ценит и не бережет. Тебя разливают не жалея, тебя загрязняют нечистотами, и лишь тогда, когда тебя нет и ты далеко, люди начинают понимать, что ты слаще меда, дороже золота и краше алмазов.

Сын Гистаспа выхватил меч и трижды прокричал, как бы подавая клич тревоги:

— Массагет! Массагет! Массагет!

И те, кто был еще жив, поднялись, как один, словно голос повелителя возвратил им утраченные силы. Их было еще много, этих воинов, и все они горели жаждой мести. С криками «Массагет! Массагет!» они бежали на зов своего господина, обнажая на ходу мечи и потрясая секирами.

Ширак стоял на бархане и глядел на восток. Телохранители Дария следили за хорезмийцем горящими от ненависти глазами. Впереди, до самого края земли, как мрачное пожарище, чернела гаммада — ровное каменистое пространство, лишенное даже той скудной растительности, которая встречается на дюнах. Страшно человеку в песках, но гаммада трижды страшнее барханов. Она одним своим видом убивает человека.

— Конец!

Ширак вздохнул, сел на песок и обхватил колени.

Ахеменид, утопая до колен в сыпучем песке, подбежал к пастуху и остановился перед ним, стиснув челюсти. Воздух со свистом пролетал между его зубами. В груди царя клокотало бешенство. Он передергивался от головы до пят и с трудом удерживался от того, чтобы вот так, не говоря ни слова, ударить пастуха наотмашь мечом по виску.

— А-а, сын праха! Так где же Новая Река?

— Новая Река? — Ширак показал на север. — Далеко, там…

Иранцы дрогнули и застыли, будто Ариман одним мановением десницы обратил их в камни. Ширак покосился на Дария и от души расхохотался.

— В него вселился дух пустыни! — воскликнул Дарий. — Он лишился разума!

— Вы сами все тут одержимы недобрым духом, — проворчал Ширак. Молодые глаза пастуха глядели мирно и спокойно. — Разве люди со здравым умом скитаются по чужим странам и гоняются за богатствами с мечом в руке? Они их у себя дома трудом своим добывают.

— Куда, ты завел нас, пастух?

— Не видите?

Ширак злорадно усмехнулся и повел рукой вокруг себя.

— Для чего ты это сделал, сын дикаря?

Ширак молча пожал плечами. Разве и так не ясно, для чего? И персы поняли. Дыхание смерти лишило их дара речи. Наконец Гобрия сказал:

— Хорошо, ты спас массагетов. Но много ли тебе радости от этого, если ты сам сегодня умрешь? Что тебе массагеты, когда ты сам на грани жизни и смерти? Не лучше ли спасти себя? Разве тебе не дорога своя голова?

В голосе мудреца слышалось глубокое удивление. Ширак посмотрел на Гобрию и ничего не ответил.

Он сидел неподвижно, точно идол, и персы глядели на него с изумлением, как на невиданное чудовище. Он был для них загадочен, как сфинкс. Никто не сказал бы, какие чувства он испытывает. Никто не знал, о чем он думает. Никто не понимал, какие побуждения заставили этого двадцатилетнего пастуха принести себя в жертву ради других.

Вперед выступил Отанес. Лицо его побелело от волнения, губы дрожали.

— Тебе не жалко их? — Отанес показал на густые толпы истерзанных, обезумевших от жажды воинов. — Это люди. Люди! Понятно тебе это слово, дикарь? Люди! У них дома отцы и матери. У них дома жены. У них дома дети. Десятки тысяч отцов, матерей, жен и детей! Десятки тысяч людей! Только богам подобает вершить судьбы такого огромного скопища человеческих душ. Но ты — не бог, ты — человек! Как же ты один — один! — можешь взять на свою совесть столько жизней? Пристойно ли это тебе, жалкому человеку? Неужели ты не чувствуешь, пастух, как это чудовищно?

Глаза Ширака потемнели.

— А! Вы заговорили о жалости? Почему же вы не помнили о ней там, на своей родине, когда собирались в поход на массагетов? Почему вы не помнили о ней, когда захватили городище Кунхаза и резали апасаков десятками и сотнями? Почему вы не помнили о ней, когда отсекали пленникам руки? Нет, вы не заслуживаете жалости! Отцы? Матери? Жены? Дети? Но где Кунхаз? Он был отцом. Где Фароат? Она была моей женой. Где тысячи других массагетов — отцов, матерей, жен и детей? Вы их убили, и они уже никогда не увидят солнца. Вы их убили, и они уже никогда не сядут у костра за пиршественным котлом. Вы их убили, и они уже никогда не услышат веселую песню. Их души скитаются в стране мрака и требуют возмездия! Их жизни — на вашей совести! Так почему же мне не взять на свою совесть ваши жизни? Разве я поступаю несправедливо? Кто виноват в том, что погибли тысячи персов? Я? Но разве я приказал вам идти походом на массагетов? Почему вы не сидели в своих домах? Почему вы оставили свою страну и пришли к нам? Э! Хватит разговоров! Вы сами накликали на себя беду. Вы заслуживаете смерти, и вы умрете!

Ахеменид стоял, опустив голову и закрыв ладонями лицо. Плечи его поникли, колени резко вздрагивали. Таким жалким персы не видели своего царя никогда.

— Нет! Нет! — застонал сын Гистаспа в ответ на свои мысли и беспомощно опустил руки. Потом вдруг стукнул себя кулаком по лбу, торопливо скрылся в шатре, приволок сумку с золотом и высыпал под ноги пастуху кучу сверкающих монет. После этого он сорвал с груди и шеи все драгоценности, отстегнул золотые ножны, снял пояс из серебряных пластинок и бросил их на монеты. Глаза его лихорадочно блуждали.

— Дети! — обратился он к воинам незнакомым, отрывистым голосом. — Мы не погибнем! Несите золото и серебро, кубки и чаши!

Персы в едином порыве сдирали с себя дорогие украшения и швыряли их под ноги пастуха. Куча золота и серебра росла на глазах. От нее на лица окружающих падало мягкое сияние. Весело звенели монеты, чаши и браслеты, но Ширак ничего не слышал. Он задумчиво глядел на Тропу Гнева.

— Пастух, это все твое! — с отчаянием крикнул Ахеменид, ударив ногой в груду желтого металла. — Покажи нам, где вода! Покажи нам, где вода! Вода! Вода!

Сын Гистаспа зарыдал. Ширак очнулся, окинул сокровища равнодушным взглядом и отвернулся. Как, оборванец отказывается от таких сокровищ?!

Полководец Датис схватил Ширака за плечо и взревел, как буйвол:

— Покажи, где вода, или я проломлю тебе череп!

Мудрец Гобрия вцепился в другое плечо пастуха и прогнусавил ему на ухо:

— Покажи, где вода, или я своими руками сдеру с тебя кожу!

Пастух одним движением сбросил с плеч ладони персов, покачал головой и сплюнул.

— Вы хуже шакалов, да поразит вас Митра! — сказал он брезгливо. — Уходите от меня, грязные твари!

Лицо Дария перекосилось от злобы. Не помня себя, он вырвал у ближайшего телохранителя секиру и занес ее над пастухом.

— Уничтожу!

— Уничтожай! — Ширак усмехнулся. — Зато я победил тебя. Для чего рождается человек?..

Он поднялся во весь рост, протянул руки к востоку, захватил в легкие сразу три меха воздуха и закричал — громко, весело и протяжно, славя без слов, голосом души, восходящее солнце. Ясное око Митры ласково глядело с неба на свободного человека.

Хорезмийца ударили по голове. Полыхнуло в глаза пламя смерти. И Ширак увидел Фароат. Но пастух уже не помнил ни очей Фароат, ни губ Фароат, ни волос Фароат… Жена, доброе лицо матери, горы, барханы, тропы, городища, колодцы, заросли саксаула, стада овец, орлы, облака — все они пролетели перед ним как в сладком детском сне, и все они, непонятно как, слились в угасающем сознании массагета в один любимый, неповторимый образ — образ родной земли.

И образ этот жил в сердце Ширака до той доли мгновения, когда оно, сердце, сделало последний удар, пропустило через себя последнюю — крупную, красную, уже густеющую каплю крови…

— Ахурамазда отвратил от нас лучезарное лицо! Конец нам пришел, дети!

Дарий бросил секиру и упал на песок.

— Ахурамазда?! — вскипел Отанес. — Бог — в небе, он плохо знает земные дела! Ты нас погубил, сын Гистаспа! Кто гнал тебя в эту страну? Разве я не говорил тебе: «Вспомни о Кире»? С кем ты связался? Разве найдутся на земле воители, что покорили бы массагетов? Пусть варваров мало, пусть они бедны и плохо вооружены — их никто не сломит, ибо их закон — дружба и братство, и они ценят свободу выше всего на свете. Все полчища Ирана ничего не стоят перед этим народом, так как самый заклятый враг для твоих воинов — ты сам. Чего ждать от человека, воюющего по принуждению ради чужого денежного мешка? Ты не подумал об этом, тебя ослепила жажда добычи, поэтому ты и погиб. Торгаш! Недаром даже твое имя происходит от слова «золото».

Выкрики Отанеса хлестали царя, как бичи. У Дария волосы встали дыбом — он зримо представил себе, как Ариан-Ваэджа, великое государство, которое он сколотил мечом из многих стран, развалится, подобно дряхлой башне: опора исчезла, как дым, пропала в массагетских просторах!

Дарий схватился за голову. Снова мятежи, дым пожарищ, шествия непокорных толп… Ты мечтал, сын Гистаспа, молодым тигром навалиться на строптивых саков, моровым поветрием пройти по Черным, Красным и всяким другим пескам, искоренить все живое, что подвернется под руку? Ты мечтал обогнуть море Вурукарта, истребить сарматов, переправиться через Ра, разгромить скифов, ударить на Элладу, затем устремиться на запад, где люди, по рассказам греков, еще бродят в лесах, точно звери? Ты верил, что пределы державы персов раздвинутся до небесных чертогов Ахурамазды, что все народы и племена мира сын Гистаспа зажмет в своем кулаке, на правых и виноватых наденет оковы?

Мечты пошли прахом! Из-за кого же? Пастуха! О нет! За этим пастухом — какие-то грозные, страшные силы, непонятные ему, наместнику бога на планете. Дария объяло смятение. Он боялся сойти с ума. Гобрия! Гобрия! Он поможет советом, он найдет дорогу спасения! Но горбун оттолкнул руки царя, протянутые к нему, выругался и отвернулся. Датис! Вот кто не покинет в беде! Но полководец попятился от повелителя, как от бешеной собаки.

Союз тигра, шакала и гиены распался, как остов истлевшего скелета. Все трое жаждали войны против массагетов. Они заверяли один другого в преданности, но забыли свои клятвы при первой крупной неудаче. Такова дружба, берущая истоки в мешке золота.

— Что делать, о сын бога? — спросил Отанес ехидно.

— Все в руках Ахурамазды, — промямлил Ахеменид.

— Что делать, мудрец?

Горбун еще глубже втянул голову в плечи. Он был еще достаточно крепок, чтобы вывести из песков если не все войско, то царя и его приближенных. Но сознание того, что он, мудрец, которого почитали могучие самодержцы, обманут, как дитя, нищим пастухом, его ошеломило и обратило в ничтожество. Горбун мрачно озирал пустыню и ничего не понимал. Путаные, беспорядочно пролетающие в мозгу советника мысли напоминали бред раненого воина.

— Что делать, воитель? — обратился Отанес к Датису. Полководец ничего не ответил.

— Что делать, Мегабаз?

Молчание.

— Что делать, Коэс?

Эллин прохрипел на своем языке что-то похожее на проклятие.

Все чувствовали глубокое взаимное отвращение. Они с наслаждением распороли бы друг другу животы. Они с диким восторгом вырвали бы друг у друга трепещущие сердца. И от этого их удерживало лишь полное отупение, лишь неизмеримое бессилие тела и духа.

— Властители… — Отанес скривил губы и повернулся к воинам. — Предводителя арабов ко мне!

Из толпы лучников неторопливо, как бы с неохотой, выступил шейх Сулейман Эль-Кувейра.

— Слушаю тебя, господин, — сказал он угрюмо. Среди мятежников, на днях убитых «бессмертными», были и его сородичи.

— Вы — дети пустыни, Сулейман. Я слышал: вы находите воду там, где другие умирают от жажды. Не можем ли мы спасти людей?

— Подумаем, — сухо ответил араб.

Он подозвал к себе трех стариков-соплеменников и взобрался с ними на холм на берегу соленого озера. Прикрыв ладонями глаза, чтобы их не слепило солнце, арабы долго глядели на небо, потом на юг. Затем они отрывисто заговорили и слезли с бугра. Обойдя озеро, лучники разделились, легли на землю и поползли, как на охоте, осматривая камни. Вдруг Сулейман взмахнул рукой. Старики поспешили на зов Эль-Кувейры. Ухо Отанеса уловило гортанные возгласы следопытов.

— Над чем они там колдуют? — вскричал Оганес нетерпеливо.

Арабы не спеша направились к лагерю.

— Ну?! — сердито воскликнул Отанес.

— Вода близко, — спокойно ответил араб.

— Вода близко!!! — эти слова привели обессиленных людей в неистовство.

Тихо! — крикнул Сулейман. — Слушай, господин.

Мы смотрели на небо: птицы летят с юга и улетают обратно. Мы смотрели на юг: над краем земли — голубая полоска. Это горы. Мы смотрели на камни: на них — следы антилоп. Следы, ведущие на юг, плохие, слабые — животные устали, их мучила жажда. Следы, ведущие с юга, хорошие, отчетливые — антилопы шли с водопоя. На юге, в горах, за два перехода отсюда — вода!

— Если горы так близко, почему их не видно? — усомнился Отанес.

— Воздух горяч, пыли много, — пояснил араб.

Датис обернулся к воинам.

— Слушайте меня, эй, вы! Там, на юге, — вода. Кто ждет смерти — оставайтесь на месте, кто ищет жизни — вперед!

Положив изнемогающего Дария на носилки, персы, напрягая остатки сил, побрели на юг. Позади, на берегах соленого озера, лежали тысячи воинов. Эти люди не искали уже ни жизни, ни смерти — она сама их нашла. Религия предписывала приверженцам Заратустры: «Не хороните, не сжигайте, не бросайте в воду покойников, выносите трупы на холмы». Маги Персеполя, первые пособники Дария в его воинственных замыслах, могли радоваться — никто не хоронил, не сжигал, не бросал трупы в воду — они, как и полагается, усеяли собою возвышенности.

Первыми дошли до гор арабы. На рыжем холме задымил костер.

— Что тут у вас? — тревожно спросил Отанес, влезая на бугор. — Где вода?

Шейх указал на глинобитное укрепление.

— Следы говорят: недавно тут жили саки.

— Меня это мало радует! — разгневался Отанес. — Где вода, я спрашиваю тебя?

— А меня радует! — огрызнулся шейх. — Вода там, где люди жили, понял ты? Тут колодцы, марсагеты их засыпали, уходя отсюда. Надо найти, понял ты?

— Колодцы? Как же пьют воду антилопы?

— В горах текут ручьи. Но пока мы найдем их, войско погибнет. Воды и тут много.

— О! — Отанес привлек араба к себе и, хотя Эль-Кувейра отстранялся, дважды приложился губами к его волосатым щекам. — Тогда я прикажу «бессмертным» найти эти колодцы!

— Нет, нет! — Сулейман предостерегающе поднял руку. — Они все погубят.

Арабы отогнали воинов от холма и осмотрели песок возле укрепления. Они долго разрывали мечами пласты сыпучей земли, но колодцев не было. Наконец, когда Сулейман уже отчаялся найти воду, в двух местах внезапно проступили небольшие воронки. Тонкие струи песка текли куда-то вниз.

— Вот они! — закричал шейх.

— Слава Ахурамазде, — проговорил Отанес, отирая навернувшиеся на глазах слезы.

Воины же так отупели от горя, что их уже ничего не волновало. Кто бы поверил, что эта орда растерзанных получеловеков, полуживотных еще недавно составляла цвет персидского войска, что эти люди когда-то шутили, хохотали, били в бубны и пели песни? Они давно оторвались от родных мест. Их ничего не связывало и с народом той страны, куда они пришли с мечом в руке. Между ними не было дружбы, к предводителям же своим все испытывали неугасимую ненависть. Поэтому первое тяжелое испытание и превратило их в скотов. Как мало надо, чтобы человек стал зверем, если в сердце своем носит не добро, а зло. Персы сидели на корточках вокруг колодцев и молча ждали, когда Сулейман доберется до подземного источника.

Арабы черпали песок щитами и откидывали его в сторону. Груды песка росли, но воды все не было.

— Глубоко стало, — сказал Отанесу шейх. — Опускайте нас на волосяных веревках.

Наконец воины Сулеймана, соорудив из плащей подобие мешков, подали наверх груды мокрого лежалого грунта. Люди жадно поползли к сырой глине, но лучники отбросили их назад.

— Это земля, не вода, собаки! Сожрете — издохнете. Где терпение?!

Арабы не спеша, по одному, вылезли из ям, и по курчавым смолистым бородам сынов пустыни стекала вода.

— Воды много, из этих колодцев саки поили тысячи овец, — шепнул Отанесу шейх Сулейман Эль-Кувейра. — Однако следи за порядком. Если все бросятся к колодцам — завалят.

Отанес, подпрыгивая от нетерпения, выстроил вокруг огромных колодцев греков-копейщиков и лучников-арабов.

— Воины! Сохраняйте спокойствие, стойте на месте. Воды много, всем достанется!

Над горами нависло молчание, более страшное, чем душераздирающие вопли, и в этой гнетущей тишине толпы воинов пошли на колодцы, как в атаку. Но после того, как полторы сотни слишком нетерпеливых легло под секирами, народ присмирел. Арабы торопливо наполняли мехи и передавали главарям из отрядов. Первым напоили Дария, потом Гобрию, персов и греков. Бурдюки, туго набитые упругой влагой, пошли по рядам. Люди обрели спасение.

Правда, не всем выпала счастливая доля. Из ста тысяч человек, выступивших из Марга, к благодатным горам, где сметливые арабы отыскали воду, дошла всего половина, причем около двадцати тысяч оставшихся в живых воинов едва ли было пригодно для боя.

Зашло солнце. Войско, выставив дозоры отдыхало у колодцев. Люди пили, не уставая. Распухали животы, влага шла обратно, а воины все пили, лакая воду, как собаки.

— Жалкие твари, — выругался Отанес. — Что будет, если нагрянут саки?

— Вся надежда на моих лучников и на греков, — сказал Сулейман Эль-Кувейра. — Эй, Коэс, Мандрокл, Скилак! Скажите своим гоплитам, чтобы не спали.

Ночь густела. Нависла плотная духота. Откуда-то поплыли грозовые тучи. Звезды исчезли. Небо затянуло сплошным черным пологом. Отанес, Коэс и Сулейман стояли на вершине холма и до боли в глазах глядели в темноту.

— Сердце говорит: плохо нам будет, — прошептал Отанес тревожно.

— Не пугай, — поежился шейх Сулейман. — И так нехорошо вокруг.

— Нас что-то окружает, — просипел грек.

— Что окружает? Темнота, больше ничего.

— Нет, послушайте! Они идут…

— Кто?!

Коэс умолк, не смея произнести страшное слово. Полководцы с напряжением слушали дыхание ночи, но ни звука не долетало из пустыни. Однако люди чувствовали, что вокруг них движется нечто огромное и грозное.

— Смотрите! — вскричал вдруг эллин.

В пустыне вспыхнул огонек.

— Факел, — содрогнулся Отанес.

— А вот еще, на другой стороне!

— И еще!

— И еще!

Пустыню и горы разом озарили тысячи факелов. Они обложили стан персов плотным огненным кругом, и круг этот быстро сужался.

— Трубачи! — заголосил Отанес, бегая по горе. — Тревога! Тревога!..

Тысячи огненных стрел прочертили небо. Стрелы падали на персов сплошным косым дождем. Их было так много, словно массагеты вырубили и оперили до последнего стебля все тростники, растущие на берегах Аранхи. Вокруг персов вспыхнула сухая трава. Черные фигуры воинов метались между кострами, хорошо видные массагетам, скрытым во мраке. Проливая потоки крови, отчаянно отбивая атаки массагетов, войско тесно окружило холм — единственную надежду на спасение.

Разметав отряды врага ураганом стрел, массагеты исчезли в темноте.

— Ну, что еще? — бешено крикнул Датис, рывком распахнув полог шатра, в котором притаился «владыка мира». — Останемся в этой стране, чтобы взять ее в наши руки, или пусть уж она живет «сама по себе»?

Дарий поглядел на полководца глазами затравленного тигра. «Гиена! — с горечью подумал он. — И на тебя я опирался как на брата! Вот когда ты показал свои клыки. На плаху предателя!» Царь повернул голову к выходу, чтобы крикнуть «бессмертных», но сдержался. Сейчас не время для раздоров. Если «бессмертные» лишат жизни Датиса, его конники взбунтуются и уничтожат Дария.

— Смейся, наглец, — вяло пробормотал царь и шепотом добавил: — Доберемся до Персеполя, и я сверну тебе шею!

Добраться по Персеполя… Удастся ли это? При мысли о своей супруге Атоссе, о детях Ксерксе и Масисте, которых, не дай того бог, он, быть может, уже никогда не увидит, владыка мира едва не завыл от горя.

— Мудрое решение, — злорадно усмехнулся Датис. Он снова думал об Оройте.

— Где Гобрия, Оганес, Мегабаз? Где Коэс? Зови всех! Бросайте раненых! Отберите самых выносливых коней, других забейте на мясо. Главное — воды запасите, по три меха воды на каждого человека!

После полуночи отряд из двадцати тысяч персов, мидян, греков и ассирийцев тайком ушел на запад. Позади долго звучали крики покинутых воинов. Люди призывали кару богов на голову Дария и убивали себя ударами кинжалов.

Два фракийца покинули колодцы и отыскали по кострам стан Сохраба. Дрожа от страха, они шли между шатрами и твердили, как во сне: «Сын Гистаспа бежал, сын Гистаспа бежал». Саки не понимали их слов, что-то грозно кричали на своем языке и грубо толкали наемников. Хотя было уже поздно, массагеты не спали. Их радовал успех. От шума, говора и веселых возгласов стан походил на торжище. Особенное оживление царило у крутого холма, расположенного в середине лагеря. Тут ярко пылали кучи хвороста, и фракийцы увидели на вершине бугра сверкающее лезвие огромного железного меча, врытого в землю вверх острием. У подножия холма стояли на коленях какие-то люди. Фракийцы узнали в них персов. Кочевник сак быстрыми взмахами ножа перерезал пленникам глотки. Массагеты совершала жертвоприношение богу войны. От этого зрелища у одного из фракийцев отнялся язык. Второй, опустив голову, безостановочно повторял:

— Сын Гистаспа бежал! Сын Гистаспа бежал!

Человек, чем-то отличающийся от других массагетов, спросил перебежчиков по-фракийски:

— Кто бежал? Когда бежал?

Фракийцы бросились к нему, слоено нашли родного брата. Их окружили тохары и авгалы.

— Сын Гистаспа бежал! Не убивайте нас…

Их не убили. Им дали мяса, обмыли и перевязали раны. Нури, старейшина тохаров, сообщил Сохрабу о бегстве Дария. Массагеты настигли врага на рассвете. Персы закрепились на возвышенности, готовые защищаться до конца.

Их снова окружили и обрушили на них лавину оперенных тростинок. От стрел некуда было укрыться. Персы прятались за трупы коней, но тут массагеты доставали их секирами. Отогнать разьярившихся конников не было никакой возможности. Коэс два раза выстраивал свою поредевшую фалангу и бегом бросался на массагетов, но «скифы», как называл их стратег, оба раза окружали отряд эллинов со всех сторон и разили врага из тугих луков. К полудню у массагетов опустели колчаны. Они все разом повернули коней и ускакали за дюны. Персы от души возблагодарили богов. Сын Гистаспа, заботясь лишь о собственной голове, отобрал самых лучших воинов и поспешно двинулся на запад. Около десяти тысяч раненых и убитых иранцев, мидян, греков и арабов он оставил у злополучного холма в дар голодным птицам.

Как бы издеваясь над завоевателями, солнце, которое все эти дни беспощадно преследовало Дария, сегодня исчезло. Лохматые черные тучи обложили небо и плыли над отрядом персов, изворачиваясь и налезая друг на друга. Казалось, все злые духи Красных Песков собрались вместе, чтобы настичь и поглотить остатки арийского войска. Подавленные мраком, царившим вокруг, персы угрюмо гнали коней.

Дарий спешил к городищу Кунхаза, где перед походом в пески он оставил отряд мидян, добычу и пленных апасаков. К укреплению подошли среди ночи. Городище встретило персов зловещим молчанием. Ни костров, ни криков дозорных. Ахеменид испугался и решил встретить утро на берегу озера.

Воины предчувствовали беду и не спали. Они сидели на корточках, сжимая в руках поводья конских уздечек, и шепотом переговаривались. Их окружала темнота, полная непонятных шорохов. Внезапно на башне городища раздался крик. Все оцепенели от ужаса. То плакала сова. Из раскрытых ворот укрепления метнулись в заросли неуловимые тени. Воинов била дрожь: из тростников на них смотрели сотни диких огненных глаз. Тишину прорезал чей-то утробный вопль, словно заголосила женщина. Вой подхватили десятки тонких детских голосов. Хор изливал тоску в тысячах разнообразных рулад, и при этих звуках в жилах персов стыла кровь. Стан шакалов пели песню осени, песню грядущих ветров и холодов, но персам казалось, что их проклинают души зарезанных ими женщин и детей.

Рассвело. Персы не нашли в запустелом городище ни пленников, ни добычи. Зато на площади возвышался холм из голов. То были головы мидян, оставленных Дарием. Это зрелище так потрясло царя, что он в припадке отчаяния едва не вонзил себе в горло кинжал. Дарий жалел не мидян — он сожалел о пропавшей добыче. С чем предстанет Ахеменид перед глазами верховных жрецов, с нетерпением ожидающих его в храмах Персеполя?

Иранцы принесли в жертву Ахурамазде белого коня и собирались в путь, однако путь оказался закрытым: на равнине их ждал Сохраб. Толпы массагетов стояли неподвижно, без всякого шума, и ждали, когда выйдут враги. Они не нападали, не спешили нападать — они хотели растянуть мучения охотников за рабами.

Персы решили пробиться на юг через болота. Разведчики отыскали зыбкую извилистую тропу. Дарий отправился вперед с отрядом «бессмертных». За персами следовали арабы. Шествие замыкали наемники.

Коэс неловко сидел на слишком горячем варварском коне и хулил Мойр, богинь судьбы, за то, что они сделали его кентавром. Всадники ехали попарно между двумя стенами необыкновенно высокого тростника. Густые метелки сплетались наверху, образуя шелестящую от ветра кровлю, и в редкие просветы заглядывало хмурое небо. Лошади увязали по колено и часто падали. Из чащи доносились крики диковинных птиц. От комаров не было спасения. Иногда в стороне от дороги раздавалось грозное рычание, и за кустами тамариска бесшумно пробегали огромные полосатые кошки.

Массагеты выждали, когда войско Дария окажется на острове среди болот, и подожгли заросли. Тысяча потерявших голову завоевателей сгорела в бушующем пламени и задохнулась в клубах дыма. Другие бежали по дебрям напролом и тонули в протоках Аранхи, слыша крик массагетов:

— Ширак идет! Ширак!

У Дария оставалась единственная надежда на спасение — мост. До него вместе с царем добрались всего восемь тысяч воинов. Чем ближе подходили персы к месту переправы, тем громче стучали их сердца, тем веселей становились люди. Все воспрянули духом уверовали в избавление от гибели.

Но моста не было! На пустынной реке Ахеменид не увидел ни одной лодки, ни одного жалкого челнока. На этом берегу возвышался еще один холм из черепов мидян, а на противоположной стороне, к ужасу Дария, персов ждали тысячи воинов в рогатых шлемах. И ждали не в гости. Шах-Сафар, узнав о подвиге Ширака, пожертвовал ради общего дела заложниками, находившимися в Марге, и выступил против своего «старшего брата».

Проклиная и Аримана, и Ахурамазду, готовые перерезать друг другу глотки, персы в неистовстве пускали в Аранху стрелы и рассекали воду кинжалами.

— Ширак идет! Ширак!

Отряды Сохраба охватили Дария полукругом. Засвистели стрелы. Сын Гистаспа заметался, точно скорпион в кольце огня. Отчаяние персов достигло предела. Не помня себя от ярости, они бросились на преследователей, изрубили в куски три тысячи массагетов, захватили свежих коней и ускакали на юг, сами не веря, что уцелели. Теперь их оставалось около пяти тысяч. Они мчались вдоль берега реки, надеясь оторваться от Сохраба, переправиться через Аранху или добраться до Согда.

— Ширак идет, Ширак!

Этот крик прозвучал в то утро, когда персы уже решили, что спасены. Навстречу им вышло войско дербиков и саков-хаумаварка. Подвиг Ширака заставил и Омарга с Томирис примириться с гибелью заложников. Никогда массагеты персов, а персы массагетов не рубили с таким ожесточением! И те и другие не щадили себя ради победы. Противники забыли о луках и поражали один другого секирами, кинжалами, камнями, разбивали черепа, распарывали животы, сдирали кожу с голов, среди грохота битвы привязывали добычу к поясам и снова брались за оружие, чтобы снять еще один скальп или расстаться со своим.

Над полем битвы звучало имя Ширака, ставшее боевым кличем разгневанного народа. Берег Аранхи чернел от трупов персов и массагетов. Бешенство придавало силу иранцам. О стойкие ряды греков разбивались отряды наездников пустыни. Арабы пускали в ход зубы и ногти. С нечеловеческим напряжением тысяча воинов Дария вывернулась из рук массагетов и бежала в заросли лоха.

Возле дербикского городища Чар-Джува сын Гистаспа и Гобрия на утлых тростниковых плотах переправили своих людей через Аранху. Тучи, скопившиеся в небе, разразились первым дождем. Оглушающе гремел гром; подобно Священному Мечу массагетов, сверкала молния. Потоки ливня хлестали по земле, иссушенной зноем долгих летних месяцев, клонили к вершинам дюн кусты тамариска и смывали слезы с лица Сохраба.

Долго смотрел Сохраб, стоя на берегу, на жалкие обломки великого арийского войска. Перед глазами старика проплывали видения: тревожное утро, когда «орлы» изгнали «оленей» из городища возле Синих Гор, высокие стены крепости безвестно сгинувшего Кунхаза, красивые очи Фароат, улыбка Ширака.

— Ахемениды! — Сохраб стиснул кулак. — Пусть ваши самые отдаленные потомки не забывают об этом дне!

Голос вождя растворился в ударах грома; казалось, сама природа предостерегала захватчиков.

По кочевым путям, по дорогам оазисов, через болота и заросли везли массагеты на колеснице останки Ширака. Люди громко причитали, как причитал он, зарывая Фароат в песок. Люди рассекали себе лица, как рассек свои щеки Ширак, уходя по Тропе Гнева. Люди раздирали свои губы, ибо так сделал Ширак, когда шел на смерть за свободу массагетов. В городищах гремели барабаны, пылали костры, в бронзовых жертвенных котлах бурлила вода — массагеты прощались с Шираком.

И похоронили Ширака на равнине. В глубокую могилу пастуха не опускали его умерщвленных жен, ибо у него не было жен; не положили убитых коней, ибо у него не было коней; не резали над ямой рабов, ибо у него не было рабов; не снабдили пастуха ни дорогим оружием, ни богатыми украшениями, ибо хорезмиец происходил из бедного рода.

Зато у него было много земли, родной теплой земли, насыщенной кровью Фароат, напитанной слезами массагетов. Щедро одарил народ этой землей своего героя. И поднялся к небу величественный курган.

До сих пор стоит тот курган в пустыне. Орлы над ним парят, горячие ветры его овевают, и стебли травы на вершине поют неумолчно песню о прошлом и будущем.

Примечания

1

Марг — ныне город Мары в Туркменистане.

2

Парсанг равнялся пяти километрам.

3

Аральское море.

4

Заратустра — легендарный пророк, вероучение которого было распространено в Иране и Средней Азии.

5

Жители города Милета, расположенного в Малой Азии и под. чинявшегося персам.

Content

Ильясов Явдат Тропа гнева

Горбун

Тигр

Хорезм

Фароат

Нашествие

Отец

Перебежчик

Расплата

Примечания