Галина Артемьева

И в сотый раз я поднимусь

Роман

Ольге, Захару, Павлу Артемьевым.

С неизбывной любовью и уважением

И червь шипел в могильной яме,

И птицы пели мне с ветвей:

– Не шутит небо с сыновьями,

Оберегайте сыновей!

И даже через хлопья пены

Неутихающих морей

О том же пели мне сирены:

– Оберегайте дочерей!

Леонид Мартынов, Дедал

На тот большак, на перекресток…

Прилетаешь в родной дом, жизнь сразу смыслом наполняется. Самоощущение сильно меняется в Москве. Ускоряются мысли и реакции. Вот в Берлине, например, идет Саша в магазин. Просто – встала и пошла. Ну – туфли, пальто, сумка, дверь. И по ступенькам мраморным вниз. Иди – думай думу свою. В Москве все не так просто. Тут надо действовать пошагово. Надо все время делать мгновенный выбор, принимать быстрые, порой неординарные решения. Из двух зол причем. Говорят, надо меньшее выбрать. А ты попробуй за доли секунды взвесь, какое меньшее. Сейчас надо совершить простое действие: выйти на улицу, чтобы оплатить Интернет. На родине это не входит в телефонную плату, как на чужбине. Тут надо быть начеку и вовремя спохватиться. И найти номер и пароль, потому что без них плату не примут. Ничего, пункт оплаты зато в соседнем доме, можно по-быстрому: туда и обратно. Жаль – зима и мороз. А то бы выбежала в чем есть. На пару минут всего!

«Выбежала!» Саша улыбается самой себе в зеркало, обматывая шею шарфом. «Выбежала! Забудь!»

Она открывает одну железную дверь, смотрит в глазок на лестницу. Вроде – никого. Вроде-то вроде, но вот только что по телевизору в новостях… Ворвались, когда хозяйка дверь открывала, чтоб на работу уходить. Поджидали, видно. И не важно, что Сашин дом в самом центре, в посольском районе, не важно, что домофон. Кому надо – войдут.

Саша открывает дверь, громко и очень, по ее мнению, естественно крича в сторону пустого пространства квартиры: «Мужчины! Ау! Я пошла! Рекса выгуливать не надо! Только покормите! Я там сырую говядину для него оставила! Два кило на подоконнике! Скоро вернусь! За супом на плите следите! Не скучайте!» Текст этот наработан годами, только имя собаки выкрикивается, какое в голову придет, главное, чтоб внушительное имя было. Куся, Муся, Мася – не годятся никоим образом. Надо, чтоб размер чувствовался. И грозная мощь. Настолько грозная, что не лает за дверью, а, затаившись, ждет. Хорошее имя Байкал, Амур, Крас. Рекс вот сейчас подвернулся – ничего, сгодится.

Обошлось!

Теперь надо по-быстрому принять решение, как спуститься вниз с четвертого этажа. На лифте или пешком. Наступает это самое «из двух зол». С одной стороны, пешком даже скорее и проще, лифта не ждешь, сбегаешь себе бодренько, хоть через три ступеньки прыгай, как в школьные годы: «Ля-ля! Ля-ля!» Правда, тут существуют свои «но». Каждый раз разные, наверное, чтоб мозг тренировался на мгновенность реакций. Если исходить из абсолютно истинного и веками подтвержденного утверждения насчет того, что все к лучшему, что бы ни делал Бог.

Сегодня, например, включаются звуковые предупреждения, а бывает, обоняние кое-что подсказывает. Снизу раздается целая гамма звуков, чем-то отдаленно напоминающих грузинское полифоническое пение горцев. Только чувствуется, что певцы пели долго, возможно, не одну неделю пели и пили. И немножко выдохлись. Охрипли немножко. И теперь один пищит тонко, а другой взрывается мощным храпом, чтоб поддержать первого. И значит это, что в подъезд пробрался бомж. И спит у батареи. Хорошо, если один. У них поодиночке энергетика не такая, как у нескольких. А если два или три! Могут, лежа, схватить за ногу, например. Или, опять же, ограбить. Но даже если он один и просто спит-греется… Ее долг, как живущей в доме, его немедленно прогнать. В этом есть свой резон. После ночлега бездомного человека в любом подъезде остается лужа и кучка. Размякнув во время сна в тепле, человек не хочет справлять нужду на морозе. И вот результат. Значит – надо гнать. И он, если один, уйдет. Встанет и пойдет, даже в глаза не заглянет укоризненно. Просто побредет себе на мороз, как не имеющий прав на тепло этого дома. А вот этого себе простить не получится. Значит, надо не видеть, не слышать, не нюхать. Значит, лифт. К тому же этажом ниже слышится голос неугомонной и вездесущей Элизабет. Опять, что ли, деньги собирает? Вот на кого бы глаза не глядели!

Год назад объявилась.

– Ми сапираем теньги на хемонт подъесда. Мое имя Элисбес. Ви будете платить?

Грамотно так сказала. С небольшим британским акцентом. Интонация надменная. Имидж соответствует выговору. Кожаные мокасинки, юбочка суконная просторная, свитерок кашемировый, все натуральное, неброское. Вересковые поля. Характер в стиле гимна «Правь, Британия, морями». Настойчивая, убежденная. Принципы сформированы раз и навсегда девять столетий назад.

– Мы каждый год собирали деньги на ремонт подъезда. А не должны. ЖЭК должен. Мы – нет, – пыталась втолковать Саша свою гражданскую позицию. Говорила она, как ей казалось, очень внятно и лаконично. Но Элизабет все равно не поняла и переспросила, слегка приподняв по-птичьи голову:

– Джек? Почему Джек должен?

– Ладно, пусть не ЖЭК – РЭУ, ДЭЗ, как там теперь называется. – Саша спешила, гостей ждала, и разговор какой-то абсурдный… Почему-то это воплощение миссис Марпл в молодости должно лезть в их дела с домоуправлением, откуда она взялась вообще?

– Ми хотим делать хемонт. Ви будете платить? – не сдавалась Элизабет.

– Вы сколько в этом доме живете? И вообще – в Москве? – задала Саша резонный вопрос. Английское упрямство обязательно раскрошится твердыней загадочной русской воли. Это лишь вопрос времени.

– Ми хотим делать хемонт, – повторила Элизабет.

Все-таки не очень большой у нее словарный запас, поняла Саша. Твердит одно и то же. Было неприятно, что в их дела, можно сказать, в их изнурительную борьбу с домоуправленческими гадами лезет иностранка. Не понимает, а лезет. И уверена так в себе. Вот, мол, русские дикари, учитесь жить, я наведу у вас порядок. Сделаю вам «хемонт». Увидите, как подобает жить в цивилизованном обществе. Саша тут же устыдилась своей досады, поэтому сказала, что заплатит. Но только тогда, когда заплатят все остальные. Только после всех. Она-то знала, что этого не будет никогда. Она это сказала так, как если бы своему соплеменнику пообещала бы деньги «когда рак свистнет».

Элизабет достала аккуратную тетрадочку с маленькой ручкой и записала напротив номера Сашиной квартиры: «She will pay».

От этих английских слов Саша внутри прямо зашлась. Обступили! Повсюду – или эта англо-американская гнусавость, или тындыр-мындыр братьев наших молочных, вскормленных советской властью и брошенных на произвол судьбы во время гонок на выживание. Обложили со всех сторон и учат, учат, недовольны всегда нами. А мы терпим. Все сносим. И с востока и с запада.

– Вы не так написали, как я сказала. Вы написали «она будет платить». И все. А я поставила условие, – очень жестко отчеканила Саша.

Элизабет чуть-чуть, едва заметно дрогнула. Не ожидала от дикой русской, что та поймет.

– Я буду помнить, – пообещала она, закрыла свою книжечку и быстро-быстро пошла по ступенькам наверх.

Не бежать же за ней!

А надо было бежать. И заставлять писать так, как сказала она, Саша. И не было бы теперь этой гнуснятины, этих новых выяснений отношений.

В итоге Элизабет со своим русским мужем-режиссером, ненавидящим все русское так, как способны ненавидеть только эмигранты-семидесятники, то есть мелочно и (по большому счету) беспричинно, сделали по-быстрому ремонт на первом этаже за свой счет. Стены выкрасили в розовый цвет (в сталинском доме эпохи «дворцового социализма»!), повесили новые почтовые ящики и зеркало. Цвет был неприличным, как старушечье исподнее. И Саше он бил в глаза немым укором, что, мол, с ее безмолвного попустительства еще и это унижение со стороны чужаков. Платить, конечно, отказались почти все. Так и сказали: «Нет». Без рассуждений про ЖЭК и РЭУ. И честная Элизабет в своей книжечке напротив таких квартир поставила минус. Сумму же, затраченную на ремонт, она безмятежно разделила поровну на тех, кто сказал, что заплатит. В том числе и на Сашу. И доля оказалась возмутительной. К тому же Саша заявляла совсем обратное! Разговор был. И Элизабет сказала, что будет помнить. А теперь требовала деньги. Показывала запись в книжечке. И отмечала, что все, у кого такая запись, как у Саши, свою долю внесли. Проверить это было невозможно. Саше делалось стыдно и противно. Она говорила тогда о розовом цвете, что подъезд испохабили, сделали из приличного подъезда вход в бордель, что надо чувствовать эпоху, дух дома, а не распоряжаться по-своему в дорогом для других месте. Элизабет спокойно слушала и просила отдать деньги. Хорошо еще, что Саша бывала в Москве наездами, иначе вообще с ума можно было бы сойти и от обилия розового, и от несправедливости, и от акцента Элизабет, становящегося, впрочем, раз от разу все менее заметным. Или уже ухо приспособилось?

Элизабет уже закончила что-то выяснять на нижнем этаже. Сейчас пойдет наверх легкой своей девичьей походкой. Ричмонд-парк нашла себе здесь! Саша быстренько вызвала лифт и глянула в лестничный пролет: так и есть – близится. Запустить бы в нее голубем бумажным с надписью многозначительной. Типа – янки, гоу хоум! Она не янки, но ведь прародительница их!

Тут за металлической лифтовой дверью раздались характерные звуки, что-то будто раскачивалось, решалось на дальнейшие действия, определялось в выборе. Тоже – немецкий хваленый лифт! Престижной марки. Два года как заменили родные старые, с сетками, решетками, застекленными деревянными дверями и зыбкими полами. В этот входишь, как в газовую камеру. «Херцлих вилькоммен! Добро пожаловать!» Надежно, как в сейфе. Немецкий лифт в неродной обстановке быстро опустился, обрусел. Стал задумываться перед тем, как открыть двери. Конечно, кому охота быть сортиром на стальных тросах! Или чтоб в тебя пинали ногами забавы ради, или поджигали что-то быстровоспламеняющееся и вонючее! Словом, проблемы возникли. У неодушевленных предметов, состоящих в контакте с одушевленными, тоже появляется некое подобие души и нервной системы. А душам положено болеть и временами пребывать в смятении. Не далее как прошлым знойным летом Саша оказалась наглухо закрытой в лифте на первом этаже. Вошла в подъезд, удушенная выхлопными газами Садового кольца, и хотела поскорее домой, под кондиционеры. Несчастный немец долго не закрывался и покряхтывал. Намекал, видно, как потом догадалась Саша. Но где ей было понять, когда все мысли о себе и своем комфорте! Стальные двери дрогнули, дернулись и медленно, медленно, оставляя пассажирке право выбора до последней секунды, стали задвигаться. И – ни туда, ни сюда. Хорошо, свет не погас, иначе вообще – как пережить… Сначала даже было забавно. Пришлось опять же варианты прокручивать, что предпринять в первую очередь. Закричать «Помогите!»? Застучать по двери ногами? Или диспетчера попробовать вызвать? К лифту снаружи как раз подошли. Повозились у двери. «Вызывают, видно», – догадалась Саша. «Помогите, пожалуйста! Я в лифте застряла!» – бодро позвала она соседей на выручку. Снаружи помолчали. Потом донеслось: «Опять лифт не работает! Ладно, пошли пешком!» И все! И все, представляете? Людей, что ли, тут у нас не осталось? Кого это она сейчас просила помочь? Они ее не слышали! Она их – да, они ее – нет! Новые жильцы престижного дома. За невероятные деньги квартиры приобрели. Где же раньше-то жили, что не умеют ни поздороваться, ни дверь придержать, ни улыбнуться соседу? Или вот – как сейчас… Или мусорное ведро просто выкинуть в лифт… А самим гордо сесть в «Лендровер» и стартануть, возвышаясь над всеми!

Нельзя удивляться! Нельзя удивляться! Жизнь – лес. Что-то нравится – восхищайся. Что-то пугает? Проходи мимо. Или прислушайся, соблюдая осторожность. Но «караул!» не кричи – некому отозваться, даже эхо в лесу не живет.

Саша нажала на кнопку вызова диспетчера. Пошел звуковой фон, потрескивание. «Вы меня слышите?» – принялась взывать Саша. Никто не отзывался, но вольный дух эфира обозначал свое присутствие хрипловатым дыханием. Пока еще было смешно. Саша принялась петь: «Поможитя, люди добрыя! Сами мы-ы не-е местны-е! В лифте за-мурова-ны! Он стоит, не движет-ся!»

«Че дурью маесся? – ожил вдруг эфирный дух. – Выдь с лифта, эт те не игрушка, кнопки жать!»

«Я застряла в лифте! – объявила Саша тоном профессора риторики. – Я не могу выйти».

«А че тада орешь?» – не поверила ожившая кнопка «Диспетчер».

«А мне че – молча помирать? Такая теперь поправка к конституции – помирать молча в лифтах, если застрянешь?» – озлобилась Саша, переходя на доступные для собеседницы интонации – склочно-скандальные.

Та поняла и отреагировала уже по-деловому: «Адрес называйте! Членораздельно только!»

Саша старалась как можно членораздельнее произнести адрес, чувствуя, что начинает задыхаться – засиделась в камере-то своей.

«Бригада будет», – пообещала дежурная, все записав под диктовку. И отключилась.

Глухо, как в танке, – теперь Саша поняла, что это такое. Это – очень глухо. Можно ли надеяться на тетку из железной коробочки? И если нет, что делать тогда? Мобильный в лифте не ловил. Все одно к одному. Она сделала то, за что презирала других: ударила со всей силы ногой по двери. Обутой ногой! По беззащитной двери, не раз, очевидно, битой непонятно за что. Дверь немножко потряслась и по-железному простонала. Это все, что она могла. Саша опять вызвала диспетчера.

«Я задыхаюсь!» – пожаловалась она.

«Слышу, не поешь больше! – подтвердила трудящаяся женщина. – Бригада выехала».

«А скоро будут?»

«Едут издалека», – реалистично заметила тетка.

«Я даже «Скорую» себе вызвать не могу! Телефон не ловит!» – в отчаянии крикнула Саша.

«А ты перестань психовать! – велело радио. – Че те «Скорая»? За закрытой дверью? Они не откроют! За ложный вызов будешь платить!»

«А если я помру, кто будет платить?» – возрыдала Саша.

Но камера ее вновь безмолвствовала. Тогда она стала думать о другой помощи. Муж. Отпадает. За границей. Прилетит только на похороны, если что. Сын. В самолете. Возвращается с гастролей. Будет в столице нашей родины поздно вечером. Другой сын. И дочь. Им надо дозваниваться любой ценой. Только они немедленно откликнутся на призыв о помощи. Саша вновь достала телефон и принялась водить им вдоль стен кабинки, как миноискателем, подняла руку к потолку, повертелась. На дисплее возникли долгожданные буковки. Теперь надо было извернуться, набрать нужный номер и воззвать о помощи.

«Мамуль! – услышала она родной дочкин голос. – Что у тебя с телефоном? Не могу дозвониться уже минут сорок!»

«Я в лифте застряла! В нашем! На первом этаже! Спаси – задыхаюсь!» – запричитала Саша, чтоб успеть донести всю суть бедственного положения. «Я еду, мамочка!» – запищала трубка.

Дочь примчалась в мгновение ока. «Топ-топ-топ», – зазвучали торопливые шаги, Саша сразу поняла чьи.

– Мамуля! Ты здесь?

– Да, детка!

Дочка нанесла лифту единственный, но страшный удар. Своей прекрасной стройной ногой. Дверь немедленно открылась, мягко, беззвучно. А аварийка, кстати, так и не приехала. И после этого случая Саша предпочитала бег по лестнице. За некоторыми исключениями. Иногда приходилось рисковать. Как сегодня, когда на одной чаше весов были бомжи и Элизабет, а на другой – гипотетическая возможность застрять в железной коробке. Пришлось выбрать второе.

Интересно устроен человеческий мозг. Рассказывать про все мгновенно проносящиеся мысли и решения – долго. И слов так много нужно! А на самом деле, если без рассказов, то с момента, как Саша посмотрела в дверной глазок, решая, выходить ей наружу или переждать, до того, как она вошла в лифт, и минуты не прошло!

Перед дверью подъезда, ведущей на улицу, Саша задержалась и прислушалась. Невнятное мужское бормотание особой тревоги не внушало. Дворники скорее всего. Так и есть. Кучка смуглых пришельцев. Сидят на корточках, курят что-то вонючее, траву, видно, свою, с родины-матери завезенную. Дресс-код так и кричит: киргизы-дворники. Оранжевые накидки, на ногах гордые кроссовки. Они тут первым делом кроссовками на рынке обзаводятся. Думают, быть может, что так вернее сойдут за москвичей. Им не важно, что москвич никогда не будет часами на корточках в своем дворе сидеть. Просто не сможет, не так ноги растут, традиции другие. И говорят москвичи все еще по-русски (пока). Но им эти детали не приходят в голову. Главное – внешне быть москвичом. В кроссовках вот… «Тыр-тыр-тыр-мын-дыр-дыр…»

Один дворник повернулся к выходящей из подъезда Саше. Как они не падают со своих корточек, интересно? Вон рядом скамейки. Вполне могли бы там сесть. Дворник совсем сузил глаза, вглядываясь.

– Эй! Ты!

Неужели это к ней относится? Саша понимает, что пора забыть о Европе, политкорректности, толерантности и обо всем, что на домашней почве добрую службу не сослужит. Она внутренне собирается. Ждет продолжения.

– Эй! Ты! Говорят! – повторяет дворник довольно грозно, видимо практикуясь в чужом языке. – Это твой тут машин стоял?

Другие дворники внимательно слушают начало диалога, как слабоумные шевеля губами вслед за коллегой-смельчаком.

– Ты, тварь, к кому обращаешься? – низким голосом своей матери-казачки выбрасывает из себя ядовитые слова Саша, ответно сужая глаза в сторону наглого чужака. – А ну, встань! Ты от нас деньги получаешь! Мы платим за дворников здесь! Ты русский выучи! Ты мне «эй!» еще раз скажешь, я тебя уничтожу, понял? А ну, встали все, пошли вон отсюда, работать!!!

Все поняли! Встали, как по мановению волшебной палочки! И – ни тени обиды! Покорность во всем облике! Проверяют… Границу нашей прочности проверяют, догадывается Саша. Не планируют, а так, на интуитивном уровне почву прощупывают.

Сердце стучит как бешеное. Продолжительность жизни у нас, видите ли, маленькая! Странно как, да? Дышим газами, как на полях Первой мировой. Хамство со всех сторон. Опасность на каждом шагу подстерегает, негде душе успокоиться. И неправда, что кому-то нужна эта продолжительная жизнь. Вот дворники эти – они кому-то нужны…

Саша не успевает додумать, кому, в каких недоступных небесных структурах власти нужны киргизские дворники, да еще в таких невероятных количествах, по десятку на небольшой московский двор. Надо переключаться на глыбины льда под ногами. Оттепель была, а теперь подморозило. Хоть бы присыпали чем… Ладно, ну их. Теперь скорее оплатить и домой. Ближний пункт оплату почему-то сегодня не принимает, технические причины у них. Приходится идти на Новый Арбат. Тут хоть широко, светло, безопасно. Думать можно о своем, пока идешь.

Саша думает, что зря так сорвалась на дворников. Они на «ты» обращаются не из желания обидеть, кто их знает, может, у них в языке нет вежливой формы обращения. Лучше уж так думать. И на Элизабет зря злится из-за ее чужеземной настырности. Может, немцы в Берлине тоже так вот страдают, там на Ку-Дамме или в Митте вообще немецкую речь не услышишь. Или русские, или турки. Итальянцы еще на шопинг прилетают. А немцы всегда спокойно, без нервов. Приспособились. Хотя… и там всякое бывает. А итальянцы злятся, и еще как! Прямо кричат на румын: «Нам цыгане тут не нужны!» И албанцам велят к себе убираться. Саша сама слышала, как один миланец орал на чернокожего: «Это тебе не Могадишо, ублюдок!» Все всех достали. Только в своем доме и спасение. А от чужих надо просто отгородиться мысленно, будто и нет их рядом. Не видеть, не слышать, не замечать.

Укрепившись духом на свежем воздухе, Саша быстро возвращается домой, настроенная творить добро и улыбаться, если будет кому.

Дворников у подъезда нет. Слышно, как скребут и долбят что-то вдалеке.

В подъезде зато Элизабет. Прикрепляет что-то отверточкой к дверце почтового ящика своего. Даааа! Картина Репина: «Иван Грозный неожиданно встречает своего сына Ивана». Кто только из них Иван Грозный, хотелось бы знать? «Ох, отдам ей уже эти деньги, пусть откочерыжится от меня», – решает Саша. Личный покой ни за какие деньги не купишь. При этом какая-то часть ее сознания улавливает, что полифоническое горское пение полностью прекратилось. Значит, иностранка бомжей все-таки выгнала. «Живых людей на мороз», – занимается боль в Сашином солнечном сплетении. «Все равно надо отдать деньги и ходить спокойно по подъезду», – решительно приказывает часть мозга, которой предназначено отвечать за эмоциональный баланс.

– Ми будем телат фсем тапличка с фамилным имем на яшшык. Ви будете сакасывать? – спесиво выступает Элизабет с новой неожиданной инициативой.

Саша забывает о решении «не оспоривать глупца».

– Зачем нам здесь таблички? Чтоб воры целенаправленно по квартирам ходили: «Откройте, я к Ивановым из поликлиники лекарства бесплатные принес»? Надо же понимать нашу специфику! – энергично и с болью вступает она в конверсацию.

– К нам идти приличный гости! – неожиданно чисто-чисто, голосом генеральской жены выдает Элизабет.

Вот точно так их соседка-генеральша выступала, когда маленькие Сашины дети возвращались с прогулки и оставляли мокрые следы у лифта. Тут же трезвонила в дверь: «Немедленно подотрите за своими! К нам ходят приличные люди!» Сейчас старенькая уже. Мужа давно похоронила. Взрослые Сашины ребята ей в магазин и в аптеку ходят, если та заболеет. Притерлись. А тогда – прямо искры летели. А этой – что этой скажешь?

– К вам приличные гости ходят, а к нам неприличные, да? – вырывается вдруг из Сашиной груди наболевший в прошлом вопрос.

Элизабет начинает было провозглашать что-то разоблачительное, но Саша, махнув рукой, заходит в лифт, сочувственно захлопывающийся прямо перед носом ее оппонентки.

– Хрен ей деньги! – громко говорит Саша под хрип и скрежет адаптировавшейся к суровым условиям чужеземного быта и нравов немецкой машины.

Вечером приходит школьная подруга Алка. Ныне профессор. Суровая, требовательная и беспощадная к студентам. Автор целой горы учебников по какой-то экономической дисциплине. Видная, крупная, статная – расписная красавица. Приходит в розовой норковой шубе и розовых меховых сапожках. В восторге от цвета подъезда: самое, оказывается, модное. Улучшает ауру через восприятие зрительного нерва. Вообще-то, похоже, улучшает! От шубки аура еще та! В Сашиной душе смятение – деньги-то не отдала! Пользуется цветом, ауру свою улучшает, как последняя халявщица. Надо все равно отдать. Смириться. Деньги отдать, но табличку не ставить! Ни за что!

Они быстро выпивают любимый обеими напиток: кампари пополам с грейпфрутовым соком. Пьется незаметно. Расслабляет мгновенно. Никаких негативных последствий.

Все то, что сейчас, будто и ненастоящее. Остаются девчонки, просидевшие десять лет за одной партой. Да! Тогда-то жизнь обещала! Тогда обещала! Ну и что? Разве обманула? Мало нам? Да нам надо уметь быть благодарными, наконец! Вот именно! Этого не хватает – уметь сказать «за все благодарю тебя, Жизнь!». Тут Саша вновь опоминается и пугается, что не отдала деньги Элизабет. Рука дающего ведь не оскудеет!

Она делится с подругой набежавшей мыслью. Та соглашается: «Деньги дай, а табличку – и не думай приделывать! Тут вам не Англия!»

Все внутренние и внешние проблемы легко снимаются путем взаимного обсуждения. Скоро на все становится совершенно плевать.

Потом подруге требуется покурить. Курят у них на лестничной клетке. Они выходят, не заглядывая заранее в глазок, ни к чему не готовясь. Поднимаются на пролет выше, садятся на широкий подоконник у огромного окна. У каждой в руках по стакану с кампари. Обе румяные, глаза горят. Подруга затягивается.

– Петь пора, – говорит.

– Давай в квартире, вернемся и споем, – предлагает Саша.

– А чей-то нам здесь не спеть, мы ж не матерное! – заводится подруга.

Все! Включилась генетика! Голос крови требует, чтоб девушки на гуляньях водили хороводы и пели.

Начнем с пения.

– На тот большак, на перекресток, уже не надо больше мне спешить… – начинает подруга проникновенно, вполголоса. С самой заветной вступила!

Саша знает эту историю – как тяжело рождался Алкин сынок, как та старалась не кричать, как потом врач пришла в палату с вопросом, помнит ли она, что делала, рожая. «Помню – пела, – ответила подруга, – не помню репертуар». И врач напомнила, запев про большак и перекресток.

– Жить без любви, быть может, просто, – льется задушевный женский дуэт…

В это время на Сашином этаже останавливается лифт, мужик в странной шапке с козырьком сбоку, сильно качаясь, идет к ее двери, гремит ключами.

«Вор? – дивится Саша. – А у меня и дверь-то не заперта!»

– К нам вроде вор прется, – меланхолически-напевно замечает Алка.

Вор совсем не таится, ударяет локтем по Сашиной двери и вопит:

– Бля! Элисбет! Открой дверь, нах! Опен зе дор, еп-тать!

В общем, козел кричал нечеловеческим голосом…

– Слышь, мужик! – суровеет подруга, в которой мгновенно просыпается профессор экономики. – Не трожь чужую дверь, а то за «нах» и «бля» отвечать придется! Там приличные люди живут!

Саша боковым зрением видит, что дверь сверху открылась, в проеме стоит встревоженная Элизабет.

– Там ваш муж, – зовет ее Саша, – этажом ошибся.

У яростного противника русской жизни уже нет сил на то, чтобы самостоятельно подняться этажом выше. Как всегда, он ждет помощи Запада. Помощь незамедлительно приходит. Элизабет подставляет свое маленькое, но очень надежное плечо.

– Сильно пьющий, – философски изрекает подруга, хлебнув кампари, – у меня глаз наметан. Я с таким, как этот, два месяца жила, потом выгнала.

– Нах! – добавляет Саша.

– На тот большак, на пере-кресток уже не на-до больше мне спешить, – со слезой в голосе делает вторую попытку подруга.

Снова выглядывает Элизабет.

– Пожалюста, исвините моево мужа! – старательно выговаривает она дрожащим голосом.

– Нервы у бабы сдают, я ж говорю, – ставит диагноз подруга.

– И вы меня извините, Элизабет, пойдемте, я деньги вам отдам за ремонт, – утешает Саша.

– Выпьем, закусим, – затягивается напоследок певунья-профессор.

Через час Элизабет уже совершенно по-русски, с пониманием может произнести «Хорошо сидим», а также без труда выводит своим чистым голоском: «Я б никогда не полюбила, но как на свете без любви прожить!»

График

Интересно, течение человеческой жизни построено по какому-то определенному закону или события выскакивают по случаю, без всякого смысла?

Вот, например, проснулся вулкан Эйящаскакдамль и забил в хляби небесные огнем и пеплом. Ну, бывает. И пусть себе извергается.

Тем более никто не пострадал, как когда-то в Помпеях или Геркулануме. Там все случилось вполне в духе античной трагедии. Классическая архитектура, жители нарядные, в сандалях и туниках. Везувий величественный – главная достопримечательность. И вдруг как полыхнет! А потом раскаленные камни с неба, огненная лава, заполняющая улицы и дома. Не спрятаться, не скрыться.

И в чем был смысл?

От людей остались только силуэты в пластах пепла и никому больше не нужные здания и утварь. Так веками все и покоилось. Однако какой-то замысел тут таился. Иначе зачем через семнадцать веков принялись откапывать, допытываться, расчищать? Зачем ученые расписывают последний помпейский день по часам? Зачем эти толпы туристов, эти стихи и живописные полотна? Мало разве других впечатлений?

Может, это намек земных недр и неба на то, что человек слаб и бессмысленно тратить жизнь на накопление благ и изобретение роскошеств? Чтобы люди через столетия увидели, что, собственно, от них остается, и принялись жить по-новому, ценя самое простое, что дается день ото дня?

Море, солнце, апельсины.

Где тут понять…

С нынешним вулканом тоже не все так просто. Но это обнаружится не сразу. Однако некоторые истории уже всплывают.

Вот, говорят, полетели молодожены в свадебное путешествие. Как расписались, так и отправились. Далеко-далеко. С пересадкой в Лондоне. А в Лондоне как раз все полеты и отменили из-за Эйящаскакдамля. Пришлось торчать в аэропорту, час от часу теряя надежду на медовость брачного отпуска.

Эйфория испарялась, напряжение, напротив, копилось.

И к концу вынужденного ожидания произошел разрыв супружеских отношений, так как всю досаду новобрачные изрыгали друг на друга, вдохновенно и упоенно отыскивая болевые точки соратника по «горю и радости». Естественно, из Лондона устремились не в «прекрасное далеко», а домой. И не дружной парою, а врагами навек. Причем у пары врагов ожидалось пополнение, бывшее на тот момент четырехнедельным скрюченным эмбрионом, о чем пока никто не догадывался.

Налицо влияние могучих сил природы на судьбу человека, которому еще только предстоит родиться.

Будущая мать настроена ни за что не показывать дитя ушедшей любви отцу-подлецу.

Будущий отец твердит в качестве утешения заклинание: «Все бабы – твари».

Ребенок обречен расти в неполной семье, с кучей вопросов о папе, маме, самом себе и смысле жизни, наконец.

А все вулкан!

Или как-то иначе, но проявилось бы все равно?

Нет, наверное, все-таки вулкан. Не выдержали, в общем, проверки судьбоносным огнем.

Про ход собственной жизни Саша давно поняла: у нее все идет вверх-вниз. Иногда незаметный, иной раз очень трудный подъем вверх, через преодоления, мрак и тяжесть, далее – радость покоренной вершины, а потом спуск, когда легкий и почти неощутимый, когда головокружительный, как падение в пропасть. Хорошо то, что в пылу движения не отдаешь себе отчета, падаешь ли ты или карабкаешься ввысь. Ужасаться или радоваться получается только задним числом.

Самое главное – осознавать, когда наступил передых, чтобы насладиться им, не отвлекаясь на мелочи.

Скоро, совсем скоро вся предыдущая жизнь, полная взлетов и падений, будет казаться Саше безоблачным раем. Ей понадобятся все ее силы. И тогда память откроет спасительные роднички. Их живая вода поможет, в какую бы страшную сказку ни завела ее реальность.

Хармс как предчувствие

Саша никогда не просыпалась в ужасе. И даже просто в плохом настроении. Утро – ее лучшее время. Так было всегда, по крайней мере, с тех пор, как она себя помнила. Уныние могло приползти с приходом тьмы. Утренний свет всегда дарил любопытство, надежду, радость, ожидание какого-то нового счастья.

Саша знала людей, встречавших начало дня в тоске и только к вечеру успокаивавшихся, смирявшихся с жизнью. Это было совсем другое устройство мировосприятия. Саше всегда было жалко вечерних людей. Страшно им жить, должно быть.

Невыносимо жутко.

В то летнее жаркое утро она проснулась слишком рано – в шесть. От толчка в сердце.

Все ее существо переполнял невыносимый животный страх. Неописуемый и никогда ранее не испытанный.

Был и некий предвестник, зародышек этого отвратительного чувства. Он поселился в ее душе перед самым сном.

Почему-то она взяла почитать на ночь маленькую книжечку Хармса, и та сама собой открылась на совершенно неподходящей для успокоительного чтения страничке.

Там описывалась встреча какого-то Пронина с дамой по имени Ирина Мазер. Пронин хвалил чулки этой дамы, хватаясь за них рукой. Потом Ирина сказала, что чулки уже кончаются, а дальше идет голая нога. Пронин восхищался теперь уже не чулками, а ногой и целовал ее…

«Ирина сказала:

– Зачем вы поднимаете мою юбку еще выше? Я же вам сказала, что я без панталон.

Но Пронин все-таки поднял ее юбку и сказал:

– Ничего, ничего».

Однако вдруг свидание, сулившее скорое обоюдное счастье, прервал резкий звук. К ним заявились обычные в те времена гости: «человек в чОрном пОльто», военные с винтовками и дворник.

Человек в чОрном пОльто велел Ирине ехать с ними, не позволив даже надеть панталоны.

И Пронину тоже приказано было ехать.

Дверь комнаты заперли и запечатали печатями.

Вот, собственно, и весь рассказ. А что тут добавить?

Почему-то он, рассказик этот, никогда не попадался Саше на глаза прежде. А сейчас вдруг пронзил, ужаснул своим сугубым реализмом, абсурдностью правды и отсутствием обычной хармсовской «чуши» как основного принципа его творчества. Он же сам говорил: «Меня интересует только «чушь», только то, что не имеет никакого практического смысла».

Хотя – какой практический смысл в аресте Пронина и Ирины Мазер? Какой практический смысл в действиях человека в чОрном пОльто?

Такой ход был в те времена у механизма под названием жизнь. И Хармс просто запечатлел.

А Саше стало безотчетно страшно.

– Какое счастье, что мы живем не в то время, – трусливо порадовалась она. – Бедные люди. Бедный Хармс. Бедные все-все тогда. Хорошо, что сейчас не так. Как бы там ни было, а нам, кто потом родился, невероятно повезло.

Саша потушила свет и заснула.

Спал и знойный летний пышно-зеленый город Берлин за окнами.

В это самое время в Москве ее дети были в беде.

«Как только в раннем детстве спят…»

Льет дождь. Я вижу сон: я взят

Обратно в ад, где все в комплоте,

И женщин в детстве мучат тети,

А в браке дети теребят.

Льет дождь, мне снится: из ребят

Я взят в науку к исполину,

И сплю под шум, месящий глину,

Как только в раннем детстве спят.

Борис Пастернак

1. Ничья

Саша долго не знала, как, собственно, появилась на свет. Мнения людей, чьи имена записаны в ее метрике с гербами, серпами, колосьями и молотом над всем этим буйством, категорически не совпадали.

Изредка навещая дочку, папа c увлечением рассказывал:

– Когда я захотел, чтобы у меня была девочка, я пошел в магазин. Специальный. Где детей продают.

Саша жаждала попасть в этот восхитительный магазин, она требовала пойти туда скорее, чтобы купить себе настоящего ребеночка вместо надоевшей пластмассовой куклы.

Папа уклончиво объяснял, что в магазин этот пускают только взрослых, у кого есть паспорта и кто сам заработал деньги на приобретение и прокорм младенца.

Саша с сожалением понимала, что ничего не поделаешь, придется долго ждать. Папа достоверно излагал свою увлекательную версию:

– Так вот. Большой магазин. Пришел я в него. Там полно разных крохотных девочек… Я выбирал, выбирал, ни одна не понравилась.

– Один выбирал? Без никого? – допытывалась дочка.

– Совершенно один. Ведь я себе хотел доченьку. С зелеными глазками. Капризненькую. Сладенькую.

– А дальше? Дальше? – подгоняла Саша.

– Продавщица сжалилась, – улыбался отец, – и принесла самую лучшую девочку. Она в витрине в колыбельке спала. Именно такая, какую я искал. Кудрявенькая. Глазки открыла зелененькие и говорит: «Папа». Я сразу сказал: «Вот эта девочка – моя. Я ее покупаю». Мне цену называют, я смотрю, а у меня точно столько денежек в бумажнике и лежит. На пеленочки уже и не хватило. Я тебя в носовой платок завернул и домой понес.

– Так это я?

– А кто же?

– А мама где была?

– Мама? – спотыкался отец. – Ах да, мама… Она в гастроном ходила тогда. За продуктами. И не видела, как я тебя принес.

– А когда увидела, обрадовалась?

– Что? Ну да… Да, да, конечно. Обрадовалась. Все обрадовались. И дедушка Иосиф, и бабушка Бетя, и тети все обрадовались. Вот, говорят, какую ты девочку купил красивую! Где только нашел!

Диалога с мамой не получалось. Саша и видела-то ее всего несколько раз в жизни. Вдыхала чужой запах. Запах ее волос и тела. Запах одежды. Чужой, чужой, чужой. Саша не хотела его вдыхать в себя и отворачивалась, думая, что именно так пахнет предательство, и равнодушие, и нелюбовь к купленной без ведома матери девочке.

Красивая русская женщина с широкими скулами, зелеными глазами и толстой косой, уложенной на голове венком. Она рассказывала невероятные вещи и хотела, чтоб Саша поверила ее рассказу:

– Ты родилась двадцатого числа в восемь вечера. Акушерка удивлялась: двадцатого, в двадцать ноль-ноль.

– Ну и что? – скучала Саша.

– Нет, ничего, просто забавно, доченька. Совпадение, конечно. Нас в родовой палате было двое: я и еще одна женщина. Холодно было. Пол и стены кафельные. Пол серый и стены серые. Акушерка отошла, а женщина родила, и ее ребеночек упал из нее прямо на этот кафельный пол.

– Как это: из нее? – ужасалась девочка чудовищной небылице. – Как это: упал? Что же она не берегла своего ребенка?

– Да как в этот момент… – пыталась объяснить мать, а потом спохватывалась: – Я сдерживалась из последнего, не рожала, пока акушерка не пришла. Чтоб ты у меня родилась красивая, здоровая… Чтоб у тебя все было хорошо.

– А папа мой где был? – добивалась Саша правды.

– Я не знаю. Дома, наверное. Дома ждал. Ты родилась хорошенькая, кудрявенькая. И все время кричала, кричала. Я так уставала! Бабушка Берта твоя в соседней комнате со своей астмой все кашляет, кашляет ночами. Или ты кричишь. Я жила, как в тумане. Ни одной ночи не спала.

– А любила ты меня? – задавала дочь самый главный вопрос человеческой жизни.

– Что я тогда понимала? До любви ли было, когда ни минуты покоя…

Саша рано, очень рано поняла, что при рождении попала в странный, чужой мир без любви, основанный на претерпевании жизни. В мир, где моментом не наслаждаются, а стремятся скорей пробежать его, крепко зажмурив глаза, чтобы не видеть ни серого кафеля вокруг, ни серых домов, ни серых кустов, ни кудрявенькой девочки, чья головка все поднимается в кроватке, и маячит в серенькой зыбкости ночи, и не дает покоя.

2. «Половинка»

И еще она была «половинкой». Так называли детей нечистых кровей, таких человеческих дворняг, родившихся от представителей сильных пород, веками живших бок о бок во взаимном отторжении и притяжении. Дворняги – они живучие. Они самой природой приготовлены к испытаниям. Их можно и в ребра ткнуть ногой в сапоге, и обозвать по-всякому, они простят и поймут. И будут дарить любовь в ответ на тычки, догадываясь, что всё не со зла, и жалея обидчика.

Отец – еврей, мать – русская. Сколько раз в жизни придется ей повторять эту формулу своей крови! И сколько раз ощущать свою чужеродность и с той, и с другой стороны. Почему-то несчастные половинки обладали чем-то бо€льшим, чем чистокровные представители той или другой нации.

Им удавалось жалеть и тех, и других.

Саша бросалась заступаться за евреев, если в русской компании заводили неприятные разговоры об их ловкости, пронырливости и скупости. Она немедленно называла себя еврейкой и стыдила собравшихся, доказывая, сколько всего хорошего принесли человечеству евреи, и сокрушаясь о том, какой дорогой ценой заплатил ее бедный народ за необъяснимую ненависть к себе.

Среди евреев она, естественно, заявляла о своей русскости. Хотя фамилию она носила отцовскую, говорящую, стало быть, о древних и совсем не славянских корнях. Но как-то, в самом начале студенчества, когда ребята с ее курса собрались на Пасху в синагогу, ее с собой не взяли.

– Ты не наша, ты – половинка. И вообще: по отцу не считается, на Земле обетованной считается по матери, – так ей было отказано.

Значит, нечего было и лезть к Богом избранному народу со своей некошерной кровью.

Им и без нее было тошно.

В еврейских компаниях только и говорили об антисемитизме и необходимости отъезда из этой подлой страны любой ценой. Саша была поражена, когда в гостях у очень добрых к ней людей услышала от приятнейшей и умнейшей учительницы русского языка и литературы жесткий вывод:

– Сколько лет работаю на ниве просвещения и наконец поняла одно: русских вообще не надо ничему учить! Напрасный труд. Все равно сопьются или как-то иначе испохабят собственную жизнь.

– Да как же вы можете! – возмутилась тогда Саша. – Вас именно русский язык и кормит! Вас и ваших детей.

И тут же попала туда, откуда не возвращаются: в разряд антисемитов.

Да, в восьмидесятые годы отношения народов зашли, можно сказать, в тупик.

Что же было делать со всем этим?

Только продолжать защищать обе стороны. Только надеяться на будущее просветление. Только учить собственных детей всегда вступаться за слабых и никогда не быть на стороне гонителей.

Дух мщения, презрение к ближнему – это были грехи, противные любви.

Разве могут позволить себе великие народы презирать других?

Увы, позволяли.

Ибо часто попросту не ведали, что творят.

3. Последним лучше

Говорят, если что-то постоянно снится, это какой-то знак.

В пять лет ей приснился мальчик. Он был высокий и тонкий. Со светлыми волосами и ясным лицом. Он знал, что ее надо от чего-то защитить. И сказал: «Ничего не бойся, я спасу тебя». Она так поверила ему, что расслабилась и погрузилась в сон, как в реальность, и стала там жить совсем по-настоящему. Но недолго. Потому что грубый голос воспитательницы прокричал: «Подъем!»

Саша открыла глаза – мальчика рядом уже не было. Виталик с соседней кровати показывал ей язык. Наверное, уже давно, потому что лицо его совсем окаменело и язык свешивался, как у усталой собаки. Она накрыла голову подушкой, чтобы опять увидеть своего мальчика из сна, только он исчез насовсем. Во сне остался. Воспитательница, видя, что дети никак не очухаются от послеобеденного «тихого часа», принялась бодро подпугивать:

– А вот кто сейчас последний встанет, того не возьмем на прогулку!

Раньше Саша всегда верила этой угрозе и тут же вскакивала, чтобы быть первой, а брали все равно всех. Последним даже было лучше: им не приходилось одеваться самим, их одевала воспитательница или няня, и надо было только ноги переставлять, когда чулки натягивают или рейтузы, и руки поднимать, чтобы легче было в рукава засунуть. Саша давно заметила, что последних вообще больше любят, чем первых: первым никогда не помогают – и сами справятся; первых никогда не пожалеют – им и так хорошо, они сами все могут. Если у первых что-то не получается, их укоряют с удивлением: «Как же это! Что же ты подводишь!» А последним всегда бросаются на помощь: «Что, опять носочек потеряла? Ах ты, Маша-растеряша!» Или: «Ну что, не получается у тебя? Дай-ка я тебе помогу! Вот умница какая. И все мы можем, оказывается!»

Никто не понимал, что первыми часто становятся не от силы, а от слабости, от страха. От страха сказать: «Не хочу! Не буду я этого делать! Мне не хочется! Мне не интересно!» От слабости перед чужой волей, которой нет сил противостоять и легче подчиниться и сделать все, как от тебя требуют, чтобы отвязались, оставили в покое.

Воспитательница подошла и отдернула подушку, а Виталька тут же наябедничал: «Она давно не спит, я видел».

Все были уже одеты и шли на полдник.

Ее в этот раз не взяли гулять со всеми. За бунт. Вот если бы она просто не проснулась вовремя или не успела одеться…

Ну и пусть.

Саше было хорошо в тишине. Няня в спальне застилала кроватки и пела песню про пограничников, а она сидела и рисовала зеленые елки с коричневыми стволами. Их было легко рисовать и думать о своем.

Девочка знала про себя, что внутри она совсем взрослая и грустная. Она старалась хотя бы снаружи быть маленькой, чтобы настоящие взрослые жалели и защищали ее, как всех маленьких. Ей очень не хватало отца и матери, которые были у всех детей вокруг. Родители ее поссорились (тогда она еще не знала слова «развелись»), а ее отдали тете. У тети умерла своя маленькая дочка, ей было много лет, другую она родить бы уже не смогла, но сумела уговорить глупых Сашиных родителей, которым из-за избытка шальных сил было не до их чудесной девочки, отдать ребенка ей, чтобы рос в покое, тишине, не зная раздоров.

Тетя много работала, чтобы у девочки было все: и шубка, и платьица, и книжечки, и пианино. Поэтому девочке приходилось пережидать время тетиной работы в детском саду. Но, оставаясь вместе, они, две сильные женщины – маленькая и старая, – изливали друг на друга всю накопившуюся за день любовь. Тетя мыла Сашины ножки и целовала каждый пальчик, поднимала к малышке свое нежное морщинистое лицо с выплаканными голубыми глазами и шептала:

– Доченька моя, сердечко мое!

Саша гладила ее большую голову, мягкие теплые волосы и отвечала:

– Миленькая моя Танюсенька.

Девочка уже почти не помнила мать, и тетя была ей самым дорогим человеком на свете, но внутренняя тайная взрослость мешала ей называть единственного на всем белом свете любящего человека мамой. Она осознавала, что мать бывает только одна, какая ни есть, и не могла что-то переступить внутри себя, что-то предать в себе и сказать «мама» своей любимой Танюсеньке. Это причиняло ей боль, она чувствовала себя виноватой.

Тетя никогда не ругала Сашеньку, называла ее умницей и золотой головкой, любя и уважая ребенка просто за то, что он чудом достался ей. Поэтому и Саша привыкла себя уважать. По-настоящему, по-взрослому, всерьез. Она держала слово, если что-то обещала, старалась все делать правильно и честно. Но иногда… Иногда ей хотелось идти между родителями, держать за одну руку маму, а за другую папу, идти и виснуть на их руках, идти и противно канючить: «На ру-у-учки! На ру-у-учки!»

Как же ей хотелось быть папа-маминой дочкой по-настоящему, взаправдашней маленькой девочкой, надежно защищенной от глухого одиночества. Она мечтала перестать размышлять, что же она сделала не так, почему у всех есть такое счастье, а у нее нет. Она иногда боялась жить дальше, боялась, что ей одной не хватит сил, а ведь ей еще надо помогать своей жизнью тете. И тогда во сне приходил кто-то добрый, брал ее за руку и говорил: «Не бойся». И Саша верила, что когда-нибудь ее одиночество кончится.

4. Тайны собственной жизни

В детстве очень много тайн. Они касаются не окружающего мира, с которым ребенок плохо знаком и знание которого придет со временем, постепенно. Есть тайны, относящиеся к собственной жизни, к самому своему существу. Если в них не разобраться, они будут заставлять страдать и преследовать всю жизнь.

Было у Саши одно повторяющееся мучение, происходившее почти перед каждым пробуждением. Она ощущала, что вот-вот проснется, но не могла пошевелить ни руками, ни ногами. Не могла открыть глаза и понимала: еще миг – она не сможет и вздохнуть. Тут, в этот крохотный промежуток между сном и явью, перед ней вставал выбор: не сопротивляться окаменению, не пытаться вдохнуть и пошевелиться или, преодолевая себя, стараться вдохнуть. В первом случае – Саша это точно знала, будто кто-то ей раньше объяснил, – она ушла бы в другой мир, а здесь, в этом мире, о ней думали бы, что она умерла. Тот мир являл собой покой. Там было не страшно, но привольно и хорошо. Однако она почему-то всегда выбирала второе.

Не инстинктивно, как сейчас бы сказала, а осознанно выбирала она жизнь здесь. Только чтобы остаться, необходимы были страшные, чудовищные волевые усилия. Она должна была заставить себя вдохнуть, попытаться позвать на помощь – закричать. На самом деле кричать не получалось никогда, но как только удавалось выдавить из себя хотя бы стон, тут же открывались глаза, а потом получалось и пошевелиться. Каждый раз после этого возникало торжественное чувство преодоления. Она хвалила себя, вдыхала и выдыхала с наслаждением, а потом пугалась, что кошмар опять повторится… И это возвращалось и возвращалось, много утр, много лет.

И еще. Саше часто виделась темная, душная пещера. По ней можно только ползти. Головы не поднять, не вздохнуть полной грудью, назад не повернешь. Продираешься только вперед с панической мыслью: а что, если это никогда не кончится? Эти сновидения навязчиво повторялись и привели к тому, что в реальности она не могла без ужаса находиться в тесном, замкнутом пространстве, особенно там, где надо наклонять голову.

Сколько Саша себя помнила, столько и были с ней ее тайны. И все время она знала, что муки эти прекратятся, как только она поймет или вспомнит что-то очень важное.

5. Педагогическая находка

Однажды летом, на детсадовской даче, когда все играли кто во что хотел, Саша с подружкой маялись, не зная, чем заняться, и оказались на веранде для сна у стола воспитательницы. На столе стоял маленкий флакончик с бледно-зелеными духами. Подружки отвинтили белую незамысловатую крышечку из пластмассы и понюхали: резко пахло ландышем.

– Вкусный запах, – сказала Саша, прикрыв от наслаждения глаза. Она немедленно представила себя сказочной принцессой в воздушном наряде среди цветов и музыки.

Однако в подружкиной голове эпитет «вкусный» пробудил не соответствующие назначению духов ассоциации.

– Давай попробуем, – восторженным шепотом предложила она.

Не успела Саша согласиться или отказаться, как любительница острых ощущений влила себе в рот полфлакончика (духи вылились удивительно легко) и молниеносно протянула оставшееся, мол, пробуй теперь ты. Саша из солидарности, но не без опаски, поэтому не таким широким жестом, а скупо и осторожно, капнула себе на язык чуточку такой приятной для обоняния, но оказавшейся противной на вкус жидкости. Подержала во рту. Посмотрела на подружку. Та с настойчивым требовательным ожиданием смотрела: «Что же ты, давай, делай, как я».

Пришлось глотнуть.

Теперь можно было не притворяться. Глядя друг на друга, девочки одновременно произнесли:

– Гадость!

И тут же убежали с веранды, забыв закрыть злополучный флакончик.

После обеда воспитательница приказала всем построиться и с тяжелой злобой потребовала признаться, кто брал духи с ее стола.

Подружки признались одновременно. Они знали, что чужое брать нельзя, и сейчас не понимали, что это на них нашло тогда. Им было очень стыдно. Девочки тягучими голосами просили прощения и обещали, что больше никогда не будут.

– Мы только попробовали, – с горючими слезами в голосе начала признаваться подружка.

– Глотнули, – не отставала от нее в стыдных признаниях Саша.

– Ах, вы даже глотнули? – переспросила воспитательница каким-то глубоким, торжественным, царским голосом. Так скорее всего вещала страшная Снежная королева. – Знайте же: кто проглотит хоть каплю духов, тот к вечеру умрет!

Довольная своей гениальной педагогической находкой и всем своим существом чувствуя, что монолог удался, воспитательница больше никак не наказала застывших от ужаса грешниц и повела всех на тихий час, все еще сохраняя величественные королевские повадки.

Притихшая группа покорно семенила на веранду, опасливо обходя окаменевших, как громом пораженных, неудачливых дегустаторш парфюмерной продукции. Дети боялись заразиться от них смертью, неминуемой, как тихий час и крик «Подъем» после него.

Саша взяла подружку за руку, погладила ее по голове и тихонько шепнула:

– Не бойся, это не больно, я знаю.

Она вспомнила свои видения и поняла, как придет за ней смерть: как всегда, с удушьем и оцепенением, только сопротивляться ей уже будет не надо – нельзя.

Малышки, держась друг за друга, вошли в спальню и тихонько улеглись – они спали на соседних кроватках.

– Мне все равно страшно, – услышала Саша шелест.

– Закрой глазки и спи, – сказала она нежно, но по-взрослому, как убаюкивала ее тетя.

Потом немножко подождала и авторитетно добавила: «Все будет хорошо», ни на мгновение не сомневаясь в обратном.

Саша долго смотрела, как ее проказливая соучастница испуганно, покорно, обреченно изо всех сил зажмуривает глаза. Вот ушло напряжение, лицо расслабилось, но глаза так и остались закрытыми. Уснула.

Теперь можно было думать о себе: готовиться к смерти. Самое несправедливое и нечестное заключалось в том, что придется оставить тетю. Что с ней, бедненькой, будет, когда она узнает? Но сегодня она еще не узнает, сегодня она еще целый вечер будет жить спокойно, храня в сердце свою большую и теплую любовь.

– Танюсенька, Танюсенька, не плачь обо мне, прости меня, – молила девочка.

Перед глазами поплыла, замелькала сине-красная сетка, и сквозь нее сначала смутно, а потом все четче и четче проступила тетина комната, письменный стол, настольная лампа под зеленым стеклянным колпаком. Тетя сидит, подперев голову, и читает какую-то старинную книгу, переворачивая время от времени ветхие страницы. Саша видит ясно черные буквы, но прочитать ничего не может, хотя давно умеет читать. Девочка стремится взглянуть на любимое лицо и мысленно просит:

– Повернись, пожалуйста. Хочу посмотреть. В последний раз.

Тетя медленно, очень медленно поворачивается и смотрит сквозь девочку куда-то вдаль, глаза ее печальны, как всегда, когда она задумается, но взгляд ясен и спокоен.

Не выдержав напряжения, Саша моргнула, пошевелилась. Видение исчезло. Душу окутал покой.

Обнаружив себя живыми после тихого часа, подруги были обрадованы, удивлены и смущены. Больше всего, разумеется, проявлялась радость. Смущались же они из жалости к воспитательнице: она ведь, бедная, не знала, что именно эти духи окажутся не ядовитыми, а теперь над ней все потихоньку будут смеяться, оттого что она так позорно ошиблась.

Но дальше их ждало открытие.

Оказывается, вовсе воспитательница и не ошиблась.

На прогулке после полдника она громким голосом, не таясь, рассказывала о происшествии нянечке и взахлеб хвасталась, как успешно ей удалось припугнуть нарушительниц.

– Так и сказала: кто выпил духи – умрет, – заливалась смехом изобретательная женщина.

– А им, глядь, хоть бы что, как об стенку горох, – неодобрительно косясь на живых-здоровых виновниц страшного преступления, поддакивала нянька.

Девочки пораженно переглянулись.

– Так это она врала, специально, – догадались обе одновременно.

Саша ощутила что-то очень жесткое и тяжелое под сердцем. Наверное, камнем сжалась ее душа. Души ведь к людям приходят из вечности, где нет возраста и времени. Они уже умеют болеть от стыда и гадливости перед своими и чужими проступками, даже если человек, в котором живет душа, еще мал и названия грехам дать не умеет.

Чтобы как-то избавиться от гранитного холода, Саша вполголоса внятно произнесла:

– Знаешь, по-моему, Лидия Ивановна – дура.

Это было самое плохое слово из всех, что она тогда знала. Услышав его как-то, Танюсенька шлепнула свою золотую девочку по губам и еще долго была сердита. Однако сейчас именно это слово должно было быть произнесено. Камень с души свалился.

Лидия Ивановна тем временем усаживала детей в кружок: наступало время чтения вслух. Воспитательница, очевидно, до сих пор была вдохновлена своей королевской речью и решила придерживаться столь эффективно выбранной днем тематики.

– Великий русский писатель Лев Николаевич Толстой, – торжественно и внятно объявила она, как ведущий цирковое представление.

Казалось, сейчас из-за ее спины покажется крепенький старичок в подпоясанной рубахе и с окладистой бородой и что-нибудь послушно продекламирует, как они это делали на утренниках.

После значительной паузы, видя, что писатель не хочет появляться, воспитательница так же громогласно и многозначительно произнесла:

– «Рассказы для детей».

Вновь слегка помедлив, она с наслаждением приступила к чтению рассказа про то, как папа недосчитался слив и пообещал своим детям, что съевший вместе со сливой косточку умрет. Бедный мальчик, сынок изобретательного папы, конечно, поверил и в смятении душевном объявил, что косточку не съел, но бросил в окошко.

Покончив с назидательным рассказом, воспитательница победно и выжидающе посмотрела на детей, и те, мгновенно поняв, что от них требуется, дружно рассмеялись.

Необыкновенно сблизившиеся за этот день девочки восприняли услышанное несколько иначе.

– Лев Толстой – тоже дурак, – с эпической мрачностью произнесла подружка, возвращаясь к прерванному чтением разговору о Лидии Ивановне.

– Нет! Он – злой, – уточнила справедливая Саша, боясь обидеть самым бранным словом великого русского писателя.

Но на этот раз подруга не сдала своих позиций и к высказанному ранее мнению упрямо добавила еще кое-что.

– Он детей своих не любит, – пророчески гудела она, сама того не ведая повторяя обвинения бедняжки Софьи Андреевны, супруги Льва Николаевича, которые она не раз бросала в суровое лицо почтенному классику во время тяжких семейных ссор.

А на следующее утро на дачу приехала Танюсенька с большой банкой клубники, присыпанной сахаром, чтобы ягоды лучше выдержали дорогу, огромным душистым яблоком и красочно оформленной книгой уже знакомого девочке и близко к сердцу принятого Льва Николаевича Толстого – «Рассказы для детей».

– Не надо, нам уже читали, – отодвинула от себя творение титана мировой литературы Саша, поедая клубнику.

Тетя, счастливая, что ее все-таки пропустили на дачу в неродительский день, даже не удивилась необычному равнодушию своей девочки к печатной продукции, сунула книжку в сумку, продолжая рассказывать о причине неожиданного приезда:

– Сидела целый вечер в тоске и тревоге, все казалось, что ты меня зовешь…

«Значит, услышала», – совсем даже не удивлялась девочка и ближе жалась к своей дорогой, единственной.

Этот короткий жизненный эпизод стал важной вехой.

После него Саша знала, что и после смерти жизнь продолжается.

Серьезное потрясение (а оно было действительно серьезным) подсказало раз и навсегда: не верь чужим словам, пока сама не убедишься в их правдивости.

И самое главное: отныне она никогда не рассчитывала на милость и снисхождение тех, от кого так или иначе зависело ее земное существование.

Конечно, формулы пришли много позже, где там ребенку в пять лет создавать афоризмы. Но знание «не жди пощады и не верь чужому» было прочно заложено в фундамент ее представлений о мире именно благодаря мудрой воспитательнице Лидии Ивановне с ее чарующими духами.

6. Стой до конца!

– Не жди пощады, не верь чужому. Стой до конца! – этому она и детей своих учила.

К тому же бывает что-то, помимо слов. То, чему и учить не надо. Почему один человек из страха за себя готов подписаться под любой клеветой на невинного? А другой, вполне благополучный и изнеженный в обычной жизни, держится до конца, умирая мучительной смертью, но не идя на предательство? Разве этому научишь?

Сила духа – откуда она берется? Может, человек с этим уже приходит в мир?

Саша подозревала, что следы судьбы, знаки беды можно разглядеть заранее. Надо только уметь вглядеться и сделать вывод. Но иногда вглядываться совсем не хочется. Все равно ничего не предотвратить. И только задним числом вспоминаешь и ужасаешься своей слепоте. Или – нежеланию видеть.

Почему она, Саша, в период своего настоящего, осознанного счастья, ничего не предчувствуя и ничего не боясь, пришла поутру в свою мастерскую и сделала эскиз в черно-серых тонах, так ей не свойственных? Неясные силуэты черных безликих фигур на фоне серого плачущего неба…

Краски сами распределялись, рука сама водила. Ей даже виделась в этом сюжете какая-то красота, тайна. Тянуло к нему.

И полотно создалось как по мановению волшебной палочки, в считаные дни.

Действительно – в считаные. Потому что дней до начала ее кошмара оставалось ровно два.

Почему она тогда не удивилась этой тьме? И даже тому, как странно быстро нашелся покупатель… Тоже весь в черном. Как вестник беды.

Тысяча швейцарских франков

1. Вот как довелось повстречаться!

Какие-то истории детства и юности совершенно стерлись памятью. Что-то осталось в виде рубцов или болевых точек. А некоторые эпизоды стали возвращаться по случаю, как неожиданное окончание рассказа, развязка.

Сейчас Саша занимается необычным делом. Она создает гобелены. Вручную. У нее получаются и огромные полотна, уникальные, и небольшие, веселые, дышащие счастьем. Ее фантазия и мастерство вполне востребованы. Странно – пока растила детей, вынуждена была заниматься рутинной работой ради копеечного заработка, а время творчества наступило потом, когда все-все в жизни изменилось.

У Саши своя мастерская в Берлине. Зашел к ней как-то старый приятель, чех, живущий в Париже и зарабатывающий изготовлением деревянных скульптур для садов и парков богатых особ. Наведался не один, со своим знакомым, швейцарским банкиром. С виду сухой и бесстрастный, банкир по-детски обрадовался ярким Сашиным творениям, ходил от одного гобелена к другому, улыбался, дотрагивался, гладил шерстяные ворсинки. Саша почувствовала родственную душу, захотела порадовать гостя, предложила полюбившуюся картину в подарок. На память. Однако деликатный визитер наотрез отказался от такой безрассудной щедрости. Он отобрал несколько гобеленов для своего нового дома и заплатил за них сполна. Швейцарскими франками.

Оставшись одна, Саша с любопытством разглядывала диковинные бумажки. Швейцарские деньги и раньше восхищали ее своей разноцветностью: фиолетовые, оранжевые, желтые, как пейзажи и букеты на ее гобеленах. Может быть, поэтому так и потянулся к ее творчеству банкир?

На купюре достоинством в тысячу франков находилось изображение приятного седобородого старика с умными глазами. Таким, наверное, стал бы Антон Павлович Чехов, доживи он лет до семидесяти.

– Посмотреть хоть, кто такой, – решила Саша, заранее уверенная, что никого из великих швейцарцев она все равно не знает, поэтому имя породистого интеллигентного старца ей все равно ни о чем не скажет.

Она вооружилась лупой.

Август Форель, 1848–1931, – значилось на купюре.

Саша счастливо изумилась:

– Не может быть! Вот как довелось повстречаться!

И пришли воспоминания о жизни такой далекой, такой другой, что не верилось даже, что это она когда-то была бедной, страшно одинокой, наивной и при этом очень счастливой пятнадцатилетней девочкой, которая мечтала встретить свою любовь и все думала – какая она будет?

Она тогда была уже высокой и женственной, длинноногая, с красивой округлой грудью, к которой она никак не могла привыкнуть и которая мешала ей двигаться по-мальчишески резко, как раньше. Ей все снился и снился мальчик, высокий и тонкий. Он ничего не говорил во сне, брал ее за руку, а она склоняла голову к его плечу. Сердце ее падало и растворялось в нежности и любви. Она знала, что он существует, слышала запах его волос и биение его сердца. Проснувшись, она никогда не верила, что это только сон, все подгоняла время своей жизни: «Когда же? Когда?»

Наступала полоса ожидания.

Мир, окружавший Сашу в то время, виделся идеальным: жили они вдвоем с беззаветно любящей ее тетей, тепло их любви оставляло за дверями дома сложности окружающей жизни. Саша с подружкой грезили о будущем, в котором не предусматривалось и капельки пошлости или грязи. Они доверчиво впитывали в себя все, чему их учили в школе, к пятнадцати годам усвоили несколько важных истин: человек человеку друг, например. И еще, что главная их обязанность – учиться и совершенствоваться, чтобы приносить своим существованием пользу людям. Они очень старались совершенствоваться, купили даже книгу о гармонически развитой личности, проштудировали ее, после чего взялись шлифовать свой интеллект и характер, а также развивать всевозможные умения и навыки, как советовала мудрая книга.

Почти каждое воскресенье они бывали в консерватории: гармонически развитой личности полагалось разбираться в классической музыке. Правда, иногда во время концертов они отвлекались от волшебного мира звуков и разглядывали сидящих в зале, внизу. Некоторые так заслушивались, что казались спящими, а может, и взаправду спали, и это безумно веселило подруг, готовых в то время хохотать по любому поводу. Консерваторский зал был полон почтительной внимательной тишиной, нарушаемой лишь стеснительным покашливанием публики; смеяться запрещалось категорически, и этот запрет только усиливал приступ смеха, как ни задерживай дыхание, как ни зажимай ладонями рот. Тут главное было – не смотреть друг на друга. Из зажатых ртов порой вырывалось подобие всхлипа или всхрюка, и тогда соседи долго и укоризненно рассматривали девочек, надеясь, очевидно, взглядами, как огнетушителями, загасить их веселье. Но если бы это помогало!

В одном из таких концертов участвовал старший брат подружки. Девочки зашли в артистическую, поздравить. Там Саша была представлена консерваторскому другу брата. Они обменялись телефонами, стали встречаться.

Саше чрезвычайно льстило это знакомство. Ей – пятнадцать, а ему – двадцать один, и он к тому же – студент консы.

Конечно, это не был мальчик из сна и вообще не ее человек, но она была так горда, что он обратил внимание именно на нее. Ясное дело, девчонки из класса просто лопались от зависти, когда видели, что он встречает ее после уроков.

К счастью, встречи эти не мешали развитию Сашиной гармонической личности, так как студент вынужден был каждый день по многу часов проводить за инструментом, чтобы его пианистическое мастерство укреплялось изо дня в день.

Зато в дни встреч он вел себя чрезвычайно активно, даже назойливо: чуть ли не на третьем свидании заявил, что любит и что они поженятся, когда он закончит консерваторию. Он был в себе как-то очень лихо уверен и о Сашиных планах не спрашивал. Она ждала и наблюдала. Не говорила «нет» – на всякий случай: а вдруг никто никогда больше не предложит ей выйти замуж и она останется старой девой, вот ужас-то! Но она не говорила и «да».

Молодой человек брал ее за руку, обнимал за плечи, и ничего похожего на тот сон с мальчиком. Неужели не во сне всегда так?

Однажды он позвал ее на студенческую вечеринку. Была зима. Шел снег. Саша пришла потрясающе нарядная: в узком коротком черном платье с тонким белым кружевным воротничком. Она распустила свои пышные волосы и вся сияла.

Присутствующие ахнули. Молодой человек загордился. Он прыгнул за рояль и бурно заиграл Грига. Саша стояла рядом и восхищалась, в первую очередь собой, потом тем, что именно для нее играют Грига, что ею любуются окружающие. А еще тем, какой красивой, оказывается, может быть жизнь и как долго, бесконечно долго будет она еще вот такой молодой, красивой, восхитительной и как многие будут в нее влюбляться и делать из-за этого прекрасные вещи: исполнять волшебную музыку, писать гениальные стихи, создавать бессмертные живописные полотна. Да мало ли на что всех влюбленных в нее подвигнет чувство к такому дивному созданию?

После бурных аплодисментов молодой человек взял Сашу за руку и повел в соседнюю комнату. Он закрыл за ними дверь.

Саша встала спиной к стене у окна. Падал снег, и раскачивался на ветру фонарь – блоковский пейзаж.

Девочка знала, что сейчас произойдет. Наверняка он поцелует ее. Саше не терпелось узнать, в чем же чудо поцелуев, если в книгах об этом пишут: «Он заключил ее в объятья, их поцелуй, казалось, длился вечно, она почти лишилась чувств от неземного блаженства…»

Итак, он заключил ее в объятья и жадно впился в губы, почти укусил. Саша на всякий случай чуть-чуть уперлась локтями в его грудь, чтобы легче было оттолкнуть в случае чего. Он прижал ее к себе еще сильнее, так, что она почувствовала все его тело и его язык у себя во рту. Она не лишилась чувств от райского блаженства. Чувства были при ней, а блаженства никакого не наступало.

Студент снова обнял ее и опять жадно поцеловал-укусил. Она чуть-чуть подвинулась, чтобы высвободиться, а он принялся настойчиво и пылко сопеть ей в ухо разные слова.

Саша ненавидела, когда ей шептали в ухо: ухо потом долго горело и было красным, а у идеальной гармонической личности уши краснеть не должны. Поэтому девочке было не до того, что нашептывает ей молодой человек, она беспокоилась об ухе, покраснеет оно или нет.

Она окончательно высвободилась и села на узенький диванчик. Студент немедленно уселся рядом.

– Да? Ну, скажи, да? – спрашивал он игриво, будто разговаривал с котенком или щенком.

– Что – да? – откликнулась она, улыбаясь своим мыслям о красном ухе.

– Ты станешь моей? – настойчиво повторил он.

– Ну, вообще-то я ничья и чьей-то быть, слава Богу, не могу. Крепостное право отменили за сто лет до моего рождения, – резонно возразила начитанная Саша, прекрасно знавшая историю своей Родины в рамках школьной программы.

Молодой человек пока не вник в отрезвляющий юмор ее слов. Он все еще считал ее котенком, которого лаской можно научить тем фокусам, какие угодны хозяину.

– Ведь мы любим друг друга и потом поженимся, – искренне заглядывая в глаза, уговаривал он, – а сейчас ты станешь моей женщиной и увидишь, как это здорово.

– Да не стану я ничьей женщиной, – сказала Саша, вставая.

Этого она никак не ожидала. Для таких свершений она считала себя слишком маленькой, а кроме того, тетя не раз ей говорила, что, если молодой человек по-настоящему любит девушку, он вполне может подождать до свадьбы, ведь любовь не в том, чтоб схватить, насладиться и растоптать. Любовь терпелива. А если юноша ждать не может, то и свадьбы не будет.

Саша считала себя достаточно образованной в вопросах пола: не так давно, разбирая книги в их домашней библиотеке, она обнаружила толстенный фолиант 1907 года издания под внушительным названием: «Половой вопрос. Естественно-исторический, психологический и социологический этюд, предназначающийся для образованных читателей». Имя автора – Август Форель, швейцарский профессор, ни о чем не говорило, но профессорам, да еще таким древним, как этот, Саша верила беспрекословно.

С замиранием сердца предчувствуя, что сейчас она отдернет завесу тайны, о которой они иногда говорили с девчонками, но полностью осознать которую или поверить в реальность некоторых предположений не могли, девочка позвонила подружке и предложила поделиться абсолютно достоверной информацией (наконец-то) путем чтения ключевых мест «Полового вопроса».

В старинной книге, с ятями и твердыми знаками на концах слов, сухим, научным, но при этом весьма образным языком давно прошедшего времени говорилось буквально обо всем, как оно есть. Больше всего подруг поразило описание любви мужчины и женщины, омерзительно называвшееся «половой акт». Рассказывалось об этом следующим образом:

«По наступленiи соотвѣтственнаго душевнаго и чувственнаго возбужденiя въ мужчине и минованiи возможнаго со стороны женщины сопротивленiя мужчина вводитъ свой эрегированный членъ въ женское влагалище…»

Почти ничего не поняв, но ужасаясь обнаженной правде повествования, Саша все же выделила самые, на ее взгляд, достоверные слова о возможном со стороны женщины сопротивлении.

Да! Да! Она предчувствовала, что сопротивляться этому необходимо, что именно женская нерешительность и сопротивление – одна из необходимых составляющих процесса любви. Профессор роковым образом подтвердил ее смутные подозрения и надолго определил поведение девочки в определенных ситуациях. Можно сказать, этой, по нынешним временам, пожалуй, чуть наивной для ученого фразой исследователь полового вопроса Август Форель спас Сашу от многих глупых случайностей, за что впоследствии, повзрослев, она была ему особенно благодарна.

Было в этюде швейцарского доктора медицины, философии и права еще одно предупреждение, как бы предписывающее девочке не очень-то обольщаться предвкушениями райских блаженств любви:

«Замѣчательно психологическое дѣйствiе контраста, наступающее послѣ совокупленiя подъ влiянiем старыхъ инстинктивныхъ нервныхъ автоматизмовъ. Въ начале полового влеченiя обонятельныя ощущенiя, прикосновенiя, движенiя, взоры – словом, все, имѣющее отношенiе къ другому полу, дѣйствуетъ въ высшей степени привлекающимъ и возбуждающимъ образомъ, въ смыслѣ сладострастного экстаза, который подавляетъ все остальное и заставляетъ видѣть въ данной минутѣ чуть ли не конечную цѣль всей жизни. Очень скоро по совершенiи полового акта все это исчезаетъ и разлетается какъ сонъ. То, что за минуту казалось предметомъ величайшаго вожделенiя, теперь становится не только безразличнымъ и утомительнымъ, но даже вызываетъ чувство легкаго отвращенiя».

Вот уж что никак не входило в Сашины планы, так это вызывать у кого-то чувство отвращения, пусть даже легкого. Одного «полового влеченiя» явно слишком мало, чтобы считать это любовью, додумалась она. Основная трудность заключалась в том, как отличить «влеченiе» от подлинной любви на начальном этапе, когда видишь в данной минуте «чуть ли не конечную цель всей жизни».

Однако, как бы это ни было трудно, в случае со студентом сомнений не вызывало: любви не было, как, увы, не наблюдалось даже обещанного Форелем сладострастного экстаза, который представлялся Саше не менее заманчивым и таинственным, чем сама истинная любовь.

Во всем этом присутствовал еще один серьезный, прямо-таки панически пугающий момент. На одной из страниц исследования автором приводилась схема, на которой весьма наглядно изображалось стремительное движение хвостатого сперматозоида к яйцеклетке, неизбежно происходившее в результате предшествующих, столь красочно описанных ранее действий. Так вот: при неминуемой встрече сперматозоида с яйцеклеткой наступала беременность, а это – самый кошмар и ужас.

– Ты знаешь, что от этого бывают дети, а мне еще в школе учиться и учиться, а потом в институт поступать, – объяснила Саша студенту, как маленькому несмышленышу.

Тот взглянул на нее ошеломленно, как бы удивляясь, что плюшевый мишка заговорил человеческим голосом.

Он как-то сразу оставил свои намерения и грустно наблюдал, как Саша в прихожей натягивает сапоги.

Потом они шли под снегом, в тишине, и девочка готова была его полюбить, но не сразу и без угрозы, что они будут делать это.

Ей нужно было время и покой.

Студент все время нарушал мягкую снежную тишину и говорил, говорил:

– Пойми, я слишком тебя люблю, чтобы ждать. Я так долго не выдержу. И потом: женщина – это звучит гордо!

– Девушка – тоже звучит гордо, – механически возразила Саша, ужасаясь пошлости диалога.

2. Незнакомец

Дома она встала под душ и оцепенела надолго под струями теплой воды.

Тетя забеспокоилась и постучала в дверь:

– Эй, ты там живая?

Саша вяло откликнулась. Именно в этот момент ее осенило жуткое подозрение: а что, если она не все поняла у этого Фореля (там было, кстати, много непонятных слов, недаром этюд предназначался образованным читателям). Так вот: что, если у нее может получиться ребенок уже от этих поцелуев, ведь этот сладострастный кретин так тесно к ней прижимался, что сперматозоиды вполне успели бы переползти на нее. Их же миллионы – так писал Форель. И если хотя бы один нашел верную дорогу…

Сашу охватила паника. Подтвердить или опровергнуть ее леденящую кровь догадку не мог никто: подруги отличались не меньшей темнотой в таких делах, а тетя…

В принципе ей можно было сказать все, но Саша хорошо помнила, как ее милая добрая тетечка стеснялась и маялась, решившись наконец поговорить со своей малышечкой о неизбежном регулярном неудобстве в жизни каждой женщины. Об этом всем девчонкам в классе все было давно известно: и отчего, и почему, и как это противно, но никуда не денешься, и даже что кончится вся эта тягомотина после пятидесяти лет (скорее бы дожить). Тетя объясняла застенчиво, с трудом подбирая слова; Саша слушала, не прерывая, боясь смутить ее еще больше своим неожиданным знанием.

Так что в данной ситуации советчиков не было. Надо было ждать и смотреть, что будет. Саша внутри вся застыла и жила как сомнамбула. Потом она заметит, что в самые страшные периоды своей жизни ее организм всегда будет реагировать именно так: цепенеть. Из-за этого окружающие составят о ней превратное мнение, принимая за человека слишком спокойного, бесстрастного.

На самом деле застывать гораздо хуже, чем реветь во весь голос. Во-первых, с ревом горе очень быстро улетучивается, тогда как в замороженном состоянии сохраняется долго, не теряя своей свежести, вкуса и запаха; во-вторых, ревущий оповещает о своей беде громким звуком, так что все бросаются его жалеть и утешать, а застывший человек с виду выглядит еще лучше, чем обычно, вот и спрос с него другой, не то что с раздрызганной ревы.

Недаром говорят, что в большом знании заключена великая скорбь. Или, проще, – меньше знаешь, лучше спишь. Не попалась бы Саше умная книга, не пришлось бы переживать из-за вполне невинного поцелуя.

Через два дня ей показалось, что у нее уже начал расти живот. Почему-то единственным спасением, приносившим временное успокоение, стал душ. Она забиралась в ванну, держала над собой шланг и застывала в позе культовой гипсовой статуи «Девушка с веслом» или «Девушка со снопом».

Чтобы окончательно смыть с себя все происшедшее, Саша решила постирать свое нарядное платье. Аккуратно развесив еще недавно так радовавший, а теперь казавшийся траурным наряд, она стала намыливать детским мылом нежный кружевной воротничок, и тут зазвонил телефон.

Кто-то незнакомым мужским голосом назвал ее имя. Сейчас, много лет спустя, она сказала бы о голосе «юношеский», но в те времена даже только что сломавшийся петушиный полудетский голосишко признавался ими «мужским голосом».

Завязался пустой, но чрезвычайно волнующий треп, во время которого Саша все пыталась выяснить имя собеседника и откуда у него ее номер телефона. На эти ее настойчивые вопросы он так и не ответил, поклялся только, что он не из ее школы, никогда ее, Сашу, не видел, но тоже учится в девятом классе, как и она. Наконец незнакомец предложил:

– Давай мы никогда не увидимся, будем общаться только по телефону. Я буду тебе другом, как Горацио Гамлету.

– То есть за тобой останется последнее слово, и ты с ним выступишь на моих похоронах… – подхватила Саша шекспировский сюжет.

– Ну да, ну да, зато тебе будет перед кем выступать с пространными монологами и делиться тем, что невыносимо выдержать одному… – продолжал искушать «мужской голос».

– Например, самым большим кошмаром: еженощным появлением у изголовья моей девичьей кровати призрака классручки в саване и с укоризненно раскрытым задачником по физике…

– Ох, прямо мороз по коже, к такому я не готов…

– Это еще что! Иногда она приводит с собой историчку, у той во лбу горит звезда, на шее – серп, а из головы торчит молот. Причем требует она от меня наизусть декламировать «Манифест коммунистической партии»!

– «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма…» – торжественно вступил собеседник.

– Ха! А дальше?

– Дальше не могу. Священный трепет охватывает…

– Вот и у меня священный трепет, – вздохнула Саша и вдруг неожиданно для самой себя продолжила: – А где гарантия, что весь класс не будет потом потешаться над моими с тобой откровениями?

– Я никого из твоего класса не знаю. Честное слово. Можешь мне поверить.

Саша поверила.

Она была бесстрашна, когда дело касалось человеческого общения. Ей всегда нравилось нырять в ситуацию с головой и не умозрительно, а на деле испытать, что получится. Ее волновали сюжеты, как книжные, так и жизненные. Вот жизнь, видимо ценя истинного и смелого любителя острого сюжета, подбрасывала ей это добро щедрой рукой:

– Держи и расхлебывай, как умеешь!

Саша не принадлежала к тем дальновидным людям, любящим предварительно, с тщательностью шахматных игроков просчитать действия окружающих на сто ходов вперед. Ей нравилась инициатива партнера, неожиданность, пусть даже горькая. В непредсказуемых взаимоотношениях, в переплетениях судеб жизнь виделась настоящей: стервозной, коварной, ветреной, прекрасной – в общем, такой, о которой мечталось.

Решившись поверить в возможность дружбы с незнакомцем, Саша, со все еще зажатым в кулаке мокрым кружевом, спросила о самом для нее сейчас важном:

– Слушай, Гораций, – она, конечно, знала, что в «Гамлете» был Горацио, но Гораций звучало менее театрально, – слушай, ты не смейся и не удивляйся. И если не знаешь, не отвечай. Как ты думаешь, от поцелуя может получиться ребенок?

После короткой паузы новый друг твердо ответил:

– Нет.

– Даже от самого-самого настоящего?

– А больше ничего не было? Кроме поцелуев?

– Ты что? С ума сошел?

– Тогда еще раз повторяю: нет.

Саша почему-то сразу успокоилась. Она рассказала Горацию все-все: и про Грига, и про снег, и про фонарь, с его «бессмысленным и тусклым светом», и про то, на чем так настаивал влюбленный студент.

– И что мне теперь делать? – спросила она. – Я не хочу с ним расставаться, но и быть женщиной, хоть это звучит гордо, тоже не хочу.

– Поступай, как знаешь, но вот что я тебе скажу, – послышался чистый мальчишеский голос, – кобель он, твой музыкант. Так ему и скажи. Вот он тебе позвонит и если опять такое предложит, скажи ему: кобель ты. Это, мол, мой друг просил тебе передать.

– А если он обидится? – наивно поинтересовалась все еще не привыкшая к бранным словам девочка.

– Ну и черт с ним. Что ты, без него не проживешь?

«А ведь проживу, да еще как», – радостно подумала она, удивляясь, как легко ушли от нее горести, так долго точившие ее.

Попрощавшись и взглянув на часы, Саша удивилась тому, что общались они больше часа и что она вообще когда-то могла всерьез беспокоиться из-за таких пустяков, как поцелуи.

3. Другой сюжет

В то время как она страдала, трепеща от возможности появления у нее ребеночка от мифического сперматозоида-диверсанта, некоторые ее подруги попадали в истории гораздо более остросюжетные.

С той самой детсадовской подругой, с которой они готовились к смерти после дегустации духов, дружба продолжалась и в школе. Не самая тесная, так как учились они в параллельных классах. Зато жили в соседних подъездах. В школе из-за несовпадения расписания они общались мало, зато после занятий Ленка забегала почти каждый день: дома у нее маячили два брата, покоя от них не было никакого.

Зайдя в этот раз, лихо распушив перед зеркалом челку, гостья повернулась и мрачно объявила:

– Ну, можешь меня поздравить: у меня юбилей!

– Какой юбилей? – удивилась Саша, прекрасно зная, что день рождения боевой подруги в марте, а сейчас декабрь.

– Сегодня ровно месяц, как я стала женщиной, – сообщила неисправимая искательница приключений.

– И молчала! Ну как? Как это было? Кто он?

История вкратце была такова. В каких-то гостях Ленка познакомилась с Александровичем, совсем взрослым, можно даже сказать, пожилым двадцативосьмилетним дядькой. Работал он в музее-квартире одного великого композитора, где и назначил свидание юной овечке, абсолютно не подозревающей, что ее уже определили для заклания.

Счастливая от того, что ей, специально ей одной, покажут музей после его закрытия, дурища летела туда, пожираемая греховным огнем гордыни.

Надо заметить, что мама ее была женщиной строгой и в доме было заведено, что гулять чада имели право только до девяти вечера. Как уж карались нарушения режима, неизвестно, на чем держалась железная дисциплина, неведомо (явно не на родительских субботах: все трое ребят были веселые, независимые, внутренне свободные), только требование «В девять – домой!» соблюдалось неукоснительно и пересмотру не подлежало.

Ленка знала, что в ее распоряжении два часа, и была совершенно спокойна: от дома до музея десять минут черепашьего ходу, времени предостаточно.

В музее царила тишина: без посетителей он переставал быть музеем, возвращаясь к своему первоначальному назначению комфортного барского жилища. Просторная квартира, стильно обставленная дореволюционной мебелью, поражала воображение. Александрович водил очарованную гостью по комнатам, романтически приобняв ее за плечи, склоняя красивую породистую голову к поднятому навстречу восторженному юному личику. Ленка испытывала приятное волнение.

В конце экскурсии гид привел посетительницу в кабинет, усадил на огромный кожаный диван, размером не меньше стоящего тут же рояля. Начались поцелуи.

Через какое-то время Александрович расстегнул все пуговички на ее платье и почти его снял. Тут большие часы с маятником зашипели, засипели и ухнули один раз. Ленка глянула и ахнула: полдевятого! Она вскочила с дивана и, пытаясь натянуть платье, объяснила:

– Надо бежать, мне позже девяти нельзя!

– Если сейчас начнем, к девяти успеешь, – услышала она хладнокровный ответ.

Очумевшая Ленка пометалась, поупрашивала, но на все мольбы слышала только:

– Зря время тратишь, давно бы уже освободилась.

И действительно успела. Не нарушила железную семейную дисциплину. Мама ни о чем не догадалась.

Больше всего удивило Сашу, что Ленка уступила. Саша бы на ее месте, если бы ее стали принуждать, дралась бы, кусалась, царапалась, сопротивлялась всеми способами. Подруга же продолжала теперь почти ежедневно встречаться с Александровичем в его поганом доме-музее.

Знал бы гордый великий композитор, надеявшийся своими творениями осуществить прорыв всего человечества в новую реальность, как будет использоваться его письменный стол, рояль и прочие предметы обстановки! Впрочем, не исключено, что это не вызвало бы у него бурных протестов. Уж слишком специфический дух витал темными ноябрьскими вечерами в этом доме.

– Ты что, его теперь полюбила? – предположила Саша.

– Еще чего! Просто раз уж так случилось, я хочу всему от него научиться.

– Не боишься, что ребенок будет?

– Он сказал, что это его забота, ему тоже проблемы не нужны.

Вот так – буднично и просто. Саша понимала, что это не для нее, что она подождет своего одного-единственного.

Она еще ничего не знала о своей судьбе, никак не представляла свое будущее. Зато многое знала о самой себе: что она может и чего не сможет никогда.

Она убедилась на опыте, что может заставить другого человека думать о ней. Достаточно было широко раскрыть глаза, напрячь зрение, увидеть раскаленную сине-красную сетку и сквозь нее того, о ком думаешь. Ей казалось, что так можно было даже узнать, что делает сейчас этот человек, и попросить его о чем-то. Тот, кого она так звала, появлялся обязательно.

Только часто пользоваться этим умением Саша не могла: очень страдали глаза, болели и плохо видели.

Саша мечтала увидеть весь мир, весь белый свет, а иначе зачем она родилась тут? Вся планета казалась ей домом, все люди, самые разные, вызывали жгучий интерес и манили своей непохожестью.

А пока… Шел обычный школьный год. Приближались зимние каникулы. После уроков Саша с подружкой, выйдя из школы, привязывали к своим портфелям веревочки и тащили их за собой по снегу. Те послушно и легко катились.

Неподалеку торговали горячими пирожками с капустой. Девочки набирали целый пакет. Ели на морозе и болтали обо всем на свете: о книгах, о будущем, о превратностях любви, о телефонной болтовне с Горацием, ставшей такой привычной и необходимой.

Портфели напоминали о себе, погромыхивая на снежных ухабах. Жизнь представлялась прекрасной: такая долгая-долгая, и столько в ней интересного.

Уже неудобно было валяться в снегу, как они делали всего лишь год назад, прошлой зимой, но еще не стеснялись они тянуть за веревочку набитые книгами портфели и болтать с полным ртом и, разбежавшись, скользить по ледяной дорожке. Далеко-далеко. Быстро-быстро.

Дух захватывало…

4. Едва различимые тени любви

Летом тетя отправилась в Звенигород, в санаторий, и взяла с собой Сашу.

Саше не хотелось ехать с тетей. Возраст диктовал свое: каждое тетино слово раздражало и вызывало протест, который едва удавалось сдерживать. Но о том, чтобы ребенок остался один в Москве, и речи идти не могло.

Ровесников оказалось на удивление много. И самое главное: там был тот, о ком Саша мечтала в своих снах. То, что этот – тот самый, стало понятно с первого взгляда. Сейчас говорят о том, что любовь – это химическая реакция, ничего больше. Врут. Она увидела его издалека. Даже не разглядела, а в сердце ударило: он.

Их познакомили:

– Леня.

– Саша.

– Очень приятно.

И ничего больше. Разговаривать не получалось: язык присыхал к небу. Только смотрели друг на друга, не отрывая глаз.

Саша даже не думала о взаимности, о «развитии отношений». Зачем? Он был рядом. Больше не требовалось ничего. Время остановилось. Ей не приходило в голову, что они разъедутся по разным городам, что, возможно, больше не встретятся.

Вот оно, неомрачаемое счастье первой встречи. Такое бывает только один раз в жизни, и до этого надо дожить, не разменивая душу на мелкие влюбленности.

В получасе пешего хода от санатория располагался университетский студенческий лагерь. Каждый вечер туда отправлялись на танцы многочисленной компанией.

Саша очень любила танцевать. У нее здорово получалось. Леня не танцевал. Он смотрел. Она тоже не спускала с него глаз, даже если танец уносил ее совсем далеко. Среди десятков восхищенных глаз, обращенных к ней, она видела только его взгляд, говоривший так много, как невозможно выразить никакими самыми прекрасными словами.

Танцы заканчивались поздно. Возвращались лесом, в кромешной тьме. Балагурили, смеялись, поддерживали друг друга, чтоб не упасть, споткнувшись о выступающие из земли корни могучих деревьев.

Однажды они почему-то остались совсем одни. То ли о них забыли случайно, то ли компания решила, что пора им побыть наедине.

Они медленно шли по тропинке, приближаясь к лесу. Лес вздрагивал, шелестел, шумел, вскрикивал голосами ночных птиц. Дурманящие запахи спящих летних трав заставляли думать, что все происходящее – сон. Один из тех редких прекрасных снов, что приходили как утешение и обещание.

Они вошли в лес, едва касаясь друг друга плечами. Стоило взяться за руки, как обычно, когда шли гурьбой, схватиться за чью-то руку, не разбирая чью, лишь бы удержаться на ногах в лесном мраке. Но это было совершенно невозможно.

Молчание их не тяготило. Тьма не пугала. С ними ничего не могло случиться, им не могли повредить ни коряги под ногами, ни колючие ветки.

Внезапно из темной чащи выплыло белое пятно.

Саша вздрогнула.

– Неужели привидение?

Белое нечто бесшумно приближалось к ним.

– Ничего не бойся, девочка. Я с тобой, – услышала она слова из заветного сна.

Они остановились, пережидая.

Совсем близко послышались торопливые шаги. Медсестра из санатория, в белом халате, спешила домой, в поселок за рощей.

От нее веяло ужасом неясного ощущения чьей-то жизни, затаившейся неподалеку. Она пробежала, так и не заметив их.

Теперь они стояли лицом к лицу, чувствуя дыхание друг друга.

Напряжение создалось немыслимое. Но и он, и она были этим напряжением парализованы. Они не были способны стать ближе ни на полшага.

Это было прекраснее любых поцелуев, любого слияния.

Напряжение и невозможность объятия. И чувство отсутствия гравитации. Космическая невесомость.

Сколько они так простояли, заколдованные ночным лесом? То их время не измерялось секундами и минутами.

Вечность времени не знает.

Души, приходя из вечности, вынуждены подчиняться земной сиюминутности. Но посылаются некоторым отеческие подарки оттуда. Именно эти частички вечности и хранятся в воспоминаниях ощутивших ее всю оставшуюся жизнь.

Пусть это называется Первая Любовь. Пусть это не называется никак.

Несчастен тот, кто был лишен этого дара юности. Кто прозевал, или поторопился, или не дождался бесценного дара.

Этим двум – повезло.

Их неясные тени так и остались стоять недвижимо под сенью векового дерева. Навсегда.

А мальчик с девочкой вернулись, разошлись по своим комнатам, лежали без сна, думая друг о друге, об этой ночи, о счастье завтрашнего утра, когда снова можно будет смотреть друг на друга. Просто смотреть.

Они расстались, так и не переживя первого поцелуя, первого объятия.

Обменялись фотографиями. Писали друг другу письма. Почти каждый день. Ни слова о любви. Уроки, погода, музыка, неважные слова, буквы. Главное – листок бумаги, которого касался он. И ощущение невесомости, когда гладишь ладонью конверт с письмом.

5. Прощай, Гораций!

С Горацием общение продолжалось. Каждый день после уроков они болтали по телефону. Уговорились встретиться после вступительных экзаменов в вузы. Поначалу Сашу не тяготило, что он знает о ней все, а ей не называет даже своего имени и, кстати, номера телефона. Определителей номеров тогда ни у кого не было. Ей нравилось, что в основе их «встреч в эфире» покоилась тайна. Вот она открывает дверь квартиры, кидает на пол тяжеленный портфель, разувается, стаскивает надоевшую школьную форму, умывается, облачается в домашнее платье, и тут раздается звонок. Она уверена, что это он, главный ее друг.

– Привет!

– Привет!

И дальше – история всего школьного дня. Ее дня. О себе Гораций не говорит, даже на вопросы не отвечает. Уходит от них.

Постепенно, на второй год общения, когда она уже всерьез втянулась в эту странную дружбу, вопросы стали проявляться.

Конечно, это было несправедливо, что она ему доверялась, а он ей нет. Она потребовала ответной откровенности.

– После вступительных, – пообещал он.

Наконец вступительные остались позади. Для Саши они стали расставанием с очередной иллюзией. Она подавала документы в университет, уверенная, что с ее отметками, победами на олимпиадах и, самое главное, знаниями все у нее получится. Пока сидела заполняла анкету в приемной комиссии, к ней подошла ассистентка, проглядывающая у всех аттестаты и другие бумаги и удостоверяющая, все ли правильно вписано в опросный лист. Вглядевшись в Сашину фамилию, работница приемной комиссии внимательно прочла все остальное, что приволокла с собой юная абитуриентка. Характеристика, грамоты, публикации в прессе, оценки…

– Ты – хорошая девочка, – вдруг зашептала она, не глядя на Сашу, но приблизившись вплотную. – Ты очень хорошая девочка. Послушай меня. Есть указание: с такими фамилиями – среза€ть на экзаменах. Любой ценой среза€ть. Они тебе поставят пару, и ты потеряешь год. Иди лучше в пед. Там не хуже. И нервы сбережешь.

Саша не обиделась и не удивилась. Все эти моменты были ей уже вполне хорошо известны, понятны и приняты, как правила некоей игры в данном времени и месте.

Она, не раздумывая, собрала все свои бумаги и вернулась домой.

Поплакала в одиночестве. Вернулась с работы тетя. Стали вместе решать, как быть. Ничего, кроме педа, не оставалось, если быть реалистами. Значит, решено.

– Но я не хочу быть учителем! Я никогда об этом не думала, мне даже мысль противна – учить кого-то.

– Ты, главное, поступи. Диплом получи. А там посмотришь. Твое останется при тебе. А что не твое – твоим не будет.

Саша послушалась, поступила легко и радовалась, что впервые в жизни может спокойно провести остаток лета.

Тут-то они с Горацием и встретились.

Столько времени провели в разговорах, привязались друг к дружке не на шутку, но привязанность-то их обоюдная возникла не к реальным личностям, а к образам, созданным фантазиями об идеальном партнере.

Первая Сашина мысль при встрече:

– Не тот! Не может быть, чтобы это был он.

Бесцветный, сутулый, волосы нечесаные…

Она сама была тогда хороша невероятно: тоненькая, высокая, пышноволосая, большеглазая. Она привыкла к восторженным взглядам, к мужскому вниманию.

Но и Гораций все это время общался не с ней. Он представлял себе миниатюрную, хрупкую, коротко стриженную брюнетку. Это ей он давал советы, ее предостерегал, оберегал, предупреждал.

Почти все время первой встречи ушло у них на то, чтобы заменить иллюзии реальностью.

И все же – первая их встреча была не первой радостью, а первым разочарованием в их последующем общении.

Он перестал быть Горацием. С этим пришлось покончить раз и навсегда. Теперь он стал Витькой Немчинкиным, студентом-первокурсником иняза, живущим в одной комнате большой коммуналки с разводящимися и вечно скандалящими родителями.

Откуда он взял ее номер телефона, как узнал ее имя, почему позвонил?

Все оказалось более чем просто и прозаично.

Он ходил к авторитетной репетиторше, задолго начав готовиться к вступительному сочинению, а та была – вот он, случай! – тетиной подругой. Они иногда вместе снимали дачу на лето. Там Саша дружила с Лариской, дочкой этой самой репетиторши. Интересная дружба: только летом на даче. Возвращаясь в город, они изредка созванивались, причем только по делам – если задача по физике или алгебре не выходила или реферат какой-то срочно требовался.

Так вот: ожидая очередного урока, Витька увидел в коридоре на телефонном столике записную книжку Лариски и быстро ее пролистал. Отметил Сашину фамилию, мгновенно запомнил очень легкий номер телефона – и все дела. А фамилией заинтересовался потому, что девичья фамилия его матери была очень схожа с Сашиной. То есть Витька тоже был полукровкой, но наоборот: отец русский, мать еврейка.

Казалось бы, какая разница? Но в нашем сумасшедшем мире разница была более чем существенной. Дело в том, что, с одной стороны, русский отец одаривал своего ребенка совершенно безопасной, не вызывающей ни малейшего вопроса, фамилией и отчеством, что значительно повышало шансы вписаться в социум и сделать подобающую карьеру; с другой же стороны, такие замаскированные полукровки в Израиле, где национальность определяется по материнской крови, считались полноправными евреями. То есть – полные привилегии и тут, и там.

С подобным раскладом приходилось знакомиться смолоду. Где уж тут родиться богатырскому племени, если только и думаешь, как лучше вписаться в ситуацию и как развить собственную гибкость до невероятной степени!

Ах, зря все это было затеяно, зря! За что мучили и пригибали людей, искренне готовых жить во благо страны и по ее законам?

По тупой злобе, по недомыслию и темноте. А это плохие советчики, способные лишь разрушать, а не строить. Впрочем, разрушать и губить начали задолго до их появления на свет, мир им достался не цельный, так – руины загубленной бесами страны, выдававшие себя за построенный новый мир, в котором «кто был никем, тот стал всем».

Однако с исчезновением эфемерного Горация и появлением Витьки родилось большое недоумение.

Сам факт, что парень залез в чужой блокнот, не считая это чем-то позорным, вызывал глубокое смущение в Сашиной душе. Это очень сильно меняло и степень ее откровенности, и меру уважения к способному на подобное человеку.

И если б только один раз в один блокнот! Похоже, он делал это постоянно. Подглядывание, выуживание каких-то приватных сведений, похоже, было частью его природы. Он попросту не мог иначе.

Саше все время приходилось быть начеку. Как-то он залез в ее письменный стол и стащил тетрадь со стихами. Она писала их для себя, подчиняясь иногда особому ритму, возникавшему внутри. Она прекрасно понимала, что это временное, от юности: «Я открыла, что сейчас Без стихов мне не прожить. Это важно, как дышать, Как в семнадцать лет любить…» Он унес тетрадь домой, изучил, а потом позвонил и устроил разбор произведений, нимало не смущаясь собственным воровством.

Так Саша, приученная молчать, сжав зубы, в любых случаях жизни, плакала впервые. У нее в голове не укладывалось, как можно взять чужое и даже стыда не испытывать.

Тетрадь он вернул, испуганный ее слезами. Саша завернула ее в свое детское вафельное полотенчико и сунула на антресоли. Там отныне покоились ее умершие стихи. Она старалась о них не вспоминать.

Все, что относилось к ее внутренней жизни, оберегала она особенно тщательно. Теперь-то она понимала, какую боль может причинить чужое вторжение.

Витька вторгался в чужие миры постоянно, где бы они ни бывали. Каждый его шаг в чужом доме поражал отработанностью.

Вошел в комнату – огляделся.

Два быстрых шага – он уже у письменного стола или у книжной полки.

Хоп: выдвинут ящик. Мгновение, и просмотрены какие-то бумаги, тетрадки.

Чик: стол закрыт.

Скок: вот он уже далеко, у самой двери, будто и не входил еще.

Что это было? Может, мальчишка так играл в шпиона, впечатлившись каким-нибудь фильмом? Или тренировал себя для будущей профессии? Или же просто – это был он, таким образом устроенный?

Сейчас Саша знает много примеров, когда партнеры не могут удержаться от того, чтоб не прочитать смс в чужом телефоне. Даже не ревнуя, даже не интересуясь особо – так, на автомате. Наверняка и Немчинкин читает… И в и-мейлы залезает скорее всего.

В остальном же, кроме этой жути, Витька оставался интересным собеседником и, конечно, главным другом.

Все окружающие воспринимали их как пару. Он заходил за ней в институт, они бывали вместе во всех компашках. Всего за пару первых студенческих месяцев стали совсем неразлучными. Ни дня без встречи. Постепенно и сами они поняли про себя, что составили пару.

Но что за пара без любви?

А что такое любовь?

Если это то невыносимо-прекрасное, что было с Ленечкой, то, конечно, такое не повторится ни с кем и никогда больше.

Если это печаль при расставании, понимание с полуслова (ну, почти…), взаимный интерес к делам и планам друг друга, то – почему бы и нет? Тогда, может быть, любовь. Ведь кто ее знает, что она такое?

Тете Витька решительно не нравился. Она видела в нем то, что Саша только предполагала: способность на любую подлость. Однако именно тетино неприятие рождало протест в Сашиной душе, ей хотелось доказать, что все совсем не так, что она уже взрослая и способна сама разобраться в том, с кем ей дружить.

Витькиной маме Саша не нравилась тоже. Она считала, что сын ее зря теряет время на общение с бесприданницей.

– Мама дорогая! Какая такая бесприданница? Кто сейчас об этом думает? И что за приданое от нее требуется? Перины какие-то, простыни, что ли? И потом – он, Витька, что – не бесприданник разве? – возмущалась Саша.

Но мама его твердо знала, чего хотела. Ей, выросшей в военные годы, на себе пришлось узнать, что такое дефицит женихов. Мальчик, по ее мнению, не имел права отдавать себя задешево. Высшим шиком считалось тогда жениться на генеральской дочери. Что за этим следовало? Квартира, дача, машина, хорошее место работы. Время Сашиной юности было временем продажных мужчин. Собственно, возможностей выдвинуться представлялось не так уж много. Генеральские дочери, как твердая валюта, котировались высоко.

Что было у Саши? Ну – да. Квартира. Что да, то да. Просторная квартира на двоих с пожилой тетей. Но – и все! Ни дачи, ни машины, ни связей. И вдобавок ко всему фамилия, так похожая на ее собственную, от которой удалось избавиться благодаря браку с этим идиотом Немчинкиным.

Как бы там ни было, летом после первого курса им исполнялось по восемнадцать. Значит, имели право решать сами. На чужих шеях сидеть не собирались. Оба подрабатывали, заработанных денег вполне хватило бы на их новую счастливую семью.

Они пошли и подали заявление в загс. Гордо сообщили своим. И тут началось. Как ни странно, не с Витькиной стороны. Мать его, видно, смирилась с выбором сына. Взвесила все «за» и «против» и поняла, что волноваться не о чем. Ну, поженятся, ну, поживет сынок спокойно студенческие годы, без мотаний по чужим постелям. А дальше? Дальше – его дело, вся жизнь впереди.

С тетей же творилось невообразимое. Весь предсвадебный месяц она только и делала, что плакала и умоляла одуматься. Ну, хотя бы подождать. Отложить свадьбу на полгода. Хорошенько все взвесить.

Когда просят отложить свадьбу, читай: надеются, что она никогда не состоится. Только так – и никак иначе. Какой смысл ждать полгода, если уж решили? Что эти полгода дадут, кроме того, что могут возникнуть обстоятельства неодолимой силы и свадьба расстроится насовсем?

Саша, конечно, была наивна. И еще она очень жалела тетю, которая сама отдыха не знала в своем горе и Сашу в покое не оставляла.

Жених и невеста проговорили всю предсвадебную ночь. Саша умоляла понять ее и ради тети, пережившей столько горя и потерь, повременить каких-то полгода. Ей казалось, они поняли друг друга. Ведь что такое полгода? Ерунда. И за это время все свыкнутся, благословят их, как полагается. Ладно?

– Ладно, – решил Витька. – Пусть будет так.

Несостоявшаяся свадьба – это тот еще этап. Горький. Хоть и без ссоры обошлось, по взаимному согласию, но что-то будто надорвалось.

Витькина мама, конечно, ни забыть, ни простить этого не могла. Она – согласилась. Пошла навстречу. И вдруг им отказали. И кто? Не генеральская дочь, не дочь посла, а так… Неизвестно откуда взявшееся недоразумение с нехорошей фамилией.

Саша по молодой глупости думала, что все уладится.

Они по-прежнему встречались почти каждый день. Времени было мало: занятия, подработки.

Витька оставался собой. Рылся в чужих вещах, подглядывал, провоцировал. Но и заботился, и встречал, и провожал. Она чувствовала, что он единственный родной ее человек. Вот такой – какой есть. Только иногда сил терпеть не было. И тогда они ссорились.

В ноябре снова подали заявление. Тетя уже не плакала, уговор дороже денег. Купили белое платье, фату, туфельки. Разослали приглашения.

Иногда будущие супруги мечтали о том, что скоро осуществится: о детях, и как весело они заживут большой семьей: вот возьмут нарожают к концу института троих как минимум. И есть шансы в тридцать восемь стать бабушкой и дедушкой – здорово, да?

Но по-прежнему возникали эпизоды, после которых не верилось в возможность счастья. Вроде пустячные истории, пора бы привыкнуть, а задевало каждый раз, как в первый раз.

До свадьбы оставалось несколько дней. Они встретились в воскресенье утром у метро «Парк культуры». Пошли гулять. В храме Николы в Хамовниках, одном из немногих действующих в то время, шла служба. Саша предложила зайти. Она не ожидала увидеть столько верующих – люди стояли плотно, сосредоточенно молясь. Иногда Сашу трогали за плечо, прося передать свечку к иконе Богоматери или Николая Угодника. Она так же тихонько передавала свечу дальше.

Кто-то в очередной раз коснулся ее. Она оглянулась, уже протягивая руку, чтобы взять свечку.

– Николаю Угоднику, – пародийно-поповским голосом прогнусил Витька, вкладывая в ее ладонь палочку от эскимо.

Саша испытала нечто схожее с тем, что чувствует человек, которому плюют в лицо.

Сжала в кулаке обглоданную плоскую деревяшку и выбралась наружу.

Она не была крещеной и думала, что вера не имеет к ней никакого отношения.

Однако шутка была столь кощунственной, что сердце ее зашлось от стыда перед Богом.

Оказавшись на паперти, Саша сунула Витьке в карман его дар и побежала к метро. Витька ее не догонял.

Она и подумать не могла, что виделась с ним последний раз в жизни.

Обычно он первый звонил мириться. Но к вечеру воскресенья он не позвонил. И в понедельник днем не ждал ее после занятий. Она долго просидела в библиотеке, выписывала что-то по курсовой. Домой вернулась в десять вечера. Первый вопрос: звонил ли Витя. Нет, не звонил.

Тогда она сама набрала его номер, что делала обычно крайне редко. Обрадовалась, услышав голос его мамы: обычно подходил кто-то из соседей, допытывались, кто звонит, зачем.

Поздоровавшись, Саша попросила подозвать Витю.

– А его нет дома. Он будет позже, перезвоните, – беззаботно откликнулась мать.

Однако куда уж позже! В те времена после десяти звонить не полагалось ни в коем случае, кроме чего-то самого непредвиденного и печального. Их разговор вполне можно было отложить до завтра.

Утром тетя, всегда спускавшаяся до завтрака за почтой, принесла Саше невзрачный конверт без обратного адреса.

Знакомый почерк.

Саша достала из конверта открытку с пышным букетом цветов и птичками над ним. С обратной стороны было написано: «Все получилось, как ты хотела. Я улетаю на год на стажировку. Писать оттуда нельзя. Когда получишь это письмо, я буду далеко, в другой стране. Прощай».

Так Гораций отомстил за не состоявшуюся летом свадьбу. Дождался новой даты, заставил разослать приглашения, купить платье и кольца (летом они думали обойтись без всей этой ненужной мишуры и даже без гостей).

Из Витькиного института действительно посылали на стажировку за границу. Подготовка к этому занимала месяцы. Значит, он знал, проходил все комиссии, собирал документы, получал загранпаспорт и – молчал. А чему удивляться? Он – такой. Он именно так и мог. Разве можно допускать мысль, что переделаешь человека, указывая ему на некоторые не устраивающие тебя черты? Так не бывает, просто потому, что не может быть никогда. Но наивные девицы на заре своей туманной юности все как одна уверены в силе своего слова и влияния на избранника.

Саша долго не могла понять содержание открытки. Вдумчиво прочитывала по предложению, раз за разом. Задавала себе неразрешимые вопросы.

«Все получилось, как ты хотела».

Как это? Что она хотела? Чтоб он улетел? Чтоб не состоялась свадьба? Чтоб они расстались?

Нет, она ничего этого не хотела.

Что же содержалось в этой фразе? Злорадство, удар под дых или, скорее, в спину. Нечеловеческий поступок. Ведь вполне достаточно было высказать свою обиду, не продолжать отношений, наконец. Хватило бы и боли, и слез. Значит, этого показалось мало. Гораздо лучше так: с безопасного расстояния. И наповал.

И, главное, мать его знала о том, что он затеял. Может, именно она и порекомендовала развернуть весь этот сюжет. Как вчера весело советовала перезвонить позже! Это когда уже проводила в аэропорт. И даже узнала, что сынок долетел.

Что же за черви копошились в душе этой женщины? И женщина ли она вообще, если приготовила такое терзание подруге своего сына? Да, конечно, женщина, к тому же большую часть жизни проведшая в специфической атмосфере мести врагам всех сортов и мастей.

«И за око вырвем мы два ока, и за зуб всю челюсть разобьем!» – именно этим девизом эпохи позднего сталинизма и руководствовались многие обитатели державы, в которой повезло родиться Саше.

Саша очень хотела плакать. И не могла. Превратилась в ледяной камень.

Мир потерял краски. Все виделось серым, как на старой затертой пленке немого кино.

Странно, обиды поначалу совсем не было. Вертелись обрывки чувств: как же он будет без нее? Ведь ему там станет так одиноко. Дурацкие вопросы. Надо было заставить себя думать о себе. Или хотя бы разозлиться.

Совсем растерявшаяся тетя пыталась как-то утешать.

Саша попросила только забрать куда-нибудь из дома все свадебные причиндалы, хоть выбросить, хоть отдать, главное, чтоб не было этого в одном с ней пространстве.

Как она прожила первые несколько дней, потом не могла вспомнить. Помнила только серость вокруг и отсутствие звуков.

Слезы пришли неделю спустя.

Она радовалась им, освобождаясь от собственной холодной окаменелости. Она знала, что будет счастлива, что все у нее впереди. Сейчас главное – собрать все силы, начать улыбаться и потихонечку различать краски жизни.

– Я хочу, – рыдая, говорила она тете. – Я мечтаю, чтоб ему было когда-нибудь так же больно, как он сделал мне. Он мог как угодно поступить. Орать, ругаться, обижаться. Но мстить такой черной злой местью… Он совсем не человек, что ли?

– Конечно, пока не человек, – подтверждала Сашину догадку тетя. – Вот поймет, что такое боль, тогда, может, и станет человеком. А может, и не станет. Кто его знает.

– Пусть, пусть ему будет плохо, – повторяла Саша, но вдруг спохватилась: – Хотя что мне с того? Я же про это все равно не узнаю…

– Узнаешь, – пообещала тетя. – Узнаешь. Только не тогда, когда тебе этого захочется, а когда придет пора.

6. Отрицание мести

Они много говорили тогда о возвращении причиненного зла.

Тетя настаивала на древнем знании и неукоснительном следовании главному закону человеческой жизни: не делай другому того, что самому себе не желаешь.

В ее изложении все получалось легко и просто: перед тем как что-либо предпринять по отношению к другому человеку, примерь это на себя. Представь себе ситуацию, побудь в ней сама мысленно. Если удобоваримо – вперед. Если больно или хотя бы немного неприятно, лучше не затевайся, все зло, причиненное другому, непременно вернется, причем многократно умноженное.

– Никогда не мсти, – учила тетя. – Бог правду видит, да не скоро скажет. Все мы иногда обижаем тех, кто рядом, случайно, невольно. Если на каждую такую обиду отвечать, вся жизнь человеческая превратится в непрестанную драку.

Тетя была уже в том возрасте, когда сама жизнь давала возможность увидеть, каким же образом возвращается к некоторым содеянное ими когда-то зло. Примеры были дикие и пугающие.

Тетина единственная дочка погибла в результате грубой врачебной ошибки. Умирал ребенок долго и мучительно. Уму непостижимо, откуда брались силы видеть эти ежедневные муки, сопереживать им, пропуская через страдающее материнское сердце, а потом… потом проводить дитя в последний путь.

Как жить с этим грузом?

Тетя пыталась через суд наказать врача, которая не только не признавала своей вины, но даже не выражала положенного в таком чудовищном случае сочувствия. Бумаги все подчистили, подделали. Врач вышла сухой из воды. Покидая зал суда, она смеялась тете в лицо: «Ну, что? Добилась своего? Нечего было огород городить».

Тетя только смотрела в лицо, не казавшееся ей человеческим. Смотрела со всей болью души, познавшей страшную потерю.

Она не могла себе позволить думать о мщении, иначе ее рана никогда бы не затянулась. Надо было продолжать жить, отвлекаясь на повседневные мелочи.

Прошло несколько лет, и тетя узнала, что врач, по вине которой погибла ее дочка, была убита в собственном подъезде. Возвращалась с работы, поднималась на свой этаж, следом за ней в подъезд вбежал охваченный припадком белой горячки алкоголик с молотком в руке. Он нагнал женщину и, в необъяснимой ярости, несколько раз ударил ее по голове этим молотком. Умерла она не сразу, в страшных мучениях. Убийца потом не мог ничего объяснить: ни как оказался именно в этом районе, ни почему вбежал в подъезд и принялся преследовать жертву. Он действовал безотчетно.

Вот как мстит судьба, если ее не опережать.

Или вот еще одна история.

Похоронив дочку, тетя вышла на работу. Работала она в военной академии, начальником ее факультета был человек свирепый в своей беспощадности. Время было опасное: начало 1953 года. Шли повальные аресты, и никто даже представить себе не мог, что скоро тиран покинет этот мир, оставив страну на растерзание «тонкошеих вождей». [1]

Тетин начальник вызвал несчастную женщину и объявил ей об увольнении, не скрывая причины.

– Мне тут евреи не нужны, – объяснил он.

Оглушенная новым горем, отправилась тетя на прием к начальнику академии, славному боевому генералу, давно знавшему ее – еще с довоенной поры.

– Мне увольняться? – только и могла выговорить она, ступив на красный ковер строгого генеральского кабинета.

– Иди, Танечка, работай. И ни о чем не волнуйся, – успокоил ее тот, кто знал настоящую цену жизни.

Тетя осталась на прежнем своем месте, начальника факультета перевели командовать другим факультетом.

Прошло несколько лет.

Наступили времена хрущевской оттепели.

Тетин давний гонитель рассказывает в тесном дружеском кругу анекдот про кукурузу, любовью к которой прославился новый лидер советского народа. В принципе времена помягчели настолько, что анекдоты не могли привести рассказчика к высшей мере наказания, как это систематически происходило в недобрые прежние десятилетия. Но именно в той дружеской компании нашелся некий доброжелатель, донесший куда надо, какие истории распространяет представитель воинской верхушки страны. Начальника факультета лишили генеральского звания, разжаловали в рядовые без права на получение генеральской пенсии. Единственное место, куда он смог устроиться работать, было место сторожа на лодочной станции.

У этого сюжета было свое продолжение, о котором Саше довелось узнать позже. Через пару лет после несостоявшейся ее свадьбы с Немчинкиным, когда все забылось и быльем поросло, сидели они в теплом семейном кругу на просторной дачной веранде и слушали «вражеские голоса», как принято было тогда называть западные радиостанции. В Москве слушать их было попросту невозможно: глушили. А за городом, видимо, не получалось, поэтому каждый вечер долгого летнего подмосковного дня сопровождался привычными звуками: легким потрескивание радиоэфира и доверительными интонациями русскоговорящих чужеземных дикторов.

Объявили, что выступать сейчас будет известный правозащитник, борец за права евреев, генерал такой-то.

Тетя замерла в изумлении.

– Сашенька, слушай, слушай внимательно! Это тот самый, который меня с работы выгонял из-за национальности. За рубеж выбрался, правозащитник мой! Жаль, не поняла я тогда, что он меня защищал. Напраслину на него подумала! Вот сукин сын!

Все немножко вслушались в топорную речь далекого от Отчизны генерала-диссидента.

– Если он защитник евреев, то я антисемитка, – подытожила тетя.

Конечно, о таком, как Витька, полагалось просто забыть. И как можно скорее. Саша всеми силами старалась отвлечься. В юности раны затягиваются быстро.

Готовясь к зимней сессии, Саша случайно наткнулась на слова Демокрита: «Враг не тот, кто наносит обиду, но тот, кто делает это преднамеренно».

– Это о нем, – поняла Саша.

Она именно так и вспоминала о своем женихе – враг.

И с каждым днем враг уходил от нее все дальше и дальше.

Навсегда.

7. Хочу покоя

После экзаменов Саша поехала на Домбай. Собирались туда со всей страны любители на свой страх и риск испытать острые ощущения. Увлечение горными лыжами массовым пока не стало. В иностранных фильмах показывали иногда роскошные альпийские отели, лыжников и лыжниц в ярких стильных костюмах. Днем они лихо скатывались с головокружительных вершин, вечерами собирались у камина и красиво выясняли отношения… В этих картинках, безусловно, виделся особый шик. И все же никогда раньше Саше не пришло бы в голову трястись зимой на поезде полторы тысячи километров, селиться на турбазе, совсем не такой комфортной и уютной, как в кино, да еще вставать на лыжи и сигать на них с почти вертикальной поверхности. Для этого она была не очень ловкой и слишком осторожной.

Красота местности околдовывала. Вечерами всегда шел густой снег. Казалось, его хватит на то, чтобы весь грязный мир, оставшийся далеко-далеко, был погребен под толстым слоем снежинок. Утром же светило солнце, можно было загорать.

Компания подобралась веселая. Почти все парни приехали с гитарами. Саша смеялась чужим шуткам, подпевала песням. На сердце было пусто и холодно.

В первый же день она решила, что обязательно встанет на лыжи и скатится. Случится что – и плевать. Боязнь и ощущение опасности совершенно покинули ее.

Она предупредила инструктора, что это ее первый опыт. Тот давал какие-то указания, Саша ничего не слышала. Смотрела, как двигаются другие, уверенная, что у нее все равно ничего не получится, да и не надо.

– Ну, давай, пошла, – опасливо сказал инструктор, не понимая Сашиного настроя.

И она полетела. Оказалось, тело само знало, как двигаться, если ему не мешать страхом и скованностью.

Спуск длился какие-то мгновения, минут семь. Но это короткое время проживалось не как обычно на твердой почве в привычной обстановке.

Саше хотелось повторять и повторять полеты.

Дверь в прошлое закрылась. Оглядываться не имело смысла. Она и не думала оглядываться.

А что означает закрытая дверь за твоей спиной? Только одно: ты в преддверии чего-то нового.

Так и получилось.

В нее влюбился студент-медик. Не отходил ни на шаг. Крепкий, красивый, надежный, трогательный в своей влюбленности.

Перед возвращением в Москву он предложил Саше стать его женой.

Ей было с ним необыкновенно спокойно. А больше всего на свете ей хотелось покоя.

– У нас будут красивые дети, – улыбнулась Саша будущему мужу.

Ну, разве это не самое лучшее обещание в ответ на признание в любви?

Вернувшись, они немедленно оповестили родных о своем решении. Удивительно: никто не был против. Тетя, как оказалось, семью Антона знала давно: когда-то работала под началом его деда.

И вообще получилась настоящая ирония судьбы: Антон оказался сыном генерала и генеральским внуком к тому же. То есть на редкость завидной партией. И все произошло само собой, без усилий, продумывания ходов и расставления капканов на крупную дичь (как называли женихов, подобных Сашиному, ее одногруппницы).

Антону оставался год до окончания института. Потом, пройдя положенную годичную интернатуру, он, согласно семейной традиции, собирался стать военврачом.

В марте состоялась свадьба.

В декабре родились близнецы, девочка и мальчик, Элечка и Ромочка. Полный набор.

Саша больше не чувствовала себя одинокой. Она была счастлива. Теперь у нее было все, о чем только можно мечтать.

Вообще уровень притязаний людей в те времена способен поразить нынешних мечтателей своей скромностью.

Пределом вожделений заядлых материалистов были отечественная машина и квартира-дача. Дамы мечтали о сущих пустяках: импортной косметике, туфлях-сапогах и модной одежде, которая свободно, а не через алчных спекулянток, продавалась бы в магазинах. Все материальное доставалось огромными усилиями, на которые уходили лучшие годы жизни.

Саше очень повезло в направлении ее интересов. Ее воспитала женщина, когда-то потерявшая самое дорогое. Саша знала, что деньги и вещи – это, конечно, хорошо, но ни за какие деньги не купишь любовь, доверие, нежность. Не мог смысл жизни человека сводиться к накопительству и стяжанию. Зачем-то людям, как самое ценное и ощутимое, давалась душа. Душу необходимо было питать в первую очередь. Только чем и как? Этот вопрос оставался открытым.

Правда, одна мечта, глобальная, руководящая всеми ее устремлениями, постоянно грызла душу. Саша мечтала увидеть весь мир. В раннем детстве на полу ее комнаты лежала карта мира. Девочка путешествовала по океанам, морям, горам с причудливыми названиями, беспрепятственно пересекала границы, говорила со всеми людьми мира на их языках.

Осознавать, что в сложившихся условиях свободно путешествовать не удастся, было непроходящим разочарованием.

Когда появились дети, Саша мечтала, что пусть не она, пусть они увидят весь многоцветный манящий мир. Не может быть, чтобы и им пришлось всю жизнь провести за железным занавесом.

Возвращаясь к себе т о й из нынешнего времени, Саша многому удивляется: взрослости совсем юной матери, отсутствию жалости к себе (не нагулялась, мол) и иррациональной убежденности, что жизнь скоро переменится. Никаких внешних оснований для такой убежденности не было. Однако ветер перемен чуялся. Его ждали, звали, на него надеялись.

8. Мы все здесь не случайно

С появлением детей Саша ощутила свою полную зависимость от жизни. С долгожданным счастьем в мир ее вошло чувство полной несвободы, связанности по рукам и ногам. Она с раннего детства усвоила, что рассчитывать может только на себя. Она верила своему мужу, думала прожить с ним до старости, вырастить детей, внуков, увидеть правнуков. При этом все ее усилия были направлены на достижение материальной независимости. Всякое бывает, а дети, раз осчастливили ее своим появлением, могут всегда положиться на мать. Все теперь подчинялось детям.

Саша вновь стала боязливой и осторожной, не верила самой себе, вспоминая, как бесстрашно слетала с гор. Она теперь должна была предвидеть даже малейшую опасность, могущую причинить вред ребенку: от слишком горячей или слишком холодной пищи до сквозняка, инфекции, невнимательного врача, плохо проветриваемого помещения и так далее. Все это устроила всеобщая мать-природа. С появлением младенца на свет у новоявленной матери тут же включается инстинкт его защиты. Он-то и дает силы обдумывать отныне каждый шаг.

Однако инстинкт инстинктом, а надо было еще и учиться, писать курсовые, сдавать экзамены. Муж очень помогал, вставал к малышам по ночам, давая Саше выспаться. Хотя ребята им достались сознательные: по ночам в основном спали, болели редко, ели хорошо, радовались родителям, сияя беззубыми улыбками, играли друг с другом.

Ночами Саша просыпалась, вслушивалась в едва различимое в сонной тишине младенческое дыхание. Она начала понимать, что все они пришли в этот мир не случайно. А зачем? За счастьем? За радостью? За неведомой удачей?

Ответа она не знала. Просто вспоминала всю цепочку рождений тех, кто пришел в жизнь, чтобы потом на свет появились ее дети.

Она записывала семейные истории в специальную тетрадку, чтобы потом передать ее выросшим детям.

Так или иначе, но получалось, что всех, составивших семейное древо ее близнецов, вполне могло бы и не быть.

Семья ее папы до войны жила под Смоленском. Немцы дошли до них в два счета. Городское руководство эвакуацию организовать не успело. Сами смылись по-быстрому, а жителям предоставили самостоятельно решать, как спасаться. Старший сын Иосифа и Берты (будущих деда и бабушки Саши) уже был в армии. Младший, шестнадцатилетний, еще оставался с ними. Иосиф был намного старше своей Басечки, у него имелся военный опыт. В 1914 году он служил в военном оркестре, играл на кларнете и попал в немецкий плен. Воспоминания о жизни в плену он сохранил в памяти как лучшие годы своей жизни. Их поселили на хуторе, дед ухаживал за лошадьми. Каждое утро работники вместе с хозяевами пили кофе со свежевыпеченными булочками. Дед, воспитанный в большом страхе перед Богом, имел возможность совершать свои молитвы столько, сколько положено. Днем каждый перекусывал поблизости от того места, где работал, а вечерами снова собирались вместе за красиво накрытым столом, беседовали дружески. Дед хорошо говорил по-немецки. Вот он и предложил:

– Зачем нам бежать? Будем жить, как жили. Немцы такие культурные люди. Худа не будет.

Но Басечка, худенькая и болезненная, всегда полагавшаяся на мужа, почему-то твердо решила:

– Немедленно уходим. Бросаем все и уходим.

Так они и сделали. Бежали, взяв только самое необходимое. Их подобрал какой-то грузовик, после долгих мытарств оказались они в тылу, откуда через год с небольшим Сашин папа ушел на фронт.

Все их еврейские родственники и соседи, оставшиеся «жить, как жили», были расстреляны немцами в первые дни оккупации.

Старшему папиному брату было суждено погибнуть под Сталинградом.

Если бы бабушка не решила бежать, погибли бы и все они, вместе с папой. Исчез бы с лица земли их род.

Отец довоевал, получил несколько серьезных ранений, но дошел до Праги. Это для тех, кто был на фронте, значило многое: на Прагу наших ребят направили уже после объявления конца войны. Эсэсовцы, не желавшие сдаваться, затеяли в Праге боевые действия. Чехи умоляли о подкреплении, кричали по радио: «Русские братья, на помощь! Русские братья, на помощь!» Русские братья, как обычно, на помощь пришли. Много их полегло, уже переживших радость победы и надежду на возвращение…

На Родину отец вернулся через четыре года после Победы. Он много видел, но рассказывать о войне не любил: «Ничего интересного», – вот и все разговоры.

Вообще Саша заметила закономерность: тех, кто прошел через серьезные испытания, войной ли, тюрьмой ли, как ни проси, трудно было заставить вспоминать «о доблестях, о подвигах, о славе». Воспоминаниям предавались обычно те, кто наблюдал за трагическими событиями с безопасного расстояния. Хотя известны и исключения.

Дед Саши по материнской линии тоже мог погибнуть, не дождавшись продолжения своего рода. Во времена коллективизации его старший брат боролся за создание колхозов. Деду Ване тогда было лет пятнадцать. Жарким весенним днем работали они со старшим братом в поле, уморились. Отвели лошадь в тенек, Иван лег под телегу, задремал. Проснулся от криков: мужики пришли выяснять отношения с братом, потом раздались выстрелы. Брата убили. Лошадь заржала в испуге. Подросток вцепился в щелястое дно телеги, лошадь понеслась, не разбирая дороги. Так дед остался в живых, женился, родилось девять детей. Старшая его дочь стала потом Сашиной мамой.

Со стороны мужа наблюдалась такая же цепочка случайностей.

Его дед семилетним ребенком мог погибнуть в знаменитое Кровавое воскресенье 9 января 1905 года, с которого началась первая русская революция. Его нес на плечах отец, рабочий Путиловского завода, когда началась стрельба. Люди замертво падали. Отец схватил мальчишку и кинул его через кованую решетчатую изгородь, приказав лежать и не двигаться.

– Я за тобой вернусь, – пообещал старший.

Ребенок скрючился и затаился в сырой январской петербургской стуже. Отец пришел за ним, когда стемнело.

Мальчик вырос, стал видным военачальником.

Видя, с каким вниманием слушает его Саша, дед Антона рассказывал ей удивительные детали собственной жизни. Некоторые пугали и настораживали Сашу: слишком жестокую правду приходилось слышать. Она записывала на будущее все-все.

Мы все здесь не случайно, убеждалась Саша. И если нам позволено родиться и жить, то что мы должны? Этот вопрос возвращал и возвращал к себе. Ответа на него пока не было. Был и еще вопрос: по чьей воле одни живут, другие умирают? И этот вопрос был лишь предчувствием чего-то главного.

Но кое-какие загадки с рождением детей оказались решенными. Те Сашины удушья перед тем, как проснуться, полностью прекратились после родов. Она не сразу даже заметила, что свободна от привычных мучений. И вдруг поняла, будто кто-то ей открыл книгу знания о самой себе, что с ней происходило. Она несла в своем сознании память о родах! Все эти муки продирания через узкую пещеру, вся эта невозможность пошевелиться и вздохнуть – оттуда. Потом вдох, вскрик – и жизнь. Да, ее память хранила многое, она ярко помнила даже раннее свое младенчество. Оказалось, можно помнить и такое. И даже – освободиться от преследующего годами воспоминания.

9. «My Way» [2]

Саша знала свои силы. И догадывалась, откуда они у нее. Просто сама для себя определила, ни с кем не делясь своим открытием. Она была ребенком Победы. Ведь одно дело родиться от хлипкого труса, просидевшего всю жизнь в своей норе, роя землю носом, и совсем другое – стать дочерью победителя. Человека, честно прошедшего все положенные испытания, не прятавшегося, не уворачивающегося и – победившего. Испытавшего вместе со всеми невероятную радость победы. От этой радости обязаны были появляться сильные люди.

Саша гладила пульсирующие роднички своих младенцев, целовала их мягкие беззащитные макушки, передавала им свою силу. Она не знала, что предстоит этим странникам. Как всякая мать, она мечтала для них о доброй судьбе, о дороге, устланной шелковистой травой, полной щебетания птиц, с могучими деревьями по краям, под кроной которых можно было бы укрыться в короткую непогоду.

Но если будут испытания – пусть не встают на колени. Только не это. Невозможно жить, пресмыкаясь, если ты человек – существо прямоходящее.

Она пела своим крохам, как заклинание, песню на чужом языке:

For what is a man, what has he got?

If not himself, then he has naught,

to say the things he truly feels;

And not the words of one who kneels.

The record shows

I took the blows —

And did it my way! [3]

Да! Держать удары – вот что она желала для своих детей.

Эти слова – The record shows I took the blows – сами собой будут приходить к Саше в дни ее ужаса. Они заставляли ее держаться.

А еще – воспоминания, которых не отнять.

Семья

Неучастие в политике не освобождает от ее последствий.

Отто фон Бисмарк

1. Обретение места

Итак, Антон стал офицером, военным врачом. Все мужчины в его семье были военными, так что иначе и быть не могло. Саша как раз получила свой учительский диплом, когда мужа послали в Чехословакию, в военный госпиталь. Ей нашлась работа в школе для детей советских офицеров.

Они попали в очень старый город, когда-то в древности бывший столицей Великой Моравы, Оломоуц. Именно в Оломоуце создали монахи Кирилл и Мефодий славянский алфавит, кириллицу. Здесь столько всего происходило! И столько было действующих храмов, принадлежащих разным конфессиям: католические, лютеранские, гуситские. Во всех проходили службы. Был даже православный собор на площади рядом с советским военным госпиталем. Воскресные службы посещали все, даже коммунисты. Так полагалось. Из века в век. И на это никто не посягал.

Получили Александровы квартиру не в военном городке, а в обычном чешском доме. Туда никто не хотел селиться, так как квартплата у чехов была в два раза большей, а каждую крону берегли как святыню. Кроме того, никому не хотелось учить ненужный чешский язык. А как тогда общаться с соседями? В те времена никто еще не представлял себе, что можно жить в многоквартирном доме, не зная, кто живет за соседней дверью. Невозможность добрососедского общения представлялась чем-то ужасным.

Саша выучила чешский за месяц, сдружилась со своей соседкой-ровесницей Майкой, сын которой, Иржик, был одногодком ее близнецов. На их этаже находились три квартиры. Помимо Майкиной семьи и их с Антоном, обитала рядом пожилая пара – Мария и Павел Кубелковы. Их дети жили в Праге. Пани Мария по многолетней привычке каждый день пекла булочки, калачики в огромном количестве. Забывала, что их теперь только двое. Поэтому каждый вечер приносила она новым жильцам огромное блюдо со своими шедеврами. Пришлось Саше научиться печь пироги, чтобы отдаривать добрую соседку.

В родной стране людей с раннего детства приучали, что попали они в этот мир и живут в нем благополучно благодаря неустанной борьбе предшествующих поколений за светлое будущее. Причем с появлением новых поколений светлое будущее не наступало, а отодвигалось. Как горизонт. Сколько ни скачи – не доскачешь. Но цель видна (в хорошую погоду). Вот население постоянно и дразнили, и утешали этой целью.

Саша, едва научившись читать, видела повсюду плакаты мутно-оптимистического содержания: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» То есть она обречена была на некий коммунизм, о котором ведать не ведала, попадая на свет Божий. И никого ни о чем не просила, только дышать чтоб дали спокойно и расти в объятиях спокойной матери, а не издерганной заботами до потери основного (материнского) инстинкта.

Она настойчиво просила объяснить, в чем ей предстояло оказаться со временем, что это такое – коммунизм? Хорошее или плохое? Радоваться или заранее скорбеть?

Скорбеть – Боже упаси – не полагалось. Ни-ни! Только радоваться. Но осторожно и молча. И лучше вообще темы не касаться. Могут не так понять.

– Кто может?

– Тсссс!

А коммунизм… Ну – это когда «от каждого по способностям – каждому по потребностям». Денег не будет. Люди будут работать сами и с удовольствием. А взамен брать столько, сколько им требуется, ну – все, что хотят.

Детский ум отказывался постигать эту утопию всерьез.

– А если я захочу себе все игрушки мира? И все дети захотят – каждый – то же самое? Как тогда?

– Ну, зачем тебе столько игрушек? – увиливали взрослые, хотя видно было, что и сами они кое в чем не совсем уверены.

Коммунизм обещался в 1980 году, всего ничего ждать.

А пока предлагалось бороться за него всеми силами. Если что-то не так, терпеть и не замечать, помня о главном: в будущем все будет просто прекрасно.

Чтобы не видеть, что «что-то не так», надо было быть слепым. И глухим. Лишенным обоняния. И вообще всех чувств, дающих возможность контачить с окружающим миром. Хорошо было на природе. У реки. В лесу. На поляне, покрытой незабудками. В горах. Везде, где не было тех, кому надлежало совсем скоро жить в земном раю, то есть при коммунизме. Население будущего рая почему-то было настроено не по-эдемски. У каждого имелось для товарища по будущему совместному счастью столько метких характеристик, что они просто никак не могли удержаться в глубинах сердца и при случае так и изрыгались на рядом стоящего или идущего члена общества.

Живя в Москве, Саша привыкла к дежурным репликам по поводу своих близнецов:

– Ишь, нарожала!

– О чем только думала!

Было еще и много всякого такого, о чем хотелось поскорее забыть, а то могло совсем не остаться сил.

Попав в чужую страну, население которой было, мягко выражаясь, не очень тепло настроено по отношению к советским братьям и сестрам, Саша впервые поняла, что может быть совсем другая жизнь. Ну, обычная человеческая жизнь без агрессии, без ожиданий какого-то мифического послезавтра. Сегодняшняя жизнь с привычными маленькими радостями, с запахом ванили и корицы в подъезде дома, с цветами, о которых заботятся все соседи, с детьми, которыми все умиляются.

Тихая обывательская жизнь, которую клеймили и обличали всеми возможными средствами у нее дома так, что дух ее еле-еле теплился где-то в российской провинции. И то – вопреки всему.

Саше хотелось прожить так: тихо, по издавна заведенным правилам, рожая детей, заботясь о муже и доме, гуляя по прекрасным «Сметановым садам» старого моравского парка. Ей совсем не нужны были подвиги, страдания, борьба за светлое будущее. Жить хотелось настоящим, какое есть.

Она была счастлива. Она понимала для себя: вот оно, место, где ей мечталось жить. Вставая ночью к детям, она выходила на балкон, вдыхала воздух с запахом цветов и угля (в домах топили углем) и ощущала свое состоявшееся счастье. И горевала, зная, что не сможет тут остаться. Ее счастью приговор был вынесен заранее, сейчас попросту шло время отсрочки.

Саша делала ежедневные, ежечасные открытия. У народа страны, в которую она попала волею случая (нет, вернее, «волею злой воли» ее правительства), был удивительный характер, начисто лишенный агрессии, свой редчайший музыкальный дар, свой уникальный юмор, отточенный веками существования «под кем-то». Чужие его не понимали, ленясь вникать в тонкости почти непонятного языка.

Какие только истории не пришлось Саше услышать от своих друзей, поверивших, что душой и сердцем она с ними, а не со своими соотечественниками.

Мама ее подруги Майки рассказала однажды, как вошли в ее родную деревню Праславице русские танки в августе шестьдесят восьмого.

– Представь, девонька, проснулась рано (а у чехов утро начиналось действительно рано, часов в 5), надо Майке и Иржинке завтрак собрать, смотрим в окно, а там танки! Чужие танки! Как тебе? Что бы ты почувствовала, если бы увидела такое?

– Ужас, – стыдилась Саша.

– Просто стоят танки, не стреляют. Но смотреть – невыносимо. Так в душе все и кипит.

– А потом? – находила в себе силы допытываться Саша.

– Потом… Послушали радио, объявили нам… В полдень иду на огород, а там ваши… хлопчики, солдатики. Морковку рвут. А на той грядке морковка была еще маленькая, вот – с палец. Я им говорю: «Что ж вы, хлопчики, делаете? Зачем же вы дергаете морковку у меня? Это же чужое! Вы же – крадете!» Они меня поняли. Говорят: «Тетя, а что нам делать, мы голодные, мы со вчерашнего дня ничего не ели». – «Что ж ваши, не кормят вас?». – «Забыли про нас, наверно», – отвечают. «А вы знаете, где вы?» – спрашиваю. «Нет, замполит объявил, что вечером объяснит».

Слушать все это дочери фронтовика было нестерпимо стыдно.

– И они так и сидели в своих танках без еды?

– Ну как так – без еды? Я пошла домой, всем им сделала хлебички (бутерброды по-чешски), накормила. И соседка тоже.

– А как же вы? Они же – враги, – от последнего слова у Саши слезы вскипали в горле.

– Да какие враги? Хлопчики. У каждого маминка дома. Ждет сыночка. Плачет. Я чужого сыночка не пожалею – и моих деток чужие мамы не пожалеют. Так нельзя: мы же люди.

Представьте: советской девочке Саше такие мысли до этого разговора не приходили в голову!

А ведь слышала, слышала от своих рассказы, как гнали пленных немцев через Москву. Огромную толпу врагов, которых четыре года проклинали в каждом доме, которым желали стократной страшной смерти и чтоб после смерти в аду горели за свои злодейства.

Пленные шли и шли по столице чужой державы, которую их послали завоевать их же собственные безумцы. И на всем протяжении их пути стояли женщины, не менее несчастные, чем эти плененные чужие солдаты. Они плевали в сторону поверженных врагов, плакали, осиротевшие без своих мужей и сыновей, оставшихся по вине этих, живых, навечно на полях сражений. Плакали, плевали – и кидали им хлеб: «Жри, окаянный!» Те, кто прошел тогда по Москве, навеки этот хлеб не забудут…

Не понимала прежде Саша что-то про этот хлеб. Не понимала – и все тут. Потому что камнем застыла ее душа еще давно, в детстве раннем…

А тут, в Чехословакии, растопилась. И открылись глаза. И все оказалось проще простого. Просто люди могут пожалеть других людей. Несмотря ни на что. Пожалеть и помочь. Потому что у всех есть матери. И они далеко-далеко плачут о доле своих сыновей.

Из-за этого рассказа увиделось Саше и другое. Злой рок русского человека встал перед ней во всей его трагической величине. Его никто не пожалеет. Ни свой, ни чужой. Или, быть может, скорее чужой, чем свой. Вот что по-настоящему ужаснуло!

Вспомнился Тургенев с его страшным стихотворением в прозе «Повесить его!».

Почему-то это было первое, что прочла она у Тургенева. Не «Муму» и не «Дворянское гнездо», а короткое «стихотворение», от которого – буквально – волосы встали дыбом. Наверное, тетя подсунула Саше эту книжечку в мягкой обложке, сама целиком не прочитав. Ей скорее всего хотелось, чтобы ребенок узнал про великий, могучий и свободный русский язык, который воспел писатель-патриот, находясь на чужбине, или про воробьишку, которого маленькая птичка-мать защищала от огромной собаки.

А Саше открылось вот что.

Писатель скупо передал рассказ своего старого знакомого о военной кампании 1805 года. Место действия: Моравия. Наши войска – союзники Австро-Венгрии. Солдатам категорически запрещено беспокоить местных жителей. И вот однажды хозяйка домика, в котором остановился рассказчик со своим денщиком Егором, с криком и слезами обвинила последнего в краже кур. Проезжавший мимо главнокомандующий (Кутузов, судя по всему) приказал повесить Егора. Денщик ни слова не смог сказать в свою защиту. Окаменел. Его повели на казнь. «Видит Бог, не я», – только и мог повторять несчастный. Хозяйка в ужасе умоляла помиловать солдата, рыдая, кричала, что отыскались куры. Тщетно. Егора приготовили к казни: священник исповедал и причастил его.

Самое страшное, незабываемое, мучительное – это последние слова Егора, обращенные к своему барину: «Скажите ей, ваше благородие, чтоб она не убивалась… Ведь я ей простил».

Перед смертью русский солдат думал о чужой женщине, возведшей на него напраслину. Думал и жалел. Простил.

Повествование кончалось словами старого барина: «Егорушка, голубчик, праведник!»

Но один вопрос не давал Саше покоя: что ж барин-офицер не вступился за своего денщика перед главнокомандующим? Егора, ведомого на смерть, упрекнул, что тот ничего не сказал генералу, а сам? Страшно было бедному, что и его вместе с солдатом?… Или тоже остолбенел? А потом, спустя полвека, слезы и стоны о праведном Егорушке. Как же так? Праведникам – гибнуть? А трусам – слезы о них точить по-тихому?

Как разобраться в этой русской судьбине?

Как изменить ее?

И – возможно ли это?

Третий Сашин ребенок родился в Моравии. Так у него и в свидетельстве о рождении записано: г. Оломоуц, Североморавского края, ЧССР. Нет уже той страны, как нет и страны, в которой родилась Саша. Есть Чешская Республика – родина Мишеньки, есть Россия – отчий дом всей семьи.

Мишенька появился на свет в восемьдесят третьем, но местом своего рождения обязан знаменитому шестьдесят восьмому году. Именно в этот достопамятный год, когда Саша была еще маленьким ребенком, советские войска вошли в Чехословакию.

Ребенок Саша не чувствовала себя виноватой в этой несправедливости советского строя. Она слышала, как многозначительно шелестят взрослые по поводу знаменательного события, как возмущаются: «Зачем полезли куда не звали?» – но при чем здесь была лично она?

Подросшая Саша старалась тем не менее разобраться в причинах советского вторжения в чужие пределы.

Выяснилось вот что.

Чехи, разочарованные и уставшие строить коммунизм вместе со своим старшим братом, Советским Союзом, захотели несколько смягчить свой собственный режим, или создать, как они декларировали, «социализм с человеческим лицом», что само по себе, если вдуматься, было формулировкой несколько странной и неоднозначной. Оставалось надеяться, что про «человеческое лицо» они заявляли не в шутку, а в самом что ни на есть положительном смысле, а то человеческие лица такие бывают – не приведи Господь. Вон, Гитлера хотя бы взять: не кабанья же у него морда, не обезьянья образина, а человеческое, в общем, лицо вполне. Да что вспоминать Гитлера… Достаточно просто вокруг оглянуться…

В общем, ладно, чехам нравилась эта фраза про человеческое лицо у того, у чего лица вообще никакого быть не может. Так же, как у капитализма, коммунизма и всего прочего, что люди себе сами напридумывали, чтоб себе подобным морочить головы и не давать спокойно прожить их единственные и неповторимые жизни.

В Кремле, видно, не на шутку обиделись за свой родной социализм (какой ни есть, а свой же). К тому же некоторые чешские товарищи, очень боявшиеся за свои шкуры в случае смены власти, слезно молили о помощи. Вот и погнали советские танки в ту сторону, где социализму имидж менять собрались. В общем, ввели войска. Чехи – народ мирный, ценящий спокойное течение жизни, уют. Они быстро приспособились к такому повороту событий. Кто был особо несогласен, уехал в эмиграцию, остальные протестовали незримо и молча.

Страной, которая ныне больше не существует, правил в момент ввода войск в ЧССР Брежнев. И к началу восьмидесятых он все еще был у руля. К этому времени неблагодарный народ одарил его именем Люлек, так как лидер уже основательно впал в детство и едва-едва мог говорить по-непонятному, хотя и очень долго. Потому-то для населения вместо главы огроменной страны Леонида Ильича Брежнева возник образ Люлька, неразумного и невнятного персонажа. Все над ним посмеивались и рассказывали незлые, в общем-то, анекдоты, никто его не боялся, потому что относились как к мумии ходячей.

Однако еще ни одной стране за всю долгую человеческую историю не удавалось без ущерба для себя и потомков существовать под властью мумии.

Надо отметить длительность пребывания Люлька в роли вождя могучей державы. К нему все привыкли и даже мысли не допускали, что он когда-нибудь умрет. Может, это было связано именно с тем, что его давно никто уже не считал человеком из плоти и крови. Так… персонаж.

А он возьми да и умри в ноябре восемьдесят второго.

Как раз когда Саша в милом ее сердцу Оломоуце ждала своего третьего ребеночка.

Пришла она ясным ноябрьским утром на работу в школу. В учительской все сидят мрачные, задумчивые. Саша удивилась:

– Привет честной компании! Ну, чтоб у нас такая тишина стояла – и не помню! Что случилось-то? Наверное, слон в зоопарке умер!

Коллеги посмотрели на вновь прибывшую горестно, по-сиротски, и отвечают:

– Брежнев умер.

Реакция случилась парадоксальная. Саша принялась смеяться:

– Самый короткий анекдот, да? Ой, не смешите меня, я умираю.

И продолжала хохотать, как заведенная. А остальные учителя ей:

– Ладно, ладно, успокойся, мы свое уже отсмеялись.

Оказывается, у всех первой реакцией на печальную новость было недоверие: давайте, мол, без дурацких анекдотов. А вслед за тем неудержимый хохот.

Наконец Саша вникла, удивилась тому, что Леонид Ильич оказался смертным, и села вместе со всеми дожидаться следующего.

Следующей оказалась математичка, высоченная тетка из Сибири. Она басом прохохотала все время до начала уроков и поверила, только когда директор объявил об отмене занятий в связи с трауром.

Саша очень надеялась, что три траурных дня она сможет провести дома: близнецы нуждались в ней, и тот, кто еще только собирался родиться, забирал все больше и больше сил. Однако директор приказал всем присутствовать на торжественном построении, а в день похорон явиться в школу, чтобы вместе смотреть прямую трансляцию всенародного горя из Москвы.

На линейку пришлось притащиться.

Саша шла по старым уютным улочкам так любимого ею Оломоуца и в каждой витрине видела огромный портрет Люлька в маршальской форме с невероятным количеством орденов и медалей от погон до пояса. Вызывало удивление, откуда у ненавидевших советского генсека чехов взялось так много его портретов, но главное, что поражало: у некоторых из них лежали прекрасные живые цветы, охапки цветов, а кое-где встречались и патетические надписи: «Земжел велкий чловек», что в переводе означало: «Умер великий человек».

Саша теперь часто бывает в Чехии, наслаждается звуками прекрасного языка, всей атмосферой и жизненным укладом любимого ею народа. Все сейчас страшно смелые, рассказывают о своих подвигах сопротивления режиму в т е годы. Саша слушает, улыбаясь. У нее есть один вопрос, который она никогда не задаст милым людям, просто потому, что любит их и дорожит их добрым настроением. Но вопрос живет:

– Кто-то же из вас срезал цветы, кто-то писал про смерть великого человека, кто-то выставлял портреты повсюду? Ведь не под страхом смерти заставили, вы доказывали свою лояльность. Гораздо активнее, чем это требовалось, доказывали.

В ее родной стране обошлось без охапок живых цветов. Время года было неподходящее.

На следующий день Саша все же решила остаться дома. Уж очень это было по-дурацки, детский сад какой-то, ведь телевизоры есть у каждого, вполне можно предаться горю и в узком семейном кругу.

Всех неявившихся директор заставил писать объяснительные записки, что, мол, послужило причиной отсутствия. И все, как сговорившись, хотя ни о какой предварительной договоренности и речи быть не могло, написали, что им было плохо с сердцем в связи с постигшим страну всенародным горем.

Саше было противно врать. Неужели не видна ее причина? На нос уже лезет!

Она просто подала директору чистый лист бумаги.

Он взглянул и сказал:

– Приступайте к работе.

И все пошло по-старому, и никто представить себе не мог, что продолжаться это кажущееся незыблемым существование будет совсем-совсем недолго, каких-то еще года три.

Когда весной родился Мишенька, зазвонили колокола единственного во всем городе православного собора.

Близнецы казались совсем взрослыми, им было уже по три с лишним года.

2. Выбор

Офицеры обязаны были служить 25 лет. Ехать, куда пошлют, переезжать на новое место, вживаться, оставлять и его… Некоторые Сашины ученики к десятому классу меняли уже 6–7 школ. Командировка за границу на 5 лет была величайшей наградой за все предыдущие, а возможно, и последующие неудобства и страдания. В какую бы страну ни отправляли защитника отечества, жизнь там была все равно лучше, чем дома. Большинство офицерских семей не имели на родине жилья. Уехал – освободил служебную квартиру. Однако в те времена государство давало гарантию, что перед выходом на пенсию жильем семью офицера обеспечат.

Попав в уютную европейскую страну из какой-нибудь дикой глубинки, люди не верили своим глазам. Не было очередей! Это казалось фантастикой. В магазинах – полно всего. Сбывшаяся мечта. Но мечта эта могла длиться не более пяти лет. Потом – пожалуйте домой. Вот бедные люди и стремились увезти с собой как можно больше воспоминаний. И лучше овеществленных. Все офицеры занимались гешефтами. Масштаб их был невелик по сравнению с тем, что будут проворачивать новоявленные деловые люди во времена перестройки и далее. Однако, если не лениться, можно было обеспечить себя «на всю оставшуюся жизнь», как многие и планировали.

Итак, схема бизнеса была такова. Покупаешь в Союзе цветной телевизор. Везешь его в ЧССР поездом, как бы для себя, смотреть чешские телепередачи в цвете. Продаешь чехам, причем по той же цене, что и приобрел, но в кронах.

Казалось бы, в чем суть? А суть была вот в чем. Офицер получал ежемесячно 200–300 рублей в переводе на кроны. Жены, как правило, не работали. Детей было не меньше двух. Чтобы что-то увезти на родину, нужны были деньги сверх зарплаты, иначе что? Курам на смех. Конечно, на еде экономили. В чешских магазинах редко кто еду покупал, пользовались пайковыми продуктами. Ради, опять же, светлого будущего. Но при виде всего-всего, что имелось в магазинах, разбегались глаза и начинало всего этого очень хотеться. Где же взять деньги? А вот: привези телевизор и продай. Еще везли музыкальные центры, огромные бинокли, словом, все, что на тот момент пользовалось спросом у чешских братьев.

Получив деньги в кронах за цветной телевизор, можно было раскручиваться всерьез. В огромной стране уже который год отмечался огромный дефицит буквально всего, что тогда казалось насущно необходимым. Делали так: покупали, допустим, ковер. Скажем, за 50 рублей, если на наши деньги. А на родине его с руками отрывали за 500, а то и больше. А если повезти домой три ковра? Считайте. Среднестатистическая зарплата простого советского человека составляла 90-130 рублей. От продажи трех ковров получали годовую зарплату! Кроме ковров (в качестве жизненно важного), существовали еще хрусталь, люстры, обувь, шубы, кожаные пальто и все остальное, что продавалось в СССР не менее чем в десять, а то и в двадцать раз дороже. Короче, приличным считалось, чтобы за одну поездку домой в отпуск одного члена семьи на сберкнижку падало не меньше пяти тысяч рублей. Потом опять привозился телевизор и так далее.

Таким образом, к концу пятилетней командировки мудрые хозяйственные и запасливые семьи откладывали действительно на всю оставшуюся жизнь: не меньше 50 тысяч рублей накоплений оказывалось у бережливых и старательных в результате пяти лет непрестанной торговли. То есть – на двадцать лет будущей вполне хорошей, сытой и красивой жизни. Как минимум.

На фоне не жалеющих себя ради будущего семей дико смотрелись некоторые нездоровые ячейки общества, заявлявшие, что раз уж им повезло пожить в человеческих условиях, то и будут они жить и наслаждаться тем, что есть сейчас. Именно к таким нездоровым элементам относились и Антон с Сашей. Может быть, они были слишком молоды, беды не нюхали, как им не раз в глаза заявляли старшие соотечественники. Может быть, и так. Только купить-продать-скопить – было не для них.

Всего через несколько недобрых лет все накопления «на всю оставшуюся жизнь» превратятся в ничто. Но пока об этом никто не знает, каждый наслаждается по-своему, кто-то от выгодного гешефта, кто-то, сидя в парковом ресторанчике, любуется своими малышами на зеленой лужайке.

А беду нюхать… Ее хватит на всех и каждого, только ничем заранее против нее не запасешься, вот в чем счастье!

Было еще и другое в чужой, но так любимой Сашей стране. Все эти годы в душе ее шли непрестанные поиски внутренней родины. Так она определяла что-то в себе, что металось, рвалось куда-то, не зная пути и цели. В Чехии она не раз заходила в храмы, видела молящихся всех возрастов, маленьких детей, подростков, певших вместе со всеми псалмы, знавших наизусть слова молитв. Саше хотелось быть с ними. Она вдруг стала жалеть о годах, проведенных вдали от Бога, почувствовала необходимость привести детей под Его защиту, под покров Богоматери. Она поняла, что вера жила в ней всегда. И если она двадцать с лишним лет прожила как неприкаянная, то у детей должна быть духовная родина.

Они крестились всей семьей в православном соборе Св. Горазда. Колокола этого храма звонили, когда родился их третий сынок.

После крещения владыка Никанор вручил им бесценный дар: Библию и молитвослов.

– А теперь начинайте потихонечку молиться, – благословил он.

Библию Саша держала в руках впервые. Ее в те времена нельзя было просто пойти и купить. Мало у кого в домах была она, а если и была, об этом предпочитали молчать. С библейскими текстами Саша тем не менее была знакома благодаря студенческим семинарам по старославянскому и древнерусскому языку. Ведь изучали развитие языков, основываясь на евангельских текстах. Других не имелось.

На первом же занятии разбирали притчу о зерне.

«Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Евангелие от Иоанна.12.24).

Саша понятия не имела, что слова эти из Священного Писания. Но с трудом разбирая старославянскую вязь, почувствовала она неведомый до тех пор трепет душевный, такой, что горло перехватило.

Она должна была говорить о грамматических формах, а почему-то спросила:

– Это значит, что через скорби и страдания рождается новое, да?

Профессор, старая дама с седым пучком, взглянула на Сашу поверх очков и улыбнулась:

– Мы сейчас занимаемся не духовной составляющей текста. Однако отмечу, что слова эти на многих, даже очень неподготовленных, оказывают сильное воздействие. Почему – на этом останавливаться не будем. На ваш же вопрос отвечу: да, через скорби и страдания.

Много позже стало Саше понятно, что учила их старославянскому глубоко верующая христианка, постоянно наблюдавшая чудо воздействия Божия слова на юношеские умы.

Зерна падали. И – прорастали.

После крещения – медленно, медленно – происходил в ее душе переворот. Верить надо было учиться. На это ушли годы.

3. Детский мир

У детей был свой мир. Ведь они, даже очень крепко связанные с матерью, родились на свет отдельными людьми, с особенными реакциями, представлениями, страхами. Объединены они были любовью и общностью течения жизни. Играли вместе, баловались, слушали сказки. А еще было любимое, сейчас позабытое развлечение: диафильмы. В комнате гасили свет, включали проектор. На белой стене возникала яркая светящаяся картинка. Мама или папа, а потом Эля или Ромка читают, что под ней написано. Потом новая картинка и новая надпись. Здорово! Дети сидят, прижавшись друг к другу, в тепле родного дома, пахнет яблочным пирогом с корицей (в добром доме должно пахнуть пирогами – этот тетин завет Саша хорошо усвоила).

На Новый год подарки под елку всегда приносил Дед Мороз. Дети никогда с ним не встречались. Это было совершенно невозможно, потому что он в принципе невидимый. Но добрый. И всех любит, неважно, плохой ты, хороший. Главное, что ты ребенок, и если делаешь что не так, у тебя еще много времени впереди, чтоб понять и исправиться.

Все видимые Дед Морозы: по телевизору, в кино, в детсаду – доверием не пользовались, поскольку были поддельными, это дядьки в них наряжались. А иногда и тетки.

Однажды у Миши в саду готовились к утреннику. Он замучил всех идиотскими стишками:

К нам на елку – ой-ой-ой!

Дед Мороз пришел живой.

Борода-то, борода!

А на шапке-то звезда,

На носу-то крапины,

А глаза-то папины!

Близнецы издевались над «ой-ой-ой» и повторяющимися «то, то, то».

– Интересно, кто эти стихи сочинил? – вздыхала Саша.

Впечатлительный Мишка позже признался, что концовка стихотворения приводила его в ужас: почему у этого жуткого поддельного Деда Мороза в военной шапке (раз на ней звезда) и с крапчатым носом были папины глаза? Ответ приходил самый чудовищный, из готических немецких сказок: может, это монстр и глаза он у папы вырвал?

Ребенок как раз подсмотрел тогда захватывающий дух фильм «Реаниматор». Именно подсмотрел, так как такому небольшому ребенку ужасы смотреть не полагалось, но он в дверную щелку достаточно увидел, чтобы потом впечатлений на год вперед хватило.

Миша, чтоб себя успокоить и не думать про выдранные у папы глаза, переделал стихи на свой, более позитивный лад.

Когда воспитательница репетировала детское выступление, он быстро и бездумно выпаливал официальную версию про крапины и глаза, а про себя (для успокоения) повторял свой, казавшийся ему более приличным и некровожадным, вариант. Только так мог он примириться со всей происходящей чушью.

Наступил день Икс.

Елка. Детский праздник. Поводили хоровод, попели.

Раздался многозначительный стук.

– А сейчас, дети!!! Кто к нам придет?

Все, как дураки, заорали:

– Дедушка Мороз!

Мишка молчал.

Раскрылись двери зала. Запахло ненавистным борщом (столовая находилась рядом).

Вошел Дед Мороз. Толстый, приземистый, в валенках с галошами.

Мишка расстроился, подумав: «Что ж это он, галоши не снял, а на него не ругаются, он ведь нам грязь с улицы сейчас занесет».

Дед шел, переваливаясь, и странным низким голосом что-то натужно бормотал.

В Мишкиной голове пронеслось обоснованное подозрение: «Чудной какой! А вдруг это маньяк? Или зомби? Оделся Дед Морозиком, и к нам на елочку! А сейчас такое начнется!!! Страшнее любого кино!»

От страха у Мишки свело живот. Он забыл про все на свете. Только смотрел во все глаза на Деда Мороза – оборотня, ожидая самого ужасного.

Примерные, хорошо вымуштрованные воспитанники детского сада, как ни в чем не бывало, читали у елки заранее выученные стихи, изо всех сил стремясь угодить страшному деду. Подарки зарабатывали. А чего их зарабатывать? Подумали бы своими головами! Ведь сами же деньги воспитательнице сдавали. И она еще напоминала по сто раз:

– Скажите мамам, чтоб деньги на подарки передали, не забудьте, а то без подарков останетесь!

А теперь все почему-то дружно валяли дурака, хотя и честно сдали эти несчастные деньги. Из кожи вон лезли перед этим посланцем ада, воплощением зла.

Мишке было не важно, что Дед Мороз не спешил перевоплощаться и показывать свое настоящее обличье. Может, он пока таится именно потому, что облюбовал его, Мишу. Недаром, ох недаром именно ему велели учить это… про глаза.

Когда Дед Мороз начал приближаться, не сводя с Миши глаз, мальчик понял, что не ошибся в своих опасениях.

Чудовище подошло почти вплотную своей жуткой походкой ожившего снеговика и прогудело:

– А что нам Миша сейчас прочитает?

«И имя мое ему известно», – с отчаянной тоской подумал ребенок, решая ни под каким видом не читать страшные стихи, чтобы не будить в ложном Дед Морозе память о прошлых злодеяниях.

– Я пи€сать хочу, – громко объявил маленький герой, надеясь спрятаться в туалете.

Дед Мороз навис своей тушей над его головой и тихо, но внятно произнес голосом их воспитательницы:

– Писай, но стихи читай!

И тогда Миша узнал ее! И понял, откуда взялся такой голос. Ведь у тётек не получается по-мужски говорить!

Он жутко рассердился на нее и на себя. На нее – за вранье, на себя – за дурацкий страх.

И чисто случайно, от всей гаммы переполнявших его противоречивых чувств прокричал собственные стихи:

К нам на елку – Бог ты мой!

Дед Мороз пришел зимой.

С очень длинной бородой,

В теплой шубе меховой,

На носу царапины,

Глаза свои, не папины.

– Что это ты такое читаешь? – еле слышно прошептала Марья Павловна.

А вслух, поднатужившись, забасила:

– Молодец, Миша, получи и ты свой подарок!

Теперь жертва собственной богатой фантазии могла беспрепятственно бежать в туалет.

Заведенные в детских учреждениях порядки десятилетиями не менялись. Рассказы детей возвращали Сашу в собственное детство. Время будто остановилось.

Туалеты детсадовские, кстати, были особой темой, достойной раздумий. Совершенно непонятно, почему маленькие люди, которым вполне знакомы стыд, стеснение, должны были делать все свои дела вместе, на виду, не тогда, когда действительно надо конкретному отдельно взятому организму, а когда положено: после прогулки, перед тихим часом и после него. Что делать тем, кому именно в этот разрешенный момент ничего и не хочется? Они просто посидят на своих горшках для приличия, а когда реально приспичит, постесняются попроситься, и в результате – мокрая простынка после беспокойного детского сна. И дальше – всеобщий позор, потому что нянька никогда не промолчит, наоборот, объявит во всеуслышание, что вот, такой большой, и что стыд-то какой, и много чего в том же духе.

У некоторых с туалетами завязывались очень непростые отношения. Хотелось чистоты, отсутствия вонищи и чтоб никто не требовал заканчивать побыстрее и строиться.

Тем не менее приспособиться старались все.

Одна из самых знаменитых русских пословиц: от сумы и от тюрьмы не зарекайся. Как-то маленький Ромка спросил маму, почему это, если ты будешь много работать в поте лица своего, как Бог Адаму велел, и не будешь нарушать закон, все-таки суму, то есть нищету, и тюрьму должен рассматривать как возможные варианты своей судьбы. Пришлось сделать краткий исторический экскурс по страницам родной истории: про Ивана Грозного с его опричниками, про смутные времена, Пугачевский бунт, убийство императора Павла, восстание декабристов. Так в быстром темпе дошли до сталинских времен. По всему выходило, что человек всегда был пешкой, зависимой от того, кто в данный момент дорвался до власти. Но и цари, в свою очередь, ни от чего гарантированы не были.

Видимо, поэтому в нашей стране, начиная с детсадовских времен, людей постепенно приучают к лагерному зэковскому быту, когда даже в сортир шагать можно только всем вместе, построившись.

То, что в детстве усвоишь, останется с тобой навсегда…

4. 91-й

За год до возвращения семьи в Москву умерла тетя. Осталась Саша одна. Нет, конечно, у нее была семья, любимая и ценимая. Но когда умирает тот, кто к тебе, взрослому, относится как к ребенку, начинаешь всерьез понимать свое одиночество.

Вернулись они насовсем после пяти лет в пустую квартиру, в страну, где полным ходом шла перестройка.

Вся прежде запрещенная литература валом публиковалась огромными тиражами в журналах. Читали днями, ночами, не веря в то, что так называемая гласность воцарилась в стране надолго.

Читали, оплакивали, ужасались.

Все! Десятилетиями обещаемое будущее, в которое давно уже никто не верил, рухнуло окончательно.

Однако все жили надеждой, что скоро – вот только перетерпим маленечко – пообещают новое будущее, гораздо лучше прежнего. Всем хотелось зажить, как на Западе. Заграница стала образцом и главным ориентиром. Заграницей укоряли, ее ставили в пример. Неудивительно, что все, кто мог, устремились туда, в земной, по слухам, рай. А кто оставался дома, мечтал, что как-то все образуется, достаточно потерпеть каких-то 500 дней.

Саше исполнилось тридцать. Заботы ее одолевали – что бы ни происходило, детям надо дать лучшее образование, научить жить правильно, а именно: честно и для блага всей страны. Ну, каждый своих детей учит тому, чему его когда-то научили. Вот она и старалась изо всех сил. Давала частные уроки, которыми оплачивала английскую репетиторшу для всех троих детей, а также Мишкины занятия музыкой.

Постепенно возникла серьезная проблема: Антон стал выпивать. Многие тогдашние мужчины боялись перемен, тревожились, что не смогут вытянуть свои семьи. И спасение искали в алкоголе. Саша с ужасом замечала, что, выпив, муж становится другим человеком: злобным, скандальным, агрессивным. Трезвый – лучший друг, замечательный отец. Пьяный – распоследний гад. Протрезвев после каждой выпивки, «лучший друг» каялся и клялся, что все – больше никогда. Саша верила. Хотела верить. Она очень нуждалась в его помощи, понимая, что в существующих условиях не вытянет ребят в одиночку. Так и жили: от клятвы к выпивке, от недели к неделе. Надежда все-таки теплилась.

В августе 91-го года они отдыхали в Светлогорске, под Калининградом. Когда-то это была Восточная Пруссия. После войны территория досталась стране-победительнице, немцы были изгнаны из своих домов, земля заселена новыми пришлыми гражданами бескрайней страны-победительницы.

В начале 90-х бывшие жители Пруссии, немецкие граждане, ринулись, благословляя обожаемого Горби, искать свои дома, в которых родились и которые помнили и описывали своим потомкам все эти долгие, казавшиеся безнадежными, годы.

Саша гуляла с детьми среди сосен, наслаждаясь запахами хвои и моря, когда к ней подошла крупная холеная немецкая дама с каким-то вопросом. По-немецки Саша тогда не говорила, общались с помощью английского. Немка спрашивала, здесь ли живет Саша. Слово за слово – разговорились. Дама оказалась родом из этих самых мест. Горячо поздравляла с концом тирании. Признавалась в сумасшедшей любви к Горби. Надеялась, что сможет насовсем сюда вернуться и зажить на своей земле – наконец-то восторжествует справедливость!

Слушая настойчивую даму, Саша испытала чувство, что она сама, ее дети, да и вся ее страна были дичью, которую долго выслеживали охотники, расставляли капканы, ловушки. А сейчас они попались. И охотники решают, как с ними поступить. Это ее чувство проявилось как удушье. Она свернула разговор, позвала детей и ушла.

Понимание катастрофы тяготило, хотя она не имела права тратить силы на уныние и предчувствие беды.

Дома, в родной сторонушке, Горбачеву уже не верил никто. Он был хорош для Запада, где не понимали его чудовищного выговора, где все сглаживалось умными переводчиками. А сколько в народе было анекдотов об этих его «на€чать», «ухлубить», «ложить»! Злых анекдотов, не как в брежневские времена. Он не умел прямо ответить на вопрос, увиливал, слова его расползались по мозговым извилинам слушателей и никогда не собирались в нечто конкретное. У всех было четкое ощущение, что он сам не понимает, что творит, и не готов отвечать за содеянное.

Рано утром 19 августа семья Александровых вернулась в Москву. Детей надо было готовить к школе. У Антона оставалось несколько дней отпуска. Саша думала, что они все вместе походят по музеям: Третьяковка, Пушкинский – любимые галереи ее детства.

Все получилось по-другому. Объявился ГКЧП, провозгласивший возврат к старому курсу. Они не успели даже детей перемыть после поезда, как услышали телевизионное сообщение. Потом началось «Лебединое озеро». Хотелось немедленно идти на улицу, родной дом казался тюрьмой.

«По-старому – это значит никогда не выехать за границу? Это снова репрессии?» – думала Саша.

Они жили в трех минутах ходьбы от Белого дома. Пошли всей семьей туда, посмотреть, что происходит. Со всех сторон подтягивался народ. Люди говорили о возможной танковой атаке, собирались строить баррикады. Накрапывал дождик, переставал. Время от времени из окна правительственного здания выглядывал Ельцин в белоснежной рубашке, выбрасывал толпе листовки. Люди говорили, что Горбач захотел дать задний ход и сам организовал ГКЧП.

– Запомните этот день, – сказала Саша детям.

– Да, детки, день особенный, – поддержала стоящая рядом женщина. – Ведь сегодня Преображение Господне. Яблочный Спас. Вот, держите яблочки. Освященные.

Она вынула из сумки три яблока и протянула ребятам.

Не знали они ничего тогда про Преображение.

– Это как? – спросил Мишка.

– Господь наш Иисус Христос предстал перед учениками своими в Божественном величии, – объяснила женщина. – И сейчас вот смотрит на нас с небес и помогает. [4]

– И правда: сегодня же Преображение! – раздавались радостные возгласы вокруг. – Господь с нами! Он не оставит!

Оскорбительное ощущение возникло, когда по Садовому кольцу пошли танки. В тот момент еще не было известно, что Таманская дивизия перешла на сторону российского правительства. Слушая скрежет и грохот машин, люди думали о том, что же ждет их в будущем, если режим, объявивший себя спасителем страны, немедленно прибегнул к военной технике против гражданского населения своей страны.

Глядя из окна своей квартиры на боевые машины, Саша вспомнила рассказ чешской матери о чужих танках под окнами в 1968 году.

– Это нам за Чехословакию, – решила она.

Свои танки не воспринимаются как свои, если дула их направлены на твои окна.

Три дня провели Саша и Антон на баррикадах. Но даже уходя домой, все происходящее наблюдали из своих окон.

Люди были наэлектризованы, плохо информированы и полны решимости защитить то, что так хотелось называть словом «свобода».

Что ж – победа была одержана. Дальнейшего себе никто не представлял.

Просто родились надежда и доверие.

Детям предстояло жить совсем в другом мире.

Никто понятия не имел, в каком.

5. Лицо свободы

Что бы там вокруг ни происходило, а день рождения должен быть праздником. Особенно когда вокруг все совсем не празднично. Дети же не виноваты, что все рухнуло. И никто не знает, каким будет следующий день рождения. Саша проживала каждый день как последний. Не из-за трагических предчувствий. Просто иначе не получалось. Но из последних сил хотела, чтобы у детей в памяти сохранился хоть какой-то багаж радости. А иначе как они будут жить взрослыми? Какое счастливое детство своим детям подарят?

Мише исполняется десять лет. Его пока легко осчастливить. На Новом Арбате открыт невиданный ирландский супермаркет. Там все есть, все, что даже представить себе невозможно, фантазии не хватит.

– Выберешь, что понравится, – обещает мама.

Они идут вдвоем: от дома до райского магазина десять минут хода.

Вдоль всего Нового Арбата выстроились ларьки, один за одним. Чего в них только нет! И жвачки, и видеокассеты, и игрушки всякие, и шмотки. Кроме того, очевидно в преддверии Восьмого марта, в каждой торговой точке на самом видном месте стоят резиновые мужские члены всех мастей и калибров.

Ребенок просит маму купить ему жвачку. Они останавливаются у первой попавшейся палатки.

Рядом, не замечая мать с сыном, два веселых мужика бурно обсуждают выставленную продукцию.

– Слышь, давай Палычу эту херовину завтра подарим, – радостно предлагает один.

– Ты чё, в натуре, он же тебе потом таких фитилей…

– А если по почте? От неизвестного друга? Вот этот черный.

– А чё он с ним делать-то будет? – не поддерживает дружеского веселья начисто лишенный чувства юмора приятель.

– В жопу себе вставит, вот чего! – обижается резвый выдумщик.

Мама расплачивается, они идут дальше.

В следующем киоске стоит огромная надувная женщина с растопыренными ногами и руками, слишком туго надутая, круглый рот по-дурацки открыт, глаза выпучены.

Десять минут хода до Кремля, сердца Родины.

Вот и у нас – свобода! Это такое у нее лицо?

– Я опоздал. Мне страшно. Это сон, – внятно произносит мама.

Миша привык, что мама иногда бормочет вслух строчки стихов, когда задумается.

Они проходят еще немножко, и мама говорит пространству:

– Нельзя дышать, и твердь кишит червями…

– Это кто? – спрашивает Миша.

Мама идет молча. Ее теплая рука крепко держит руку сына. Миша принимается думать о том, какой подарок себе выберет.

– Мандельштам, – произносит мама.

Они проходят мимо парикмахерской. Неподалеку от входа сидит в инвалидном кресле здоровенный дядька с плакатиком: «Помогите инвалиду Афганистана». У инвалида нет ног. Красивый, сильный, молодой.

Мать дает сыну деньги, чтоб тот положил безногому в лежащую на земле военную шапку.

– Спасибо, сестра, – говорит дядька и протягивает маме руку. – У меня у самого такой же пацан. А я, видишь, у тебя прошу. Ты мальца своего береги… Чтоб рос большой, здоровый.

Саша горестно вздыхает:

– Слава Богу, там (она кивает на табличку со словом Афганистан) все кончилось.

– Ну, на этот счет ты будь спокойна, сестричка, там кончилось, где-то еще начнется, у нас есть кому об этом позаботиться. Так что береги мальца. Поняла? А лучше б дочерей рожали! – неизвестно кого упрекает калека.

В ирландском магазине красота. Совсем другой мир. Заграница. Такая красивая, правильная, чистая. Пол блестит. Запахи вкусные.

Мама кладет в корзинку конфеты и всякие невиданно красивые съедобные штуки.

А потом Мишка видит его. Винни Пуха. Желтого и доброго, в суперской майке, на которой вышито его имя. Миша обнимает обретенного друга. Самый лучший подарок найден.

Ребенок укладывается спать в обнимку с Винни Пухом.

Его мама когда-то точно так же обнимала во сне черного тряпичного медведя.

Жизнь все равно продолжается.

Главное – меньше на улице бывать.

6. Стратегические запасы

Но дома тоже нет покоя. Почему-то именно когда и так еле живешь, напасти так и сыплются, одна за другой.

C одной стороны, газеты и журналы стараются вовсю, пугая читателей немыслимыми бедами. Увидела как-то Саша в киоске журнал. На обложке блокадник в зимней шапке, истощенный, не лицо, а череп, обтянутый кожей. Над фото многообещающая надпись: «Переживем ли мы эту зиму?»

Никто равнодушно мимо этой обложки не проходил. Кому понадобилось доводить измученных людей до полного безумия? Не с кого спросить… А только помнит Саша, как испугалась она за детей. Всерьез испугалась, как только может мать. Она представила себе грядущую зиму, голод, просьбы детей дать поесть… Невозможность их накормить…

Она и так уже не всегда могла после работы купить что-то из еды. Мишка, например, молоко любил. Обыкновенное молоко. И каждый вечер просил молока. А его не было. И вот как-то Мишка не поверил своей маме, заплакал и сказал:

– Ты просто не хочешь дать мне молока!

Саша хотела, еще как хотела, чтобы молоко всегда было у ее детей. Или хотя бы какая-нибудь еда, в случае, если на страну, несущуюся непонятно куда без руля и без ветрил, обрушится окончательный гибельный голод. Спасибо, что предупредили. Несчастных ленинградских блокадников никто заранее не предупредил, все случилось слишком быстро, внезапно, склады продовольственные разбомбили, есть стало нечего людям, окруженным кольцом врагов.

А их вот предупреждают. Значит, надо решительно действовать.

Саша, как и все вокруг, стала запасаться любыми продуктами длительного хранения, которые только могла достать.

Ходил тогда по Москве очень веселивший всех анекдот:

Возвращается семья домой с работы. Не успели еще включить свет в прихожей, на головы хозяевам падает с антресолей мешок с мукой, выливается подсолнечное масло, потом они спотыкаются о коробку с консервами, падают и восклицают:

– Проклятый голод! Скорей бы уж начался!

Вся большая кладовка в Сашиной квартире была сверху донизу заставлена всевозможными бакалейными товарами: коробки с макаронами громоздились на коробках с рисом и гречкой. Был даже отдельный неприкосновенный запас мясных консервов. К этим сокровищам нельзя было прикасаться ни в коем случае: они представляли собой важнейший стратегический запас на случай обещанного зимнего голода.

Почему-то угрозы голодом показалось кому-то мало.

В их доме затеяли капитальный ремонт. Именно тогда.

Пришли в конце весны бодрые сипящие краснолицые слесари-сантехники, срезали у всех батареи и продолбили по всему подъезду дырки в полах и потолках, чтобы поставить новые отопительные трубы.

Трубы установили на удивление оперативно. Отверстия же вокруг них зияли во всем своем простодушном безобразии несколько долгих месяцев.

Дырки жутко напрягали. Во-первых, стало слышно каждое слово верхних и нижних соседей, причем не только непосредственно верхних и нижних, но и далеких верхних и сильно нижних.

Но даже это было ерундой по сравнению с обонятельными ощущениями, которые приходилось испытывать, когда соседка снизу жарила рыбу. Саша многие годы после дырок в потолке и полу даже думать не могла о жареной рыбе, не то что есть ее.

Однако и это было всего лишь присказкой по сравнению с той сказкой, которая ждала их впереди. Назвать эту сказку можно было не иначе как «Щелкунчик, или Мышиный Король». Потому что через дырки к ним в квартиру напа€дали мыши. В доме, еще по давней сталинской традиции, жили не только чинные министры, генералы и артисты, но, как напоминание и предупреждение о вполне возможной иной участи, ютились в коммуналках бесшабашные простые смертные, у которых почему-то наиболее охотно рождались в большом количестве дети, а также усиленно размножались мыши и всевозможные домашние насекомые. В общем, как писал когда-то Александр Блок: «Молчали красные и синие; В зеленых плакали и пели». [5]

Вот из этих коммуналок и объявились вражеские полчища. Первой заметила мышей Элька.

– Я видела мышь! – предупредила она вернувшуюся с работы мать.

Но Саше не хотелось верить. Мышей она боялась панически. Она предпочла думать, что дочке все это показалось. К сожалению, в скором будущем то же самое показалось Ромке, Мишке, а потом и самой Саше. Мыши, не прячась и не спеша, спокойно расхаживали по их длинному коридору. Людей они совершенно не остерегались. Наоборот: люди паниковали и страдали от их присутствия.

Купили в хозяйственном магазине какой-то дешевый сомнительный яд, не принесший никаких ожидаемых результатов. Мыши закрепились в квартире основательно: благополучно плодились, размножались, ходили по комнатам ночами. Спать приходилось при свете, который пока еще, к счастью, слегка нервировал почему-то дерзких грызунов.

Наконец хозяйственная Элька разузнала, что за помощью в таких случаях надо обращаться в санэпидстанцию.

– Да их, наверное, уже и в природе не существует, станций этих, – недоверчиво возражала Саша.

И оказалась не права. Почему-то санэпидстанции пока функционировали и оперативно откликнулись на призыв о помощи.

На следующий же день после вызова в дверь позвонили. На пороге стояли две маленькие тетеньки, жутко похожие на подросших мышей. Они прошлись по квартире, заглядывая в темные уголки крохотными глазками и поводя острыми носиками.

– Мышки есть! – постановили тетеньки удовлетворенно. – И много!

– Да! Да! – кивала им Саша, молитвенно сложа руки на груди. – Много, очень много мышек! Помогите!

– Поможем, что ж не помочь! – пообещали серьезные серенькие тетеньки. – Только дырки надо заделать в потолках, а то опять нападают. Вот заделаете дырочки, позовете нас, мы тут же и поможем.

Ох ты, мать честная! Ничего нельзя было сделать легко и просто! Одно цеплялось за другое. Надо было срочно искать заделывателей дырок. Саша звонила в диспетчерскую. Там объясняли, что надо вызывать бригаду. Саша умоляла срочно вызвать бригаду. У бригады, однако, был свой график, в который дырки в данном подъезде никак не вписывались еще месяца три. Саша горячо обещала невероятную благодарность. Наконец, сжалившись, вечерком заглянул один из пролетариев, входящий в состав вожделенной бригады. Осмотрелся.

– Ну че, закрою вам че надо. Завтра с утра придем и сделаем. Только, хозяйка, сразу скажу: недешево!

Саша была готова на все.

– Сколько? – подобострастно спросила она.

– Три! – веско рубанул спаситель. – Три поллитры!

Поллитры – это была такая валюта в пору тогдашнего полусухого закона. Саше на работе поллитры продавали во всяких праздничных заказах, она их берегла, как золотые слитки.

– Согласна! – обрадовалась Саша.

Утром явились члены бригады. Выглядели они почему-то жалкими, дрожащими и недоверчивыми.

– Хозяйка, покажи поллитры, – просипел пролетарий постарше.

Саша немедленно с готовностью продемонстрировала три прозрачные бутылки с внушительными этикетками, на которых колосилось пшеничное поле, а синее небо с ясным солнышком озаряло вызревающие злаки добрым понимающим светом.

Глаза рабочих прояснились, страждущие руки, дрожа, потянулись к бутылкам с живительной влагой.

– Дай одну авансом, хозяюшка, – облизывая иссохшие губы, взмолился бригадир.

Саша уже было протянула бутылку, но тут из-за ее спины выскочила Элька.

– Только когда все сделаете! – властно объявила дочь, едва вступившая в подростковый возраст, но, как оказалось, лучше матери разбирающаяся в суровой прозе жизни.

Потом дочь строго обратилась к матери:

– Мам, ты хочешь, чтоб они взяли сейчас бутылку и свалили, да? И чтоб мы их больше не увидели?

– Нет, что ты! – сказала Саша с почтительным уважением к неожиданно тонкому психологическому чутью собственного ребенка. – Я хочу, чтоб они скорее заделали проклятые дырки и мы избавились от мышей.

– Тогда запомни! Ничего им не давать, пока все окончательно не сделают, что должны. Показывать бутылку можно, это их взбодрит. Но – не давать!

Саша покорно послушалась.

Все вышло по-дочкиному.

Изможденные иссушающей жаждой рабочие трудились порционно. Каждая порция изнурительного труда длилась примерно 10–15 минут. По окончании очередного вклада нечеловеческих усилий трудящиеся поднимали утомленные головы и тревожно оглядывались. Саша тут же показывала им бутылку. Они пристально внимательно вглядывались в этикетку, в манящую блестящую пробочку, тусклые глаза прояснялись, начинался следующий мучительный трудовой этап.

Все! Дыры были залеплены, замазаны, заглажены, будто и не было их вовсе.

Три поллитры немедленно перекочевали к своим заждавшимся обожателям.

Вызвали мышиных тетенек. Те незамедлительно явились с кучей аккуратных кулечков, в которых, по их словам, находился чудодейственный яд. Разложили кульки куда надо – им виднее. И отбыли, отказавшись от платы – вообще полная фантастика.

– Мы, – говорят, – государственные служащие!

Вот как!

Начался трагический исход мышиного царства. В потаенных уголках, о которых знали только бескорыстные тетеньки-убийцы и сами мыши, находили обнаглевшие незваные гости кулечки с зернышками и угощались ими без опаски. И зря. Яд действовал быстро, и вскоре мышей действительно не осталось. Извели всех.

Хотелось поскорее убраться, уничтожить все следы мышиного нашествия. Чистили, мыли где только можно. Наконец дошла очередь до кладовки с припасами.

Как говорится, женщин и слабонервных просят удалиться! Удаляйтесь скорее, потому что сейчас предстоит узнать жуткую правду!

Никаких стратегических припасов в кладовке не было! То есть – коробки стояли. А в больших коробках – маленькие коробки. Но – пустые. Все пожрали проклятые мыши! То-то им так хорошо и вольготно жилось!

То есть получился такой круговорот дерьма в природе: Саша каждую минутку своего свободного от зарабатывания детям на хлеб насущный времени тратила на то, чтобы прокормить тучное стадо мышей!

Она даже не расстроилась. Единожды и навсегда поняла одну очень важную вещь: в Евангелии есть предупреждения на все случаи жизни, просто имеет смысл хотя бы один раз внимательно прочитать и довериться.

Вот, смотрите:

«Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут,

но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут,

ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше»

(Евангелие от Матфея. Гл. 6, 19, 20, 21).

«Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?»

(Евангелие от Матфея. Гл. 6, 26).

Господь улыбался с небес своим неразумным чадам.

Урок был усвоен.

Больше они никогда никакими накоплениями не занимались, ни съестными, ни вещевыми, ни денежными.

7. Срам (93-й год)

Вы когда-нибудь просыпались ранним осенним утром от мощного артобстрела? Взаправдашнего, не киношного? Причем в своем родном городе, в своем родном доме, в окружении всего годами сложившегося и привычного? Если да, вам будет легко понять, какие чувства при этом обуревают проснувшихся от грохота пушек домочадцев.

Если нет, то лучше не надо. Этот опыт – лишний, поверьте.

И тот, кто велит устроить подобное светопреставление в столице вверенного ему государства, не сильно мудрый человек.

Что-то с ним не то.

Может, была прежде у него какая-то психическая травма. Понравилось когда-то выступать с танка. Полюбилось видеть, как одобрительно при виде его колышутся народные массы.

Эх, кто знает, что кому и когда понравится. Чужая душа потемки.

Славная осень выдалась в 93-м году! Ясная, тихая, солнечная. Не осень, а подарок свыше. Лето словно бы и не кончалось, только поменяло свои ярко-зеленые одежды на красно-золотые, но не лишило ни тепла, ни света, ни даже легкого беззаботного настроения.

Саша много гуляла с детьми той осенью. Бродила по родным московским переулочкам, дышала запахами опавшей листвы, старых, с раннего детства знакомых домов.

Жизнь шла своим чередом, налаживалась. Хотелось передохнуть, попросту радоваться благодатной осени, предаваться ежедневным нечрезмерным естественным заботам, делать с детьми уроки, ходить в спортзал. У них неподалеку открылся прекрасный частный спортзал с тренажерами: оплачиваешь время, и занимайся сколько хочешь. Тут тебе и душ, и сауна – красота, одним словом. Два раза в неделю Саша, Ромка и Мишка ходили «качаться»: по средам и воскресеньям. Элька редко к ним присоединялась. У нее были свои дела, девичьи.

В теплое воскресенье начала октября отправились Саша с парнями, как обычно, в спортзал. Вышли оттуда через пару часов усталые, распаренные, расслабленные. Хорошо! Улицы были пустынны и тихи. Впереди понедельник, но у нее он был свободным днем. Хлопоты – только приятные. Они шли, болтая о всякой ерундовой всячине. Мишка предвкушал, как завтра по кабельному каналу, который почему-то случайно ловился их теликом, будут показывать американский фильм «Бетховен» – не про композитора, а про огромную собаку-сенбернара – и он его запишет на видак, потом отнесет в школу и поменяется с Федькой на страшнейший триллер. Саша очень любила триллеры, вот Мишка и старался.

Хорошо устроиться всей семьей на диване, обложиться со всех сторон подушками, запастись пакетом чипсов или еще чем-нибудь вкусным и вредным и смотреть ненастоящие страсти-мордасти, пугаться, вопить, закрывать друг другу глаза. И потом долго вспоминать, как испугались, кто как кричал и какие действительно жуткие места особенно поразили воображение.

Шли они себе, мирно планируя свои мелкие обывательские радости, а, оказывается, в это самое время решалась судьба отечественной демократии!

Демократия – это такая невидимая, но ощутимая субстанция, которую полагается беречь, защищать, ложиться ради нее костьми, если не желаешь прослыть врагом рода человеческого.

Ну, вот раньше, совсем еще недавно, таким объектом всеобщей защиты и охраны был маячивший на горизонте коммунизм.

В предперестроечные годы люди кое-как приспособились жить с ним по обоюдному согласию: мы тебя не трогаем, и ты нас оставь, пожалуйста, в покое, какими есть.

Демократия же была слишком молода и непредсказуема. Поэтому в первые годы частенько давала о себе знать.

Обычно она существует сама по себе, а люди сами по себе. И коли так – все хорошо.

Но иногда ей требуются доказательства безграничной любви и нежной заботы народной о ней, вожделенной.

Вот тогда – держитесь, дорогие братья и сестры!

Главное: для неискушенного человека, осмелившегося просто и бездумно жить отпущенные ему дни и часы существования, кранты подкрадываются незаметно.

Ну, какие-то там ведутся дебаты по телевидению. Кто-то с кем-то в чем-то не согласен. Противостоят друг другу разные силы. Перетягивают канат. Меряются… ну, скажем, демократическим запалом. У кого он больше, глубже, тверже и протяженнее.

Это их жизнь. Они знают, за что сражаются под знаменем демократии. За власть.

И пусть себе. Но им хочется втянуть в это дело массы. Чтоб громче было, сильней прозвучало, по всем углам раздалось.

Саша по пути домой с удивлением видит большие отряды милиционеров, вооруженных до зубов. В касках, бронежилетах и с боевым оружием.

Тревожная картина. Что происходит? Отечество в опасности? Пора кричать караул?

Ах, да, да! Там же президент не поладил с парламентом. Обиделись они друг на друга, и президент, как бо€льший демократ, приказал разогнать недемократический парламент на фиг. А те закрылись в Белом доме. И теперь что-то будет.

Но все равно это как-то воспринимается отстраненно. Не как два года назад. Как-то не всерьез.

Однако все более чем серьезно. Они, оказывается, очень многое пропустили, расслабляясь в своем шикарном спортзале, как барчуки.

Они спокойно заходят в свой двор со стороны Трубниковского переулка и слышат хорошо знакомые, хоть и порядком за два года позабытые, звуки: стрельбу со стороны Садового кольца.

Тем не менее ума у них явно не хватает, чтобы понять, насколько это все не понарошку. Вместо того чтобы идти себе побыстрее домой, они проходят в арку, чтобы посмотреть, что такое интересное и захватывающе-историческое опять творится на улицах любимого города.

По Садовому кольцу катятся грузовики. Вид у них как в кино про войну. Боевой и целеустремленный. В кузовах мостятся возбужденные ездоки со знаменами и, как и только что встреченный ОМОН, с автоматами наперевес. Но это люди штатские. Вид у них не официальный, а революционно-повстанческий.

Рев и несусветный мат несутся от грузовиков: «На Останкино!»

В арке рядом стоят два возбужденных мужика, глаза у них пьяные. Видно, что адреналин зашкаливает.

– Ну что, мальцы! – радостно обращается один из них к Сашиным детям. – Конец Ох-ельцину! Сейчас пойдем по квартирам жидов бить! Где тут у вас жиды?

– А я вам сейчас покажу жидов, фашисты проклятые! – выходит на передний план старая, лет за восемьдесят, дама из соседнего подъезда.

Саша ее знает: это известная переводчица. Высокая, статная, красивая, из тех, кто с возрастом становится значительнее и внушает непонятное почтение. Соседка вышла выбросить мусор, но, как видно, звуки стрельбы отвлекли ее от бытовой заботы, она устремилась в арку, так и держа в руке неопорожненное помойное ведро.

– Это что тут за срам такой происходит? Нам еще тут фашистов не хватало! – громогласно возмущается старая женщина, многозначительно встряхивая дурно пахнущей емкостью перед носом поблекших мужиков.

– Пошли вон, фашисты! – присоединяются к старшей почтенной даме Ромка и Мишка.

И – о чудо! – те уходят. Пригрозив, правда, что еще вернутся.

На удивление легко удалось их прогнать. Да, слаба еще, видать, была в те поры демократия!

Дома рыдает Элька. Только что позвонила ее подружка, мама которой работает в Останкине. Мама с ней говорила, а теперь связь прервалась. Значит, захватили они Телецентр? И что с мамой?

По телевизору по всем каналам мелькают черные точки.

В окно видно, что из здания мэрии валит черный дым.

Российский канал начинает вещание. Не из Останкина, там ситуация неясна, а откуда-то из центра.

Телефон домашний не умолкает. Все знакомые со всей Москвы просят дать информацию: что, в конце концов, происходит в центре столицы?

По телевизору непрерывно выступают разные люди.

Призывают молодежь идти к Кремлю, строить баррикады, как в 91-м. Спасать народных избранников, которые осели в Кремле.

Странный призыв, как ни крути.

Вы ж два года у власти, избранники! У вас все: армия, оружие, ОМОН. Зачем вам понадобились безоружные юные люди? Неужели вам мало силы, вам нужна еще демонстрация горячего чувства? Любовь и доверие народное должны они вам показать? И если кого и убьют случайно, то это же во имя нового!

И только молодые журналисты из программы «Взгляд» выступают против всеобщего течения мысли:

– Ребята! Не лезьте вы туда! Это разборки власти. Оставайтесь дома!

Как же они окажутся правы! Но каким же презрением их потом обдадут!

Ведь большинство молодых пока во власти романтических представлений о новом, справедливом, которое надо защищать любой ценой.

Так все и заснули глубокой ночью у телевизора.

А проснулись от выстрелов. Собственно, звуков было много, самых разнообразных. Они складывались даже в некое дикое подобие музыкального ансамбля.

– Баабаххх! – грохотал близкий выстрел.

– Дзым-дзынь, – рассыпалось вдрызг от звуковой волны очередное витринное стекло.

– Уууууууууууу! – завывала сигнализация в машинах и магазинах.

Так все и повторялось.

Ранний телефонный звонок Мишкиной музыкальной учительницы:

– Александра Борисовна! Что там у вас происходит? Мы тут на Маяковке слышим артиллерийские выстрелы с вашей стороны.

Саша выглядывает в окно. По обеим сторонам Садового кольца стоят боевые машины пехоты. Глубоко же они провалились в сон, что не услышали, как проезжало такое количество техники!

– Сейчас выйду гляну, Екатерина Алексеевна, потом вам отзвоню, – обещает она.

Для компании берет Эльку. Выходят. Утро – загляденье. Солнышко, тепло, прозрачно. Вдруг: «Баа-ба-ххх!» И вся последующая мелодия.

– Белый дом обстреливают, – комментируют прохожие. – Надо пойти посмотреть.

Людям в центре Москвы невдомек, что все по-настоящему, что это не аттракцион, а реальная опасность. Они отправляются на занимательную экскурсию, чтоб потом всем кому можно с увлечением рассказать про то, что видели своими глазами.

А лично Сашу тянет к Кремлю. Есть там баррикады или нет? Пришли люди на зов или плюнули?

Они с Элькой идут по улице Герцена, [6] сворачивают у консерватории налево, вот вскоре они уже на Тверской, вот и Кремль виден. И баррикады таки воздвигнуты. Пришли защитники. Саша хочет повернуть назад, хочется домой, посмотрели – и будет. Но назад не пускают. Стоит народный патруль и не пускает их домой. А у них ни документов, ни денег – только ключи от квартиры. К счастью, их узнает парень из соседнего подъезда: «Они там живут, пропустите».

Чем ближе к дому, тем слышнее обстрел. Они уже выходят на свое Садовое и слышат резкие автоматные очереди:

– Тратата-тратата-тратататата!

Они по-прежнему абсолютно не понимают, что это всерьез. Ну, кому они нужны, скажите на милость? Они же не парламентарии и не президент. Зачем стреляют в их сторону?

И вдруг мать с дочерью видят, как степенный мужчина с кейсом, в отличном, явно дорогом костюме, только что важно вышагивавший перед ними, начинает передвигаться пригнувшись, прикрыв зачем-то голову портфелем, короткими перебежками.

Первая понимает все Элька.

– Мама! Бежим! – кричит она во весь голос отчаянно. – Это в нас стреляют! Бежим! Нас могут убить! Я жить хочу!

Элькин ужас передается Саше, они пригибаются и стремительно, со всех своих полусогнутых ног бегут в собственный двор.

Целый день с противоположного чердака будет вестись бессмысленная стрельба просто по прохожим.

Кто там засел, какие темные силы? До сих пор неведомо.

Дома Саша начинает готовить завтрак. Размешивает тесто для блинчиков. Задумчиво смотрит в кухонное окно на череду БМП. Откуда их пригнали в таком количестве? Она замечает, как дуло одной боевой машины разворачивается, поднимается, начинает медленно двигаться вдоль окон ее дома.

Вот тут до нее что-то доходит. Там, в машинах, ребята лет восемнадцати-девятнадцати. Им скучно просто так сидеть. Жарко, ночь не спали, пожрать не привозят. Они балуются, прицеливаясь, беря на мушку чужие окна чужого дома в чужой им Москве. И запросто, со скуки, могут пальнуть. Им ничего не будет. Скажут:

– Там в нас снайпер целился, вот мы его и сняли.

Саша строго-настрого запрещает детям подходить к окнам. Да те и сами понимают, как тут не понять. Но блинчики все равно надо печь. И проживать дальше этот долгий-долгий день.

Накормив своих завтраком, она делает бутерброды, берет пакет с дачными яблоками и идет кормить солдат, помня уроки чешской матери. Оказывается, она не одна такая. Много жителей окрестных домов несут солдатикам поесть, попить, покурить. Те вообще плохо соображают, зачем их сюда ночью пригнали, что прикажут делать. Большинство из них до этого славного марш-броска никогда не были в столице своей родины. Они не знают, не могут знать, что находятся в пределах 10 минут пешего хода от Кремля.

Женщина лет сорока протягивает солдатам булочки. Берет за руку паренька в форме, говорит, глядя по-матерински в его глаза:

– Сыночек, не стреляй, слышишь, сыночек? Не стреляй!

Солдат кивает, она гладит его по щеке.

– Не стреляй, мальчик. Ради своей мамы, не стреляй!

«Не стреляй в воробьев, не стреляй в голубей…» Песня еще не написана, а матери уже сложили ее слова.

Только кто и когда слушал материнскую мольбу?

Дома все приникли к радиоприемнику. Постоянно сообщают о погибших от снайперских пуль. Просят не ходить к Белому дому: уже много смертей случайных прохожих.

CNN ведет прямой репортаж по телевидению. Теперь получается, что сначала они слышат реальный выстрел, потом его эхом воспроизводит ТВ.

Темнеет. Радио настойчиво предупреждает жителей их дома, что к окнам подходить крайне опасно. В соседнем подъезде шальная пуля попала в окно кухни, пробила холодильник.

Тем не менее настырный Мишка ползком пробирается к телевизору и записывает-таки своего вожделенного «Бетховена».

Спать детей укладывают в коридоре: опасность очевидна, трассирующие пули так и летают мимо окон. Кому-то явно очень не хочется выпускать оружие из рук.

Уснувший наконец после дня, полного разнообразных впечатлений, Мишка вдруг во сне начинает истошно кричать:

– Не надо! Не надо!

Так из него, расслабленного сном, выходил ужас пережитого.

Еле успокоили. На следующий день он затемпературил, без кашля, насморка. Только горел.

Участковая врач вздыхала: «Ну, что мне с вами со всеми беднягами делать? Невроз. Весь дом болеет, все дети с неврозом».

У Мишки с тех пор дрожат пальцы. Даже когда совершенно спокоен. Сами по себе.

Последствия политики…

На этот раз все кончилось обыденнее, чем два года назад: траур по погибшим не объявляли, количество жертв и считать не стали, расследование закрыли.

Но стрелять руководителю явно очень понравилось.

Лучше не вспоминать.

Но не забыть, как смотрела Саша через год, в сентябре 94-го, репортаж о выводе наших войск из Германии.

– Калинка моя, – притоптывал в бесстыдстве пьяного куража защитник национальной демократии.

Саша заплакала и плюнула в телевизор.

Ей, главное, хотелось, чтоб никто из фронтовиков этого репортажа никогда не видел. Пусть бы у всех телевизоры разом поломались, что ли…

Но отец видел.

– Лучше было бы до этого не дожить, – только и сказал.

8. Осколки

– Ты охренел? – спрашивает Саша. – Ты совсем охренел?

Это она так с мужем разговаривает. И ей уже все равно, что дети слышат. Потому что видеть им приходится такое, что это «охренел» – просто невнятный младенческий лепет в песочнице.

Похоже, некоторое время назад муж совсем свихнулся. Увидел, как все вокруг стремительно обогащаются, торгуют вовсю чем попало, стал мечтать о сказочных миллионах, благо воображение дано ему было богатое. С одной стороны, он по-прежнему ходил на службу, оставался военврачом. С другой стороны, долгими вечерами он продавал «КамАЗы», пуховики, сахар и всякое дерьмо. Вернее, ему казалось, что он что-то продает. На самом деле все ограничивалось бесконечной телефонной трепотней. Человек просто обезумел, зациклился на деньгах.

Странно. Добро бы Саша пилила, упрекала, подзуживала. Нет. Никогда. Напротив, заклинала каждый день:

– Умоляю тебя, брось, не занимайся всем этим. Это не для нас. Суета сует.

Но где там! Человек абсолютно ничего не слышал, только бережно и настойчиво лелеял свою идею фикс: скоро у меня будет миллион зеленых денег.

Его, собственно, все остальное перестало интересовать. С детьми он совсем не разговаривал, постоянно злился. Только и слышно каждый вечер по телефону:

– Нал, безнал, откат…

Попутно регулярное пьянство Антона стало невыносимым. Иногда его приводили домой чужие люди – просто, кряхтя, втаскивали в прихожую, и он валялся на полу, пока в себя не приходил, потому что в комнату его, тяжелого, обрюзгшего, было не дотащить. Однажды Саша с Элькой нашли его в их собственном подъезде: он вольготно разлегся на грязных ступеньках и самозабвенно дрых, не замечая даже, что с него сняли ботинки. Зато когда жена с дочерью старательно поволокли его домой, брыкался что было силы и обзывался на них чудовищно.

Он не всегда теперь приходил ночевать. Сначала Саша смертельно пугалась, не спала ночь, плакала, звонила в милицию, в больницы, морги. Видимо, не одна она была такая счастливая в те времена, потому что всюду ее беспредельную тревогу воспринимали не всерьез, говоря, мол, проспится – придет, или: «А вы за шкафом поискали?»

И действительно: приходил. Ложился отсыпаться, предварительно поскандалив и обвинив всех, кто под руку подвернется, в жестокости и злобе.

После каждой бессонной ночи Саше приходилось идти на работу, а детям в школу. Как-то жить. Функционировать. Стараться отвечать уроки. Не скажешь же учительнице:

– Извините, я ничего не выучил, потому что у меня папаша алкаш и ему опять приспичило всю ночь скандалить.

Правда, у ребят в школе почти все отцы семейств крепко надирались в то время. У лучшего Мишкиного друга Федьки отец вообще спьяну начинал по-настоящему драться и как-то сломал его маме несколько ребер. Она потом долго в больнице лежала. И все-таки помирилась со своим мужем. А Федька мечтал вырасти и избить своего папашу.

Саша все еще надеялась, что долгая черная полоса закончится, Антон в итоге опомнится и заживут они спокойно и благостно.

Однако все чаще и чаще она радовалась, когда его не было дома. Тогда было тихо, чисто, уютно и не страшно, как при нем.

Пропадая на пару-тройку дней, муж и отец объяснял обычно, что у него был тяжелый больной. Такой тяжелый, что от госпитальной койки никак не отойти. Это никого уже не смешило даже, о чем говорить.

А однажды исчез он очень надолго. Саша, разумеется, принялась методично обзванивать все свои заветные местечки: бюро несчастных случаев, станции «Скорой помощи». Все, как всегда, по длинному списку: не находится ли у них случайно высокий черноволосый мужчина лет сорока, одетый так-то и так-то, без особых выразительных примет. Муж не находился никогда и нигде. Саша несколько ночей подряд непонятно зачем выходила на улицу: там ожидание казалось более активным и действенным. Наконец Элька ожесточенно высказалась:

– Знаешь, мам, хватит психовать! Ни-че-го с ним не случилось. С ним никогда ничего не случается. А с нами скоро случится. Все хором сойдем с ума. Давай успокоимся и будем жить как ни в чем не бывало.

В конце концов, как ни трудно было привыкнуть к отсутствию отца, все же зажили без него. Мальчишки временами сильно скучали, вспоминая, каким он был раньше: сильным, щедрым, добрым, надежным. Но стоило вспомнить, каким он стал, тоску как рукой снимало.

И вдруг через несколько месяцев он объявился. Пришел совершенно трезвый, серьезный такой. Говорит:

– Оставьте нас с мамой наедине, нам нужно поговорить.

Дети вышли из комнаты и встали в коридоре. Саша была уверена, что они слушают у неплотно закрытой двери.

– Ты, наверное, уже догадалась, о чем я хочу тебе сказать, – начал муж.

– Пока нет, – тихо сказала Саша.

– Как же так? Да ты наверняка все почувствовала, ты это можешь…

– Давай говори, не трусь.

– В общем, полюбил я одну женщину. По-настоящему. Как в свое время тебя. Просто не могу без нее, и все.

– Спасибо, что сказал. – Саша была спокойна, да и детей нельзя было расстраивать. – Хорошо, что ты нашел в себе силы быть честным. Жаль только, что не сразу. Мы ведь искали тебя. Да ладно. Ты теперь с ней будешь?

– Нет. Я много думал все это время. Я хотел бы вернуться к вам. Если я, конечно, вам еще нужен.

Что значит: нужен – не нужен, подумала Саша, тут твои дети. Они-то нужны кому-то, кроме меня?

– А как же твоя любовь? – спросила она. – Ведь если это так же серьезно, как было у нас… Я пойму тебя, ты только определись.

И тут муж и отец отмочил такое – век не забыть. Он патетически, как Ромео перед гробом Джульетты, произнес:

– Мы не можем быть вместе, хотя и созданы друг для друга. Понимаешь, она дочь посла, а я не могу создать ей такую жизнь, к какой она смолоду привыкла. И еще. У нее есть муж. Он владеет картинной галереей в Берлине. Куда мне с ним тягаться…

Вот тут-то Саша и спросила:

– Ты охренел? Ты совсем охренел? Ей, значит, ты не можешь уровень создать, поэтому вернулся сюда, к своей кухарке и прачке? Пошел вон отсюда!

– Нет, ты не так поняла, подожди, не горячись, – испугался влюбленный. – Она немолодая, некрасивая, старше меня… Но вот какое-то чудо произошло… Вспыхнуло…

– Ну, и полный вперед, – миролюбиво посоветовала Саша.

Он наконец ушел, не попрощавшись с детьми.

Саша долго ничего о нем не слышала и не знала. Думала: живет со своей любимой. И пусть. Кончено.

Кончено-то кончено. Но не все. Потому что через некоторое время начались непрестанные звонки. Не от Антона, нет. От той самой его изнеженной посольским воспитанием возлюбленной. Она, как оказалось, отбыла к своему законному мужу в Берлин (вот почему просился назад Сашин супруг). В Берлине она сильно скучала, найти нового любовника не получалось, вот она и принялась донимать его ни в чем не повинную семью. Звонки начинались обычно в час ночи. В Берлине – всего одиннадцать. Она знала не только домашний номер телефона, но и всех домочадцев по именам. Как правило, вдрызг пьяная, она начинала умолять заплетающимся языком:

– М-шанька, ты х-роший мальчик! П-зави, пжалста, папу!

– А кто его спрашивает? – автоматически интересовался вежливый Миша, хотя все и так было ясно.

– Это тетя Таня Сударикова, – грустно делилась бедой одинокой души пьяная бесстыжая тетка.

– Его нет, – честно отвечал Миша и клал трубку.

Тут же раздавался следующий звонок: дочь посла действительно привыкла получать все, что хотела.

– Элечка, ты х-рошая девочка! П-зави, пжалста, папу. Это тетя Таня Сударикова, – рапортовал пьяный голос из далекой Германии.

– А пошла ты на хрен, тетя Таня, – лаконично отреза€ла хорошая девочка.

Неугомонная берлинская абонентка не унималась, снова набирала заветный номер:

– Ал-лё! Эт-та кто? М-шанька? Ррром-чка? Ррром-чка, п-зави, пжалста, папу. Это тетя Таня Сударикова его спрашивает. Он мне оч-чнь нужжен!

– Я уже понял, только благодаря вам он здесь не живет, – доходчиво объяснял «хороший мальчик».

«Тетя Таня» звонила каждый вечер. Ей, видно, совсем нечем было заняться. И, наверное, у нее напрочь отсутствовали стыд или стеснение. Вот хотелось ей, она и баловалась. Ребята сильно переживали за мать. Ей нужно было высыпаться перед работой. Они забирали телефон к себе в комнату, тогда Саша не слышала звонков, и ночь проходила спокойно.

Но бывало, что она брала трубку и просила Сударикову больше не звонить, потому что Антона здесь больше нет и быть, по понятной причине, не может. После этих коротких бесед сердце ее бешено билось, слезы лились сами собой. Какую часть ее последней жизненной силы хотелось отнять Судариковой? Она ведь явно звонила за этим.

Отключить телефон на ночь они не могли: болел Сашин папа, ее помощь могла потребоваться в любое время.

В конце концов Сашино терпение лопнуло.

Дождавшись очередного звонка, она решительно взяла трубку и заявила, не обращая внимания на стоящих рядом детей:

– Ну вот что, старая блядюкенция! Перекоси тебя спереду назад, через ухо в рот! Если ты не прекратишь сюда звонить, я тебя предупреждаю, тухлое отверстие, что сообщу своим берлинским друзьям о том, что твой муж – кагэбэшник, как и ты сама, ясно?

– Откуда такие сведения? – спросила обомлевшая Сударикова совершенно трезвым голосом.

Очевидно, Саша в припадке ярости попала в самую точку: звонки прекратились. «Вот и вся любовь».

Видя немой вопрос веселых детских глаз, широко раскрывшихся после Сашиных трехэтажных выражений, пришлось пуститься в объяснения, суть которых сводилась к тому, что, наверное, у каждого русского человека есть какие-то гены, отвечающие за извлечение из глубин подсознания некоторых спасительных словосочетаний: как кровь забурлит, так они и всплывают.

– К тому же я лингвист, – скромно пояснила она.

Глаза детей озарились новым знанием.

– Я тоже хочу быть лингвистом, – услышала Саша стройный хор родных голосов.

C Антоном они увиделись на разводе. Делить им было нечего – ничего не нажито, кроме детей. Алименты Саша требовать не собиралась. Она уже привыкла жить, ни на кого не надеясь. Захочет помочь, пусть делает это по доброй воле, а не под давлением извне.

– Ты, конечно, не разрешишь мне видеться с детьми? – спросил Антон, когда все уже было решено и подписано.

– Я очень прошу тебя видеться и заниматься детьми, ты им нужен, – возразила Саша.

Антону явно хотелось напоследок поскандалить, хоть он и был совершенно трезв. Саша поняла, что несколько последних лет их супружества именно она и была для него источником энергии, как батарейка для электроприбора. Только энергия ее просто так не перетекала, тратилась на другое: на детей, работу. Чтобы ее добыть, надо было спровоцировать скандал, ссору, крики, слезы. Вот тогда все это, обращенное к нему, и питало, и насыщало. Он скорее всего и пил потому, что трезвому скандалить с женой уж совсем как-то не по-мужски, а пьяному – все можно, только давай.

Долго же до нее все это доходило!

– На прощанье скажу… Баба ты никакая, – предпринял последнюю попытку развести Сашу на прощальный скандал или хотя бы слезы бывший муж.

– А я – баба? – удивилась Саша.

Ни женщиной, ни даже бабой она себя давно не чувствовала. Так, робот по добыванию денег, готовке, стирке, глажке, уборке, по приготовлению уроков с детьми.

– Да какая ж я баба? Я – так… Лошадка, везущая хворосту воз. [7]

Усталость ее явно превышала допустимые нормы.

Она слегла. Заболела.

Позже она узнала, что почти у всех женщин, прошедших через развод, случаются длительные болезни. Ведь много лет существующая семья – это единый организм, а развод – это ампутация. Часть организма удаляется хирургическим путем. Легко ли заживет рана после такой операции? У кого как. Многим приходится туго.

Когда ее детки были совсем маленькими и только учились ходить, был у каждого забавный этап. Вот младенец уже фактически ходит, за палец еле держится, но отпустить его не соглашается ни в какую. Саша давала ребенку шерстяную нитку, другой конец держала сама. Ухватившись за эту нитку, которая на самом-то деле никакой опорой или страховкой не была, малыш уверенно топал сколь угодно долго и далеко. Стоило забрать нитку, пугался и останавливался. Что же мешало ему идти? Страх, потеря уверенности.

Отношения Саши с мужем до развода были той самой ниткой. Фактически он давно уже не помогал семье, напротив, полностью от нее отстранился. Но «нитка», то есть сложившееся годами представление о том, что опора и защита у нее есть, давала возможность из последних сил тянуть семейный воз в одиночку. Теперь никакой «нитки» не было. Пришел страх, а с ним и колоссальный стресс. Ну и, конечно, болезнь накатила. На нее нельзя было обращать внимание. Ни в коем случае. Саша очень старалась, прогоняла ее, не обращала внимания, отмахивалась: пройдет.

Потом умер папа.

И тут даже сил отмахиваться не осталось.

Пришлось обращаться к врачам за помощью.

9. Секс по телефону

У близнецов день рождения. Отмечают его грустно: мама в больнице. Привезли ей туда торт, зажгли пятнадцать свечек. Мама уже может ходить после операции, улыбается, радуется своим детям.

Попили вместе чайку, и мама забеспокоилась:

– Езжайте, а то поздно будет, мне за вас страшно.

Уехали.

Дома тишина, пустота. Жизни нет без мамы.

Мишка уселся в кресло у телефонного столика, обнял мамин халат, затосковал.

Ромка – жизнелюб. Ему тоже грустно, еще как. Но все-таки сегодня праздник. Надо искать радость.

– Слушай братан, не вешай нос! День рожденья только раз в году. Давай развлекаться. Смотри, чего у меня есть! Сейчас повеселимся!

У Ромки в руках газета бесплатных объявлений.

– Вот, читай:

«Ты один? Тебе грустно? Есть выход!!! Секс по телефону. Звони! Наши девочки с радостью доставят тебе каскад незабываемых удовольствий!»

Мишка живо интересуется:

– А сколько это будет стоить? Небось бешеные деньги?

– Нет, – уверенно успокаивает брат. – Видишь, что пишут: «Совершенно бесплатно».

Парни пока еще не знают, что бесплатным бывает только сыр в мышеловке.

Вот они и набрали решительно какой-то удивительно длинный номер.

– Хэллоу-у-у! – пропел маняще глубокий женский голос.

– Это секс по телефону? – Мишка старался говорить солидно, по-мужски.

– Да-а-а, – послышалось издалека.

Ромка, слушающий по параллельному телефону, начал тут же содрогаться от смеха. Он вообще всегда такой по складу характера. Смешливый.

– Ну, начинай свой секс, – приказал Мишка грубо, как и положено крутому и опытному мужику.

– О-о-о, – с готовностью задышала страстная трубка. – Ты необыкновенный, я чувствую. О, как я это чувствую! От твоего голоса исходит такая мужская сила, такая небывалая магическая власть…

Михаил польщен.

– …А я тут совсем одна, – горько сетует «заочный секс». – Я хочу тебя, я стремлюсь к тебе…

Брат, зажав ладонью свою трубку, прямо-таки рыдает, согнувшись пополам. Веселится вовсю. Еще бы: день рождения!

– Как ты думаешь, как я выгляжу? Ты любишь блондинок или брюнеток?

Мишке, в общем-то, все равно.

– Блондинок, – говорит он своим крутым мужественным баритоном.

– Значит, это судьба, – удивленно восхищается невидимая собеседница. – Я – блондинка. Длинноволосая, голубоглазая. У меня нежная шелковистая кожа… Ах, как я хочу быть сейчас рядом с тобой! – Красавица задышала и застонала Мишке прямо в ухо.

Он начинал потихоньку ей верить.

Ромка сидел на полу с трубкой под мышкой и икал. Насмеялся, значит, вволю.

– Как ты думаешь, что на мне сейчас надето? О-о-о, я расскажу тебе. На мне только маленькие кружевные красные трусики и прозрачный лифчик. Хочешь, я сниму это? И ты разденься, о-о-о, ближе, ближе…

Мишка так и ощущал, как обнаженная блондинка приближается к нему. Его бросило в жар.

– Ты чувствуешь меня? – услышал он выразительный зазывный шепот.

– Чувствую, – пропел Ромка в свою трубку мерзким бабьим голосом и снова икнул.

– Заткнись, – отчаянно зашипел Мишка.

Но блондинка не смутилась и не обиделась, а продолжала, объятая нешуточной страстью, гнуть свою линию:

– О, расскажи, расскажи мне, что ты сейчас чувствуешь.

– Чувствую, что сейчас блевану прямо в трубку, – прогундосил, подражая невидимой собеседнице, добрый Мишкин братан.

Весь кайф был сломан.

Мишка отключился от их разговора, ушел смотреть видак, но тоска прошла, было чувство, что клево повеселились.

На следующий день он все красочно поведал Федьке, ближайшему другу, изображая «секс по телефону» то своим, взрослым брутальным мужественным голосом, то протяжным блондинкиным. Тот томился, завидовал, просил дать координаты.

Через какое-то время по телику как раз показывали про этот самый телефонный секс. Оказывается, как правило, роли всех истомленных жгучей страстью голых блондинок и брюнеток исполняли приличного вида достойные очкастые бабульки в возрасте «от шестидесяти и старше». Они беззастенчиво продемонстрировали перед камерой, как это все у них устроено, как сидят они в какой-то своей пресной конторе и совершенно равнодушно нашептывают всяким сладострастным козлищам свои дебилизмы.

Ромка с Мишкой опять поржали, вспоминая деньрожденную «блондинку в красных трусах».

Много позже, когда и думать про все это забыли, пришел телефонный счет за разговор с какими-то там Багамскими островами. Огромный. Ребята сначала даже не поняли, что это плата за дурацкое развлечение. Мама уже давно выписалась из больницы, но на работу еще ходить не могла. Она удивленно всматривалась в цифры на квитанции:

– Чушь какая-то. Ни с кем мы в тот день не разговаривали. Это ведь у ребят день рождения был. У меня в больнице сидели… Да и с кем бы это мы больше чем на сто долларов наговорили?

Ромка с Мишкой ужаснулись. Немыслимые деньги. Что же это они наделали?

Мама принялась дозваниваться на телефонную станцию, чтобы объяснить, какая произошла ошибка. Наконец кто-то ответил, выслушал и обещал перезвонить.

Ребята поняли, что никогда не смогут сказать ей правду. Вот не смогут, и все. Получалось, что поступили они как последние скоты. Не нарочно. Ведь были уверены, что все бесплатно. Там так и было написано, иначе разве они бы затеяли эту дурь.

Ромка извлек из ящика письменного стола ту самую газету.

– Смотри, – зашептал он. – Видишь: «совершенно бесплатно».

И тут, только тут разглядели они в самом низу микроскопические буквочки, которые, если не вглядываться, можно принять за полосочку или бордюрчик: «Оплачивается только стоимость международного телефонного разговора».

Влипли так влипли.

Денег тогда в семье не было совсем. На основной работе Саша получала немного, все держалось на ее дополнительных приработках и частных учениках, которые за время болезни исчезли.

Сашина мать передала им мешок картошки, мешок капусты, бидон с солеными огурцами, трехлитровую банку меда, морковь и свеклу. Поделилась последним, так как на ее пенсию жили в то время ее младшая дочь с мужем и ребенком. Они честно ходили каждый день на работу, но зарплату им не выдавали уже больше полугода. Однако они не покидали своих рабочих мест и на что-то надеялись. Их выручал огород. Огород же выручил и Сашу с детьми.

При этом – о чудо! – Саша с ребятами не чувствовали себя нищими, несчастными, голодающими.

Наоборот. Саша повторяла своим детям, что это все полезный опыт выживания и что они все равно не пропадут, потому что в мире больше добра и света, чем зла и мрака, что сейчас всем нелегко, но от трудностей положено становиться лучше и добрее. И раз Бог посылает испытания, надо их радостно принять, значит, он их любит и помнит, раз испытывает…

В итоге с телефонной станции перезвонили и объявили, что все правильно, без ошибок, разговор, мол, состоялся с их номера. (Еще бы!)

И тут мама заплакала и сказала:

– Вы не обращайте, пожалуйста, внимания на мои слезы, это я после операции еще в себя не пришла. Но дело в том, что я в тот день как раз была в больнице, и дети были со мной: у старших, близнецов, день рождения был. Никто не мог позвонить с нашего телефона. Может быть, это кто-то подключился?

Со станции ответили, что четко зарегистрирован звонок с их номера. Но мама была уверена в своей правоте и непричастности ее детей к возникновению безумного счета. Поэтому она своим дрожащим голосом убежденно просила как-нибудь ей помочь. Если бы это были не такие огромные деньги, она бы заплатила, ничего не выясняя, но в данном случае она просто не представляла, что делать.

Она опять стала пытаться подавить слезы, а там, на станции, внезапно отключились.

Мама немножко успокоилась и решила:

– Придется где-то доставать деньги и платить. Вдруг телефон отключат? Ведь даже врача не сможем вызвать, если что. Хотела бы я знать, какой это гад к нам подключился… Господи, все одно к одному…

Ромка и Мишка, эти самые гады, стояли рядом и боялись даже ее утешать, уж очень погано себя чувствовали.

Вдруг снова раздался звонок с телефонной станции. Женщина-оператор, та самая, что говорила с мамой недавно, спросила, есть ли у мамы справка, что она в тот день действительно находилась в больнице.

Конечно, справка была.

Женщина вдруг сказала:

– Ну, вот что. Я тут посоветовалась с начальником, он разрешил мне этот ваш счет списать. Вы уж не волнуйтесь так больше. И поправляйтесь. А детям все-таки своим скажите, чтобы больше не звонили по таким номерам.

В те времена люди все еще готовы были протягивать руку помощи тем, кто оказался в беде.

Наверное, потому, что в беде, так или иначе, были все.

10. Дух времени, извините за выражение

Надо было оставить за собой все печали и, не оглядываясь, идти дальше, не занимаясь подсчетами разрушений.

Тогда Саша много размышляла над историей праведника Лота и его семьи. Они были единственными людьми, кого пощадил Господь, решив разрушить Содом и Гоморру. Им позволено было уйти. Главное условие: не смотреть, что происходит у тебя за спиной, в покидаемом тобой городе. Жена Лота не выдержала, оглянулась и немедленно превратилась в соляной столп.

Почему нельзя смотреть на то, что оставляешь в прошлом? Почему? Разве это преступление? Многие женщины спрашивали себя об этом… Вопросы так и витали в воздухе:

… Но громко жене говорила тревога:

Не поздно, ты можешь еще посмотреть

На красные башни родного Содома,

На площадь, где пела, на двор, где пряла,

На окна пустые высокого дома,

Где милому мужу детей родила. [8]

Для себя Саша решила так.

Прошлое – само по себе нечто застывшее. Ни изменить, ни исправить, ни вернуться.

Оглянешься – останешься там. Отчаешься – останешься там. Очередным столбиком на пути тех, кто имеет силы и мужество двигаться вперед, все забыв, простив и со всем простившись.

К слову сказать, Саша оставалась среди родных красных башен. Не была она праведницей, поэтому не дано было ей их покинуть. Так что можно оглядываться, ничего не будет, все равно всем поровну делить свалившиеся на них грехи.

Свалилось же на них много нового, ранее неведомого.

Саша была убеждена, что кто-то непонятно зачем сделал страшную ставку на только подросших детей страны: на их разложение, развращение, растление. Гуляя по милому когда-то ее сердцу Арбату, она увидела выступление какой-то агитбригады. Парни, стоя на возвышении, орали:

Не стесняйтесь!

Обогащайтесь!

Им вторили полупьяные девки:

Не стесняйтесь!

Разоблачайтесь!

И действительно: стаскивали с себя майки, обнажая синеватые голые сиськи.

Милиция в действо не вмешивалась: зачем душить ростки нового?

Молодежь целенаправленно нацеливали на необузданное потребление. Главное – получить удовольствие. Жизнь – одна. Бери все, что пожелаешь.

Честность, порядочность, помощь ближнему стали выставляться как нечто порочное и назывались теперь лоховством.

Сашины ребята проходили суровую школу жизни.

Один маршрут до их школы и обратно чего стоил! И всего-то двадцать минут по Калининскому проспекту, который потом гордо переименовали в Новый Арбат. Центр. Люди кругом. А на самом деле – настоящее сафари. С хищниками. Только не ты на них охотишься крутой весь такой с какой-нибудь невероятной красоткой под боком, засев в «Лендровере», нет! Охотятся на тебя, хоть ты и незавидная добыча и взять с тебя нечего: не учебники же школьные с драными тетрадями.

Просто приезжали в центр всякие темные люди, ненавидящие москвичей, особенно центровых. Они почему-то были уверены, что именно здесь, поближе к Кремлю, у всех сказочная жизнь: молочные реки, кисельные берега. И горели желанием за это отомстить. Мстителям было лет по тринадцать-четырнадцать, один на один их одолеть ничего не стоило, да только сколачивались они в стаи, и тут уж спастись можно было, только обладая молниеносной реакцией и умением быстро бегать. Самое главное: распознать, что пацаны вдалеке – не стайка прилежных школьников на экскурсии по достопримечательностям столицы, а те самые неуловимые мстители. Распознавались они, впрочем, легко. По одежде. По обшарпанному виду. И еще – от их стаи исходила опасность.

Ребята замечали их издали и пугались. И это было хорошо. Это давало время выбрать путь к спасению. Иногда достаточно было просто нырнуть в подземный переход, пока тебя не заметили. Иногда можно было пристроиться к какому-нибудь дядьке и идти с ним рядом, словно сынок с папочкой. Ко взрослым не приставали. Иной раз приходилось забегать в магазин, там не лезли. Способов находилась уйма. Главное – быть начеку. Мишкиного друга Федьку, любившего выпендриться, одеться слишком заметно, несколько раз эти темные люди наказывали: однажды сорвали с него шарф и крестик, да еще в грязи как следует вываляли, другой раз отняли рюкзак и все учебники с тетрадями в клочья изорвали.

Почему-то группировались эти шакалы в основном в районе кинотеатра «Октябрь» и магазина «Мелодия». После этих «горячих точек» можно было вздохнуть с облегчением. Но ненадолго. Ведь ближе к «Дому книги» промышляли цыганки с цыганятами. Правда, цыганки лезли в основном к взрослым: просились погадать или дать какую-нибудь мелочь ребенку на хлеб или на молоко. На жалость брали. Попадались на их удочку самые добрые и глупые. Тут дело в том, что на цыганкин оклик главное не только не останавливаться, но даже и не смотреть в ее сторону. Идти, не сворачивая, насквозь, как будто впереди тебя пустое место. С суровым отсутствующим лицом. Пожалел, остановился – считай пропал. Достал кошелек, чтобы дать копеечки на молочко, – вытянут все деньги, да еще вместе с кошельком. Им ведь только того и надо, чтобы добрый простодушный человек на их слезную просьбу откликнулся. И вот его уже ободрали как липку. Такая у них работа. Тут ничего поделать нельзя. Правда, был один весомый плюс. Взрослые цыганки, в отличие от диких приезжих подростков, почему-то боялись стражей порядка. Если они уж очень нахально лезли, загораживая дорогу, можно было громко заорать: «Милиция!» Это тогда еще действовало. Страшнее всего были маленькие цыганята. Они, как назойливые насекомые, беспощадно облепляли свою жертву и буквально рвали на части, пока не добирались до бумажника.

Саша несколько раз видела, как они приставали к иностранцам, которых много в ту пору приезжало в Москву полюбоваться ростками демократии. Туристы двигались медленно, глазели по сторонам, излучая благодушие и сочувствие к бедной-разнесчастной России. Они уже заранее были готовы и даже жаждали повстречать на улицах Москвы голодающих вдов и сирот. Наверняка наперед решили, что, если надо, чем смогут, помогут. Отстегнут доллар-другой. Внесут свою лепту. И потом, дома, расскажут, что, мол, да, видели бедняков на улицах некогда грозной Москвы и оказали гуманитарную помощь: дали доллар и пачку жвачки. И даже фото предъявят осчастливленного ими нищего.

Когда на этих благостных пришельцев налетала жадная цыганская саранча, они поначалу вовсе и не пугались, останавливались с готовностью, сейчас, сейчас, милые бедные детки, будет вам от нас воспомощенствование.

Тут-то и начиналось самое страшное: чумазые руки лезли во все карманы, выхватывали фотоаппараты. От них уже было не вырваться. Кричи себе: «Хелп!» на здоровье. Все будут идти с каменными лицами, чтобы на них не перекинулась эта зараза.

Дойти до школы и вернуться без потерь – это был ежедневный подвиг «ростков будущего».

Однажды напали на Мишку, причем в воскресенье, то есть не по дороге в школу. Видимо, из-за воскресенья он и расслабился.

Это произошло в период их самого острого безденежья. Саша исхитрялась и придумывала детям лакомства, стараясь все происходящее с ними изобразить увлекательной игрой в Робинзона Крузо, оказавшегося на необитаемом острове. Она вспомнила рассказ тети, как в войну роскошным пирожным считался хлеб, посыпанный сахарным песком. В воскресенье полагалось иметь что-то вкусное к столу. Они все вместе «по амбарам помели, по сусекам поскребли» и собрали мелочь ровно на два батона и пакет сахарного песку.

– Будем делать военные пирожные, – пообещала Саша.

За батонами отправили Мишку.

И вот шел он гордо со своими покупками домой, а на Трубниковском, почти у самого поворота в собственный двор, три типа, чуть постарше его самого, преградили ему путь со словами:

– Стой, пидор!

После чего потянулись своими грязными клешнями к заветной сумке.

Мишка впал в дикую ярость оттого, что эти сволочи покусились на их последний семейный хлеб. Он с отчаянной силой брыкнул одного из нападавших, рванул свой драгоценный пакет и побежал со всех ног. Только в подъезде опомнился и сообразил, что один из этих подлых гадов еще и подносил к его глазам ножик. Небольшой, вроде перочинного. Но Мишку стало трясти со страшной силой, и домой он ввалился в довольно жалком состоянии, стуча зубами.

Сашу тоже затрясло. Она умоляла на будущее, если что, немедленно отдавать все, что требуют, жизнь дороже. И пусть бы он отдал им хлеб с сахаром, может, они, ворюги эти, еще голоднее их. Может, у них даже крыши над головой нет. А они вот в тепле. И чай у них есть, и картошка.

Однако Мишка был горд, как только может быть гордым мужчина, обеспечивший пропитание семье.

Воскресные военные пирожные понравились всем своим неповторимым вкусом победы.

Но ко всему этому можно было приспособиться и притерпеться.

Было другое, более страшное: по стране расползалась смерть.

Один за другим у знакомых стали умирать дети. Шестнадцати-восемнадцатилетние крепкие красивые парни и девчонки умирали от непоймичего. То ли от сердца, то ли во сне. Страну захлестнула наркомания, а неискушенным родителям было и невдомек, что происходит с их потомством. Пить – вроде не пьют, не пахнет от них. Гуляют где-то, устают, засыпают прямо за столом, учиться бросают, ничем не интересуются… А в семье родители все положительные, успешные… И никогда в роду такого не было, чтоб подросток ну ничем не увлекался и ничего больше от будущего не хотел. Что-то такое, как дальние раскаты грома, доносилось про наркодилеров, грязные шприцы, но никому и в голову не приходило, что это уже серьезная реальность, которая может коснуться каждого.

А ведь не было ничего проще для заранее проинструктированного торговца наркотиками завязать знакомство со свободно тогда гулявшими во дворе ребятами, выглядящими благополучно и по-домашнему. Эти – были главной добычей. Именно в семьях у таких сытеньких да гладеньких водились деньги. Подросткам нравилось, когда с ними на равных заговаривали люди постарше:

– Ну, что, пацан, достали тебя предки? Хочешь кайфануть?

И даже если предки не доставали, надо было солидно соглашаться, что да, с предками проблемы, и – да, конечно, надо от этих проблем забыться…

Торговцы смертью, не таясь, приходили в университеты, в школы. Навар снимали – сказочный. Страна-то и была сказочным царством, которое вдруг переместили в обычный дикий человеческий мир, не дав при этом никаких инструкций и не предупредив ни о чем.

Как всегда, спохватились поздно, когда масштабы смертей удивили даже тех «наверху», кто непосредственно устраивал в стране наркотрафик. Ну, нельзя ж так сразу… Некому ж будет продавать…

Тут-то Саша и начала потихонечку молиться, как когда-то посоветовал крестивший их владыка. И тут-то она поняла смысл посланного на них испытания бедностью.

Да, именно ее болезнь и последующая бедность уберегла детей от многого. У них за это время появилась невероятная ответственность друг за друга и за мать, а кроме того, они знали: денег в семье нет и взять пока неоткуда, поэтому ни о каком кайфе речи идти не может. Они много говорили тогда друг с другом. Саша видела, насколько больше всего ужасного знают ее дети по сравнению с тем, что знала она в их возрасте. Она не пугалась этому знанию. Пусть так. Все изменилось, их детство кончалось раньше. Блаженная слепота становилась губительной.

Почему-то смерть принялась косить и вполне молодых женщин в возрасте около сорока лет. Не учли, да и не собирались учитывать творцы уникальной методики, годной только для терпеливой России, – шоковой терапии, что от шока, бывает, умирают. И – бывает – довольно часто. Так и происходило. Напуганные обещаниями «не пережить зиму» женщины испытывали, не признаваясь в этом самим себе, жесточайший стресс, который у многих перерос в смертельные заболевания. Безвременно уходили Сашины студенческие подружки, одноклассницы.

И вроде сами по себе… И вроде никто не убивал… Cлаба€чками оказались…

А тут подкатила новая беда. Упившийся (и в прямом, и в переносном смысле) «военной победой» 1993 года лидер демократии не умел обеспечить мирную жизнь в своей стране. Началась чеченская война.

Все получилось, как предсказал им тот инвалид-афганец во время Мишкиного дня рождения. О подрастающем поколении позаботились. Нашлись такие смелые и умелые. Вот уже Ромкины приятели, чуть-чуть только его постарше, отправились воевать в Чечню. Можно подумать, они или их матери этого хотели. Всю жизнь мечтали: дайте сразиться за правое дело. Ребята еле подросли в полуголодном мире девяностых. Воевать не готовились, ни против кого ничего не имели. И многим даже не сказали, куда их везут, известное дело. Привезли куда-то: здрассьте, вы в Чечне.

Возвращались оттуда ребята другими. Рассказывали страшные вещи, скрипели зубами. Вспоминали погибших друзей.

Однажды Саша с младшим сыном шли в гости, остановились у киоска цветочки купить. Вдруг Мишку кто-то тронул снизу за штанину, словно ребенок какой. Они глянули вниз: на них смотрел красивый парень, совсем молодой. Он сидел на низенькой инвалидской тележечке. Ног у него не было вообще. Попросил закурить. Саша ему, конечно, все, что были, деньги отдала. Мишка смотрел на него, как безумный. Просто стоял и смотрел. А парень рукой махнул и говорит: «Чечня, братишка».

Такие, брат, дела.

После этой встречи Саша особенно остро почувствовала, что родила детей на съедение государству. Почему-то Родина и государство в единое целое не складывались. Родина сидела в сердце – не отодрать, всеми тысячами ее древних предков. Государство затаилось и подстерегало зазевавшегося.

Была, была мысль уехать, глядя на то, как отъезжают другие. Ради детей. Да вот дети отказались наотрез:

– Еще чего! Это наша земля. Если мы уедем, кто здесь будет жить?

В конце концов – они были правы.

Саша жила только сегодняшним днем, установив такое правило: каждый день они должны сделать сами себе какую-то радость. Пусть самую маленькую, но именно радость. Такую, чтоб перед сном вспомнить и поблагодарить уходящий день.

У них получалось.

Как-то через пару лет после развода Саше позвонил друг Антона. Вернее, дружили они семьями: Алексей с Марьяшей да Антон с Сашей. Не сказать даже, что особо дружили: вот, развелись, а их и след простыл, не спросят, как она там одна с ребятами. После развода так часто бывает: отпадает куча прежних друзей, перестают общаться и с той, и с другой стороной.

– Как делишки? – спросил Алексей, словно созванивались они вчера.

Странно, подумала Саша, может, он не знает, что мы развелись. Хотя что за ерунда, она, помнится, с Марьяшей сразу после развода беседовала, описывала подробности.

– Вот, развелись, – сказала все же Саша на всякий случай, если Алексей об этом забыл. – Антон теперь здесь не живет.

– Да знаю я, ты чего? – хмыкнул старый друг. – Я тебе звоню, а не чудиле твоему.

– Он уже не мой давно. А почему чудила? – не поняла Саша.

– Единственно, что он в своей жизни умное сделал, – это на тебе женился, да и то… на ветер все пустил, – откровенно поведал собеседник.

– Спасибо на добром слове, – откликнулась Саша, не понимая, к чему клонит приятель.

– Думаешь, зачем звоню, да?

– Угу, – подтвердила она.

– Давай прямо к делу. Может, встретимся где?

У Саши совсем не было времени. Да и не могло у них быть важных дел. Вполне хватит по телефону перемолвиться.

– Ладно, – легко согласился Алексей, – слушай, дело вот какое. Ты одна, да? Никого у тебя нет после Антона?

– Какое твое дело?

– Значит, одна, – засмеялся тот. – Ясно-понятно. В общем, дела у меня идут хорошо. Просто замечательно. Ну, подумал я, вдруг тебя заинтересует. Короче, смотри, расклад такой: у меня семья, Марьяна – это святое. Но, понимаешь… Мне, как мужчине, этого мало. Мне нужна женщина, приличная, интересная, как ты. Чтоб дарить друг другу радость. Я тебе материально помогу. Одену, цацки, какие захочешь, будешь иметь. Баловать тебя буду. И тебе веселее. Ты мне давно нравилась, понимаешь…

– Ты мне что, подработку, что ль, предлагаешь? На полставки? Марьяна – святое, а я – полублядь?

– Я тебе радость предлагаю, дура, и поддержку деньгами. Я щас свистну – толпа прискачет молодых да ранних. А я о тебе подумал. Потому что ты мне нравишься.

– А в чем радость-то? Марьяне рога наставлять? Или что? Деньги за секс брать? В этом счастье? Ты что – спятил?

Алексей даже не обиделся. Удивился скорее.

– Да-а-а, слов нет. Ты, Александра – сила. Ну, что ж, ходи нетраханая, коли так.

– Спасибо, что позвонил, вспомнил, – саркастично попрощалась Саша.

– А я и не забывал. Тебя забудешь, – с уважением произнес на прощанье друг семьи.

Ну, и разговорчик! Саша была оскорблена. Бедная Марьяшка, которая «святое» для этого барана. Вот найдет он себе продажную телку для «радости», а потом начнется перетягивание каната: что сильнее – «святое» или «радость». Тьфу.

А с другой стороны, Саша вдруг вспомнила, что никакая она не тягловая лошадь, а женщина. И женщине этой льстило – да-да, что уж себе врать-то, – ужасно льстило, что кто-то о ней помнит и думает как о радости.

11. К радости!

Радости пора бы уже было и наступить. По ее дороге жизни: вверх-вниз, они все-таки довольно долго находились в слишком большом провале. С другой же стороны, на дне почему-то не так страшно. Это когда еще усатый Буревестник заметил. На дне люди или пропадают совсем, или обретают практически полную (из всех возможных для человека) свободу. Терять-то нечего! А жизнь… Пока живешь – жив. Потом – все другое. Там и страхи другие, и достижения. Что об этом думать?

Саша, раздумывая об этом, написала:

Не надо страха —

В жизни смерти нет:

Они всегда стоят спиной друг к другу,

Поддерживая, но в глаза не глядя

Одна другой.

Для жизни смерть – забава, избавленье:

Последний выход…

Может, не последний?

И что за той решающей чертой?

…И грезятся волшебные чертоги,

И столп огня,

И свод небес лазурный…

И хочется туда взглянуть, и страшно:

А вдруг и правда нет у смерти глаз?

Для смерти жизнь – загадка, безделушка,

Забавная игрушка заводная,

Которую так сладко разломать,

Но стоит ли спешить и суетиться,

Передвигать заветную черту?

Пускай искрится, радуется, жжется,

Пока сама со смертью не смирится,

Пока сама черту не переступит.

Так она для себя решила. Будет радоваться, раз жива. И рядом дорогие люди, которым просто положено получать витамин радости.

Одного Саша не учитывала: смерть часто не желает принимать в свои объятья живых, чей черед не приблизился. Но всегда найдутся среди живых темные люди, получающие зловонное удовольствие от мучений и страха тех, кому положено жить по всем законам, кроме законов этих, темных, наслаждающихся болью и безысходностью.

И чаще всего чужие жизни ломает не смерть. Ей-то что. Она не торопится.

Чужими жизнями забавляются те, кому нет дороги в жизнь вечную. Чьи души мертвы. И душегубствуют, терзают они тех, кто попался в западню, в надежде перехватить себе душу живую.

Надежды эти напрасны.

Однако страданий на земле меньше не становится.

Может, иногда не стоит и выкарабкиваться со дна пропасти? Жив – и копошись там.

А то, забравшись на очередную вершину, скатишься в следующий раз так, что и костей не соберешь?

Так думать нельзя. Надо идти. Без страха.

И – к радости!

Перемены

1. Подарок судьбы

Жизнь восстанавливала свои очертания. Близнецы поступили в университет. Подрабатывали в газетах, писали статьи, репортажи. Стало спокойнее, что эти, если что, не пропадут, да и младшему помогут.

Саша вновь работала до умопомрачения. В тридцать семь лет (время беззаботной молодости на Западе) она была твердо уверена, что личная жизнь ее – дело прошлое. Она даже не горевала по этому поводу: не было времени. Подводя итоги своей уже состоявшейся жизни, она жалела, что не родила больше детей. Но по нынешним временам об этом не могло идти и речи. В такой мир она ребенка выпускать бы не стала. Главное, чтоб эти, доверчиво ею рожденные, не сбились с пути.

Были ли у нее собственные желания, не связанные с «одеть, накормить, выучить, вымолить чистый путь»? Что-то для себя лично?

Как-то, бродя в одиночестве по осеннему парку среди падающих кленовых листьев, Саша определила свою заветную мечту: она хотела путешествовать. Объездить как можно больше стран. Она честно подсчитала свои возможности и решила, что вполне сможет себе позволить вылетать раз в полгода дней на семь-восемь в долгожданные путешествия. Вернувшись с прогулки домой, она нашла на антресолях карту мира, главную спутницу своего детства, и повесила ее на стену. Составила список самых первоочередных стран. Посчитала, что если ей суждено прожить еще лет тридцать, то, следуя своему графику, она увидит шестьдесят разных стран.

Разве это плохая цель жизни? По ее расчетам получалось, что она даже сможет брать с собой кого-то из детей.

Она немедленно собрала нужные бумаги, чтобы оформить загранпаспорта всему своему семейству.

Видимо, цель она определила правильную, потому что все получалось с легкостью.

Они слетали с Мишкой в Испанию на целых две недели! На карте появился первый флажок.

Потом побывали в Турции. Именно в Турции произошло незаметное для окружающих, но очень важное для Саши событие. Сродни тому, что случилось с ней когда-то в горах Кавказа. Тогда она бесстрашно скатывалась на лыжах с гор, забыв не только о страхе, но и о возможности его как такового. Позже, когда родились дети, страх ее обрел иные очертания: она боялась за себя из-за них, потому что была им необходима.

А в Турции Саша научилась плавать. Да-да! Она не умела держаться на воде до той поры, испытывая перед глубиной некий мистический ужас. Любила воду, но чтобы оторвать ноги от дна – нет, ни за что. Приняв решение жить по-новому, обозначив для себя путешествия как главную цель, она убедилась в правильности выбора, получив поощрительный подарок судьбы в виде исчезновения глупого мешающего страха. Все оказалось просто: вошла в лазурную ласковую морскую воду, доверилась ей, ноги оторвались от дна – и ничего не случилось. Вернее, как раз-таки и случилось: поплыла.

Похвасталась Мишке:

– Смотри, плыву!

Сын строго проверил и подтвердил:

– Плывешь, мам, правда – плывешь!

И сразу отчего-то уверилась Саша, что все в ее жизни скоро переменится. Как когда-то давно. Это же был знак. К чему-то подталкивало ее небо. И море.

Следующим пунктом стал Лондон. Саша не верила своим глазам, просыпаясь утром и глядя из окна гостиницы на бархатный зеленый газон и бегающих по нему толстых лондонских белок. Сбылось! Причем то, о чем она даже мечтать не смела!

Домой она возвращалась новым человеком, уверенная, что все самое интересное у нее еще впереди. Она очень торопилась к своим, встречающим ее в аэропорту, ей не терпелось скорее подарить им все, что она с любовью выбирала в Лондоне, и начать делиться впечатлениями.

На паспортный контроль выстроилась огромная очередь.

Подвалили какие-то огромные спортсмены и оттеснили ее от заветного окошечка еще дальше.

Саша закрыла глаза, чтоб не раздражаться, и прочитала любимую молитву: «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, иже везде сый и вся исполняяй, Прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша».

Открыла один глаз, увидела, что спортсменов перед ней стало еще больше, и взялась читать все молитвы, что знала наизусть. От греха подальше. Нельзя же растерять свое легкое лондонское настроение, еще не переступив пограничную черту.

– Сашенька! – услышала она вдруг сквозь шум толпы и слова своей молитвы далекий-далекий незабытый голос.

Она даже не стала открывать глаза. Потому что этого не могло быть наяву. Это могло только показаться, почудиться.

– Сашенька! – раздалось прямо у ее уха.

Не открывая глаз, она, улыбаясь, повернулась на звук.

– Ты мне снишься, да? – спросила она у того, кто окликнул ее.

– Открой глаза! Ты все та же девочка. Сашенька, – смех звенел в его словах.

– Нет. Не открою. Вдруг это не ты… Не вы…

Позвавший ее человек хохотал вовсю:

– Не бойся. Я – это он. То есть вы – это я…

Тут она не выдержала и взглянула на подарок, который вдруг ни за что ни про что послала ей судьба.

– Ленечка! Ленечка!

Они обнялись.

Все вокруг перестало существовать.

Только первую долю секунды она различила его взрослость, мужественность. Потом что-то сдвинулось в ее глазах, перед ней оказался тот самый мальчик из того самого леса воспоминаний, куда прячется обычно первая любовь.

Они смотрели друг на друга во все глаза.

– Ты из Лондона? – спросила Саша.

– Да. Неужели и ты? – удивился Леня.

– Мы летели почти четыре часа в одном самолете!

– А до этого еще регистрировались в Хитроу, стояли в очереди на посадку…

– И только сейчас! Как же так? Только сейчас!

– Спасибо нашим спортсменам! Если б не они, так бы мы и не разглядели… То есть я бы не разглядел… Ты и так глаза открывать отказывалась…

Оба расхохотались.

– А как же ты узнал?

– По волосам. Ни у кого больше нет таких. И еще: ты прыгала, когда хотела начало очереди увидеть. Потом оглянулась… И я увидел лицо. Не поверил себе. Потом подошел…

– И я себе не поверила.

– Я видел.

Их снова стал разбирать смех.

Саша теперь никуда не торопилась. Ей хотелось стоять в этой огромной милой очереди, чтоб она не двигалась совсем, они бы не спешили, просто стояли бы себе рядом молча, даже не расспрашивая, как они прожили друг без друга эти жуткие двадцать с чем-то лет.

Так они и простояли добрых минут сорок. Не могли друг другом налюбоваться.

Наконец подошел Сашин черед. Она двинулась к окошечку. Ленечка шел за ней, не отпуская ее руку.

– Вы что, вместе? Семья? – спросила ярко накрашенная пограничница.

– Да, – радостно выпалил Ленечка. – Мы – семья. Ты – самое лучшее, что было у меня все эти годы, – заявил он, обращаясь к Саше.

Пограничница завистливо вздохнула.

– Ты! Ты – самое лучшее, – убежденно сказала Саша.

Теперь ей было не страшно, что очередь кончилась.

– Проходите. – Яркая пограничница вернула оба паспорта Ленечке.

Признала, стало быть, за главу семейства.

«Даже если мы сейчас распрощаемся навсегда, никогда больше не встретимся, я буду помнить эти сорок минут как огромное счастье», – подумала Саша.

Они забрали с движущейся ленты свой багаж.

– Давай присядем на минутку, – попросил Ленечка.

Саша, забыв об истомившихся в ожидании детях, с готовностью уселась в железное аэропортовское кресло.

– Блиц-опрос, – повелительно произнес тот, кто только что был определен как Самое Лучшее в Сашиной жизни. – Ты пойдешь за меня замуж?

– Ой! – воскликнула Саша, желая предостеречь Ленечку от ошибки, а себя от разочарования.

Сердце ее жутко стучало, прямо-таки выпрыгивало из грудной клетки.

– Давай без всяких «ой». Только «да» или «нет».

– Да, но…

– «Но» – это твои двое детей, да?

– Трое, – уточнила Саша. – К тому же: а вдруг я замужем?

– Тогда ответ был бы «нет». И все. Но ты сказала: «да».

– А ты на мне женишься? У меня трое детей. Никаких богатств… И параметров…

Странный, подростковый, несерьезный какой-то разговор. Однако они были целиком поглощены им. Саша чувствовала себя как в сказке про Царевну-лягушку. Первый встречный царевич выпустил стрелу и попал «немножечко рядом» с непонятной лягушенцией. И ничего не поделаешь, хоть и людям насмех.

– Отвечаю: «да». И вообще: я первый спросил. И все. У меня куча недостатков, – предупредил Ленечка.

– У меня тоже.

– Все равно: да. Понимаешь?

– Конечно, да, – засмеялась Саша. – Конечно, да. И – понимаю.

– Я приеду к тебе завтра. Адрес тот же?

– Да. Фамилия другая: Александрова.

– Это ненадолго, – пообещал «первый встречный царевич».

Они прошли по «зеленому коридору».

Леню встречал таксист с табличкой. Сашу немедленно обступили со всех сторон дети. Заждались.

Саша растерянно посмотрела вслед своему счастливому подарку судьбы. Она, дура, даже номер его телефона не спросила. «Адрес тот же? – Да». Ну, не дура? А если он теперь не приедет? Если, например, с ним в дороге, вот прям сейчас, что-нибудь случится? Ну, бывают такие конченые дуры, а?

Дети тормошили, болтали, расспрашивали, требовали внимания.

«Вот мое главное счастье, – решила Саша привычно. – И хватит этих кучевых облаков. Надо спускаться на землю и жить, как жила».

Только тут она вспомнила важное: паспорт-то остался у Ленечки! И именно эта новость почему-то несказанно обрадовала ее. Женская логика – штука сильная, хоть и непостижимая.

Ночь прошла без сна. Связных мыслей – ноль. Только прокручивание сцены встречи:

– Сашенька! Открой глаза, девочка.

И еще:

– Ты – самое лучшее…

И, конечно, разумеется:

– Выходи за меня замуж… Да или нет…

– Надо было сказать «да», взять за руку и ехать сразу с ним к себе домой, – нудил внутренний беспокойный голос.

– Но я же сказала «да», – возражала более здравомыслящая часть Сашиного «я».

– Ага, ага, сказала она… Совершенно неуверенно… бесцветно… Не прозвучало у тебя… – подначивал первый.

Саша, в который уже раз, принималась воссоздавать картину ответа: действительно ли ее «да» было неубедительным и способным оттолкнуть?

Сон сморил ее только к утру.

Все равно проснулась, как полагалось: к завтраку. Завтрак – это святое. Всех накормить, перецеловать, проводить.

Посмотрела на себя в зеркало: жуть. Под глазами круги, рожа осунулась.

На запах гренок дружно подтянулись ненаглядные чада.

Элька отхватила кусок, сунула в рот.

– Мам! Ты влюбилась!

Саша прямо-таки остолбенела от дочкиной проницательности. Не знала, что и сказать.

– С чего ты взяла? – осторожно начала она прощупывать почву.

– Гренки пересоленные, – заржал Ромка. – Тоже мне, рентген.

– Не, есть можно, не волнуйся. Даже вкусно, – успокоил мать добрый Мишка.

– Ну, влюбилась, – сказала Саша.

Она не боялась быть откровенной со своими главными дружбанами.

– Ну и наконец-то, – одобрила Элька.

Парни поддержали сестру, покивали многозначительно с набитыми ртами. Ничего они не понимали. У них-то все было впереди. Сколько угодно всего. А у нее вот… что-то непонятное, даже страшное…

После завтрака юная поросль отправилась по своим делам, хоть в субботу особых дел быть не должно.

Саша осталась одна. Началось ожидание. Опять полезли идиотские мысли.

«Вот он придет… Если придет… Что загадывать… Еще не пришел… Ладно. Стоп. Допустим, придет. И что?»

Продуктивные соображения, одно содержательнее другого.

Но самое главное она понимала: она хочет быть с ним, неважно – богатым, бедным, благополучным или нет.

«А если он пьет? Как Антон? Нет, это нет. Этого быть не может…»

Так она пугала и утешала себя, пока Леня не переступил порог ее дома.

И снова они улыбались друг другу, не веря самим себе.

– Всю ночь не спал. Ругал себя, что с тобой не поехал. Нельзя было отпускать, – горестно вздохнув, объяснил Леня свои терзания.

– И я себя ругала. Не помню за что, – радовалась Саша.

– Ты не передумала?

– Нет. А ты?

– Конечно, нет. Я же здесь, с тобой. Я тебя больше не отпущу.

Через две недели они были уже мужем и женой. В загсе почему-то легко пошли навстречу, сократив срок положенной проверки чувств. Тем более причина была уважительная: жениху требовалось улететь за границу, что подтверждалось имевшимся авиабилетом.

Эти дни перед свадьбой Саша вспоминает как время непрестанного общения с Леней. Хотя они разлучались почти каждый день: дела. Разлучались, но не расставались. Что бы ни приходилось делать, фоном были мысли об их любви. То, что именно это и есть любовь, Саша не сомневалась ни на минуту. Они даже не планировали никак свое будущее. Раз Бог привел встретиться, надо быть вместе, как бы ни складывались обстоятельства.

В первые их встречи – удивительно – они даже не целовались. Сидели, обнявшись, прижавшись друг к другу, как две половинки, наконец-то ставшие целым. Вот: жениться собрались, не испугались, а целоваться было почему-то страшно. Не из-за мысли: понравится – не понравится. От переполненности друг другом.

Так прошла суббота, воскресение, в понедельник Саша вышла на работу и удивилась вопросам коллег о Лондоне. Что за Лондон такой? Ах да, Лондон… Ну – Лондон как Лондон. Все при нем. Только он очень-очень далеко… За туманами…

Неузнаваемо изменилась Саша.

С работы ее встречал Ленечка, они торопились в загс, волновались: а вдруг не согласятся их расписать, потом пошли по Тверской, бесцельно, наполненные счастьем, которого, говорят, не бывает, а оно – вот… Стучится в сердце так, что не верить ему невозможно.

Тут-то, на Тверской, стали они целоваться, словно наконец-то решили наверстать упущенные годы.

Очнулись от того, что злобная бабка наехала на них своей сумкой на колесиках.

– Стыда нет совсем! Проститутки! – установила бабень вместо извинений, колюче цепляя глазом то Сашу, то Леню, словно взвешивая, кто тут из них больше подходит под ее определение.

– Вот именно, – подтвердила Саша. – Мы – они.

– Мы же на Тверской, – солидно поддержал Ленечка. – Там, где положено…

– Тьфу, – крикнула бабка, – тьфу, бесстыжие…

Видно было: ей очень хотелось напитаться их счастьем. В городе, где много несчастных людей, каждому хочется урвать себе хоть кусочек, неважно каким способом.

Только они были уже не маленькие и отдавать то, что обрели с помощью чуда, не собирались ни в коем случае и никому.

Подошли к светящемуся козырьку отеля.

– Идем ко мне, – обнял Сашу жених.

– Сюда? – обрадовалась она возможности скрыться от чужих глаз.

Нарядный швейцар, прямо как с картинки, поклонился с достоинством.

– Только бы дойти до лифта, – мечтала Саша.

Ей не терпелось вернуться к поцелуям.

В лифте мешали посторонние. Только и можно было, что за руки держаться, чувствовать электрические разряды.

Они не включили в номере свет, не разделись, не легли. Стояли у окна и целовались.

Потом, все еще не раздеваясь, улеглись: ноги не держали. На раздевание времени не было, не могли же они оторваться друг от друга из-за каких-то пустяков.

Впервые в жизни Саша не стеснялась, не думала, как она выглядит со стороны, не боялась последствий.

Все было изумительно красиво: и мешающая одежда, которую удалось какими-то рывками частично содрать с себя, и случайные прикосновения к горячей коже, и его бережный вопрос: «Можно?», когда можно было все, и то, что потом – п о т о м! – все равно не хотели разомкнуть объятия, оторваться от губ, ловили теплое дыхание друг друга…

Они даже немножко поспали так, в гнезде из собственных шмоток.

Саша проснулась от его взгляда.

– Еще, – попросила она. – Еще, еще и еще…

…Их первая предбрачная ночь…

Они выползли из номера, когда и вправду ночь спустилась на город. Проголодались до обморока. Можно было заказать в комнату, но оба стремились к людям, осмотреться в окружающем мире после всего, что у них произошло. Они ужасно нравились себе. Казалось, что и все вокруг смотрят на них с восхищением.

Вдруг Саша вспомнила, что давно, уже дня два назад, хотела сказать Ленечке что-то очень важное о себе. Чтоб все между ними было совсем-совсем по-честному.

Еду им еще не принесли, она посолила ломоть теплого хлеба, жадно откусила и запила вином.

– Знаешь, я все хотела и забывала тебя предупредить, – решительно сказала она с набитым ртом. – Ну, чтоб по-честному. Я – баба никакая.

Она помнила упрек Антона перед разводом и решила поведать о себе всю неприглядную правду. Нельзя же начинать совместную жизнь со лжи.

Леня радостно засмеялся, как тогда, в аэропорту, когда она не желала открыть глаза.

– «Баба никакая» – это о чем? Коня, в смысле, на скаку не остановишь? Или снопы вязать не умеешь?

– Ты знаешь, о чем, о том самом, – настаивала Саша на горькой правде.

– Вообще-то я не бабу замуж беру, а тебя, Сашенька.

– Нет. Я не о том. Только ты послушай внимательно. Это важно. Это очень важно мужчинам всем. Я знаю. У меня есть подруга, ей муж говорит, что он с ней пятнадцать лет живет только потому, что она лучше любой профессионалки. Понимаешь?

– В смысле – проститутки? – уточнил Леня.

– Ну, наверное, да. А я хуже, – горестно призналась Саша.

– В смысле – проститутки? – улыбался Леня.

Саша не выдержала и засмеялась.

– Ну, понимаешь, я плохая любовница. Вот.

– Откуда ты знаешь? – заинтересовался Леня.

– Мне муж сказал. Когда разводились.

– И как это я ничего не заметил! Провел вечер во лжи, – затосковал жених. – Как же мне дальше… с небабой?

– Не с небабой, а с бабой никакой! Все, я предупредила, дальше дело твое, разбирайся сам, – облегченно вздохнула Саша.

– Да вроде разобрался. Или нет? Пойдем – выйдем поговорим, а?

Ну, ничего у них не получалось серьезно!

Но было, было и серьезное.

Когда принялись говорить о судьбе. О том, почему так долго пришлось ждать и почему случайно встретились именно сейчас. Правда, могли бы совсем не встретиться. Но могли бы и раньше.

– Ведь могли бы, да? – упрекала судьбу Саша.

– Меня мысль о тебе все эти годы грела. Я, понимаешь, идиот. Писал тебе письма и ни разу о самом главном не написал. А знаешь почему? Маме дал слово не жениться, пока институт не закончу, – признался Леня. – И зачем ей это было надо? Какая разница, когда жениться, если своего человека встретил и знаешь это? Вот я у себя поступил в институт, проучился два года и решил в Москву перевестись. Думал, переведусь, заявлюсь к тебе и… Ну, как сейчас… Письма забросил писать – ерунда какая-то. Цель была: перевестись и жениться. Думал, ничего, родители поймут. Какие-то заморочки мешали, время шло, наконец перевелся, с потерей года, правда, но какая разница. И вот, помню, уже устроился, причем не в общаге, друг отца помог квартиру снять, и решил я пойти в гости. К тебе.

– Ты что? – изумилась Саша, боясь слушать дальше.

– Пошел, – подтвердил любимый. – Боялся, но шел. По адресу. Подъезд долго искал. Я к первому подошел, а у тебя седьмой. И вот издалека вижу: открывается дверь, выкатывается коляска. Я сразу обратил внимание: двойная коляска, у кого-то близнецы. А следом выходишь ты. Та же самая, как я тебя помнил. Только лицо строгое. Издалека мне показалось, что строгое лицо у тебя стало. Потом появился твой герой-любовник.

– Муж, – уточнила Саша.

– Он самый. Ты к коляске наклонилась, что-то там поправила, выпрямилась, рукой ему помахала и домой пошла. И я ушел. Посмотрел на твоего мужа, позавидовал. На мать тогда обида была невыносимая. Думал, вот, она меня счастья лишила своими требованиями, что не женюсь и все такое. В общем, я ей в отместку очень скоро женился. А получилось – себе в отместку. Прямо на первой встречной. Ну, почти. Она у нас какую-то дребедень вела, историю партии, что ли. На десять лет старше. И я пришел на семинар, жутко злой был. Она меня вызывает, я говорю, мол, не готов. Другой вопрос – не готов. И она подначила: «А вы вообще-то хоть на что-то способны? К чему-то готовы?» А я ей: «Жениться готов на вас, хоть сейчас». Она говорит: «Ловлю на слове». И, представь, пошел с ней и расписался. Из принципа. В общем, удружил всем. И себе, и матери.

– Ты быстрый. Прям как я, – вздохнула Саша. – А потом? Так и стали жить?

– Стали жить-поживать и добра наживать. Нажили сына. Оседлала она меня вполне прочно. Придраться было не к чему, все идет как по маслу: сын, работа, жилье. Но я время от времени ездил к твоему дому. И ни разу тебя больше не встретил.

– Мы в Чехословакии жили. Пять лет.

– В какой-то момент я как проснулся. Думаю: неужели это так и будет дальше в моей жизни? До самого конца?

– А сын?

– Сын – да. Сын – держал. Но эти мысли сына не касались. Только меня. Потом перемены начались. Отец у меня академик был, микробиолог. Пригласили его в Штаты, лабораторию предоставили, всей семье, включая меня с женой и сыном, дали вид на жительство. Я не хотел ехать. Но, казалось, надо сына спасать, тут как конец света был. Развестись, а потом ехать – надо было. Но она бы сына не отдала. А парня было жалко. Короче, поехали вместе. Тут архитектурный закончил. Устроились в Бостоне, поехал в Лондон, в академию известную. Отучился. Свою фирму в Штатах открыл. Строил дома знаменитым и очень богатым. Построил своим дом. И все – больше, чувствую – не могу. Она ничего не хочет, работу не ищет, не историю же КПСС преподавать. Скандалить начала от безделья. В общем, я подал на развод. Предложил отдать дом, обеспечение сыну, естественно, ей какие-то деньги. А в ней проснулся инстинкт строителя коммунизма: мое – мое, и твое – мое. Затеяла процесс. И пошло-поехало. Оказывается, она больная чуть ли не смертельно. Кроме того, я ее, оказалось, практически насильно увез с милой родины. И еще: у нее упущенные возможности! Она в университете преподавала, а тут не может! Карьеру ей сломал. Потребовала фирму на нее переписать со всей клиентурой и, помимо дома и выплат на сына, единовременную компенсацию… Короче, я отдал все, что у меня было. И мы расстались друзьями. По крайней мере, сына могу видеть беспрепятственно. И даже прописан в Москве в ее квартире. Не думал, что нужна мне эта прописка, забыл про нее. А паспорт вот для чего пригодился: для штампа, чтоб на тебе жениться!.. После развода улетел в Европу, открыл бюро, строю дома, когда заказы есть. Построю, получу гонорар, живу до следующего заказа. Копить не люблю, толку никакого.

– Что же потом… Ты так и остался один? – Этот вопрос Сашу, конечно, интересовал больше всего.

– Один в большом городе… – усмехнулся Леня. – Были всякие. И никого. Вот как-то так.

– А Москва? Ты часто в Москве бываешь?

– Последние годы строю дома по большей части нашим. Или тут, или им же, но в разных частях света. Сейчас вот прилетел заказ получить, обговорить пожелания. И вдобавок тебя нашел. Верней, все остальное теперь – вдобавок к тебе.

– Тогда хорошо. Только знаешь… ты из ее квартиры все же выпишись, пожалуйста. А то я, кажется, жутко ревнивая.

– Договорились. Вернее, не так. Есть, мой генерал! Так правильно?

– Так правильно!

Легко у них все решалось.

2. Неожиданность

Ну вот, казалось бы, хеппи-энд. Свадьба состоялась. Герои сначала встретились, потом потерялись, забыли друг про друга, продираясь без особой цели по дебрям существования. Что-то нажили, что-то растеряли. Вроде бы даже набрались горького опыта. И тут – новая нечаянная встреча, любовь и теперь уже – навеки вместе. Долгий поцелуй. Титры. Нет, вернемся к долгому поцелую. Долгий-долгий, долгий поцелуй. И потом только титры под трогательную лирическую песнь. И хорошо. И на этом можно перейти к повседневным делам, забыв о тех, кто порадовал обретением вечного счастья.

Но жизнь не останавливается, продолжается, как ни вопи ей: «Эй, затормози здесь, мгновенье! Остановись. Приехали! Ты – прекрасно! Дальше – тишина!»

Саше сильнее всего на свете хотелось, чтобы больше ничего в ее жизни не происходило: ни плохого, ни хорошего. Да, знала она, знала про свой график, про то, что после долгого карабканья вверх будет какой-то передых. Но – опыт подсказывал: и передыхи кончаются. А потом – пожалуйте вниз, с ветерком!

И почему-то вместо того, чтобы просто радоваться, цвести пышным цветом и пахнуть, как ландыш после дождя, она стала переживать приступы невнятной тревоги, подобные далеким всполохам на горизонте, предвещающим грозу. Как пел кумир ее юности:

Дом стоит, свет горит,

Из окна видна даль,

Так откуда взялась

Печаль?

И вроде жив и здоров,

И вроде жить не тужить,

Так откуда взялась печаль? [9]

Хотя все вокруг твердило об обратном: впереди только счастье и радостные обретения.

Одно из них сразило буквально наповал.

Как и предполагалось, Леня улетел в Лондон на следующий день после того, как они расписались.

Саша вроде бы вернулась к размеренности обычной жизни, понимая, что ее, прежней, устоявшейся и понятной до каждой минутки, остаются считаные дни. Стала ее душа цепляться за родную рутину: завтраки с детьми, болтовня, уроки с Мишкой, который вдруг из ребенка превратился в томного юношу, мечтающего о чем угодно, только не о собственном правильно устроенном будущем. О Лене она думала с замиранием сердца. Ждала его бессонными ночами. И – не хотела перемен.

И вот, в одно прекрасное утро, когда она осталась дома одна, в дверь позвонили. Именно в дверь, а не в домофон. В последние годы московский быт складывался так, что, если дома не ждали гостей, на случайные звонки и не думали реагировать. Ну, кто это может быть? Соседи всегда предварительно по телефону справятся, есть ли кто дома. У каждого обитателя квартиры имеется свой ключ. Кто ходит по домам? Агитаторы всякие, жулье, проходимцы. Нечего и время тратить на них. Однако в тот день, услышав звонок, Саша пошла к двери, глянула в глазок и, увидев смутный женский силуэт, открыла. Открыла и – обомлела.

Она увидела… себя. Настоящую, взаправдашнюю себя, только невероятно, продуманно элегантную.

– Вы – Александра, – сказал двойник с едва уловимым акцентом. – А я – Эмилия.

Вместо того чтобы пригласить Эмилию войти, Саша, ни слова не говоря, сама вышла на площадку, обескураженно разглядывая гостью.

Та, тоже молча, достала из кармана пальто фотографию и протянула ее Саше. Это папино фото конца войны Саша очень любила и хранила в верхнем ящике письменного стола, часто доставая и разговаривая с отцом.

– Я – ваша сестра из Будапешта, – пояснила Эмилия.

Этого не могло быть, но это было!

Сестры прижались друг к другу, как срослись. Так две реки сходятся в одну – не отделить.

Все самое главное в жизни человека случается просто. Еще несколько дней назад, перед свадьбой, грустила Саша, что никого у нее родных старших не осталось, никто не порадуется вместе с ними, не благословит, не поддержит. Дети – конечно, да! Это великое счастье. Только без старших родных чувствуешь себя на сквозняке, без возможности найти убежище, гнездо, укрыться хоть на короткое время.

К тому же еще со времен далекого детства тосковала Саша, что одна, мечтала иметь сестричку, а она у нее, оказывается, была!

После Победы отец еще долго служил в армии, демобилизовали его только в 1949 году. Все это время он находился в Европе: сначала под Веной, потом в маленьком венгерском городке. Папа много рассказывал о Венгрии, а бабушка однажды шепнула Саше, что у него там осталась первая любовь. Жениться, мол, тогда нашим на иностранках не дозволялось, вот они и расстались. Саша жалела неведомую иностранку: расстаться не из-за самих себя, не поссорившись, а из-за чего-то другого, страшного, неумолимого и враждебного человеку, из-за прихотей государства – это нестерпимо больно.

Уезжая от своей возлюбленной навсегда, советский солдат-освободитель оставил часть себя там, где оставалась его любовь. Прощаясь, ни он, ни бедная его Марика не знали еще, что через девять месяцев после их последних объятий на свет появится отцовская копия – маленькая Эмилия. От отца Эмилия унаследовала ту самую фотографию и, разумеется, все остальное: волосы, глаза, губы, смех, походку, и даже привычки, и даже пристрастия.

Хоть Саша родилась на одиннадцать лет позже и от другой матери, но и ей передалось все то, чем обладала ее старшая сестра: не только внешне повторяла она отца, но и повадками, и сферой интересов.

Отец был удивительно моложав, подтянут, привлекателен. Эмилия унаследовала и эту волшебную моложавость, благодаря которой разница в возрасте между сестрами не ощущалась совершенно, а ведь и Саша сохранила повадки и облик юности.

На обороте фотокарточки, хранившейся у Эмилии, рукой отца написаны были всевозможные его данные: имя, отчество, фамилия, год и место рождения, даже адрес родителей в эвакуации. По-русски деревенская девушка Марика ни говорить, ни читать не умела. Отец знал по-мадьярски несколько слов. Как же они объяснялись, как говорили о своей любви?

Ну, положим, о любви говорить не надо. Она или есть, или нет. Если есть, зачем слова?

Марика растила свою доченьку в благоговейной любви к русскому отцу. Не по своей воле влюбленные разлучились, не было обид, разочарований. Только чистая весна чувства, которому мама Эмилии не сумела изменить, хоть и сватались к ней женихи, даже с ребенком брали: хороша была очень. Но Марике никто не был нужен, кроме любимого. О нем же напоминало дочкино личико, на которое бедная женщина не могла налюбоваться.

– Ах, если бы только твой папочка тебя видел! Ах, если бы он только знал, какая у него доченька!

Однако и это было невозможно. Мать панически боялась, что ее весточка навредит отцу.

– Его могут отправить в Сибирь или даже расстрелять, – шептала дочке Марика, объясняя той, почему нельзя искать папу.

Что ж, основания для страхов были вполне серьезные.

Тем не менее мать считала, что обязана воспитать дочь так, чтобы та знала свои корни, чувствовала и понимала, чем живет ее отчий край. Именно поэтому крестила она свое дитя в православном храме, ничего не понимая, но с любовным благоговением подчиняясь чужому закону Божию. Удивительное совпадение, или улыбка судьбы: Марика чуть было не назвала свою крошку Александра!

Жили они в момент рождения девочки близ Юрема, маленького городка в пятнадцати километрах от Будапешта. В Юреме находился старинный православный храм с романтической и грустной историей.

У российского императора Павла I была юная дочь Александра. Ей не было шестнадцати лет, когда выдали ее замуж за регента-правителя Венгрии Иосифа Габсбурга. Благодаря этому браку соединились представители двух правящих императорских фамилий, что привело тогда к небывалому расцвету венгерско-российских отношений. Увы, династический брак, предвещавший только благо и процветание, продлился всего семнадцать месяцев: великая княгиня Александра Павловна безвременно скончалась в 1801 году в возрасте семнадцати лет в Юреме. На месте ее кончины построили храм во имя святой мученицы царицы Александры.

После опустошительной Второй мировой войны храм выглядел заброшенным, но службы в нем шли. Внутри же храм поражал своей красотой, прекрасным резным иконостасом.

Имя Александра очень нравилось молодой матери. Царское имя. Три русских царя звались Александрами. Как всякая мать, мечтала она о самой лучшей доле для своего дорогого чада. Пусть будет дочка, лишенная отца по воле злого чужого правителя, царить в мире, побеждать, властвовать. (Ах, если бы только от звука имени это зависело!)

Марика поделилась своими амбициозными планами с тетушкой за свечным столиком. Но та отсоветовала. Осторожно, мол, с этим. Подумай, в память о ком храм поставили. В честь безвременно почившей! А цари российские… Какую ношу несли, и как их отблагодарили… А у тебя малютка без отца. И так с одного бока пусто. И не называй в честь мученицы или великомученицы, чтоб не передалась злая доля.

– А разве есть святые, которые не мученицы? – растерялась Марика.

Нашли по святцам преподобную Эмилию Кесарийскую, мать Василия Великого. Мирно жила, родила десятерых деток, из которых пятерых православная церковь причислила к лику святых, на склоне лет постриглась в монахини. Умерла своей смертью!

Так и не стала старшая дочь советского солдата Александрой. Зато ею стала младшая.

Марика в день крестин дочери тоже приняла православие. Для нее это было как венчание с ее единственным и недосягаемым женихом – навеки.

Родни у крошки Эмилии было не сосчитать: бабушка, дедушка, четыре дяди, три тети, двоюродных братьев-сестер двадцать два человека!

Как только заговорила Эмичка на языке своей матери, та отвела ее к старенькой русской, чтоб училась деточка и родному своему языку. Она и выучилась, без нажима и понуканий, легко, как птички учатся петь.

В начале шестидесятых осмелилась Марика написать в Советский Союз по адресу, что написан дорогой рукой на фотокарточке. Несколько месяцев с надеждой ждала ответа. Письмо вернулось назад с пометкой: адрес не существует. Конечно, столько воды утекло, да и адрес-то был временный, случайный. Где теперь искать? Как?

В конце семидесятых Эмилия, к тому времени дипломированный инженер и замужняя дама, прилетала в Москву как туристка. Останавливалась в гостинице «Украина», которую видно из Сашиного окна. Ничего не выяснила, никого не нашла. Только заикнулась приставленному к ним «гиду», что есть у нее давний знакомый, которого хотела бы отыскать, как заметила некий опасный огонек в его глазах. Или ей показалось? Расхотелось почему-то просить его о помощи. Опасность не миновала, папу нельзя было подвергать ни малейшему риску. Она широко открытыми глазами оглядывалась вокруг. Больше всего ранил вид разрушенных, подвергшихся кощунственному разорению церквей. Она так мечтала перед поездкой побывать в московском храме на литургии! В гостинице ей подсказали адрес храма, где проходят службы: метро «Парк культуры», Никола в Хамовниках, легко можно доехать на прекрасном московском метро от станции «Киевская». Эмилия отправилась. Легко нашла храм. Он издалека порадовал своими яркими куполами. Народу оказалось на удивление много. Эмилия молилась и плакала, почувствовав наконец себя в объятиях отчизны. Ей стало легко, будто она и впрямь нашла отца.

Вдруг что-то будто толкнуло ее в сердце. Впереди, среди других молящихся, стояла девушка, которую, как показалось Эмилии, она знала. Тонкий платочек, покрывавший голову знакомой незнакомки, соскользнул той на плечи. Эмилия стояла, как завороженная, не в силах глаз оторвать от ее волос. Потом девушка обернулась к своему спутнику, и сердце Эмилии ухнуло и часто забилось. Она словно увидела себя. Такое совпадение не могло быть случайным.

Эмилия хотела немедленно пробиться к своему двойнику, но девушка, с выражением отчаяния на чистом полудетском лице, внезапно молниеносно пробралась к выходу и исчезла. Эмилия нерешительно двинулась за ней, замешкалась в людской толпе – снаружи никого не было.

– Боже! – взмолилась Эмилия, вернувшись в храм. – Слава Тебе, Господи! Ты подал мне знак. Ведь это была моя сестра! Я правильно поняла, Боже мой?

После службы она подошла к чудотворной иконе Николая Угодника, и благодарила за явленное чудо встречи, и просила еще об одном чуде.

Небо улыбалось и призывало к терпению.

Эмилия вернулась в Будапешт, уверенная, что обязательно найдет отца и сестру. Очевидно, требовалось еще немного подождать. А ждать они с мамой умели.

Ожидание оказалось долгим.

Рождались сыновья, один за одним. С тремя детьми только успевай поворачиваться. Все время, ее и матери, поглощалось заботами о малышах, невероятно похожих на своего далекого, пока не найденного деда.

Потом все поменялось в мире. Муж Эмилии потерял работу. Она работала за двоих, страдала, видя, как приходит в отчаяние муж. И вот решила открыть семейное дело, чтобы работа была у всех, да столько, что не заплачешь от безделья.

Достался им давным-давно в наследство старый дом на Балатоне. Дела не позволяли затеять ремонт, пользовались тем, что уже было, приезжали на выходные, радовались светло-зеленой воде озера, дышали свежим воздухом. Дому требовалось основательное лечение, от фундамента до крыши. Все это понимали, но – когда, как? Сто километров от Будапешта, не наездишься! Эмилия объявила: открываем отель-спа, с рестораном. Смелое решение: своими силами построить два флигеля, по десять номеров в каждом, отремонтировать старый дом – никого из домочадцев почему-то не испугало. Напротив, стали работать с удесятеренной энергией. Выдумывали, выкручивались, экономили на каждой мелочи. В результате получилось совершенно уникальное заведение, ни на одно другое не похожее. В ресторане всем заправляла Марика, ассистировал ей младший внук Миклош. Несколько лет старались просто удержаться на плаву, не попасть в долговую яму. Потом отель стал приносить доход. Правда, работая на себя, не расслабишься. Понукать некому. Но и сил не жалко: ради себя и выкладываешься. Постояльцы приезжали к ним теперь отовсюду, даже из Австралии, даже из Бразилии. Разбросала мадьяр судьба по белу свету, вернуться на родину хоть на несколько дней тянуло многих. Останавливались в отеле и русские. Эмилия с удовольствием общалась на милом ее сердцу языке. Конечно, были вопросы: откуда так хорошо научилась чужому языку? Обычно Эмилия отшучивалась: из воздуха, мол, или в школе учила. А однажды милая такая семья приехала, муж с женой, дочка, располагали к себе. Очень они понравились Марике. Она все баловала русских гостей чем-нибудь вкусненьким, угощала как своих, не вписывая в гостиничный счет: ешьте, от нас не убудет. Чем-то ей глава семейства напомнил ее милого. Несколько дней подряд побуждала она Эмилию, чтоб та попросила русских о помощи. Времена другие. Люди отыскиваются. Эмилия решилась и рассказала о своем отце.

– Поищем, – уверенно пообещали русские.

Через пару недель пришло от них письмо по электронной почте. Не забыли добрые люди о своем обещании, что смогли – нашли.

Встреча с отцом не состоится, его уже нет в живых. Но у него есть дочка. Фамилия ее другая, но адрес не менялся ни разу – сначала носила отцовскую фамилию, потом, конечно, замуж вышла. Вот: Александра Александрова. Значит – не ошиблось сердце Эмилии, была у нее сестра, и не померещилось ей тогда в храме.

– Опоздали! – разрыдалась Марика.

И тут же велела ехать к сестре, не откладывая.

Вот и вся история.

Сестры плакали, касались своими ладонями лиц друг друга, словно мало было видеть, словно, чтобы поверить, надо еще как-то иначе воспринять, что все не снится, а происходит взаправду.

Потрясенная Саша испытывала какое-то совсем особенное чувство, новое понимание жизни пришло к ней.

Та давняя, первая в Сашиной жизни воскресная служба в храме связана была с большой печалью. Впервые ощутила она тогда стыд перед Богом. И в последний раз видела того, кто уже знал, что назавтра предаст ее.

Но сейчас, через столько лет, ее душа смущалась и трепетала при мысли о тщете и пустоте человеческих печалей. Ведь ее сестра была в тот день рядом – это ли не милость Бога?! И если бы Саша не дала тогда волю своему возмущению, а дождалась конца литургии, они с сестрой встретились бы несомненно, и Эмилия обняла бы отца, а Марика… Оооо! Об этом страшно даже подумать, какие беды приносит человеку его гнев, даже если в эту минуту кажется, что гнев этот неминуем, справедлив и благороден.

Тот далекий день, казавшийся Саше печальным знамением окончания ее юности, на самом деле знаменовал светлое и прекрасное, был свидетельством бесконечной любви Бога к своим неразумным чадам. Возможная встреча сестер – это ли не проявление Божественной любви? И боль от поругания в храме – это ли не зачаток любви к Богу, которую уже предчувствовало Сашино сердце?

3. Узелки развязываются

Нет в жизни случайностей – Саша в этом убедилась.

Значит, встреча с Леней не случайна?

И обретение сестры – тоже некая закономерность?

С появлением Эмилии в их жизни у Саши возникло твердое ощущение какого-то перелома.

В начале жизни, в юности все истории, все повороты судьбы завязываются узелками. Эти памятные узелки временами не дают покоя, весьма чувствительно напоминая о себе. А потом чья-то невидимая рука – ррраз – и легко развязывает узелок, расставляет все по своим местам. Эмилия, казалось, была послана именно для этого.

При первой же возможности Саша со всем своим семейством отправилась к сестре на Балатон. Она везла с собой отцовские фотографии, какие-то его вещички из тех, что достались ей на память. Эмилия имела на них такое же право, как и она.

Марика не отходила от Саши ни на шаг.

– Кажется, она тебя любит теперь больше, чем меня! – смеялась Эмилия.

И правда, Саша была для Марики подтверждением дальнейшей жизни любимого ею человека после их разлуки.

– Доченька моя! – повторяла Марика Саше. – У меня теперь две девочки, две доченьки! И шесть внуков!

Поразительным было не только сходство сестер, но и их сыновей. Все они походили на своего деда как две капли воды. Но к сходству своих привычных внуков Марика давно уже присмотрелась, оно не удивляло ее так, как во внуках новых, доселе неведомых. Для Марики встреча с ними и была долгожданным свиданием с тем, о ком мечтала она долгие одинокие годы.

Конечно, они все вместе поехали в ближайшую субботу в храм, где когда-то крестили и Марику, и новорожденную Эмилию. Вместе причастились. Потом был большой семейный обед: вся венгерская родня собралась принимать в свои объятия новых родственников. Пили, пели, ели, танцевали, плакали, смеялись. Эмилия переводила тосты: за любовь, за дружбу, за русскую кровь в жилах внуков, за жизнь без границ и ненависти. Эх, мало ли о чем говорят за большим столом хмельные гости!

Все разбрелись на группки. Марика осталась рядом с Сашей, держа ее руку своей крепкой рукой. Эмилия переводила.

– Все, – промолвила названая Сашина мать, – теперь все сбылось. Умирать не страшно и не обидно. Вы есть, внуки есть. Что еще человеку желать?

Саша поцеловала Марику в теплую загорелую щеку. Она представила себе, как та была когда-то юной, как целовал ее отец…

Но Марика хотела сказать что-то очень-очень важное, чтобы обе дочери запомнили навсегда и своим детям передали. Она подняла указательный палец и кивнула старшей: переводи, мол.

– Все беды, – произнесла возлюбленная Сашиного папы веско, – все беды, запомните, девчата, от евреев! Остерегайтесь их. Держитесь подальше.

Эмилия перевела, смеясь, и добавила:

– Дались ей эти евреи. Постоянно призывает к осторожности, не обращай внимания. Не знаю, что они кому сделали, но у нас любят в них врагов поискать.

Саша испытала привычный шок, к которому примешивалось нечто совсем новое.

Но Марика тем временем продолжала:

– Эти нехристи еще в девятнадцатом году революцию устроили, власть захватили, свои законы стали устанавливать. Где это видано, чтоб в христианской стране иудеи властвовали! А у нас так и получилось! Меня еще на свете не было, отец мой рассказывал, как они все у нас отнять возмечтали. Не дал им тогда народ! Потом, после войны, дорвались до власти. Слышала имя Бела Кун?

– Что-то такое слышала… Не помню… – смутилась Саша не столько от своего незнания, сколько от пришедшего понимания, что бедная Марика совершенно не осведомлена о национальности своего обожаемого возлюбленного.

– Вот слушай, слушай, – загорелась Марика. – Бела Кун – он на самом деле, думаешь, кто? Коган! Понимаешь? Захватил власть, устроил террор! Да долго не продержался. К вам отправился свои порядки наводить. Ваши его потом и прикончили. А Матьяш Ракоши? Знаешь его?

Саша в ужасе отрицательно покачала головой, заранее сокрушаясь о том, что будет с бедной Эмичкиной мамой, когда она узнает…

– Матьяш Ракоши! Ха! Розенфальд он, а не Ракоши! Своими бы руками задушила, столько горя от него пошло! Концлагеря выстроил, пытки устраивал… Я тобой беременна была, каждую минуту дрожала… – переключилась мать на Эмилию.

– Мама, для христианина нет ни эллина, ни иудея, все перед Богом равны, вспомни, чему Христос нас учит, – вздохнула Эмилия, перевела и свои слова сестре, добавив, что мама села на своего любимого конька и теперь не скоро слезет, дались ей эти евреи.

Саша так и не решилась открыть правду о национальности отца. Они все только причастились, пусть хоть день пройдет в покое и благодати. Ох, что с Марикой будет, когда она узнает, что и религию для своей дочери она выбрала по ошибке – ведь так получается!

Оставшись одна, она первым делом вышла в Интернет, чтобы понять, кто такие эти Кун и Ракоши, проклинаемые доброй и полной любви Марикой.

Бела Кун, как выяснилось, в 1919 году продержался в Венгрии у власти всего 133 дня, пробрался в Россию, охваченную Гражданской войной, очутился в Крыму. И, что самое ужасное, оказался прямым виновником чудовищной трагедии любимейшего Сашиного писателя Ивана Шмелева. В 1920 году Бела Кун стал председателем Крымского ревкома, по его приказу был осуществлен массовый расстрел офицеров Белой армии, оставшихся в Крыму. Несчастным было велено явиться «для регистрации» в ЧК, где все они были уничтожены. Единственный сын Ивана Шмелева был взят в Феодосии из лазарета и расстрелян.

Матьяш Ракоши, организатор коммунистического террора в 1949 году, всячески скрывал свое происхождение. Возможно, именно поэтому он стал самым яростным притеснителем венгерских евреев, что все равно никак не улучшило его репутацию среди мадьяр.

– Уроды! Проклятые уроды! Преступники! Куда они лезли? Зачем? – страдала Саша.

Она знала, что со времен древнего массового еврейского исхода веками существовало правило: благословлять приютившую беглецов страну и не пытаться повлиять на ее политику. Те, кто ушли в революцию, были, как правило, прокляты своими общинами. Считалось, что они одержимы злым духом, диббуком. Диббук представлял собой обреченную душу умершего плохого человека, которая из-за неискупленных грехов на земле мечется между небом и землей и ищет живого, в которого может вселиться. Человек, ставший местом обитания диббука, делается одержимым и способным на любые преступления и безумства. Злых несоизмеримо меньше, но они всегда на виду. Зло не забывается, память о нем живет. И часто за злодеяния нескольких десятков одержимых преступными замыслами отвечает потом страданиями целый народ.

Однако как же Марика не догадалась, что любимый ею человек имеет отношение к тем, кого в ее семье принято было люто ненавидеть?

Их с Эмилией папа был светловолосым и зеленоглазым парнем, одним из многих русских солдатиков. Ни имя, ни фамилия ничего особенного девушке не сказали: Борис Левитанский – вполне себе славянское имя, разве нет?

Вот такая улыбка Бога вышла.

И что же теперь делать?

Больше всего Саша боялась, что «бабушка Марика» заведет предостерегающие разговоры с новоявленными внуками, тогда конфликта не избежать. Ребята ее были воспитаны в неприятии любых проявлений национализма. Приятная встреча могла закончится очень даже неприятно.

Саша почти не спала ночь, но о своих терзаниях мужу решила не говорить. Надо было сначала обсудить все с Эмилией. Вот как та скажет, так пусть и будет.

Всего, чего угодно, ожидала она: слез, изумления, испуга – только одного предугадать не смогла. Сестра, услышав «страшную тайну» своего происхождения, расхохоталась:

– Ведь я ее предупреждала: не веди такие речи, Бог накажет! Богородица – кем была? Сколько раз ей говорила, а она все за свое. Ну, теперь держись, мамочка! Интересно, что ты нам на это скажешь?

Саша испуганно вцепилась в локоть Эмички:

– Не надо, не надо! Она в возрасте! Вдруг ей плохо станет? Зачем? Пусть так и думает, как раньше. Я же только тебе хотела…

– Нет уж, пусть знает, – смеялась Эмилия. – У меня свои резоны, подожди. Ничего с ней не будет. Ты еще маму мою не изучила.

Она потащила Сашу к матери, которая увлеченно возилась на кухне.

– Поговорить надо, мам, – предложила, усаживаясь за огромный семейный обеденный стол, на котором уже стояли только что испеченные плюшки.

– Бери, – велела Эмилия Саше.

Та уцепилась за плюшку, как за якорь спасения: по крайней мере, руки и рот заняты. Можно молча жевать и наблюдать за трагедией.

Эмилия вела речь по-венгерски, но все было, в общем-то, понятно.

– Хочу тебе только сказать, мам, что наш с Сашей отец – еврей. Все.

Марика села за стол и закрыла лицо руками. Саша повернулась к Эмилии и толкнула ее локтем: смотри, мол, что ты наделала.

Сестра подняла ладонь, успокаивая.

Послышались судорожные звуки.

– Плачет, бедная, – с состраданием определила Саша.

Но никакие это были не слезы. Марика смеялась, как совсем недавно смеялась ее дочь.

– Вот так мне и надо, дуре грешной, ведь все предупреждали: и священник, и ты, – Бог посмеется. Вот и посмеялся, – переводила Эмилия причитания матери.

Та вдруг остановила свои причитания, задумалась.

– А ты ведь православная, как же так? – обратилась она к дорогой гостье. – Значит, я все правильно сделала тогда? Бог меня вразумил?

– Я сама так решила. Никто не возражал. Папа был очень хороший человек, добрый, скромный, – сказала на всякий случай Саша.

– А то я не знаю, – снова рассмеялась Марика. – Уж мне ли не знать, какой у вас папа!

– Наконец-то! – воскликнула между тем Эмилия. – Наконец-то ты как человек рассуждать стала, а то, бывало, как заведенная: тот плохой, этот плохой, там враг, тут враг. И вот что я тебе, мамочка, скажу для полного веселья: у Миклоша, мужа моего, мама еврейка. Мы все тебе говорить боялись. Так что внуки твои… Сама понимаешь.

– Ой, что делается-то! – схватилась за голову Марика. – Почему ты раньше мне не сказала? Я ж ей, наверное, все уши прожужжала про Белу Куна и остальных. Она со мной соглашалась…

– Да она их сама, этих коммунистов, терпеть не может. И потом – попробуй тебе что скажи поперек!

– Стыд-то какой! Теперь-то мне понятно, почему не привел Господь с папой твоим свидеться. Из-за злости моей окаянной. Я б ему тоже наговорила… испортила бы все. Так хоть вспоминали друг о друге самое лучшее… И Сашеньке вчера голову морочила… Прости меня, деточка!

– А у меня прощения не просишь! – заревновала Эмилия.

– У всех попрошу! Видите, что бывает, когда осуждаешь кого? Сам же и получаешь…

– …Тем же концом по тому же месту, – подытожила дочь.

4. Ириска

Спустя несколько лет именно в доме Эмилии развязался еще один узелок. Совсем уже стершийся, забытый, ненужный узелок. Но почему-то пожелал развязаться.

В отеле на Балатоне часто гостила дружелюбная и общительная американская журналистка. Звали ее Айрис Киш. Айрис – это название цветка по-английски. По-русски – Ирис. Красивое имя. Почему-то у сестер она стала называться Ириска. Ей очень понравилось новое имя, когда она узнала, что ириска – это такая вкусная конфетка. Откликалась с удовольствием. Саша даже специально для нее привезла как-то из Москвы настоящие ириски. Все остались очень довольны. Фамилия ее вызывала вопросы. Киш – по-венгерски «маленький». Может, у Айрис венгерские корни? Ириска не знала ничего, кроме того, что предки когда-то попали в Америку из Европы, что и так вполне понятно.

Ириске очень нравилось бывать в обществе сестер. Она знала их историю, хотела даже написать о ней в каком-то журнале, расспрашивала о подробностях: кто что подумал, кто что при встрече сказал.

– Как бы я хотела тоже быть вашей сестрой, девочки! – не раз восклицала Ириска.

Сестры очень тепло к ней относились, и правда почти по-сестрински.

И вот однажды вечером сидели они втроем в саду и пили чай. Естественно, заговорили о детях. Кто как устроился, а кто еще не при деле и как это страшно, и чем помочь. Нормальный разговор матерей. Ириска беспокоилась, что младший ее сынок, семнадцатилетний Джон, ничего не хочет, учится еле-еле и даже покуривает траву временами. Что с ним будет дальше, просто страшно подумать: перспектив не видно. Тут Саша вспомнила, что совсем недавно видела в Москве по телику передачу про немецких трудных подростков. Как их по договоренности привозят куда-то в Сибирь, в деревню, где нет ни удобств, ни дорог, ни, кажется, электричества, но зато – нет и наркотиков, и других благ цивилизации. А есть – природа, суровая погода, домашние животные, как то: коровы, козы, собаки, а также в большом количестве работа, которой невпроворот. По ТВ ребята выглядели вполне сытыми, здоровыми и даже не особо угрюмыми. Как-то даже криво улыбались на камеру. Перевоспитывались, видно, вовсю. Естественно, Саша поделилась свежей информацией с Ириской. Просто в шутку. Принялась, опять же в шутку, перечислять грозящие ее сыну блага: поймет, что такое хорошо, испытает себя, перестанет скучать и вдобавок выучит русский язык.

Ириска задумалась, а потом согласилась, что почему бы и нет. Только Сибирь – это, может, еще рановато, это успеем. А вот что, если отправить его в Москву, русский язык в университете изучать?

Вольному воля. Саша даже предложила остановиться у нее в квартире на первое время.

Ириска размышляла всерьез.

– Конечно, первое время без языка ему будет трудно. Одному плохо. Кроме тебя – никого. Хотя… У меня есть один знакомый в Москве. Лингвист. Может, ты слышала? Виктор Немчинкин…

Саша не поверила своим ушам. Вот уж мистика так мистика! Это же надо было незнамо где встретиться с американской журналисткой, которая и знает-то всего одного русского, да и тот – Немчинкин! Как это понимать? И зачем сейчас всплыло это забытое имя?

Ириска по Сашиному виду поняла, что случилось нечто невероятное.

– Неужели ты его знаешь? – воскликнула она.

Переживание было сильным, потому что случилось нечаянно-негаданно. Если бы не внезапность, Саша не сказали бы ни слова: к чему? Что было, то быльем поросло. Но сдержаться не получилось. Она коротко изложила историю своего давнего знакомства с Немчинкиным. Говорить приходилось по-английски ради Ириски. От волнения Саша с трудом подбирала слова.

– Так это был твой жених? – воскликнула Айрис. – И он так поступил? У нас такой человек потерял бы свою репутацию навсегда. Это же подлость! Преступление!

– А по-моему, это счастье для Сашеньки, что она не вышла за такого плохого человека, не родила ему детей, – взволнованно заметила Эмилия.

– Детей! Детей! – воскликнула вдруг Ириска. – Я вам сейчас расскажу… Вот было преступление – да? А я знаю – наказание! Crime and punishment! Как у вашего Достоевского!

И поведала им вестница судьбы о своем знакомстве с Немчинкиным.

Была она в Будапеште на какой-то гуманитарной конференции, там он к ней и подгреб. Общался, общался и общался. В конце концов Айрис даже подумала, что такое плотное внимание к ее персоне происходит неспроста, может быть, «таварисч» приставлен к ней от КГБ, или как там сейчас, по-новому. Но выведывать у нее все равно нечего, тайн ей никаких не доверили, поэтому она с интересом коммуницировала с коллегой. Кстати, он был на конференции с женой, тоже очень остроглазой особой. Так вот. Сидели они как-то довольно большой компанией за ужином и, естественно, говорили каждый о своем, личном. А именно, не смейтесь: о детях. Айрис с упоением делилась страданиями по поводу ленивого сына и дочери, у которой лишний вес, отчего она загружена комплексами по самую макушку. Немчинкин сидел один, без жены, и молчал. Ириска застеснялась, что не дает ему слова вставить, и спросила о его детях. После небольшой, ну, просто минимальной, паузы, которую можно было бы и не заметить, если бы не журналистская наблюдательность Айрис, Виктор сказал, что у него сын.

– Сколько ему лет? – проявила американка живой интерес.

– Двадцать.

– А что он делает?

– Учится в университете.

– А почему вы не взяли его с собой? Лето, каникулы…

– Он остался с бабушкой, она одна, – последовал скупой ответ обычно более чем разговорчивого участника конференции.

Перед сном Айрис почему-то вспомнила их беседу, и она ей очень не понравилась. Немчинкин явно не хотел говорить о сыне. А когда мы не хотим говорить о детях? Понятно когда! Когда у деток серьезные проблемы. Ириска рассуждала просто как Шерлок Холмс, применяя дедукцию. Родители как устроены? Если есть хоть малейший шанс, ну, микроскопический, чем-то похвастаться в плане своего бэби, ни один родитель его не упустит. Обязательно просвищет соловьем. И даже мелкая неприятность, причиненная любимым потомком, тоже может стать темой хвастовства. Молчат же о своих детях те, у которых все совсем плохо. Первое, о чем подумала опытная жительница Нью-Йорка, были, разумеется, наркотики. Наверняка сын Виктора увлекся наркотиками! Но она знала, что может помочь! Просто уверена была, что поможет! Потому что у нее в друзьях состоял знаменитый врач, вернувший к жизни кучу людей. Она даже о нем писала. Ириска решила, что пригласит несчастных к себе, в свою квартиру на Манхэттене, пусть ребенок полечится. Все в жизни поправимо, пока мы живы. Позитивный настрой взрастившей ее страны унывать не позволял.

Утром Ириске хотелось поскорей осчастливить Немчинкина, но первой встретился ей не он, а его супруга. Не важно! Пусть будет осчастливлен не отец, а мать! Так даже лучше, матери страдают еще больше, она знает по себе.

– Мы вчера беседовали с вашим мужем, – начала Айрис, поздоровавшись. – Он сказал, что у вас в Москве двадцатилетний сын. И – знаете – если у сына какие-то там проблемы… Ну, например, с наркотиками… Я могу помочь! У меня есть гениальный врач. Творит чудеса.

Пока добросердечная американка все это произносила, жена Немчинкина очень сильно менялась в лице.

– Он сказал, что у нас сын? – переспросила она и тут же расплакалась.

У Айрис просто сердце разрывалось на ее слезы смотреть. И еще она не могла понять, отчего ее бескорыстное предложение помощи вызвало такую странную реакцию.

– У нас был сын, – продолжала меж тем супруга Виктора, кое-как справившаяся с собой. – Был сын… да… Но он умер, когда ему исполнилось четыре года. От врачебной ошибки.

Вот ужас-то какой было все это слушать Ириске! Просто ужас!

Но только теперь она поняла, почему такая беда произошла у Немчинкина. Такое бывает с теми, кто причиняет другим намеренное зло. Ей об этом еще с детства говорили.

Надо сказать, что и Саша с Эмилией были в ужасе, в каком-то даже столбняке.

Ну, нет! Такого Саша ему не желала ни в коем случае! Это же самое плохое, просто чудовищное, что может с человеком случиться. Нет, нет и нет!

Внезапно Саша вспомнила, как она плакала, получив ту подлую открытку. Плакала и говорила, что желает ему, чтоб и он когда-нибудь испытал такое же горе, как сейчас она. Но у него-то – гораздо большее! Гораздо!

И еще – через столько лет, через почти четверть века, батюшки мои, вспомнила она, как говорила тете, что, даже если ему и будет плохо, она об этом не узнает.

– Узнаешь, – уверила тогда тетя.

Узнала.

Жутко стало Саше. Значит – точно. Любое зло, выходит, возвращается. И мстить не надо. Месть – не человеческих рук дело. «Мне отмщение, и Азъ воздамъ» – «Мне мстить, и Я воздам», – так ведь Господь сказал.

Но страшно было – оттого, что так открыто преподнесен урок жизни. И – почему через Айрис? Она случайный вестник или что-то еще, связанное с ней, готовит судьба?

И еще.

Странное ощущение испытывала Саша. Ужасалась, даже жалела Витьку, ведь он так мечтал о детях, по-настоящему тянулся к ним, они думали много ребятишек завести. Жесть!

Но при этом, зная Немчинкина, она почему-то испытывала потребность убедиться, что все это правда, что не обманула тогда его жена простодушную американку.

На следующий день после знаменательной беседы на лужайке Саша летела в Москву.

Едва переступив порог родного дома, она бросилась отыскивать старую записную книжку. Ей нужен был номер телефона той стародавней тетиной приятельницы, репетиторши, в прихожей которой подглядел Немчинкин ее, Сашин, телефон. Много лет, с того года, как умерла тетя, не звонила Саша по этому номеру. И надо же, по какому поводу пришлось! Ведь репетиторша была не только тетиной подругой, дружила она и с Витькиной мамой. Саша должна была узнать настоящую правду.

К телефону подошла Лариска, тут же узнала Сашу, обрадовалась, позвала в гости, несколько раз восхищенно повторив, как рада будет мама, когда ее увидит.

Значит, с мамой все в порядке, установила Саша.

Следующим вечером она отправилась в гости к собственному прошлому.

Старенькая Ларискина мама была активна, как прежде. Лариска стала интересной дамой. Обе дружно повосхищались юным видом своей гостьи. Уселись пить чай.

Саша рассказала всю историю с Витькой от первого его звонка до открытки. Потом изложила Ирискину часть. Мать и дочь слушали, не отрываясь.

– Зная Немчинкина, не верю почему-то в эту историю с убитым врачами ребенком, – подвела итог Саша. – Можете считать это простым любопытством, можете расценивать как последнюю мою попытку разобраться в этом человеке: я пришла к вам узнать, «а был ли мальчик».

– Скажу тебе, что знаю, дорогая. Детей у Виктора не было. Мина Львовна, мама его, все сокрушалась, что у жены его, еще в первом замужестве, был выкидыш, а больше не получилось… Она, жена Виктора, постарше его будет, но миниатюрная, ухоженная. Знаешь, как говорят: маленькая собачка до самой смерти щенок. И семья у нее хорошая. Мать – народной артисткой была.

– Можно сказать – почти дочь генерала, – улыбнулась Саша. – Но тогда, получается, и Витька, и жена его врали? Зачем?

– Есть люди, которые без этого не могут. Разве ты не встречала таких? Он вообще с большой фантазией, а она… Видно, не растерялась, когда эта американка ее про сына спросила, наплела что попало. Зато мужа в плохом свете не выставила.

– Значит – хорошая пара.

– Наверное – да. Он попивает, правда. А насчет наказания… Пусть живет, как есть, ненаказанный, как думаешь?

– Ох, да конечно, пусть.

Узелок развязался окончательно. Навсегда.

5. Сюрприз

Айрис тоже вскоре насовсем исчезла из их жизни. Вернее, была изгнана. Несколько лет хорошо дружили, ездили друг к другу в гости, пока не случился сюрприз. Так они потом называли интересную ситуацию, которую срежиссировала Ириска.

Эмилия надумала строить на своей земле еще один небольшой гостевой дом. Хотелось ей чего-то интересного, необычного, чтоб легкость и воздушность ощущались в замысле. Леня вызвался по-родственному помочь с проектом. Поехал к Эмичке. Саша в это время была в Москве: Элька должна была вот-вот родить.

Все прошло благополучно, на свет появился новый человек, великолепный красавец. Можно и нужно было немного успокоиться и отдохнуть.

Саша махнула к своим в Венгрию.

– У нас тут такое было! – предупредила Эмилия. – Мы Айрис изгнали навсегда.

– Вы что тут, с ума посходили? – оторопела Саша.

– Когда узнаешь, ты нас похвалишь, – пообещала сестрица.

Рассказывали оба, поочередно.

В тот день Леня с Миклошем обсуждали детали строительства. Ириска между тем взяла в рецепции ключ от Лениного номера: на минуточку, как она объяснила, чтобы сделать другу сюрприз. И показала этот сюрприз: огромный букет ирисов. Ключ она вернула через пару минут туда, откуда взяла.

Проходит какое-то время, Леня собирается подняться к себе, переодеться к ужину. Берет свой ключ. Эмилия с мужем ждут его внизу.

– Я пытаюсь дверь свою отпереть, а она не заперта. Ну, думаю, горничная, видно, убирала, а запереть забыла. Захожу, штаны на ходу расстегиваю, представь! А в кровати… в кровати лежит голая Айрис, вся в цветах. Картина маслом!

– А мы слышим вдруг сверху страшный крик, – подхватила нить повествования Эмилия. – Сплошной русский мат. Я не знала, что он у тебя такой специалист. Как ты там кричал?

– Я весь текст не помню, извините.

– А я запомнила. Ты кричал: «Ты за кого меня принимаешь, гнилая блядь!!!» Это помнишь?

– Ну что-то как-то так…

– И дальше по лестнице спускается твой разъяренный муж, а за собой тащит пинками голую Айрис! Она вопит: «Это была шутка! Это был сюрприз!» Ох, хорошо, что никто, кроме нас, не видел! Он ей орет: «Пошла вон, так тебя разтак!» Она ничего не понимает, все про шутку рыдает и про одежду. Чтоб он ей одежду вернул. А твой ей орет, правда, по-английски уже: «Я тебя, сука, не раздевал! Я к тебе в номер не залезал! Сейчас полицию вызову! Иди так, в чем есть!»

У нас с Миклошем полный паралич. И вдруг Ириска опомнилась и завопила: «Это он меня заставил, он сам так хотел, я зашла, а он стал меня раздевать! Это я на него в полицию!» Ну, тут к нам вернулся дар речи: «Как же это он успел тебя раздеть, если в номер поднялся меньше минуты назад, а мы его тут поджидаем? И ключ ты зачем брала?» Эта идиотка понимает, что ничего не поделаешь. Так и пошла к себе в чем мать родила. Леня потом горничной велел все ее цветы и тряпки из его комнаты вынести. Я пошла к ней. Она уже оделась, как ни в чем не бывало. Спрашиваю: «И зачем ты это сделала?» Она: «Почему нет? Он мужчина, я женщина. Он сейчас один, я тут одна. Можно же сделать энергообмен!» Я ей говорю: «Но ты же с его женой дружишь!» Отвечает: «А что, я что-то у нее украла бы?» Вот после этого я велела ей немедленно собираться и уезжать из моего отеля, если она не хочет, чтоб этим делом полиция занялась.

– Ничего себе, – поразилась Саша, – у вас тут и страсти-мордасти кипели.

– Муж у тебя – герой. Я бы растерялась. А он – раз-раз, за шкирку и – пошла вон! Американки – они такие. Они привыкли свое получать, чего захотят. Все шутками, сюрпрайзами… У меня тут за эти годы бывали случаи еще те!

– Может, не надо было выгонять? – усомнилась Саша. – Может, она просто так шутила? У них в кино часто показывают, как человек заходит к себе домой в темноте, а вдруг включается свет и куча народу ему орет: «Сюрпрайз!»

– Эх, жаль, тебя не было! Я бы посмотрел, что бы ты сказала! – обиделся муж.

Только долго обижаться Саша ему не позволила.

Они были вместе уже больше пяти лет и ни разу не поссорились. Каждое утро, просыпаясь, улыбались друг другу. Каждый прожитый вместе день был праздником.

Это совсем не означало, что наступило полное благоденствие и процветание. Вокруг происходило много страшного, обидного, мучительного. Но они были рядом. И это главное.

6. Москва – Берлин

Первый год замужества дался Саше нелегко. Поначалу они договорились, что жить будут вместе в Москве. У Саши была работа, дети, привычный уклад жизни, который, казалось, невозможно поменять. Ей не было тогда и сорока, но столько всего у нее уже произошло… Верно говорят: на войне год идет за три. Она попросту боялась, что не выдержит новых перемен. Леня легко согласился основное время проводить с ней в Москве. Однако приходилось постоянно разлучаться.

Бюро его находилось в Берлине, там все было оборудовано для его работы. Берлин Леня в свое время выбрал не потому, что город мог принести много заказов: как раз наоборот. Зато аренда бюро, огромного, благоустроенного, в самом центре западной части, стоила в разы дешевле, чем в любой европейской столице. Из Берлина легко, быстро и недорого можно долететь к заказчику, если тот находится в пределах Евросоюза. Квартиру Леня снимал поблизости от бюро. Сашу поразила эта квартира своим простором, четырехметровыми потолками, рациональной пустотой. Берлинский архитектурный шик в том и состоял: в пространстве, от которого расправляется душа. Никакому сомнению не подлежало, что мужу удобнее, привычнее, лучше работать в тех условиях, которые он сам себе создал. Зарубежные клиенты, кстати, в Москву к своему архитектору прилетать не собирались.

Через год постоянных прощаний и встреч Саша приняла решение оставить работу и большую часть времени проводить с мужем в Берлине. Старшие дети учились, работали, на них можно было положиться. Младшего, Мишу, увезли с собой, учиться за границей.

Началась их с Мишкой тоска по своим, по дому, по Москве, по большой их семье. В Берлине было хорошо, но мысли о родине накатывали, причиняя страдания.

Скучать, собственно, было некогда. Саша занялась гобеленами. Появились заказчики. Ее гобелены прекрасно вписывались в интерьеры, которые создавал ее муж. Она сумела даже снять за небольшие деньги студию рядом с их домом, оборудовала ее в мастерскую. Там и проходила большая часть ее дневного времени. Работала она под музыку. Расправившаяся от любви и воли душа ее диктовала радостные картины, краски, слова. Саша снова стала записывать стихи, как когда-то в семнадцать лет.

Появились новые знакомые и даже друзья. Берлин притягивал людей со всего света, с фантастическими судьбами, с непридуманными историями, которые были запутаннее, а иной раз и страшнее любого триллера. Впрочем, не только Берлин. Куда бы ни поехали Саша с Леней, всюду встречались им те, кого они по-прежнему считали своими соотечественниками, хотя паспорта их указывали на гражданство многочисленных стран-осколков бывшей колоссальной империи. И чаще всего это бесправные нелегалы.

Люди эти – отражение неприглядной экономической и политической картины жизни своих стран. Они – ощутимые конкуренты местных жителей, отнимающие рабочие места и надежду на рост заработной платы у тех, кто, по праву рождения, легально вправе на это расчитывать.

Они, незаконно проникшие на территорию Евросоюза в поисках заработка, часто ничтожного, по здешним меркам, но способного прокормить оставшуюся на родине многочисленную семью, лишены каких бы то ни было человеческих прав. Они – не невидимки, их настолько много, что не заметить их невозможно. Местные власти не в силах осуществлять по отношению к ним главный принцип – закон и порядок.

Но что же им делать, если они преданы собственным государством?

Все, кто вырос в не существующей ныне стране, где главным лозунгом было: «Все во имя человека, все для блага человека», пусть неосуществляемым, но хотя бы провозглашаемым лозунгом, вполне способны понять, как несладко приходится тем, кто доверчиво полагался на силу, справедливость и защиту со стороны властей в кризисные времена. «Ну, что, ребята, поиграли – и будет», – равнодушно заметило государство и испустило дух. А люди остались живы. И каждый по-своему принялся трепыхаться, чтоб вырастить детей, чтоб поддержать своих стариков. Опять, как и положено, с надеждой на светлое будущее.

В России в последнее время вполне по-домашнему прижилось слово «гастарбайтер». Часто его неверно употребляют по отношению к мигрантам, нелегально проникшим в чужую страну на заработки. Между тем «рабочий-гость» (именно так переводится оно с немецкого) был гостем званым, законным, долгожданным. В конце 40-х годов прошлого века в быстро восстанавливающейся после сокрушительного поражения Западной Германии катастрофически не хватало рабочих рук. Именно поэтому на уровне правительства и было принято решение пригласить определенное количество низкоквалифицированных рабочих из Турции, согласных за мизерную плату вывозить мусор, разгребать руины, мести улицы, наконец. Первых гастарбайтеров встречали с оркестрами и цветами. О проблемах задумались не сразу. Тогда трудно себе было представить, что в крупных германских городах появятся целые турецкие кварталы со своим укладом быта, отнюдь не похожим на извечный немецкий Ordnung, с его чистотой, уютом и законопослушностью.

В конце 90-х новая волна мигрантов буквально захлестнула Европу. И это уже не приглашенные правительствами относительно благополучных стран гастарбайтеры. Их не зовут, не ждут, не просят. Однако они проникают, просачиваются, пролезают. Сквозь самые мельчайшие щели. При первой же возможности. Большинство из них – наши соотечественники. Вернее, уроженцы одной страны, СССР, а ныне граждане разных государств – России, Украины, Молдовы и т. п. При этом невозможно перестать считать друг друга своими. Да и как этим гражданам ныне суверенных государств не понять друг друга?

Когда-то в юности Саша с подружкой готовились стать гармоническими личностями. Саше казалось, что гармония обязательно достигнется еще и знанием множества иностранных языков. Говорят же: сколько языков знаешь, столько жизней проживаешь. Учила она тогда английский, испанский, итальянский. Потом освоила чешский. Все пригодилось, когда настала пора путешествовать.

Италия, о которой Саша столько читала и мечтала, подарила целый букет неожиданных впечатлений.

Невероятная красота гор, озер, холмов, садов, неба и моря Италии, удивительная соразмерность старинных строений странным образом сочетаются здесь с тоскливыми убогими деталями современного человеческого существования.

В Милане, в подземном переходе, видела Саша наркомана, вводящего себе в вену героин. Он лежал у стены, мимо шли люди. Никто его словно бы и не видел. Да и не смотрел в его сторону.

Были в этой славной столице мировой моды такие окраинные районы, что, проезжая мимо, Саша всегда задавалась вопросом: может быть, это и есть те самые райские капиталистические кущи, которые нам были обещаны в качестве образца при перестройке? Тогда что ж… Без претензий… Только лучше было заткнуть глаза и нос, проезжая. Глаза, чтоб не видеть горы мусора, нос, чтоб не нюхать. Там к тому же вдоль дороги стояли девушки всех цветов кожи… Саша по первости и не сообразила, чего это они там стоят, кого поджидают… Так была потрясена, что создались стихи:

Они цветут – значит,

На что-то надеются,

На помойке вонючей миланской

Три вишневых деревца.

Вряд ли чувствуют пчелы

Сквозь огрызочный смрад

Аромат их весенний веселый:

Только липкие мухи навозные

На цветках их раскрытых сидят.

Ну зачем развернули лепестки напоказ

И случайных проезжих удивляете глаз?

Если уж от рождения не попали в земные сады —

Никому не понадобятся черные ваши плоды.

Стацьоне Чентрале – Центральный вокзал Милана. Справа от главного входа самая настоящая толкучка – черный рынок. Родные наши южные русско-украинские тетки со всеми положенными внешними атрибутами: химическая завивка, немыслимой яркости губная помада, сикось-накось, вслепую наведенная (прихорашиваться приходится наспех в подворотне), расписные платки на плечах – торгуют кто чем может. Тут и блоки якобы фирменных сигарет раз в десять дешевле, чем в официальных табачных киосках, и водка, и всякие хозяйственные мелочи. На столбах объявления на русском, украинском, албанском, румынском и многих других, неведомых местным жителям языках. «Ищу ночевку. Мужчина. Не больше трех чел. в комнате». «Петро! Жду тебя здесь каждую среду в час дня. Есть работа. Лида». «Продаю…» «Приглашаю попутчиков…»

Сюда регулярно наведываются карабиньери, но вид у них отсутствующе-скучающий, как у слепых. Они словно не видят того, что расплодилось у них под носом. Остается предположить, что представители власти – тоже люди. И люди эти прикормлены торговцами контрабандой. В этом отношении Италия благодатная страна. Тут еще как-то можно «договориться», что виртуозно умеют те, кто вырос на пространствах бывшего СССР.

Что же касается Берлина, у Саши возникало ощущение, что город заселен в основном турками и русскими.

Конечно, подсчеты такие не велись, поскольку они по сути неосуществимы, но по ощущению больше всего нелегалов из СНГ обитает в Германии. В Берлине, столь популярной и модной сейчас мировой столице, русскую речь слышишь повсюду. Как-то ради эксперимента Саша остановилась на Курфюрстендам (центральная улица Западного Берлина, сродни парижским Елисейским Полям) и громко произнесла по-русски: «Люди, помогите, я заблудилась!» Немедленно откликнулись русскоговорящие прохожие. То же самое на знаменитой Унтер ден Линден в Восточном Берлине. Срочное обнаружение соотечественников в Берлине – задача нехитрая. А вот чтобы понять, насколько столица ФРГ наводнена нашими нелегалами, надо в ней какое-то время пожить. И тогда обязательно в числе твоих новых знакомых окажутся представители племени людей-невидимок.

Марина – тридцатилетняя девушка из Крыма. Она приходит убирать Ленино бюро и Сашину мастерскую.

Дома у нее шестилетний сынок, мама, папа, сестра с мужем и маленькой дочкой. Все эти шестеро – самые близкие ее люди – целиком зависят от ее заработка. Расклад такой: папа пьет, мама сильно болеет (работала много, а в последнее время сдала, старая стала, 55 лет – не шутка. Марина всерьез проговаривает дикие для европейцев вещи о том, что 55 лет – преклонный возраст. Но измученные трудом и тяжелым бытом, пьющими мужьями и вечным безденежьем женщины и впрямь ощущают к этому возрасту старость и безысходность). Сестра Марины торгует на рынке дешевыми шмотками, имеет с этого такие грошики, что кошку не прокормишь. После рождения сына Марина поняла, что никто, кроме нее самой, помочь ее семье не может. Подруга ее регулярно ездила на заработки в Германию. Решилась и Марина. Первый раз было легко: виза, туристический автобус. В Берлине ее уже ждали хозяева. Условия были таковы: Марина жила в полуподвальной комнатке их собственного дома. У нее был даже свой туалет и душ! Ей полагался завтрак: кофе с молоком, булочка, обед (она сама же и готовила). Денег ей не платили. Поддерживая в доме чистоту и готовя хозяевам пищу, Марина отрабатывала жилье. Ей полагались два выходных – среда и воскресенье. Кроме того, с 16.00 она была свободна. Все свое свободное время она зарабатывала деньги. И была счастлива беспредельно: не всем удается так устроиться, чтоб с жильем, чтоб одна в комнате, чтоб питаться у хозяев и чтоб хозяева были вполне добрыми и даже сочувственными. Ну кто бы еще, кроме наших людей, испокон веку славящихся своим умением претерпевать и низкими притязаниями, согласился бы на работу без оплаты! «Терпеньем изумляющий народ», – это еще когда Некрасов сказал. Так и продолжаем изумлять.

Работу «за деньги» Марине помогали находить соотечественницы. Взаимовыручка – главный способ выживания. Без принципа «ты – мне, я – тебе» просто не удержишься на плаву. Марина, кроме того, быстро освоила немецкий язык. Без работы не оставалась. Деньги семье передавала регулярно, опять же «по своим каналам». И не только деньги. Все работодатели с удовольствием избавлялись от своего старья: одежды, обуви, домашней утвари, которое с удовольствием принимала в дар Марина. Все это добро исправно доставлялось родным. Те частично использовали дары Германии для себя, частично продавали.

Все шло отлично. Но через какое-то время Марина почувствовала гложущую тоску по сыну. Терпела сколько могла. Потом пропал сон, стали мучить кошмары. Невозможность увидеть ребенка буквально иссушала ее. Она почернела лицом, потеряла 10 килограммов, слезы непроизвольно капали из глаз ни с того ни с сего.

Сердобольные хозяева не выдержали страданий своей работницы, которой были более чем довольны. Предложили съездить домой, отдохнуть. Легко сказать – «съездить». Но с просроченной визой новую не получишь во веки веков.

– Ничего, – сказали хозяева. – Это дело поправимое.

Марина вернулась домой. Насладилась семейными радостями. Успокоилась. Еще раз поняла, что на родине ничего не изменилось и никто им помогать не собирается – ни Бог, ни царь и ни герой. Стало быть, надо было возвращаться. Теперь она проникала в страну нелегально. И было это так.

…Сейчас и немцы понимают, что сгоряча сотворили что-то не то. Напринимали на скорую руку в процветающую Европу не совсем «тех». Конечно, в начале 90-х, на волне эйфории, хотелось поскорей принять в свои крепкие демократические объятья как можно больше жертв социалистического режима. Все казалось просто: маленькие гордые страны боролись, добились, отбились от власти Москвы… Так пусть же у них воцарится!.. Но, как и положено по законам истории, вскоре заработало правило под названием «за что боролись, на то и напоролись».

Просто с улыбкой воспринимаются былые надежды цивилизованных немцев на то, что новые члены Европейского сообщества на счет «раз» начнут, как дрессированные зайцы, дисциплинированно барабанить в выданные им новые барабаны. Так не бывает. Слишком разноликий зверинец собрался под одной крышей.

Ну не могут поляки отказаться от заработка, каким бы противозаконным он ни считался. Они – такие. И никакая Германия и Франция им не указ. Они гордые и самостоятельные. Благодаря чему через Польшу в Германию (а оттуда и в остальные страны Шенгена) идет регулярный и неиссякающий приток нелегальной рабочей силы.

Схема проста и гуманна: «вечером деньги и тут же стулья». На украинско-польской границе отдаешь названную сумму (на настоящий момент это примерно 1300 евро на все про все). Тебя засовывают в дальнобойную фуру, на дальнюю полочку, задвигают ящиками с товаром. Бояться нечего. Ты не в одиночестве. Рядом с тобой обязательно будет несколько желающих вдохнуть воздух свободной Европы. Снаружи тоже не веют никакие враждебные вихри: все проплачено с обеих сторон. 15 минут – и готово дело. Потом тебе разрешат ехать в том же грузовике. Уже не в качестве замороженой свиной туши или другого неодушевленного товара, а по-человечески. Сейчас удобно: Польша стала шенгенской страной.

А вот Марине пришлось тяжелей. В Польшу-то она проникла тогда вышеописанным способом. Но между Польшей и Германией еще существовали границы с неподкупными немецкими пограничниками, будь они неладны. И вот тут действовать пришлось по схеме, предложенной Мариниными хозяевами, кровно заинтересованными в бесплатной качественной рабочей силе, а потому тоже готовыми на нарушение закона (ну, один разик, немножечко, только для себя).

Хозяин-немец беспрепятственно въехал в Польшу на своей машине. С собой он взял паспорт супруги, блондинистый парик, яркий дамский свитер, набор косметики и домашнее животное – красавца-сенбернара, воцарившегося на задних сиденьях авто. Встретившись с Мариной в условленном месте, он вручил ей все женские причиндалы, включая паспорт жены. В придорожном польском туалете произошло чудесное превращение украинской брюнетки в немецкую блондинку. Марину почти нельзя было отличить от фото на паспорте ее хозяйки: та же прическа, тот же свитер, те же тени на веках и оттенок губной помады. Главное, чтоб пограничник с германской стороны не заговорил с фрау: по меньшей мере странным мог показаться ярковыраженный украинский акцент у чистокровной немки. Но собака-то была захвачена на дело не случайно. На пропускном пункте перед самым вручением паспортов пограничникам хозяин тихо приказал мохнатому другу: «Голос!» – и тот зарычал и зашелся по полной программе. Внимание защитников рубежей было отвлечено, они принялись радостно удивляться размерам и силе издаваемых псом звуков. В паспорта глянули мельком, откозыряли: «Добро пожаловать домой!»

Больше года прожила Марина вполне благополучно. У нее даже появился друг-соотечественник. Жизнь налаживалась. Тоска поубавилась. И тут они вместе попали в облаву. Вообще-то проверка документов в Германии – невероятная редкость. Саше ни разу не приходилось наблюдать привычную для москвичей картину выяснения личности случайных городских прохожих на улицах германских городов. Однако, как оказалось, существует специальный отдел, выявляющий незаконных мигрантов. Его работники, очевидно, обладают особым чутьем и зрением, умеют выделить в толпе по одним им понятным признакам подозрительные лица. Кстати сказать, «подозрительные лица», в свою очередь, умеют увидеть тех, кто на них охотится, и вовремя смыться. Но тут Марине с другом не повезло. Не успели. И попали они в тюрьму.

– В тюрьме было хорошо! – с удовольствием вспоминает Марина.

Она никогда не была в здравницах родного Крыма на отдыхе, но берлинскую тюрьму неизменно сравнивает с санаторием. И правда – почему нет? Кормили сытно и вкусно три раза в день. На завтрак, помимо всего прочего, обязательно были фрукты: бананы, апельсины или яблоки. На обед непременно мясное блюдо. В камере чисто. Душ принять – нет проблем. Спи сколько хочешь. Не грубят, не унижают. Марина хорошо ела и отсыпалась. К тому же рада была предстоящей депортации – это гарантировало встречу с сыном и родными.

С тюремщиками прощались трогательно.

– Скорейшего возвращения! – шутили те. – А то мы без работы останемся!

– Будет исполнено, – обещали задержанные.

Что и осуществили в ближайшем будущем.

Она привыкла жить не загадывая. Ребенок ее подрос. Из младенца превратился в первоклассника. Знает маму по фотографиям. Но любит ее и ждет. Мама – кормилица. Она денежки зарабатывает. Чтоб у них у всех было не хуже, чем у людей. И даже лучше.

Марина планирует выйти замуж. Колеблется только: по-настоящему выходить или фиктивно. За фиктивный брак надо платить. И немало. Зато никому ничего не должна. Протерпела 3 года, получила постоянный вид на жительство – и сама себе госпожа. Но можно и забесплатно выйти. Типа – по любви. Но тут уже отношения, нервы. Убытки здоровью, короче. Вот она пока и думает. Но Берлин не покинет. Она прижилась тут. Это и ее город тоже. Однако многие ее подруги в последнее время подались в Москву: проще видеться со своими при безвизовых отношениях. Да и платят в Москве побольше. Правда, с прислугой в России не церемонятся, зато и возможностей теперь больше, чем на Западе.

Россияне среди нелегалов Саше не встречались. У обитателей российской провинции есть своя палочка-выручалочка – столица Москва, где все родное: и язык, и менталитет, и размах души. Жителям бывших окраинных сестер-республик СССР постоянно приходится делать выбор, куда податься в поисках заработка. И, безусловно, города, признанные нелегалами «землей обетованной», приобретая дармовую рабочую силу, получают в придачу рост преступности, антисанитарию и много других побочных даров.

Интересные разговоры завязывались у Саши с таксистами, особенно если дорога занимала какое-то время.

Вот едет она как-то на такси в берлинский аэропорт Шенефельд.

– На какой рейс торопимся? – спрашивает таксист.

– Аэрофлот. Берлин – Москва.

– Спасиба – пажалюста – сдрафуйте – извинити – дасфиданья! – хвастливо выдает свои достижения в русском шофер.

– О! Вы хорошо говорите по-русски! – вежливо восхищается Саша.

Шофер расцветает.

– У меня девушка русская! Из Карков!

– А-а-а! Харьков, – догадывается она. – Тогда у вас украинская девушка.

– Да-да, украинская, никак не привыкну. Это сокровище! Настоящий цветок! Настоящий. У меня была жена-немка. Это сержант в юбке. Всегда кричит, всегда в стрессе. Всегда недовольна. Мы развелись. Я год не мог на женщин смотреть. Пока не встретил Наташу. О! Она необыкновенная. Добрая. Милая.

– Скоро свадьба? – приходится поинтересоваться.

Водитель тут же скисает.

– Нет! Мы не можем! Она тут неофициально. Вы понимаете? Я ей помогаю. Она живет у меня, но работает, работает. Ей много денег нужно, у ее семьи ничего нет, совсем бедные. Но мы не можем здесь пожениться… Без документов.

– Вы бы хоть с семьей познакомились, – пытается намекнуть Саша. – А то вдруг и эта окажется не цветок? Как тогда?

– Нет! Вы не знаете! Это цветок! – начинает сентиментально вибрировать бедный простак. – Я дам ей денег. Она поедет к себе. Сделает документы. Я приеду, и мы поженимся. Но не сейчас. У нее работа, много работы.

Что ж! Пусть радуется пока. Может, в порядке исключения ему и вправду попался «цветок». Хотя Саша с такими «цветками» знакома и прекрасно знает ситуацию изнутри.

У ее знакомых «цветков» на родине дети и даже мужья. Но влюбленные в них местные бойфренды об этом знать не знают. Это их не касается. У девушек такой бизнес. Не всем же нравится работать уборщицами. Не всех тянет в проститутки. Есть хорошая и безопасная профессия – содержанка. Особенно хорошо, если устраиваешься в содержанки сразу трех-четырех мужчин, каждый из которых уверен, что он для тебя единственный. Любовь всей жизни. И что ты бедная девушка-труженица, которой надо много и прилежно работать у чужих людей. У местных мужчин, как правило, добрые сердца, на ласку они отвечают лаской. И стремятся помочь, чем могут. Так что успевай крутиться между своими единственными, и будешь вполне обеспечена. И ребенка поднимешь, и мужу пропасть не дашь.

Бывает, конечно, по-всякому. Бывает, возникает сильная привязанность, и «цветок» делает выбор в пользу немецкого друга. В слезах признается, что есть несчастное дитя на родине. Это здесь никого не пугает. И происходит тогда регистрация брака и легализация пребывания. Но тут уж содержанкой не поработаешь! А те, для кого это не профессия, а призвание, просто не выносят однообразия супружеской жизни. Так «цветки» превращаются в крапиву. Но зачем печалить влюбленное сердце.

– Будьте счастливы! – желает Саша. – И все-таки – поосторожней!

– Ах! – легкомысленно отмахивается счастливец.

«Девушки и те, кто не выносит запаха мертвых,

Падайте в обморок при слове «границы»:

Они пахнут трупами», – писал некогда поэт Хлебников. [10]

Трупами – да. А еще – деньгами, а еще ложью, высокомерием, презрением, отчаянием, мошенничеством, воровством.

Но лучше закрыть глаза. И притвориться, что повсюду порядок. И существуют только отдельно взятые, легкоустранимые сбои в системе.

Тем более если все это касается тебя не как участника, а как зрителя. Отойди – и забыл.

Саша учила немецкий, зубрила целые фразы, подпевала немецким песням, когда оставалась одна в мастерской. Ей хотелось полноценно общаться с новыми друзьями. Она горевала, что не может показать полюбившийся ей город папе, который видел Берлин в дымящихся руинах, или тете. Зато их с Леней дом был открыт всем друзьям и знакомым, которые с удовольствием навещали их. В Берлин стремились все: и Ленины бывшие сокурсники, и Сашины ученики. Однажды зашел Ян Рузиловский, учившийся у Саши лет десять назад. Он пытался сделать какую-то музыкальную карьеру, просил о помощи. Странное впечатление он произвел, что-то с ним было не так: то ли наркотики, то ли просто у человека не все дома. Смеялся невпопад, вдруг начинал сердиться, читал стихи, заговаривался. Хотелось ему помочь по старой памяти, но непонятно было, чем тут поможешь.

– Может, пусть Ромка интервью у него возьмет, статью напишет. Вдруг он и правда гений? – задумалась Саша.

– Нет, не думаю, – покачал головой муж. – Не гений. Избалованный и, знаешь, – растленный. Подальше бы от него детям держаться.

Увы, хорошие советы часто вспоминаются слишком поздно.

Спасением от приступов тоски по родине стал храм. Берлинский православный Свято-Воскресенский кафедральный собор находился от их квартиры в пределах пешего хода. Переступала порог храма, и тоска улетучивалась. Душа словно попадала домой и успокаивалась, устремлялась ввысь. Сколько раз отмечала Саша настоящее чудо: в каком бы унынии, в какой бы растерянности ни пребывала она по дороге в храм, после литургии откуда-то появлялись и сила, и бодрость духа, и ясность цели. Господь дарил утешение.

Она часто летала к своим в Москву, едва ли каждый месяц, радовалась изменениям к лучшему, новым уютным ресторанчикам, нарядным и красивым жителям своего города. Казалось, кончились испытания, люди могли вздохнуть полной грудью. Все ее подруги поголовно взялись делать у себя в квартирах ремонты, да не простые, а с приставкой евро-, что считалось главным показателем качества.

Но каждый раз она почему-то возвращалась в Берлин совсем разболевшейся. Что-то сжимало душу в тиски на родине.

Лежа в очередной раз в послемосковской горячке, она нацарапала свое предчувствие:

Болезнь Москвы я привезла с собой.

Не гриппом я болею, а Москвой.

Там мертвый снег на грязной мостовой —

Он умирает, только наземь ляжет,

И жижа темная любую поступь свяжет —

Ты перестанешь быть самим собой.

Болезнь Москвы – тяжелый мой недуг

Мне не дает уснуть, шурша листвою палой,

И обращает в явь то праздник небывалый,

Что горем обернуться должен вдруг,

То слышен сладкий колокольный звон,

Который скоро станет вдовьим плачем,

То снова мгла передо мной маячит,

И мертвый снег мой заглушает стон.

Слишком многое сильно тревожило. Очевидно было, что общественное сознание изменилось коренным образом. Приоритетным народным ориентиром стало стремление к обогащению, неважно каким путем. В деньгах видели главное счастье, главную цель. Обман, корысть, расчет, страсть наживы не считались теперь чем-то постыдным, безнравственным. Скорее наоборот. Стыдно было не урвать, не обмануть, не подвести. Если человек оказывался на это неспособным, у него было два названия: лох и лузер.

Саша своими ушами слышала, как молодой человек, познакомившийся с девушкой, спросил у ее подруги:

– Овчинка стоит выделки? У нее деньги есть?

Появилось много богатых молодых людей, умело делавших деньги. Они могли себе позволить все: любую плотскую радость (все покупалось), любые покупки в любой части света (это теперь называлось шопинг) и поразительное, уничижительно-хамское поведение по отношению к тем, кто от них зависит, начиная от собственных жен до «серой биомассы», как назывались теперь ими те, кто не обладал капиталами.

Дети богатых воспитывались своеобразно. Испытывали глубокое презрение к малообеспеченным и зависимым от них человеческим существам, по примеру своих родителей, очевидно, но говорили при этом с явным украинским акцентом: росли-то они на руках украинских нянек, поскольку родители наслаждались собственной жизнью и много времени потомству уделять не могли.

Невозможно себе представить ни в одной другой стране, чтобы первоклассник сказал учительнице:

– Какое право вы имеете делать мне замечание, вы, нищая!

Как и невозможно себе представить, что родители эту реплику будут повторять с гордостью:

– Вот он у нас какой! Смышленый!

При этом представления о богатстве индивидуума складывались зачастую совершенно ошибочно. В стране, где долгие годы дефицита приучили людей считать самым ценным капиталом заграничные тряпки, привыкли наивно ориентироваться на внешний вид, на наличие или отсутствие дурацких предметов: сумок определенной марки, мобильных телефонов…

Саша, хорошо усвоившая уроки 90-х, принципиально не покупала себе дорогих вещей. Она помнила, как они питались одной картошкой и были вполне счастливы. Дело было не в количестве денег. Точно не в них! Однако на родине ее почему-то принимали за богатую: ее мобильник, почти ничего не стоящий, так как ее оператор сотовой связи раз в полтора года выдавал клиентам новый аппарат за символическую плату – от 1 до 20 евро, однако, привлекал всеобщее внимание и уважение: в Москве эти аппаратики стоили от 500 евро и выше.

У Лени с Сашей не было накоплений в банке, но на жизнь, с путешествиями, гостями, полетами домой, хватало вполне. Они не считали себя ни бедными, ни богатыми, жили своим трудом и были вполне довольны. Мишка закончил школу, поступил в университет, рвался в Москву со страшной силой. Он с детства знал, чего хочет. Сочинял песни, пел, собрал свою группу в Берлине, репетировал ночами в гараже и ныл непрестанно, что настоящая жизнь проходит не здесь, а дома, что он имеет право решать, где жить. В конце концов договорились с ним так: закончишь универ, езжай куда хочешь. Экстерном закончишь – раньше уедешь. Человек принял к сведению, осуществил задуманное, уехал домой, уверяя, что добьется своего, будет петь на своем родном языке в своей родной стране.

И добился! Вписался в расцветающий отечественный шоу-бизнес, стал известным, востребованным.

Ребята жили собственным трудом, помогали друг другу, заботились. У них были свои убеждения, принципы, которые не очень гармонировали с картиной окружающей действительности.

Эльку однажды пригласили в какой-то музей на поэтический вечер. Она с удовольствием согласилась, но за день до события узнала, что вечер этот – сборище фашистов, вполне раздольно чувствующих себя в центре Москвы. Элька думала, идти ли ей туда или проигнорировать. Читать свои стихи перед ними? Есть ли в этом смысл? Наконец решила вот что.

Когда-то в детстве услышала она от мамы рассказ-легенду о датском короле во время оккупации Дании немецкими фашистами. Заняв страну, захватчики первым делом издали указ о том, что всем евреям отныне полагается носить на одежде желтую шестиконечную звезду. На следующее утро датский король вышел на улицу с шестиконечной звездой на лацкане. Было ли так на самом деле или это добрая сказка? Никто точно не знает. Однако Элька отважилась сделать сказку былью.

Зал был полон. На сцену выходили один за одним некрасивые люди и читали бездарные злобные речевки. Настала Элькина очередь. Она вышла в длинном черном платье и черном пиджаке. Ее поприветствовали. Красивая, стройная, светлая.

Элька сняла пиджак. На платье желтела шестиконечная звезда. Она читала стихи о любви, а из зала доносились проклятья. Дочитала. Ушла.

Так она понимала свой долг.

Осознавала ли она, что рискует собой?

Безусловно. Но бывают моменты, когда иначе нельзя.

В конце концов, она – внучка войны. Ее деды защищали Москву от таких, как эти. И неужели никто не будет против? Просто отойдет в сторону из страха?

Получалось, она была одна, кто не отошел, а встал лицом к лицу – против всех.

Жизнь проступала страшноватая. Но она шла, и все равно радовала, и постоянно дарила надежду.

Элька родила второго ребенка, дочку.

У недавно женившегося Ромки ожидалось прибавление.

Ленечкин сын тоже собирался жениться.

Его мать в связи с этим трубила во все концы света о предстоящей апокалиптической трагедии: красавец-парень, успешный выпускник Оксфорда, собирается связать свою молодую драгоценную жизнь с чернокожей слонихой! Конечно, поначалу у ничего подобного не ожидающих слушателей возникал шок: неужели – зоофилия? Вот даже так?! И это теперь можно на гнилом Западе! Но парень-то каков!..

Реальность, естественно, была не столь экзотически ужасающей. Сергей встретил девушку, дочь человеческую, и полюбил. Джоан, правда, не соответствовала жестким стандартам, установленным ревнивой и требовательной будущей свекровью. Да, предки Джоан происходили из Африки. Кроме того, она не была стройной. Это – мягко говоря. А глядя правде в глаза, можно было бы навскидку определить, что весит она примерно 120 кг. Как минимум, чтоб не обидеть. Джоан была операционной медсестрой, ее чрезвычайно ценили в клинике, где она работала. Экономически независимая, удивительно добрая и заботливая, она привлекала к себе многих. А полюбила Сережу. И он – ее, просто привязался – не оторвать.

Его мать, так много лет подряд сеявшая в юные студенческие головы светлые коммунистические идеалы, неуклонно проповедовавшая пролетарский интернационализм и проклинавшая великодержавный шовинизм, совершенно оскотинилась от жгучей ненависти к будущей невестке. Она ночами звонила из своей далекой свободной, давно избавившейся от пережитков расизма Америки в не менее свободный и космополитичный Лондон и проклинала возлюбленную своего сына самыми грязными словами, которые она только знала в чужом ей английском языке.

Почему ночами? Нет-нет, Сталин и пытки НКВД тут все-таки ни при чем. Из-за разницы часовых поясов, очевидно. Не утруждала себя подсчитать, который час в Лондоне.

Произносила она свои ругательства с чудовищным, анекдотичным русским акцентом, благодаря чему они не обижали, а жутко веселили смешливую Джоан. Дело дошло до того, что при первых звуках до боли знакомого уже голоса мамули своего дорогого жениха добрая девушка начинала хохотать со всей силой горячего темперамента ее предков. Но однажды Сергей выхватил у нее трубку и сам услышал весь гнусный тарабарский словарный набор, которым одаривала приличную и прекрасно воспитанную Джоан его заокеанская мать. Сережа не удержался и сплеча красиво ответил по-русски. Потом сменил все номера телефонов и стал недоступен для собственной матери, которая стольким для него пожертвовала, что оставшейся жизни не хватит перечислять!

Отцу все свои новые номера сын, конечно, сообщил, взяв с того твердое обещание не сдавать их матери. Леня свое обещание держал. Возмущенный разум бывшей его жены периодически вскипал, и тогда она звонила в Берлин, естественно, тоже не считаясь со временем суток. В принципе ей даже удобнее было выпускать свои дурно пахнущие пары, ибо делала она это на родном, великом и могучем и даже, кажется, правдивом и свободном (так вроде определил когда-то классик) русском языке. Слова цвели и переливались всеми гнойными оттенками.

Саше несколько раз довелось прослушать заокеанское сольное выступление. Ей поначалу казалось, что она должна каким-то образом откликаться на вопли одинокой страдалицы из вежливости, из сочувствия. Но каждый раз после очередного перформанса бешеной матери она чувствовала себя абсолютно обесточенной и, кроме того, вымазанной в чем-то дурнопахнущем. Теперь она просто не брала трубку, видя знакомый номер.

Сережа с Джоан несколько раз прилетали к ним из Лондона, и Саша привязалась к девушке по-настоящему. Уж очень та была добрая и искренняя. Настоящая, светящаяся теплом. Саше нравилось обнимать ее, расцеловывать, шутить, готовить вместе (Джоан старательно училась делать пироги и салат оливье). Такая жена – везенье. И вот имела Саша наивную неосторожность утешить этой сугубо вражеской информацией изнемогающую в борьбе за правое дело Сережину мать. Понятное дело, какие именно помои после этого полились в не ко всему, как оказалось, привычное Сашино ухо. И понятно, что Саша теперь была решительно передислоцирована в стан заклятых врагов. На ее ни в чем не повинную голову изрыгались теперь бурлящие проклятия, вполне сопоставимые с тем, чем одаривалась некогда Джоан.

Как бы там ни было, а свадьба должна была состояться. Саша с Леней собирались лететь в Лондон на торжество. Мать Сергей не пригласил, чтобы не позориться перед новыми родственниками, весьма положительными и уважаемыми людьми. Вполне возможно, что и они не были суперсчастливы от выбора своей красавицы и умницы дочки, но держали себя в рамках приличий, не вмешиваясь ни во что и не протестуя.

Молодым решено было подарить солидную сумму денег: по крайней мере, новая родня поймет, что зять не голодранец и что дочку их уважают и стремятся порадовать.

Саша давным-давно знала, что судьба умеет предупредить человека о том страшном, что ему предстоит. Она, судьба, не может повести своего подопечного по другой колее. Но всегда пытается смягчить удар или настроить на серьезный лад. В этом ее милосердие. Но далеко не всегда человеку хочется всерьез воспринимать посылаемые ему знаки. Он видит, порой даже ужасается. И – стирает из памяти, думая тем самым продлить иллюзию беззаботности существования.

Был странный знак, предшествовавший Сашиному ужасу.

Они с мужем уехали на две недели, забыв закрыть окно в ванной. Да оно и не было открыто нараспашку. Рама была закреплена в наклонном положении так, что оставалось пространство не больше 10 сантиметров. Залезть в такую щелку никто бы не смог.

Однако, вернувшись и войдя в ванную, Саша ужаснулась: все вокруг – и зеркало, и кафельные стены, и пол – было в птичьих перышках и помете.

Птица залетела к ним из сада! Сердце сжалось: страшно было увидеть скрюченное тельце несчастного пернатого узника, оказавшегося в ловушке из-за них.

Саша заставила себя искать бедную птицу. Ничего. Только следы отчаянных поисков выхода. Птичка сумела освободиться.

Какое счастье!

Саша отмывала птичьи следы и успокаивала себя: да, знаю, плохой знак. Но – ведь улетела. Смогла.

Значит – не такой уж плохой.

И вообще – хватит нагонять тоску. Это была просто птица. И она просто сумела выбраться. Вот и все.

А ее ужас был уже совсем близко.

За пару недель до полета в Лондон произошло знаменательное событие в их с Леней жизни. Они наконец-то купили себе квартиру в Берлине.

Больше десяти лет прожили они в городе, к которому привязались, который был удивительно удобен для жизни, как ни одна другая мировая столица. Квартиры в Берлине, огромные, роскошные, стоили по сравнению с Москвой в десятки раз меньше. Они взвесили все «за» и «против»: если по-прежнему базироваться здесь, имеет смысл купить, а не платить арендную плату. Нашли замечательный вариант, чтобы всем – и хозяевам, и постоянным гостям – было удобно. Саша могла бы отказаться и от аренды мастерской, комнат в новом жилище было достаточно, чтобы перенести туда рабочее место. Свое бюро Леня оставлял за собой. Они подписали договор, взяли небольшой заем в банке, основная часть денег у них была. Заключили контракт с ремонтной фирмой, внесли аванс, купили стройматериалы и сантехнику. Ремонтники уже принялись разрушать, демонтировать: создавали чистое поле для нового.

Деньги оставались на щедрый свадебный подарок и обычную их нормальную жизнь. До следующего Лениного заказа, до следующего Сашиного гобелена.

Саша предвкушала, как будет заниматься отделкой, какими станут полы, потолки, стены…

Мирные мысли счастливой женщины.

Но вот что странно. Что бы она ни делала в то время, какие бы добрые события ни происходили, душа будто бы стремилась что-то подсказать, о чем-то предупредить.

Будто сам собой соткался тот темный гобелен с черными фигурами. Откуда-то возник унесший его покупатель…

И еще. Почему-то постоянно всплывало в голове ахматовское:

Стрелецкая луна.

Замоскворечье. Ночь.

Как крестный ход идут

Часы Страстной недели.

Мне снится страшный сон.

Неужто в самом деле

Никто, никто, никто

Не может мне помочь?

В Кремле не надо жить,

Преображенец прав.

Здесь зверства древнего

Еще кишат микробы:

Бориса дикий страх,

И всех Иванов злобы,

И Самозванца спесь —

Взамен народных прав. [11]

Предупреждали слова. Остерегали. Но… Чему быть, того не минуешь.

Саша повторяла трагические строки, оплакивая чужую судьбу.

Бедная Анна Андреевна! Как она сказала своей подруге Фаине Раневской, когда сына арестовали в третий раз:

– Фаина! Я родила этого мальчика для тюрьмы.

Что может чувствовать мать, осознавая такое!

Что чувствовали тогда все эти несчастные матери?

Стихи возникали и растворялись в берлинских балтийских ветрах.

И снова был покой и уют.

И ожидание нового счастья.

Что вы делаете, когда падаете?

…Так, государство, и ты —

Очень хорошее слово со сна —

В нем есть 11 звуков,

Много удобства и свежести,

Ты росло в лесу слов:

Пепельница, спичка, окурок,

Равный меж равными.

Но зачем оно кормится людьми?

Зачем отечество стало людоедом,

А родина его женой?…

Велимир Хлебников, Воззвание председателей Земного шара

1. Подстава

Саша никогда не просыпалась в ужасе. Утро – ее время. Так было с тех пор, как она помнила себя.

Уныние приползало с приходом тьмы. Свет всегда дарил любопытство, надежду, радость.

Ей всегда было жалко вечерних людей. Страшно им жить, должно быть.

Очень страшно.

В то утро она проснулась в шесть утра. От толчка в сердце. Все ее существо переполнял животный страх. Неописуемый и никогда ранее не испытанный.

Зародышек этого страха поселился перед самым сном. Из-за маленькой книжечки Даниила Хармса.

– Какое счастье, что мы живем не в то время! – подумала Саша. – Бедные люди. Бедный Хармс. Бедные все тогда. Хорошо, что сейчас не так. Нам, кто потом родился, жутко повезло.

Она потушила свет и заснула. Спал и знойный летний пышно-зеленый город Берлин за окнами.

В это время в Москве пытали ее детей.

Вот откуда возник этот животный ужас при пробуждении.

– Что случилось? – спросил муж, спросонок почувствовавший, что слишком уж рано даже для себя самой вскочила Саша с постели.

– Мне страшно! Мне очень страшно, – пожаловалась она.

– Поспи еще, – посоветовал муж, снова засыпая.

Саша ушла из спальни дожидаться семи часов. Потому что тогда в Москве будет девять. Вполне прилично звонить своим чадам с дежурным вопросом о «как делах». Вот ответят они: «Все в порядке, мам», – и ничего больше не надо. И можно идти досыпать.

А страх?

Ну, мало ли… Ну, возрастное. Ей по возрасту вполне положено депрессировать, тревожиться.

И что, что прежде этого не было? Вот – началось…

Время, судьба – неумолимые палачи. Или не палачи? Поводыри скорее. Не дают сбиться с положенной человеку дороги, ведут, как ни упирайся.

Времени прежней жизни оставалось Саше ровно три часа.

Дождавшись семи утра, она позвонила дочери на мобильный. Эля очень быстро отозвалась. Голос ее и не ее – неузнаваемый.

– Эленька, ты спишь?

Она кашлянула и новым чужим голосом ответила:

– Да, мам.

– У вас все в порядке?

– Позвони через три часа, – сказала дочка.

– Ну, спи тогда, – успокоилась Саша.

Элькины дети были на даче с няней. На работу дочке к двенадцати. Вполне можно поспать, раз выдалась такая возможность. А с другой стороны, ей же в паспортный стол бежать надо спозаранку: в последнее время – сплошное невезение – у нее из сумки вытаскивали кошельки. Два дня назад украли кошелек с деньгами, предназначенными няне за месяц работы, и с паспортом. Элька страшно сокрушалась из-за денег: ей не на что было жить с детьми, эта кража привела ее в отчаяние. Кроме того, украденным паспортом могли воспользоваться воры для оформления кредита, как это сейчас широко практикуется. Саша ей советовала немедленно заявить в милицию о краже. Она и заявила. Теперь паспорт надо было восстанавливать – тоже та еще морока. А без паспорта – как?

Ладно, пусть себе спит.

Сыновьям Саша звонить не стала. Знала, что Миша как раз ночью прилетел после концерта из Евпатории, значит, отсыпается. А Ромка наверняка едет на работу, незачем встревать со своими звонками просто ради собственного успокоения. Он за рулем.

Все, стало быть, в порядке.

И опять небывалое случилось с Сашей. Если она просыпалась по утрам, то радостно начинала функционировать до вечера. Прилечь не тянуло. А тут почему-то навалилась невыносимая усталость. Она легла и уснула, крепко-крепко. Ей снились яркие сюжетные сны, настоящее цветное кино. Там были невероятной красоты цветы, много солнца, зелени, ощущение счастья и покоя возникало от каждой детали.

Благодатный сон подарила ей судьба напоследок. Зря она назвала судьбу палачом. Зря.

Разбудил Сашу телефонный звонок. Мишенька! И тут же она опять испугалась нечеловечески. Сын обычно посылал смс: «Мам, набери, пожалуйста». Из Берлина звонить много дешевле по специальным кодовым номерам. Вот так они экономили. А тут звонит сам.

– Что случилось? – Саша тут же вспомнила Элин сдавленный и отчаянный голос и поняла – беда.

– Случилось, – ответил сын, – Элька и Ромка арестованы, на них уголовное дело завели. Я ночью 10 тысяч отнес, чтоб их не убили. Обещали убить. Сейчас буду подписывать договор с адвокатом.

Саше казалось, что сон продолжается. Только сменился с блаженного на страшный.

– Десять тысяч рублей в милицию, чтоб не убили? – повторила она, как умалишенная дура.

– Десять тысяч долларов, мам, чтоб моих брата и сестру не убили. И это малая часть того, что они требуют, – зло сказал Миша.

– Не убили в милиции… – повторила Саша.

Можно тысячу раз слышать и читать про это.

Но когда коснется именно тебя, будешь не врубаться с ходу, мямлить, недоумевать. Не может быть!

Ну, отчего же? Вполне даже может.

– Они обещают их посадить на 12 лет, мам, и сделают это, если им не передать сто тысяч.

– Долларов? – сообразила Саша.

– Да.

– За что на 12 лет?

– Грабеж и вымогательство.

«Вот так мамочки! – как говаривала нянька в роддоме. – Опять в сортире нагадили!»

Ну, что ж. Это нормально. Жили себе люди, вырастали в одном дворе, учились, работали, детей рожали. А дожили когда почти до тридцати лет, решили стать грабителями и вымогателями.

Это не будет казаться абсурдом. В эту игру включатся все участники. Потому что приз – не железный кубок за победу в районных соревнованиях по прыжкам с шестом, а очень хорошие деньги. И, вполне возможно, звездочка на погонах за раскрываемость особо тяжких преступлений.

Итак. Преступление. Его же надо организовать. Просто так кого ни попало ловить – фиг поймаешь. Ловить надо добычу. Тех, кто дорого заплатит за свою свободу. А на добычу полагается устраивать охоту, расставлять ловушки, выжидать, подманивать.

Старо как мир.

И все равно попадаются.

Ну, вот вернемся к Сашиному ученику Янику Рузиловскому. Как не доверять человечку, если его с детства знаешь? Если звонит он и плачет, что талант его зажимают и не пускают, что денег нет и помощи нет. Да, муж предупреждал, а Саша не послушалась. Упросила Ромку помочь. Тот даже статью написал о талантливом юноше. И кто бы мог подумать, что Яник, интеллигентный, тонкий, нежный, ранимый и – даже – как бы слегка не от мира сего, милицейский провокатор? Ну, участник подстав. Никто. Вот в это – никто. И зря.

Как он стал на этот удивительный путь, неведомо. Но обычно – проще простого. Употребил наркотики (или приобрел) в определенной компании, где поджидает такого, как он, хлипкого и ранимого, специалист. Хоп – и попался Яник. И ведут его под белые руки в органы. Осматривают, думают, пугают, предлагают. Ну – что? Взять с него особо нечего. А вот помочь он сможет. Отработает свой должок тем, что подловит других. Его выпускают. Яник счастлив. Но не сотрудничать с охотниками уже не сможет. Он им должен. Иначе – в любой момент дельце заведут. Думает такой Яник только о собственной дряблой шкурке. О чем ему, собственно, еще думать?

И что же тут делать тем, кто давно его знает, впускает в свой дом по старой памяти?

А ничего. Невозможно же жить, никому не доверяя. Просто – ждите ответа.

Так вот. Раскидывая мозгами в тяжелом внутреннем поиске богатых знакомых, которые могли бы хорошо расплатиться с ментами, Яник в первую очередь вспомнил… как вы думаете кого?

И даже напрягаться не будем. Эльку, Ромку и Мишку! Особенно, конечно, Мишку как популярного участника отечественного шоу-бизнеса, наверняка ворочающего миллионами.

Дальше просто. Элька на своей работе организует выступление. Предлагает выступить с музыкальным номером Рузиловскому, руководствуясь все тем же искренним желанием помочь хоть чем-то творческому человеку. Тот приводит с собой «визажиста». Эля нанимает его на временную работу, тот даже дает ей ксерокопию паспорта. Все честь по чести. Копуненко Дмитрий. Уроженец Узбекистана. Гастарбайтер, как принято называть подобных ему в народе. Зарегистрирован в Твери. Тоже нежный и ломкий, под стать Янику.

– Умоляю, – просит он, закатывая томные глазки. – Не проговорись только ни в коем случае никому, что я не москвич. У меня в тусовке думают, что я живу в центре, а мама на Первом канале работает.

– Ладно, не скажу, – обещает Эля.

Потом визажист будет постоянно настойчиво предлагать купить у него наркотики за недорого.

Естественно, этот номер не проходит.

Тогда следующее. Он вытаскивает из Элькиной сумки кошелек чуть ли не на глазах у всех. Она расстроена, но думать на кого-то из своих знакомых не может. Слишком неправильно воспитана. Через несколько дней пропадает кошелек со всей ее месячной зарплатой и паспортом. И вот тут уже не до шуток: ей просто не на что будет жить. Она спрашивает всех, кто мог видеть сам факт кражи, кто это мог сделать.

Яник Рузиловский дружески советует спросить у Димишны (так зовут визажиста в его тусовке). Дело в том, поясняет Яник, что Димишна обычно приворовывает у своих. Есть за ним такой небольшой грех.

Прежде всего, конечно, Эля заявляет в милицию о краже паспорта.

Потом… потом решает поговорить с Копуненко.

И – о чудо – он обещает деньги вернуть! Завтра. Да, говорит, бывает со мной такое, беру чужое. Что-то на меня находит.

Правило новой жизни: если вас обкрадывают, делайте вид, что ничего не заметили. Или, еще лучше, помогите вору, чтоб он ни в коем случае на вас не обиделся. Может быть, тогда вам удастся избежать дальнейших неприятностей.

Человек, не соблюдающий это правило, обязательно попадает в беду.

На следующий день Димишна действительно звонит и говорит, что он в центре и готов вернуть деньги. Эля в этот момент за городом. Она просит передать деньги брату. Роман спускается в свой двор. Подходит вор. Протягивает деньги. Рубли.

– Ты в долларах крал? В долларах и отдай, – требует Ромка.

Тот нехотя, озираясь, идет в обменник, выносит доллары. Роман в это время здоровается с друзьями со двора. Не глядя, протягивает руку за деньгами. И тут начинается решительная операция по захвату грабителя и вымогателя, а также по совместительству журналиста, писавшего о пытках в милиции, людьми в штатском. Они валят Романа на землю, бьют его обутыми ногами, связывают руки ремнем и тащат в машину.

Ромке и в голову не приходит, что это менты. Он пытается позвать милицию. Видит, как скручивают руки двум его приятелям, оказавшимся в этот момент рядом. Замечает, что все происходящее снимают на камеру, причем с разных ракурсов.

Через пару минут они уже в ОВД.

У них отнимают мобильные телефоны. Паспорта у Ромки с собой нет, да он и не нужен: о нем известно заранее все, до мельчайших подробностей, вплоть до содержания его журналистских работ. Подготовились. Начинаются пытки. Человек со связанными руками не может ни увернуться, ни сопротивляться. Однако в протоколе запишут, что он оказывал сопротивление.

Били ногами. Несколько человек сразу. С большим наслаждением, как футбольный мяч. Футбольный мяч после таких ударов отлетает далеко-далеко. Человеку положено лежать на полу и молить о пощаде. Ромка лежал связанный. О пощаде не молил. Били по голове двухлитровой пластиковой бутылкой с водой. Эта научная метода разработана милицейскими учеными, ее даже в школах милиции преподают. Удобная штука: бьет больно, оглушает, но не оставляет следов.

Они требуют подписать признание, сознаться в том, что он жестоко избил, ограбил узбекского гастарбайтера Копуненко, вымогал у того угрозами крупную сумму. И не один – с подельниками. А это уже – организованная преступная группа.

Никаких объяснений никто слушать не желает. При чем тут объяснения. Охотники поймали жертву и теперь разделывают ее по своему вкусу.

В соседних камерах «допрашивают» друзей.

Ромка несколько часов подвергается непрестанным побоям. Его обещают «опустить» и… много чего еще сулят.

Он ничего не подписывает.

Тогда переходят к объяснению ситуации: «Ты влип. Тебе не выйти. Десять лет отсидишь как минимум. Если до суда доживешь. Но можешь и помочь сам себе. Ищи деньги. Сто тысяч – и в расчете».

Ромка даже не сразу понимает, что речь идет о долларах.

Где ему взять такие деньги? У него жена и двухмесячный младенец. Все трое живут на его зарплату. Вот и весь капитал.

– Ищи, – требуют его палачи. – На вот, звони всем, проси.

Он слышит, как в соседней камере кричит его друг:

– Не надо! Не надо больше! Я все подпишу.

Один сломался. А больше и не надо. Достаточно одного свидетеля. Можно заводить уголовное дело.

Ромка сидит с включенным телефоном. Куда ему звонить? Жене, которая не может понять, куда он исчез, выходя на минутку во двор?

Звонит сестра. Она уже чувствует, что произошло что-то ужасное, они всегда чувствуют беды друг друга, близнецы.

Ромка сообщает, где он и что от него требуют.

Надвигается ночь. Эля не понимает, что делать. Она еще живет представлениями свободного человека. Предполагает, что произошла ошибка, что можно все объяснить, брата отпустят. Надо только хорошенько объяснить, и все.

Она идет ночью одна в свое отделение милиции. Она не боится. Они здесь выросли, это ее улица, это ее город. Ее слову должны поверить. Так она думает и, конечно, заблуждается.

Лучшего подарка доблестным органам она сделать не могла!

– А, пришла, преступница! – гогочут они.

Какие объяснения! Какие такие слова! Ну, теперь уж за двоих-то никуда не денутся богатенькие папочки-мамочки, раскошелятся.

Ей показывают брата, чтобы поняла: шутить тут не собираются. Он неузнаваем. Но едва заметно, так что понять сможет лишь она, показывает глазами: «Я не сдался». Она чуть кивает: «Я поняла». Ни говоря ни слова, они обещают друг другу стоять до последнего.

Ее не бьют. Есть другие способы работы с женщиной. Тем более с молодой и красивой, нежной, ухоженной. Можно отойти в сторонку небольшой группой и, как бы таясь, но очень внятно планировать, как они сейчас будут «употреблять». Кто как захочет.

Ночь. Счастливые люди спят дома. Летний ветер колышет занавески.

Но не всем же спать. Есть и те, кто работает. Речь идет о больших бабках. Надо потрудиться. Себе они возьмут лишь малую часть. Остальное – начальству, вестимо.

– Ты у меня пойдешь на зону, щели лизать! – орет на Элю опер.

Она долго не понимает смысл сказанного. Это чужой язык.

Она видит на стене своей пыточной камеры всевозможные лозунги. «Оставь надежду всяк сюда входящий». Данте. Надпись на вратах ада. Бесы, конечно, не знают про Данте, но чуют тему. Они-то как раз специалисты по созданию ада. Потому им и нравится слоган.

Она слышит, как за тонкими перегородками стонут избиваемые люди.

Вот продолжают бить того, подписавшего. Друга детства, теперь свидетельствующего против них. Он не выдержал боли. Его били, и все остальные слышали, как что-то пролилось: то ли вырвало его, то ли описался. И вслед за тем раздался его отчаянный крик: «Не бейте, не бейте больше, я все подотру!»

Господи! Ты это видел. Ты – свидетель!

Ей страшно. Очень страшно. Но она не подпишет ничего.

Ей тоже дают телефон – доставай деньги!

Она пишет смс Рузиловскому: «Нас арестовали. Что все это значит?»

Тот отвечает: «Попробуйте с ними поговорить. Предложите им деньги».

Эля не верит своим глазам, снова пишет: «Ты знал? Ты понимаешь, что нас посадят?»

Ответ: «Вас никто не посадит. Это элементарный развод на деньги. В последний момент вам предложат заплатить N-ную сумму. Это театр. Вам надо было меньше распространяться, что ваш брат звезда».

Все ясно?

И тут ей звонит брат. Единственный в Москве из них, кто на воле. Она говорит ему, что случилось. Трубку выхватывает мент: «Хочешь видеть своих родственников живыми? Неси деньги».

Естественно, он хочет видеть брата и сестру живыми. Ночь. Он только прилетел в Москву. Он плохо соображает, не ориентируется в происходящем. Только знает, что ребята в беде. Что надо спасать. У него лежат дома 10 тысяч долларов. Машину хотел купить. Хорошо, что лежат. Теперь пригодятся. Он берет деньги и бежит в милицию.

Там разочарованы суммой. Очень разочарованы:

– Что ж так плохо поешь? Еще собирай, чтоб хоть под подписку выпустили.

Заправляет всем этим начальник следствия. Ему звонят, не стесняясь задержанных, с ним консультируются. Он велит дожимать.

Он и спросит утром у Ромки, хорошо ли, в духе ли его статьи вышло пребывание в ментуре. Ромка в одной из статей писал, как пытали брата и сестру где-то в провинции. Склонный к театральным эффектам начальник обставил все по написанному.

Они ровесники, Ромка и его палач.

На одном языке говорят.

Ну и что? Палачам мир не нужен.

Всю ночь Миша ищет деньги. Помогает друг-бизнесмен, изымает 20 тысяч долларов из оборота. Находят адвоката.

По телевизору по горячим следам демонстрируют репортаж: задержание банды вымогателей. Узбекская жертва дает интервью, говорит о побоях, о диагнозе: перелом челюсти. Друзья записывают репортаж на видео. Это же доказательство полного абсурда: где следы побоев, как может человек со сломанной челюстью говорить? При сломанной челюсти пострадавший месяц как минимум рот раскрыть не может, ест через трубочку. А тут полный порядок. Но кого это волнует?

Следующую порцию денег передают уже через посредников.

Саша, не веря самой себе, плохо соображая, набирает номер московского мобильного телефона ее сына.

Он откликается. Голос едва узнаваем. Будто горло ему сдавили.

– Держись, сынок!

– Я держусь, мам.

– Молись!

– Я молюсь. Очень молюсь. Этим и держусь.

– Давай вместе помолимся.

Они произносят «Отче наш». Саша в Берлине, сын в Москве, в пыточной камере.

К моменту Сашиного прилета в Москву Элю выпустили под подписку о невыезде. Сын находился в СИЗО.

Когда она узнала от сына о происшедшем, у нее отнялись ноги. То есть – ходить она могла, но очень-очень медленно, держась за стенку. Надо было срочно принимать решения. Нелегко понять, что все мирное течение жизни рухнуло. Пришлось это принять.

Муж должен был, просто обязан, лететь в Лондон на свадьбу. Ее простят, ее поймут. У нее теперь другие обязанности.

Она надела черное платье и повязала голову платком. Так она чувствовала себя защищенной. Закрытая голова – это совсем другое дело. Предки знали толк в опасности. Сейчас Саша чувствовала, вернее, не чувствовала, а чуяла многое. Все дремавшие в ней силы сжались в нечто непробиваемо-твердое. Себя она не жалела и о счастливом прошлом не вспоминала. О будущей жизни не думала вообще. С нее хватит. Она наигралась в эти игры. Одно только – за жизни детей, выпущенных в мир, по-прежнему отвечает она. До последней секунды здесь, на земле.

Был серьезный вопрос: где взять деньги? Даже если не поощрять аппетиты следствия, все равно понадобятся адвокаты. Много чего понадобится. Если бы они не купили эту квартиру, деньги бы были. Но сейчас ничего не изменишь. И даже не продашь ее: все сейчас там в руинах. Только после ремонта можно попробовать. Но на ремонт тоже нужны еще будут деньги. А ей необходимо прямо сейчас. Для Москвы она существо презренное, без денег. И не поверит никто.

Сына выпустили через три дня под подписку о невыезде. Уголовное дело было открыто на обоих детей. Обвинение: грабеж, вымогательство. Условный срок по таким статьям не предусмотрен.

От статьи зависит сумма, вот в чем дело. Значит, статья должна быть подходящей.

Эля сразу слегла, как выпустили ее. Почки. Температура выше 40. Бредит. Бормочет о невиновности, о подставе, просит, чтоб отпустили. Саша вызвала «Скорую».

Жизнерадостный доктор сразу признал преступников: «По телевизору ж показывали».

– Не, – говорит, – мне неприятности не нужны. Чего мне с ментами связываться. Вот, купите антибиотики, лечите. Я госпитализировать не буду. А то меня потом по допросам затаскают.

Саша поняла, что такое быть вне закона. Все – они вычеркнуты из числа обычных незаметных граждан.

Ей ничего не оставалось, как начать бороться.

Ее в такие условия поставили.

Удивляло ее вот что: хотят с них содрать побольше денег. Это понятно. Но почему они при этом так злобно ведут себя, почему зверствуют, запугивают? Ведь жертве ничего другого не остается, как обороняться всеми силами.

Эльке она после бессонной горячечной ночи вызвала повторно «Скорую». Приехала другая бригада, не осведомленная, что вызвана к преступникам. Элю тут же увезли в больницу.

Сына Саша отправила в другую больницу: снимать побои. Там, кстати, сразу поняли, где его били. Характерные следы.

– В милиции, – говорят, – побывал.

Дали справку.

Потом она запретит себе вспоминать. Но иногда клочьями выскакивают картинки.

Она впервые приходит в кабинет следователя. И не может понять, следователь – где? Сидит за столом желтая блондинка, накрашенная как для Хэллоуина. Грудь, плечи, руки голые. Юбка – мини. Туфли на шпильках. Образ страппон-леди. Плетку в руки, кой-какую деталь – и вперед.

Вспомнилось Саше, как увидела она в Интернете вопрос: «Кто знает адрес страппон-леди в Екатеринбурге?» Жаждущему сексуальных услад отвечали: «Ехай на станцию Екатеринбург-товарная. Там спроси обходчицу теть Машу. Она тебе такой страппон покажет, век не забудешь». Похоже, теть Маша поселилась в Москве и сменила работу.

В общем, накрашенная полуголая девка и была следователь.

Прежде Саша замечала, что почти у всех людей, даже очень тяжелых и жестоких, есть что-то в душе, что она бы назвала точкой опоры или светлой ее частью. Она может быть очень глубоко спрятана, но она есть. И когда найдешь это, сможешь с человеком общаться. Просто по-братски. Но теперь она видела, что у некоторых существ, с виду не отличавшихся от людей, внутри была пустота. Одна оболочка, а внутри – ни проблеска света.

Существо следователь именно и была оболочкой. У нее имелись желания, побуждения. Набор слов.

– У вас замечательные дети, – сказала она при знакомстве.

– Поэтому вы завели на них уголовное дело? – спросила Саша.

– Вам надо помочь детям. У вас плохой адвокат. Возьмите нашего.

«Наш» – это посредник, свой, передатчик денег.

Саша принесла справку из больницы, где лежала Эля. Денег ментам больше не передали. Леди была недовольна:

– Вы не смотрите, что я белая и пушистая. Я с проломленными черепами обвиняемых допрашиваю. И дочери вашей меру пресечения изменю, если на допросы являться не будет.

Белая и пушистая…

Подумает же о себе такое…

По всем замашкам, по манерам, по одежде – натуральная садистка, получающая яркие сексуальные переживания от страданий пытаемых на ее глазах людей. Откуда столько явных больных в наших органах?

Саша ее не боялась.

Ей к тому времени было все равно.

Ее школьный друг, ставший большим начальником, по своим каналам навел справки о «жертве». У Эли так и осталась ксерокопия его паспорта. Результаты запроса потрясли: Копуненко не существовало. Ни номера паспорта, ни имени – ничего такого ни в Твери, ни в общероссийском масштабе попросту не существовало. Значит, менты снабдили своего агента фальшивым паспортом.

Это, однако, никого не волновало. У нас закон. И если против тебя свидетельствует даже сама пустота, ты будешь осужден. Или – откупайся.

Саша понимала, что откупаться придется. Но то, что делали с ними на протяжении всей ее жизни, было чересчур. Получалось, что как бы она ни старалась, какие бы усилия они с детьми ни предпринимали, как бы ни выживали молча, не жалуясь, – все напрасно. Государству надо добить, дожать, отнять последнее. И – растоптать.

Она решила бороться, чтобы просто остаться человеком в собственных глазах. И, кроме того, она знала уже точно одно: в любой момент она станет для этого государства невидима и свободна.

Нет! Она не собиралась улетать и прятаться в чужие рубежи. Совсем другое понимала она теперь под свободой.

Любят у нас, прочитав Булгакова, повторять вслед за Маргаритой, ставшей ведьмой, восклицание: «Невидима и свободна!» Вот летит она на метле над летней Москвой, и наконец-то: свобода, полная и окончательная.

Только задумайтесь, милые, о какой свободе вам говорят. Улетел-то свободный невидимый дух. Тело умершей женщины осталось в Москве, в ее квартире.

Такая свобода предстоит каждому.

Такую свободу Саша хорошо предусмотрела для себя. Главное – сделать один шаг с высоты.

И это был вполне серьезный, продуманный ею выход.

Но детей она обязана была спасти. У них уже свои дети. И кто же тех, маленьких защитит и обогреет, если жизни их родителей будут растоптаны ни за что.

Ни на какое торжество справедливости и закона рассчитывать было нельзя.

Она пыталась доказать что-то глухим. Тут как ни кричи – ноль.

Следователи и не стеснялись показывать свои приятельские отношения с Димишной. Выходили с допроса из кабинета с ним под ручку. Это тоже была демонстрация.

При этом они тревожились и боялись странных вещей.

То, что их человеческая облочка была наполнена бесовской сущностью, весьма осторожной, хитрой и чуткой, Саша замечала не раз.

Однажды, после праздника Преображения, побывав у Эли в больнице, в который раз ужаснувшись тому, что происходит с дочерью, как она высохла и почернела, Саша пошла гулять по улочкам своего детства. Стояла жара. Она, как обычно в те дни, была в черном платье и платке. Жары она не чувствовала. Мало что чувствовала вообще, кроме ужаса. Не было усталости. Она шла и шла, отмечая арбатские домики, которые когда-то радовали глаз своей нездешней сказочностью. Незаметно для себя оказалась у здания милиции. Она села напротив, на детской площадке. Она явственно представила оперов, следователей, их начальника горящими в аду. Не думала об этом, была совершенно расслаблена, но вот будто картинку показали. Как ролик в ю-тюбе. Вот – горят, корчатся, вопят. Она смотрела, не испытывая ни радости, ни довольства, ей было все равно. Но сидела, не в силах встать.

Неожиданный звонок прервал ее страшные видения. Это был адвокат.

– Тут такое дело, Александра Борисовна, – смущаясь, сказал он. – Мне сейчас следователь позвонил. Они не понимают, спрашивают у меня, почему вы напротив ОВД сидите.

– Я тут живу, – сказала Саша. – Или у меня уже нет права сидеть в родном городе на лавочке, которую я выбрала?

– Я им так и сказал. А они почему-то очень встревожены.

Учуяли, поняла Саша.

Что еще стало заметно ей в ее ситуации из того, о чем она прежде не задумывалась?

Страх. Им были охвачены все. И те, кто придавливал людей, показывая свою власть и силу, и те, кто хотел передыха после всех предыдущих провалов, но ощущал, что передых-то мнимый. Трудные времена. И никогда они не были легкими.

В голову приходили почему-то исторические примеры. Из очень далекого прошлого.

Во времена правления императрицы Анны Иоанновны фактически бразды правления страною сосредоточены были в руках ее фаворита Бирона, коварного и алчного душегуба. Тех, кто подозревался в злоумышлениях против Бирона, наказывали с чудовищной жестокостью. Народ долго вспоминал страшную казнь А.П. Волынского: ему отрубили вначале руку, потом голову, язык вырвали накануне.

Три с половиной месяца спустя после казни Волынского императрица Анна Иоанновна слегла и вскоре умерла. Последние слова ее были обращены к Бирону: «Не боись!» Продержался Бирон без Анны Иоанновны всего три недели.

Зря он внял совету «не боись». Бояться следовало.

Или не лютовать.

Или бояться.

Тут третьего не дано.

Она замечала, что некоторые знакомые стали ее сторониться. Забавно. Про все это она читала, знала по книгам, как это бывает. Ничего нового. Это даже хорошо, что такие отпали.

Зато появились другие. И были такие примеры бескорыстия и поддержки, которых без этой беды она никогда бы не узнала.

Вот, например, как она прилетела из Берлина тогда, если даже по дому едва передвигалась? Позвонила их общему с Элькой другу в Питер.

– Ты занят?

– Для тебя нет.

– Эльку и Ромку арестовали. Мне надо в Москву. Ты не можешь прилететь в Москву, встретить меня, я боюсь, не доберусь сама?

– Подожди, подожди. Нет, в Москву – нет.

Саша слышала, как он стучит по клавишам компьютера. Все-таки занят, отрывает она его от дел.

– Вот! Нашел, – услышала она голос друга. – Я сегодня к вечеру в Берлин прилечу, а завтра мы вместе с тобой из Берлина в Москву махнем. Билеты я уже в Интернете оформил.

И прилетел, и вместе ждал в Москве, когда выпустят Ромку.

А потом немедленно отправился к себе, его дела в это время простаивали.

Это и есть чудо дружбы. Через таких друзей приходит Божья помощь.

Так что?

Слава Богу за все?

Да! Только помоги, Господи, моим деточкам!

Она долго не могла оставить попыток доказать что-то собственному государству.

Пыталась говорить с прячущими глаза журналистами.

Однажды решилась пойти к верхнему соседу-режиссеру, мужу Элизабет, с которой установились ровные дружеские отношения. Элизабет знала о Сашином ужасе, сочувствовала, качала головой.

– Может быть, рассказать им подробности, может, помогут? – понадеялась Саша. – Все-таки он публичный человек, со многими знаком. Может быть, подключить зарубежную прессу. Им-то чего бояться?

Она зашла вечерком, стараясь быть по-человечески любезной и светской, что ей удавалось с колоссальным трудом.

Рассказала все (в который уже раз она все это рассказывала разным людям).

Муж Элизабет поцокал языком:

– Да! Видная деваха. Видел ее… Ноги… Все дела… Что ж она так… прокололась. Надо же понимать, в какой стране живешь.

Вдруг Саша вспомнила о важном. Подумала, вот расскажу ему об Эле, чтоб он понимал, какая она.

Она рассказала о фашистах. О желтой звезде на Элькином платье. Впервые кому-то рассказала. Такими вещами хвастаться грех. Но сейчас не могла иначе. Думала – во спасение.

Режиссер слушал, презрительно кривился.

– Ну, что ж это она так… неосторожно. Это – опасно. Это надо понимать! А то, что она сделала, понимаешь, евреям сейчас это не нужно. Евреи теперь за себя постоят без всяких этих выкрутасов.

Саше казалось, что она ослышалась. Она посмотрела на невозмутимую Элизабет. Та слегка пожала плечами, мол, это свободное мнение моего выдающегося мужа, на которое он, как пострадавший в свое время от тоталитарного режима, имеет полное моральное право.

Значит, не нужно. Жертве тоталитаризма, конечно, виднее. Он же не раз говорил, спьяну, правда, но зато честно, что он – глашатай своего народа.

Стало быть, кому же и знать, как не ему.

И то ладно.

Самый главный, окончательный и бесповоротный урок, который Саша вынесла: на милосердие и понимание тех, от кого зависит твоя жизнь, рассчитывать не следует никогда.

Барахтаться надо самостоятельно. Выпрыгнешь – молодец. Нет – лежи на дне мертвым телом. Всплывешь – поохают, и только.

Но сочувствия и уважения от тех, у кого власть, не будет.

Ну, сколько можно примеров? Для чего читать все эти книги и слезы лить от бессильного сострадания? Надо же хоть какие-то уроки извлекать, хоть какие-то понятия забивать в свою упрямую голову, полную наивной надежды.

Вот уже больше двухсот лет, как состоялась казнь Егорушки-праведника из тургеневской прозы. За то, чего не совершал.

Состоялась? Да!

Вопросы есть?

На склоне лет, незадолго до кончины, дед Антона, знаменитый генерал, не раз рассказывал Саше об одном эпизоде из его боевой молодости. По его словам, он долго охотился за главарем «белобандитов», устраивал засады в населенных пунктах, в лесах, выслеживал и в конце концов поймал. Одолел, связал. И повез связанного врага на телеге через лес к своим. Белый офицер, крупный человек, богатырского телосложения, которым тогда отличались русские люди, какое-то время молчал, а потом сказал:

– Знаешь, а ведь я давно мог тебя убить. Много раз на мушке держал. А рука не поднималась – ты же свой, русский, православный. Красивый парень. Тебе жить и жить. Вот я тебя и пожалел. А ведь ты меня не пожалеешь!

– Не пожалею, – ответил парень.

Не пожалел.

Зачем он несколько раз повторял эту ужасавшую Сашу историю, всегда заканчивая словами: «Не пожалел»?

Сильный был человек, упрямый, не из тех, кто сомневается. А вот что-то к концу жизни не давало покоя, цепляло. Он словно бы опоры искал, поддержки. А как тут было поддержать, когда почему-то страшно становилось, не дай Бог как. Ведь не помешать, не вернуть, не изменить.

…Не пожалел…

Испанского поэта Федерико Гарсия Лорку предупреждали о грозящей опасности.

Почему же он не бежал, не прятался?

– Я поэт, а поэтов не убивают.

Ах, еще как убивают!

Рука еще ни у кого не дрогнула. [12]

Девять месяцев, с июля по апрель, длился Сашин ужас. За все это время она ни разу не спала ночью дольше получаса. Но никогда раньше и никогда потом не посылались ей такие прекрасные, полные света, любви и надежды сны. Господь дарил утешение. Просыпалась каждый раз (с вернувшимся удушьем, судорогами) – не в жизнь, в небытие. То, что было с ними все это время, жизнью назвать никак не получалось.

Больше всего из живого на земле любила Саша деревья. Гладила их, прижималась, обнимала, когда оказывалась рядом.

Сейчас она, как никогда, чувствовала себя подобной живому дереву, вросшему корнями в почву – не убежать.

Она писала, как заклинание, деревьям и самой себе:

Деревья!

Рычите, кусайтесь, царапайтесь —

Не давайте себя срубить!

Не уступайте прихотям человека:

Вы имеете право жить.

Люди представить себе не умеют,

В ствол теплый вонзаясь пилой,

Как больно живому дереву

Становиться бездушной золой.

Вы не можете убежать,

Ваш трепет предсмертный

Для них ничего не значит,

Только птицы, гнезда лишенные,

Вашу кончину оплачут.

Спросите у птиц совета:

Как вам вырастить крылья,

Чтоб улететь с холодами

В страну, где не существует

Отточенного всесилья

Лязгающего железа.

Где только ветер бушует

В ветвях векового леса.

Улететь не получится. Ни у деревьев, ни у них. Это давно всем ясно. Девять месяцев кошмара – за это время мог бы родиться ребенок. Саша сейчас радовалась, что у них с Леней нет детей. Думали об этом. И побоялись нового страдальца отдавать этому миру. Сейчас выходит, правы были.

Сашин школьный друг-начальник предупредил: не надейся на оправдательный приговор. В суде так не принято. Раз дело до суда дошло, лучшее, на что можно рассчитывать, – условный срок.

И даже когда все всё понимали, и даже когда адвокат потребовал результаты медицинской экспертизы о сломанной челюсти «жертвы грабежа», а следователь заявил, что результаты утеряны вот таким-то майором в метро, за что он получил выговор по службе, приговор все равно состоялся. Условный. Но – приговор по уголовному делу.

Еще одно оскорбление Саше за усилия и претерпевание.

Потом окажется, что условный срок – это не что-то исключительное, не особая трагическая печать избранных. Многие представители поколения от двадцати до тридцати получали условный срок. Зачем это надо? Ну, это-то вполне понятно: чтоб боялись. Ведь получивший условный срок в следующий раз получит реальный. Так что будет сидеть себе тихо-тихо и не высовываться. Стало быть, не опасен. Вне игры. Наверное, по этому поводу существует какое-то указание: не щадить. Подружка ее детей, добропорядочная студентка МГУ, получила полгода условно за оскорбление представителя власти. Что же она такое сотворила, негодница? Да просто забыла дома ключи, вернулась, стала звонить в домофон. Подошел блюститель правопорядка, потребовал пройти с ним для выяснения личности: почему, мол, у двери подъезда околачиваешься.

– Да ты что? Я домой к себе иду! – возмутилась девчонка.

К этому времени бабушка ее уже нажала на кнопочку, ждала внучку дома с обедом.

А брыкающуюся студентку тащил к машине мент.

– Думаешь, ты элита, а я быдло, – приговаривал хранитель покоя мирных граждан. – Вот сейчас узнаешь, кто тут быдло.

В милиции обезьянник, протокол, потом суд, приговор.

За то, что стояла у двери своего подъезда.

Шла как-то Саша по родному Арбату и услышала случайно обрывок разговора нескольких молодых ребят, двух парней и двух девушек.

– «Был к Иисусу приведен родными отрок бесноватый» – это Волошин, точно тебе говорю. Тебе надо с Каринкой поговорить, она Волошиным занимается, – говорила милая девчонка с такими чистыми интонациями и выговором, что Саша заслушалась.

– А у тебя ее координаты есть? – заинтересовался парень.

– Еще бы, – отвечала ему девушка, доставая из кармана пальто мобильник. – Как не быть. Мы с ней несколько месяцев в одной камере сидели.

Ребята прошли мимо, продолжая свою неспешную беседу о поэзии.

Что ж – отсидки сделали реалиями их жизни? Это нынче норма, нечто обыденное, бытовое.

Чтоб знали, кто в доме хозяин.

Ну, как не вспомнить:

«…и суд творят они, милая девушка, надо всеми людьми, и, что ни судят они, все неправильно, и не могут они, милая, ни одного дела рассудить праведно, такой уж им предел положен. У нас закон праведный, а у них, милая, неправедный: что по нашему закону так выходит, а по ихнему все напротив. И все судьи у них, в ихних странах, тоже всегда неправедные: так им, милая девушка, и в просьбах пишут: «Суди меня, судья неправедный!» А то есть еще земля, где все люди с песьими головами…» [13]

Что ж, раз так, ничего не поделаешь.

Ничего, утремся. Вопрос не в этом.

Вопрос: как жить дальше?

2. Бесов тоже нужно прощать?

Ужасные мысли одолевали ее.

Надо молиться за своих врагов. «…Благословляйте гонителей ваших, благословляйте, а не проклинайте…» (Рим. 12.14).

Она это знала и даже понимала, что гонителям ее воздастся без нее. Ведь много раз уже было. И будет. А проклятья разъедают ее собственную душу.

Хорошие слова: «Я не настолько слаб, чтобы мстить, и не настолько силен, чтобы прощать».

Да, сил на прощение не осталось.

И прощать ли, если тебя не просят о прощении?

И, если больно, можно стонать?

И – как избавиться от воспоминаний?

Не было ни одной ее бессонной ночи, чтоб перед глазами у нее не вставало лицо дочери с запекшимися от жара губами, ее худенькие сухие руки, цеплявшиеся в больнице за сумку с документами (ей в ее горячечном бреду было страшно потерять документы, о них она теперь больше всего волновалась в тумане своей тяжкой болезни). И как она молилась и просила у всех прощения в день Преображения Господня, бедная!

И слова следовательши: «Не спрячете! Я и с проломленными черепами на допрос вызываю!»

Сын с отекшей шеей (если человека избивают двухлитровой бутылкой с водой, следов не остается, только на шею сползает постепенно отек), кровоподтеки на его теле в области сердца: били ногами в своих кокетливых итальянских остроносых ботинках, в область сердца и почек били, чтоб всю жизнь помнил, чтоб здоровым от них не вышел.

Их – прощать?

Но не прощать – значит уподобиться им. А они к этому и стремятся.

Их – жалеть?

Но если в сердце не останется сочувствия, человеческим ли будет это сердце?

Они готовы пожрать любого ради денег или просто ради упоения властью над чужой жизнью. Это уже не люди. Это бесы.

И что? Бесов тоже нужно прощать? За бесов молиться?

На каком-то форуме в сети прочла она комментарии на ситуацию, подобную ее собственной:

«…Начну с того, что хорошую религию придумали индусы. И есть там такое понятие, как тапас – мистическая сила, с помощью которой можно как созидать новую реальность, так и проклинать. У много переживших этого самого тапаса могло накопиться немало… И если они проклинают, прикрыться от этого бесполезно… От этих проклятий еще никто не уходил…»

«Вся страна их проклинает, ненавидит и презирает. Во всяком случае, нерабская и умственно здоровая часть. Люди, независимо от политических взглядов, их видят болтающимися в петле, но они живы. Почему так? Почему их поступки, часто просто не совместимые ни с какими представлениями о морали и нравственности, нарушающие законы и уголовные, и духовные, и даже те, по которым существует сам мир, до сих пор остались без ответа?»

Беса из себя человек может исторгнуть только молитвой и постом.

Но хотят ли они, мучители, изгонять своих бесов? Способны ли они молиться, поститься? Хотя крестами бесстрашно себя украсили многие из них.

Лучше было думать о собственной душе, об изгнании бесов уныния, отчаяния, гнева, торжествующих и не дающих покоя.

Но молиться, как прежде, у нее не получалось.

Вера не поколебалась. Исчезли силы.

И не давал покоя вопрос: неужели бесов тоже нужно прощать?

3. Возвращение к себе

Надо было возвращаться к долгожданной обыденной жизни без борьбы, без ежечасного ужаса, ночей без сна, дней без радости. Все это время она привыкла чувствовать себя совершенно одинокой. Так ей легче было переносить невыносимое. Так она привыкла с давних пор детства. Конечно, они с мужем виделись. Он прилетал в Москву. Она летала ненадолго к нему, даже отдавала какие-то распоряжения по ремонту, даже соткала в один из прилетов ярчайший радостный гобелен, в каждую ниточку которого была вложена мольба о детях. Но рассказывать мужу о хождениях по мукам заставить себя не могла. Ей нужны были силы, а в разговоре они терялись. Параллельное существование – так она назвала бы свою с Леней жизнь в эти месяцы. Не всякий мужчина выдержит такое. Она это понимала и была готова ко всему. Так сложилось. И по-другому быть не могло.

И вот она возвращается к себе. В их с Леней дом, в их образ жизни. К этому тоже надо будет снова учиться привыкать.

Он встречает ее в аэропорту. Обнимает, прижимает к себе. Плачут оба, как маленькие. Вздыхают глубоко. Снова вместе. И слова не нужны.

Домой едут на такси.

– Из Москвы? – любопытствует шофер.

– Да, – кивает Саша.

Давненько не говорила она на этом языке. Слова даже не сразу приходят на ум.

– И как там? Плохо? – продолжает сочувственно расспрашивать берлинец.

– Ну, почему же? Весна, все цветет, – не соглашается Саша.

Она уже знает, откуда ветер дует, сейчас пойдут сугубо политические разговоры.

– Я много ваших вожу, все говорят, что у вас плохо: коррупция! Много бедных, очень бедных. А богатые! Уууу! Страшно богатые!

– Да? – удивляется Саша.

– Вы, наверное, сами богатые, не замечаете, как плохо простому народу, – подначивает таксист.

О! И этот туда же.

– А вы чем-то можете помочь? – не удерживается она от полемики.

– Я могу наблюдать, сочувствовать, делать выводы. У вас правительство никуда не годное: о людях не думает.

– А у вас хорошее?

– У нас хорошее! Они стараются. Я им пока доверяю.

– Поздравляю вас, – произносит Саша.

Они уже приехали. Муж расплачивается. Саша на прощание подходит к открытому окошку и протягивает шоферу бумажку в 5 евро.

– Это вам. От нашего правительства. Возьмете?

– Большое спасибо! – проникновенно откликается шофер. – Большое спасибо!

– Все понятно, да? – качает головой Саша и машет поборнику правды рукой.

Без комментариев.

4. Мартин

– Тебе много раз Мартин звонил. Я ничего ему не рассказывал. Он беспокоится. Зайди к нему, – сообщил муж.

Мартин. Дорогой ее дружище. Она часто думала о нем. Наверное, он решил, что она просто обычная свинская свинья, из тех, кто забывает друзей. Сейчас она все ему объяснит. Он поймет.

Саша вытащила из ящичка в прихожей ключи от квартиры Мартина: у всех его друзей были ключи. На то имелись веские причины.

Мартин, Сашин ровесник, родился в небольшом немецком городке. Мать его, еще не знавшая о своей беременности, почувствовав недомогание и нервозность, которые определила как предгриппозное состояние, заглянула в аптеку за аспирином. Там ей посоветовали замечательный препарат талидомид: действует быстро, успокаивает, никаких побочных эффектов. Не хуже аспирина, если не лучше. Девушка приняла всего одну таблетку. Действительно, хорошо выспалась, но тошнота не прошла. Больше она лекарство не пила, а потом выяснилось, что причиной ее недомогания была беременность. Только и всего – вот откуда тошнота.

Они с мужем решили, что никаких лекарств она принимать не будет, ведь вынашивание ребенка никакая не болезнь, люди рождаются только так, матери положено претерпеть. И для ребенка лучше, если мать никакую химию не использует. Супруги с радостью и любовью ждали появления на свет своего малыша.

Младенец родился с деформированными ножками и практически без рук: у основания плечиков было некое подобие верхних конечностей с тремя пальчиками.

В это самое время Европу охватила эпидемия рождения детей с различными уродствами. Дети рождались без ушей, без пальцев. Самыми же распространенными дефектами были отсутствие рук или ног.

Доктора забили тревогу. Вскоре они убедились, что виной всему был тот самый препарат, талидомид, одну таблетку которого роковым образом приняла мама Мартина по совету аптекаря. Одной таблетки оказалось достаточно.

Фармацевтическая компания поначалу отрицала связь участившихся рождений изуродованных детей с талидомидом. Однако врачи-исследователи настаивали на своем.

Выяснилось, что фирма-изготовитель не изучила свойства и область применения созданного ими препарата, рассылая его (поначалу неофициально) немецким и швейцарским докторам на пробу.

Попробовавшие талидомид пациенты заявляли, что благодаря лекарству крепко спали всю ночь. Это было уже кое-что. Дело в том, что обычные снотворные обладали целым рядом побочных действий, а тут ничего подобного не наблюдалось. И, что очень важно, передозировка ничем не грозила, то есть самоубийство с помощью талидомида совершить не получилось бы. Именно это особенно учитывалось при продвижении препарата на рынке.

Очень быстро лекарство стало широко продаваться в большинстве стран Европы, Африке, Азии и Латинской Америке.

Наконец немецкая фирма-производитель без всяких дополнительных исследований заявила, что талидомид лучше всего помогает беременным на ранних стадиях при бессоннице и проявлениях раннего токсикоза. Лекарство стали продавать повсюду, как аспирин.

Вот так все и вышло. Кого винить? Самих себя? Фирму, в погоне за прибылью обрекшую столько людей на страдания? Она расплачивается деньгами. Кроме того, европейские государства создали специальные фонды, из которых выплачиваются дополнительные компенсации жертвам талидомида.

Но винить и проклинать – последнее дело. Надо было приспосабливаться к таким условиям, в которые жертвы (и дети, и родители) были поставлены.

Известно много случаев поразительной силы духа людей, изуродованных талидомидом, но не подчинившихся трагическим обстоятельствам, а, напротив, несдавшихся и победивших. [14]

Интересно, что тысячекратно проклятый талидомид в результате оказался поразительно сильным и действенным лекарством, помогающим при страшных болезнях: проказе, туберкулезе, раке, СПИДе. И опять же – понять это заставил случай. В шестидесятых годах, когда препарат уже был запрещен, врач иерусалимского госпиталя с ощущением полного бессилия наблюдал за тяжелейшими страданиями обреченного на скорую смерть от проказы больного, который не спал уже больше месяца и мучился нестерпимыми болями. Ему ничего не помогало. Найдя в больничных запасах талидомид, доктор дал его несчастному в надежде, что тот сможет хотя бы поспать в последние дни своей жизни. Пациент проспал 20 часов, самостоятельно встал на ноги. После дальнейшего приема талидомида он стал поправляться. Последующие исследования показали, что такой эффект воздействия происходит в 99 % случаев.

Можно ли считать иронией судьбы то, что целительный препарат сначала искалечил десятки тысяч людей?

Или нет тут никакого злого рока, кроме власти денег и жажды как можно скорее нажиться любой ценой?

В любом случае история талидомида – яркий пример силы и слабости человека перед тем, что он познает случайно, на ощупь, в потемках. Движимый алчностью, он уродует, движимый состраданием, он спасает.

Вся жизнь Мартина – череда преодолений. Он стал художником, создающим огромные полотна, пользуясь специально сконструированным для него подъемником. Он был самостоятелен, жил один, по большей части обходясь без посторонней помощи. Родители его были живы, они часто виделись, но никакой жалости, сюсюканий по отношению к сыну-инвалиду никогда не проявляли. Сила, идущая от Мартина, ощущалась столь явно, что с первых минут общения люди переставали замечать, что с ним что-то не то.

Сашу через полгода ее берлинской жизни привел к Мартину все тот же чешский скульптор, благодаря которому она предавалась как-то воспоминаниям об Августе Фореле и собственной юности.

Она не была заранее предупреждена ни о чем, знала только, что идет к потрясающему художнику, живущему к тому же в двух шагах от них. Удивило ее только одно: у ее спутника почему-то были ключи от квартиры, в которую они шли в гости.

– Ты предупредил, что мы идем в гости? – спросила Саша, увидев, как достает он ключи из кармана куртки и открывает дверь подъезда.

– Конечно, да. Но можно и не предупреждать.

– Почему? И ключи… почему у тебя ключи?

– Увидишь – поймешь.

Мартин сидел высоко на своем подъемничке, прописывая деталь в верхней части своей новой картины.

Саша ходила среди картин, восхищаясь их красками, выразительностью, не замечая ничего вокруг себя. И вдруг Мартин оказался рядом. Он подкатился в инвалидном кресле и с улыбкой разглядывал гостью.

– Привет, – улыбнулась ему Саша и только тут увидела, что у него нет рук.

– Привет, – ответил художник, вцепившись в нее взглядом.

Глаза его могли то, чего не могли его руки. Глазами он трогал, гладил, притягивал, отталкивал.

– Ты отвыкла любить себя, – сказал он тогда.

Саша уже хорошо понимала по-немецки.

– Я снова учусь, – согласилась она, поразившись, как это он про нее понял.

– Раздевайся, – приказал вдруг Мартин.

Саша сняла куртку и поискала глазами, куда бы ее повесить.

– Раздевайся, – повторил человек в инвалидной коляске, – ты понимаешь, о чем я. Совсем.

– Зачем? – спросила Саша, не боясь, но недоумевая.

Она оглянулась на друга, с которым пришла.

– Делай, что он говорит, – посоветовал тот.

– Он со всеми так знакомится? – спросила она по-чешски.

– Нет. Во всяком случае, при мне – в первый раз, – отвечал друг.

В голосе его слышалось некое недоумение и легкая растерянность.

– Эй, кончай там на своем русском выражаться, – властно, но не зло крикнул Мартин Саше.

– Мы выражаемся на чешском, – поправила она.

– А он что, на русском не может? – хитро спросил художник.

– Думаю, может, но не хочет, да, Гонзик? – засмеялась Саша.

Большинство чехов, ее знакомых, учили в школе русский, но говорить на нем не рвались по вполне понятной причине. Слишком крепки в свое время были братские объятия.

– Могу и уже хочу, – в тон ей ответил Гонза. – Но зачем? Ты же можешь по-чешски.

– Ты бери ключи и иди делать копии, – велел Мартин приятелю. – Для нее. А она будет раздеваться. Будешь?

– Разбирайтесь сами, – засмеялся Гонза и ушел, отправился выполнять данное ему поручение.

Позже Саша заметила, что с Мартином никто не спорил, просьбы его выполняли с первого раза. Добрая сила, которая от него исходила, заставляла верить, что он четко знает, что он хочет и почему. Но в первые минуты знакомства она была все же ошарашена.

– Я не понимаю: зачем вам это надо? – попробовала она овладеть ситуацией.

– Мы на «ты». Здесь все друг с другом на «ты». Спроси меня, что ты хочешь знать.

– Зачем… тебе… это надо? Чтобы я разделась?

– Ты все поймешь сама, когда сделаешь это, – улыбнулся Мартин. Очень по-доброму, с каким-то сожалением улыбнулся.

Он отъехал от нее подальше, остановился напротив.

– Смотри на меня! Я вот такой. Ты меня видишь. Видишь и уже знаешь про меня много, да? Смотреть во все глаза тебе на меня неудобно. Но по-тихому ты меня разглядываешь. Как это у меня все получается, хотя я не такой, как все. Правда?

Это была безусловная правда. Саша хотела его рассмотреть и боялась обидеть пристальным взглядом, и чувствовала себя очень скованно, и старалась делать вид, что все в порядке и ничего страшного…

– Согласна, – кивнула она.

– Ты видишь меня настоящего, – продолжал Мартин. – А я тебя не вижу. Я не знаю, какая ты настоящая. Ты скажешь: «Ах, я стесняюсь!» Что мне тебе ответить? Что я тоже стесняюсь? Хочешь быть со мной на равных? Тогда пусть и условия будут равные.

А ведь он прав, подумала Саша. Удивительно прав. Всего и надо-то – раздеться. И тогда у них будет право смотреть друг на друга в открытую, не исподтишка. Вот: я тебе позволяю смотреть, а ты мне.

– Ты всех так проверяешь?

– Нет. Но ты… Ты – другая. Из другого мира. Ты очень закрытая. Ты спряталась когда-то давно. И никогда не раскрывалась. У тебя добрая улыбка. Все остальное – камень. Раздевайся.

Раздеться перед чужими с детских лет было самым трудным для Саши делом. Не только трудным, но и страшным. Раздевали и бесцеремонно разглядывали врачи в детском саду, не считаясь с тем, что ребенка что-то может стеснить, оскорбить, покоробить, испугать, наконец. Чужой взгляд и чужое прикосновение никогда ничего хорошего не сулили.

Как он это понял? Впрочем, понятно как.

Саша вспомнила, как раздевалась догола в Турции, когда, научившись плавать, ходила ночью к морю. Ей хотелось заходить в воду, не чувствуя на себе мокрую ткань. Море обнимало ее, ласкало, баюкало.

Почему бы и нет? На равных – так на равных.

Она решилась.

Представила себе, что сейчас, раздевшись, войдет в море. И поплывет.

Одежду она отбросила подальше, чтоб не было соблазна струсить и позорно прикрыться.

– Что теперь? – спросила она, стоя вполоборота к Мартину.

– Иди к окну. Там свет. И зеркало. Смотри в зеркало. Я буду смотреть на тебя.

Саша впервые стояла голой перед совсем чужим человеком просто так, по собственной воле, не ради какой-то медицинской необходимости, а как живое существо перед другим живым существом, когда оно верит этому другому. Она смотрела на себя, на свою грудь, кормившую детей. На живот со шрамом от операции и полосочками-растяжками от беременностей. До идеала далеко. Но вот она такая. И другой ее не будет. Хотя… Будет и другая. Потом, в старости. Наверное, тело будет в морщинах, очертания фигуры изменятся. И все равно – это будет она…

Она оторвалась от своего отражения, глянула на Мартина и спросила:

– А ты можешь ходить?

– Да. Иногда. Это трудно. Но много умею делать ногами. Иногда кисть держу пальцами ног, я потом покажу тебе как.

Он еще какое-то время внимательно разглядывал ее. Не отстраненно, как статую или картину. Скорее как головоломку, обдумывая, с чего начать, чтобы ее решить. Потом рассмеялся:

– Теперь я вижу, что ты настоящая. У тебя грудь без силикона, живот в растяжках. Хороший у тебя шрам. Как от пиратского клинка. Нападение?

– Нет, это врачи постарались, – вздохнула Саша.

– Никакую пластику никогда не делала. Настоящая, живая… Ты хорошо пахнешь. Не сутулься. Но слушай: ты была с мужчинами, рожала. Но ты еще не женщина. Ты еще свою женскую жизнь и не начинала. Следы жизни есть на твоем теле, а жизни не было. Ты отдавала себя, но никому не говорила: «Дай!»

Саша поразилась. Чужой человек сказал то, что она сама недавно думала о себе. Что она вся целиком осталась в юности. Застыла там. И любовь ее к Ленечке – оттуда. И она продолжает играть в маленькую робкую девочку в самом начале своих неясных желаний. Но девочку ту она давным-давно переросла.

– В тебе сидит страх. Ты вся состоишь из страха. Ты испугалась давным-давно. Страх камнем лежит у тебя под сердцем. Освободись. Согрейся. Согрей свой лед внутри.

И тут-то Саша и расплакалась.

– Ты угадал. Все правда. Я всю жизнь знаю, что всем кругом должна. Сколько себя помню. Я все хочу делать правильно. Я контролирую и боюсь ошибиться. Я боюсь радоваться, мне легче быть грустной…

– Ты не идешь к мужу и не требуешь: «Хочу тебя сейчас», ты ждешь его ласк, – продолжил Мартин. – Сколько раз в твоей жизни было, что ты хотела, но молчала?

– Много. Много раз. И это касается не только близости. Это… это обо всем, что со мной происходит.

Она стояла перед ним голая, плачущая, забывшая о своей наготе и о том, как может выглядеть сейчас, вот такая: зареванная, растрепанная, ссутулившаяся.

– Ты боишься быть отвергнутой или чувствовать себя виноватой.

– Да. Я боюсь потерять. Боюсь, боюсь, – плакала Саша.

– А ты не думала, что, родившись в этот мир, человек изначально потерян? Он в начале дороги, а куда идти – не знает. И что ему нужно? Только смелость и сила. И справедливость. К тому же – ты ведь уже теряла?

Саша кивнула, продолжая всхлипывать.

– И что? Было больно?

– Очень. Невыносимо, – отозвалась Саша.

– Но ты ушла от этого? Да?

– Да.

– Тогда чего ты боишься? Новой боли? Но и она проходит! Тебе мешает страх. Он портит тебе жизнь.

Саша обняла себя руками. Дотронулась до того места под грудью, где обычно холодил ее изнутри камень. Там было тепло.

Мартин не сводил с нее глаз.

Она пошла к своей кучке одежды, натянула брюки, свитер.

Мартин молча смотрел.

Саша поняла его. Будь он, как все, он обнял бы ее сейчас. Похлопал бы по спине. Но будь он, как все, она не разделась бы перед ним. И не исчез бы ее внутренний холод.

Она подошла к нему близко-близко.

– Иди, – тихонько велел Мартин, чуть оттолкнув ее от себя головой. – Возьми ключи, Гонза их оставил у двери. Ты можешь приходить сюда в любое время, днем или ночью, не предупредив. Так делают мои друзья.

– Здесь был Гонза? Он возвращался? – удивилась она. – Он меня видел?

– Не думаю. Я слышал, как открылась и закрылась дверь. Но если видел – это что-то меняет?

– Нет, – засмеялась Саша. – Теперь это не меняет ничего.

– Я тебе нужен? – спросил вдруг Мартин, когда она совсем собралась уходить.

– Да, – уверенно сказала Саша.

– И ты мне нужна. Иди. Иди к своему мужчине и будь женщиной.

Мартин больше никогда не требовал раздеваться. Не нужно. Они друг друга узнали, доверились.

Она действительно могла зайти к нему по пути из магазина домой, сварганить по-быстрому какую-то вкусную жрачку, поесть, похихикать и бежать дальше.

Она могла позвонить в любой момент просто узнать:

– Ты как?

Шли годы, дружеское чувство и ощущение «вместе» только крепло.

А потом она пропала. На столько месяцев. Исчезла совсем.

И под сердцем у нее снова ледяной камень.

5. Я попробую снова, и снова, и снова

– Не простишь? И не прощай. Само уйдет, – сказал Мартин, когда Саша рассказала все. – Дело же не в этом. Ты – забудь. Зачем тебе лед внутри? Лед – это смерть воды.

– Нет, лед – это сон воды. Долгий сон, – поправила Саша.

– Все неподвижное – смерть, все живое – движется, – улыбнулся ей Мартин.

– «У воды нет ни смерти, ни дна», [15] – вспомнила вдруг Саша и обрадовалась.

– Хорошо сказала, – похвалил Мартин.

– Это не я.

– Сейчас сказала ты! И не поправляй. Слушай. Ты опять плохо говоришь по-немецки. У тебя мозги там отшибло.

– Я совсем забыла, что есть другая жизнь, кроме той.

– Вспоминай. И – смирись. Внимательно слушай: смирись. Ты к себе вернешься, если только откажешься от себя. Да, тебе в душу наплевали. Да, в который раз. И что? Будешь лежать оплеванная и злиться? Бог говорит: прощай врагов и молись за врагов. Это Его воля. Твоя воля – не прощать и не молиться. Он тебе дает полную свободу: жить по Его воле или по своей. То есть – подняться до Него или ползать в своих плевках. И свободный выбор всегда за тобой.

Я расскажу тебе о себе. Знаешь, я ведь не такой крутой и могучий, как тебе кажется. Сколько раз со мной бывало, что я был совсем один и падал. Вот с этого самого инвалидного кресла. Или с кровати. Откуда угодно могу упасть. И у меня всегда выбор: лежать или встать. Могу лежать долго-долго, пока кто-то не заглянет сюда, если заглянет. Только если я буду лежать, далеко я уйду? Я начинаю пытаться встать. Падаю. Злюсь. На тех, кто это со мной сделал. На свое бессилие. И совсем лишаюсь способности встать. Злость забирает себе всю энергию. И тогда я прошу Господа мне помочь. Просто говорю: «Господи, благослови!» И начинаю пытаться. Десять, двадцать, сто раз. И в конце концов я поднимаюсь. Поднимаюсь, чтобы жить. Без злобы. И помогать другим, кому еще хуже. Вот тебе. Тебе сейчас хуже.

Мартин внимательно посмотрел на Сашу.

– Хуже? – повторил он.

– Нет, – неожиданно для себя ответила она. – Нет! Я все поняла. Я – поднимусь. Я буду пробовать снова, снова и снова. Я знаю: Господь нас уважает! [16]

– Хорошо сказала, – похвалил Мартин.

– Это не я, – откликнулась Саша.

Примечания

1

О. Мандельштам. «Мы живем, под собою не чуя страны…»

2

Песня Фрэнка Синатры «Мой путь».

Что человек? Что он имеет?

Кроме себя самого – ничего.

Сказать правду об истинных чувствах,

А не слова того, кто на коленях.

Отчет показывает:

Я держал удары

И делал это по-своему. (англ.)

3

Что человек? Что он имеет?

Кроме себя самого – ничего.

Сказать правду об истинных чувствах,

А не слова того, кто на коленях.

Отчет показывает:

Я держал удары

И делал это по-своему. (англ.)

4

В этот день Иисус Христос во время молитвы предстал перед тремя учениками в ином образе: Он «преобразился перед ними: и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет» (Евангелие от Матфея, 17.2).

5

А. Блок. «На железной дороге». Красные и синие – вагоны первого и второго класса, зеленые – для малоимущих.

6

Сейчас Большая Никитская.

7

Н.А. Некрасов. «Мужичок с ноготок» из стихотворения «Крестьянские дети».

8

А.А. Ахматова. «Лотова жена». 1924.

9

Виктор Цой. Печаль.

10

Велимир Хлебников. Воззвание председателей земного шара.

11

Ахматова А.А. Стансы. 1940.

12

Федерико Гарсия Лорка (1898–1936) – великий испанский поэт и драматург, основными темами творчества которого были любовь, смерть, ненависть к деспотизму. Убит фашистами в начале гражданской войны в Испании.

13

А.Н. Островский. Гроза.

14

Ярчайший пример – Томас Квастхофф (р. 9 ноября 1959 г.) – знаменитый немецкий бас-баритон.

15

Юрий Юлианович Шевчук. Это все…

16

Ю.Ю. Шевчук. Господь нас уважает.

Content

Галина Артемьева
И в сотый раз я поднимусь
Роман

На тот большак, на перекресток…

График

Хармс как предчувствие

«Как только в раннем детстве спят…»

1. Ничья

2. «Половинка»

3. Последним лучше

4. Тайны собственной жизни

5. Педагогическая находка

6. Стой до конца!

Тысяча швейцарских франков

1. Вот как довелось повстречаться!

2. Незнакомец

3. Другой сюжет

4. Едва различимые тени любви

5. Прощай, Гораций!

6. Отрицание мести

7. Хочу покоя

8. Мы все здесь не случайно

9. «My Way»

Семья

1. Обретение места

2. Выбор

3. Детский мир

4. 91-й

5. Лицо свободы

6. Стратегические запасы

7. Срам (93-й год)

8. Осколки

9. Секс по телефону

10. Дух времени, извините за выражение

11. К радости!

Перемены

1. Подарок судьбы

2. Неожиданность

3. Узелки развязываются

4. Ириска

5. Сюрприз

6. Москва – Берлин

Что вы делаете, когда падаете?

1. Подстава

2. Бесов тоже нужно прощать?

3. Возвращение к себе

4. Мартин

5. Я попробую снова, и снова, и снова

Примечания