Галина Артемьева

Блудная дочь

Роман

До зари

остается пять минут.

Посмотри,

как рассвета люди ждут.

Если скажешь, то уйду

с тобой туда,

где кругом одна вода,

смотри: вдали

проплывают корабли.

До тебя —

расстояние руки,

Все же мы так далеки —

Еще чуть-чуть

я хочу тобой вздохнуть,

Смотри в глаза,

на двоих одна слеза.

Павел Артемьев

У закрытой двери

1. «Пап, мам, помогите!»

Аня часто плачет во сне.

Сны – это пустое, ненастоящее. А слезы – вот они, катятся со щеки на подушку. И бормотание вполне различимое:

– Пожалуйста, пожалуйста, отдайте. Не забирайте, пожалуйста.

У Миши сердце от жалости к жене переворачивается. Знать бы, как помочь. Все бы сделал. Горы бы свернул. Но был у них уговор перед свадьбой: никогда не расспрашивать о прошлом. Все, что было до них, – закрытая книга. Закрытая и зарытая.

Он любил Аню всю жизнь. Еще до их знакомства знал, что полюбить сможет раз и навсегда. И именно такую. У них в семье все однолюбы. Мельтешат, острят, веселятся, всех вокруг своим смехом заражают, но любят и хранят верность тем, кого выбрали.

Если сердце подсказало, если душа наполнена горечью и трепетом любви, что остается? Беречь и хранить то, что послано. Иначе что? Пустота.

Нестерпимо видеть слезы любимой жены и не уметь помочь.

Лучше думать, что сны – ерунда. Приходят из ненастоящего. Приносят напраслину.

Развеять их – ничего не стоит.

Миша легонько дует на Анечкину щеку, на которой застыла слеза.

Жена вздыхает, открывает глаза и улыбается.

И кто был прав? Сон убрался восвояси.

В настоящем – они. Их жизнь, их живое тепло, дочка Любочка, драгоценные мелочи, из которых составляется неповторимое чудо повседневности, основанной на любви.

В любви он эгоист. Он получает свою радость и наслаждается ею сполна. Энергия наслаждения заразительна.

Вот и сейчас. Он тянется к сонной жене – его женщине, по всем правам его – и жадно приникает к ней. Его жар сливается с ее теплом. И вот сонное неслышное дыхание, горькие всхлипы ее снов превращаются в счастливые стоны ее ответного желания.

Такой ее никто не знает. Теперь уже не только он жаждет, но и она требует, двигается ему навстречу, раскрывается перед ним вся: настойчивая, горячая, счастливая.

Они оба проваливаются в обморок любви.

Ни одной мысли не остается. Только стремление: слиться друг с другом, раствориться самозабвенно. Быть.

Потом они лежат, не размыкая объятий, приходят в себя, входя в новый день.

Так начинается почти каждое утро их жизни с тех пор, как они вместе.

Он не представляет себе, что может быть по-другому.

Что кто-то кого-то не хочет, кто-то не дает, кто-то устал…

Если соединяешь свою жизнь с единственной, с не случайной, то как это – не дарить друг другу радость?

Лишь бы только Аня не плакала во сне. Не звала бы кого-то, не умоляла вернуть.

А может быть, все это лишь ночные кошмары? Она просыпается, радуется и ничего не помнит из того, что приносит ей тьма.

Но на всякий случай… На всякий случай он никогда не рассказывает ей о ее ночных слезах.

Пока он рядом, она будет счастлива.

Начинается утренняя обычная суета.

Дочь Люба, как всегда, окопалась в ванной. Гнать и торопить бессмысленно. Девица-красавица не выйдет, пока не будет полностью готова. Родители наводят утреннюю красоту в своей хозяйской ванно-туалетной комнате, примыкающей к спальне. Дочь не дает им разлучиться, им и тут приходится суетиться вместе. Аня принимает душ в кабинке, Миша – стоя в ванне. Потом дружно чистят зубы над двойной раковиной.

К завтраку все собираются свежие, веселые. День в этой семье положено начинать с интересом и радостным ожиданием. Так завел Михаил, по-другому он не может.

Он, влюбленный в нежную хрупкость жены, доволен, что Любаша пошла в него. Крепкая, жизнерадостная, уверенная в своих силах – такая не пропадет. В любой ситуации сумеет отшутиться, договориться. Страха не ведает.

Миша по роду своей деятельности, как никто, знает, что движет людьми. Может, раньше было иначе, но им на сегодняшний день досталось время страха и гордыни. Сколько их, мечтающих о неверной и ничтожной славе, о невероятных богатствах, наслаждениях! Но бок о бок со славой и богатством идет страх все это потерять. И именно страх этот толкает людей на нечто немыслимое.

Вот недавно вспоминали они слова одного святого: «Мое только то, что я отдал». [1]

– Я согласна так жить, – заявила Люба. – В этом свобода. Но учтите, родители, вашу дочь будут считать идиоткой.

– Идиоткой тебя будут считать те, кто живет по принципу «Мое только то, что я н е отдал, или то, что я взял у другого», – тихо сказала Аня. – А это, как правило, или очень скучные, или опасные люди.

Отец семейства слушал и наслаждался: умные у него девушки. И жена, и дочь.

Сегодня, однако, умные девушки о чем-то довольно энергично препирались, накрывая стол к завтраку.

– Ну, мам, мамочка, ну почему? Я же сказала, что буду! – с надрывом вопрошала Люба.

– Потому, что мечты не всегда совпадают с реальностью, – возражала Аня. – И потом… ты просто сама рассуди: когда. Вот просто четко скажи: когда и как ты сможешь осуществлять опеку, заботу, уход…

Миша понял, что речь идет о собаке. Уффф! Новая атака. Дочке упорства не занимать. Она уже лет десять как требует собаку. Десять? Да, точно так. В день своего пятилетия обиделась на всех гостей, вместе взятых, за то, что никто не догадался подарить ей щеночка.

– Братика-сестрички нет, щеночка подарить не могут, – гудело чудо-дитя. – Что вы вообще можете?

– У тебя Женька вместо братика, – пытались тогда уйти от ответа родители.

Женька – это Любин названый брат, сын соседей, одногодка, с которым они вместе с грудного возраста.

– Еще спасибо, что Женька есть, – не сдавалась тогда дочь. – Но он тут ни при чем. Я у вас щеночка просила.

– Щеночек – это не игрушка, это ответственность, – веско отстаивал свою позицию папа Миша.

И вот: нашла коса на камень.

Десять лет то затухает, то разгорается эта тема, с одними и теми же аргументами за и против.

– Девчонки, ша! За завтраком обходим острые углы, – велел Миша.

Как только они старательно собрались с силами, обходя эти самые острые углы, почти одновременно пропищали Анин и Мишин мобильники. Эсэмэски прилетели. С утра пораньше.

Он не успел еще руку протянуть к своему телефону. Увидел, как изменилось лицо жены. Оно приняло затравленное выражение, осунулось в какие-то доли секунды. Аня резко в непонятном диком испуге повернулась к дочери, которая в это время стояла у холодильника, за Аниной спиной.

Потом, как совсем еще недавно, во сне, по щеке жены поползла слеза.

Миша взял из безвольной Аниной руки мобильник, глянул на сияющий экран и прочитал вслух:

– «Пап, мам, помогите! У меня проблемы. Срочно положите на этот номер 1000 руб. Потом все объясню».

Была у Ани эта мучительная черта: она могла испугаться по совершенно необъяснимой, нелепой причине. Ведь сколько раз между делом говорили об этих подлых телефонных мошенниках, о том, как наивные люди покупаются на этот идиотизм. Кладут деньги на незнакомый номер… Его секретарше, например, такое сообщение почему-то приходит регулярно. И все бы хорошо, только растит она сына без отца, то есть никаких «пап, мам», а единственно «мам». И эта «мам» не из пугливых. Давно предлагает своему шефу провести расследование и сделать интересный материальчик в номер. Миша – главный редактор известного всей стране журнала – все откладывал на потом. Теперь, увидев болезненную реакцию жены, решил, что откладывать нельзя. Ведь не одна она во всей стране такая. Что там тысяча рублей! Человек со слабым сердцем может от подобной весточки всерьез пострадать.

– Ну, Анечка, ну что ты, в самом деле? – укорил он жену. – Смотри: Любаша здесь. Все хорошо. Это проходимцы, вымогатели эсэмэски рассылают.

Аня, конечно, уже все понимала и нерешительно улыбалась в ответ на ласковую улыбку мужа.

– Миш, а давай пошлем эту тыщу, а? – предложила она.

И эта реакция была хорошо ему знакома. Аня готова отдать все тем, кому плохо. Она объясняет так: если я сейчас чужому помогу, моему ребенку тоже чужие помогут. Логично, конечно, если все настроены помогать, а не вымогать. Но в данном случае вариант «положить тысячу» абсолютно ни под каким видом не катит.

– Ни в коем случае, Ань. Это – мучители, понимаешь? Знаешь, сколько старичков-старушек из-за них с сердечным приступом слегли?

– Ладно, Миш, – Аня глубоко вздохнула, встряхнула головой, словно проснулась.

Люба, моментально сообразив, что можно вернуться к мирному бытию, застонала плачущим голоском:

– Дааа, мам, ты вот тыщу этим гадам собралась посылать. А я тебя о добром деле прошу: щенка взять. Они сказали, что, если не найдут кому отдать, утопят. Нормально, да? Живого ребенка, пусть собачьего, это не важно, возьмут от родной матери и утопят. Тебе это все равно?

По выражению Аниного лица Миша понял, что десятилетняя осада завершилась. Крепость пала под натиском осаждающих.

– Любочка, ладно, берем его. Ты права! – решительно произнесла Аня.

– Йоооо-ху! – завопила осчастливленная дочь, обнимая и целуя пап-маму. – Вы – самые лучшие. Самые-самые!!! Пойду Женьке скажу. Только, пап, там деньги за него заплатить надо. Десять тысяч. Он породистый!

– А что за порода? – хором крикнули родители в спину стремительно убегающему дитю.

Только той уже и след простыл.

– Ничего не понимаю, – усмехнулся Михаил, доставая из кармана требуемую сумму. – Вроде несчастного щеночка топить собрались злые люди. А тут оказывается – он сильно породистый. Денег стоит – мама не горюй!

– Зря я согласилась, да? – огорчилась Аня.

– Ты и так молодец: столько лет держалась под таким натиском! Ничего, все к лучшему. Хорошо б только щеночек не болонкой оказался. Пусть уж будет покрупнее. Чтоб хоть внешне создавалось ощущение защиты. Тревожно, когда Любка одна на улицу вечером выходит.

Любка, конечно, умеет настырно двигаться к цели. Знает, как и к кому подойти. Улучила подходящий момент, когда отца рядом не было, тут же начала на мать давить. А потом и ситуацию использовала в своих мирных целях. С Мишей у нее так не получается. Вот и смекнула. Папочка маневрирует куда лучше своего бойкого, но еще не совсем оперившегося птенца. Взять недавнюю историю, когда велась такая же осада крепости, причем по не менее серьезному поводу: Люба с Женей поставили в известность своих дремучих предков о намерении сделать татуировки. У всех в классе есть, а у них нет. И никто своих не предупреждает. Просто идут и делают. И ничего.

Неделю ныли им про эти татуировки. Женькина мама кричала, что, если только попробуют, устроит такое – мир содрогнется. Все тату-салоны позакрывают в городе Москве. Это же рассадник заразы: СПИД, гепатит С, рожистое воспаление… И это происходит гораздо чаще, чем кажется. И потом… когда эти картинки вконец надоедят, их не вывести. Так и будете, уроды, в 60 лет со своими идиотскими картинками красоваться.

– Нам не надоест! Не надоест! – держали оборону деточки. – Так нечестно! У всех есть, а у нас нет!

– Не надоест? – уточнил Миша.

– Никогда! – уверенно и твердо поклялись Люба и Женька.

– Хорошо. Только сделаем так. Я пойду вам навстречу. Отведу вас в тату-салон. Заплачу за работу. Но: дизайн мой и место татуировки на теле выбираю я. Без обсуждений и предварительного показа.

Юные мечтатели даже не поверили такому счастью.

Соседка Ира просто захлебнулась от возмущения, но Миша за спиной показал ей кулак, и она догадалась замолчать.

Дочь своего отца, хитроумная Любовь, заподозрила неладное:

– Ты небось какую-то точку скажешь сделать. И все.

– Нет, не точку. Когда это я тебя обманывал? Большую, хорошо заметную татуировку. Делать так делать. Зачем из-за точки сыр-бор разводить?

Видно было, как Любаша мысленно взвешивает, соглашаться ли на условия отца или продолжать добиваться полной свободы. Обманывать не обманывал. Обещания исполнял. Тут – большую татуировку обещает. И в салон сам отведет. Они с Женькой переглянулись и решили согласиться.

– Ну, раз папа Миша согласен, мы тоже на его условия пойдем, – подтвердила Женькина мама.

Миша долго старательно делал рисунок, которому предстояло украсить кожу их выросших детей.

Давно ли они оба в колясках лежали? Улыбались своими младенческими ртами, протяжно агукали…

Сейчас вот жесткач им подавай. Тату. Чтоб все как у дикарей. Тотемные знаки. Символы силы…

Ладно. Будет вам символ. Заказали – получайте.

В салон пошли, так сказать, семьями.

Никто, кроме Миши, эскиз не видел. Матери вышагивали со скорбными лицами, как на проводы в армию. Обе, хоть и доверяли Михаилу, боялись неожиданностей. Люба и Женька дико стеснялись идти вместе со своим старичьем, поэтому двигались в отдалении, независимые гордые жертвы невыносимого родительского произвола.

У дверей салона собрались всей компанией.

– Ну тут-то можно посмотреть? – настойчиво потребовала Люба, пытаясь заполучить из Мишиных рук свиток с рисунком.

– Заходим, заходим, – отказался он. – Договорились без просмотров и худсовета, выполняйте свою часть уговора.

– Усаживайтесь, – предложил сопровождающим лицам молодой крепыш-татуировщик. – Что будем делать? Картиночки показать?

– А мы уже со своей картиночкой, – похвастался Миша. – Вот.

Парень развернул рулончик и присвистнул:

– Ого! Серьезная вещь! В цвете делаем?

– Ну да, – подтвердил Миша. – Вот тут внизу травка зелененькая. А лучи – красные.

– И ей, и ему? – кивнул в сторону жаждавших перемен Любы и Жени мастер.

– Ага. Им хочется одинаковое чтоб было.

– Где?

– А вот тут, на лбу. Повязочкой такой, – показал Миша на себе.

– Фига се! Первый раз вижу, чтоб родной отец… – растерянно проговорил умелец. – А если им потом надоест?

– Не, не надоест, они на сто процентов уверены, – убежденно заявил родной отец. – А нам для них ничего не жалко.

Женщины не выдержали напряжения, подскочили. И обе буквально взвыли от ужаса.

Тут уж и Люба с Женей не удержались, заглянули через плечи матерей. И папа Федя присоединился.

Картинка впечатляла. Миша же обещал!

Если попытаться передать ее словами (что нелегко), то основное содержание эскиза составлял огромный зоркий пристальный глаз с густым беспощадным зрачком. От глаза отходили ресницы-лучи, это они должны были изображаться красным цветом, по замыслу автора. Над глазом в лучах красовалось дугой предупреждение: «Бог правду видит!» Внизу же зеленела сочная растительность: травка, кусты – то есть весь необъятный, но обозримый оком простор.

И все это завораживающее художество должно было навечно впечататься в упрямые лбы настырных подростков.

Первой засмеялась Люба.

– И тебе ничего, что твоя дочь с третьим глазом всю оставшуюся жизнь будет выпендриваться?

– Обидно, конечно. Мне казалось, она и так прекрасна. В своем естестве. Какой мать родила. Но раз обещал… Уговор дороже денег.

– А если я соглашусь?

– Буду любить такой, какая есть. С третьим глазом. Я знал, на что шел. Но и у тебя память останется.

– О чем память, пап?

– О твоей собственной глупости и упрямстве.

– И о твоем коварстве, – вздохнула, улыбаясь, дочка. – Знал ведь, что не соглашусь.

– Не знал, но надеялся. А ты, Жень, как? Будешь картиночку делать?

Женька, с младенчества привыкший к особенностям дяди-Мишиного искрящегося чувства юмора, отрицательно покачал головой.

– Не, или вместе, или никак.

– Ну что? Полегчало? – обратился Миша к застывшим боевым подругам, которые стояли, держась за руки, как плакатные героини военных лет.

Видно было, что сдержанность давалась им нечеловеческими усилиями остатков воли.

– А если б они… – вскрикнула вдруг, поняв, что уже можно, Женькина мать, – если б они согласились?

– История не знает сослагательного наклонения, Ир, – успокоил ее супруг. – И потом… Это ж идиотом надо быть, чтоб на такое согласиться…

– А если б? – настаивала Ирина в пылу потрясения.

– Тогда сделали бы, – убежденно произнес Миша.

В это верили все. От своих слов Михаил не отступал никогда.

Хорошо они после тату-салона повеселились. Закатились в кофейню, пирожных набрали, кофе, соков. Придумывали устрашающие сюжеты для тату. Тема из актуальной превратилась в юмористическую. И главное: друзьями остались с отважными потомками.

Что ж! Сейчас победа за юными.

Один – один, стало быть. Боевая ничья.

Они ели свой любимый завтрак: гренки. Пили душистый кофе. Утро проходило, как ему полагалось: в улыбках и радостном настрое.

Жена проводила до дверей. Поцеловались.

– У тебя сегодня лошадки? Я приеду. Там увидимся.

– Я буду ждать, – помахала Анечка рукой.

Только подходя к машине, вспомнил Миша о том, что и его телефон пищал, предупреждая о сообщении.

Он нажал на кнопочку и прочитал: «Я в беде. Помогите. Не знаю, что делать».

– Идиоты, мать их! – выругался Миша.

Но потом снова глянул на сообщение. Что-то в нем не то. А, вот: денег не требуют. Всего-навсего просят помочь. Без имени. Без адреса. Кто это может быть? Очередной разводчик лохов? Или попавший в беду, совершенно растерявшийся человек?

В любом случае – он этого человека найдет и разберется. Вот только до работы доберется.

Он ехал и улыбался. Интересное начало дня. Любка – вот настоящий пионер-герой! Все ловко разрулила в свою пользу. Даже этой эсэмэской воспользовалась. Не пропадет человек в этой жизни. И ладно. А у них зато новый член семьи объявится!

Миша даже не подозревал, какое именно новое возникнет в их судьбе. Причем совсем-совсем скоро.

2. В поиске ответов

По пути к рабочему месту Михаил заглядывает в кабинеты, зовет к себе нужных людей.

– Пора народ оповестить насчет этих подлых эсэмэсок, – дает он задание.

– Это когда «помогите, проблемы, положите тысячу гаишнику на телефон, тогда меня отпустят»? – уточняет обладающая завидной реакцией Маша Никифорова.

– Оно самое! – подтверждает шеф, дивясь сообразительности Никифоровой.

И еще он думает, что, если бы Ане пришло сообщение про гаишника, было бы просто весело. Откуда они знают, кому что посылать? Или действуют от балды? Им же не важно стопроцентное попадание, вполне достаточно, чтобы пара-тройка лохов купилась.

– У меня бабушке пришло: «Пап, мам, я попал в аварию. Могут посадить. Срочно положите три тысячи на этот номер. Потом все объясню», – вступает в разговор Андрей Жаворонков. – Она решила, что у отца беда и что он в такой беде, что забыл о смерти собственного папы пять лет назад. За сердце схватилась, собралась мне деньги давать, чтоб я срочно спасением занялся. Пришлось ей напомнить, что отец вообще-то в Японии, в командировке. Так она до тех пор не верила, что это разводка, пока я в Токио не позвонил. А там, прикинь, час ночи! Разбудили мы его. Зато бабушка успокоилась.

– Я давно про это написать предлагал, помните, Михаил Александрович? – обиженно замечает Гриша Ильин.

– Да, ты же вроде что-то и готовил? Только давно это было.

– Еще когда все начиналось, в прошлом году. И всего несколько строк пошло. А я предлагал сделать большую подборку случаев. Они, например, посылают эсэмэс чаще всего почему-то от имени радиостанции «Европа+»: «На ваш номер выпал приз: ноутбук SAMSUNG, позвоните на номер подтвердить получение сообщения». Доверчивый звонит, а с его счета снимаются все средства. В народе эти эсэмэски от радиостанции называют «Европа-флюс». И, кстати, большинство подобных сообщений отправляются из колоний. Такой у зэков бизнес. И это еще ничего. А вот когда звонят старикам на домашний – вот где жесть. Звонит телефон. Подходит бабуля: «Але», а в ответ слышит мужской голос: «Мама». Если у нее сын, она, конечно, уточняет: «Саша, ты?» И дальше «сынок» шепотом о проблемах, что могут посадить и прочее. И пусть срочно несет тридцать тысяч рублей и отдаст человеку в кепке. Тогда его, Сашу, выпустят. Тысячи попадаются на такое. Я ж рассказывал…

– Да, точно, – вспоминает Михаил. – Предлагал. Ну, тогда за дело. Беритесь дружно, наройте побольше свидетельств. Надо народ предупредить. Поговорите со специалистами, в чем трудности их обнаружения. И вообще – хоть одного такого привлекли к ответственности за все это время? Давайте. Чтоб завтра материал у меня был.

Оказывается, у каждого есть в этом вопросе личный опыт. Идей и примеров хоть отбавляй.

Работа закипела.

Оставшись один, Миша звонит другу детства, ныне владельцу солидного сыскного бюро. Без его помощи не обойтись.

– Заходи ко мне, – предлагает Серега, – я тут в офисе один за всех, даже секретарша больна. Не могу покинуть боевой пост.

– Ладно, жди. Через пять минут буду.

Они удобно устроились: работают через дом друг от друга.

– Проблемы? – спрашивает Сергей, когда заявляется друг.

– Да вот, сам не пойму. Надо кое в чем разобраться.

Он рассказывает про утренние сообщения. Ане написали проходимцы – это понятно. А вот такое – «Я в беде…» Это может быть и не баловство. Мало ли в какой ситуации оказывается человек, который хранит когда-то врученную ему Мишей визитку или попросту сберег в голове его легкий для запоминания номер. Но даже если случайное совпадение… Держат, к примеру, человека взаперти. На секунду ему в руки попадает трубка его мучителя. Набрал первый попавшийся номер. И вот – отстукал. Просит помочь. А как? Тут дело неясное. По базе данных бы посмотреть, на чье имя телефон. Поинтересоваться у владельца. Как-то так.

– Номер питерский, – уверенно определяет Сергей. – Владельца я тебе найду. Но тут, если всерьез затеваться, нужно несколько нелишних телодвижений произвести. И потом, ты не учел, что все это может быть простым детским баловством. Любкина подружка какая-нибудь прикололась, к примеру. И такое случается.

– И это – запросто. Но лучше пусть так, понимаешь?

– Понимаю.

– Давай договор оформим, – предлагает Миша. – Я твоими услугами официально воспользуюсь. Если что-то интересное проклюнется, неплохая статейка получится.

Сергей помогал уже не раз.

На этот раз он от договора отказывается.

– Дело твое пустяковое. Чует мое сердце: кто-то пошалил. Я тебе по-быстрому все узнаю. Время есть? Ты посиди, при тебе раскрою страшную тайну зова о помощи.

– Давай я пока кофейку, что ли, сварганю, – потягиваясь, поднимается из удобного кресла Михаил. – Буду тебе за секретаршу.

– Сергей Игоревич! – пищит он томным голоском красотки Наташи, заболевшей помощницы. – Вам какой кофеек подать, с сахарком или без?

Какое-то время друзья разыгрывают сценку «Начальник и соблазнительная секретарша».

Миша поджимает губки, заводит глазки к потолку, смущается… Вылитая Наташа!

Только у нее, у настоящей секретарши, почему-то кофе никогда не выкипает.

Как это она, однако, успевает все сразу – и глазки невинно закатывать, и нежно ворковать, и на каблучках семенить, и кофе варить отменный?

Опыт! Все приходит с опытом. Со второго раза и у Михаила получается вполне приличный кофе по-турецки.

К этому времени Сергей уже знает, на чье имя оформлен телефон, с которого пришло сообщение, и откуда именно оно послано.

– А вот: Зудина Валентина Николаевна, 21 года от роду, коренная жительница славного города на Неве, слышал о такой?

Миша напряженно вспоминает. Отрицательно качает головой:

– Нет. Никогда не пересекались.

– Сообщение тебе отправлено из Питера. Приблизительно – район Московского вокзала. Что еще важно: номер за ней числится уже семь годков. Мошенники номера обычно меняют быстро, сам понимаешь. Значит… Что это значит?

– А то и значит, что с самого начала значило: или ошиблась номером попавшая в беду Зудина Валентина, или не ошиблась… И тогда действительно речь идет о ее или чьей-то беде.

– Я, кстати, попробовал набрать: телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Адрес ее – вот. Что делать будем?

– Знаешь, мне все же почему-то кажется, что это ошибка. Может, она своему молодому человеку писала и ошиблась номером?

– А МЧ у нее в Москве живет? И она с ним на «вы»?

– Да, нестыковочка, – хмыкнул Миша.

– Но тут есть, между прочим, некая утешительная тема. Фраза «Не знаю, что делать». Она пишется или произносится, как правило, теми, кто нуждается в совете. Пусть в экстренном, но совете. Это не заложница тебе писала, которую в подвале держат. В этом случае все было бы гораздо яснее и четче. Обозначен был бы преследователь, примерное местонахождение вместо этого расплывчатого «не знаю»…

– Это я тоже заметил. Похоже на письма в редакцию. Типа «люблю – не могу – что делать, не знаю».

– Вот-вот. Ты подожди немного. Она, если тебе лично писала, сама объявится. Чует мое сердце. День-другой, и отзовется. А я тем временем своего питерского коллегу слегка напрягу – пусть посмотрит на Валю-Валентину живьем. Да?

– Да, ты прав, я думаю. Подожду. Но у меня к тебе еще одно дело есть. Я насчет Ани хотел поговорить.

– Что? Угрожает кто-то?

– Думаешь, такое возможно?

– Эх, ко мне с такими делами иной раз приходят… Лучше жить в счастливом неведении…

– Но ты первым делом про угрозы спросил, – настойчиво проговорил Миша, – это случайно или тебе казалось, что Ане угрожают?

Сергей задумался.

Серьезный вопрос требовал честного ответа.

– Нет, – сказал он наконец, – про угрозы не думал. Но была мысль о загадке. О каком-то тяжелом прошлом. Что-то в ней закрыто наглухо. И при этом она тебя не обманывает.

– Да. Я знаю. Все у нас честно и открыто. С первого дня до сейчас. Кроме одного момента. Но там мы выяснили…

– Какого момента?

– Ну, раз уж начал, скажу начистоту. Она поначалу от меня скрыла, что Любой беременна. Представь, аборт собралась делать. И я каким-то чудом сообразил. Дурак был дураком, а тут просто протелепатил.

– А как она объяснила?

– Боялась, что ребенок неполноценный родится.

– Ты поверил?

– Да. Абсолютно. Ты бы видел, как она Любке была рада! Она от нее ни на шаг не отходила. Сидит и смотрит. Часами.

– И Люба – твоя копия. Клон, – почему-то замечает сыщик.

Хотя – вполне понятен ход его мысли. В других случаях жена скрывает факт беременности, если ребенок не от мужа. Увы, нередки такие случаи. Уж он-то знает. Не зря ест свой хлеб.

– Не поверишь: даже почерк, как у меня! Даже правый ботинок стаптывает больше левого, точь-в-точь как я! Даже…

– Ладно, ладно, ясное дело, себе смену отковал по своему шаблону. Ты вот лучше вспомни – больше Аня ничего от тебя не скрывала?

– Нет, я бы учуял. Я ее чувствую. И, пойми, я не выведать что-то о ней хочу, а как-то помочь. Она, понимаешь, плачет во сне. Днем счастливая, я же вижу. А во сне плачет настоящими слезами. И я хочу понять причину.

– И устранить, – продолжил за друга Серега.

– Да, примерно так. Мы когда женились, уговорились все о прошлом забыть. Не расспрашивать, не возвращаться к нему. Она так попросила. Я обещал. Не расспрашиваю. Но это все же ненормально, знать, что любимую женщину что-то изнутри точит, и ничем не мочь изменить ситуацию. Я хочу просто узнать, что же с ней было.

– Не боишься? Вдруг всплывет такое, что все изменит?

– Иногда боюсь. Но у меня к ней ничего не изменится. Проверено. А ее… мечтаю сделать ее счастливой.

– Ладно, начнем. Если вопрос о счастье, грех не помочь. Выкладывай все сведения, которые имеешь. Девичью фамилию, явки, адреса… Но смотри. Если что – ты сам этого хотел. Мало ли что всплывет.

Живность

1. Аня и лошадки

После бурного трудового дня хорошо усталый Миша едет к своей Ане. Она почти каждый вечер проводит «с лошадками».

Аня по профессии дефектолог. Получила диплом и устроилась поначалу в интернат для детей-инвалидов. Работа изматывала. Пожалуй, не столько даже работа, сколько условия, в которых содержались несчастные дети, оставленные родителями и никому не нужные. Пока не родилась Любочка, Аня трудилась без выходных: привязалась к своим подопечным, а уж они души в ней не чаяли.

С появлением дочки все изменилось. Беспомощный младенец нуждался в матери. Естественно, поначалу все время было отдано новорожденной. Когда пришел срок возвращаться на работу, возникли трудности: интернат расформировали, большинство Аниных учеников находились теперь за городом.

Аня получила лицензию частного предпринимателя, открыла поначалу центр для семей, воспитывающих детей с ДЦП, аутизмом, синдромом Дауна. Родители нуждались в помощи не меньше детей: они всем сердцем хотели помочь своим детям, но сколько же препятствий – и материальных, и моральных – стояло на их пути.

Аня уже по опыту знала, как многому можно научить, казалось бы, совсем безнадежных, лишенных всякого интереса к внешнему миру инвалидов, если они чувствуют любовь и тепло живой души, старающейся им помочь. Постепенно, месяц за месяцем, год за годом, совершались чудеса, цену которым осознавали лишь те, кто вплотную сталкивался с больными детьми. Чудо происходило, если замкнутый, полностью погруженный в себя ребенок начинал улыбаться матери или своему учителю. Чудо случалось, если молчавший годами вдруг начинал говорить. Аня давно поняла: если сама веришь в чудо, оно обязательно объявится в реальности. Так и было. Каждый день – новое чудо. И огромная порция счастья. И детского, и родительского.

Выросла Аня в деревне, в Калужской области. Отец работал агрономом, заведовал хозяйством огромного процветающего в те времена совхоза. Держали в совхозе и лошадей. У отца имелся свой персональный транспорт: кобыла Искра. На все свои объекты, по всем делам папа отправлялся верхом. Искра была сильной, выносливой, спокойной и уравновешенной лошадью. Вечерами Аня прибегала к отцу в контору, он подсаживал дочку на седло, вскакивал сам, и они отправлялись на прогулку: вдоль реки, потом лесом, лугом, снова по берегу речки и домой.

Спешившись и расседлав Искру, папа первым делом вел ее на луг за их домом, чтоб она паслась на свободе. Он, правда, слегка опутывал ее ноги, чтоб она не ушла куда глаза глядят.

Пока они ужинали, Искра паслась. После ужина папа, мама и Аня шли на реку плавать. Синие стрекозы вертелись у поверхности воды, мальки стайками метались туда-сюда, за рекой мычали коровы: их пора было доить, пастухи стегали землю своими бичами, покрикивали на коров, собирая их в стадо…

Накупавшись, возвращались домой. Мама поджидала корову, звала ее ласково. Папа и Аня шли за Искрой.

Если Искра хотела домой, она легко откликалась на зов и шла с людьми. От нее пахло летом и красотой жизни – так Аня для себя определяла запах любимого существа.

Бывали вечера, когда Искра хотела погулять. Она легко освобождалась от своих ножных пут и медленно-медленно уходила все дальше и дальше от дома. Приходилось ее искать. Вот уже становилось темно. Они брели по травам и звали, смеясь: «Искра!» Смеялись, потому что знали: все равно найдется, это она так немножко играет с людьми, проверяет, любят ее или нет. Наконец в летней светлой ночи виделся силуэт лошади. Она щипала травку и будто ничего больше не замечала, не слышала зова и звука шагов. Но стоило подойти ближе, она делала несколько прыжков в сторону и снова пропадала в зыбкости мглы.

Отец и дочь садились на пенек или бревнышко и терпеливо ждали. Как только Искра переставала чувствовать преследование, она начинала сама искать своих людей: не заблудились ли? Папа и Аня сидели тихо, проверяли, найдет их лошадь или нет. Искра всегда находила. Появлялась неслышно, как фея, из темноты. Вырастала рядом из ниоткуда. Стояла и ждала, пофыркивая.

– Нагулялась? – ласково спрашивал отец.

– Фрррр, – подтверждала Искра.

– Поехали тогда домой?

Лошадь согласно кивала.

Папа легко вскакивал на неоседланную Искру, свесившись, подхватывал Аню, усаживал перед собой.

Искра спокойно шла.

Ночной туман покрывал поля. Казалось, вокруг расстилается огромное озеро. Искра, папа, Аня плыли по этому озеру тихо-тихо.

У самого дома Аня уже крепко спала. Отец передавал ребенка маме, та укладывала девочку в кровать, укрывала. И приходили счастливые сны.

Аня мечтала, что вырастет, заведет конюшню. Будет у нее много-много лошадей. Самых лучших на свете друзей, которые понимают все и не умеют предавать.

И вышло, что мечта сбылась. Только не сразу, а окольными путями. Но свелось, пусть не все, но многое, к лошадкам.

Богатый процветающий совхоз развалился. Вместо него возникло какое-то ООО. Что-то приватизировали местные, какие-то участки земли, коровники, ангары для техники.

Отец, видя мучения лошадей, брошенных и никому не нужных, сумел приватизировать конюшню. Выхаживал старых больных животных, которых знал еще только появившимися на свет жеребятами, кое-как латал крышу.

В это время участки плодородной ухоженной земли стали раскупаться дачниками. Пошло строительство диких дворцов, до которых наконец домечтались зажатые в тиски своих крошечных жилплощадей горожане.

Любке было полгодика, когда дед в спешном порядке отзвонил в Москву: «Как хотите, тут несколько га земли продается за копейки. Задушат природу на корню. Покупайте и стройтесь. Чтоб внучке хоть что-то осталось от ее родины». Так и сделали. Подключили соседей, Федю с Ирой. Вместе так вместе. Пару хороших друзей нашел Миша. Договорились: замки не строить, оберегать ландшафт, незаметно и без ущерба вписываясь в окружающую среду.

Летом в дедовой конюшне работали все новые дачники. Ухаживали за лошадьми, готовили корма на зиму, ремонтировали, чинили. Аня радовалась за Любочку и Женю: они проживали такое же счастье, как она сама в детстве. Только ей все казалось вполне естественным и бесконечным. Городским детям лошади всегда представлялись чудом природы, которому они не переставали удивляться.

Уже организовав свой центр, Аня услышала об иппотерапии, лечении с помощью лошадей. [2] Стала мечтать: вот бы привезти в Москву пару лошадок, найти площадку для занятий… Как бы Аниным подопечным деткам было хорошо. Мечта овладела ею настолько, что она прошла курс «Лечебная езда» в институте физкультуты в дополнение к своему диплому. И убедилась: мечты сбываются. Если, конечно, сильно-сильно мечтать.

К ней обратились родители пятилетней Юленьки, страдающей церебральным параличом. Девочке было трудно держать голову и вообще прямо держаться. Отец, обожающий дочку, был человеком богатым. Видимо, богатства достались ему разными путями, в том числе и неправедными. Он и вбил себе в голову, что дочка своей болезнью расплачивается за его грехи, о чем не раз вздыхал, когда присутствовал на занятиях Ани с Юленькой. Аня учила девочку правильно говорить. Та капризничала, кричала, замахивалась на учительницу, которую ждала, любила, ценила. Но когда раздражение брало верх, ребенок забывал и о любви, и о своем ожидании уроков.

– Ее бы на лошадку, – вздохнула как-то Аня после очередной вспышки гнева несчастной малышки.

– Нам только лошадки не хватает для полного счастья, – горько вздохнул отец, приняв за шутку слова педагога.

– Лошадки именно и не хватает, – согласилась Аня. – Смотрите: во время верховой езды Юленька будет получать физические нагрузки и положительные эмоции. Лучше любого массажа. Еще Гиппократ говорил, что верховая езда освобождает от темных мыслей и порождает мысли веселые и ясные.

– Да разве это возможно? Она же голову еле держит! – не поверил отец.

– Все возможно, увидите. Невозможно другое: место для выездки найти, для конюшни небольшой. А остальное – за мной.

Тут-то мечта и сбылась. Сначала Анина. Появилась при ее центре конюшня и все, что полагается.

И вскоре удивленный Юлькин отец смог убедиться, что Аня говорила чистую правду: лошадки подпитывали девочку своей доброй энергией и силой настолько, что та вскоре стала легко держать голову. Улыбка не сходила с ее личика, когда она сидела в седле. Вспышки гнева сошли на нет.

Летом Аня вывозила своих подопечных с родителями и помощниками к себе на родину, там было вольготнее. В городе почти каждый день в послеобеденное время она была «у лошадок», как привычно называли ее занятие в семье.

Жена была оживлена, как всегда, когда общалась с лошадьми и детьми.

– Поскачем немножко? – предложила она. – Бери Розу.

Веселая красавица Роза, понятливая, но своенравная, пока еще привыкала к своим «целительским» обязанностям. Сейчас она стояла под седлом, ожидая седока. Мишу она уже хорошо знала и относилась с уважением.

Они двигались рядом. Лошади шли спокойным ритмичным шагом. Так их тут учили. Ведь главное их дело – общение и помощь больным детям.

– Представляешь, – рассказывала Аня, – не зря мы гнедого жеребчика Генералом назвали. Он сегодня решил меня подчинить. Подошел и головой своей мне на затылок принялся давить. Хотел меня на колени поставить. Но главная тут я. Поработали – понял, расслабился.

– Это как с людьми. Они, если силу твою не будут чувствовать, обязательно пригнут. До самой земли. В крови это у всех живых, что ли?

– Наверное, да, – вздохнула Аня. – Главное, помнить об этом.

– Сильному – зачем помнить? – возразил Миша. – Сила, если есть, сама о себе напомнит.

– До силы тоже нужно дорасти, – задумчиво сказала жена. – Давай возвращаться, нам домой пора…

2. «Не слона же купили…»

У песочницы на пустующей детской площадке сидел в позе роденовского «Мыслителя» Федор и задумчиво курил.

Увидев Аню с Мишей, он встрепенулся:

– Садитесь, перекурим.

Аня не курила, к тому же стремилась домой. Надо было приготовить ужин. Да и взглянуть на Любину радость – щеночка – хотелось поскорее.

Она приветливо помахала рукой, оставляя мужчин с их мужскими разговорами.

– Миш, – начал, как-то особенно загадочно улыбаясь, Федор, – Люба сказала, что вы согласились. Ну и мы после этого тоже согласились. А времени утром не было, понимаешь… Спешили. И что-то, кажется, погорячились. Недосмотрели.

Уже интересно, подумал Миша. Некая догадка мелькнула в его усталом мозгу:

– Федь, вы сколько дали? На щеночка? – спросил он, заранее готовый услышать ответ.

Федя, тоже человек сметливый, покивал головой, мол, да, и на старуху нашлась проруха, одурачили-таки родные детки, и с загадочной улыбкой вымолвил:

– Да небось столько же, сколько и вы! Десятку! Э т о дешевле не стоит.

Интонация, с которой Федор выговорил невинное указательное местоимение «это», заставила Мишу насторожиться:

– Ты о чем?

– Не о чем, а о ком! Об этом крошечном невинном существе, об этой жертве людской жестокости, которую надо было именно сегодня спасать от чудовищного утопления. Интересно, кто из них эту версию придумал? Как считаешь?

– Об утоплении? Или – что деньги предназначены на щеночка?

– Нет, деньги на щеночка. Не сомневайся! Они у нас – честные ребята. На щеночка, щенулю двухмесячного. Я об утоплении.

– Любка, наверное, – предположил Миша. – Типично женский прием, чтоб захватить врасплох, разжалобить и отрезать все пути к отступлению. Ну, чего уж теперь. Пусть у них будет щеночек. Летом на дачу отвезем.

Федя нервно засмеялся.

– Отвезееем! – уверил он. – Это обязательно. Ему воздух нужен. Лишь бы только в машину к лету влез. Чтоб не пришлось автобус заказывать.

– Да ладно, – не поверил Миша, – залезет. Не слона же купили.

– А фиг его знает, – раздумчиво откликнулся сосед. – Я знаю, о чем говорю. Я э т о уже видел. А ты пока нет.

– Пойдем, покажешь, – предложил заинтригованный Михаил, поднимаясь.

– Пойдем, – поднялся вслед за ним Федор. – Но учти: я тебя предупредил.

– А то! – откликнулся Миша. – Предупрежден – значит, вооружен.

Едва они открыли дверь в их общую просторную прихожую, с младенчества принадлежавшую их ненаглядным деткам, как выкатилось к ним нечто. Да, не зря Федор многозначительно произносил «это», говоря о малютке-щеночке.

На первый взгляд походило «оно» на перспективно развивающегося ребенка-медведя. Крепкие толстые лапы, мощная голова с маленькими ушками, небольшие пытливые молочно-синие глазки. Вес – никак не меньше десяти килограммов.

– Это девочка, пап! – показалась совершенно счастливая дочкина мордаха. – Кавказская овчарка. Красавица, да? Мама говорит, что она просто чудо.

Миша посмотрел на сияющую жену. Поди пойми этих женщин. Но если они счастливы, мужчинам полагается вздохнуть с облегчением и на время расслабиться.

– Слышал я, – голосом былинного сказителя произнес между тем Федор, – что растут эти малютки быстро и дорастают килограммов так до семидесяти. И очень плохо поддаются дрессировке.

– Пап, про них написано: «Не раб, а компаньон». На врага нападает молча, зря не лает. Ест даже меньше, чем такого же размера псы других пород, – вступился Женька.

– И кто ж нас, таких красивых, таких малюсеньких мисюток-симпампуток топить собрался? – нежно заворковала Ира. – И у кого бы это рука поднялась на такое преступление?

– А наверное, у того самого, кто за эту симпампутку двадцать штук с превеликим удовольствием отхватил, – в тон ей ответил супруг.

– Ну, ладно, пап, – одернул отца Женька своим подростковым колючим голосом.

– Это я так придумала, – хныкнула Люба, – простите меня, ну, просто если бы мы сегодня ее не взяли, другие покупатели уже хотели забрать. Она – лучшая из помета! Самая активная, самая недоверчивая, самая красивая. Вы же сами видите!

– Красавица! – восторженно подтвердила Женькина мама. – Мишутка-малютка.

– Имя уже дали? – спросил Федор, протягивая руку к мишуткиному паспорту.

– У нее все есть! И имя, и ушки купированы, и прививки! Смотрите тут, дядь Федь, ее Михаэла Северная Звезда зовут.

– В твою честь! – льстиво обратилась Аня к мужу.

Было совершенно очевидно, что женское население этажа влюблено с первого взгляда и навсегда в пушистую «симпампутку» Михаэлу.

– Ладно, Миха, добро пожаловать! – склонился над медвежонком Михаил.

Пушистая красавица немедленно улеглась на спину, подставив розовое детское пузо взрослому «компаньону».

Все человеческие сердца зашлись от нежности к новому члену семьи.

Давид и Вирсавия

Они собрались, как заведено годами, в общей – Любиной и Жениной – детской. Правда, в последнее время это ни в коем случае называть детской было нельзя. Обмолвившись, родители рисковали получить на свою голову шквал возмущения:

– Сколько можно! Забудьте! Мы не дети!

И даже:

– Хотите детей – родите себе еще!

Вот как!

Так что – ни в коем случае не в детской.

И не в игровой – это тоже детсад какой-то.

Полагалось говорить неопределенно:

– У вас.

Или, если Люба с Женей приглашали «к себе», то получалось так:

– Пойдемте к нам.

Или:

– Почитаем у нас.

– Попьем чайку у нас.

Детство кончилось. Это надо признать, глядя правде в глаза. Но остались от детства привычки и традиции, так прочно укоренившиеся, что ни у кого и мысли не было что-то менять.

Одна такая привычка – вечернее чтение.

Собирались за общим столом вшестером: Любины родители, Женины родители и сами «хозяева помещения» – дети, то есть теперь уже, извините, не дети… Вполне взрослые пятнадцатилетние Любовь и Евгений. Однако начинали еще детьми. И читали вслух. Полчасика. Что придется. Читали и разбегались семьи по своим квартирам. А потом выяснилось, что без этого чтения день хорошо прожитым не считается.

Почему Миша захотел прочитать своей честной компании про Давида и Вирсавию?

И не думал, и не планировал, и не хотел. И не помнил даже эту библейскую историю почти совсем. Так, сюжет для картин. Видел в разных галереях: Вирсавия купается, а с крыши ею любуется Давид. И ни он, ни она не подозревают, чем этот момент грозит их дальнейшей судьбе.

Миша просто взял с полки первую попавшуюся книжку. А попалась «Библия для детей». И открылась она сама собой. На той самой страничке.

Вот о чем читал Любин отец.

Царь Давид прогуливался по крыше своего дворца. Крыша была плоской и специально предназначалась для приятных царских уединенных прогулок.

С высоты своей крыши увидел царь, как купается в бассейне прекрасная женщина.

Царь привык получать все, что захочет.

А тогда он захотел взять в жены эту женщину.

Только все оказалось не так просто.

Вирсавия (так ее звали) не была свободна. У нее имелся муж. Это был иноплеменник по имени Урия, который служил как раз царю Давиду и в тот момент был далеко, участвуя в военных действиях.

Давид, разумеется, решил все просто, вполне по-царски.

Он написал письмо своему военачальнику:

«Поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтобы он погиб».

Приказ царя был неукоснительно выполнен.

Урия был сражен в битве.

Давид женился на Вирсавии.

Она родила ему сына.

Царю – выходит – все можно.

И возжелать чужую жену. И послать любого на погибель ради того, чтобы завладеть единственной его радостью…

Но можно ли обмануть Бога?

И вот Господь посылает к Давиду пророка Нафана. Тот рассказывает царю притчу:

– В одном городе жили два человека, один богатый, другой бедный. Богатый владел большим количеством скота, у бедного же была лишь одна-единственная овечка, которую он купил совсем маленькой и выкормил. Она выросла вместе с его детьми, ела его хлеб и пила из его чаши, и спала у него на груди, и была для него как дочь.

Однажды к богатому человеку пришел гость. Гостя полагалось хорошо принять, накормить. Но богатый пожалел своих овец. Он забрал единственную овечку бедняка и приготовил из нее обед для своего гостя.

Услышав эту притчу, царь Давид разгневался:

– Этот богач достоин смерти! За овечку он должен заплатить вчетверо: ведь он украл ее. И, кроме того, у него не было сострадания!

Пророк Нафан ответил царю Давиду:

– Этот человек – ты! Так говорит Господь: Я сделал тебя царем. Я избавил тебя от Саула, я дал тебе царство. Если тебе этого мало, я прибавил бы еще больше. Но зачем же ты совершил злодейство? Ты убил Урию, а жену его забрал себе.

После этих слов пророка Давид покаялся перед Богом.

Нафан же объявил ему, что в наказание сын, родившийся у него, умрет.

Так и стало.

Прошло время.

Вирсавия вновь родила Давиду сына.

Она назвала его Соломоном.

Господь полюбил его.

Царь Давид завещал ему свое царство. [3]

Миша закончил чтение и вздохнул:

– Тысячи лет люди знают, что нельзя брать чужое, нельзя убивать, завидовать…

– А все равно – завидуют, крадут, отнимают последнее, – продолжила Ира, Женькина мама.

– И никакого наказания не боятся. И бывает ли им это наказание? – мудро заметил ее сын.

– Может быть, Бог от нас устал и все пустил на самотек? И ничего никому не бывает за их зло? – с заметной горечью произнесла обычно молчавшая при чужих Аня.

И опять, как в начале дня, заблестели в ее глазах слезы.

– А может быть, бедняку стоило лучше следить за своей овечкой, раз он ее так сильно любил? – раздраженно спросила вдруг Любочка. – Почему бедняки всегда дают себя обокрасть? Может, с ними что-то не то? Может, они ущербные какие-то?

Люба не выносила, когда мама делалась грустной. От отчаяния и невозможности помочь она немедленно начинала «лезть на рожон», как называл это ее состояние папа Миша.

– Слушай, Любань, а ты – ума палата, – уважительно восхитился Федор, Женькин отец. – Под таким углом взглянула…

– А богатые – не ущербные? Так и норовят ухватить чужое, хоть у самих уже из ушей лезет, – тут же возразила его супруга, любившая вступать с мужем в горячую полемику по любому вопросу.

– Получается – ущербные все, – подвел итог Миша. – То есть все не без греха. Но только тот, кто заведомо сильнее, и отвечает потом по полной программе.

– А бедняк не ответил по полной, по-твоему? – не унималась Люба.

Но тут в общий разговор вступил заскуливший немыслимым басом щеночек.

От звуков его богатырского плача всех присутствующих почему-то разобрал дикий смех.

– Любань, – добродушно поинтересовался Федор, – как думаешь, может, это не щенок вовсе, а?

– А кто? – насторожилась Люба.

– Почем я знаю? Дикая лошадь Пржевальского, например. Вырастет и задаст нам жару. Жеребят нарожает. Будут у нас на лоджиях пастись…

– Может, и лошадь, пап, а может, корова? – согласился Женька, отправляясь за тряпкой: на полу после прохода «не мышонка, не лягушки, а неведомой зверушки» образовалась более чем солидная лужа. – Зато все нас уважать будут.

И с этим трудно было поспорить.

– А где ее место будет? – спросил Миша. – Кто будет главный хозяин?

– Мы, – хором заявили Люба с Женькой.

– А давайте ей на лоджии конуру построим, – вполне всерьез предложил Федор. – Кавказцы – они же на улице привычные жить, на дворе или при отаре.

Весь их этаж опоясывала широкая лоджия.

Дом строился по индивидуальному проекту. Архитектор явно воплощал мечты собственного детства о катании на велике по балкону, о свете, широком обзоре и удивительном покое, возникавшем у каждого, кто входил в дом. Сейчас-то все владельцы квартир понимают, как повезло им тогда, в лихие девяностые, что на их вложенные деньги действительно построили дом, причем такой, какой планировался изначально. И деньги затрачены – сейчас даже смешно вспоминать какие.

Когда только-только заселялись и не знали еще, что станут с соседями почти одной семьей, собирались лоджию разгородить так, чтобы не мешать посторонним и не нарушать чужое частное пространство. Но вскоре разобрались друг в друге, и лоджия так и осталась единой и неделимой. И действительно, сколько кругов на своих трехколесных машинах нарезали дети – не сосчитать.

Теперь вот можно для зверя конуру поставить. Пусть охраняет дом на подступах с воздуха.

А пока самое правильное место – бывшая детская.

И пусть Мишутка сама выбирает, к кому пойти, когда соскучится.

Перед сном счастливая Любка забирается в кровать к родителям.

Давно уже не приходила – взрослая! Но сейчас она по-щенячьи запрыгивает между мамой и папой, ласкается.

– Мамочка, папочка, какая же я счастливая! Какие вы хорошие!

– И мы счастливые! И ты хорошая! – смеются Аня и Миша.

Они устали. И – жутко соскучились друг по другу.

– Любка, все! Спать пора! Ты теперь мать, тебе высыпаться надо. А то с утра, чувствую, не в ванной засядешь, а полы будешь мыть, причем неоднократно, – гонит отец.

– Ну вот… В кои-то веки… Захотела к вам… – Люба притворяется обиженной, но уходить не собирается. – Мам, расскажи, как я родилась…

– Я же тебе сто раз рассказывала…

– Ань, я ж говорю, у нее проснулись материнские чувства, она теперь хочет обмениваться опытом, – поясняет Миша.

– Тебе про роддом рассказать? – уточняет мама.

– Да! Как там все было… Страшно, да?

– Я тебе завтра все-все расскажу. Договорились? – выпроваживает Аня дочку, вытягивая ее из недр супружеского ложа.

Миша, как падишах, любуется своими девочками: женой в тоненькой шелковой рубашечке и дочкой в мягкой просторной пижаме. Как есть: мать медведя!

Наконец дверь спальни заперта. Они снова вместе. И нет никакого сна и усталости. Есть только они двое, их счастье и понимание желаний другого.

– Думал, взорвусь, – шепчет Миша своей Анечке в самое ухо.

– И я – дождаться не могла.

– Будь моей, – просит муж.

– Я – твоя.

– Будь совсем-совсем моей, – повторяет он.

Словно первый раз они вместе. Словно не проснутся в объятиях друг друга, не соединятся снова…

– Да, – отзывается жена, – я твоя. Совсем-совсем.

Уже засыпая, они слышат, как воркует со своей «малюткой» Любка.

– Давай на выходные в Венецию слетаем, – шепчет Миша. – Вдвоем. За Любкой Ира присмотрит.

– Давай.

– Так я завтра с утра билеты в Интернете подыщу. И отель.

– Отель только наш, другой не надо, – велит Аня.

– Договорились: только наш, – соглашается муж. – Спи.

Они не знают – и откуда бы им знать, что никакой Венеции на выходные им не положено. Судьба уже распорядилась по-своему. Но человек предполагает…

И Аня в полудреме сначала думает о Венеции, о том, что обязательно в этот раз возьмут они гондолу, поедут обнявшись по всем каналам. Весна, как хорошо… Там должно быть совсем тепло. Потом вспоминает она тот самый роддом, о котором просила рассказать дочка.

Как Любочка рождалась…

Что рассказать? Историй много…

Пусть подрастет еще. Или уже пора? Женские истории… Конца им нет…

Патология

– В общем, один любовник был у нее американец белобрысый. Как моль такой. И кожа розовая, а когда загорит, так и вообще красная, но он довольно редко появлялся, только по бизнесовым нуждам когда. А второй – армянин, тот все время. Черный. Шнобель крючком, грудь мохнатая, как у шимпанзе. А муж – наш, Ваня, морда колом, громадный, бычара. И вот она залетает и не знает от кого. Все как раз трое были при теле. Ей тридцать девять, ну, по виду не скажешь, а что есть – то есть. Три аборта сделала в восемнадцать, подряд, по дури, а потом и не беременела. И врачи сказали: все – спи спокойно, дорогой товарищ. Она и спала с горя со всеми. А тут – вот те на! И не знает от кого, главное. Приходит ко мне, чё делать, говорит, не знаю. Это, типа, мой последний шанс, буду рожать. Ну, говорит, если от Дэна, это, значит, еще ничего, ну, будет беленький, если чего. А если от Сумбатика? И реветь начинает по-страшному, потому что если от Сумбатика, то все – хана, ни с кем не спутаешь: и ребенок точно весь шерстяной родится, и носяру не скроешь.

А ты (я ей советую) пока своему-то ничего не говори, найди какую-нибудь древнюю фотку армянского или еврейского мужика и скажи: «Слышь, Вань, я дедушкину фотографию нашла. Вот не пойму, похожи мы с ним, нет. Ты посмотри, сравни». Ну, он, конечно, сначала ужаснется (ты пострашней найди, побородатей), а потом – чего ему? Ну, дедушка и дедушка. Ему с ним детей не крестить, дед на том свете уже давно. Но к образу привыкнет, и если чего-то похожее родится, уже сам вспомнит: «А, это он в Светкиного дедушку». И все дела… Наташ, ты открой окно, задохнуться можно.

Наташа, молоденькая, свеженькая женщина с большим круглым животиком (седьмой месяц беременности), лихо залезла на высокий подоконник и открыла фрамугу.

– Наташа, ну что вы делаете, ну разве так можно в вашем положении? – укорила ее Эля, женщина постарше, положив раскрытую книгу на одеяло и глядя поверх очков на окно.

– Ай, да ничего мне не сделается, – махнула рукой любительница историй про жизнь и любовь и обратилась к рассказчице:

– Ну и чего дальше, Надь?

Надежда устроилась поудобнее, натянула повыше одеяло – в палате посвежело, и продолжила рассказ:

– Подруга, конечно, так и сделала. А что еще оставалось?

Ну, Ване, ясное дело, по фигу, какой там у его Светки дедушка. Хоть негр. Он, Ваня-то, новый русский, денег тьма, и что не пропивает – все Светке. С ума по ней сходит, хотя женаты не первый год.

Еще бы: детей нет, все заботы на саму себя обращены: массаж-хренаж, фитнес-центр, маникюр-педикюр, парикмахеры, стилисты, любовники – вечная весна. Ну, подождала какое-то время, а как токсикоз начался и ее от запаха Ваниного «Фаренгейта» стало наизнанку выворачивать, сообщила: «Так, мол, и так, Ваня, будет у нас с тобой бэби, ребеночек то есть».

Ваня – в шоке. От счастья. Напился в жопу. Рыдает.

Светка, я, говорит, тебя озолочу, у меня же наследник будет, ты же у меня теперь на золоте есть станешь. Ну и всякое такое.

Пошла Светка делать УЗИ. Это у нее еще трех месяцев не было.

Сделали ей УЗИ и говорят: «А у вас, поздравляем, двойня».

А Светке-то чего? Ваня прокормит. Она о другом волнуется:

– Скажите, пожалуйста, – говорит, – а какие у них носы?

Врачи прифигели. При чем тут носы?

Все нормальные обычно спрашивают: мальчик – девочка или, например, здоровый ли у меня будет ребеночек, а эта курица про носы. Наверное, решили, что это у нее от токсикоза. Или что вообще дура.

– Нет, – говорят, – если они у вас по пять сантиметров длиной каждый, то какие там носы, уж подождите, когда родятся.

Она ждет, но все время тревожится, хотя «дедушкину» фотографию просто уже на ночной столик поставила, ну чуть не молится на нее.

– Дедушка у меня такой умный был, такой умный, хочу, – говорит, – Ванечка, чтобы детки наши на него были похожи.

А «дедушку» мы подобрали – ну вылитый Фрунзик Мкртчян, ну этот, который в «Мимино» крокодила зеленого хотел.

Ваня смотрит на фотку:

– Ой, нет, Светк, если мальчики на него – это еще ничего, а девочки пусть уж лучше на тебя.

– Ну это уж как будет, – Светка обижается, мол, против природы не попрешь.

И она так ему все время ныла про дедушку, как в том анекдоте про негра с усами, знаете?

Все обитательницы палаты, заранее смеясь, дружно покачали головами: не слышали анекдот и ждали подробностей.

– Неужели не слышали? Там жена беременная каждую ночь мужа будит в слезах: ей, видите ли, приснилось, что у них родился негр с во-от такенными усами! Муж ее утешает, гладит по головке: «Ну, милая, дорогая, ну, сама подумай, как это у нас родится негр да еще с усами?» Но она продолжает каждую ночь его будить и рассказывать про свой страшный сон. Наконец отвез ее рожать. Ждет-пождет. Выходит к нему врач и поздравляет с мальчиком. У мужа гора с плеч: «Ох, доктор, счастье-то какое!» «Но только я должен вас предупредить, – говорит врач, – что ребенок у вас… ну… не совсем обычный…» Муж за сердце хватается. «Он у вас… негр», – продолжает врач. «С усами???!!!» – вопит муж. «Ну, почему с усами? Нет, без усов…» «Слава Богу!!!!»

Вся палата заходится смехом. В тему анекдот, ничего не скажешь.

– А дальше? Что там Ваня? – опоминается по-детски пытливая Наташа.

– Ну, и Ваня уже на все был согласен, лишь бы уже родились у него детки, а девочкам в случае чего и пластическую операцию можно сделать, если носы будут дедушкины, станут как Мэрилин Монро. А не захотят, так он с ними с десяток видеоклипов наснимает, как, помните, этот богатый мужик свою дочь, забыла фамилию, наснимал, и ничего, стала звезда. И эти с носами станут звездами, еще все под них станут носы себе наращивать. Так что все спокойно.

Светка мне благодарна, духи «Живанши» подарила. Ты, говорит, Надька, будешь нашей крестной. Все идет как надо. Она ложится в роддом за две недели до родов, в патологию, как мы с вами, чтобы чего не случилось. Рожает – все отлично. В присутствии мужа. Он все дела бросил, с ней сидел. Она-то ничего, а его откачивать пришлось, так испереживался. И зачем это мужикам на этот кошмар смотреть? – рассказчица перевела дух.

– Ну? И дальше-то чего? – горя от нетерпеливого любопытства, торопила Наташа.

– Ох, подожди, дай передохну, – засмеялась Надя и отпила воды из бутылочки под названием «Святой источник».

Эля тоже уже не читала и с веселым недоумением ждала продолжения рассказа.

– Ну и сучения эта твоя Светка, – резко сказала новенькая с кровати у двери.

– А ты, если не нравится – не слушай. Положи голову под подушку и спи, – посоветовала Наташа.

– При чем здесь нравится – не нравится. Тут другое. Ты вот ребенка собралась рожать, а слушаешь эту гадость раскрыв рот. И ребенок твой, между прочим, всей этой дряни вместе с тобой набирается. Ты хочешь, чтобы он тоже в этот мир пришел, чтобы лгать, прелюбодействовать?

Наташа немного испугалась и обиделась.

– А чевой-то моему ребенку плохо должно быть? Я фрукты ем, за весом слежу, свежим воздухом дышу! И матом мы не ругаемся. Надя все приличное рассказывает. Да, Надь? – не очень уверенно попросила она подтверждения.

– Вот только учить нас жить не надо. Классный час нам тут устраивать, – колючим голосом произнесла Надежда. – Мы все тут не от непорочного зачатия рожать будем, а на том свете разберутся, ху есть ху.

– Девочки, не ссорьтесь, пожалуйста, – взмолилась Эля. – Жизнь есть жизнь. А Надя забавно рассказывает. Я заслушалась. Нам всем страдания предстоят, так что давайте хоть об этом помнить и поддерживать друг друга.

Новенькая осторожно встала с кровати, запахнула халат и вышла в коридор.

Наташа проводила ее настороженным взглядом:

– Ой, девочки, какая-то она… Я ее боюсь. Все настроение испортила. Еще сглазит нас, – она поежилась и завернулась в одеяло. – Тут до вас еще рассказывали жуть такую. Одна забеременела – все нормально. Ну все: живот растет, ребенок шевелится. А у нее муж очень ребенка хотел, сказал: «Не родишь мне – уйду». Она и ждет. Вот уже ей скоро рожать. Пошла она в магазин. У входа бомжиха сидит, денежку просит. Та ей дала. А бомжиха: «Что ж ты, женщина, так мало подаешь, тебе рожать скоро». А эта на нее рукой так махнула и все. Ушла. Через какое-то время после этого поехали рожать. Муж вот тоже, как этот Ваня, едет с ней. У них ребенок ихний стопроцентно, она ни в чем не сомневается. Рожает – ужас как долго. Все врачи собрались – ничего не понимают. В общем, как-то они там на нее ремнями надавили… родилось… Все серое, как студень. Полный таз студня.

– Фу, фу! – закричала Эля. – Наташенька, да не слушайте вы рассказов этих бабских. Тоже мне – «Вечерняя сказка для малышей».

– Правда, Наташка, меня сейчас вырвет, – поддержала Надя.

– Вот и мужа тоже чуть не вырвало, – не сдавалась Наташа. – Он посмотрел на все это дело, плюнул и ушел. И все. Больше не вернулся.

– Девушка долго в роддоме рожала,

Мужа за руку все время держала.

Муж только глянул – что там родилось…

Больше увидеться им не пришлось, – выразительно продекламировала Эля.

– Ой, я и не знала такую страшилку. Я их раньше собирала, – засмеялась Надя.

– Да я ее сама только что сочинила. Под впечатлением. Наташа – вы моя муза. Как Некрасов сказал: «Муза мести и печали»…

– А вы поэтесса? Стихи пишете? – спросила восхищенная Наташа.

– Ну, страшилки – это не стихи. Это любой может сочинять. С ходу про все, что видишь. Вот смотри, например:

Девушки слушали страшные сказки,

Позакрывали от ужаса глазки.

Глазки открыли – одной из них нет…

Потустороннее шлет вам привет.

– Ну ты даешь! – поразилась Надя.

– Девочки, а мне рожать страшно! – вдруг жалобно прошептала Наташа.

– Ну чего уж теперь, взялся за гуж… Ой, не гони волну лучше. Кому ж это не страшно, – произнесла Надежда. – А у тебя что, какие проблемы?

– Да у меня просто резус-фактор отрицательный. Ну, мои все решили на всякий случай меня заранее положить, чтобы уж ничего не случилось…

– Чтобы не сглазил кто, – многозначительно продолжила Надя.

– Ну да, и это тоже, – простодушно подтвердила Наташа. – А все равно эта новенькая – странная. Молчит и зырит. А сама злющая. Вон, Аня у нас тоже молчит, но ведь улыбается. И сразу понятно: она просто молчаливая. Но не злая. А эта…

– Спасибо, Натка, – откликнулась Аня. – Я и правда молчаливая. Но знаешь, у людей разные обстоятельства бывают. Печали большие. Ты не суди. Или помоги, или отойди. Но судить не стоит.

Наташа слегка насупилась. Решала, видно, обижаться или спустить на тормозах. Пересилил здоровый женский интерес к повествованию:

– Ну ладно, Надь, ты давай дальше. Рассказывай. Кто там у Светки твоей родился?

– Надя, минуточку только, я не с самого начала подключилась. Света – это которая к вам сегодня приходила? Шикарная такая, фотомодельная? – спросила Эля.

– Ага. Я ж потому и начала, что Наташка меня о ней спрашивать стала, может, она иностранка или там артистка какая-то.

Ну вот. Рожает она двойню, как было обещано. Первым вылезает мальчик. Светка смотрит – фу-у-у, слава тебе, Господи: на голове белый пух, красный, кругломордый – то ли Дэнин, то ли Ванин, это уже не важно, потому что Ваня, чуть в себя пришел, один глаз открыл и заорал: «Сыночек!!!»

И акушерки все в один голос: «Ну вылитый папаша, солидный какой. И басом закричал». В общем, ути-пусечки – пупусечки, откиньте нам, папулечка, на радостях дополнительно по сто баксиков, мы вам еще и не такое скажем.

Светка дальше уже рожает с облегчением, орет, хулиганит:

– Ой, – кричит, – Ваня, гад ты, смотри, на какие муки ради тебя иду, как ты меня страдать заставил!!!

Ваня каждый пальчик ей исцеловывает, жалеет ее, счастливый уже донельзя.

И тут второй рождается. Вторая, вернее. Девочка. Маленькая, меньше первого гораздо. Задохлик такой. Волосы черные, не пух, настоящие, аж шейку скрывают, нос уже видно – крючком, глазки пока, слава Богу, закрыты. Еле пищит. С братиком – ничего общего. Даже акушерки рты пораскрывали: «Это в кого ж такая?»

– Ужас! – воскликнула Наташа и прижала пальчики к губам.

– Ничего не ужас. Ты слушай дальше, не перебивай. Светка выпадает в осадок, ничего не понимает, а Ваня ей сладким голосом:

– Светулечка, ты посмотри, это ж вылитый твой дедушка. Как ты хотела. Умненькая будет, а хорошенькая какая!

Так что тут все в порядке, но, главное дело, Светка не понимает, как же это так могло случиться, ведь не бывает же, чтоб близнецы от двух отцов одновременно рождались. И смех: группа крови у них оказалась Ванина, она потом специально поинтересовалась. Короче, неразгаданная тайна природы. Очевидное – невероятное.

– А может быть, у кого-то из них и правда был такой… дедушка, – заметила Эля.

– Может. Ну, это уже неважно.

Ваня детей сразу заобожал. Светка успокоилась. Зажила по-прежнему.

У малышей няньки-бабки, у нее сауны, джакузи, Сумбатик. Не смогла его бросить, он классный мужик.

И вот как-то она с ним встречается и заезжают они в «Кодак центр», фотки забрать, Светка туда отдавала проявлять. Чтоб, кстати, потом, если Ваня спросит, где была, ему вещественные доказательства предъявить. И она спокойно показывает фотки детей, а им как раз годик исполнился, это деньрожденные фотки были…

Сумбат как взглянул – у него глаза кровью налились:

– Моя девочка!

А Светка ему: «Щаз! Твоя! Может, уже и оба твои?»

– Нет, – говорит, – только девочка. Это ж копия моя дорогая покойница-мама.

Ржач!

Не в дедушку, значит, а в бабушку. Пришла беда, откуда не ждали.

Он прямо плакал настоящими слезами:

– Как же мне теперь жить, зная, что мой драгоценный ребенок будет без меня, отца своего, расти? Что же ты со мной, Светочка, сделала?

Ну и что вы думаете? И тут ведь пришлось дедушку показывать, иначе он бы ей покоя не дал. И тут дедушка, царствие ему небесное, спас. Все успокоились.

– Поверил он? – выдохнула Наташа.

– Еше как! Что ж ты, смеется, молчала, что ты наша? То-то меня к тебе так тянет. Голос крови.

– Ну и Света вам благодарна. Да, Надя? Вон вы ее из скольких бед выручили, – заметила Аня.

– Еще как благодарна. Ну, за ней не заржавело. У нее душа широкая. Она, как Дэн в очередной раз приехал, меня с ним познакомила – не справилась бы уже с тремя-то. Закрутилось у нас с ним такое! И он как узнал, что я беременная…

– От него? – жадно спросила Наташа.

– Ох, от него, тут уж я постаралась… Так он, как узнал, – сразу прилетел. И мы поженились. Теперь вот рожу – и улетим. Спасибо Светке, она у меня настоящий друг. В общем, полный хеппи-энд.

Дверь палаты открылась. Показалась безымянная новенькая. Лица на ней не было. Она держалась за дверь, медленно-медленно сползая на пол.

– Девочки, врача, – успела она прошептать. – Опять не доношу.

Все бросились помогать.

Полина (так звали новенькую) вынашивала своего долгожданного первенца в ежедневном непреходящем страхе за его жизнь. У нее в истории болезни имелись все веские основания бояться, что столь желанный ее ребенок так и не увидит свет Божий.

Однако в тот раз все закончилось для всех обитательниц веселой палаты самым лучшим образом: все покинули роддом, став мамочками.

Аня родила Любу.

Полина, спустя две недели после Ани, с которой хорошо сдружилась за время тревожного ожидания, родила Верочку. Мечтала о мальчике, но получилась хорошая крепкая девочка, активная, глазастая. И переживать за ее будущее Полина начала, как только ее увидела.

Видно, слишком много пришлось самой повидать и прочувствовать.

Наверное, у каждого человека есть что-то, не тайна даже, а событие или эпизод, о котором вспоминать нельзя. То есть – никто не запрещает: вспоминай. Но память-спасительница делает все, чтобы стереть, смыть, отстирать то, что будет отнимать силы и понапрасну отвлекать от реальности бытия. Но у одних вычеркнутые события – сущая ерунда: денежка, украденная из маминого кошелька, мелкая ложь из-за не той школьной отметки… У других (их Полина умела отличать сразу) таится в глубине глаз какая-то тень. О ней не надо расспрашивать. Ее не вытащишь на свет, чтобы она исчезла. Все равно не исчезнет. О своей «тени» Полина привыкла думать именно так, загоняя ее глубоко-глубоко. Так, что никто никогда не докопается.

Полина

1. Любовь навеки

Когда-то, в совсем другой жизни, уже достаточно много лет тому назад, жила-была девочка. Послушная, прилежная, старательная. Мечтала о том, о чем мечтали для нее родители. И все шло по правилам, неизвестно кем установленным правда, но шло. И казалось вполне справедливым и разумным. А потом… Потом случилось то, что в сказках называется словом «вдруг».

Полина влюбилась с первого взгляда.

Что ж, с кем не бывает? Ну, она-то думала, что такого не было никогда и ни у кого.

На самом деле она довольно поздно для первого раза влюбилась. В семнадцать и даже больше чем с половиной лет. Без трех месяцев восемнадцать. До этого скрипка мешала, с четырех лет все силы и все время уходили на занятия музыкой. Родители обнаружили талант и взялись готовить из нее мировую знаменитость. Она слушалась всех: и родителей, и деда с бабкой, и грозу своей музыкальной школы, педагога по специальности. Но вот наконец поступила в консерваторию. Всем угодила. Все остались ею довольны. Можно было немножко отдохнуть. Тут-то любовь и настигла. Вообще-то Поля о любви мечтала давно. Она видела, как влюблялись подруги, как забрасывали все на свете ради счастья любви. Но она не могла обмануть чужие ожидания, старалась, училась, подчинялась. Но пришло ее время.

Однажды и навсегда – так решила Полина. У нее все в семье были однолюбами.

Они с подругой после поступления решили поехать в Питер на несколько дней, хоть как-то отойти от экзаменов, сменив обстановку.

У входа в вагон она остановилась: всегда боялась большого расстояния между перроном и ступенькой вагона. Ей мерещилось, что она обязательно провалится в зияющую черную дыру.

Поля закусила губу, отгоняя от себя навалившуюся жуть, и вдруг почувствовала, как ее бережно и крепко берут за талию и ставят на подножку вагона. Она обернулась – этот миг решил всю ее последующую жизнь. Вот такого – большого, сильного и юного – она ждала. А он, наверное, искал такую маленькую, беспомощную, нежную.

Подруга осталась одна в их купе.

Поля и Митя сначала стояли у окошка в проходе, глядя на мелькающие подмосковные станции. Они даже не разговаривали. Их просто тянуло друг к другу со страшной силой. Поля впервые в жизни была уверена, что очень сильно кому-то нравится. И в своих чувствах не сомневалась. Она боялась только одного: что чудо кончится, поезд приедет в Питер, и они с Митей разойдутся в разные стороны, как совершенно чужие люди. И не смогут друг друга найти.

– Зайдем ко мне? – позвал Митя, склонив лицо к ее лицу, как для поцелуя.

Поля ни секунды не раздумывала. Она обрадовалась, когда он запер за ними дверь. Наконец-то они были одни. По-настоящему.

Поезд летел. В купе было темно. Митя поднял штору окна, дорожные огни освещали их проблесками. Все происходило как в красивом черно-белом кино. Поля больше всего боялась, что он догадается о ее неопытности. Она стыдилась своей девственности: почти восемнадцать лет прожила на белом свете и ни с кем не была. Кому объяснишь, что училась, старалась, даже мечтать себе запрещала. Вот дура-то была!

Чтоб показать свою искушенность, она принялась лихо стаскивать с Мити рубашку, как должна была делать, по ее представлениям, сгорающая от страсти опытная любовница. Она где-то видела подобную сцену и старательно ее воспроизводила. Митя, конечно, завелся…

Несся поезд. Неслась отчаянная любовь девушки к единственному и неповторимому.

Рассуждая на здравый рассудок, правильнее было бы сказать: к первому встречному. От которого непонятно чего ожидать.

Но здравый рассудок покинул Полю надолго.

Главным, кроме любви, чувством, которое владело ею в ту первую ночь, был страх во всем его многообразии. Она боялась проявлений собственной неопытности, боли, но сильнее всего пугала ее мысль о том, что поезд остановится, Митя исчезнет и больше никогда не появится в ее жизни.

Он взял ее домашний московский номер телефона. Мобильников тогда ни у кого не было.

В Питере они не виделись: он ехал по делам и менять свои планы не мог.

Время тянулось чудовищно медленно. Она пыталась ходить по музеям, но в висках стучало только: «Митя, Митя, Митя».

– Съездили, развеялись, – злилась подружка, пытаясь растормошить сомнамбулическую Полину.

Ей было безразлично все вокруг. Лишь бы дождаться Москвы, а потом звонка от Мити.

Три дня после Питера она не жила: лежала в своей комнате, повернувшись лицом к стене. Хорошо, что все предки были на даче, иначе лезли бы с расспросами, тормошили. Она думала о них как о чужих, лишних в ее жизни.

Наконец, когда она почти перестала ждать, он проявился.

– Только вернулся, – объяснил. – И сразу звоню.

Он позвал ее к себе. Она немедленно помчалась.

Встретились. Обнялись. Она припала к нему – не оторвать.

Митя смеялся:

– Ты мне не приснилась! Ну и девчонка! Всю дорогу о тебе думал.

– Я тебя люблю! – торопливо целовала его Поля.

Ночь прошла совершенно без сна.

Под утро лежали совершенно обессиленные, счастливые. Митя достал две сигареты, одновременно прикурил, протянул одну Полине.

Она взяла, не раздумывая. Раз любимый уверен, что она курит, отказываться нельзя. К тому же это было так красиво: лежат влюбленные после бурной ночи и устало дымят в потолок.

– Ты – боец! – с уважением похвалил Митя. – Оставайся у меня. Беру тебя в школу молодого бойца. Переезжай давай.

Полина чувствовала себя беспредельно счастливой. Без Мити ей жизни не было. Впервые в жизни она ощущала себя так счастливо зависимой от другого человека. У нее было только одно стремление: покоряться ему, исполнять все его желания, делать его счастливым, заслуживать его одобрение. А главное ее счастье – это она особенно остро и ясно осознавала – оказаться в его объятиях.

Счастье одних оборачивается несчастьем других.

Шок родителей был чудовищен.

Поля выстояла. Не уступила мольбам мамы и бабушки, не дрогнула даже, увидев слезы на глазах деда.

Отец постарел в одночасье. Полина жалела всех, но легко и отстраненно, как героев надоевшего сериала.

Ей самой было нужно лишь одно: Митя.

Все, кто высказывался против, становились опасными, их следовало остерегаться, держась как можно дальше.

Устав от уговоров, криков и слез, семья следила, как Полина преувеличенно резко, уверенно и быстро собирает свои вещи, как складывает ноты, застегивает футляр скрипки, поднимает сумку.

– Креста на тебе нет! – зарыдав, прокричала бабушка.

– А на тебе есть? – со спокойной улыбкой спросила уходящая навсегда светлой дорогой к вечному счастью внучка.

Непонятно и смешно было слышать всхлип о кресте воинствующей до последнего дня атеистки-бабушки, которая совсем недавно с едкой иронией высмеивала подруг своего пионерского детства, на старости лет крестившихся и исправно посещающих церковные службы.

Когда ее самые близкие – дочь и зять – решили креститься, бабуля фыркнула:

– И этим моча в голову ударила!

В дискуссии с ней никто не вступал, но решение родителей было менее понятно Поле, чем бабушкина реакция.

Совсем недавно бабушка рассказала, что уже не раз видела во сне всадников, стремительно мчащихся по небу на крылатых огненных конях.

Во сне она стояла на коленях в бескрайнем пустом поле и, подняв голову к небу, следила за вереницей огненных коней.

Вдруг последний из всадников обернулся. Лицо его было суровым. Он погрозил коленопреклоненной бабушке и исчез в густом дыму и пламени вместе с остальными.

– Тебе бы в храм сходить, мам, со священником поговорить, сон непростой, – встревожилась дочка.

– Еще чего! – гордо возмутилась бабушка, как юная умирающая атеистка из памятного многим поколениям советских людей талантливого стихотворения поэта Эдуарда Багрицкого «Смерть пионерки».

Тогда у нее ума хватило.

А теперь вдруг эти дурацкие крики о кресте. Пустилась во все тяжкие…

Так легко думала Полина, сбегая по лестнице все дальше от квартиры, где оставалось лишь ее бесцветное скучное прошлое.

2. Школа молодого бойца

Жизнь у них с любимым пошла красивая и веселая. Мите было двадцать три. Он закончил скучный технический институт, но занимался каким-то непонятным бизнесом. Полина не вникала каким. Ей это было совсем неинтересно, да и какая, в общем-то, разница?

Жили они в просторной квартире одни: родители Мити преподавали далеко-далеко, в Мексике, в престижном, по мексиканским канонам, университете. Контракт подписали надолго. Жилье доверили сыну. Поначалу-то они надеялись и его с собой забрать, но он не согласился: в Москве происходило самое интересное. И умный человек мог очень хорошо разжиться деньгами.

Какое счастье, что он не согласился уехать! Ведь они тогда не встретились бы! Не узнала бы Поля своего счастья!

Стоял знойный душный август. Митя иногда убегал по делам, но не очень часто. Они были почти всегда вместе. Одни. Все, что между ними происходило, Митя называл «школой молодого бойца». Он, на правах старшего по званию, объяснял «молодому бойцу» Полине ее обязанности и права. Уговор был такой: приказы старшего по званию выполняются немедленно, без обсуждений и пререканий. Старший же по званию обеспечивает молодого бойца всеми возможными радостями жизни, удовольствиями и материальными благами.

Митя так вжился в образ старшего по званию, что никогда не называл Полю по имени. Только «молодой боец» или «беби» в особенно личные минуты.

Поля наслаждалась бездельем, лишь изредка берясь за скрипку. Она читала модные журналы, которые тогда стали выходить на русском, и узнавала кучу интересного про то, как обольстить мужчину, как быть желанной. В журналах предлагалось заниматься сексом везде. Ничего в этом стыдного не было: только интерес в мужчине пробуждался еще более сильный. По мнению журнальных советчиц, стыд надо было с позором гнать куда подальше и предлагать своему партнеру самые рискованные ситуации. Тогда он будет чувствовать дух приключения, столь необходимый существу мужского пола, и никогда не заскучает со своей авантюрной подругой. Поля пока еще не очень легка была на выдумку, но старалась очень.

Однажды они занимались «этим» в лифте. Сначала они были одни. Митя хлопнул «молодого бойца» по попке велел: «Беби, давай». И беби старалась вовсю. Тут лифт остановился. Они так и застыли: Поля в своей мини-юбке, прижавшаяся спиной к разгоряченному Мите. Бабулька-соседка спросила: «Вы вниз?»

– Нет, пока наверх, – ответил Митя.

Двери лифта съехались. Они продолжили движение. На верхнем этаже лифт попридержали. Совсем ненадолго.

Все и вправду вышло здорово! Такой кайф! И то, что бабка даже не заподозрила, заставляло их дико смеяться, вспоминая.

Поля все время удивлялась тому, как они понимали друг друга. Иной раз просто глазами. Это же просто чудо какое-то! Действительно, встретились два близких человека, у которых нет ни стыда друг перед другом, ни тайн. Только желание дарить радость.

Радости-то у нее прежде совсем не было. Одни преодоления и старания угодить. Ее педагог по специальности была уверена, что, только полностью подчинив себе ученика, можно создать из него настоящего профессионала. Во время занятий она ругалась как… даже трудно подобрать сравнение. Гадко ругалась. Могла закричать:

– У тебя руки из жопы растут!

Или:

– Играешь, как пьяный солдат после оргазма!

Много чего вкладывала в детские уши. Про пьяного солдата с оргазмом Поля услышала лет в десять и смысла долго-долго не понимала. Просто слово само по себе очень не нравилось. Но привыкла сносить все. Еще и дома доставалось. Конечно, не такими словами, но давили по-страшному.

Теперь-то она понимала значение многих слов… И ничегошеньки в них плохого не видела.

– Накося! Выкусите! Хватит! Наслушалась я вас – всю жизнь мне отравили!

Сейчас, в жару, они слонялись по квартире голыми. Так было прохладней, и время не тратилось на раздевание, когда хотелось любить друг друга. Митя приходил в восторг, когда голенькая Полина брала скрипочку для ежедневных своих занятий, поднимала руку со смычком, откидывала голову.

Лилась музыка, восторженно застывал ее муж (так она его называла и вслух, и про себя). Правда, надолго застывать ему не удавалось. Потерпев немного, командир бросался к молодому бойцу и отдавал очередной приказ, которого, по установленным правилам, ослушаться было нельзя. Да у молодого бойца и в мыслях не было не подчиниться приказу!

Жила тогда Полина только в присутствии Мити. Стоило ему отправиться по делам, она начинала ждать. Не могла ни заниматься, ни читать, ни даже слушать музыку. Залезала в кровать под простыню и хотела только одного: заснуть, чтоб проснуться, когда он вернется. Если уснуть не удавалось, она просто лежала, вспоминая, как они встретились, как она его увидела, как все у них было в последний раз, перед его уходом, и о том, что бы еще такого необыкновенного изобрести, чтоб он восхищался своим молодым бойцом.

Митя возвращался, радовался ее придумкам, поощрял своего бойца:

– Сколько сантиметров беби сегодня хочет получить?

Под сантиметрами подразумевались деньги в пачках. Сколько Поля называла, столько и получала. Безотказно. Это были ее деньги. Митя требовал, чтоб она хорошо одевалась, чтоб было видно: не зря он вкалывает. Пусть все на нее оглядываются и ее хотят. Фиг получат.

Ну у кого был еще такой же муж? Разве кто-то был счастливее Поли?

3. Что дальше?

Учиться она не хотела совсем. Ей это было не надо. Она нашла свое счастье, и все тут. Правда, в сентябре несколько раз приходила на специальность, но ее там подкарауливала заплаканная мать с мольбами вернуться, пожалеть, понять, что она себя губит.

– А вы меня жалели, когда всю жизнь только и делали, что ломали? – шипела Полина.

Она вспоминала все старые обиды, все давление, которое оказывали на нее, всю свою детскую печаль.

Домой возвращалась угрюмая.

Только Митя, принимавшийся тут же ласкать, и спасал от злых слез.

– А чего туда вообще ходить? Не нравится – забей! Тебе что – сантиметров мало? Так проси еще – дам! Наслаждайся жизнью, пока молодая. Кому потом все это будет нужно?

И правда – никому!

Она наконец-то жила как хотела, не думая о будущем, об успехах. Только о себе, своем удовольствии, здесь и сейчас.

Она расцвела, похорошела. На нее действительно оглядывались, засматривались. Больше всего Митя гордился ее грудью: она стала большой, женственной.

– Это оттого, что молодой боец слушается командира! От занятий любовью. Я их такими сделал!

Полина довольно долго не догадывалась, насколько он прав в своем утверждении. Действительно, он был причиной увеличения ее груди. Грудь, как правило, набухает, когда женщина делается беременной.

Догадавшись в конце концов о своем состоянии, Полина совсем не испугалась. Скорее обрадовалась. Теперь-то она уж точно стала частью своего любимого.

Она совсем не думала, что с ребенком придут хлопоты, обязанности. Что надо будет как-то растить его, одевать, учить, отвечать за его воспитание. Как-то все идет сейчас замечательно. А потом пойдет еще лучше. Митя принесет «сантиметры», все уладит. Будет весело!

Она гордилась собой и ликовала: вот, она настоящая женщина, у нее получился ребенок. Все, что было между ней и Митей, не сон, не показалось ей, а произошло на самом деле.

В этом новом своем состоянии она не испытывала никаких неприятных ощущений, никаких тошнот, беспокойств. Напротив: она совершенно успокоилась и была довольна жизнью как никогда.

Единственно, что немножко смущало… Она не была абсолютно уверена, что Митя обрадуется. Где-то она читала или слышала, что не все мужчины этому бывают рады, некоторые даже остывают к женам и уходят. Так они устроены. Не все, конечно, но некоторые.

А вдруг ее Митя из их числа?

Поля не была человеком откровенным: все ее детство учило молчанию, старанию и терпению. Это она с Митей так раскрылась небывало. Но сейчас опасения овладели ею.

Она решила для начала отправиться к врачу, чтобы уж наверняка, окончательно убедиться в своей беременности.

В районной женской консультации она высидела больше двух часов в очереди. Ее постепенно стало мутить от тревожного медицинского запаха, от духоты в узком коридорчике, от непонятно откуда взявшегося тяжелого предчувствия.

В кабинете врача за ширмой помещалось гигантское обшарпанное гинекологическое кресло. Это сооружение Полина видела впервые. Оно сильно впечатляло. На столике рядом были разложены огромные металлические инструменты, непонятно для чего предназначенные.

– Как в музее средневековых пыток, – ужаснулась Поля.

Перед креслом стояло ведро с обрывками окровавленной бумаги, ваты и еще чего-то.

– Раздевайся и усаживайся, – равнодушно велела по-вампирски накрашенная рыхлая пожилая медсестра.

– А что снимать? – наивно спросила одуревшая в очереди девушка.

Медсестра посмотрела на нее как на дурочку:

– Ты в постели с мужиком что с себя снимаешь?

Знакомые хамские интонации музыкального педагога вернули Полину в прошлое. Тут тоже надо было повиноваться, не обращая внимания на оскорбления. Она сняла с себя все, как «в постели с мужиком». И села пряменько на кресле, ну просто образцовая дисциплинированная школьница.

– Готова? – спросила из-за ширмы врач, до этого что-то быстро писавшая.

Увидев голую пациентку, сидящую на смотровом кресле нога на ногу, врач позвала медсестру, чтобы и та полюбовалась интересным экземпляром. Обе медработницы рассвирепели, решив, что девица издевается над ними.

– Ты сюда что, играться с нами пришла? Ноги раздвигай и сюда л о ж и, – приказала медсестра, показывая на железные полукружья, назначение которых до сих пор было Полине непонятно.

Она послушно и торопливо улеглась, как приказали, чувствуя себя лягушкой, которую распластали на холодном прозекторском столе и вот-вот начнут безжалостно живьем вспарывать скальпелем.

Поля дрожала от холода кресла, от холода железа под коленками и от полной своей раскрытости и беззащитности.

Врач с хрустом натянула резиновые перчатки и объявила:

– Сейчас я введу тебе два пальца, – и показала два сложенных вместе пальца: указательный и средний. – Ты лежи и не дергайся, это гораздо меньше, чем половой член.

Полина не поняла, при чем здесь половой член и как можно сравнивать это жуткое кресло и их с Митей близость, но не успела додумать, как содрогнулась от сильной боли: пальцы в жесткой резине грубо проникли в нее, стали ввинчиваться до самой глубины, другая рука при этом безжалостно давила на низ живота.

– Больно! Больно! – вскрикнула Поля.

– Раз с мужчиной не больно, – задумчиво произнесла врач, не обращая внимания на стоны пациентки, но что-то сосредоточенно нащупывая. – Раз с мужчиной не больно, то и сейчас тем более говорить не о чем. Матка увеличена. Беременность есть.

Впервые Полина испугалась при мысли о беременности. Ей стало совсем жутко, когда врач приказала:

– Марь Пална, дай-ка мне расширитель.

И медсестра быстренько подала громадную железяку со стола с «орудиями пыток».

Казалось, что эта холодная металлическая штука проткнет ее насквозь. Полина рыдала от боли и унижения. Она хотела оттолкнуть врача, вытащить из себя жуткую штуку и бежать отсюда без оглядки. Но от них уже было некуда деться.

– Руки, руки ей держи, – говорила врачиха Марье Палне, ковыряя Полины внутренности.

По-бабьи сильная медсестра, как наручниками, сковала ей руки и вполне добродушно заворчала:

– Ты что ж это? Любишь кататься – люби и саночки возить. Тебя небось на силу никто не брал, сама в постели развлекалась, а теперь, вон, запрыгала из-за такой ерунды.

Врач поддержала, не переставая причинять пациентке неимоверные страдания:

– Если ты сейчас, на обыкновенном осмотре, так дергаешься, то что же на аборте будет?

– На каком аборте? – сквозь рыдания прокричала Полина.

– Оставить думаешь? – так же равнодушно спросила врач, заканчивая осмотр. – А брак зарегистрирован?

– При чем здесь это? Нет… – не могла унять плача будущая мать.

– Эх, нищету плодить… – пробормотала медсестра, отпуская руки девушки.

– Почему нищету? – не поняла та.

– А кто не нищету, к нам не ходят, – пояснила сердобольная женщина, – в других местах лечатся.

Пока Полина торопливо одевалась, все еще чувствуя внутри оскорбительный холод железа, врач быстро изложила ей правила поведения беременной женщины. Сильнее всего пугала перспектива ежемесячного профилактического осмотра в этом самом кабинете.

– И каждый раз на этом?… На кресле? – передергиваясь от отвращения, спросила она.

– А это уж как будет нужно. Ничего, привыкнешь. Налазаешься еще по креслам этим за всю женскую жизнь. Лиха беда начало, – провожал Полину голос медсестры.

Поля не знала своих прав, не знала, что может отказаться от осмотра на кресле, что может пойти к другому врачу, если этому почему-либо не доверяет. Поэтому просто решила: до родов ноги ее не будет ни у каких врачей.

Ей нужно было поделиться пережитым. Чтобы рассказать Мите, и речи не было: стыдно. К тому же вдруг и он скажет это мерзкое: «нищету плодить» или что-то в этом роде? Впервые она с темным страхом подумала о будущем. Впервые поняла, что совсем не обязательно все должно быть у нее легко, приятно, счастливо, удачно.

Она поехала к подруге и рассказала ей все.

– Ну ты и дура, что в консультацию поперлась, они теперь от тебя не отвяжутся, домой твоим звонить будут: «Ах, беременная такая-то не пришла в положенный день на осмотр, ах, срочно подайте нам эту беременную, ах, из-за таких, как она, рождаются в многострадальной России дети-уроды»… – сердито изображала подруга, но, видя заплаканную физиономию Поли, тут же принялась утешать:

– Ну а в принципе, чего раскисать-то так? Врачиха как врачиха. У меня вон весной было воспаление придатков, я на полусогнутых приплелась в консультацию, а у нас там такая лошадь сидит громадная, двухметровая крашеная блондинка, не баба, а просто трансвестит настоящий, так она мне диагноз поставила, что это мне за грехи, представь! Небось уверовала недавно и теперь собственные грехи за чужой счет отмывает. Так вот: велела читать молитвы сорок дней по три раза в день и голубей кормить, потому что они – носители святого духа.

– Не может быть! – развеселилась Полина.

– Еще как может! Вот: молитвы она дала. Храню на память.

– А лекарства? – поинтересовалась Поля, отвлекаясь совсем от собственных бед.

– А как же! Предлагала купить у нее травяной чай, освященный. Только я отказалась.

Поля разглядывала текст молитвы, аккуратно выписанный на бланке рецепта твердой рукой врача, всю жизнь занимавшегося абортами.

– Ну и как? Полегчало после визита?

– Вечером температура 39, орала от боли, меня на «Скорой» в больницу, там и лечили. Всю попу антибиотиками искололи, живого места не было.

– А на кресле смотрели?

– Естественно. А ты что думала? Ну, видишь, жива. И ты живая осталась. Не кисни. Куда ж денешься?

Легко было сказать «не кисни». А у Поли будто что-то сломалось внутри. Кончилось ее безмятежное счастье.

Она даже подумать боялась, как будет рожать, как окажется полностью во власти сегодняшних врача и медсестры. Она так и видела, как эти, из консультации, грубо распластывают ее на столе, а она уже с огромным животом, уродливая, беспомощная.

– Может, и вправду сделать этот… аборт? – даже про себя она произнесла жуткое слово с отвращением. И все-таки продолжала додумывать:

– Найду другого врача, сделают под общим наркозом. И все. И сразу свобода. И конец страху.

А что же любовь? И ребенок – подтверждение их с Митей полного счастья?

Но время для принятия решения еще оставалось. Еще можно было об этом не думать. Хотя бы пару недель.

4. Праздники и будни

Дома Полю ждал сюрприз. Включив свет в прихожей, она заметила, что на темном паркете длиннющего коридора зеленеет стрела, указывающая направление движения к спальне. Через мгновение она сообразила, что стрела аккуратно выложена из стодолларовых купюр. Конечно, она отправилась в указанном направлении. В спальне на их ложе торжественно восседал голый Митя. Часть кровати, на которой обычно спала Полина, была прихотливо усеяна такими же зелеными бумажками, что и стрелка в коридоре.

– Предлагаем вам коллекцию, выполненную в классическом, но вечно новом волнующем стиле. Что подготовили лучшие кутюрье мира этой осенью для наших молодых бойцов? Коллекция «Листопад»! – провозгласил чуть пьяным голосом счастливый добытчик.

Полина заметила громадную, литров на пять, бутылищу ее любимого «Асти Мартини». Рядом стояла стандартная бутылка того же напитка, казавшаяся крошечной рядом с удивительным гигантом.

Митя указал на меньшую бутылку и дурашливо засюсюкал:

– Вот из этой бутылочки беби будет пить, а из этой, – погладил он по бокам громадину, – командир будет купать своего беби.

Сценарий подобной игры был уже Поле хорошо знаком. Вот сейчас, пока муж открывает бутылку, она должна мгновенно радостно раздеться и подключиться к веселью. Так было заведено в школе молодого бойца: изобретать сюрпризы, ничему не удивляться, ничего не стесняться, не зажиматься, наслаждаться друг другом при первой возможности и на полную катушку.

Но сегодня, в этом распроклятом медицинском кабинете внутри Полины будто что-то сломали. Исчезла бесстрашная беззаботность. Ей показалось, что, раздевшись, она тут же примется дрожать, как днем в кресле.

Шампанское чпокнуло, и Митя, видя, что молодой боец медлит с раздеванием, притянул ее к себе и полил из бутылки: лицо, шею, грудь. Свитер тут же промок. Полине стало жалко и любимое шампанское, и свитерок. Она попыталась отстраниться – Митя был сильнющим, не отпускал:

– Беби сердитый, беби усталый, беби хочет питиньки, – добрым материнским голосом баюкал он. – А мы ему питиньки даем; ну-ка, быстренько: глот-глот-глот. И беби расслабится. И мы с бебиком пойдем в душик и будем в дождик играть…

Полине ничего уже не оставалось, как глот-глот-глот по-быстрому: глотать шампанское, которое иначе окончательно зальет любимый беленький кашемировый свитерочек.

Через минуту вино уже ударило в ноги и в голову: ноги стали слабыми, чужими, непослушными, а в голове шумело и рождалось небывалое веселье:

– Супер! Купаться в шампанском буду! Все с себя посмываю: очередь, врачиху, кабинет, кресло…

Она мгновенно, как это всегда делала раньше, разделась, и если и дрожала слегка, то от радостного возбуждения. Взяла бутылку из рук смеющегося Мити и уже сама поторапливала:

– Тащи скорее ту, в ванной откроешь.

Оба, сгорая от нетерпения, рванули в ванную.

Митя, как и обещал, тщательно мыл беби. Усадив молодого бойца себе на колени, он поливал ее из бутылки, слизывая капельки с ее кожи. Вскоре он уже не по-матерински, а по-детски сюсюкал:

– Я тоже хочу питиньки, дай мне скорее питиньки.

Шампанское текло с ее груди, он жадно впивался, глотал.

Поля веселилась вовсю. Подставляла животик, попку: вот сюда полей, вот сюда, вот тут еще не помыли.

Митя набирал шампанское в ладонь и мыл, тер беби изо всех сил.

Ну и купание!

Наконец Митя наласкался до такой степени, что терпеть дальше не мог. Он подхватил беби на руки, побежал в спальню, бухнулся в кровать.

Он лежал на спине и звал переключиться на другую игру.

– Поехали! – требовал он.

У Полины вдруг пьяно пронеслось в голове:

– Введу два пальца… Меньше, чем половой член…

И правда – меньше. И та отвратительная железяка тоже, кажется, меньше. Как же это раньше ей не было от него больно?

Воспоминания о той холодной, унизительной боли вернулись, прорвав пьяную пелену. Она вдруг испугалась, что может быть еще больнее, а ведь до этого почти не боялась, даже в ее первый в жизни раз. И не было больно тогда. Но вот сейчас – не могла себя заставить и все. Ей стало опять страшно и холодно.

– Ну, поехали, наездница, скакун уже бьет копытом, – понукал Митя.

– Я устала, я так устала, – вяло протянула она.

– Ну уж нет, – возмутился заждавшийся скакун, подхватывая девушку. Поля вскрикнула от внезапной боли где-то глубоко, внутри. Но Митя уже ничего не замечал. Он двигался со страшной силой, как она раньше любила, не обращая внимания на ее стоны и всхлипы, принимая их за обычные ее вопли наслаждения.

Наконец он обмяк, отпустил ее. Она скатилась с него прямо на деньги.

Митя уже сопел, засыпая. Поля подтянула к себе одеяло. Сон не шел. Она думала:

– Он изнасиловал меня сейчас. Я совсем не хотела, а он… И там, в кабинете, изнасиловали меня железякой. Я не хочу больше никакого секса. Никогда. И что же теперь? Он всегда будет так со мной, если я не хочу? И он не будет меня любить, если я не хочу? А если я вообще больше никогда не захочу?

Так она и уснула в горестных мыслях.

Утро пришло тихое и доброе. Похмельное.

Митя не предлагал молодому бойцу заняться разминкой, как обычно по утрам. Он собрал все зелененькие бумажки и велел едва проснувшейся Поле:

– Спрячь это ты. Пусть будут у тебя. Это твое. Чтоб я не знал где. В квартире не оставляй.

Раньше бы она отказалась. Но сейчас опять всплыли страшные кабинетные видения, она вспомнила словечки «нищету плодить» и взяла пачку.

Тихо завтракали вкусностями, которые вчера принес Митя вместе с диковинной бутылью.

– Ты чего вчера вроде и не рада была? – спросил он.

– Устала просто. Плохо себя чувствую. Может, грипп надвигается. – Поля решила не говорить Мите о враче. Никогда. И о беременности. Пока.

– А ты «Упсы» выпей, – посоветовал Митя, чмокнув ее в макушку перед тем, как снова уйти на боковую.

Поля собралась и снова поехала к подруге. Ей требовалось решить, как быть: как научиться отказывать ни в чем не виноватому Мите, если самой – хоть режь – не хочется?

– Ну уйди от него, – лениво советовала Катька.

– Ты что? Я же люблю его! – патетически восклицала Полина.

– Тогда спи с ним. Через «не хочу». Он же не поймет тебя. Чтой-то ты вдруг? То хотела-хотела, а то все… Решит, что у тебя кто-то есть. Будет ревновать. Фиг потом докажешь. Забудешь ты про врачиху эту, продержись недельку-другую, все вернется. Ну, поддай слегка перед этим, что ли…

Поля с надеждой ждала, когда все вернется, а пока изображала надвигающийся грипп, ломоту в суставах, слабость, невыносимую головную боль.

Митя жалел ее целых три дня. Терпел. Потом опять принес шампанское, они выпили на кухне, и он предложил:

– Давай попыхаем.

Увидев непонимание, выразился яснее:

– Курнем давай, говорю.

Поля курила с Митей за компанию. Без него она о сигаретах и не вспоминала и радовалась этому: привычка не приходила.

Митя достал пачку «Беломора». Такие курил Полин дед, пока врачи не велели бросить.

– Ого! Папиросы будем курить! – по-детски обрадовалась Поля.

Митя тотчас откликнулся на ее радость, опять начал играть в беби.

– Папироски не простые! В них начинки золотые! Беби будет затягиваться, и будет беби совсем-совсем хорошо, будет беби здоровый и веселый…

– Какие золотые начинки? – улыбалась Поля, беря странно пахнущую папиросу.

– Травка это. Не бойся. Вреда не будет. Это только в книжках: затянулся – и наркоман на всю оставшуюся жизнь. Давай, попробуй. Хорошо будет, увидишь.

Полина затянулась несколько раз, глядя, как это делает Митя. Посидели в тишине.

Ей вдруг стало дико смешно, легко, беззаботно. Все страхи испарились.

Все снова встало на свои места. Вечер провели замечательный.

Утром ее рвало. Митя решил, что это реакция на курение. Но она-то знала, что происходит. Подступил токсикоз. Было ей фигово, но, вспоминая прошедшую ночь, Поля радовалась, что любовь ее, оказывается, никуда не делась, что было, как сказал Митя, хорошо как никогда.

C тех пор утренняя рвота стала привычной. Полина беспокоилась только о том, чтобы Митя ничего не заметил. Она еще не решила, когда ему скажет. К тому же если все-таки решит не оставлять, то зачем вообще говорить. Пусть все будет радостно и без проблем между ними.

Однако Митя, будто чувствуя что-то, вскоре спросил:

– Слушай, а ты как предохраняешься? Не залетишь?

– Не залечу, – успокоила его уже «залетевшая» подруга.

И вдруг сам по себе выговорился вопрос:

– А если и залечу? Что тогда?

Но Митя уже успокоился, потерял интерес к теме, увидев, что Поля сама безмятежно спокойна за себя.

Раз все не всерьез, можно было снова начинать игру, сюсюкать с беби:

– Что тогда? Будет у меня тогда пузатый молодой боец. Со скрипкой. И как мне пробираться к бойцу, если у него вырастет большое-большое пузо? И как я буду его на ручках носить?

Звучало вполне утешительно. Он, правда, тут же отвлекся от своих причитаний, занялся чем-то другим, Поля не успела продолжить разговор.

А вскоре накатили на нее внутренние изменения: все стало раздражать – и запахи, и беспорядок в квартире, которую прежде убирала она, а теперь не могла, не было сил. Каждый день она придирчиво разглядывала себя в зеркало. Живот пока не рос, сильно увеличилась грудь. Полина стала чувствовать себя неуклюжей, неповоротливой, неловкой. Еще получалось влезать в свои узенькие джинсы, но все теснило, хотелось одежды свободной, уютной. Она купила большой просторный свитер и мягкие широкие брюки с подтяжками. Мите решительно не понравилось:

– Не меняй стиль одежды. Не твое – толстит. Выглядишь как колобок.

Полина вспылила. Впервые за их совместную жизнь. Она стала вопить, что ему лишь бы фигуру видеть, а посуда стоит немытая, есть не из чего, а в грязи возится только она и она.

Митя в ответ орал еще громче:

– Не нравится грязная посуда – стой у раковины и мой! Не хочется – пошла вон!

Такого между ними еще не было. Поля ушла спать в другую комнату, он не позвал. И не думал заговорить. Она чувствовала его раздражение, тревожилась все больше. Наутро вымыла посуду, навела порядок на кухне, ушла из дому, шаталась по магазинам, заехала к Катьке. Беспокойство не оставляло ее.

Вернувшись, она увидела свет в спальне, пошла к Мите мириться. Он дремал с включенным ночником. Открыл один глаз, похлопал по кровати: ложись, мол. Поля поспешно улеглась. Он лениво повернул ее на живот, поставил на коленки. Поля была счастлива. Ей только одного не хватало: хотелось ласкать его, целовать глаза, рот, шептать о своей любви, хотелось видеть его лицо.

Все быстро кончилось. Митя улегся на спину, закурил. Она взяла его руку, стала водить ею по своему животу, гладить себя его рукой, испытывая острое блаженство. Он отстранился и жестко произнес:

– Запомни! Намерена орать – лучше сразу вали отсюда. Достаточно я слышал ора от своей мамочки. А ты мне не мамочка, я терпеть этого не намерен.

– А кто я тебе? – хотела спросить Полина, но почему-то жутко испугалась своего вопроса. Она чувствовала, что Митя не шутит, не играет в обиженного, не воспитывает ее. Она задела его всерьез, и теперь ему ничего не стоит просто взять и выставить ее за дверь.

– Прости меня, – заревела она в голос. – Прости, я больше никогда…

– Следующего раза не будет, – подвел итог Митя и отправился в душ.

Ссора эта не прошла бесследно.

С того дня Митя, то ли почувствовав вкус власти над Полиной, то ли срывая накопившееся раздражение, стал придирчив и беспощаден. Он упрекал ее по любому поводу. В постели все было идеально, но как только кончались их любовные игры, которым Поля отдавалась с отчаянием, каждый раз как последний раз, а Митя с холодным ожесточением, он мог грубо пошутить или сделать резкое замечание.

– Ну ты сегодня и сопела! Как паровоз.

Или что-нибудь в том же духе.

Как-то раз они ужинали, и Поля все никак не чувствовала себя сытой. Ей теперь все время хотелось есть, а если она сдерживалась, начинало мутить. В тот раз она приготовила огромную кастрюлю спагетти с сыром и разными душистыми приправами. Съели по большой тарелке. Полина встала, чтоб положить себе еще.

– Хватит тебе жрать, – произнес Митя довольно миролюбиво.

– Ну почему? Я еще голодная, – жалобным голоском обиженного беби пропищала Поля.

– Ты толстая стала, жирная, все время что-то жуешь, сиськи скоро до колен будут, – набросился Митя. – Ненавижу толстых баб!

Полина не оскорбилась, не возмутилась этой грубостью. Она опять, в который уже раз, испугалась и стала мысленно искать пути собственного исправления: такая программа заложена была в ней всеми ее школьными годами.

Она поставила тарелку и вышла. Трудно было предсказать, что сейчас произойдет: развитие скандала или относительный мир, если Митино раздражение уже угасло.

Про себя Поля решила, что должна сесть на строжайшую диету: и правда разожралась. О ребенке она уже не думала.

Она взяла свои надоевшие узкие джинсы, чтобы доказать Мите (а главное – себе), что не такая уж она толстуха.

В этот момент хлопнула входная дверь. Неужели он ушел? Полина побежала к выходу, услышала шум лифта. Уехал. И не попрощался, ни слова не сказал. Зато теперь можно было реветь в полный голос, жаловаться, ругаться, мерить опостылившие узкие шмотки, не боясь показаться страхолюдиной.

Штаны налезли с трудом. Застегнуть их Поля не смогла, как ни старалась.

Митя был прав! И как теперь сказать ему о беременности, если и так уже совершенно ясно, что никакой ребенок ему не нужен. Как и, скорее всего, она сама. И зачем ей этот ребенок, если из-за него рушится все у нее с Митей? И если она только сейчас расскажет, он может разозлиться: почему его не спросила, почему тянула.

– Дура проклятая! – орала на себя Полина, захлебываясь в слезах.

Она ненавидела себя и ребенка в себе. Со всего размаху ударила она себя кулаком в живот, еще и еще раз. Ничего не произошло. Никто не слышал ее рыданий, никто не ужасался ее дикой выходке. Надо было полагаться на себя, решать все самой. Как хорошо у нее это получалось еще совсем недавно. И как быстро улетучилась эта счастливая способность!

Она решила так: Митя скоро вернется, она поговорит с ним и окончательно выяснит, как он видит их будущее. Если ребенок не будет чем-то совсем отпугивающим (ведь лепетал Митя совсем недавно что-то умильное о пузатом молодом бойце), все останется по-прежнему, даже лучше прежнего, потому что он наконец поймет ее. Наступит новый этап отношений. Если же Митя будет недоволен, станет раздражаться, как в последнее время, ничего не остается: ей придется уйти. Только вот куда? К родителям она не собиралась возвращаться ни в какую. Надо бы подыскать маленькую квартирку на случай, если Митя прогонит. Квартиру найти было несложно. Тогда из страны уезжали все, кто имел самую малейшую возможность. Можно было даже купить что-то за несколько тысяч баксов. Деньги, те, что дал ей Митя, ждали своего часа.

Полина успокоилась от своих размышлений. Решила дождаться Митю. Убралась на кухне. Разложила разбросанную одежду. Прилегла с журнальчиком и случайно уснула.

Проснулась, как от толчка. Мити рядом не было! Два часа ночи. Она побежала посмотреть по комнатам, не уснул ли где-то один. Но его не было вообще. Теперь она тряслась от страха за него. Стало ясно: с ним что-то случилось. Он никогда так не уходил. Если задерживался, звонил. Как его найти? У кого узнать?

Тут только до нее дошло, что она не знала о нем ровным счетом ничего. Три месяца вместе и ничего не знать друг о друге! Ах, им вдвоем было так хорошо, зачем расспросы… У них находились дела поважнее.

Но что же сейчас?

Страшная тоска охватила ее душу. Тоска эта клокотала, увеличивалась с каждой минутой, как каша в волшебном горшочке. Вот ею заполнилась комната, где им было так хорошо раньше, вот вся квартира, вот уже на улицу вываливалась тоска: заморосил мелкий дождик. Только его и не хватало в этот серый невзрачный день. Знать бы магические слова, которые бы остановили расползание тревоги и страха!

Полина решила набраться терпения и ждать. Позвонила верной своей Катьке. Та сразу посоветовала:

– Есть бюро несчастных случаев. Туда обратись. Раз никогда не исчезал, вдруг правда…

…Веселый голос что-то жующей женщины бодро, вполне по-утреннему расспрашивал о приметах пропавшего. Полина с ужасом поняла, что не знает, в чем был Митя, когда уходил. Опять она виновата!

– Высокий, метр восемьдесят восемь, стройный, волосы каштановые, густые, на лбу челка. Глаза светло-карие. Иногда зеленые. Над левой бровью маленький шрам. Ушел в брюках, свитере и куртке. Куртка коричневая, замшевая, с меховой подстежкой. Свитер какой, не знаю.

– С глазами надо бы почетче определиться, – хмыкнула женщина и велела подождать.

Она задорно перечисляла кому-то Митины приметы – это было хорошо слышно Полине.

– Девушка-й, – неожиданно громко, в самое ухо, обратилась она к Поле, – в морг такой не поступал. А на розыск заявления принимают только на третьи сутки с момента пропажи. Так что ждите. Погуляет – придет.

И на следующий день Митя не вернулся.

Раньше Поля думала, что, если с ним вдруг что-нибудь случится, она умрет. Но вот – случилось. Что-то же случилось. И она не умирала. Жила, ждала, надеялась. У нее даже тошнота пропала от нового ужаса. Сейчас она думала только о том, чтобы снова увидеть Митю живым. Больше ей ничего от жизни не надо было.

Как прошел еще день, Полина потом и не помнила. Ожидание тянулось бесконечно. Вечером она вышла в магазин: дома не было хлеба, а Митя любил свежий хлеб. Надо было купить, чтоб он, вернувшись, знал: она его ждала.

Еще с порога Полина учуяла: Митя был дома! Она, не разуваясь, побежала к нему. Митя, в одежде, в ботинках, лежал на кровати. Пахло от него ужасно. Лицо серое, осунувшееся, под глазами темные круги.

И все равно она почувствовала облегчение, настоящее счастье.

– Митенька, где ты был? Плохо тебе?

Можно было и не спрашивать. И так было видно, что плохо.

– Попить дай, – попросил Митя, еле ворочая языком.

Он жадно выпил принесенную воду, обвел комнату непонимающим взглядом. Закрыл глаза.

– Митя, да что же это такое! Митенька, дорогой мой, что это? Где ты был? Давай я доктора позову, – заплакала Поля.

– Химия это, – затухающим шепотом пролепетал Митя.

И забылся.

И снова Полина ощущала полную свою беспомощность. Кому звонить? У кого узнать, что это за «химия» такая? И что с ним теперь будет?

Решила ждать. Как бы там ни было, на душе воцарился дивный покой. Он же здесь, с ней. Он вернулся. Он жив. Все будет хорошо. Он отоспится. А она будет рядом.

У нее даже возникло желание позаниматься, поиграть на скрипке. Она ушла в дальнюю комнату, усердно играла пару часов. Форму совсем потеряла. Надо же! Столько лет ежедневной каторги, а растеряла почти все за три каких-то коротких месяца. Она вдруг поняла, что соскучилась по музыке, по творчеству. Раньше она ведь много своего сочиняла. Впервые за три месяца она ощутила не любовный, а творческий порыв. В голове стоял гул от надвигающейся музыки. Она стала лихорадочно записывать. Проигрывала на скрипке фрагментами и записывала, забыв обо всем на свете.

Надвигалась ночь. Поля устала, но ей не хотелось оставлять свое занятие. Она чувствовала себя свободной и счастливой.

Пронзительно зазвонил телефон. Кто это мог быть так поздно?

«Пусть себе звонит, мне-то что», – пронеслась мысль.

Но тут же пришел страх за Митин сон. Пришлось взять трубку.

– Дымытрый пазави, – сказала трубка с анекдотическим кавказским акцентом.

Сквозь первую реакцию – улыбку – прорвалась почему-то смутная тревога.

– Нету его, – отрезала Полина, говоря по-бабьи. Она с ходу вошла в роль то ли дворничихи, то ли продавщицы. Ей это прежде здорово удавалось.

– А ты кто, жэншына? – не успокаивалась трубка.

– Уборщица я тут, домработница, а тебе чевой надо? Ты сам-то кто будешь? – великий Станиславский наверняка воскликнул бы: «Верю!», услышав Полины интонации.

– Пышы тилифон. Сослан с Владыкавказа прыехал.

– Ну, записала, дальше чево?

– Слушай, жэншына! Дымытрый скажешь: Сослан прыэхал. Ждет.

– Ладно, – грубо ответила Поля, не выходя из роли.

– Если сыводня не званыт, скажи, мы прыэдем, галаву всем отрэжем.

Сердце Полины забилось часто-часто. Она поняла, что Сослан не шутит и что уютный его акцент из любимых народных анекдотов про кавказские народы – единственная уютная деталь во всей ситуации.

– Да кому ты что отрежешь, нет их никого. Хозяева за границей давно, а этот, Дмитрий твой, вообще тут не бывает. У меня ключи, я хожу по договоренности.

– А жына его кыде? – недоверчиво поинтересовался Сослан.

Жена… Неужели это он о ней, Полине? Странно… Никогда и никому Митя не представлял ее женой. Это она все «муж» да «муж». В любом случае – она знала, как отвечать.

– Жена! Была и сплыла жена! Ты когда его видел в последний раз? Давно уж разошлись. Ищи-свищи жену эту.

Сослан не успокаивался:

– Найдем! И жыну найдем, и Дымытрий найдем, и, – продолжил он после короткой паузы, – и тыбя найдем.

– А мне-то че? Мое дело маленькое – пыль вытерла, посуду вымыла и ушла, – стараясь казаться равнодушной, сказала Полина.

Сердце ее стучало уже в ушах.

В трубке уже слышались короткие гудки: Сослан передал все, что хотел, и закончил деловой разговор.

Поля положила трубку и повернулась, чтобы уйти.

В дверях стоял Митя: разбудил его все-таки этот проклятый телефон. Что же он мог слышать? Сколько времени тут простоял?

– Это какой-то Сослан тебе звонил, Мить. Вот, телефон оставил. Сказал, что всех найдет и перережет, если ты не позвонишь.

Митя кивнул.

– Ты извини, – продолжала Полина ласково. – Он про жену говорил, что и ее зарежет. Я сказала на всякий случай, что вы давно разошлись. Испугалась за тебя. Он страшно угрожал.

– Спасибо, – еще раз кивнул Митя. – Ты меня к нему не подзывай. И вообще лучше телефон отключи. Кому надо, мы и сами позвоним.

Митя был все еще жалкий, больной, серый. Говорил еле-еле, с передыхами.

– За жену не переживай. Она давно в Штатах. Там не найдут.

– А ребенок? – неизвестно почему спросила вдруг Полина, просто выговорилось у нее само собой это слово – ребенок.

– И ребенка зарезать грозился? – усмехнулся Митя. – Герой! Все боятся до усрачки!

– Мить, – решилась вдруг ошеломленная Полина. – Что же ты мне раньше не сказал?

– Про что?

– Про ребенка. Про жену. Про свою жизнь.

– А ты-то тут при чем? – равнодушно произнес «муж».

– Как при чем? Мы же любим друг друга.

Митя молчал.

– Мы живем вместе. Как муж с женой, – Поля осеклась, только сейчас осознавая смысл Митиного молчания.

Он хмыкнул:

– Как муж с женой у меня уже было. К этому интереса не имею. Ничего хорошего. Я свободный человек. Поняла?

– А как же я? – ужаснулась Полина.

– А что ты? Я тебе что-то обещал? Я тебя обманывал? Тебе что – плохо было? Денег не хватало? Квартира не устраивает? Я тебя в свой дом привел. Нравится – живи. Нет – уходи. А по-другому мы не договаривались.

Чем жестче говорил Митя, тем скорее сходила с него его серость и болезненный вид. Он за секунды, на глазах становился самим собой, каким был в последнее время.

– Митя, а если и у меня… ребенок? – вырвалось внезапно у Полины.

– Вот знаешь, кого терпеть не могу? – с ожесточением начал Митя и, выдержав паузу, объявил:

– Шантажисток, вот кого на дух не переношу. Уж не думал, что и ты туда же. Как трахаться, давай-давай, еще-еще. А чуть паленым запахло: «Митя, у меня ребенок». Сучки! Тогда в поезде ты о ребенке думала? Самой хотелось, больше чем мне.

Он вдруг улыбнулся уголками губ.

– Помнишь, сама за мной в купе пошла? А как целоваться стали? Как разделась сама передо мной? Я еще подумал: вот молодец, беби! Не то что все эти сучки блядские. Ты ж хотела только меня! Ведь так? Честно хотела, честно дала. Больше тебе ничего не было нужно. Я это и заценил. Будь такой, как раньше. Не становись бабой. Живи просто. Хоти – и получай. Больше поимеешь.

Он подошел к Полине и одним движением спустил с ее плеч просторную майку. Толкнул на диван. От него ужасно пахло. Грязным мужиком, куревом, затхлостью какой-то. Но Поля почему-то почувствовала себя счастливой. Она так скучала по нему все эти дни!

Он не ласкал ее, медленно двигался, наблюдая. Она то закрывала глаза от наслаждения, то открывала, заглядывая в его внимательные глаза. Он смотрел с иронической улыбкой. Вдруг замер, остановился, спросил:

– Ну что? Продолжать?

Полина кивнула с закрытыми глазами.

– А если ребенок? – насмешливо спросил Митя.

Но девушка уже вся тянулась навстречу ему:

– Пожалуйста! Скорее!

– Вот то-то же! – довольно прорычал он.

Когда они перевели дух, Митя подытожил:

– Ну что? Бросила дурить? Не будешь нам ничего портить?

Поля кивнула, счастливая от пережитого наслаждения и несчастная при мысли, что с ребенком надо что-то решать в ближайшие дни. Поздно или не поздно? Надо скорее узнать.

Митя ушел в душ. Поля лежала и пыталась додумать музыку, которая совсем недавно рвалась из нее. Музыки не было. Ушла.

Зато вернулся Митя – свежий, душистый, с чашкой кофе в руке.

– Парфюм и свежий кофе – настоящий мужской запах, – восхитилась Поля. – Только смотри, ночь ведь. Не уснешь.

Митя с довольной улыбкой уселся у ног девушки и, глотая кофе, принялся внимательно ее разглядывать.

– Нет, правда, ты худей давай, – по дружески посоветовал он. – Сиськи – на пять с плюсом, вполне меня устраивают, я сегодня ощутил. Но вот в талии надо убрать. И как следует убрать. Это ты дома засиделась. От безделья. Ты учти: при твоем росте толстеть – значит бабой становиться.

– Ладно, Мить, я уже и так стараюсь, не продолжай, – взмолилась Полина.

– Ты пойди, купи себе что-нибудь облегающее, каблуки повыше носи. Тогда еще сгодишься.

Он похлопал ее по голому животу.

Поля поймала его руку, поцеловала. Митя был совершенно прежний, хороший. Челка падала на лоб. Он широко, белозубо улыбался своей прекрасной юной улыбкой.

– И запомни: хочешь быть с мужиком счастливой, не ревнуй его ни к прошлому, ни к будущему, – наставительно произнес мужчина ее мечты. – Это важнейшее правило молодого бойца. Ты заметь: я тебя ни разу не спросил, кто у тебя был до меня. И сколько их было. Ты не говоришь, я не спрашиваю. Какая мне половая разница? Тебе сейчас со мной хорошо, мне сейчас с тобой хорошо. Все! А как, с кем, когда было – кому это надо? Главное – СПИД не подцепить. Но иногда риск – благородное дело. Как тогда мы с тобой в поезде, а? Я, конечно, прифигел: девчонку первый раз вижу, весь в непонятках про нее, черт его знает, что можно подхватить, но презеры тогда кончились, а я перед поездом подкупить забыл, да и ты не предложила. Я думаю: ладно, была не была: и какой же русский не любит быстрой езды!

Митя глотнул кофе и снова улыбнулся молодому бойцу. Все было как в самом начале.

– Ну, ты такое вытворяла, просто класс! Высший пилотаж! Я потом в Питере друзьям рассказал, мне никто не поверил, представь! Ведь кто-то ж научил, как надо? Как правильно? А? Может, муж? Или мужья? Ну-ка, беби, признавайся, чей ты будешь?

– Твой, – радостно откликнулась Поля.

– А до того? – настаивал Митя.

– А до того – ничей. А сейчас – твой, – Поля тянулась поцеловать любимое лицо.

Митя обиженно отстранился:

– Нет, а правда. Ты вон про жену знаешь. А я о твоих – вообще ничего. Как у тебя было в первый-то раз?

– С тобой и было. В поезде тогда. Ты чего, Мить? – Поля не могла понять, он всерьез сейчас или шутит так. Неужели действительно нельзя было понять, что был он у нее первым?

Митя помрачнел:

– Ладно, не хочешь – не говори. Только вот что я у тебя первый, это ты брось. Ты вспомни сама, когда еще нетраханая была, небось сколько тебя уговаривать пришлось? Вот! То-то! Вы ж боитесь, что больно будет, что мама заругает, что ребеночек получится! А ты со мной сама в бой рвалась, меня за собой тянула. Это ж сразу было видно, какой у тебя опыт за плечами. И нечего из меня-то дурака делать! Но, конечно, если хочешь, давай играть так: я у тебя первый, ты у меня первая. И без вопросов. Годидзе?

Ошарашенная Полина молча кивнула.

Ей стало понятно: каждый из них судил о другом по собственному жизненному опыту. Митя был у нее первым и единственным. Вся прежняя жизнь ее складывалась удачно, счастливо, поэтому она так безоглядно рванулась навстречу совершенно незнакомому, чужому человеку. В общем-то, первому встречному. Она даже не осознавала тогда всю степень риска. Митя соответствовал идеальному образу мужчины, и она, привыкшая получать то, что ей нравится, «рвалась в бой», по Митиной терминологии, совершенно не представляя, что он расценит ее отчаянную безрассудную смелость и искренний любовный порыв как маленькое дорожное приключение похотливой шлюшки.

Вдруг Полине вспомнился совсем недавний эпизод. Всего лишь прошедшей весной это было, а кажется, в другой жизни. И она – теперь не она. Совсем другая. Вот у той, прежней Полины, ученицы выпускного класса, был поклонник с журфака, на год ее старше. Они иногда встречались: времени у той Полины не было совсем, она все занималась, готовилась к зачетам, экзаменам. Они даже целовались, было и такое. О большем она и не помышляла. Макс ей нравился. Не нравился – не целовалась бы. Ей льстило, что он влюблен. И вот весной полкласса отправились на дачу к однокласснику, отмечать день рождения. Родители героя торжества проявили сознательность – их не было. Макс поехал с Полей. Все выпили, закусили и разбрелись кто куда по комнатам. Полине и Максу досталась крошечная светелочка с диваном и журнальным столиком. Поля подустала от свежего дачного воздуха, прилегла на диванчик. Макс лег рядом. Они долго целовались. Потом он расстегнул ее кофточку, дотронулся до груди. Полина вскочила, как ошпаренная, застегнулась, села, подтянув коленки к груди, обхватила их руками. Макс закурил и высказался:

– Знаешь, я не могу с тобой просто так встречаться. Я слишком тебя хочу. Если сейчас ничего не будет, лучше нам не видеться больше.

Как же она тогда оскорбилась!

– Ты что? Только ради этого со мной встречался? Только этим я тебе интересна?

Она обиделась по-настоящему и действительно больше с ним не встречалась, хотя он, конечно, звонил и даже приходил в консерваторию на концерты, в которых она участвовала.

Поля тогда даже маме нажаловалась. И та, гордая поведением дочери, хвалила ее:

– Умница, деточка! Будет еще все в твоей жизни. Будет красиво, чисто. Не на пыльном дачном диване тайком. И твой муж будет уважать, ценить твою чистоту, твое целомудрие.

Оценил! Зауважал!

А кого винить? Она сама же в каком-то журнале недавно читала, что в каждом мужчине сидит охотник: он ценит только ту добычу, за которой надо долго гоняться, идти по следу. А то, что само в руки падает, ценным не кажется.

Значит, в глазах Мити она дешевка. Почему же он позвал ее жить к себе? Можно ведь было встречаться время от времени, а не так серьезно… Она бы тогда училась…

– Мить, а почему ты решил жить со мной вместе? – с надеждой спросила она.

– Потому что нам с тобой одного и того же хотелось, а? И у нас это здорово получалось. Пока ты честно была молодым бойцом, а не сволочью. И потом – почему было не попробовать? Всегда же можно разбежаться. А ты почему со мной решила?

– Потому что люблю тебя, жить без тебя не могу, потому что ты – все для меня, вся моя жизнь, – Поля расплакалась, уткнулась в подушку.

Митя похлопал ее по спине:

– Слушай, ну хватит нагнетать, ну не выдумывай давай. Иди завтра купи себе красивые шмоточки. Давай. Я спать хочу. Ночь.

И чашка кофе не повлияла: уснул немедленно.

Поля долго лежала без сна, решая, что должна сделать в первую очередь: уладить вопрос с ребенком или пойти все-таки в свое учебное заведение, пока ее еще не отчислили. Ей очень захотелось стать обычной студенткой, не иметь никаких забот, кроме занятий, никаких тяжких мыслей. Но она не представляла себе, как это – расстаться с Митей. Она хорошо помнила собственную тоску этих дней ожидания. Где он был? Что за «химия» такая? У кого спросить?

В конце концов она поняла: долго в таком состоянии она не выдержит. Даже если она не оставит ребенка, на длительные прочные отношения с Митей рассчитывать нереально. Снова вернулась мысль о расставании. И откуда они только берутся, эти мысли? Зачем стучатся в самое сердце?

На этот раз рассуждения ее были трезвы, практичны. Да, возможно, самое правильное – уйти от него. Набраться сил, собраться и бежать без оглядки. Только в этом случае она оставит ребенка. Как память о своей любви. Ребенок будет похож на Митю. И получится, что она так с Митей и останется. Вопрос – куда уйти. К своим возвращаться она не хотела. Даже не представляла себе, как к ним вернется. Как отец на нее будет смотреть, как бабушка не даст покоя причитаниями. А мать вообще запилит. Полина за это время привыкла распоряжаться собой по-своему. Или по-Митиному? Назад дороги в любом случае не было. Но были деньги, немалые, те, что велел тогда спрятать Митя. Она и спрятала их у Катьки. Туда уж точно никто не нагрянет. Никто не знает ее адреса и телефона. Может, стоит попроситься к Катьке пожить, перевести дух, а потом снять квартиру? Хватит надолго. Получить академический отпуск. Родить. Зажить по-человечески. Прокормить-то она себя сможет в любом случае. Катька вон одна, мама умерла два года как, и не пропадает, подрабатывает в ресторане, еду домой приносит, деньги клиенты отстегивают немалые. Что она – не сумеет? Жалко было своей любви. Но какой-то, будто чужой, взрослый голос внутри хладнокровно произнес:

– Человек не бывает всю жизнь счастлив. Когда-то приходится испытать и горе. Теперь твой час. Какую дорогу выберешь, по той и пойдешь. Тебе решать. Счастье всегда заканчивается, а горя не миновать.

Она дала себе почему-то три дня. Ну, три, понятное дело: магическая цифра. Пусть будет три. Проживет их на прощание и на добрую память в радости с Митей. И потом уйдет. Пора.

Тогда она еще думала, что сама принимает решения, что все зависит только от нее.

Но думать так оставалось совсем недолго.

5. Агата

Полина поднялась рано утром. Митя еще спал. Она подоткнула его одеялом, как делала мама, со всех сторон. Поцеловала. Оделась в соседней комнате и тихо вышла. Отправилась за «красивыми шмоточками», как велел вчера Митя. Для последних трех счастливых дней.

На улице было совсем холодно, дул резкий ветер. Скоро зима.

И вдруг Полина вспомнила, что сегодня-то у нее день рождения! Ничего себе! Первый раз в жизни напрочь забыла. Раньше всегда заранее готовилась, ждала подарки, собирала гостей. Что с ней такое произошло? Если уж человек о собственном дне рождения вообще не помнит, это что-то должно означать.

С другой стороны – вот, вспомнила. Даже за подарками себе пошла. Подсознание сработало, значит. Теперь она уже точно совершеннолетняя, должна решать за себя. Пришла пора. Да. «Пришла пора – она влюбилась…» Пришла пора – любовь разбилась…

А может, ничего не разбилось? Может, вернуться сейчас домой, лечь рядом с Митей, угреться, вдыхать его запах, ждать пробуждения…

Нет, все это было. А у нее только три дня. И надо делать все по плану.

Полина огляделась. Надо было найти какой-нибудь магазин поприличнее, чтоб купить сразу несколько вещиц. Таких, чтоб разили наповал.

Магазин нашелся очень быстро. Она купила туфли на высоченных каблуках. Сразу превратилась из коротышки в стройную фотомодель. Порадовалась себе. Вошла во вкус. Добавила к туфлям ботиночки на еще более высоком каблуке.

В одежном отделе она была совсем одна: никто в такую рань за шмотками не отправляется.

Продавщица с готовностью принесла ей отличный костюмчик и великолепное платье. И то и другое – на размер меньше.

– Странно, – недоумевала продавщица. – У меня глаз наметанный. Обычно в размерах не ошибаюсь. У вас фигура более женская, что ли. Лицо детское, а фигура…

И эта туда же, расстроилась Поля. Что им далась моя фигура?

Но торговая девушка, сияя, уже бежала к ней с другими вещичками. Помогала примерять, хвалила, льстила, одобряла.

С высокими каблуками и правда выглядело шикарно.

Продавщица восхитилась:

– Вот-вот! Самое то! Фигурка подтянулась. А то при вашем росте… – она деликатно замялась, но все же продолжила: – Ну, надо бы капельку похудеть. На размерчик. И будете просто супер.

Настроение Полины не ухудшилось из-за нового упоминания о ее раздавшейся фигуре.

«Ладно, похудею, – думала она, – рожу вот только – и похудею».

Главное, сейчас она выглядела потрясающе.

Она так и пошла домой: в новом костюмчике, в новом дорогущем пальтишке, в новых ботиночках. Подкрасилась в примерочной – не узнать.

В приподнятом настроении она поднялась к квартире. Остановилась у двери, доставая из сумочки ключи. Она и не заметила, как открылась соседняя дверь и к ней приблизилась дородная представительная дама.

– Девушка, можно вас на минуточку? – почему-то шепотом позвала соседка.

Поля даже вздрогнула от неожиданности и, недоумевая, подошла. Соседка за рукав втащила ее к себе и резво заперла солидные замки.

– Вы сейчас у Галактионовых живете? С Митей?

Поля молча кивнула.

– Я очень уважаю Елену Матвеевну и Бориса Константиновича, поэтому хочу вас предупредить. Митю я что-то давно не вижу. У него все в порядке?

Поля опять кивнула. Ничего хорошего она от этого разговора не ждала. Все настроение улетучилось.

– Так вот, – соседка опять перешла на шепот, – все утро двое кавказцев в их дверь звонили, буквально ломились, кричали, что дверь взорвут, требовали Митю. Я им в конце концов из-за двери погрозила, что милицию позову. Я на всякий случай сказала, что здесь давно никто не живет. Они убежали, но думаю, что Мите надо какие-то меры принять. Предупредите его. Может, и правда милицию вызвать? Могут ведь подкараулить и что угодно сделать.

– Давно это было? – спросила Поля.

Сердце ее бухало со страшной силой.

– Примерно час назад, может, чуть больше.

«Значит, почти сразу после моего ухода», – поняла Поля.

– Спасибо вам большое. Митя все уладит. Я ему передам. Извините за беспокойство, – еле смогла она выговорить.

Прежде чем ее выпустить, соседка долго бдительно вглядывалась в глазок. Потом все-таки решилась и рывком распахнула дверь. Поля вынырнула и тут же услышала, как звучно поворачиваются замки. Руки ее тряслись, к сердцу подступала какая-то вдохновенная злоба (у нее так бывало иногда перед выступлениями). Она быстро вошла в квартиру и, не разуваясь, направилась к телефону, возле которого так и лежала бумажка с номером Сослана. Не представляя, что сейчас скажет, она набрала номер.

– Але, – тут же отозвалась безмятежная женщина. Поле показалось, что она услышала какой-то акцент.

– Сослана позови, – велела Поля низким голосом. Дыхание у нее перехватывало от дикой ненависти.

– Сослан, иди, тебя, – уютно, невозмутимо позвала женщина, и стало понятно, что акцент не послышался, а действительно был.

Гнездо сучье, пронеслось в Полиной голове, своих бы баб пугали. Если бы мы у них так… На их баб… Смелые какие… Только с женщинами и умеют…

Но тут в трубке раздалось сиплое мужское:

– Але…

Знакомый голос.

– Сослан, – низко, с придыханием прошипела Полина.

Она сама не узнала звучание своего голоса: сердце подступило к горлу, мешало говорить, она как бы проталкивала слова сквозь гулкое его биение.

– Я хозяйка квартиры, где вы были сегодня и имели наглость угрожать моему дому и моему сыну. Знай, что твой номер телефона и показания свидетелей уже в отделе по борьбе с организованной преступностью. Тобой уже занимаются, понял? И еще запомни: ты в чужом городе смеешь угрожать, что убьешь моего сына. У нас в твоем городе тоже есть люди. И если ты, мразь, еще посмеешь нам угрожать, вам там не поздоровится, ясно?

Полина, не дожидаясь ответа, бросила трубку. Ее злое вдохновение подсказывало, что именно так и надо. Пусть думает, когда угрозы свои кидает. Ее колотила дрожь, трудно было успокоить дыхание.

И опять она не сразу заметила безмолвно стоящего в дверях Митю. Он смотрел на нее с восхищением. Она и забыла, что принарядилась. Ничего себе день рождения!

– Супер выглядишь, – одобрил Митя, – и с этим классно поговорила. Но больше так не делай. Я сам собирался с ним разобраться. Ты в это не лезь.

– День рождения у меня сегодня, – угрюмо сообщила Поля. – Иду домой, а соседка мне сообщает, как этот приходил, взорвать тут все грозился.

– День рождения? Что ж ты молчала? Отметим как следует. А этих я слышал. Смысла не было открывать. Разберутся с ними. Мы вот что с тобой сделаем! Мы давай-ка к Агате пойдем. Там и отметим. Собирайся.

– А кто такая Агата? – поинтересовалась Поля.

Дима никогда не знакомил ее с друзьями и ничего о них не рассказывал. Что-то все-таки меняется к лучшему. И – кто его знает, как еще все повернется?

Шел первый день из назначенных Полей трех прощальных счастливых дней. И, похоже, неплохой день будет, раз ее собрались показать кому-то.

– Агата? – голос Мити звучал необычно. Нежно и уважительно. – Сама увидишь. Агата – это все.

– Что собирать? – с готовностью откликнулась Поля.

– Бери всего побольше. Мы на несколько дней заляжем. Скрипку бери. Может, сыграешь ей там. Укладывайся иди. А с этим – даже не думай. Агата все сделает.

– Тебе что брать? – Поле не терпелось попасть к людям, отметить свой праздник. Она сердцем чувствовала, что стоит на пороге чего-то нового и очень хорошего.

– Мне? – засмеялся Митя. – Не, мне ничего не бери. У меня там все есть.

Полина собралась основательно. Кто знает, сколько они там пробудут? Митя, скорее всего, решил ее обезопасить, так она понимала. Себе вещи не берет, значит, сюда будет возвращаться. Но за нее беспокоиться не хочет. Она наспех запихала в сумку почти все свои вещи. Оставила только ноты – там столько не понадобится.

– Все. Готова.

– Классно выглядишь, – снова похвалил Митя. – Похудела вроде.

– Я ж обещала. Стараюсь.

– Ну, пошли.

Митя свободно, не таясь, не опасаясь, вышел на лестницу, закурил, предложил Поле. Она с удовольствием затянулась.

Последние три дня курю, решила она про себя. Втянулась слишком. А ребенку вредно.

Ей нравилось нравиться Мите. И при этом росла внутренняя убежденность, что ребенок останется с ней. А Митя – нет. И что все сейчас – прощание. Пусть оно будет красивым. Даже вещи собирать не надо. «Все уже при мне. Может, от Агаты и…»

Подошел лифт. Митя как-то лениво полез ей за пазуху, больно тронул грудь. Она слегка отстранилась. Приехали.

Оказалось, что к Агате действительно надо было идти, а не ехать. Они шли пешком по переулкам, Митя нес тяжелую сумку с Полиными вещами. У нее за спиной висела скрипка. Ноги устали в новой обуви. Каблуки не давали широко шагать, приходилось семенить.

– Скоро?

– Уже пришли.

Они стояли у подъезда высокого сталинского дома с башенками. Красивый дом! Поля всегда им любовалась, мечтала побывать. Вот – довелось. Мечты сбываются. И прямо в день рождения.

Митя не стал звонить в домофон, достал из кармана связку ключей, нашел нужный, открыл подъезд.

– Ого! – удивилась Поля. – Ты тут свой?

– Ага, – подтвердил Митя. Он был какой-то другой. Может, ее стеснялся?

– Слушай, а ты уверен, что это удобно? Что вот я иду? Ты же не спросил, можно ли?

– Раз иду, значит, можно. Ты только веди себя уважительно. Агата – особенный человек. Она всех видит насквозь.

Поля впервые замечала, что Митя волнуется. Он всегда был таким уверенным, даже наглым слегка. Ему это очень шло. А сейчас он даже стал будто бы ниже ростом.

– А кто она, Агата?

– Она… Ну, врач. Но это так… Увидишь…

Все было непонятно, кроме одного: Агата для Мити являлась действительно кем-то очень значимым.

Они поднялись на верхний этаж. Выходя из лифта, Полина обернулась к Мите:

– Куда теперь: направо, налево?

На площадке было две двери.

– Все равно. Тут все ее. Она выкупила. Соседи свалили, она теперь тут повсюду хозяйка.

Он опять погремел ключами, отпер дверь. Почему-то его волнение передалось Поле. Хотя, казалось бы, ей-то чего беспокоиться? У нее и счет идет на три дня. Плевать ей должно быть на все тут, в том числе и на Агату. Но плевать не получилось.

В квартире было очень тепло, даже жарко.

– Раздевайся, – велел Митя, вешая свою куртку в шкаф.

Он взял из ее рук пальто, повесил.

– Можешь не разуваться.

Явно хотел, чтоб она перед Агатой предстала во всей красе.

Он вел себя как в собственном доме, как если бы к родителям пришел или к сестре, например. Совершенно по-хозяйски.

Ощущалось, что квартира огромная. Где-то в глубине слышались голоса, шла жизнь.

Прихожая была светлой, оттого что несколько застекленных полуоткрытых к тому же дверей вели из нее в комнаты.

Одна дверь распахнулась. На пороге появилась – сомнений не было – Агата.

Сердце Полины ухнуло.

Перед ней стояла и пристально ее разглядывала грузная высокая женщина с темными волосами, слегка прихваченными на затылке костяной заколкой. Сказать грузная – не сказать ничего. Сколько она весила? Ну не меньше ста пятидесяти килограммов, уж точно. Лет ей было непонятное количество, наверное хорошо за пятьдесят. Собственно, какие пятьдесят? Пятьдесят скоро исполнится маме, пронеслось у Полины в голове. А мама по сравнению с Агатой казалась бы девочкой. Ну ладно, пусть шестьдесят. Это был тот случай, когда возраст абсолютно не играл никакой роли. В целом ощущалась мощь и уверенность. Глаза Агаты походили на огромные темные черешни. Они блестели, затягивая того, кто в них смотрит. Одета она была очень странно: в почти прозрачную рубаху, не доходящую до колен. Под рубахой просматривались все подробности громадного тела.

– Дома жарко, раздевайтесь совсем, – велела Агата. – Ну что, школа молодого бойца пришла?

Агата кивнула Мите, поведя глазами в сторону Полины.

Митя заулыбался и кивнул.

– Восемнадцать-то есть молодому бойцу?

– Сегодня день рождения. Пришли к тебе отмечать, – с готовностью ответил Митя.

– На сколько останешься? – деловито спросила Агата.

– Ну, как ты скажешь. Нам бы на подольше. Я тебе объясню. И мне бы капельницу… Прокапаться…

– Срывался? – грозно произнесла Агата. – А молодой боец тогда на что? Она тогда зачем? Куда смотрит?

Поля поняла, что речь идет о той самой «химии».

– Я его ждала, не знала, где он.

Агата хмыкнула:

– Раздевайтесь. А то стоите тут… Курам на смех…

Митя уже стаскивал с себя свитер, брюки.

– Жарко у меня, как в бане, давай, разоблачайся, – подбодрила хозяйка Полину.

Митя достал с полки просторную льняную рубаху. Вот почему он ничего не взял, у него тут его вещи, догадалась девушка.

– Иди к себе, я сейчас капельницу подкачу, почистимся, – приказала Агата. – У меня народу полно. Сезонное обострение. Все заявились. Свято место пусто не бывает. Но твою комнату я держу. Не занимаю.

Полина стояла, не зная, что с себя снимать, во что переодеться.

– Дай ей рубашку свою какую, что она стоит, как король на именинах, пусть оденется, а я тебя пока уложу.

– А мне потом куда идти? – робко спросила Поля.

– Я вернусь за тобой. Вот голубя уложу и вернусь. Не успеешь оглянуться.

Митя вдруг шлепнул себя по лбу и полез в шкаф, где висела его куртка.

– Совсем забыл, Агата, я ж тебе гостинчик принес.

Из глубокого кармана он извлек пухлый пакет. Поля поняла, что в пакете были деньги. Из таких пакетов отмерял и ей «сантиметры» Митя. Балует он Агату! Кто она ему все-таки?

Агата строго взглянула на гостинчик, слегка подержала его на ладони, взвешивая.

– Сколько сантиметров?

– Увидишь. Тебе понравится, – гордо доложил Митя.

– Ну, спасибо, что не забыл, – улыбнулась краем губ Агата.

Она приобняла Митю, уводя его «прокапаться».

Полина медленно переодевалась. Действительно – баня. И зачем тут такая жара? Но все-таки… Получалось, что и «молодой боец», и «сантиметры» – это все у Мити от Агаты. Или он всех своих девушек водит к ней на смотрины? Странно как-то все. Он на эту огроменную слониху смотрит с обожанием, как на богиню, а ей, Поле, кричал, что она стала жирная, хотя поправилась всего-то килограмма на три. Как это понимать? Почему ей нельзя, а Агате можно?

И тут же Поля сама ответила на свои вопросы. Ну что за ерунда! Агате можно, потому что она не девушка Димы. Она врач, друг, старая знакомая, кто-то там еще. Но не любимая же девушка! Полине даже стало смешно. Хы! Любимая девушка! Вот именно! Он к ней потому и придирался, что любит именно тоненьких, стройненьких.

Она поспешно переоделась в Митину рубашку и стояла босиком на теплом полу. Агата и Митя тоже ушли босиком, здесь, видно, так принято. Чувствовала она себя вполне спокойно. От Агаты никакой угрозы или высокомерия не исходило. Пожалуй, загадка – да. Но казалось, что отгадка где-то на поверхности. Вот вернется за ней Митина спасительница и сама все расскажет и объяснит, кто ей Митя.

– Ну, идем, чайку попьем, – позвала появившаяся из другой двери Агата.

– А Митя?

– Митя? Какой Митя?

Поля даже испугалась.

– Митя. С которым я пришла.

– Ну какой он Митя. Он – Диша. Это ты, что ль, выдумала Митей его обзывать?

– Я думала Дмитрий – Митя, – растерялась девушка.

– А ты б его все-таки спросила для начала.

– Он не был против.

– Ну, имя-то коверкать – это вот к чему и ведет… К зигзагам всяким. Ладно, пойдем на кухню. Он лежит сейчас. Чистится. Ему хорошо. А мы отдохнем.

Надо же! В жизни бы не догадалась Митю так называть! Диша… Вот смех! Чудачка эта Агата все-таки. Полина шла через огромную гостиную, полупустую, всего-то и мебели: ковры и три дивана буквой П. Сквозь три окна виднелись те самые башенки, которые всю жизнь так нравились ей. Вот, оказывается, кто тут хозяйка! Из гостиной они попали в коридор, прошли мимо закрытых дверей комнат, в которых явно кто-то был: слышались покашливания, голоса, звуки радио.

– Тут у меня лечатся. А мы сейчас на жилую половину идем, – пояснила Агата. – Запоминай дорогу.

Телеса ее колыхались под рубашкой, часть волос выползла из заколки и упала на плечи.

– Жарко, – пожаловалась хозяйка невиданных хором. – А что сделаешь? Все приходят никакие, всех знобит, всех колотит. Приходится обогревать. И ведь что обидно: приведешь в порядок, душу вложишь, вроде ожил человек, все понимает… А потом опять. И денег ведь лечение стоит каких – им плевать. Пустые внутри. Бездонные бочки. Их дела. А некоторых жалко.

– А что – Ми… то есть Дмитрий – он тоже? Тоже за этим к вам приходит, да? – решилась спросить Поля.

– Он за всем приходит. И за этим, и за тем. Особ статья – Диша. Хотя тоже – лежит сейчас, колотится. Ты должна была смотреть! Прохлопала!

– Но он мне ничего не говорил…

– Жила у него? Кайф ловила? Сантиметры давал? А для него что-то сделать, а? Ты где его отхватила? – покосилась через плечо Агата.

Поле вдруг стало нестерпимо стыдно. Как сказать правду? В поезде она его отхватила? И не обманешь…

– Мы в Питер вместе ехали, – уклончиво сказала она.

– В поезде, значит. Да, Дишка совсем с пути сбился.

Они миновали арку и оказались в совсем других покоях. Просторное помещение с колоннами, метров сто площадью, не меньше, очевидно, получилось из нескольких больших комнат. Тут были и диваны, и большой обеденный стол с канделябрами, и огромная кровать с прозрачным розовым балдахином. Прямо за удивительным королевским ложем шел кухонный отсек, с плитой, холодильником, стеклянным столом и всем, что полагается иметь образцовой хозяйке на кухне.

– Вот. Пришли. Добро пожаловать – мои просторы. Тут я и сплю, и гостей принимаю, и ем. Удобно.

– Красиво у вас, – восхищенно произнесла Полина, оглядывая невиданное роскошество.

Агата включила электрический чайник и уселась за кухонный стол из толстенного стекла.

– Сейчас вскипит. Ты какой будешь?

– Мне все равно. Зеленый.

– Я про зеленый и спрашиваю: какой?

– Какой вы будете, такой и я.

Агата, не вставая с места, взяла с подноса две чашки, банку с чаем, насыпала зеленого порошка в каждую чашку, залила кипятком.

– Японский будем пить, – пояснила она.

Сидела она развалившись, через стекло были видны ее ноги-тумбы и все остальное.

– Пей, готово, – предложила Агата. – Я тут все под себя устроила. За день так намахаюсь с этими своими чебурашками, что, как пожру, в сон клонит. Ну, я – прыг! И спать! А утром спросонок есть захочу, сразу хоп со стола кусок. Рационально.

– Просто потрясающе! – убежденно сказала Поля.

Отхлебнули чай.

– Ты хоть понимаешь, что он из приличной семьи? – мирно и даже не вопросительно, а как-то лениво произнесла Агата.

– Я тоже из приличной, – ответила Поля.

– Ну, это ты брось. Ну из какой ты приличной? Самой не смешно? Девка в поезде знакомится неизвестно с кем, идет к нему жить. В какой приличной семье такое позволят? Кто допустит?

– Меня не пускали, я не послушалась. – Полина только сейчас начала смотреть на ситуацию со стороны.

– Знаешь, приличные – они так не пустят, что их послушаются. Вот это и запомни. Так что не сравнивай.

– Но Ми… то есть Дмитрий… сам…

– Диша – мужик. Понимаешь? Другая часть человечества. Он, может, пресс качает, а ты: любовь, любовь! А где твоя любовь, если ты в его доме спишь, а он в это время неизвестно где и с кем дурью балуется? В чем любовь-то?

Поля не знала, что ответить. Она вообще ничего не понимала, что сейчас происходит. Агата не ругала, не задевала ее. Она просто как бы сама с собой разговаривала. Полина была ей даже не собеседница, а часть мебели, что ли.

Агата отхлебывала чай, отдувалась. Поля тоже наслаждалась чаем. Неслыханно вкусный.

– Пойду на Дишку гляну, как он там, – встала Агата.

– А мне с вами можно?

– Пойдем. Его комната здесь, на моей половине. Он сейчас дремлет. Ты на него посмотри, но не тормоши. К вечеру оживет. Днюху твою отпразднуем.

И правда: комната была совсем рядом, за стеной Агатиных просторов. Мягкий ковер, кровать тоже под балдахином, только не прозрачным, а синим, шелковым. Аппаратура новейшая, пара кресел у окна, даже телефон. Митя лежал с закрытыми глазами, рука покоилась на подушке, из вены на локтевом сгибе торчала игла, для надежности закрепленная пластырем. Агата посмотрела на бутыль, из которой капало в Митин организм лекарство.

– Тут пока делов надолго. Пойдем еще чайку примем на грудь.

Опять уселись у стола. Агата выставила из холодильника тарелки с колбасно-ветчинными нарезками, кивнула: ешь. Все было невероятно вкусно. В этой, хозяйской, половине царил совершенно особый покой. Ни о чем плохом не думалось. Так бы и остаться тут на всю жизнь.

– Ты тоже поспи, чего так маяться, – зевнула Агата. – И я посплю. От жары этой все время спать хочется.

Поля кивнула и пошла к Митиной комнате.

– Ты куда? – недоуменно поинтересовалась Агата.

– Туда, поспать, я на краешке лягу.

– Ну ты даешь. Он там лечится! Процедура у него. Иди вон – на мою кровать бросайся, не утони только. А я с другого бока. Тут у меня еще пять человек ляжет – и не тесно будет.

Поля растянулась на кровати. Хорошо! Давно ей не было так хорошо, как тут, у Агаты. Счастливый Митя, что может вот так, запросто, открыть своим ключом ее дверь! И даже комната у него тут своя… Агата наверняка подруга его мамы. Или родственница. Вон как про семью говорила!

Давно она так спокойно не спала. И так радостно не просыпалась. Открыла глаза, увидела розовый тюль и улыбнулась. Вот она где!

– Проснулась?

Агата сидела в кресле неподалеку от ложа. За спинкой кресла суетилась бесцветная тетка, массировала плечи хозяйки.

– Диша за цветами пошел, – сказала Агата, – скоро вернется. Массаж хочешь? Тамара – лучший мастер.

Тамара продолжала сосредоточенно трудиться.

– Ну, неудобно, – застеснялась Полина.

– Неудобно штаны через голову надевать. Остальное удобно. Хочешь – скажи «да». Не хочешь – скажи «нет». Все же просто. Не усложняй.

– Да, – послушно кивнула Поля.

– Иди, ложись на стол. Том, кинь ей одеялку.

Тамара сама расстелила одеяло на огромном обеденном столе. Показала, как надо лечь. Поля блаженствовала. Вот райская жизнь!

– Вам спину через рубашку массировать или снимете? – услышала она сквозь полудрему голос Тамары.

– Да делай уж так, закемарила она, – засмеялась Агата.

Она смачно курила в своем кресле неподалеку.

– Ну что там наши кролики? – обратилась она к Тамаре.

– Юру заперла. Затосковал он что-то.

– Пойду к нему. Надо бы кардиограммку снять. Скоро вернусь. Не скучайте, девчата.

Агата легко поднялась и быстро исчезла из поля зрения.

– Агата – врач? – спросила Поля у массажистки.

– Не просто врач, а чудо-врач. Она с того света вытаскивает. Ей памятник при жизни надо поставить! – с энтузиазмом откликнулась та. – Приводят к нам людей, уже и не людей, а зверьков безмозглых. Через пару дней – уже человек. Через месяц – здоровый человек. Заново рождаются. Конечно, возвращаются, пролечиваются периодически. Но уж до такого состояния, как в первый раз поступали, – это нет. Не доходят никогда. Как-то она умеет внушить. Гений.

– Вы тоже гений, – похвалила Поля.

– Стараюсь. Агата иначе бы не держала. Таких гениев, как я, сотни. А Агата – одна-единственная. Такой больше не встретить.

– Я почувствовала. Хорошо у нее.

– Не то слово.

Появился Митя с огромным букетом роз. Вид у него был свежий, будто прилетел после месячного отдыха на заморском курорте. Он разделил букет на две части. Одну положил перед Полиной на стол:

– Поздравляю!

– Спасибо! – обрадовалась она.

– А где Агата? – оглянулся Митя.

– Юрик задурил. К нему пошла, – объяснила Тамара. – Нет ей покоя.

– Пойду заберу ее, мы ж отмечать собирались, – недовольно сказал Митя.

И ушел с охапкой цветов.

Опять странное чувство шевельнулось под сердцем Полины. Что он так рванул за Агатой? И цветы ей по какому случаю принес? У нее, Поли, день рождения. А у Агаты – что? Что он, не может без нее обойтись совсем? Но чувство как пришло, так и ушло. Вернулись сияющие Митя с Агатой. В волосах Агаты алела роза. Глаза светились.

– Хватит уже над ним трястись. Сам виноват, – поучал Митя гения медицины. – Пусть помучается взаперти.

– Я за него отвечаю. И за тебя отвечаю. За всех, кто ко мне попадает. Не ревнуй, – хохотала Агата.

– Вставай, – велел Митя Полине. – Отмечать садимся. А то ночь уже. Все проспали.

Поля соскочила со стола.

– А что надеть? Кто еще будет?

– А тебе нас мало? – засмеялась Агата. – Мы будем. Вот такие, как есть. Чего расфуфыриваться? Мы и так хороши. Дома надо быть как дома.

Тамара быстро расставила букеты по вазам, уставила кухонный стол закусками.

– Пить что ставить? – спросила она у Агаты.

– Дишке нельзя, он на лечении. Ей тоже нельзя. А мне… Ну, стопочку водочки накачу. И себе налей. Ты ж ночью не дежуришь?

– Нет, сегодня Света при них.

– Тогда нам с тобой можно. Наливай.

«Почему она сказала, что мне нельзя? Может, с Митей за компанию? Странно…» – Полина непонятно почему встревожилась. И снова тут же забыла о тревоге. Столько вкусного было на столе.

За ужином Агата долго и подробно объясняла Мите, чем будет его прокапывать и как поможет тот или иной ингредиент. Излагала схему лечения.

– Ничего. Восстановим. Томка массажики поделает. Кровь утром возьмет на анализ. Надо посмотреть, что у тебя там. Пописаешь в баночку. Мазок, конечно, надо бы взять.

– Ну, это еще зачем? – закапризничал Митя.

– Затем, что я тебя знаю. Ты ж риск любишь.

– Люблю, – кивнул с широкой улыбкой, которую так обожала Полина, ее возлюбленный.

– А я не люблю. Зачем мне тут разносчики заразы? Это не обсуждается. Сейчас после ужина ляжешь под капельницу. Тома возьмет мазок. И, Том, сразу в лаборатории глянь, что там да как на первый взгляд.

– Будет сделано, – козырнула Тамара, повеселевшая после стопочки.

Поля, весь день мечтавшая оказаться в объятиях Мити, погрустнела. Опять ему капельница. И Агата с ним лечь не позволит.

После еды Митю сразу и увели.

– А ты ложись, – сказала Агата Поле. – Возьми вон журналы полистай. Сейчас уложу беби и вернусь.

В сердце Полины как нож вонзился. Беби! Так называл ее в самые лучшие минуты тот, кого она все это время называла мужем. Значит – что? Она – беби для Мити. А Митя – беби для Агаты? Бред! Это невозможно. Митя любит молодых, стройных, красивых. А Агата… Это же ужас ходячий. Бегемот. Вот! Именно бегемот.

– Не спишь? – раздался голос бегемота. – Да ты и не ложилась! Что пригорюнилась? Диша лежит, красавец. Отдыхает. Ничего. Через недельку не узнаешь. Будет как новенький.

На Агату невозможно было злиться. Она так добродушно и естественно себя вела, что все в ней располагало к дружескому общению.

– Но потом смотри за ним в оба! Ухаживай, как мы тут за ним.

– Да я и так старалась. Готовила, убиралась.

– Это все хорошо. Я о другом. Чтоб ни малейшего повода к раздражению, уходу. Чего он уходил?

– Я уже не помню, – задумалась Поля.

– А должна, – укорила Агата. – Теперь ответь мне: ты почему не предохранялась? Ты ж беременная. И молчишь. Дишке врешь.

– Он сказал? – ужаснулась девушка.

– Еще чего! Буду я с ним о всякой бабьей ерунде толковать. С порога поняла: беременную привел. Тебе зачем? Надо тебе?

– Так получилось, – других слов у Поли не нашлось.

– Ну прям, получилось. Ты ж не предохранялась. Как иначе могло получиться-то? У него его штука для чего предназначена? Детей впрыскивать! А твоя – ловить. Вот вы и ловите их, дураков. А они потом ко мне лечиться приходят из-за вас, баб безмозглых.

– Я люблю его, – с рыданием в голосе вымолвила Полина.

– Любить – это хранить покой. И не врать. И не исподтишка залавливать.

– Я не залавливала.

– Думала себе сувенир на память о любви оставить?

Агата и правда поражала своей проницательностью.

– У него уже есть сувенир. Чуть на тот свет не отправился, когда эта его, законная супруга, с ребенком в Штаты смоталась. А мне потом вытягивай. Ты хоть отчет себе отдаешь, кого родишь, если что? Он же давно не пролечивался. Ребенок у тебя может такой появиться – на всю жизнь прикована будешь к инвалидской его колясочке.

– Почему?

– Ну ты совсем дикая! А говоришь: из хорошей семьи. Ну от наркомана кто может родиться, сама посуди… Гены-то порченые. Диша, конечно, не заядлый. Ничего. Вытянется. Но бывают периоды. Ты в такой период попала. Есть опасность. Ты сама-то? Не употребляла?

– Траву вместе курили, – призналась девушка.

– Знала, что беременная, и курила траву! Да! Хорошая мать из тебя будет!

– Что же мне делать? Я ему боялась сказать. Думала, он обидеться может, что я не позаботилась.

– Эх, ну что мне с тобой делать, с дурой такой? – вздохнула Агата. – Ты хоть определись, чего хочешь. Опять же: не усложняй. Просто «да» или «нет». Оставить хочешь? Оставляй. Просто учитывай степень риска. Не хочешь? Скажи «нет». Помогу тебе. И Дише не скажем. Тебе решать. Ты взрослая, совершеннолетняя. Вот и распоряжайся. Да или нет?

– А как вы поможете? У вас есть кто-то? – раздумывала Полина.

– У меня есть я. И у всех вас, идиотов, есть я. Сама же и помогу. В порядке исключения, ради Диши. Так-то я это дело не практикую. Хотя двадцать лет отработала «у станка» с вами, бабами. Потом только на новую отрасль перекинулась – поприбыльнее, видишь. Ко мне люди обращаются, а не шушера.

«Люди» Агата произнесла с особым нажимом.

– Так что, считай, тебе повезло. И очень повезло, что ты с Дишей, а не с каким-нибудь… вокзальным. Пять минут – и готово. Забудешь, как не было ничего.

– А можно я завтра отвечу?

– Хоть завтра, хоть послезавтра. Пока Диша здесь хочет быть – в любой момент. Да и потом… Приходи. Чего мне… Помогу. Только тянуть с этим не надо. Ты и так затянула.

– Нет, я точно завтра скажу, – уверила Поля.

Она оставила себе одну ночь на размышление. Хотя – что тянуть? Права Агата во всем. Надо решиться – и все.

– Вы потому сказали, что мне выпить нельзя? Из-за беременности? – вспомнила вдруг девушка.

– Ну да. Чего еще добавлять-то плоду? У него там и так целый букет. Если оставить решишь, я тебя тоже прокапаю. Витамины проколю. Но – если там уже уродство какое завязалось, витамины не помогут. Тебе только, для тонуса и здоровья. Ты вот глупая, не ценишь. А у меня тут подлечиться – знаешь сколько стоит? Ты за всю жизнь столько денег не видела. Ладно, спи. Утро вечера мудренее. Я сейчас тоже улягусь. Покурю только на сон грядущий.

Полине было легко на душе. Правда, что страдать? Есть Агата. Надо только сказать «да». Или «нет». И все будет спокойно и просто.

Сквозь сон Поля видела, как Агата курит, стоя у кухонного стола, затягивается глубоко, выдыхает дым облаком, наклоняется к пепельнице, опирается локтями о стол, раскуривает новую сигарету, затягивается, выдыхает…

«Пусть все Агата за меня решает. Она лучше знает». – Так решила Полина, погружаясь в сон в розовой мягкой постели.

… Агата все стояла, облокотившись о стол, и выдыхала дым. Ее освещал слабый ночничок. Поля подумала, что ночь еще длится, вон, Агата и не ложилась пока. На улице темно. Кто-то еще стоял за Агатой, какая-то большая тень. Или это сон?

– Ага-та, Ага-та, Ага-та, – услышала она всхлипы, исходящие от тени.

Тень двигалась и постанывала, ритмично произнося имя: Ага – та.

Агата шумно курила, выпускала дым, как паровоз.

Поля залюбовалась сном.

– Ты мне нужна, Ага-та, – плакала тень Митиным голосом.

– Тебе что, не с кем больше? – лениво спросила Агата и затянулась. Тело ее, почти лежащее на столе, колыхалось все сильнее и сильнее.

– Только ты, Агата. Только ты, Агата. Оставь меня у себя, Агата. Только ты, – плакал Митя почти в голос, двигаясь ритмично за огромной спиной.

– Брось, Диш, ты мне всю спину слезами измочил, – Агата опять выпустила клуб дыма.

– Ага-та, – повторял Митя.

Агата, докурив, легла головой на скрещенные руки.

– Теперь давай в полную силу, Диша, – велела она. – Раз уж разбудил.

Митя громко задышал. Тело Агаты заколыхалось в быстром темпе.

Поле казалось, что все это кино.

– И еще чуток подбавь, – руководила Агата, тяжело дыша. – Вот-вот, давай так.

Больше они не разговаривали. Слышно было только прерывистое дыхание.

Глаза Поли так привыкли к полумраку, что ей хорошо был виден Митя. С ней он таким никогда не был. Совершенно другой человек, другой мужчина. Лицо его было вдохновенным, трепетным. Глаза закрыты. Руки упирались в необъятные бока Агаты.

– Я почти, Агата. Подождать? Или сейчас?

– Пережди. Не догоню.

Они остановились. Но Митя тут же начал стонать:

– Ага-та, Ага-та…

– Ну, давай, что тогда спрашиваешь. Разбудишь.

Поля закрыла глаза. Опять слышалось дыхание и движение. У нее сомнений не было: Митя любил Агату. Совершенно самозабвенно любил. Такой любовью, о которой только мечтать можно. Странно все устроено в мире. Жутко. Неправильно. Но – вот так, и никак иначе.

Она крепко-крепко закрывала глаза и почему-то заснула. Несмотря на потрясение. Что бы ни было – а дом Агаты располагал к покою и уравновешенности.

Проснулась она с готовым решением. С четким пониманием, что пора начинать новую жизнь. Она теперь хорошо представляла себе, что и как хочет устроить в своем существовании.

Ее мутило, но она знала: это скоро кончится. Она приняла душ, взяла яблоко из большой прозрачной миски и села ждать Агату. Вскоре та появилась, в рубахе другого, чем вчера, цвета, но схожего покроя. Грузно уселась, закурила.

– Я решила, – сказала Полина. – Давайте сегодня сделаем.

– Проснулась, что ли, ночью?

– Да. Но не потому…

– Из-за этого не стоит. Подумаешь – ну, кинул палочку. Проснулся среди ночи… У них так бывает, у мужиков. Шатуны.

– Он вас любит, – Поля сделала ударение на слове «вас».

– «Одни страдания от той любви», – пропела Агата. – Это не мое. Я уж на другой орбите давно. А они все стонут: дай, Агата. Ну – на. Успокойся. Иди, живи, как человек, с девчонками, которым это надо… Все равно возвращаются…

– А почему? – Полине было действительно интересно, чем Агата так влечет к себе. Дом ее – это конечно. Это красота, уют, стиль… Агата как личность – тоже понятно: сила, чувство защищенности и покоя. Но чтоб как женщина? Вот это загадка.

Поля вспомнила, как Агата шумно равнодушно курила, пока Митя брал ее, исходя слезами восторга. Ведь ничего для этого не делает! Как же так?

– У них надо спросить. Я почем знаю? – пожала плечами Агата и улыбнулась. – Дело в имени, такая у меня теория. Имя у меня такое.

– Оно что-то значит? – не поняла девушка.

– Ну, сама посуди. Каждое имя что-то значит. И это как печать на человеке на всю жизнь. Огромной силы печать.

– А ваше – что в нем?

– А ты что? Сама не слышишь? Все ко мне попадают и успокаиваются. Почему? Сразу думают: «Ага! Та!» Поняла? «Ага! Вот это она та самая и есть! Та! И другую такую не найдешь!»

– Точно! – поразилась Поля. – Я почти сразу так и подумала.

– Ну вот! А ты говоришь! Что значит…

– А мое имя? Оно что другим говорит?

– Сама не догадываешься? Может, сама что найдешь?

– Полина, – произнесла девушка. – Нет, не знаю.

– Хочешь знать? Ну, смотри: Пол и на. Пол – секс то есть. И – на, бери меня. Да еще и на полу, – засмеялась Агата.

– Получается, что я только для секса?

– Это как сама решишь.

– Сильное у вас имя, – задумчиво произнесла Полина.

– Много сильных имен, – сказала Агата.

– А Диша?

– Иди сюда и ша!

– Вот это да! Никогда бы и не задумалась. А правда, совпадает.

– Совпасть все что угодно может. Если человек слабак, что хочешь совпадет. Так ты точно решила?

– Решила.

– Ну – дело твое. Тогда вечером, когда все угомонятся. Дишка сегодня на серьезных процедурах. Кишечник ему почистим. Потом спать будет как младенец. Сейчас он не спит, под капельницей, но я ему фильм включила. Фильм смотрит. Можешь к нему пойти. Потом Тома у тебя кровь возьмет. На всякий случай.

– Нет, – сказала Поля, – я тут побуду.

– Тома за тобой придет. Лежи, отдыхай.

Поздно вечером все было кончено.

Спать Полю оставили в том же кабинетике, где избавили ее от проблем. Дежурившая в ночную смену Тамара наблюдала, все ли в порядке. Утром зашла Агата. Полина уже проснулась. Ей давно не было так хорошо. Не тошнило, не мучили мысли о будущем. Жажда деятельности владела ею.

– Оклемалась? Довольна? – спросила Агата.

– Да! – искренне ответила Поля.

– На, глянь.

Агата поднесла Поле небольшой изогнутый эмалированный лоток, какие обычно бывают у стоматологов в кабинетах.

Поля взглянула и не поверила своим глазам.

На дне лотка, в засохшей уже крови лежал человечек. Маленький умученный человек, сантиметров шести. Скрюченный, окровавленный, он как бы стоял на карачках на коленках и локтях. Крохотные ножки с пальчиками, худенький. Мертвый.

– Мальчишка был, – сказала Агата.

– Зачем вы мне показываете?! – в ужасе крикнула Поля.

– А чтобы ты на будущее знала, что у тебя внутри заводится, когда ты голову не включаешь и перепихиваешься с кем попало, как безмозглое животное. Ты думала, там пупсик резиновый? За ниточку потянешь, он выскочит, все дела? Смотри, запоминай. Точно такого другого уже не будет.

– Зачем вы? – рыдала Поля.

– Ну не одной же мне ваших детей оплакивать. Что-то понимать-то пора.

– А ему что? Не надо? – с ожесточением крикнула Поля, кивнув в сторону коридора, за которым находилась Митина комната.

– Всем надо. Но женщина за плод отвечает больше. Хотя бы потому, что может очень долго никому не рассказывать. И решать.

– А почему вы мне сказали: выбирай?

– А кому выбирать? Кому отвечать? Человек свой выбор делает сам. А как ты думала? Кто за тебя про тебя решит?

Поля смотрела на своего сына. Он мог быть живым. Хотел жить. Она била себя по животу, когда злилась. Она решила за него. Он сам бы остался. Вырос. Был бы у нее друг…

– Переверни, лицо увидишь, – посоветовала Агата.

– Нет, – корчилась Поля.

– Посмотри, посмотри. Не себя жалей, его пожалей.

Агата длинной тонкой ложкой перевернула тельце.

Личико человечка с закрытыми глазками выражало ужас. Рот был округлен в безмолвном крике.

Полину била сильная дрожь.

– Замерзла? Все вы мерзнете, когда доходить начинает, – вздохнула Агата, поставила лоток на столик у кресла. – Вставай, тебе уже можно. Иди, поешь.

– Я поеду, – сказала Полина.

– Обязательно поедешь. Завтра. Сегодня я тебя еще понаблюдаю. Чтоб кровотечение не открылось. Ты же в будущем ребенка собираешься иметь? Хочешь, чтоб все было в порядке?

Полина не отвечала. Она вообще ничего не хотела и о будущем думать сейчас не могла.

Тамара сделала ей какой-то укол, она проспала день и ночь, не просыпаясь. Утром встала, оделась в свои вещи, собралась уходить.

– Давай тебя мой шофер довезет, куда надо, – предложила Агата.

Но Полине не хотелось, чтоб тут было известно, куда она поехала. Домой, к своим, она и не собиралась.

Перед уходом она вспомнила что-то важное.

– Мне Митя деньги дал, давно уже. Сказал спрятать и не говорить, куда. Я отдам.

Она сказала «Митя» и не испугалась. Ей было совершенно плевать, как называть свое прошлое.

– Да брось ты. Оставь себе. Он еще принесет. А лучше б уж завязал с этим. Добытчик, – иронически хмыкнула Агата.

– Как хотите.

– Приходи, если надо будет. Знаешь, как найти.

6. Иди туда, не знаю куда

Куда ей было податься? Конечно, к Катьке. Хорошо, что та еще не ушла на занятия. Обрадовалась Польке.

– Нашлась, моя пропажа! Я тебе обзвонилась! Мама твоя каждый день звонит, с ума сходит. И я не знаю, что ей сказать.

– Скажи, нашлась. Я у тебя пару дней поживу, можно?

Катька жила одна, бедненькая. Мама ее два года назад умерла от рака, совсем молодой. А папу она никогда в жизни не видела. Так и осталась: сама за себя. И еще всем помочь старалась, кому плохо.

– Конечно, оставайся. Твоим-то можно сказать, что ты у меня?

– Нет, – запретила Поля. – Я сама позвоню и с ними поговорю.

– Ты – рассталась? С ним?

– Так вышло. Само собой.

– А ребенок?

Ах да, когда-то ведь был у них разговор про женскую консультацию и весь этот ужас…

– Не было никакого ребенка, – сухо сказала Поля.

Катя больше ни о чем не спрашивала.

Поля попросила пакет, который отдала подруге на хранение. Та принесла.

– Тут деньги, – объяснила Поля., – Теперь они мои. Я еще не знаю, сколько тут. Давай считать.

Долларов оказалось около восемнадцати тысяч. Еще несколько тысяч осталось от тех «сантиметров», что швырял ей когда-то добытчик Митя. Они лежали отдельно, в скрипичном футляре. Поля не прятала их специально. Просто все не получилось потратить, вот они и сохранились.

– Я к своим не вернусь, – решила Поля. – Не смогу с ними жить. Я другая, а они те же. Я себе квартиру куплю.

– Запросто! – согласилась Катька. – С такими деньжищами!

Полина не знала, что и как будет в ее жизни, но хорошо стала представлять себе теперь, чего она хочет.

Она хотела войти в женскую силу. Быть такой, как Агата. Чтоб не самой тянуться к кому-то, а к ней чтоб тянулись.

Она хотела такой же огромный дом-квартиру. Чтоб быть полноправной хозяйкой и ни от кого не зависеть: ни от чужого характера, ни от денег, ни от своих и посторонних чувств.

Понимание цели – это уже полдела.

В те времена за ту сумму, что у нее образовалась, можно было вполне купить приличную двухкомнатную. Особенно если люди уезжали, спешили, оставляли все на произвол судьбы. Тогда еще все покидали родину навсегда. Хотя возвращаться вполне можно было, но после долгих десятилетий железного занавеса никому не хотелось назад, в клетку, поэтому со всем нажитым прощались решительно и бесповоротно.

Буквально через два дня поисков, звонков по знакомым и тем, кого знакомые им порекомендовали, обнаружился фантастический вариант на «Студенческой», в уже не сталинском, но еще и не хрущевском кирпичном доме. Двушку продали за десять тысяч! И были счастливы! Полина придирчиво разглядывала документы, опасаясь подвоха. Дом кооперативный. Пай давно выплачен. Жила за все время одна только семья, которая сейчас и выезжала. Все было – не подкопаешься.

– Куплю еще двушку, раз деньги остаются, – поделилась она планами с подругой.

– Ты деловая – не узнать! Зачем тебе еще одна?

Катька настоящей жизни не видела. Побывала бы она у Агаты, тогда бы поняла.

– В одной буду жить. Другую сдам. На эти деньги буду жить.

– А учиться?

– Нет. Я уже всему научилась. Хватит мне этих указаний. Проживу – и получше – без кнутов и пряников.

Родителям она все-таки позвонила. Мать объяснила, что очень больна бабушка. Просит зайти. Проститься. Полина обещала.

Она пришла, когда к бабушке привели свяшенника: убоялась бабуля своих огненных всадников и решила креститься перед уходом.

Поля видела, как она ошиблась, считая, что родные ее все те же, а изменилась лишь она одна. Увы – изменились все. Дед одряхлел, отец постарел и почему-то избегал смотреть дочери в глаза, мать тоже стала робкой, говорила заискивающе. А как когда-то метала громы и молнии! Куда-то все улетучилось, будто и не было вовсе.

– Что ж, все грехи сняты крещением, – сказал батюшка умиротворенной бабушке.

– Теперь уходить не страшно, – прошептала она.

Имя бабушки было теперь не Октябрина, как ее нарекли устремленные к идеям коммунизма родители, а Софья. И было это во всех отношениях справедливо, ведь и родилась Октябрина-Софья в день своей святой, 30 сентября. [4] Родители ждали ее в октябре. И имя заготовили заранее. И все равно назвали Октябриной. Не отступать же из-за происков природы.

Полина повертела в уме новое бабушкино имя и так и сяк – ничего гадкого не выходило. Хорошее светлое имя. Не то что Полина. И вдруг ее осенило: ведь сейчас представляется случай имя постылое сменить! Вот прямо сейчас! И все грехи смоет крещение! Начнется новая жизнь. Совершенно новая. Уж теперь она не оступится!

Она слезно обратилась к священнику:

– Покрестите меня, пожалуйста, тоже! Ради бабушки!

В такой просьбе невозможно было отказать.

– Только я хотела бы как бабушка… Другое имя.

Батюшка кивнул.

– Имени Полина в православных святцах нет. Аполлинария – да. Собственно, Полина – это и есть русское сокращение от Аполлинарии. Так нарекаем?

– Нет. Я буду Оля. Ольга. И удобно – Поля – Оля. Всего одна буква.

– Ольга – сильная небесная защитница. Что ж, значит, Ольга.

Бабушка тихо скончалась через день. Последней ее радостью было возвращение внучки и их совместное крещение.

Получив правильное имя, Полина взялась жить по-новому. Для людей она по-прежнему оставалась Полей, ведь ее паспортные данные фигурировали во всех сделках, во всех документах, и Оля вместо Поли вызвало бы подозрения. Такого она себе позволить не могла. Но это ее и не волновало. Главное: она о себе молилась как об Ольге. И это радовало, придавало сил.

Она следовала правилам новой жизни, как по нотам. Чтобы правильно сыграть произведение композитора, надо прежде всего не отступать от нот. Так ее учили. И теперь она решила не отступать. Чтобы какая-нибудь Агата не посмела сказать ей: «Ну из какой это ты приличной семьи! Не выдумывай!»

Она никому больше не даст повода так говорить.

Верила ли она? Была ли глубоко верующей? Так вопрос вообще не стоял. Она закрылась верой, как щитом. Каждый субботний вечер и воскресное утро проводила она в храме. В субботу – миропомазание. В воскресенье – причастие.

Остальное время ее жизни было посвящено делу. Она вошла во вкус и хорошо разобралась в тонкостях купли-продажи московских квартир. Этим и занялась. Никто не давал ей восемнадцать лет. Она выглядела неопределенно: от двадцати до тридцати. Сухая, поджарая, неулыбчивая, целеустремленная, прущая, как танк, если надо.

К двадцати одному году ее собственные владения состояли из четырехкомнатной квартиры в центре, где она обставилась в духе Агаты, и двух приличных двушек, которые приносили стабильный доход.

Подруга ее Катерина к этому времени вышла замуж, родила и перешла на четвертый курс консерватории. Полина-Ольга стала крестной матерью – а как же. Принимая из купели тяжелого солидного младенца женского пола, нареченного Ксенией (после долгого обдумывания Полина пришла к выводу, что имя это ничем не угрожает ее крестной дочери), она вдруг – впервые за эти три года – затосковала о своем утраченном ребенке.

Пора задуматься, решила она, отведя себе 2–3 года на поиски и выбор подходящего кандидата в мужья. Именно в мужья. Никаких игр с собственным телом она ни себе, ни кому другому позволять не собиралась.

Как задумала, так и получилось. Именно через три года, в двадцать четыре, вышла она замуж за хорошего надежного парня, которого посоветовал ей батюшка. Будущий муж даже делом занимался близким к бизнесу Полины: он был совладельцем строительной фирмы.

Никаких чувств, хоть отдаленно напоминавших то, что испытывала она по отношению к Мите, не было и в помине. И именно это больше всего ее и радовало. Ее сила оставалась при ней. Она надеялась на стабильные приличные отношения, освященные венчанием, и на рождение сына, взамен того, по глупости утраченного. Она время от времени подсчитывала: вот сейчас ему было бы четыре, сейчас – шесть.

Пустые подсчеты. Нет того, кому что-то там могло бы исполниться… И греха на ней за прошлое нет. Все же снято крещением.

Оказалось – не все.

За четыре года брака она пережила три выкидыша. Беременела исправно. Все шло без проблем и тревожных симптомов. Но каждый раз на сроке три – три с половиной месяца случалась катастрофа. И каждый раз это был мальчик.

Какие только монастыри ни посетила Полина, какие молитвы ни произносила безостановочно – не помогало ничего.

Она отчаялась, хотя прекрасно знала, что отчаяние – грех.

К этому времени у единственной ее подруги Катьки было уже пятеро. Вообще-то они с мужем планировали троих. Ну, допустим, два парня и девочка-припевочка. Но что делать, если рождались подряд одни бабы – трижды одно и то же! Наконец, четвертым появился продолжатель фамилии. А пятого родили уж так – для закрепления демографических успехов: нельзя же, чтоб мужиков было один к трем. Вот и добились более подходящего соотношения. 2:3. Уже не такой позорный счет. Подумывали о ничьей. Катька ловко устроилась: сидела дома и писала музыку для кино и разных эстрадных звезд, зарабатывая этим больше мужа, оркестрового альтиста.

Забеременев в очередной раз, Полина почувствовала неладное почти сразу: ее рвало, мутило, мучили головокружения, упадок сил. Не беременность, а пытка. Она уже почти ни на что не надеялась. Ждала рокового срока, когда все у нее обычно кончалось. Но срок миновал, миновало четыре месяца, пять. Она отекала, давление снижалось до недопустимых цифр, настроение менялось поминутно. Но ребенок держался. Вот уже и пять месяцев относила, и шесть. Ребенок жил. Она запретила врачу после УЗИ говорить, кто у нее – мальчик или девочка. Да и зачем? У нее получались только мальчики. Лишь бы доносить.

Приближался седьмой месяц беременности. Теперь по-любому ребенок мог бы выжить. Главное – быть под наблюдением врачей, чтоб в случае чего помощь оказали немедленно.

Так и оказалась Полина в отделении патологии беременности одного из лучших московских роддомов того времени.

Она не собиралась ни с кем общаться: уж очень бабские велись разговоры. Видно было, что бабье в предыдущей жизни горя не нюхало и образ мыслей их был далек от чистоты и благонравия.

Полина, по сложившейся привычке, по-быстрому мысленно прокрутила тайный смысл, заложенный в именах соседок по палате.

Наташа. Ну, во-первых, «на». Все, что начиналось со слога «на», отвергалось сразу же, как явно непристойное. «На, бери меня». Ужас какой-то. И если полностью раскрыть смысл, выходило: «На, бери меня, я «та» и «ша»!»

Надя – тоже недалеко ушла: на, дядя!

Эля – вроде приличная с виду женщина, но слышится развратная нотка: «Эй, ля-ля».

Привлекла только самая молчаливая и сосредоточенная, Анна, Аня.

Аня – звучало, как «оня», так бы лепетал младенец, произнося «она, та самая».

Полина стала общаться именно с ней. Аня была милым, легким человеком, никого не грузила своими страхами, историй про родовые извращения не рассказывала, угощала всех гостинцами, которые в избытке поставлял муж, и свежей прессой, приносимой им же. И все же чувствовалось, что таится у нее за душой какая-то боль. Аня часто всхлипывала во сне. Девчонки просыпались, будили, спрашивали, не позвать ли медсестру, не прихватывает ли. Но, проснувшись, Аня улыбалась. Не помнила, наверное, ничего из своих снов. Или грузить никого не хотела. Полина никогда ни о чем не расспрашивала, но родство с Аней ощущала всерьез. Ведь и о ее боли не знал ни один человек на свете. Разве что Агата. Но она вообще не считается.

Рожала Полина трудно. Тоже удивительно. Те, ее предыдущие дети, выскакивали сами, минута – и все, нету. А тут такие мучения выпали, даже через много лет помнилось. Не боль, конечно, боль забывается быстро. Но – длительность процесса, усталость, умученность. Это забыть не получалось.

Ребенок, как родился, завопил густым басом. Врач и акушерка ахнули: тяжеловес, богатырь!

Показали богатыря счастливой матери:

– Ну, смотри, кто у тебя?

А что смотреть? Полина и так знала, кто.

– Мальчик! – сказала она, не глядя.

Акушерка засмеялась:

– Лучше смотри! А то потом скажешь: подменили.

Полина вглядывалась и ничего не могла понять.

– Девочка?

– А то кто же?

Полина еще раз внимательно посмотрела. Красивый щекастый младенец радикально красного цвета в эту минуту прекратил свой ор и большими разбегающимися глазами глянул в сторону матери.

– Девочка, – подтвердила Полина. – Девочка! Как же так?

– Убедилась? Точно? – на всякий случай переспросил врач.

Полина кивнула.

Дочке тут же надели клеенчатые бирки на ручки и на ножки с фамилий матери и словом «девочка».

Бирочки эти Полина потом хранила в шкатулочке со своими самыми главными драгоценностями.

Не полюбить долгожданную выстраданную девочку было просто невозможно. И хороша она была: настоящая русская богатырша, ручки-ножки в перевязочках, глазищи в пол-лица, волосы густые до плеч. Все няньки и медсестры удивлялись, как у такой маленькой матери мог появиться такой младенец: больше пяти килограммов веса и ростом 56 см. Чудо!

Поля знала, что Бог наконец-то услышал ее молитвы и подарил ей дитя.

Но счастье не было полным. Нет!

Девочку воспитать надо было так, чтобы ни у кого и никогда не возникало сомнений: она из приличной семьи. И чтоб она сама, ее девочка, помнила об этом и честь свою блюла и хранила.

Надо было серьезно думать над именем. Чтоб никакого подвоха не просмотреть ненароком.

Аня к тому времени из роддома вышла. Тоже с девочкой, которую без всяких раздумий и вычислений назвали они с мужем Любовью.

Такое имя перехватили! Дуракам везет. Имя было: не подкопаешься.

Тут Полину осенило: там Любовь, а здесь будет Вера! И – как ни крути, Вера – это Вера.

И именины у девчонок будут в один день. И бабушка покойная наречена была Софьей… Все сошлось, и все было правильно.

Полина выбрала Аню в крестные матери своей дочке. Аня – достойная крестная. Не подведет. Серьезная, правильная. А тайна ее… Может, просто кажется… Просто – такой характер. Или – было горе, но не по ее вине. Не было в Ане ни легкомыслия, ни распущенности. Лучшего кандидата найти невозможно.

Так и сложился дружный детский коллектив. Причем довольно многочисленный.

Когда папа Анечки кинул клич о продаже земли в их прекрасных, просто райских родных местах, Аня предложила принять участие в покупке всем, кто согласится с условием: дворцов и железных трехметровых заборов не возводить. Дома строить одноэтажные, деревянные. Размеры не оговаривались. Главное условие: сохранить окружающую природу в том виде, в каком она есть. Под участки отдавались поля. Преступление – иначе не назовешь. Но замысел был спасительным. Не соберись их сообщество, не быть не только полям, но и речке, и лесам вокруг, птицам, зайцам, лосям, лисичкам и, кто знает, может быть, и медведям… Были же когда-то в этих лесах медведи. И немало.

Идея была красивой. И во всех отношениях правильной. Что они получали, помимо красот и чистого воздуха? Они получали группу единомышленников. Приличные семьи с приличными детьми собирались каждое лето вместе, продумывали детский досуг, чтоб светлое время года не пропало зря и дети незаметно для себя продолжали чему-то учиться. Полина подключила Катерину с ее выводком.

В итоге дети летом не скучали. И зимой тоже. Все у них было: и лошади, и коровы, и лодки, и плавание к другому берегу реки за кувшинками, и лыжи, и страшные истории у печки…

У Веры друзья были – лучше не придумаешь. Люба, Женя, пятеро Катерининых красавцев (старшие, правда, отделялись от мелочи пузатой). Полина крестница, Ксения, и младшая на год ее сестра Лидия дружили с Илюшей и Юрой, племянниками Федора. Иногда, конечно, вечера проводили вместе. Но старшим хотелось уединения, у них были свои разговоры и планы, хотя малышня редко когда давала им возможность побыть вне их пристального внимания.

Веселые были времена. Полина, ставшая владелицей большого риелторского агентства, не имела возможности сидеть все лето на даче. Но со спокойной душой оставляла Верочку на попечение Ани и ее родителей. Крестная мать в обиду не даст. Так все и получалось.

Полина страшно хотела еще детей. Но после Верочки беременеть она перестала. Как отрезало. Врачи уверяли, что все у нее в полном порядке. У мужа тоже. Однако что-то не совпадало. Они ездили на курорты, делали все по расписанию, ели какую-то специальную еду – по нулям. В периоды, благоприятные для зачатия, и разговора не было, чтобы кто-то из них не мог или не хотел. В постель ложились два аппарата. Один – осеменитель, другая – осеменяемая. Поза полагалась только одна, самая благоприятная для зачатия. Без предисловий, прелюдий, лишних разговоров аппараты занимали положенные позиции и выполняли свою работу. Честно работали, не уклоняясь. Только толку от этой работы не было совсем.

Полина злилась, мрачнела, скандалила. Муж молчал, замыкался.

Конечно, в храме она каялась, что из-за нее семья не знает покоя. Грех ей отпускали. В воскресенье. А в понедельник все начиналось по-новому. Такой уж у нее оказался нрав. Ничего она не могла с собой поделать. Деньги так и шли в руки. Тут она умела и выждать, и потерпеть, и привлечь кого надо. В семье не было у нее ни терпения, ни такта, ни деликатности. Она всегда знала, как лучше. Разве то, что она сейчас имеет, не доказывает это?

Иногда она вспоминала Митю. Не столько его самого, сколько собственные чувства к нему: желание покоряться, доставлять ему удовольствие, радовать. Она ли это была тогда? С мужем все было по-другому. Никогда она не думала о том, что и как нравится ему. Он свое получает. Она честна и верна. Деньги в дом тащит – миллионами. Остальное – не ее печали. Он-то и не думал что-то сделать, чтобы ее завести, как заводилась она с Митей. Впрочем, и Митя ее не заводил. Просто – была любовь. Вот такая она бывает. Недобрая. Не к тому, к кому надо.

Однажды она даже получила от Мити своеобразную весточку. Не по его, конечно, воле. Но весточка пришла. Так, очевидно, понадобилось небесам.

Ее многолетний партнер предложил купить квартиру. Из-за того, что клиент хотел продать недвижимость как можно скорее, цена назначена была на пару сотен тысяч баксов ниже, чем если бы продавали терпеливо и неспеша. Вот партнер и посоветовал купить и спокойно потом продать. Разница достается ей, Полине. Он же за срочность получает свое от продавца. Полина проворачивала такие сделки не раз. Хороший бизнес. Средства материализуются из воздуха. И все довольны. Главное, чтоб в тот момент, когда всплывает такой замечательный вариант, были свободные финансы на покупку. У Полины они были.

Поехали смотреть. Партнер излагал ситуацию: квартира чистая, изначально принадлежала одним владельцам. Никаких куплей-продаж-наследств. Родители передали свои доли собственности сыну. Живут давно за границей, им не нужно. Сын сейчас тоже свалил. Насовсем. Богатенький Буратинка. Очень и очень богатенький. Как-то его спугнули, что ли. Короче, до начала всяких разбирательств и шумов захотел со здешней жизнью завязать. Может, временно, может, как. Но на всякий случай решил здесь ничего не оставлять.

Подъехали к дому. Тому самому. Дому последних месяцев ее юности. Полина сразу учуяла, что богатый Буратинка – и есть Митя. И не ошиблась. Поднялись на тот самый этаж, оказались у той самой двери. Внутри была пустота. Очень чисто (только после ремонта) и – ни одного предмета.

– Хоть сейчас въезжай и живи, – прокомментировал посредник.

Она прошла в спальню. Сердце ее стучало так, что, казалось, стук его эхом отдается в пустоте комнаты. Разом, обморочно, пришли воспоминания о том, какая она, любовь. Что при этом чувствуешь и на что способна. Вид из окна не изменился. Деревья, река… Она всегда смотрела в это окно, когда ждала Митю…

– А чем он занимался, хозяин жилья? – спросила она равнодушно.

– Точно не скажу, но похоже, с наркоты начинал.

– Курьером? – усмехнулась Полина, вспомнив их встречу у поезда, его небольшую сумку.

– Бери выше, – шепотом ответил собеседник. – И давай лучше не будем. Все – смылся, соскочил, уголовных дел на нем нет, это гарантирую. Остальное – меньше знаешь, лучше спишь.

– Это точно, – подтвердила бизнесвумен.

Это точно. Спалось ей здесь просто замечательно. Что правда, то правда.

Митя, значит, закупал, распространял, потом приводил клиентов к Агате, сам пролечивался, снова закупал… Стало быть, ее начальный капитал – из этих сфер. И что? Деньги не пахнут. И пошли на пользу.

Квартиру она купила.

Думала устроить там себе личное жилье. Такой тайный уголок, чтоб приехать, помечтать, окунуться в былое. Планировала купить кровать, подобную той, что стояла в спальне у Мити. Стала заезжать чуть ли не каждый день: стояла у окна и представляла себе, как неслышно подходит к ней Митя.

Но из-за этого она не могла настроиться на вечернюю работу над зачатием новой жизни. Злилась на мужа уже запредельно. Потому и решила: квартиру следует продать. Окончательно и бесповоротно. Что ей и удалось. Причем ровно вдвое дороже по сравнению с тем, что затратила она. От Мити всегда все шло в прибыль, а не в убыток.

Митю, кстати, она ни в чем никогда не винила. Не было с его стороны лжи, коварства. Он был такой, какой был. Вполне естественный и легкий.

Винила она себя. В том, что ушла тогда по своей воле от приглашавшей остаться Агаты. Никто ее не гнал. Что она взбрыкнула? Зачем собралась и ушла? Разумная часть ее существа отвечала на эти упреки вполне утешительно: дорога с Митей по жизни была дорогой в никуда. Ну, продержалась бы она с ним еще месяц, полгода, год… Он бы ходил к Агате, стонал над ней. Возвращался бы к ней, Полине… Все равно все бы закончилось так или иначе. Им вместе не судьба. Но мечтающее о любви сердце твердило другое. И укоряло, и не давало покоя.

Однажды Полина, проезжая все с тем же своим партнером мимо дома с башенками, где решилась ее последующая судьба, заявила:

– Вот там, на том этаже, видишь, где самая красота, квартиру себе хочу приобрести. Лично себе, не для перепродаж. Как думаешь?

– Ну, не один же в городе дом с такой красотой. Несколько десятков имеется. Помогу. Но про именно эту красоту – забудь.

– И почему же? Если я именно тут больше всего и хочу? Ну, дам сверху сколько попросят. Кто же, интересно, устоит?

– Хы! – хмыкнул всезнающий соратник. – Там знаешь какая пчеломатка всем владеет! С ней не потягаешься. Я для нее недавно весь нижний под ней этаж расселял. Под ее расширившуюся клинику.

– Она что – врач? – прикинулась шнурком Полина.

– Реальный и невероятный врач. Таких вытаскивает… Знаешь, кто к ней ездит?

– Кто?

– Нет, не скажу. Ну ее на фиг. Не буду всуе поминать.

– Молодая, красивая? – настаивала упорная Поля.

– Все. Не пытай. Не молодая. Но все вокруг нее жужжат. Мечтают приземлиться на волшебный цветок.

Все точно. Агата. Пчеломатка. Самое подходящее для нее слово. Пчел много, а пчеломатка одна. И все к ней с поклонами и дарами. И как иначе? Вот – столько прошло лет, а она по-прежнему процветает. Как же это Митя от нее улетел? Неужели не прилетит? Ему же это было просто необходимо. Как он стонал тогда самозабвенно: «Ага-та, Ага-та!!!»

Да что Митя! Он мужчина. У него свой интерес. Непонятный, конечно, но явный. Но вот она сама, Полина. И она тянулась мечтами к той, которая легко и без усилий забрала у нее ее любимого. И даже ребенка не пощадила. Хотя… Не Агаты тут вина. Нет.

Полина временами мечтала вот так запросто, как и была когда-то приглашена, зайти, выпить чайку, прилечь на розовую кровать, успокоиться в соседстве Агаты. Посоветоваться с ней насчет зачатия. Агата бы приняла. Хотя… Кто знает? Тогда приняла из-за Диши. А сейчас? И – с каким гостинцем к ней отправляться? Понятно, что без гостинца нельзя. Это тогда ей подвезло. Митя был с сантиметрами…

И все же… Боязно было оказаться у Агаты. А вдруг судьба ее развернется в не пойми какую сторону? Как тогда… Нет-нет.

Полина приказала себе забыть. И навсегда забыла.

Подступили другие страхи и страдания: Вера подрастала.

Верочка

1. Наследница

Вера все унаследовала от отца. Мать ее даже иногда жалела: ну никакой загадки, одна наивность и простота. Хотя – хороша. Высокая, глазищи, как озера, розовощекая, чернобровая. Картинка для рекламы детского питания. К тому же она была по-отцовски покладистой и безропотной.

Не было с ней никаких хлопот. Училась легко. Музыке Полина ее учить и не пыталась: незачем жизнь сызмала портить. Пусть растет спокойно, вырастет – видно будет. Главное, чтоб с пути не сбилась. И чтоб помнила: она из приличной семьи.

Это Полина внушала дочери с первых лет.

– Не кричи, ты из приличной семьи.

– Не возражай, ты из приличной семьи.

– Мой руки перед едой, ты из приличной семьи.

Сначала муж даже подтрунивал, дразнил:

– Поль, ты еще скажи: «Не какай, ты из приличной семьи».

И – было – Полина даже улыбалась его шуткам.

Вообще-то мать помнила про опасный возраст и готовилась к каким-то непредвиденным всплескам. Но она назначила время тревоги за дочь слишком поздно. Вот семнадцать лет исполнится, тогда и пора тревожиться. Это она исходя из своего возраста любви решила. Даже немножко уменьшила время, начиная с которого необходимо было усиливать бдительность. Но многого она не учла. Все-таки судьбы у них разные. И организмы тоже. Уже в тринадцать Вера выглядела совершенно оформившейся восемнадцатилетней девицей. Хотя – дура дурой. Но внешне все при ней: и румянец, и коса, и грудь, и попень.

Конечно, водила ее Полина на исповедь неукоснительно. И молиться заставляла по утрам и вечерам.

Вера все делала по указке матери. Одно только почему-то не стала: отказалась вести дневник. Мать ее подначивала, чтоб вела подробный дневник. Мол, вырастет, будет что вспомнить. А так, если не записывать, все забудет. И – типа – все литературные герои вели дневники. Или хотя бы писали письма. Это, кстати, очень развивает. Учит складно излагать мысли.

Но обычно послушная Вера отнекивалась:

– Ну, мам, о чем писать-то? И потом: времени ведь нет. То уроки, то другие занятия.

Это, с одной стороны, была правда. Уроков было много. Плюс еще репетитор по английскому. Плюс эти Анины лошадки, в которых Вера была влюблена как маньячка. Все бегала их чистить, скрести, разговаривала с ними, целовала их морды. Умилительная картинка, кстати. У Поли в офисе стояла фотография: Верочка с лошадкой. Прижалась, как приклеенная. А лошадь косит добродушным глазом, мол, ты меня любишь, и я тебя люблю. Никто мимо этой фотки не проходил. Всех она позитивом заряжала.

Где-то в четырнадцать стала Вера пропадать за компьютером. Как мать ни зайдет на ее половину (в Верочкином распоряжении было три комнаты теперь: спальная, кабинет для занятий и гостевая-игровая для гостей-сверстников), так вот: как мать ни зайдет, Вера сидит за компом и что-то строчит-тюкает.

– Вер, ты чем занимаешься?

– Реферат пишу, – дежурно отвечала дочь.

Но это возможно такое, чтоб каждый день надо было создавать рефераты ребенку-восьмиклассснику?

Может, переписывается с кем-то? Такая догадка как-то озарила смущенную душу Полины. Как узнать? Напрямую спрашивать нельзя ни в коем случае. Ни за что! Затаится напрочь. Как же это она прошляпила? Не узнала даже дочкин е-мейл! Вот курица! Но – нет таких крепостей, которые не брали бы те, кому это приспичит.

Полина пустилась на хитрость. Позвонила как-то с работы:

– Вер, заведи себе, пожалуйста, электронный адрес. Мне тут такое смешное скинули, я б тебе переслала.

– Мам, а у меня давно есть, – безмятежно откликнулась Верочка.

– Ну вот, – мягко пожурила Поля неразумную дочь. – И молчишь.

– А что говорить-то? У кого нет е-мейла? У всех есть. А нам зачем переписываться? И так видим друг друга каждый день.

– Ну да, – согласилась мать. – В принципе, конечно. Но – мало ли что.

Верка продиктовала матери адрес как ни в чем не бывало.

Несколько дней Поля ходила успокоенная по ее поводу. Были другие заботы.

В критическом состоянии было супружество Полины. Уже не помогали увещевания батюшки. Уже не останавливала мысль о дочери, которая становилась свидетельницей жутковатых скандальных сцен и всегда явно жалела отца. Он последний год домой приходил в полночь за полночь. Работал все, дела его держали вдали от дома. И попыток к оплодотворению жены больше не предпринимал, как та ни приказывала, ни угрожала именем самого Господа Бога, что положено людям плодиться и размножаться. Просто ложился спать в своем кабинете, отведенном ему женой при въезде на новую, в очередной раз увеличенную жилплощадь. Ложился на диван, поворачивался к стене, закрывал глаза. А Поля в это время орала. Нет чтоб ему сказать:

– Пошла вон! Убирайся вон из моей жизни, если не нравится со мной.

Наверняка на нее бы это подействовало отрезвляюще. Но мужу такой расклад и в голову не приходил. Он старался терпеть, потому что видел, как мается и страдает дочь. Знал, что нужен ей. Не мог ее оставить с матерью, предчувствуя, что тогда все свое раздражение Полина станет вымещать на дочери. С нее станется.

Но однажды поток оскорблений зашкалил. Перешел последний рубеж. Он подхватил сумку с вещами, которую при каждом выбросе своей термоядерной энергии напихивала чем попало его жена, и уехал. Вере шепнул на прощание:

– Найду жилье, переберешься ко мне.

Этого Полина не слышала, иначе сгоряча выгнала бы и дочь, о чем потом бы люто пожалела.

Вера жалела и мать, и отца. Папу – больше. Ведь он же никогда не начинал первый. И мать осталась дома, а он – неизвестно где.

Одно у нее было спасение. Письма.

2. Тайна

Полина целиком сосредоточилась на дочери. Кому это она там целыми днями строчит? Уж не папочке ли обстановку домашнюю докладывает?

Мысль эта пронзила ее настолько, что она не могла больше сидеть сложа руки. Надо было сделать вот что: прочитать, что дочь там вытюкивает ежедневно. Залезть в почтовый ящик и прочитать.

Сказано – сделано. Вариантов к прочтению писем было два. Подобрать пароль – это, конечно, самый лучший и мудрый путь. Второе: взломать Веркин почтовый ящик. В этом случае доступ к информации будет только единовременный. Дочь удивится, что не может открыть свою почту, задаст новый пароль, и все. Больше не подступишься. Иначе заподозрит.

Стало быть, надо продумать, какой-такой пароль выдумала ее курица для защиты собственной приватной переписки. Полина очень хорошо умела мыслить в определенных ситуациях, требующих предельной концентрации. Решила попробовать для начала дочкину дату рождения. Пролет. Тогда – как осенило – набрала дату и год рождения мужа, почти уже бывшего, Верочкиного доблестного папашки. И что же? Все-таки Верка была клинической идиоткой! Со второй попытки почта ее открылась, и Полина жадно взялась читать. Вскоре у нее потемнело в глазах от ужаса и гнева.

Ни с каким папашей в переписке Вера не состояла. Все было гораздо хуже, страшнее и гаже.

Она писала мужчине. Причем сама первая призналась ему в любви. И он отвечал! Боже правый, что он отвечал – это даже представить себе страшно такое.

Полина велела секретарю никого к ней не пускать и ни с кем не соединять, что бы ни случилось. Ее ни для кого нет и не будет сегодня. Для верности она заперлась в кабинете. И без тени сомнения полезла в чужую тайну.

Все началось полгода назад. Тогда ее дочь все и удумала. Кто бы мог предположить! В пятнадцать лет! Конец света! Настоящий конец света – и ничего больше.

Она вгрызлась в первое письмо:

«Илья! Дорогой Илья! Прочитай это письмо до конца. Умоляю тебя. Просто выслушай. Мне это необходимо.

Илюша! Я люблю тебя.

Это не простые слова. Я тебя люблю на всю жизнь больше собственной жизни. Ты мне снишься, я и днем как во сне, думаю только о тебе.

Я полюбила тебя давно. Десять лет назад. Ты будешь смеяться. Скажешь, что мне всего пятнадцать, что невозможно влюбиться в пять лет. Поверь: я в тебя влюбилась, когда мне было пять лет. И может, ты сам вспомнишь, когда и как это было.

Помнишь, я была у тети Ани, крестненькой моей, с Любой и Женькой. На даче. Мама моя на работу уехала, а меня отвела к ним. И тут вы пришли вчетвером с Ксеней, Лидкой и Юрой твоим. Вы были на реке, купались. У тебя с волос еще вода капала. Вы хохотали. Тебе было четырнадцать лет, мне сейчас даже больше, чем тебе тогда. Ты мне казался очень взрослым и очень красивым. Тетя Аня попросила, чтоб вы отвели искупаться нас, малышей. Люба и Женька сразу же засобирались, а я просто не могла поверить своему счастью, что вот сейчас запросто с тобой пойду на речку. И я стала плакать и отказываться. При этом я боялась, что мне поверят, будто я не хочу на речку, и оставят меня дома. И ты уйдешь. Тетя Аня даже так и сказала, что пусть Верочка остается, ей, может быть, просто страшно и грустно без мамы. Но ты взял меня на руки. «Раз грустно, надо, чтоб было весело», – так ты сказал. И понес меня на руках. Я обняла тебя за шею и прижалась крепко-крепко. Ты меня учил плавать, Илюша. Я старалась изо всех сил. Но я умела плавать. Просто ты этого не знал. Ты возился со мной, страховал меня, я шла ко дну, ты вытаскивал, объяснял, как надо и что ничего страшного, вода сама держит. А я все притворялась и притворялась.

Вот с тех пор я тебя и люблю.

Я очень надеялась, что ты не женишься, пока мне не исполнится восемнадцать. Я подсчитала, что тебе будет всего двадцать семь. Я тогда скажу тебе о своей любви. Я докажу тебе свою любовь, и ты мне поверишь. Мы поженимся. Я буду делать все, как тебе лучше. Я так надеялась!

Но ничего не получилось. Ничего из моих надежд не вышло. Ты женился на Ксении. Она мне даже как родственница, раз моя мама ей крестная. Но я ее ненавижу. Она отняла тебя у меня. Она никогда не будет тебя любить так, как я. Это точно. Но все равно. Когда вы поженились, я решила, что попытаюсь тебя забыть. Ну, не забыть, так разлюбить. И я очень старалась. Я даже целовалась с одним парнем из школы, на класс старше. Я ничего не почувствовала вообще. Как с пустым местом целовалась. У меня не получилось тебя разлюбить. И я плакала ночами от своего горя.

Вчера я случайно услышала, как моя мама говорит с Ксениной мамой, тетей Катей, что Ксения беременная. Что уже три месяца. И я поняла, что, если я не напишу тебе, я просто умру. Усну и не проснусь. Если я буду желать твоей жене плохого, я буду очень злым человеком. Я понимаю, что так нельзя. Но я желаю тебе, чтоб ты понял: я все равно люблю тебя больше, чем она. Ребенок пусть будет. Но люди расстаются, если у них не все хорошо между собой получается, даже если есть у них ребенок. Я просто буду ждать. И потом, когда мы будем вместе, я буду твоего ребенка любить. И рожу тебе тоже много детей. Столько, сколько ты захочешь.

Пожалуйста, ответь мне на мое письмо, любимый!

Всегда твоя.

Вера».

Кто бы мог подумать? В каком страшном сне могло привидеться такое? Ее Верочка, как последняя подзаборная сучка, признавалась в любви мужу Катькиной старшей дочери! Ведь Ксения – ей фактически сестра. Если помнить, что Полина – крестная мать Ксении. Что же Вера, совсем голову потеряла? Забыла, как гуляли на свадьбе, как Поля вручила крестнице более чем щедрый подарок: десять штук баксов. Чтоб там, со стороны жениха, не думали, что она, невеста, голь перекатная. И как Полина им квартиру выгрызла-выкроила в результате таких обходов-заходов, что выкупили ее считай задаром. Отличную двухкомнатную – за сущие гроши. Вместе с Веркой же и выбирали, смотреть ездили, советовались. А потом эта коровища пишет мужу своей сестры (а кого же еще) такое! И как у нее рука-то не дрогнула! Как она осмелилась такое писать! Ей же каяться надо было немедленно! Каяться, молиться! А длится это – батюшки мои – полгода! Полгода бурной переписки! И этот! Муж венчаный! Хорош гусь! Сволочь развратная!

А как его иначе назвать, взрослого женатого мужика двадцати четырех лет, который пятнадцатилетней девочке пишет в ответ:

«Вера! Я получил твое письмо. Как жаль, что ты не написала мне немного раньше! Хотя бы три месяца назад. Это ничего, что мы были уже женаты с Ксенией. Я бы, конечно, выбрал тебя. Я ведь тоже люблю тебя, Верочка. Но я не мог предположить, что ты можешь меня полюбить. Это просто трагедия, что так получилось. Я ведь Ксению совсем не люблю. Она мне просто друг. Но как-то так получилось. Мы с детства вместе. И вот – решили пожениться. Что же ты молчала? Я бы тебя дождался, любимая моя. Но сейчас у нас будет ребенок. Я не смогу оставить свою жену. Но и тебя разлюбить не смогу. Я мечтаю о тебе, Верочка. Хочу обнять тебя и целоваться до потери сознания. Хочу тебя ласкать.

У меня голова кружится от твоего письма.

Когда-нибудь ты станешь моей. А я твоим.

Умолкаю. Больше – ни слова.

Теперь мы друг другу сказали все. И даже больше.

Твой Илья.

Р.S. Береги нашу тайну. Пусть никто об этом не узнает никогда».

Какие же мужики подонки! Все как один! Что делать-то теперь со всем этим? Звонить Катьке? Или с Федором говорить: пусть знает, какой у него племяшка жеребец поганый. Или с самим подонком пообщаться? Взять людей (есть у нее такие люди) и хорошо, доходчиво поговорить. Чтоб на всю жизнь охоту отбить растлевать малолеток.

Полина быстро, по привычке, разложила на свой лад имя негодяя. Илья. Ну – ясное дело! Как же ей раньше-то в голову не приходило? Или – я. Все понятно: Или одна, или другая, или третья, а я все равно – один! Я – все венчает. А остальные у него «или». Вот она – магия! И ничего не поделаешь!

Но пока… Пока надо было внимательно, не отвлекаясь, прочитать всю полугодовую переписку.

«Илья! Илюшенька! Любимый мой! Конечно, я сберегу нашу тайну. Я самая счастливая на свете. Ты мне такое написал – я даже не смела мечтать об этом. Да, я сделала большую ошибку, я обязана была решиться и сказать тебе все-все. Но я постеснялась. У меня не хватило смелости. И я вообще сейчас раздавлена: мои родители, кажется, разойдутся. Это для меня огромное горе. Я страдаю от этого почти так же, как от того, что мы не вместе. Мне жалко моего папу. Он очень добрый и хороший. Мама много работает и страшно нервничает. Ее мне тоже жалко. Но папа на нее никогда не кричит, а она кричит. Трудно и больно все это, Илюша. Я хочу к тебе. Хочу оказаться в твоих объятьях. Чтобы ты прижал меня к себе крепко-крепко и не отпускал.

Я все думаю, каким будет наш с тобой первый поцелуй. Я бы хотела, чтоб это было в лесу, среди деревьев, чтоб пели птицы, синело небо. И чтобы ты нежно-нежно поцеловал меня.

Мне даже страшно думать об этом чуде. Что это все сбудется. Что ты поцелуешь меня.

Если ты сразу захочешь от меня ребенка, я готова, я согласна на все. Потому что женщина, если она по-настоящему любит своего мужчину, на все согласна ради его радости. Я в этом просто уверена.

У нас с тобой будет много детей, я тебе обещаю. И пусть все они будут похожи на тебя.

Илюша! Я тебя люблю! Я пока не настаиваю на встрече. Но как только ты скажешь, в любой момент я окажусь рядом.

Главное, пиши мне. Я просто не смогу без твоих писем. Я столько о тебе мечтала, что сейчас, когда моя мечта почти сбылась, мне даже почему-то страшно.

Люби меня!

Твоя навсегда Вера».

Подлец и не думал о совести, о чести, о венчании с молодой женой. Видно было, что он разгорелся в ответ на Веркины признания:

«Милая Верочка! У меня голова кружится от счастья, любовь моя. Мы увидимся. Обязательно увидимся. Пусть будет, как ты сказала. Весной. В роще. Я поцелую тебя и не отпущу. И никому не отдам. Не грусти напрасно. У тебя есть я. Ксения родит, и я от нее уйду. Сейчас ей нельзя волноваться, понимаешь? Пусть ребенок родится здоровым. А потом у нас с тобой будут дети. Много-много. Сколько получится, любимая. Ты можешь обо всем мне писать, что у тебя на душе. Я всегда рядом с тобой. И пока мы не можем встретиться, давай хотя бы представлять, как мы уже оказались рядом и что с нами происходит.

Ксения спрашивает, что со мной такое. Я уже с ней не сплю. Не думай. Я мечтаю только о тебе. Ей я говорю, что берегу ребенка. Но я просто совсем не думаю о ней. Она мне безразлична.

Все мои мысли и мечты устремлены к тебе, моя дорогая любимая малышка.

Ведь мы все выдержим!

Главное – береги нашу тайну.

Я тебя люблю.

Твой навсегда Илья».

Проклятый педофил! Вот он кто! Посадить его надо за педофилию. Только доказательства собрать. Письма еще пару раз внимательно изучить. Надо понять, видятся ли они. Если нет пока, фиг его привлечешь. А если видятся… Страшно даже подумать. И ведь адрес его узнала, профура поганая! Да, свинья грязь найдет. Так бабушка говорила. И она, Полина, нашла в свое время грязь по себе. Но хоть почти в восемнадцать. И – как ни цинично звучит – неплохо на этом нажилась, между прочим. А эта – в пятнадцать лет на такое решиться! С женатым мужиком, у которого жена ждет ребенка! Немыслимо!

Однако Полина поборола себя. Действовать надо было с холодной головой, по-умному. Так недолго и дочь потерять. Насовсем. Как когда-то Полинины родители потеряли ее. Полина сейчас, по прошествии стольких лет, понимала, в чем заключалась их ошибка. Нельзя было скандалить. Надо было принять. Поздравить. Познакомиться с Митей, если бы он позволил это. А нет – просто смириться и отпустить. Причем как бы с виду даже радуясь за дочь, что нашла любовь. Тогда она бы легко общалась с матерью. А так – как отрезало. И даже спустя годы мать – сама по себе, она – сама по себе.

Из того опыта вполне можно извлечь уроки.

Первое: терпение. Враг не знает, что о нем все известно. И это плюс.

Второе: Вере – ни слова. Иначе все. Ничего не выстроится так, как надо.

Третье: спешка только повредит. С бедой надо переспать. И только потом решать. Но, решив, действовать быстро и бесповоротно.

Она смотрела на дочь, и ярость вскипала в ее сердце. Ишь ты! Ребеночка ей захотелось от любимого! «Сколько захочешь, столько тебе рожу»! А жить на что будешь, дура? На его алименты?

У Полины было чувство, что ее обокрали вчистую.

То есть: ничего не оставили. Любви нет. Мужа нет. Дочь – и та вышла хуже проститутки. Сама себя предлагает, как вокзальная «прости-господи».

Несколько дней она сдерживалась, а потом придумала самый надежный, самый убедительный ход.

Подлец в каждом письме заклинает ее дочь хранить тайну их любви. Боится, стервец, что жена узнает, родители, все вокруг. Он же с Веркой поиграть хочет. Использовать. И – кто знает – может, использует уже. Ксеньке-то вот-вот рожать. Ей ничего уже нельзя. А у этого мечты возбухают.

Вот что надо сделать: просто и доходчиво написать ему на его е-мейл. Не скрываясь. От своего имени. Потребовать, чтоб оставил дочь в покое, тогда она гарантирует ему тайну. И чтоб не вздумал сообщать Верочке! Вот еще одно принципиальное условие. Он должен написать, что все кончено. Что все это была с его стороны игра. И что они могут остаться друзьями. Вспоминать друг о друге хорошо и светло. Вот таким образом.

Самый лучший вариант. Это точно. Зачем шум поднимать? Катька с ума сойдет. И Аня разволнуется. Нет-нет. Зачем, когда можно все решить по-тихому и эффективно?

Так она и сделала.

Написала умное и строгое письмо:

«Илья! К вам обращается мама Веры Зиминой.

Волею случая произошло следующее: я ознакомилась с перепиской моей дочери с вами.

Я не даю оценку действиям моей дочери. Дело в том, что она еще мала и неопытна. На всякий случай напоминаю вам: ей пятнадцать лет. Любые действия сексуального характера по отношению к моей дочери будут рассматриваться как педофилические поползновения. И потому дело вам придется иметь с уголовной ответственностью. Так что подыскивайте себе адвоката.

Не забывайте, что моя дочь воспитывается в приличной семье, которая ни в коем случае не допустит надругательства над нею.

Предлагаю вам самый разумный вариант в сложившейся ситуации.

Вы прекращаете переписку с моей дочерью. Без объяснения причин. Вы пресекаете все ее попытки общаться с вами.

Если вы не примете мои условия, я вынуждена буду поставить в известность о вашей переписке с моей дочерью вашу жену, ее родителей, а также остальных родственников, которые, я убеждена, не будут на вашей стороне. Предупреждаю на всякий случай: распечатка всей переписки хранится у меня в сейфе.

Илья! Я настоятельно требую того, о чем заявила в этом письме.

Высказываю вам свое глубочайшее неуважение.

Полина Зимина».

Она перекрестилась, еще раз проверила ненавистный адрес: все ли так. И кликнула на «отправить».

Письмо улетело. Полина еще раз перекрестилась, уверенная, что поступила правильно и разумно. Враг был убит в его же собственном логове.

3. «Со стенами разговаривай»

Разумеется, по-матерински, по-женски она немножко жалела глупую влюбленную Верку. Всерьез планировала, как по-царски развлечет ее. Может, на ближайшие выходные слетают куда. Хоть в тот же Париж. Город влюбленных все-таки. Верка хорошо отвлечется. Какие ее годы! Полина представляла, как вернется вечером домой, как станут они болтать с дочкой, словно в добрые старые времена, когда любили они поболтать втроем. Эх, все рухнуло! Но можно же поправить то, что лишь покосилось, а не обрушилось окончательно. Ничего! Все преодолеем.

Вечером Верка, как обычно, чистила, холила и лелеяла Аниных лошадок.

Мать ждала ее за столом, накрытым любимыми дочкиными угощениями. Придет ребенок, поест хорошо, развеселится. А то потом ведь пойдет свои пошлости читать и писать, но ответа не обнаружит. Будет травма. Надо побольше положительных эмоций и терпения. Девочка должна ощущать, что не одна, что рядом внимательная, заботливая, любящая и – главное! – ни о чем не расспрашивающая мать. Не лезущая в душу и не нарушающая частное пространство.

Все получилось, как и было задумано. Домой вернулась веселая румяная Верочка. Обрадовалась встречающей ее у порога матери – такое в последние годы можно было назвать исключением. С удовольствием поужинала. Тараторила с полным ртом без остановки. Как она кого из лошадок чистила, как им нравилось, как они ей показывали, где еще почесать.

– Ну ты выдумщица! Как это – показывают? – хохотала Полина.

– Ничего и не выдумщица. Вот поедем завтра вместе, я тебе покажу как. Они знаешь какие умные! И если кого любят, во всем помогают. Прям следят, чтоб любимому человеку было хорошо.

Посидели как никогда. В доме пахло пирогами и семейным уютом. «Надо бы Алексея вернуть», – подумала расслабленно Полина о муже. Вот ведь, можно же и без скандалов. И хорошо. Главное – любовь.

Потом Верочка поцеловала маму и пошла к себе.

А через несколько минут произошло неожиданное, ужасное.

Поля ставила посуду в посудомоечную машину, когда на кухню ворвался вихрь. Веру узнать было невозможно. Просто все целиком лицо ее не воспринималось никак. Отдельно горели испепеляющим огнем глаза. Отдельно круглился в крике рот. Отдельно взлохмачены были волосы, как старый свалявшийся парик.

– Как ты посмела! Сволочь! Я тебя ненавижу! Ты мне не мать! Как ты смеешь всюду совать свой нос! Папу выгнала! Теперь меня на тот свет отправить хочешь? Я жить не хочу! Ты меня убила!

Никогда. Никогда и никто. Ни одна живая душа, включая педагога по специальности, не обрушивали на голову Полины подобные оскорбления. И чем же она заслужила подобное? Она даже растерялась поначалу. Но Верка так психовала и тряслась, что ее начало рвать – еле до туалета добежала. И вот пока ее там выворачивало, мать собралась и готова была дать достойный отпор распоясавшемуся подростку.

Верка, впрочем, на кухню продолжать скандал не вернулась. Полина ринулась в туалет, там дочери не было. Рубашка только клетчатая испачканная валялась.

Переодеться пошла, догадалась мать и стала ждать у двери на Веркину половину. В полной боевой готовности. Один вопрос не давал ей покоя: неужели этот развратник Илья до такой степени ничего святого за душой не имеет, что посмел (посмел!!!) переслать ее, Полино, письмо своей «милой любимой Верочке»? Очевидно, да. Потому что поколение выросло совершенно другое. И у них нет никаких принципов, никакого уважения к устоям, приличиям, к старшим и – даже – к самим себе. Нет ни уважения, ни страха. Пустота одна внутри у них. Куда мы только катимся, Боже мой! Ну, ничего. Она это так не оставит! Она ему тоже все порушит, как порушил он ее семейный покой и покой ее дочери.

Полина успела даже мельком глянуть на себя в зеркало и очень понравиться себе, как редко бывало в последнее время. Худенькая, светленькая (она в последнее время стала очень удачно осветлять волосы, подобрали с парикмахером очень элегантный оттенок), нежная, беспомощная. Глаза выражают скорбь и участие. Хороший сложился образ. Правильный. Сейчас главное внушить, что все делается для ее, Верочкиной, пользы и светлого красивого будущего.

Тут вихрем выскочила Вера. Все разумные гармоничные планы Полины рухнули в тот же миг. Видно было, что дочь решительно и бесповоротно собралась уходить. Не так даже важно куда. Важно, что ночь на дворе. Важно, что разговора не получится, проблема роковым образом усугубится.

– Нам надо поговорить, – стараясь казаться спокойной, промолвила Полина в спину обувающейся дочери.

– Со стенами разговаривай, – чужим бесцветным голосом откликнулось самое главное существо Полиной жизни.

– Может быть, ты выслушаешь и постараешься понять? – не оставила тем не менее попыток несчастная мать.

– Я ухожу. Понимать тебя не собираюсь. Ты сама никого никогда понимать не хотела и не пыталась даже. И я не буду. Все твое оставляю. Мне от тебя ничего не нужно.

Полина внимательно вгляделась и с тоской поняла, что даже одета расстроенная Вера более чем продуманно: в те простецкие вещи, совершенно, кстати, безвкусные, что покупал ей отец: невыразительные серые джинсы, такого же цвета свитер и синюю дутую куртку.

– Но как следует запомни, – сухо, без слез в голосе, но с такой интонацией, что у Полины мороз продрал по коже, произнесла дочь, – запомни и вникни: если Илья узнает об этом, если ты хоть словом… Я жить не буду. Только попробуй хоть кому-то об этом сказать, воровка! Оставайся жить одна в своей затхлой никчемной дыре. Я с тобой ничего общего иметь не хочу.

– Что значит «если Илья узнает»?! – отчаянно крикнула ничего не понимающая Полина в спину дочери.

Ответа можно было не ждать. Дверь за Верой резко, с грохотом захлопнулась. За той чужой непонятной разгневанной женщиной, которая когда-то, еще совсем недавно, уютно сидела с матерью на кухне, ела ее пироги, щебетала и болтала всякие веселые глупости про лошадиные повадки и ощущения.

– Так вот что чувствовали тогда мои, когда я уходила! – примчалось вдруг запоздалое понимание.

Но как примчалось, так и умчалось. Потому что Верочка ушла гораздо страшнее, чем когда-то она, Поля.

Вера не взяла ни одной вещички. Ключи ее остались лежать на столике у входной двери. Мобильник валялся на полу в ее комнате. Ничего. Никаких концов. Где ее искать?

Надо было звонить мужу, чтоб он провалился. Она не говорила с ним ни разу с тех пор, как он ушел. Знала, что он общается с дочерью. Куда ж они друг без друга! Но это ладно. Это пусть. Все-таки отец. И раз Верке это было так надо – пусть. Она никогда не возражала, хотя и радости, понятное дело, никакой не испытывала. Ее это выбивало из колеи, дестабилизировало. Но мириться все же с их общением приходилось. Но не самой же общаться с предателем!

Но тут случай особый. Экстраординарный. Кто знает, что ей в голову взбредет, этой пылкой влюбленной? То ли поедет сейчас прямо к Илье, семью его бить, то ли к отцу, то ли… Кто его знает. И – главное – характер какой нарисовался у мямли! Полина-то думала, что Верка вся в папочку-молчуна, а оказалось… Впрочем, что оказалось? Откуда Полина знает, какой у мужа характер? Молчал, терпел, уступал. Думала – слабак. А он, может, от снисхождения, от силы своей и уступал. Терпел многое. Имел силы терпеть.

Полина вдруг очень ясно поняла, что муж больше никогда не вернется. Вот она за ужином размечталась семью воссоединить. А он не мячик «йо-йо»: прыг-скок вверх-вниз. Он нормальный честный мужик. Как скала. Скалу можно дождем-градом поливать веками. Ей ничего не сделается. И может даже показаться, что вытерпит скала не только дождь и град, но и любые подрывные работы. Ан нет! Скала обрушивается. И остаются только осколки, которые не сложатся в единое целое никогда.

Руки Полины дрожали – не унять. Она выбрала слово «муж», и мобильник тут же высветил нужные цифры. А вслед за тем тетка-автомат равнодушно сообщила, что набранный номер не существует. Полина попробовала еще и еще раз – ответ оставался тем же.

– Инвалид номер сменил! – догадалась наконец Полина.

Но сдаваться она не собиралась. У Веры-то наверняка был отцовский номер, а как же! Она вцепилась в дочкин мобильник, как утопающий хватается за соломинку, – намертво. Телефон был отключен. А пин-код Полина не удосужилась заранее узнать. Вот в голову не приходило, что это может понадобиться. Впрочем, скорее всего, даже если она бы и знала заветные цифры, вряд ли Вера, наученная горьким опытом, оставила в телефонной памяти хоть какую-то информацию. Вряд ли.

Надежды не было.

Ей очень хотелось позвонить Ане. У них с Мишей наверняка есть новый номер Алексея. Они так плотно общаются друг с другом, наверняка сообщил, как сим-карту сменил. И, кроме того, хотелось посоветоваться, как поступить, где искать, возможно ли пережить… Аня подскажет. Она умная. У нее выдержка – любой позавидует. Что бы ни случилось, никогда из себя не выходит. Улыбается и ждет.

Полина совсем уж было засобиралась звонить Ане, но тут вспомнила, что напоследок посулила уходящая дочь: если кому-то скажет, жить Вера на этом свете больше не будет. Это было произнесено так, что не поверить твердому обещанию не представлялось возможным. Все сделает именно так, как сказала.

Полина взвыла от ужаса и понимания собственного бессилия. Ей по-прежнему было совершенно невдомек, что такого ужасного она сделала по отношению к дочери, на какую больную мозоль наступила. Ну – написала письмо. А что? Сидеть-молчать? Ждать, когда похотливый педофил обрюхатит ее единственную дочь? Что она сделала не так?

Она рыдала, но облегчение не приходило.

И тут зазвонил домашний телефон.

Полина, озаренная внезапной надеждой, рывком ринулась к аппарату: вдруг все-таки Вера опомнилась, хочет вернуться. А ключей нет… Или Алексей… Хоть кто-нибудь.

Это была всего лишь подруга Катька.

Катьку все происходящее касалось самым непосредственным и роковым образом. У Катькиной дочери, уже очень и очень сильно беременной – вот-вот родит, Верка собиралась увести мужа. И тот был не против. Но сказать об этом нельзя. Потому что иначе…

Вообще Полина плохо понимала, что происходит и о чем бормочет трубка Катькиным голосом. Речь подруги воспринималась как журчание горного ручья:

– Буль-буль-буль! Плюх-хрусь! Шшшшш! Буль-буль-буль-буль… – вещала на незнакомом языке Катерина.

Надо было как-то прервать шепоты и всплески воды.

– Как Ксения? – выговорила Полина, стараясь звучать достоверно по-человечески.

– Похоже, схватки начались. Илья собрался в роддом везти. Весь трясется, но, по-моему, еще рано, – прорезался вполне различимый ответ на людском, хорошо понятном языке.

Значит, с развратником Вера встретиться не сможет, обрадовалась Полина.

Ей слегка как бы даже полегчало. Пока там Ксения родит, пока что. Подонок своего первенца увидит… Может, и минует ее с Верочкой чаша сия. Позорная чаша. Сейчас в этом плане можно хоть дух перевести.

Катька тем временем опять затараторила-зажужжала:

– Буль-буль-буль, киностудия, премьера, буль-буль-буль…

Это все Полины не касалось никаким боком. Не до премьер ей было, ну совсем не до премьер.

Да, написала Катька музыку к сериалу. Все в восторге, ликованию нет предела. Ах, была на презентации. Ура-ура, видела актеров…

– Буль-буль-буль… двойник… настоящий двойник. Скажи Ане. Я убегаю в роддом. Не забудь. Пусть посмотрит. Очень странно, – прорвались снова некоторые слова, которые Полина даже записала на бумажку возле телефона.

Она была не в силах переспрашивать подругу ни о чем, но затемненным своим сознанием понимала: надо, чтоб все шло как раньше, прилично, достойно, в рамках установленного моралью поведения. Завтра она обязательно позвонит Ане и прочитает по бумажке то, что велела ей передать Катерина:

«Катя передала: на киностудии был двойник. Пусть Аня с Мишей смотрят сериал».

Вполне связная и понятная запись. Главное, не забыть позвонить и сообщить.

Потом Полина выпила снотворное и вырубилась. На сутки. Иначе не восстановишься.

Пусть все делают что хотят. Ее какое дело?

Звоночки, звонки, встречи

1. Ну, все пошло по-новому

Утро началось совершенно неправильно. Хотя и очень позитивно.

Проснувшись, Миша не обнаружил рядом жену.

Она не плакала, не всхлипывала во сне. Не пришлось ее будить ласками и поцелуями.

Она попросту дезертировала. Бросила его, а сама куда-то девалась.

Все понятно! В доме же младенец! Так Аня сбегала всегда к новорожденной Любочке. А теперь вот к «симпампусику» рванула. Интересно: сколько куч навалил за ночь бедный маленький щеночек?

За дверью слышалось нежнейшее воркование, просто музыка небесных сфер. Интересно, сколько же ласкательных суффиксов в русском языке? И как это получается, что этим суффиксам никого учить не надо, сами всплывают в нужную минуту.

Аня вон хохочет-заливается:

– Михрютка ты, Михрюля!

Любка вторит:

– Малюся наша, да, мам? Самая красотюнечка из всех красотюнь! Я ж говорила: давно надо было завести.

Еще и Женька осторожно мужественно добавляет, чтобы не уронить свою взрослую честь:

– Как Масечка спала?

Действительно, чего они отказывались, непонятно. Вон, счастья-то сколько! Ну да – лужи. Будут полгода лужи. И, очевидно, большие. Лужи и кучи. Только что это все по сравнению с той нежной радостью, которая царит в семействе?

Не успел Миша додумать про всеобщую радость. Сияющая Аня влетела в спальню и быстро закрыла дверь на ключ. Плюхнулась рядом с мужем, прямо в халате, поцеловала:

– Ты проснулся, Мишанечка! Это мы нашумели, мы разбудили?

– Нет. От холода. Смотрю: один. Собирался плакать, чтоб тебя назад заманить. Навзрыд.

Они обнялись и стали целоваться, как после долгой разлуки.

– Дураки, что раньше такое чудо в дом не привели, – пожаловалась Аня в промежутке между долгими поцелуями.

– Слушай, я чего подумал-то. Ну вот. Завели собаку. Наконец-то. Давай Любке братика сделаем, а? Или сестричку?

– Давай! Прямо сейчас? – легко откликнулась Аня, хотя раньше и слушать о другом ребенке не хотела. Отказывалась напрочь.

– Прямо здесь и сейчас! – загорелся Михаил. – Что тянуть? Сколько времени зря упустили.

– Да! Упустили! Идиоты!

– Я не идиот, – мотнул головой Миша, готовый немедленно создавать новую жизнь. – Я всегда хотел. И сейчас – очень-очень хочу. Очень тебя хочу.

– И я хочу, – легко и радостно откликалась жена. – Пусть будет ребенок. Пусть будет. Пусть будет.

– Вот почему-то уверен, что точно получился парень.

– Или девочка, – расслабленно подтвердила Аня. – Кто-то точно получился.

Они лежали рядом совершенно без сил. Счастливые до безобразия. Вставать ни за что не хотелось. Хотя было вполне пора.

Миша подтянул к себе лэптоп с ночного столика:

– Сейчас в отеле номер забронирую. И билеты быстренько оформлю. А то днем закручусь. Нам же надо в Венецию. Закреплять трудовые успехи.

– Все сделали будь здоров! Ничего закреплять не нужно, – лениво протянула Аня. – Там все само закрепится.

– Но в Венецию-то нам нужно? Нужно!

Миша быстро, привычно стучал по клавишам. Аня нежилась рядышком. Ей не хотелось ни в какую Венецию. Вполне можно и дома побыть с Любкой и щеником. Или на дачу махнуть, там сейчас красота. Соловейки поют. Но раз мужу хочется в Венецию – пусть. Он – ее счастье. Пусть счастье само все и решает.

– Готово! – похвастался наконец муж. – Цени! Все оформил.

– Значит, летим.

И началась обычная утренняя деловая суета.

Завтракают втроем. Медведистый младенец унесен Женькой к своим. Им же тоже хочется насладиться и наиграться с такой красотой.

– Мам, а ты во сколько лет первый раз влюбилась? – спрашивает неожиданно Люба и пристально смотрит на мать.

Надо отвечать. Тут не отшутишься.

– Ты про самый-самый первый раз спрашиваешь?

– Да. Именно. Про самый-самый первый.

Миша с интересом слушает тоже. Они с женой на эту тему никогда не говорили. Обещал не спрашивать о прошлом, вот и не спрашивал. И не в шутку, и не всерьез. Что Аня сейчас ответит, интересно?

– Самый первый раз я влюбилась в четвертом классе. Вернее, на каникулах перед четвертым классом, – честно и обстоятельно рассказывает мать дочери. – Причем по-настоящему. Очень сильно.

– В кого, мам? – жадно спрашивает Любка, забывая жевать.

– Поехали в Кисловодск, папе путевку в санаторий дали. Там было очень красиво. Просто невероятно. У меня даже сердце ныло от той красоты. И вот в санатории, в библиотеке, я взяла книжку почитать. Там на обложке была гора Машук, знаменитая гора, я ее уже видела и узнала. А на фоне этой горы стоял очень красивый молодой человек, офицер. Царской армии.

– Ты шутишь так, мам? – оскорбилась дочь. – Ты мне что, про Печорина рассказывать собралась? Книжечка-то – «Герой нашего времени» небось.

Миша просто поразился быстроте реакции дочери. Ну ничего себе воспитали! Просто с ходу, в момент все просекла!

– Я не шучу, – совершенно серьезно вздохнула Аня. – Я именно в Печорина и влюбилась. Я о нем плакала ночами. Вздыхала. Ходила гулять по тем местам, про которые Лермонтов писал. И еще: ревновала к этой книжке. То есть – не хотела, чтоб кто-то еще ее читал. Чтоб он был только мой, Печорин.

– Правда? Так по-настоящему влюбилась в ненастоящего? Он же придуманный.

– А кто не придуманный? – философски заметила Аня. – Когда первый раз влюбляешься, любой придуманный. Ты ж его не знаешь совсем, а любишь свою мечту.

Миша слушал, выхватывая ключевые, по его мнению, места. Как она сказала? «Я о нем плакала ночами». И сейчас, за редким исключением, плачет. Может, все о нем, о Печорине? Тогда – пусть. Такого соперника он выдержит.

– А я – не придуманный! – быстро включился он в беседу. – Вот он я, такой, как есть. Ущипните, кто смелый.

– Миш, я про первую любовь, – засмеялась Аня. – Про детскую.

– А настоящая когда была? Про нее расскажи, – не унималась дочка.

– Давай вечерком, времени уже не остается на настоящую, – отмахнулась Аня. – Вот – самая настоящая.

Она встала и поцеловала настоящую любовь в макушку. Муж довольно кивнул.

– Ну и, конечно, ты – настоящая любовь, – обратилась Аня к дочке. – Любовь. С большой буквы.

– Ну, это не то! Не то!

– Еще как то! Такое то! Любовь разная. Хорошо, когда она есть.

– Даже безответная?

– О! – отметил Михаил. – У кого это здесь безответная?

– Я просто так, пап. Чисто теоретически.

– Тогда ладно. А то мы тут с мамой тебе скоро планируем любовь подарить.

– Какую любовь? – насторожилась дочь.

– Большую и светлую. Брата или сестру!

– Да вы что? Вы – правда? Не прикалываетесь?

– Полностью по честнаку. Гадом буду.

– Уррра! Наконец-то! Это все щеночек! Я знаю! У Женьки тоже родители сказали, что надо успеть в последний вагон уходящего поезда…

– Красиво сказали! А ты уверена, что это о том же? – уточнил Миша.

– Уверена. Они тоже вот прям только что обещали, что теперь будут работать над созданием братика Женьке. Что таких куч он все равно валить не будет, как Мишутка.

– Хорошие кучи?

– Ага. Прям им на ковер. В гостиной.

– Вот Ирка-то вопила! – восхитился Михаил.

– Нет, не вопила. Смеялась только. Теперь, говорит, я знаю, кто в доме хозяин. Никто из нас на мой ковер не нагадит. И вот настоящий хозяин объявился. Хозяйка то есть.

Да, со щеночком в доме появилась огромная порция любви – это было несомненно.

И тут Люба вспомнила про одну странную вещь.

– Представляете, родители, я сегодня Верке несколько раз звонила, чтоб пришла на щеночка посмотреть, а у нее телефон отключен. И тогда я позвонила им на домашний. А тетя Полина сказала, что Вера здесь больше не живет. И трубку повесила. Я прям испугалась. Она таким голосом говорила… Как зомби. Или обкуренная.

– А ты откуда знаешь, как обкуренные говорят? – встревожилась мать.

– Перестань, мам. Оттуда же, откуда про зомби знаю. Как они говорят. Я же тебе сейчас о серьезном деле: что-то там у них не то. Как это можно так сказать про дочку: «Она здесь больше не живет». Ты б так смогла?

– Ну, может, поругались, я знаю? И Вера к отцу поехала, например. А Поля обиделась и вот… Она нервничает, понимаешь? Дядя Леша теперь не с ними, ей не до шуток.

– А кто виноват? – философски заметила дочь. – Мне Верка такое рассказывала! Я даже представить себе не могу, что так можно. Тетя Полина на дядю Лешу такими словами обзывалась, орала на него все время. Это она же его и гнала. Все гнала и гнала. А он терпел. Потом вот не выдержал.

– Да, бабье… Что бабье только не делает! – вздохнул Миша. – Что ни принеси, как ни уступи, им все мало.

– Это ты о ком? – через плечо спросила Аня, возившаяся у плиты.

– Ну не о тебе же. О бабье, которые рушат все, что имеют. И сами не знают зачем.

– Слушайте, родители, позвоните все-таки тете Полине. Или дяде Леше. Не нравится мне все это.

– Ты права, Люб. Сейчас наберу, – согласился Миша.

Он тут же, не откладывая, набрал номер Полины. Голос у нее был загробный. Права оказалась дочь. Совершенно неузнаваемый голос.

– Миша, – произнес голос монотонно, но вполне внятно, – Вера исчезла. Я не знаю, где она. У меня нет нового номера Алексея. Он сменил номер, а у меня его нет.

– Я позвоню ему, Поль, – пообещал Миша. – Что у вас случилось?

– Я должна молчать, – сказала почему-то Полина. – Иначе будет хуже. Еще хуже.

– Кому будет хуже? – попытался добиться хоть какого-то смысла Михаил. Дочь была трижды права, говоря про «обкуренную» тетю Полину.

– Всем, – убежденно поклялась Поля и вдруг вспомнила важное: – Да, вот еще что. Я тут записала. Катя вчера звонила и велела передать, слушай: «На киностудии был двойник. Пусть Аня с Мишей смотрят сериал».

Миша с трудом удержался от смеха. Надо бы к Полине подъехать, правда. С ней что-то не то.

– Я понял, Поль.

– Ты запиши. Она сказала, что это очень важно.

– Я записал, вот: «На киностудии был двойник». Правильно? Так? «Пусть Аня с Мишей смотрят сериал». Верно?

– Да, – убежденно подтвердила Полина и всхлипнула. – Помогите мне найти Верочку! Пусть она вернется.

– Я очень постараюсь, Поль.

– Что ты там записывал, Миш? – заинтересованная Аня склонилась над клочком бумажки, где красовалось сообщение, старательно только что записанное мужем. – Бред какой-то! Двойник… сериал… У нас ведь нет телевизора. И Полине, и Кате это прекрасно известно.

– В общем, «Грузите апельсины бочках. Братья Карамазовы», – процитировал Миша бессмертную телеграмму Остапа Бендера. – Ладно. С сериалом как-нибудь. Перемогнемся. А вот Веру надо будет искать. Сейчас как приеду на работу, сразу Лехе позвоню. Скорее всего, она у него ночевала.

Уходя, Миша поцеловал жену и шепнул:

– Знаешь, делать детей гораздо приятнее, чем просто любовью заниматься. Просто супер что такое.

– Я тоже об этом подумала, – согласилась Анечка.

2. Неопределенность

– Надо бы прямо сейчас Лехе позвонить, а то потом замотаюсь, забуду, – решил Михаил, выходя во двор.

Он полез в карман за телефоном, и в это самое время аппарат ожил и дал знать, что кто-то стремится пообщаться с утра пораньше.

Номер был знакомым. Ха! Тот самый, питерский номерок, принадлежащий Зудиной Валентине Николаевне, если память не изменяет. С этого номера была послана ему вчера загадочная эсэмэска с просьбой помочь. Что на этот раз готов сообщить ему неведомый абонент?

– Слушаю вас, – произнес он строгим официальным тоном.

– Здравствуйте! Меня Зудина Валентина зовут. Я из Питера только что приехала. Мне нужно вас срочно увидеть. Вы поймете зачем, когда мы встретимся, – бодро и уверенно неслось из трубки.

– Это вы мне вчера сообщение посылали? – поинтересовался Михаил. – Это вам я должен помочь?

– Нет, не я посылала. И помочь – не мне. Но вы этого человека хорошо знаете. Мне кажется, надо помочь. Я просто не справлюсь одна, – пояснила Зудина Валентина.

Голос ее почему-то внушал доверие. Молодой настойчивый голос без оттенков стеба или гламурности.

– Хорошо, – согласился Миша. – Где вы находитесь? Я подъеду.

– На Ленинградском вокзале. Давайте в центре зала, у памятника. Вы когда сможете?

– Да минут через пятнадцать. Если место для парковки сразу найду.

– Я буду вас там ждать через пятнадцать минут, – пообещала девушка.

– А как я вас узнаю?

– Сразу узнаете, – вздохнула почему-то она. – Не сомневайтесь.

Так. Значит, планы меняются. Едем на вокзал.

Миша сунул в ухо наушник и набрал номер Алексея Зимина. Надо попутно выяснить, что там у них с Верой происходит.

Пока Алексей не поднес трубку к уху, слышно было, как он злобно обещает кому-то устроить сладкую жизнь, если сроки затянутся.

– Привет, Миш! – наконец произнес он человеческим голосом в ухо Михаилу.

– Привет, Леш! Я на секунду. Что там у вас с Верой? Все в порядке?

– У нас с Верой? Интересный вопрос. Я ей со вчерашнего утра звоню – телефон отключен. Может, поперли у нее телефон? А туда звонить… Не могу.

– Веры нет дома, Леш. С позавчерашнего вечера. Она на ночь глядя убежала, мать думала, к тебе. Спала сутки со снотворным. Сегодня случайно узнали: Любка позвонила Веру позвать на щенка посмотреть, а мать говорит: «Она здесь больше не живет». Ну, Любка встревожилась. И мы тоже.

– Где ж ее искать? – упавшим голосом спросил Алексей, словно не у Миши, а у самого себя совета просил.

– Давай вместе думать. Ты где сейчас?

– На объекте.

– Подъехать сможешь? Я тут на Ленинградский вокзал заскочить должен, а потом к себе, в редакцию.

– Я раньше чем через час до тебя не доберусь. Хорошо, если через час смогу… По пробкам… Но ты мне пропуск закажи, ладно? Поеду.

– Леш, если Вера вдруг объявится, отзвони. Чтоб зря не думалось.

– Конечно. И ты, если что, – дай знать.

Дело принимало нехороший оборот. Веру действительно надо было искать. Она пропала. И уже больше суток находится неизвестно где. И с чего начать, непонятно. Друзей обзванивать? Так вот они, друзья: Люба, Женя. Они первые и тревогу забили. Миша прикинул круг поиска: позвонить в школу. Это раз. Потом узнать у Любки, не влюблена ли в кого Верочка. Мать могла как-то плохо об объекте любви отозваться, вот девчонка и убежала. Возраст. Это же учитывать надо. А Поля вообще привыкла сплеча рубить. Маленькая да удаленькая. Это два. И даже, может быть, с этого и начнем. Что в школе знают? Хотя там может находиться этот самый любимый… Может, она к нему и рванула. И отсиживается у него. А что, если на дачу поехала? Села на электричку, от станции пешком два километра – ерунда. Надо будет деду позвонить, чтоб к Зиминым на участок заехал. Вдруг она там? И это – три.

То, что варианты нашлись, очень взбодрило.

– Найдем! – убеждал себя Миша, хотя сердце сжималось тревогой.

3. Побег первый. Море

Он мальчишкой пару раз тоже сбегал. Первый раз именно десяти лет от роду. Аня как раз в десять лет влюбилась в Печорина, а он влюбился не в девочку и не в мечту о девочке.

Миша влюбился в горы и море. Они с родителями поехали на каникулы в Гурзуф, тут-то все и произошло. У него даже от воспоминаний ёкало сердце. Даже сейчас, спустя столько лет.

Как вышли они к морю. Послеполуденный крымский зной раскалил камни. Босиком идти было нестерпимо больно: ступни жгло. Обуваться все равно не хотелось. Они бегом помчались к синей воде с белыми барашками: море слегка волновалось, шумело, отбегало и возвращалось к ногам с шелестом. Казалось, оно что-то говорило.

Мишка был уверен, что сможет понять его язык. Надо только подольше побыть и привыкнуть. Он вообще тогда считал, что все вокруг разговаривает, и уверял взрослых, что, когда вырастет, обязательно научится понимать язык птиц, рыб в их аквариуме, собак, кошек и всех остальных живущих на свете ребят-животных. Мало того: он был убежден, что и деревья шумят не просто так. В их шепоте, поскрипывании, шорохе было слишком много осознанной жизни. Следовало только разобраться в системе. Этому не жалко посвятить всю жизнь. Так он планировал.

А сейчас шелестело море. Этот звук его загипнотизировал сразу. И первое слово моря было: «Усссспокойсссся!» Не послушаться и мысли не возникло. Покой в каждую клеточку проник. Потом отец задумчиво сказал стих:

Я помню море пред грозою:

Как я завидовал волнам,

Бегущим шумной чередою

С любовью лечь к ее ногам!.. [5]

…

Прощай же, море! Не забуду

Твоей торжественной красы

И долго, долго слушать буду

Твой гул в вечерние часы. [6]

Все в стихах говорило о том, что сочинивший их человек понимал язык моря. И еще – что море вечно и переживет их всех. И что главное счастье: жить рядом с ним и понять его совсем-совсем. В том, что оно, море, живое и понимает абсолютно все, у мальчика сомнений не было. «Шумной чередою» – так бежали волны давным-давно, так колыхались они сейчас, так будет, когда их след на земле простынет.

И страшной грустью, болью отозвались слова: «Прощай же, море!»

Мишка понял, что ведь и ему придется с морем распрощаться. Всего через три недели придется.

Он отогнал эту мысль: все ведь только начинается. Он еще и «здравствуй» не успел сказать.

А слово «прощай» возвращалось и возвращалось.

– Оссссстаньсссся! – уговаривало море.

И Мишка понял, что пришла пора принимать мужское решение.

Он пообещал морю остаться и честно готовился выполнить свое обещание. Запасался продуктами на первое время. Их санаторий располагался у подножия довольно высокой горы. Мальчик нашел там, высоко, вдали от общей тропы, большое солидное доброе дерево с хорошим сухим дуплом. Он там свободно помещался весь. Значит, это дупло и станет теперь его новым домом. В жару в нем было прохладно. Невообразимо прекрасно пахло травами, стрекотали кузнечики, «гул в вечерние часы» доносился снизу вполне внятно.

Определив себе дом, он вполне успокоился и радовался морю, как самый счастливый и беззаботный человек на свете. Он почему-то совсем не думал тогда о родителях, о том, что они разволнуются, станут его искать. У них была своя собственная жизнь. А он свою личную дорогу выбрал. Они в конце концов поймут.

Отпуск тем временем неумолимо уменьшался с каждым днем. Мишка сделался совсем загорелый, коричневый. Волосы же, наоборот, выгорели до совершенной соломенной белизны.

– Красавец стал – в кино снимать, – любовалась счастливая мама. – Вернешься в школу, все девочки в тебя мигом повлюбляются.

В какую-такую школу? Миша про себя даже смеялся маминым по-детски наивным планам. И зачем ему эти «все девочки»? Он же останется с морем! Ему было даже странно, что родители, всегда прежде неплохо понимавшие его, не догадались, что он уже влюблен. Однажды и на всю оставшуюся жизнь.

Уйти в дупло он собирался за день до даты отъезда. Рассуждал парень так: билеты родителей пропасть не должны, за них деньги плочены. Если он исчезнет перед самым поездом, они останутся его искать, билеты пропадут. Придется тогда заново покупать через пару дней. А так – они его хватятся, день поищут, поймут, что шансов найти нет никаких, и вовремя, без потери билетов и денег, отбудут в Москву.

Ведь логично? И очень разумно, просто не по годам!

Потом, через много лет, он приедет к ним – мужественный закаленный моряк весь в морщинах от солнца и соленой воды. Они, конечно, сразу его не узнают, такой он будет взрослый и могучий. Разобравшись, кто перед ней, мама кинется его обнимать, а отец пожмет крепкую мозолистую руку сына и признает его правоту.

В общем, ушел Миша рано утром предотъездного дня. Не дожидаясь завтрака. У него же в дупле все было. Много печенья, сухой хлеб, соль, перец, стянутые из столовой, яблоки, виноград. Потом, когда все успокоится, родители уедут, он планировал заходить в санаторную столовую под видом отдыхающего и питаться там. Будет идти со взрослыми, будто их сын, быстро чего-нибудь схватит-проглотит и – назад, в дупло. Он даже тренировался так проходить. Шел вплотную к какой-нибудь семейной паре, и никто на него внимания не обращал.

То есть – все продумал досконально. Не подкопаешься.

Он позавтракал в своем дупле печеньем с яблоками и побежал к морю. Не на общий пляж, он что, идиот? Там засекут в один момент. Он давно нашел малюсенькую одинокую бухточку. Никто там никогда не купался, потому что в нее можно было попасть или с моря, обогнув скалу, вдающуюся в воду очень основательно, или же сползти по камням с этой самой скалы, на что ни один взрослый в здравом рассудке не решился бы. А он натренировался и спускался просто в считаные секунды, как скалолаз-профессионал.

Накупавшись в своей одинокой бухточке, он улегся на большой гладкий камень, отшлифованный морем за тысячи лет до состояния почти что мягкой бархатистости. Миша был совершенно счастлив, как никогда. Смысл жизни всплывал перед ним лозунгами: «Жизнь прекрасна» и «Мечты сбываются», а также почему-то «Нет таких крепостей, которые не взяли бы русские солдаты».

День прошел в непрерывном и ненадоедающем общении с морем.

– Не прощай! – кричал ему Мишка. – Я обещал остаться, и я остался! Видишь! Море! Я с тобой!

– Ссссссспассссибо, – застенчиво шептало благодарное море.

Оно в тот день было совсем тихое и ленивое. Сонное и теплое-теплое.

К своему дуплу он собрался только поздним вечером, когда пала тьма и низкие южные звезды стали перемигиваться и общаться друг с другом на своем загадочном, непонятном пока языке, который тоже требовал скорейшей расшифровки.

Дел было невпроворот. С морем он уже кое-как нашел общий язык. Конечно, не совсем. Далеко не совсем. Но дело идет, и все будет в полном порядке.

Со звездами же еще столько предстояло! У него дух захватывало от чуда жизни и радости, что столько всего ему предстоит.

Он был схвачен прямо у нового своего надежнейшего дома. Под уютным дуплом.

Родители, к слову сказать, утром его не хватились. Они совершенно справедливо решили, что парень побежал на море. Последний день все-таки. Не грех и завтрак пропустить. Они не ограничивали его свободу. Отец сам рос самостоятельным, хорошо помнил свои детские годы и был убежден, что, если человека запугивать и ограничивать, он попросту никогда не станет независимым и не научится принимать свои собственные решения. Здоровый крепкий парень. Плавает сызмала. Не дурак. Жизнелюбивый и смелый. Подраться сможет, если что. И деру даст, если обстоятельства потребуют. Пусть себе насладится детством по полной программе.

Тревога закралась в обеденное время. Обед Мишка никогда не пропускал. И ел с большим аппетитом – рос же все-таки не по дням, а по часам парень. Мужал. В общем, такой расклад родителям попросту показался ненормальным, странным и требующим собственного вмешательства.

Они поделились своей тревогой с санаторным администратором. Тот отреагировал с удивительной прозорливостью:

– Предпоследний день у вас сегодня, так?

– Именно так, – подтвердили родители.

– На море парень впервые, так?

– Да.

– И бегал свободно повсюду, куда хотел. По горам лазил, купался сам?

– Все точно, – кивали мама с папой, ожидая услышать самое ужасное.

Ну, например, что они преступники и идиоты. Потому что в горах, именно здесь, над санаторием, испокон веков обитает древнее чудище, какой-нибудь родственник Минотавра. И ловит тех детей, которым позволено пастись на свободе.

Но произнесено было что-то совсем другое:

– Не берите в голову. Дождемся темноты, когда он на отдых направится. Я вас отведу.

– А откуда вы знаете, куда он направится на отдых? – резонно и нервно спросила отчаявшаяся мать, не уверенная, что у нее хватит сил спокойно дожидаться вечера в то время, как ее единственный сын пребывает, возможно, в большой опасности.

Ее материнское сердце уже начало чуять неминуемую беду и учащенно биться, не давая забыть о себе. А тут – ждать себе спокойно темноты. Как вы себе это представляете?

– Да по опыту, – улыбнулся администратор. – Они, почти все парни, кто первый раз на море, зажить тут постоянно собираются. Ну все, кому от девяти до двенадцати. Потом мозг, что ли, вырастает. Короче, лазают по горе и обязательно находят одно-единственное укромное место. И там устраивают себе тайное логово. Вечером пойдем и сами увидите.

– А что ж вы родителей заранее не предупреждаете? – саркастично завибрировала мать, у которой от появившейся надежды выросли крылья.

– Вы хотите сына наверняка найти? – ответил знаток местной специфики вопросом на вопрос.

– Хотим! – убежденно признались родители.

– Именно потому и не предупреждаем. Потому что сравнительно близко от нас только одно такое дерево. А если про это предупредить, станут забираться невесть куда.

Все это звучало почему-то вполне убедительно, хоть и очень таинственно.

– А девочки? – жадно поинтересовалась вдруг мама. – Девочки – они туда же бегут?

– Нет, – махнул рукой администратор. – Они не бегут. Они у моря алые паруса ждут. Как Ассоль.

– Да! Правда ваша! – убежденно подтвердила успокоившаяся женщина. – Именно так со мной было в первый раз. Я в восемь лет впервые море увидела. И целыми днями сидела лицом к горизонту. Рыцаря ждала. Почему-то рыцаря. Не принца. Без парусов. Но в плаще. И со стороны моря. На зов родителей не откликалась. Очень они мне тогда мешали. Я боялась, что из-за них рыцарь не решится ко мне приблизиться…

– Все равно – Ассоль, – постановил их спаситель.

– Как же это я забыла? Куда это все девалось? – грустила мама о своем.

Вечером пробрались они к доброму дереву. Молча ждали, слушая, как укладываются на ночлег птицы.

Потом раздались легкие Мишкины шаги.

И все его планы рухнули.

– Мы с тобой сюда будем часто приезжать. Ты зимнее море не видел. На зимние каникулы – обещаю – свожу тебя в это же самое место. Посмотришь. Решишь. Подучись немножко. Подумай, как на жизнь зарабатывать будешь.

– Я хочу быть отшельником, – заявил Миша.

– Все будет, как сам решишь. Но пока… Просто узнай побольше о мире вокруг.

Что оставалось делать? Пришлось идти с ними.

Зимой отец, как и обещал, отвез его к морю на несколько дней. Море обиженно бунтовало, рычало, ругалось. Мишка соглашался: все справедливо.

– Ууууууррррыччччь! – неутомимо и яростно повторяло море, разбрызгивая горько-соленую пену.

– Урыть тебя за это мало! – переводил Мишка. И соглашался. И ждал лета… Горестно ждал. Томился.

Потом все как-то само собой рассосалось.

Любовь осталась, но привязанность ослабла. Так бы он назвал свои ощущения.

4. Побег второй. Пинок в жизнь

А вот во второй раз он сбежал от обиды. От вполне серьезной обиды на мать.

Ему было шестнадцать. И появилась у него девушка. Не первая любовь – это он совершенно ясно и холодно сам себе говорил. Девушка. Безотказная. Сама предложившая поделиться опытом любви. Все показать и все объяснить. Причем, что интересно, она была на два года его младше, но уже имела за хрупкими девичьими плечами немалые знания по этой части. Говорила, что ее изнасиловали в двенадцать лет. В это почему-то слабо верилось. Ну, слишком она была непуганая и веселая для пережившей в раннем возрасте серьезную душевную и телесную травму.

Жила она через двор от них. Ребята рассказывали о некоей Ленке, которая кого сама выберет, тому дает. Причем очень хорошо и старательно. Мишка в это не верил. Охотничьи рассказы. А мы вчера в лесу под Клязьмой подстрелили во-от такого бегемота! Так он всегда реагировал на полные юношеского сладострастия рассказы друзей. Однажды не выдержал, пошел в тот двор, где водились такие экзотические девушки. Посидели, покурили с друзьями. И никто на них не клюнул, никто в райские кущи не позвал.

Но Мишка непонятно почему уже завелся и постоянно тусовался теперь в том дворе. Он обладал достоверными сведениями, что Ленка все это проделывает в дворницкой, от которой у нее есть ключи. Ее родители работали на каких-то малооплачиваемых работах, инженерами, что ли. И устроились для подработки дворниками. Мели двор по утрам и вечерам. Ну, Ленка им помогала, а потом вообще все взяла на себя. Выбирала себе парня, какой понравится, давала ему. Но за это он должен был мести ее двор, пока не надоест. Интересное дополнение: никому не надоедало. Пресыщалась обычно сама Ленка. Тогда она шла и выбирала себе другого. А предыдущий подметальщик, обогащенный опытом, отправлялся уже в большое плавание.

Через пару недель торчания на лавочке у песочницы все произошло точно так, как описывали не солгавшие друзья. К группе усиленно дымивших парней направилась совершенно неприметная девка.

– Ленка, – зашелестели парни вокруг.

Мишка даже удивился: и чего они всполошились из-за такой, в общем-то, страхолюдины. Знал бы – ноги бы его тут не было!

Страхолюдина между тем направилась прямо к нему:

– Хочешь, со мной пойдем? – предложила она, как будто они сто лет были знакомы и пойти предполагалось за хлебом в соседнюю булочную.

Друзья молча подталкивали везунчика: иди, не мешкай!

Он встал на ватных ногах и поплелся за Ленкой в дворницкую.

– Тебе понравится, – обнадеживала его по пути таинственная незнакомка.

Чем больше шагов он сделал по направлению к тайной двери, тем сильнее нравилась ему его спутница. Она была загадочна и интересна.

Она спокойно отомкнула дверь, пропустила его и заперла их убежище с внутренней стороны.

Темно было тотально. Пахло какой-то степной травой. Наверное, от веников. Ленка свободно ориентировалась в хорошо знакомом пространстве. В руке у нее оказался карманный фонарик. Она молча посветила им по сторонам, чтобы парень огляделся как следует. Маленькое помещение было почти целиком заставлено метлами, лопатами, какими-то ведрами. Даже сесть особенно негде. Не то что лечь. Мишка представлял себе, что все обязательно должно происходить лежа. И сейчас был несколько озадачен.

– Смотри сейчас, что покажу, – предупредила Ленка и направила луч фонарика в самое свое заветное место.

У Мишки аж дыхание перехватило.

– Не стесняйся, смотри. Нагинайся получше, а то не разглядишь, – простецки советовала добрая девчонка.

Он как-то сразу подумал про нее, что она именно добрая. И проникся большой благодарностью.

Она встала на два опрокинутых вверх дном ведра, чтобы ему удобнее было смотреть. Он смотрел во все глаза, не веря своему счастью.

– Понял, куда сувать? – деловито спросила Ленка.

Как на лабораторной по физике.

– Подожди. Не совсем, – решил быть честным парень.

– Первый раз у тебя? – сочувственно сказала девка, как сестра милосердия.

– Ага, – подтвердил Мишка. С ней почему-то все было так просто, что он вообще ничего не стеснялся.

– Все получится, – подбодрила она. – У тебя гондон есть?

– Нет, – расстроился Мишка.

– Я тебе свой дам. А в следующий раз с собой принеси побольше. Или денег дай, я куплю.

Она сама все в первый раз сделала. Мишка сел на ведро, как она велела. Ну, и все получилось. Удобно, хорошо.

– Ты классный, – одобрила Ленка. – Пойдем двор мести. Потом еще дам.

Ноги Мишкины больше не подгибались. Из дворницкой он вышел героем. Даже издалека чувствовалось, как завидуют ему ничему пока еще не обученные друзья.

Так началась его довольно долгая трудовая вахта. Продлилась она почти целый учебный год.

В сентябре, на заре их с Ленкой отношений, он легко и просто справлялся с обычным дневным мусором двора. Потом начался листопад. Он прибегал с раннего утра, выметал нападавшие за ночь листья, получал от нее награду в дворницкой и отправлялся в школу: отдыхать. Успеваемость падала ниже нулевой отметки. Стремительно и неуклонно. Вечером он возвращался в дворницкую. И так – день за днем, месяц за месяцем. Особенно трудно приходилось зимой. Постоянно шел снег, надо было успевать расчищать его, чтоб когда все пойдут на работу, двор был безопасным и удобным. Ну как бы со всем этим справлялась Ленка, без мужских-то рук?

Мишка за ту зиму сильно возмужал, раздался в плечах. Ему, если быть до конца честным с самим собой, уже немножко опостылели все их с Ленкой привычные упражнения. Просто нельзя было бросить девчонку в зимне-весенний период. Понятно, что она тут же подобрала бы себе другого кандидата, но в холода на лавочках редко кто тусовался. Надо было дождаться устойчивого тепла и сдать подругу с рук на руки с чистой совестью.

Весной, видимо по причине всех в совокупности зимних усилий, начался авитаминоз. Он реально много раз самозабвенно засыпал на уроках. Окончательно утратил когда-то прочную репутацию хорошего ученика, перейдя в разряд закоренелых неисправимых двоечников. Однажды дома неожиданно грохнулся в обморок, напугал мать до потери пульса. Еще больше она испугалась, когда ее вызвали в школу и во всех красочных неприглядных подробностях просветили насчет успехов сына и грозящего ему совсем не светлого будущего.

Взволнованная мать ничего не могла понять. Сын никогда не был лоботрясом. Разве неправда? Совсем даже наоборот. Он всегда любил и стремился учиться. Читал даже по ночам, сколько она его ругала за это. Учебники школьные, как к первому сентября получал, так прочитывал от корки до корки. Вот тут же садился и читал. Это так ему было интересно, что они весь год проходить будут.

– Верно, – скорбно подтверждали печальные учителя. – Было. Сами помним. Но воспоминания тают день ото дня. Безотрадная картина сегодняшнего дня вытесняет светлые видения прошлого.

«Так проходит мирская слава». Не зря еще древние римляне это сформулировали.

Мишкина слава примерного вдумчивого ученика скатывалась в окончательное бесславие.

Тут-то несчастная мать и стала его выслеживать. Просто, как таежный охотник, шла по невнятным никому другому отметинам крупного зверя. По-тихому, по-хитрому. А он, лопух огородный, ничего не подозревал. Естественно, очень быстро проследила она его ежеутренний и ежевечерний маршрут. Друзья, кстати, оказались на высоте: ни один не выдал. Молчали, как партизаны-герои под пытками.

Но мать все равно нашла. Подкараулила вечером, когда они с Ленкой из дворницкой выползали с метлами. Непонятно, разобралась ли она досконально, чем они там занимались, или ей хватило только вида сына с метлой за плечом.

Охваченная охотничьим азартом, мать повела себя совершенно по-дурацки. Она подскочила к невозмутимой Ленке и заверещала, что не позволит той приспосабливать своего малолетнего сына к примитивной работе уборщика чужих плевков. И пусть девушка поищет себе другого подметальщика и мусорщика. Ее сын не для подобного времяпрепровождения пришел в этот мир.

Исполняя этот темпераментный огнеметный гимн высокому смыслу Мишкиной жизни, мать сильно увлеклась и забылась. Она совершенно не чувствовала, что сейчас может реально нарваться. Мишка-то до этого всего был нежным, любящим и почтительным сыном. А именно с такими матери обычно и не церемонятся, считая их частью своего законного имущества.

Мужики так устроены, что обычно раскачиваются достаточно долго. И заводятся не сразу, не с пол-оборота, в отличие от представительниц прекрасного и давно уже не слабого пола.

Мишка повел себя совершенно по-мужски. Сначала он просто опешил. Слушал и ошеломленно молчал. Потом пробасил невнятное:

– Ма, да ты что вообще-то?

И только потом, поняв, что увлеченная мать и не думает униматься и вести себя прилично, предупредил:

– Еще слово, и я домой не вернусь! Лучше немедленно прекрати!

Но мать так раздухарилась – не унять. И, конечно, не поверила ему, не осознала еще, что сын стал мужчиной окончательно и бесповоротно, что у него своя жизнь, в которую он и не подумает ее впускать. При самом лучшем раскладе.

А тот расклад был далеко не лучшим.

Поскольку мать увлеченно продолжала свое сольное выступление, парню просто ничего больше не оставалось. Он взял из рук подруги метлу, поставил ее у закрытой дворницкой двери, приставил к девичьей метле свою собственную, вышел за руку с Ленкой под неумолчный ропот матери со двора и быстро поймал проезжающего частника.

– Куда ехать? – деловито спросил бомбила.

– Здесь вокруг покатаемся, – велел Михаил, – на вот такую-то сумму.

Он предъявил шоферу то, что у него имелось.

Пока они катались, Ленка дала полезный совет. По ее мнению, надо было или вернуться домой и, конечно, перестать дворничать, раз уж так, или, тоже перестав дворничать, пойти на принцип и домой не возвращаться. В этом случае она дала ему адрес одного аспиранта-физика из МГУ. Тот жил в общежитии на Ленинских горах и время от времени, по Ленкиной просьбе, давал приют тем ее знакомым, кто остро в этом нуждался. Ненадолго, но пару месяцев протянуть было можно. А там лето. Время покажет.

– Кто он тебе? – спросил автоматически Мишка.

– Хороший друг, – весомо объяснила мудрая Ленка.

Выбрал он, конечно, второй вариант, потому что уж очень сильно был обижен на мать. Ей бы хоть с чуть большим уважением разговор завести, хоть до дома переждать. Но так… Нет, это было просто невозможно – вернуться домой как ни в чем не бывало.

Аспирант жил один, но в комнате его пустовала вторая кровать. Он радушно принял изгнанника, всучил ему чей-то пропуск, чтобы можно было беспрепятственно проникать на ночлег. Все это казалось сказочным чудом. И Ленинские горы, и парк вокруг университета, и скоростной лифт, и комната на высоком этаже. В главном здании, в студенческой столовой, можно было бесплатно брать хлеб, соль, горчицу и чай. И даже при полном отсутствии денег как-то держаться некоторое время на плаву.

При первом же знакомстве состоялся у них долгий разговор о жизненных перспективах.

– Учись, – велел аспирант. – Трудовую школу прошел, теперь берись за ум и учись. Потом сюда поступишь.

Мишка, кстати, как человек, не умеющий быть жестоким и злопамятным, родителям перед сном позвонил и сообщил о своем окончательном решении в отчий дом не возвращаться, но все силы бросить на учение, исправиться и все такое.

Он ездил в свою школу, сдавал долги, исправлял двойки и колы. Все оказалось совсем не трудно. Мать постоянно приходила к началу занятий. Просила вернуться. Мишка через какое-то время ее простил, но возвращаться отказался.

– Увидишь, там, где я сейчас, лучше всего. Там правильно. Я выучусь, встану на ноги. А с вами мы будем видеться.

Его благодетель подсказал, как можно, не особо напрягаясь, зарабатывать себе небольшую копеечку на сытую жизнь. Мишка пристроился в несколько газет внештатным корреспондентом. Хорошо, что писал он легко и быстро. И вот после школы, когда аспирант обычно сидел в библиотеке, Мишка выстукивал на его машинке пару-тройку заметок. Постепенно пошли гонорары. Дома тоже как-то попривыкли и успокоились: видели имя сына в газетах, знали, что в школе все пошло в гору.

В июле аспирант на месяц уехал на родину, в общежитии делали ремонт, надо было куда-то съезжать, но тут повезло. В одной из его газет затеяли писать репортажи про пионерское лето и отрядили Мишку с фотографом исследовать это самое лето. Он побывал и на море, и в горах, и под Питером, и на Селигере. Везде останавливались на неделю, вживались. То лето стало одним из лучших в его жизни. Работа есть, еда есть, крыша над головой – тоже. И все – заработанное собственным трудом. Кроме того, имелось четкое понимание перспектив и дальнейших жизненных целей. Он уже знал, что, проучившись в школе последний год, будет поступать на журфак, а куда же еще? В сентябре он снял в огромной коммуналке крохотную комнатенку, когда-то, до революции, скорее всего, бывшую кладовкой. В ней помещались только кровать и тумбочка. Даже стул уже не влезал. Зато были колоссальные преимущества: цена вопроса и местоположение. Жил он теперь в двух минутах ходьбы от журфака. Перевелся в школу поблизости. Далось с трудом, но похлопотала газета. Ходил на подготовительные. Полностью отвечал за себя.

Разумеется, он поступил. Кроме того, его зачислили в штат. Михаил стал полноправным газетным сотрудником.

Видимо, иногда человеку нужен какой-то сильный толчок извне. И если он не идиот, полетит тогда по заданной орбите в нужном направлении. Многие о подобном мечтают, но осмеливается мало кто. Или мало кого судьба толкает с подобной силой.

Удивительно, но с Ленкой он больше никогда не встретился. Даже случайно. И не слышал ничего про нее. С дворовыми друзьями-то резко перестал общаться, вот и иссяк поток информации.

Только совсем недавно у себя в кабинете смотрел по ТВ некую аналитическую программу об особенностях отечественной экономики и обратил внимание на одну участницу, бойко выплескивающую из недр интеллекта мудреные формулировки – одна непонятнее другой. Толстенькая, круглощекая, с нелепым платочком на шее. Кого-то она ему напомнила. Никак не мог сообразить. На экране возникла надпись: Воробьева Елена Вячеславовна. Доктор экономических наук. Москва. И вдруг он признал: Ленка! Его Ленка из дворницкой! Не пропала… Впрочем, такая не пропадет ни при каком раскладе. Похоже, замужем. Фамилия ее была прежде другая. То ли Голованова, то ли Головина. Что-то такое. И дети, наверное, есть. Впрочем… У него тоже дети… Дочь. А в дворницкой запирались они вдвоем, никто его не неволил. И совет добрая девчонка ему верный дала. И злобы в ней никогда не было. Каждый выживал как мог. Справлялся со своим телом как умел.

Да. Такие, брат, дела.

Верка, похоже, влюбилась. А Полина пронюхала и сотворила что-то душедробительное. Она все может. Маленькая, но танк на скаку остановит, не то что коня. Странно, что Верка к отцу не пошла, вот что. Странно и страшно, между прочим. Очень и очень страшно. Хорошо, ладно, он, Михаил, сам сбежал в свое время. Но время-то было другое! И страна – другая. И люди – с готовностью помочь, а не отнять последнее, вплоть до жизни. Сейчас сбегать – мероприятие крайне опасное и чреватое… Тем более девчонке.

Миша припарковался и, выходя из машины, набрал Любкин номер.

– Пап, я на уроке, – прошептала дочь.

– Так выйди. Мне срочно, – приказал отец.

Слышно было, как Любка, умильно и лебезиво, что только девчонки умеют, когда им очень надо, просилась выйти и была отпущена.

– Что, пап? – взволнованно спросила Любка уже нормальным человеческим голосом.

– Вера – влюбилась? Отвечай честно. Это чтоб понять, где искать. Инфа только для меня.

Любка на секунду замялась. Взвешивала, видно, за и против. Сообразила, что дело серьезное.

– Папа, да. Она влюбилась. Но ее любовь односторонняя. Без взаимности.

– Ты уверена?

– Он даже не знает, пап.

– Ты знаешь, а он не знает… Интересно.

– Я знаю, потому что мы лучшие подруги. Так бывает.

– Да. Ты права. Так бывает. А он – кто? Мне бы с ним переговорить.

– Нет, пап. Это к делу не относится. Это тут совсем ни при чем. И кто он, я тебе не скажу. Я слово дала и буду его держать.

– Ладно, давай, пока.

Нет, в жизни что-то еще осталось от прежнего. Дружба, например. Иногда даже – по-настоящему честное слово. Редко, правда. Но бывает.

Ничего. Прорвемся и так.

Сейчас вот только с Зудиной Валентиной встречусь на пару минут и возьмусь вплотную Верку искать, успокоил себя Михаил, взбегая по ступенькам вокзала.

5. Ничего не бойся!

Валентину Зудину он узнал сразу. Просто потому, что у памятника только она и стояла: строгая девица в форме проводника железной дороги.

– Михаил?

– Валентина?

Просто космическая перекличка получилась.

Оба улыбнулись.

– Я сразу к делу. Давайте отойдем, вон там присесть можно, – начала девушка. – У меня времени мало. Но человека надо спасти. И так получается, что только ваши координаты у человека есть.

– Как зовут человека? Мы с ним знакомы? Кто мне sms посылал?

– Говорит, знакомы. Идемте, вон сидит. Только выслушайте внимательно. И не ругайтесь. Руганью не поможешь. Толку не будет. Про sms сейчас все узнаете.

Михаил посмотрел в ту сторону, куда указала Валентина. Виднелась там какая-то фигура в капюшоне. Кто – не разобрать. Человек сидел, уставившись в одну точку, не двигаясь.

Его спутница торопливо шла мимо пустующих скамеек, может, времени у нее совсем не оставалось, а может, боялась за одиноко сидящее существо.

– Вот, привела. Давай оживать будем, а? – попросила Валентина того, кого собиралась спасать в сотрудничестве с Михаилом.

Человек еще ниже опустил голову, закрыл лицо руками. Капюшон сполз.

Михаил увидел знакомую макушку. Хорошо знакомую, можно сказать родную.

– Верочка! Верочка! – крикнул он, как только очень счастливый человек мог кричать от радости встречи. – Ты нашлась!

Вера отняла руки от лица и удивленно взглянула на Михаила.

– Она никому ничего не сказала? – недоверчиво спросила девочка.

Миша не знал, о чем вопрос. Он видел огромные перемены в ребенке, выросшем на его глазах. Обычно яркая, румяная, спокойно-радостная, выглядела Вера сейчас похудевшей, осунувшейся, серой. Вокруг глаз – черные круги. Бескровные губы.

– Никто никому ничего не сказал. Все только страшно взволнованы и очень испуганы за тебя.

– Она – где? Я не хочу ее видеть, – тревожно озираясь, вымолвила Вера.

Михаил понял, что «она» – это мать, Полина.

– Ее тут нет, не волнуйся. Она дома. И никто не знает, что я тут с тобой. Да и я сам не знал, что тебя увижу. Вот до этой самой минуты не знал ничего.

– Спасибо, – сказала вдруг Вера, взглянув на Валентину. И чуть улыбнулась.

– Ну вот. Я же тебе говорила: все будет ок, – успокаивающе произнесла проводница и погладила Веркину макушку. – Я позавчера вечером отсюда в Питер отправлялась. Она к вагону подошла – ну, живой труп да и только. Тебе в этот вагон? – спрашиваю. А она рыдает, вся трясется. У тебя что, билета нет? – я ей. Она головой мотает, нет, мол. И денег нет? Деньги, отвечает, есть. Все у нее было: и деньги, и паспорт. Ну, я и говорю: садись, здесь билет оформим, так можно по правилам. Тем более у меня вагон полупустой шел. Я ее определила в пустое купе. Она ко мне приходит, вся зареванная, спрашивает, чем мне помочь. Я таких пассажирок не видела. Стала ее спрашивать, к кому едет, зачем. А она ревет, не переставая. Отец-мать живы? Живы. Что случилось? Ушла от матери насовсем. А отец где? Отца мать прогнала. Она, представляете, свой телефон у матери в квартире оставила, а там номер отца. Новый. На память его не знает. В Питере никого у нее нет. И вообще, говорит, я жить больше не буду. Не хочу, говорит, больше жить совсем. Очень достоверно у нее получалось. В общем, что? Я ж ее не могу одну в городе бросить в таком состоянии. Приехали в Питер. Идем, говорю, ко мне, передохнешь, там разберемся, что потом делать. Она тогда попросила с моего телефона sms отослать. Только ваш номер почему-то и помнила. А эсэмэску послала – мама не горюй! Без подписи, бестолковую, ничего не понять. Я потом уже прочитала и поняла: ее одну оставлять нельзя ни в коем случае. Хорошо еще, что номер ваш не перепутала.

– Он у меня легкий. Забыть не получится, – кивнул Михаил.

– Да я уж видела. Легче, чем дважды два. День у меня просидела, проревела, все мне рассказала. Ну, говорю, поехали назад. К папке. Она, кстати, учтите: за все время у меня и в поезде ни куска не съела. Пытались ее с мамой моей накормить, она говорит, что вырвет ее. Ну, что, Вер, остаешься? Или мне тебя опять в Питер забирать? – участливо повернулась хороший человек Валентина к уреванной вконец девочке.

– Спасибо, Валь. Я с дядей Мишей останусь. А потом с папой. Ты не думай, я ничего плохого делать не буду.

– Ты звони, если что. В гости приезжай. Адрес знаешь.

– И вы к нам приезжайте, Валентина. Телефон мой у вас есть. Примем с радостью. У нас теперь такой жилец – на одного него стоит приехать посмотреть. Ты ж ничего не знаешь, Верочка! У нас теперь есть щеночек. Михаэла Северная Звезда. Размером со слона. Тебе Люба обзвонилась, чтоб ты пришла посмотреть.

Верины глаза из тусклых превратились в прежние сияющие.

– Какое счастье! – сказала она. – Любина мечта сбылась.

– Все! Побежала я! На связи! – помахала им Валя. И действительно побежала.

– Ну что? Пошли для начала накормлю тебя, находка наша дорогая. Есть будешь? – обнял беглянку Михаил.

– Буду, – заулыбалась прежняя Верочка. – И папе надо позвонить.

– Это первым делом.

Михаил уже набирал номер Алексея.

– Подъезжаю, – мрачно сказал аппарат.

– Нашлась драгоценная пропажа, Леш. Мы с ней рядом. Ты давай к траттории нашей подъезжай, на углу которая. Ее кормить надо.

– Дай ей трубку, – велел Алексей.

– Папочка, – заплакала снова Вера.

– Нашлась, – поверил только сейчас отец и вздохнул. – Ждите. Буду.

В траттории не было ни души. Заведение только открылось. Миша прошел на открытую веранду, оформленную в духе итальянского юга, каким его изображал Карл Брюллов. Колонны, буйно увитые ярко-зеленым плющом вперемешку с виноградными листьями и кое-где даже гроздьями, несмотря на всю их искусственную красу и некоторую нелепость, создавали ощущение полного жизни Средиземноморья. Солнце светило вполне под стать итальянскому антуражу московской траттории.

«Хорошо, что в Италию на выходные полетим», – с легкой душой подумал Миша.

Они заказали свежевыжатые соки и решили дожидаться Алексея. Тот застрял в пробке на ближних подступах к месту назначенной встречи.

– Что случилось, Верочка? Расскажи мне. Мы вместе подумаем, как быть. Ты мне веришь?

– Да, – убежденно произнесла девочка. – Я вам верю, дядя Миша. Только я очень виновата. И мне очень стыдно рассказывать. Очень стыдно. Я не знаю, как все исправить теперь.

– Что уж ты такого могла совершить? Никогда не поверю.

– Я вам сейчас скажу. Только не перебивайте. И обещайте, что никому и никогда не расскажете. Никогда. Даже когда я буду старой старухой, когда мне будет сорок лет, вы все равно никому не расскажете.

– Думаешь, доживу? – Миша старался не улыбаться. Его родителям было по шестьдесят два, и выглядели они очень молодыми и активными. Впрочем, для Веры и тридцать лет сейчас – возраст безусловно старческий. – Я обещаю, Верочка. Я в твою подругу Любу пошел. Сколько ее ни расспрашивал, она молчала, как Великая Китайская стена. Говорит, друга не выдам. Я даже обрадовался и загордился: такую родственницу иметь не каждому дано.

– И такую подругу тоже, – подтвердила Верочка. – Только Люба не все знает… Ладно. Пока папы нет. Я не знаю, как ему сказать. Мне стыдно. Но я должна теперь рассказать. Потому что иначе может быть большое зло. И это зло случится из-за меня.

Я влюбилась в одного человека. Давно уже. В детстве. И все время думала, что вырасту, расскажу ему, он меня тоже полюбит, и мы поженимся. Я хотела дождаться до восемнадцати, понимаете? Чтоб его не подводить. Ну, он старше меня. На целых девять лет. В общем, я ждала-ждала. Он ничего не знал. Ничегошеньки. Потому что было еще долго ждать. Ну а потом… Он женился. Представляете? Я думала, что умру. Я так плакала. И не знала, что мне со всем этим делать. Я надеялась, вдруг он разведется. Ну, может, характерами они не сойдутся. Сейчас ведь многие разводятся: поживут вместе месяц-другой и все. Я в Интернете посмотрела статистику разводов. Чаще всего прямо в первые три месяца бегут разводиться. А потом пришла тетя Катя и говорит: Ксения беременна.

– Ксения? Тетя Катя? Так это Илюша, да? – догадался Михаил.

Лицо девочки покрылось красными пятнами. Она опустила глаза. Молча кивнула.

– Это бывает, – попытался успокоить ее смущение Миша. – Знаешь, это со всеми так или иначе бывает. А потом проходит. И даже забывается. Почти совсем. Не надо этого стыдиться. В любви нет ничего плохого и стыдного. Любовь же не выбирает. Подожди. Все придет к тебе. Ты еще улыбнешься, вспомнив себя сейчас.

– Подождите, – прервала его уверения Вера. – Дело не в этом. Да, я тоже надеялась, что все пройдет. Мне очень было стыдно, но я ненавидела Ксению, хотя раньше она мне очень нравилась. Просто очень. Ладно. Не важно. Но я думала, как мне жить дальше. Чтоб никого не ненавидеть, а постепенно от этого уйти. И вот. Я написала Илюше письмо. Е-мейл. Все ему рассказала про то, что люблю, и когда это у меня началось, и как я терзаюсь. А он мне ответил.

– Он тебе ответил?!! – воскликнул Михаил.

Такого оборота он не ожидал.

– Да, он мне ответил. Написал, что тоже любит меня. И что хочет быть со мной, – с вызовом отозвалась Вера.

– Что ж это делается на белом свете! – схватился за голову Михаил.

– Не переживайте, – сухо, с ожесточением выговорила девочка. – Дайте договорить. Это не он писал. Я сама создала аккаунт, ну, адрес электронный, как будто бы его. И писала не ему. А на этот придуманный адрес. Мой же адрес. Но как будто бы его. И он мне отвечал. На мой обычный адрес. То есть я сама себе отвечала. И полгода так «переписывалась». Сама с собой. Мне делалось легче от этого. Я начала успокаиваться. Мне даже стало немного надоедать. И он, и его признания в любви. И потом… Мне перестало нравиться, что он при беременной жене позволяет себе такое… Понимаете? Но настоящий-то Илья про это все не знал. И не подозревал даже.

– Понимаю. Ты – гений, Верочка. Здорово придумала, – восхищенно оценил Миша.

– Я никому про это не рассказывала. Ни единой живой душе. Это ведь моя проблема. И я бы ее уже очень скоро решила. Уже немного оставалось. Совсем. Несколько писем и – прощай. Я бы потом переживала, но… Это было бы все. Конец отношений. Которых на самом деле не было, понимаете? Только в моей фантазии они были. А позавчера я после ужина пошла открывать почту, а в «его» ящике – чужое письмо. Не от меня. Сначала думала, спам. Потом посмотрела, и все. Конец. Мать туда написала.

– Какая мать? – боясь оказаться правым, уточнил Михаил.

– Моя мать. Написала, что он педофил, что она его посадит и все такое. Я ее ненавижу. Она в мою почту залезла и все прочитала…

– Ящик взломала?

– Нет. Пароль вычислила. У меня пароль простой. Папин день рождения. Она-то думала, что это Ильи настоящие письма и его настоящий адрес. Вот и написала ему. Я – типа – ничего не узнаю. Он испугается и перестанет со мной переписываться. И все опять получится по ее велению, по ее хотению. Как у нее всегда с нами получалось.

Она же наш с папой самый злой враг.

Пока папа жил с нами, я не знаю, как он так долго продержался, но вот пока он жил, она все силы тратила, чтоб его пилить и обличать. Не лезла ко мне. Но его доставала жутко. Мне с папой всегда было хорошо. Мы придумывали разные игры, рисовали вместе, пока ее дома не было. Возвращалась и начиналась обычная песня: «То не так, это не так, почему не то, почему не это…» Я ее в раннем детстве сильно жалела. Она такая беззащитная была, губы начинали часто дрожать, слезы из глаз выкатывались, как волшебные камни. Я даже иногда думала, что отец перед ней и вправду в чем-то виноват. И все равно я не могла перестать его любить. Я его даже жалела, что вот он такой виноватый, а по-другому не может.

Потом она уже совсем спятила и начала его все время выгонять. Запихивала вещи в сумку из клеенки клетчатой – купила ведь специально эту гадость – хватала вещи, какие попало, пихала в сумку эту и орала: «Вон! Пошел вон! Уходи от нас!» А он терпел. Очень долго. Сам потом вынимал все, развешивал. До следующего раза. А потом он однажды задержался на работе, возвращается, а она прямо с порога швыряет ему в лицо эту сумку набитую и орет: «Мы тебе не нужны, и ты нам не нужен!!!»

Я получилась предательница. Не вступилась за папу. И не увидела его тогда. Только голос его услышала. Он сказал, что заберет меня к себе, как устроится. Потом взял сумку и ушел. Не на половичке же у двери ему было ночевать. Хотя ей, наверное, именно так и хотелось, чтоб он калачиком лежал на ее половичке и прощения просил неизвестно за что.

А она потом все говорила, что папа подлый, как все мужики, что он бросил ее одну с ребенком. И что без него проживем, нам и вдвоем хорошо. Но мне с ней хорошо не было. Тем более она за меня принялась, раз папа от нас ушел. Я все делала не так. И была неблагодарная, хотя она мне посвятила всю свою жизнь. Она привыкла, что папа молчал, не отвечал ей. Ну, я тоже молчала. Потому что папа обещал меня забрать. Он же, когда ушел, у друзей жил и искал нам с ним квартиру съемную, чтоб надолго заселиться и удобно мне было в школу ездить. Он ведь все деньги всегда матери отдавал, в семью. И она собирала, покупала квартиры, продавала потом… У нее несколько собственных квартир. А у папы нет даже комнаты, куда уйти. Ничего. Мы продержимся. Потом я работать устроюсь. Заработаю. Мы без жилья не останемся. Не дурей ее. Она мне, конечно, все по-царски устроила, у нас в классе ни у кого нет сразу трех собственных комнат: и кабинет, и спальня, и гостевая. Только фиг я кого могу привести в эту царскую гостевую. Она же может что захочет устроить. Завопит, обзовется или про грехи смертные начнет вещать. Однажды ко мне девочки из моего класса пришли, но ей чем-то не понравились, так она при них пришла с флаконом святой воды и стала у меня в комнате кропить. От нечистой силы, говорит. И девчонки больше со мной не дружили.

И как она в мою почту залезла?! Как это можно вообще? Я же к ней не лезу. Даже в комнаты ее не захожу. Я и подумать не могла, что такое бывает!

Но самое страшное вот что: она расскажет всем – тете Кате, Ксении, всем, короче, что Илюша со мной переписывался. Это будет клевета. Неправда полная. Но она-то уверена, что это правда. И получается, что я его оклеветала! И как он будет выглядеть теперь в глазах всех? Ему же никто не поверит! И он меня возненавидит! И жена его! И будут правы… Вот что я наделала. Я должна была предвидеть, зная свою мать. Обязана была…

– Она никому не скажет, я даю тебе слово, – медленно и веско произнес Михаил. – И жить ты с ней не будешь. Это лишнее: с таких лет ребенку нервы выматывать, что ему уже жизнь не мила.

Не беспокойся ни о чем. Ты в безопасности. Вины на тебе нет никакой. Поверь. Это твоя личная жизнь. И залезать в чужую почту – преступление, между прочим. Вполне уголовно наказуемое. Никто не знает ни своих прав, ни законов, ни границ, которые переступать нельзя вообще. Как бы сильно ни хотелось. Ребенок не вещь. С первого момента появления на свет. И даже до появления. Как зародился – не вещь. И не принадлежит родителям. Они могут его любить, обязаны о нем заботиться, но прав на его жизнь не имеют никаких! Как вбить это все в человеческие головы, которые законы как таковые не уважают вообще? Ребенок – не заложник в родительском доме. Он – гость. И гостя надо уважать. Надо дать ему сил набраться, а потом с любовью в мир отпустить, чтоб он потом благодарно вспоминал первое свое место на земле, родные стены.

Не мучай себя, Вера! Забудь. Или – вернее – помни. Чтобы детям своим такую же веселую жизнь не устраивать потом. И, знаешь, мы тут в тот день, когда ты от матери убежала, читали про Давида и Вирсавию. Пересказывать не буду. Потом прочтешь, если захочешь.

– Я знаю про Давида и Вирсавию, дядь Миш, – с улыбкой сказала Верочка. – Мы в воскресной школе про это читали.

– Да, прости. Это мы, темные, до всего только сейчас доходим. Но там есть сильное место. Про бедняка и его овечку, помнишь? Что богатый был наказан за то, что овечку у бедного отнял.

– Да. Хорошо помню. Я там всегда плакала, когда читали.

– И вот Любка, подруга твоя верная, очень хороший вопрос задала: почему бедняк не берег свою овечку? Она же у него одна. Мог бы постараться, а? Почему богач берег свои сотни овец и каждую жалел, а бедняк свою любил, как собственную дочь, но не сберег? Как ты думаешь?

– Что-то с бедняками не то. Где-то слабину дают. У богачей, наверное, энергетика сильная, а у бедняков слабая. Сил у них каких-то не хватает. И я, дядь Миш, как тот бедняк… Не сообразила свою тайну сберечь получше. Ну хоть пароль посложней выбрала бы. Нет, она тогда просто вскрыла бы ящик и все равно прочла.

– И пароль посложней. И имена настоящих людей, которые ни за что ни про что пострадать могут, лучше не называть. Такие, брат, времена у людей во все времена! Просто надо думать про свою овечку. И права свои знать. И пользоваться ими. И понимать, что за себя человек должен прежде всего стоять сам, да?

Эй, смотри кто идет! Папа наш идет-бредет, из пробок вырвался!

Вера обстоятельно ела. Краски жизни постепенно возвращались к ней. Мужчины вкратце, по-деловому обсудили текущий момент. Алексей жилье для себя с дочерью нашел, уже и контракт на днях подписал. Только мебели нет в квартире, кроме как на кухне. Надо в выходные съездить закупиться. Ну, хоть кровати и письменный стол для ребенка.

– Она у нас поживет, да, Вер, поживешь у нас пока? У нас там Михаэла – обалдеть можно что такое.

– Только я с папой за мебелью.

– И Любку можете прихватить. Мы на выходные в Венецию с Аней летим. Она одна остается. Конечно, с Ирой, Федором, Женей, теперь вот с Михаэлой еще. Скучно не будет. Но, я знаю, мебель она уж очень любит выбирать. Женское занятие для успокоения нервов.

– Здорово! Вместе тогда поедем!

– И еще, Вер. Позволь мне позвонить твоей маме и сообщить, что ты нашлась и что будешь теперь жить у папы. Я хочу при вас, ребята, этот разговор немедленно провести, чтоб потом не было испорченного телефона. Можно?

Зимины, до смешного похожие друг на друга, дружно кивнули.

– Полина? Михаил. Я звоню сказать, что Вера нашлась. Слушай сейчас крайне внимательно. Постарайся. Не перебивай. Вера будет жить с отцом. Где? На съемной квартире. Они переедут на той неделе. Мебель закупят и переедут. Пока же она побудет у нас. Ты не понимаешь, почему? Ты серьезно не понимаешь, почему? Не понимаешь, что совершила преступление, залезла в чужую почту? Ты вела себя как вор. Причем не «как». А именно вором ты и была. И дочери могла лишиться. В это ты тоже своим мозгом должна серьезно вникнуть. Ясно тебе? Да, да. Я совершенно серьезно. Ты создала в семье невыносимую обстановку. И ни один суд, учитывая и мои показания, и еще кое-чьи, на твою сторону не встанет и дочь к тебе в коробке, завязанной на бантик, не привезет. Ты свой выбор сделала. И у нее есть право выбора. Это очень хорошо, что есть пустые квартиры. На чье имя, кстати, куплены? Все на твое? А почему? Тебе так удобнее? А муж у тебя что? Безработный? Свои средства в семью не вкладывал? Ах, он согласие на покупку давал… Ты молодец, Полина! Ну что ж! Живи в своих квартирах одна, если физически это одолеешь. Я тебе все понятно объяснил? У тебя, надеюсь, нет повода для волнений? Дочь в безопасности. С отцом. Все. Что?

Миша отодвинул трубку от уха, чтобы отец и дочь слышали, что там происходит.

Происходил там плач. Сквозь плач доносились слова:

– Я виновата! Да! Он молчал! Мог бы так со мной поговорить, как ты сейчас. Ооооо!!! Я знаю, что виновата и все испортила! Дай я прощения у нее попрошу. И у него. Я не знаю, что мне делать.

– Цветы запоздалые, – сказал Михаил. – У всех понимание приходит чуть позже, чем это было нужно.

– Я только попросить прощения, – рыдала Полина.

– Хорошо, включаю на громкую.

– Верочка, прости меня, ради Бога! Я виновата! Я так виновата! Алеша, прости меня! Я… Со мной надо было построже. А ты жалел. И зря. Простите меня, умоляю.

– Устал я от тебя, Полина. И Веру ты загнобила. Давай отдохнем, продышимся, потом посмотрим. Я не о себе. Я не вернусь. Я о Вере. Когда она сможет (если сможет), повидаетесь.

– Спасибо, Алеша, – заплескались рыдания.

Полина, кажется, не до конца поняла, что именно сказал ей Алексей.

Что ж, у нее будет время понять. Но вот исправить что-то… Не всегда получается.

Алексею надо было возвращаться на объект. Он собирался по пути подбросить дочь к Любе. Верочка предвкушала свидание с Михаэлой.

Все! Можно было тащиться по полуденным пробкам на любимую работу. С чистой совестью. Полдня почти пошло на разгадывание страшной тайны. Теперь бы без тайн. В обычном рабочем режиме, который сам по себе может человека с ума свести. Но главное: больше никаких пропаж, секретов и выяснений.

Так думал Михаил, заводя машину и направляясь в родную редакцию.

Однако кое-что завершить ему захотелось. Вот прямо сейчас. По ходу пьесы.

– Серег, – сказал он другу-сыщику, когда тот отозвался на его вызов. – Я тут подумал: давай вопрос об Ане закроем. Не полезу я в ее былую частную жизнь. Мне всего хватает. Я счастлив. Все у нас хорошо. А лезть без спроса за черту… Добра не будет.

– И я так думаю. Правильно решил, – убежденно согласился друг. – Чужая душа – потемки. И без разрешения там свет зажигать – гнилое дело.

– Уф. Гора с плеч! Ну, бывай тогда.

– Пока, Михей, бывай.

И вот теперь уже меня не кантовать! И никаких больше ребусов с кроссвордами не задавать! Только покой или привычный рабочий ритм.

Работа закрутила, завертела.

Но день этот был особенный. Такие выпадают всего один раз за всю человеческую жизнь. И то – далеко-далеко не каждому. И не от воли Михаила зависело, какие еще необыкновенные события всем им предстояло пережить.

Совсем уже скоро. Буквально через несколько часов.

Жизнь – она заставит!!!

1. Ах, милая Томочка!

– Ох, Томочка, дорогая, наконец-то я к тебе вырвалась, спасение мое! Никак не получалось: то одно, то другое, до пятое, до десятое.

– Жизнь такая у всех, Анастасия Витальевна. Сумасшедшая, нечеловеческая, окаянная просто жизнь. Так же нельзя. Надо же о себе в первую очередь подумать. Мы свалимся – кому будем нужны? Мужья больных жен не любят. Так они устроены.

– Ох, как они устроены, эти мужья, – вздохнула красивая холеная дама, неспешно раздеваясь за причудливой ширмой домашнего массажного кабинета.

Все менялось, все текло, государство развалилось, а она вот скоро двадцать пять лет все ходит к своей спасительнице Тамаре. Сначала по другим медицинским вопросам обращалась, потом Тома прошла массажную специализацию, и обнаружился у нее такой талант, что, кого бы Анастасия ни пробовала, ну, если за границей и к своему сокровищу не попасть, никто Тамарочке в подметки не годился. После нее возрождаешься, как Феникс из пепла. И к ней просто так с улицы не проникнешь. Дома принимает только своих старых, надежных, заслуженных, с кем пуд соли съела. А работает в таком козырном месте, в закрытой частной клинике, куда просто за массажем не ходят.

Да, когда-то Томочка помогла. И еще как помогла! Как мало кто бы смог. Конечно, в накладе не осталась. Но дело не в этом. Дело в том, что только ей на всем белом свете и доверяет Анастасия Витальевна. Проверенный человек Томочка, не раз проверенный. Молчать умеет. И помогать тоже. Без лишних слов. А что сейчас? Чем она может помочь? Сейчас только выплакаться хочется. Тут ничего больше не предпримешь. Но состояние ужасное. Страшнее атомной войны. Она совсем недавно обнаружила, что муж ей изменяет. Не сама обнаружила, а помогла ей обнаружить та самая стерва, которая именно на мужа и покусилась. Естественно, за любого мало-мальски успешного мужичка, будь он хоть весь из себя сикось-накось-наперекосяк, бабы борются сейчас насмерть. Конкуренция! Это раньше, когда была парторганизация, был страх, трепет и понимание, что можно, а что нельзя. А что сейчас? И в храм ходят, и крестятся, и поклоны бьют, и причащаются, а потом идут в жуткий загул, ничего на свете не боясь. Кто им чего в этой жизни сделает? И даже если скандал какой возникнет, всем на все плевать. И муж ее, солидный человек, посол, запросто может кинуть верную порядочную жену, красивую, достойную, надежную, как гранит, и сына Никиту, тонкого, талантливого мальчика, уже замеченного, уже оцененного.

– Да как же вы узнали-то, Анастасиечка Витальевна, ужас весь этот? – полошится Тамара, нанося мягкими движениями специальный массажный крем с запахом корицы и мяты.

– Ах, как пахнет хорошо! – восхищается бедная женщина. – Как ужас узнала? Не поверишь! Как в кино.

Первый звоночек был вот какой. Поехал он у меня на воды. Прямо как Тургенев какой, смех и грех. В Баден-Баден. Ему врачи посоветовали там пролечиться. И меня ведь, дуру, звал. А у меня дома ремонт косметический. Я еще думаю, вот хорошо, он поедет, я тут весь кошмар ремонтный без него одолею. Мы ж потом уезжаем опять. Работа. Но дом надо поддерживать. Иначе это не дом. Вот сердце чуяло: надо ехать и плевать на все! Ну, что уж теперь!

В общем что? Он две недели лечится, звонит ежедневно, докладывает состояние здоровья. Я тут, как Савраска, пашу. Все успела прямо к его величества прилету. И так хорошо прилетел, скучал, говорит, по тебе, Настюша, по Никитке. Хорошо так посидели вечерком. Он винца рейнского привез. Я расслабилась. Утром он в министерство направился, а я – что? Наш номер – восемь. Мне чемодан разбирать. И собирать, и разбирать…

Ох, Томочка, милая, хорошо-то как мне у тебя. Так бы лежала и не уходила. И забыла бы про всю эту гадость напрочь.

– Надо выговориться, Анастасиечка Витальевна, тогда забыть легче. Все в воздух уйдет. Давайте вместе обмозгуем, что там да как.

– Ну что? Полезла разбирать чемодан. Все разобрала, развесила, грязное в стирку отнесла. Потом черт меня дернул в боковой карман наружный глянуть. Ведь никогда раньше и в голову не приходило! Ну что там может быть? Книжка, бумажки какие-то. А я-то специалист по крупным формам: по белью грязному, рубашкам, обуви. Короче, непонятно зачем, достаю бумажку, ну, счета какие-то отельные из этого самого Баден-Бадена. И, Тома, вглядываюсь почему-то внимательно в эти счета. Даже очки надела. А никогда раньше – вот поверишь! – не вникала ни во что! И вижу счет из спа-салона. Там написано: «Фрау Грушин – массаж лица, общий массаж, обертывания антицеллюлитные…» Короче, на очень круглую сумму я там, Томочка, проделала целый ряд омолаживающих процедур. Я себе таких трат, когда вместе ездили, в жизни не позволяла. А тут: гуляй, рванина! Ничего так, да?

То есть, ты понимаешь, он со шлюхой поехал. И сказал, что она его жена. А им-то что? Если жена, то фрау Грушин. Такие вот дела у меня веселые пошли.

– Да выбросить тут же эту поганую бумажку в сортир! И воду несколько раз спустить! И мужика больше одного не отправлять. А то: пусти козла в огород. Конечно, за капусту возьмется. Вот и весь рецепт. Ну что вы меня пугаете-то зазря! Ерунда это. С кем не бывает! Ну свозил бабоньку, ну порадовалась, болезная, и сам мужчина поразвлекся. Приехал-то по-хорошему?

– Приехал по-хорошему. Даже очень. С подарками, веселый. Я тоже так решила, что ни сном ни духом ни о чем не догадываюсь. Бумажку эту не выбросила, а аккуратно и осторожно на прежнее местечко сунула. Он знает мои привычки, знает, что в бумаги никогда не суюсь. Поэтому – пусть лежит бумажка.

Но на этом дело не кончилось. Всего через пару дней, его опять не было, раздается звонок телефонный. Подхожу.

– Леонида Афанасьевича, пожалуйста!

Женский голос, развязный такой, наглый.

Я говорю:

– Его в данный момент нет дома. А кто его спрашивает?

И знаешь, Тома, что она ответила? Жена, говорит, его спрашивает. Я не растерялась:

– Что передать Леониду Афанасьевичу, когда он вернется?

– Что жена звонила, так и передайте.

А потом у нее, сучки, нервы-то не выдержали, она и спрашивает:

– А кто со мной говорит?

Я ей:

– А я уборщица, убираюсь после ремонта в вашей квартире, вы же меня и впустили поутру, разве не помните?

Она и бросила трубку. Где ей со мной тягаться! Кишка-то тонка у заразы. И выговор такой… как у рыночной. «Пыжаласта… хто сы мной хаварит…» В таком духе. Это она что хотела? Что вот она мне, жене, звонит, говорит свой текст, я – в обморок, потом разборки с мужем, потом, естественно, разрыв. А тут она – с хлебом-солью на рушнике.

– Ну, вы меня насмешили, Анастасиечка Витальевна! Давно я так не смеялась! – ликует Тамара. – Ведь куда сунулась, шалава! И в себе-то как уверена! Нет, вы тут даже в голову не берите, тут ничего серьезного нет и быть не может. Он же не идиот. Ну, развлекся. Такие они. А вы – слепая и глухая.

– И немая, – добавляет героическая жена неверного мужа. – Я, конечно же, ничего знать не знаю. Но она ведь не успокоится. Вот беда в чем. Обязательно продолжит искать способ мне сообщить о своем существовании. И так, чтоб наверняка.

– А как слепой, глухой и немой можно что-то сообщить? – Тамара заходится хохотом. – Никак. Не выйдет у нее. Что бы она ни сделала, ваше дело – сторона. У вас связь с внешним миром отключена. К вам не пробиться.

– Ну да. Я в отсутствие мужа к телефону теперь только домработницу посылаю. Эх, до отъезда бы дотянуть, и все. С собой он ее не потащит. Не думаю, что он об этом так уж и мечтает. А вот она – да. Мечтает. И старается воплотить свои красивые мечты в жизнь. Хотя там, в дыре этой, куда сейчас Леонида назначили, никакой красоты нет. Задворки жизни. Сидим в посольстве, как в бункере. Жара, влажность, дикость… А что поделаешь? Государственная служба. В хороших местах пожили, дай дорогу другим… Теперь вот…

В общем, веселого у меня мало. Очень мало веселого. Везде фронт, нигде тыла нет. Никита собрался квартиру снимать. Ну, нас же нет круглый год, чем тебе плохо? Зачем деньги-то лишние выкидывать? Живи, друзей води. Я когда-нибудь была против? Нет, говорит, тут все ваше, не мое. Ты представляешь? Ему, наверное, не нравится, что домработница у нас живет. А куда я ее дену? Она и приберет, и присмотрит. Столько лет уже. У нее есть своя комнатка в коммуналке. Но зачем мне ее туда выселять? Она же родной уже человек.

Но вот Никита… Просто совершенно отдалился. И это в такой момент! Они же с Леонидом большие друзья всегда были. Только и слышала: «Когда папочка придет? Я кушать буду с папочкой… Я одежду хочу как у папочки…» У Леонида, конечно, сердце таяло. А сейчас! Если Никита уйдет, а у этого весна души начнется… Это же не одна, так другая… Кто-то да одолеет.

– Никто вас не одолеет. С какой-такой стати? И даже не заикайтесь. Чтоб я от вас такого не слышала. И знаете что? Давайте-ка к Агате сходим. Это хозяйка моя. В клинике у нее работаю. Она все по полочкам разложит. Как скажет, так и сделайте. Давайте я договорюсь, проведу вас, вы пообщаетесь. Она – сила. Она и мужа может припугнуть через своих, если что. Это почище партбюро будет. К ней такие приезжают, страшно даже сказать… И одно только ее слово…

– Но это, Томочка, боюсь, я совсем не потяну. Ее помощь наверняка такого стоит, что мне и не снилось.

– Стоит. Страшно даже сказать, сколько стоит. Но мы ж не лечиться. Мы так… Как подруги. Поговорить. Она за такое в жизни денег не берет. И может, вообще ничего не скажет. Просто чайку попьем, посидим, обстановку ее увидите – одно это силы придаст. Ну что, договариваться?

– Спасибо тебе, моя дорогая. Договаривайся, конечно. Хуже не будет, ведь так? Или никак, или лучше. Совет мудрого человека – самое ценное.

2. Отдай чужое

В подъезде дома Агаты отныне сидел строгого вида охранник. Тамаре он почтительно кивнул – еще бы! На лифте к двум последним этажам просто так подняться было невозможно. Нужен был специальный ключик, потом код. И после этого кабинка начинала взлет.

Достигнув верхнего этажа, двери лифта распахивались. Посетители оказывались в удивительных апартаментах необыкновенной врачевательницы Агаты. Больных своих лечила она теперь этажом ниже. Весь верхний уровень предназначался для самых близких и самой себя, конечно же.

Анастасия Витальевна, вращающаяся в самых великосветских кругах и привыкшая к интерьерам класса люкс, тем не менее слегка оробела.

На этаже царила тишина. Видимо, Агата ожидала их в полном одиночестве.

– Ты, Тамар? – раздался ленивый хрипловатый голос хозяйки.

– Я, Агата. Вернее, мы, – почтительно откликнулась Тома.

– Давайте, проходите. У меня прохладно. Вон, пледы в креслах лежат. Укутай гостью, Том.

В комнатах действительно царила прохладная свежесть. Переведя своих зябких пациентов этажом ниже, Агата перестала мучиться от жары.

Если бы Полина увидела сейчас вершительницу ее судьбы, вряд ли бы с первого взгляда признала она в крупной, но довольно подтянутой даме в длинном платье из мягкой шерсти ту прежнюю, слоноподобную полуголую Агату. Сейчас она выглядела моложе тех лет, какими двадцать годков тому назад наделила ее изумленная юная гостья.

Однако это была прежняя Агата, со всеми ее особенностями и привычками.

Анастасия со своей спутницей оказались в любимой Агатиной кухне-спальне-гостиной. Громадная кровать под розовым балдахином почти рядом с кухонным отсеком. Вид на весенний город сквозь большие сияющие чистотой стекла окон. Ощущение надежности и желание остаться тут подольше…

– Хорошо у вас, – вздохнула гостья.

Вздох ее деликатно обозначал осознание неудобства вторгаться в такой покой и такую умиротворенность с какими бы то ни было проблемами.

– Хорошо, – согласилась Агата, – Ну что, чайку попьем?

– С удовольствием.

Анастасия вкушала горячий чай деликатно, маленькими глоточками. Агата шумно хлебала, отдувалась. Допила, откинулась на стуле, шумно закурила.

Гостья почему-то боялась поднять на нее глаза.

– Ну что? Сама понимаешь, да? Ты ж не дурей меня, бабонька.

– Понимаю, – ответила Анастасия, не поднимая головы.

– А что тогда мне говорить? Эх, вы! Натворите делов, а уж потом! Ну-ка, иди-ка ко мне.

Анастасия приблизилась к странной женщине. Та, не вставая с месте, легко провела руками по животу и спине гостьи.

– Каменная ты вся. Зажатая. Не своей жизнью живешь. Ты чужой тропой пошла. Ну что? Счастлива? Сама как чувствуешь?

– Я… Нет, – призналась важная дама, сделав над собой огромное усилие.

Ей по привычке хотелось соврать и изобразить благополучие, процветание, довольство. Обычно у нее получалось. Но тут… Не имело смысла. Зачем она сюда шла? За правдой.

– А что бы ты себе хотела? Ну, сама для себя лично? Тебе надо об этом думать. Ты разжаться должна, расслабиться. У тебя все мышцы свело, кровь по жилам не бежит, а ползет. От этого очень плохие вещи происходят. Не буду тебя пугать. Но тебе обследоваться надо. Всерьез. Чтоб момент не упустить.

– Да я вроде здорова, – испугалась женщина.

– Человек не бывает вроде здоров. Или здоров, или болен. У тебя есть проблемы. Их я вижу. И тут надо успеть. Кое-что я по дружбе сегодня гляну. Но это только по верхам. Ты давай не бойся. Ответь мне все же: что ты хочешь для себя. Вот даже несбыточное пусть.

– Я хочу… Я хочу, если несбыточное… Все вернуть назад. Вернуться в то время, когда мне было двадцать пять. И пойти по другому пути.

– Тогда бы за своего посла замуж бы не пошла?

– Нет, не пошла бы, – убежденно произнесла Анастасия.

– Тебя тогда неволил кто?

– Сама себя неволила. Красивую жизнь мечтала.

– Была красивая?

– Всякая была. Трудная в основном.

– Потому что не своя. Какой крест легче всего нести? Свой! На чужой крест зариться нельзя! Вот то-то и оно! А что сейчас?

– Не знаю, что сейчас. Я привыкла. Ничего не изменишь. Думала об этом. Но ничего не изменишь. Поздно.

– Изменишь! Все и всегда. В любой момент. Встала и пошла. Все оставила и пошла куда глаза глядят. Вот и изменила. Судьба выведет.

Гостья помолчала. Словно примеряла на себя другую судьбу. Словно мысленно уходила, покидала все, что годами ее окружало.

– Нет. Не смогу. Не решусь. Да и зачем? Столько лет строить, чтоб потом все рушить? Отдавать кому-то?

Агата звучно выпустила дым. Как паровоз.

– Ну, я от тебя другого и не ждала. Иначе это была бы не ты. А это ты. Значит, так тому и быть. Тогда слушай: отдай чужое. Чужое надо отдать.

– Да как же его отдашь, когда это давно уже свое? – с рыданием в голосе взмолилась Анастасия Витальевна.

– Все равно придется. Судьба долго запрягает, но скачет потом быстро… Ну, пойдем. Пойдем, узишку тебе сделаем у меня тут в кабинетике.

Расстроенная, сбитая с толку, испуганная визитерша в полном недоумении шла за Агатой.

– Том, завтра Диша прилетает, звонил утром, глянь в его комнате, в порядке все? – между делом молвила хозяйка.

– Надолго, Агаточка?

– А кто его знает. Заскучал там. Зовет к себе, тамошних наших лечить.

– Ну, откроете филиал…

– Не, не поеду. Зачем? Мне тут бы со своими разобраться. Пусть сами прилетают, кому не лень.

Анастасия Витальевна не прислушивалась к не касающимся ее разговорам. Она покорно шла на УЗИ, ругая себя, что не может, как обычно, собрать волю в кулак и отказаться от того, что казалось совершенно лишним в данной конкретной ситуации. Она не анализы сдавать шла к Агате. И не на рентген души. Ей хотелось конкретного совета. Как уберечь мужа. И все. Никакой лирики.

Она не понимала, что совет ей был дан.

Мы часто слышим только то, что сами хотим услышать. В остальном же глухи и слепы.

Агата методично водила холодным приборчиком по телу почти задремавшей пациентки. На большом мониторе возникали участки внутренних органов. Картины, понятные только специалистам. Иногда Агата многозначительно поглядывала на Тамару, останавливая движение прибора и кивая на экран. Та, видя, что глаза Анастасии закрыты, молча придавала собственному лицу выражение ужаса.

– Все, милая, вставай, вытирайся, я тебя всю гелем измазала, – Агата протянула больной бумажное полотенце. – Сейчас распечатка будет готова. Я все опишу. Пойди завтра к специалисту, я направлю. Не нужна тебе никакая твоя азиатская дыра. Тебе оставаться надо. И лечиться.

Анастасия долго молчала, стирая с тела остатки слизистого геля. Потом решилась:

– Нет. Буду жить, как жила. Своей жизнью.

– Дело твое, – сказала Агата. – Только по-прежнему не получится.

Вздохнуть бы с облегчением…

Миша возвращался домой раньше чем обычно. В редакции царило затишье, очередной номер в печать сдали пару дней назад.

Бурное начало дня принесло в итоге свою пользу: все успокоились, и жизнь вошла в привычное русло. Ему хотелось посмотреть на Верочку. Хотелось, чтобы она улыбалась, как раньше. Наверняка будет улыбаться. Там же у них такая подруга, что без улыбки смотреть невозможно. Губы сами разъезжаются.

Только со щеночком не будет все так просто, вздохнул Михаил. Порода-то не домашняя. Плохо им в доме. Они должны по двору ходить, от чужаков дом в деревне стеречь. С ними нельзя сюсюкать и ласкаться. Они предназначены для другого. Понятно, почему Женька с Любой выбрали своего щеночка. С этими мишутками у человека с первого взгляда завязывается что? Любовь! И еще какая! Но вот именно ради любви надо держать зверя в удобных для него условиях. На большом просторном участке, где он чувствовал бы себя ответственным за безопасность любимых людей. Летом, конечно, так и произойдет. Увезут они всех москвичей, включая Михаэлу, на природу. И вот за лето надо все разрулить, чтобы ребята поняли, где их любимой подруге лучше. Она же еще подрастет… И как! Надо бы с Федором переговорить, что он по этому поводу думает. Не на балконе же ей будку ставить, в самом-то деле.

Дома, естественно, царило оживление.

– Пап, она упрямая, смех! Мы ее зовем на балкон бегать, а она уперлась – не сдвинешь! Посмотри!

Михаэла стояла на четырех крепеньких толстеньких лапах, независимо и равнодушно глядя в пространство, словно говоря:

– Стояла, стою и буду стоять. И сдвинуть меня не пытайтесь. Мне в данный момент хочется стоять тут. Вот и стою.

– У нее сильный характер и на все свой взгляд, – прокомментировал Миша. – А что с ужином у нас? И Вера где?

– Ужин на столе. Вера на кухне. Эксплуатируем детский труд. Она заправку для салата какую-то особую готовит. Французскую, – это Анечка выбежала и чмокнула мужа в щеку.

– Пойдемте скорей, девчонки, я голодный жутко.

Верочка радовала своим видом, только тени под глазами еще темнели. Ничего, пройдут и они. Все уляжется, успокоится.

Домочадцы ужинали, шутили, хвалили еду.

Люба упоенно хвасталась Верочке, что вот этим самым прошедшим утром родители ей обещали братика. Если не обманут, будет через некоторое время братик.

– А тебя кто-то когда-то обманывал? – картинно обижался отец.

– Посмотрим, что на этот раз будет, – сомневалась на всякий случай хитрая Люба, чтоб разжечь родительский азарт и не дать им забыть о своем обещании.

– А я так вообще много-много детей рожу. Больше, чем тетя Катя, – строила планы Любка.

– И я тоже, – вторила ей Вера.

– А жить на что будете? – уточнял на всякий случай Миша.

– Я как раз сейчас над этим всерьез думаю. Может, питомник собачий устрою. Может, коней разводить буду. Я по этой части, пап. Ты не против?

– Вполне даже за.

День замечательно заканчивался. В добром семейном тепле. Вздохнуть бы с облегчением…

Но именно в этот момент со стороны их входной двери раздался зычный голос Ирины, соседки:

– Идите скорее сюда! Тут Аню показывают! Бегите!

И почему-то выкрикнуто это было так, что они и не подумали оставаться на своих местах и шутить по поводу любви тети Иры к громким командам и немедленному их исполнению.

Они вскочили и действительно ринулись к соседям.

Посмотрели на экран, вгляделись.

Перевели взгляды на Аню. У всех в глазах застыло одинаковое выражение: смесь удивления и того, что обычно выражают восклицанием «Не может быть!».

Лицо Ани поразило всех не меньше того, что они увидели сейчас на экране.

Оно сделалось неестественно белым, совершенно как бумага.

И сказать она ничего не успела.

Потеряла сознание.

С днем рожденья!

Прошло всего несколько особенных дней. Таких, когда за старым навсегда закрываются двери, а новое… У каждого оно свое. Кто-то пытается собрать воедино осколки разбитой вдребезги чаши жизни, кто-то переполнен счастьем и ожиданием, кто-то не устает удивляться странным дорогам, по которым иной раз ведет своих подопечных судьба.

По такому делу собрались прекрасному, не каждый день случается. У некоторых вообще раз в жизни. А у иных и ни разу.

У Илюхи сын-первенец родился. Илюха сам, можно сказать, рожал. Вместе с женой. Измучился страшно. Перепсиховал по-черному.

Сначала была почти что ложная тревога. Но врачи все равно в роддоме оставили. Каждую минуту могло по-настоящему начаться, лучше уж под наблюдением профессионалов подождать. Илюха и те, спокойные дни, почти не спал. Ждал, когда позовет жена: приезжай, началось.

Ну а когда уж началось, тут и говорить нечего…

Даже жена пожалела.

– Езжай, – говорит, – отдыхай, в себя приходи. Мы с мальчиком (с мальчиком, только подумать!) поспим, потом к нам бабушка приедет (это теща – бабушка теперь, пусть привыкает!).

Он и махнул на дачу, отдышаться. Друзей позвал, чтоб чувствовалось связующее звено между прошлым и будущим. Все приехали, кого звал. Кто с женами, кто с подругами, кто в одиночку. Костер развели до неба, шашлыки замариновали, картошку приготовили, чтоб в золе запечь. Майские дни долгие. Семь вечера, а еще совершенно ясный день.

Народ собрался непьющий. Вернее, пьющий, но грамотно, не на голодный желудок. Значит, придется немного подождать, пока еда доспеет.

Илюха взахлеб делится нешуточными переживаниями, все никак не верит сам себе, что у них теперь сын, мальчик, что жена совершенно здорова, что сам он не спятил в процессе появления младенца на свет.

– У нее под конец как схватка, она как застонет, и я вместе с ней. На два голоса. Иначе бы плакал, честное слово. А этот – как закричит! У меня аж уши заложило! Красавец мужик! Главное – все при нем! Весь – настоящий! Маленький только, а так – мужик мужиком!

Женщины, у кого дети, смеются:

– А ты думал – кукла родится?

– Да я уж вообще ничего не думал, как чурбачок стал. А как мужик появился, сразу столько мыслей полезло, не пересказать даже. И, главное дело, думаю: неужели мама моя тоже вот так вот мучилась, когда я рождался? Слезы так же у нее по лицу, как меня увидела? Весь свет жалко стало в какой-то миг. Всех людей на земле.

– Ну, мама твоя, положим, мучилась посильнее, – встряла как раз Илюхина мама. – Отцов тогда на роды не допускали, никто из близких присутствовать не мог. Женщина один на один оказывалась со своими муками и страхами.

– Если б только с муками и страхами! А то такое происходило – ни в сказке сказать, ни пером описать. Я сейчас вам одну историю расскажу по горячим следам! Только что все случилось, хожу под впечатлением, – начал Илюхин дядя, младший брат отца, то есть теперь – дедушки. – Тут кто-то уже все знает, но не в деталях. Во всяком случае – слушайте, больше не услышите.

Все почувствовали себя в счастливом безмятежном детстве: пионерлагерь, костер, байки всякие жуткие перед сном – чем страшнее, тем ценнее.

– Мы с соседями по этажу – одна семья. У нас предбанник общий, он нас и сроднил. Как переехали пятнадцать лет назад, так скинулись и заказали стальную дверь. А то просто был широченный коридорище на лестничной клетке с окном, и в конце его, по обеим сторонам, двери в наши квартиры. Мы это дело, естественно, изолировали и получилась у нас пополам с соседями общая прихожая, семнадцать квадратных метров. У нас тогда Женька грудной был, и у них Любочка – на два месяца нашего постарше. Мы сначала наладились их там выгуливать: уложим в коляски, окно нараспашку, кто-то один приглядывает. Вернее, так: кто-то один – это почти всегда была Любина мама, Аня. Двери мы в свои квартиры днем не запирали, зачем, если прихожая заперта почище любого сейфа. Но если Ане отойти от колясок требовалось, она ни за что детей одних не оставит, зовет мою:

– Иди к детям!

Мы ей, бывало, говорим:

– Они спят, и ты иди спи, проснутся, мы ж услышим. Куда они денутся?

Нет, ни в какую.

– От меня не убудет с детьми побыть, – всегда откажется.

Сидит, в плед укутается, книжку читает. Одной рукой за свою коляску держится. Во мать какая! Охраняет!

Очень мы с ними сдружились. Муж у нее, Миша, веселый, заводной, вечно чего-нибудь придумает, закрутит. А она – такая Снежная королева. Только не злая, как та. Такая закрытая. Глаза смотрят внутрь. Пока не увидишь такие глаза, не поймешь, как это. Лишнего слова от нее не дождешься, но это не грузит.

Мы раз с Мишей рассуждали о типах жен.

У меня выстраданная теория есть, что жены бывают трех типов: пильщицы, рубщицы и резчицы.

Пильщицы – это всем понятно и близко: ржавой пилой по макушке – бздым-бздым, сделай то, сделай это, у тех есть, у нас нет.

Рубщицы – это которые чуть что не по ним, в загс бегут разводиться. Рубят сплеча. Такую встретишь – пиши пропало, душу в асфальт утрамбуют, и ты же еще во всем будешь виноват. Замуж причем ухитряются выходить по нескольку раз, ангелицами прикидываются. Но сами при этом бдительно ведут отсчет очков. Как мужик набирает определенное количество штрафных: хрясь!

А резчицы – это вообще приемный покой психбольницы. Они, если что не по ним, чего-то над собой сделать норовят: то вены слегка порежут, то таблеток глотанут, не до смерти, а чтоб припугнуть.

Вот я и говорю Мишке:

– У меня, например, жена классическая пильщица. Лучший вариант из трех возможных!

Он думал-думал:

– Нет, что-то не то в твоей классификации. Моя ни под один тип не подходит. Не пилит, не рубит, не режет.

– Так не бывает, – говорю.

– Ну, ты же сам видишь, как у нас.

Правда. Все у них тихо-мирно, даже удивительно.

– Ну, твоя – аномалия, раз ко всем не подходит.

– Похоже на то.

Дети подросли, и прихожая стала их игровой. Столы им поставили, книжные полки. Игрушки общие. Мы договорились, что главное – к телику не приучать. Говорят, от него внимание у ребенка рассеивается. К учению делается глух. Пусть играют, учатся сами себя развлекать.

Соседи вообще телевизор так и не купили. Мы – не выдержали. Но Женьку нашего к нему не тянуло. Аня с ними на музыку, на фигурное катание, в бассейн. Урабатывали их.

Аня дефектолог, работает с умственно отсталыми. Так их учит, что они читать-писать начинают, адаптируются к жизни вполне. У нее частные уроки. Ходит к тем, чьи родители не сдали своих детей в детдом, несмотря на их неполноценность. Я ее как-то спросил, чем они отличаются от нормальных, если не считать внешнего вида.

– Добрее, – говорит, – любить умеют, на подлость не способны.

Мы еще всегда говорили, что Аня из любого человека сделает. По принципу «не можешь – научим». И заставлять никого не надо. Женьке нашему крупно повезло, я считаю. Без соседей мы б в него столько не вложили.

Ребята наши выросли. Люба и лицом, и характером – в Мишу. Веселая, всех на уши поставит. С ней не заскучаешь. Такие они с матерью своей разные – просто диву даешься. Дело даже не во внешности, а в огне: у дочки все наружу, всех греет, а у Ани огонь внутри. Будто ест ее жгучее что-то.

И вот недавно смотрим мы с моей наш новый телевизор и вдруг видим: Аня наша. Не она, конечно, и даже не женщина, а парень молодой, но сходство такое, что просто жутко делается.

Наш сериал новый крутят, и он – главный герой. И все как у Ани: глаза, нос, губы, даже стрижка (у Ани стрижка под мальчика), даже то, как плечами пожимает, интонации. Моя, конечно, кричит им в дверь:

– Идите скорей сюда, тут Аню показывают! Бегите!

Они примчались.

И Аня увидела «себя».

Я впервые наблюдал, чтоб человек стал весь белый. А потом она рухнула без сознания. И все.

Ну, мы перепугались! У меня жена хоть и врач, но она вообще перепсиховала больше всех.

– Это мы виноваты! Это мы виноваты! Ей бегать нельзя! Она запыхалась! Вегетососудистая дистония!

Что она, стометровку, что ль, бегала? Несколько шагов – от двери к двери.

Привели ее в чувство. Уложили на диван. Телевизор выключили.

– Включите, – шепчет.

Смотрит, не отрываясь.

– Как его фамилия? – спрашивает.

А мы еще и фамилии его не знаем. Парень молодой, это, может, его первая роль.

– Подожди, – говорю. – В Интернете посмотрим, как его звать.

И тут она начала плакать нечеловечески. Я даже не представлял, что такие слезы бывают – как град.

– Я так и знала! Я каждый день сны про него видела! Я так и знала!

Миша унес ее домой, уложил. Потом зовет нас:

– Аня все равно не уснет, хочет все рассказать, чтоб вы тоже послушали.

Двадцать с небольшим лет назад приехала семнадцатилетняя Аня в Москву из провинции поступать в университет. Поступила. Поселилась в общежитии. Влюбился в нее аспирант, москвич.

Тогда чтоб просто так с кем-то зажить, поступком считалось скверным. Он сделал ей предложение. В провинции вообще рано принято было замуж выходить, там в двадцать лет девушка не замужем – уже перестарок. Ну, она радостно пошла замуж. Тут же забеременела. Учиться не бросила, старалась изо всех сил. Весеннюю сессию сдала досрочно – и в роддом. Роды в срок, почти точно как в карте написали. Тогда УЗИ не всем делали, как сейчас, а по блату, как-то надо было этого добиваться. А ей не хотелось заранее ничего узнавать. Она и так чувствовала, что у нее мальчик родится. Схватки были очень болезненные. Она совсем ведь еще девчонка была. Никто к ней не подходил. Она кричала, звала. Потом уже в самый последний момент подхватили, перетащили на кресло, она уже сознание теряла от ужаса и боли. Ни одного слова человеческого, ни сочувствия ниоткуда. Только иногда кричали ей в дверь:

– Не ори, работать мешаешь!

Когда родился ребенок, она услышала его крик, успокоилась, попросила показать, ей ответили:

– Когда надо будет, покажем, сначала врач должен осмотреть.

Она не осмелилась потребовать. Девчонка совсем. Приучили слушаться старших, не перечить никому.

И тут ей сделали укол, она отключилась и пришла в себя уже в палате. Там было много недавно родивших женщин, человек десять. Спрашивают у нее:

– Кто у тебя?

Она уверенно отвечала:

– Мальчик.

Все ее соседки родили на день-два раньше, всем приносили кормить. Только ей и еще одной женщине не приносили. У той женщины было кесарево и вообще не было молока. Она лежала с заклеенным пластырем животом, но чувствовала себя лучше всех, наверное потому, думала Аня, что во время родов не мучилась, как все. Она, та женщина, все расспрашивала Аню про нее, про ее семью, про мужа, сестер-братьев, родителей. Аня с ней вежливо разговаривала. Про себя женщина сказала только, что муж у нее дипломат, живут они сейчас на другом континенте, а сюда она прилетела несколько месяцев назад: наблюдаться и рожать. Она, мол, своим врачам больше доверяет. Это была, по Аниным меркам, взрослая женщина, ей, наверное, было около тридцати.

Надо же! И только сейчас первый ребенок!

Раньше не получалось. Зато – мальчик! Здоровенький, четыре килограмма.

Приходят врач с акушеркой. Рассказывают всем об их новорожденных детях. Этой женщине, Анастасии, тоже докладывают про ее мальчика, хвалят, что образцовый ребенок.

Ане – ни слова. Даже не смотрят в ее сторону, глаза отводят. Вот с этого самого момента жизнь ее и стала походить на дурной сон.

Она зовет:

– Доктор, что мой ребенок?

Несколько раз пришлось повторять, чтоб услышали. Наконец врач воздуху набрала и решилась:

– У вас девочка. Проблемная. С болезнью Дауна. Олигофрен.

Вся палата уставилась на Аню. Она не поняла ничего. Ни слова.

Какая девочка? Какая Дауна? У нее мальчик! Мальчик! Принесите мне моего ребенка! Пожалуйста, принесите!

Опять укол, сон. Проснулась с мыслью, что она в гробу, что нет ее на белом свете.

Грудь распирает, молоко пришло. Ей велят сцеживаться, а она ничего не может, совсем без сил. Тогда стали ей давать мальчика женщины Анастасии. У той все равно молока ни капли. Приносят Ане ребенка, и она успокаивается.

Она думает: «Вот мой мальчик».

Анастасия садится рядом, наверное, чтоб Аня помнила, кто тут мать. Ане все равно. Главное, ей так хорошо от этого мальчика, она наглядеться на него не может. Но при этом ей хочется взглянуть на с в о ю девочку. А ей не дают.

Пару дней подряд акушерка отзывает ее в коридор (вроде как деликатничает, чтоб не при всех) и уговаривает отказаться от ребенка. Все равно, мол, не жилец.

Дауны – это такие слабоумные, страшненькие такие, узкоглазые, круглолицые. Генетический порок.

– Пьющая? – спрашивает акушерка.

Издевалась, гадина. Молодость Анина и чистота покою, видно, не давали.

– Что вы! – пугается Аня.

– Ну, муж пьющий.

– Нет! Нет!

Аня на все уговоры твердит:

– Мне не важно, какой ребенок, я его все равно заберу, он все равно мой.

Не отказывалась ни в какую.

Тогда через четыре дня после родов ей объявили, что девочка ее скончалась.

Тело ребенка не отдали, как Аня ни молила.

Две недели она вскармливала мальчика чужой женщины. Потом и ее, и мать с сыном выписали. Целый месяц после этого к Ане приезжала домработница Анастасии за сцеженным молоком. Потом Анастасия с сыном улетели к мужу. Аня больше никому была не нужна.

У нее за это время рухнула вся жизнь.

Ей, когда из роддома выписывали, дали справку для женской консультации. Там было написано, что у нее произошел выкидыш поздний.

– Как же выкидыш? – не поняла Аня. – Ребенок же родился в срок.

– Да это мы тебе одолжение делаем, ради мужа, чтоб муж не бросил, спасибо нам скажи.

– А почему он должен бросить меня?

– Потому что ты дауна родила, вот почему.

Аня, конечно, все рассказала мужу. Они вместе пошли в консультацию, там очень удивлялись и справке, и всему остальному.

Но роды вел профессор Тищенко, известная фамилия в их кругах. Им все восхищались – авторитет!

Аня помнила всю жизнь две фамилии: врача и женщины Анастасии. Ужасом звучали они для нее. Хотела забыть и не смогла.

С мужем бы все ничего, но однажды Аня услышала, как свекровь тихо, осторожно говорила свекру:

– У нас в роду даунов не было, все нормальные, здоровые. Вот, подобрал неизвестно кого из общежития, вот и получил!

Тогда она все поняла и пожалела их. Они внуков хотели понянчить, в чем их вина? Скорее всего, это из-за нее больной ребенок получился. Убедила себя в своей вине. Собралась и переехала в общежитие.

Вскоре после развода муж опять женился. Родился у них здоровый мальчик, не олигофрен.

Аня теперь была на сто процентов уверена, что тогда беда произошла из-за нее. Она решила больше не выходить замуж, не рожать детей. Перевелась с биофака университета в педагогический на дефектологию. Решила посвятить себя несчастным детям.

Прошло несколько лет. Она немного успокоилась, но ночами ей снился и снился ее мальчик. Она работала над собой, занималась самовнушением. Днем – помогало. Но сны не отпускали. Как-то подруги по биофаку позвали ее на встречу Нового года в университет. У них шел последний студенческий год, когда еще вместе соберутся?

Она пошла. Там и познакомилась с Мишей, пятикурсником с журфака. Привязался к ней, проходу не давал. Все шутил, ни слова всерьез. Она и не собиралась «дружить», «встречаться». Сказала ему, что никому не верит и чтоб не терял даром время.

– Правильно! – обрадовался Миша. – Никому верить нельзя! Особенно мне! Ни-ни!

Все у него было смехом-смехом. Поневоле улыбнешься. Так он ее заговорил-уговорил, что пошли они однажды, вроде бы даже и шутя, и подали заявление в загс.

Единственно, Аня его очень строго предупредила:

– Детей у нас не будет!

– Да ни за что! – пылко подтвердил Миша. – Зачем нам эта головная боль?

Мишка, конечно, гений. Никогда ни на чем не настаивает. Как есть, так есть. И все получается по-его в итоге.

Все-таки она забеременела.

Когда поняла, впала в панику, ее стал терзать страх, что опять все повторится, как тогда. Она даже записалась на аборт. Втайне от мужа. А он догадался по ряду мелких деталей, что что-то не то. Поговорили серьезно. Она согласилась рожать, но иногда, вынашивая ребенка, спрашивала Мишу:

– А вдруг у нас родится даун? Что тогда?

Он был уверен, что это у нее из-за профессии: насмотрелась на всякие отклонения, теперь самой страшно. Поэтому на все вопросы о предполагаемом рождении дауна твердо отвечал одно:

– И дауна вырастим! Будет у нас даун – всем даунам даун! Чемпион. Гордость народная.

Усмеял ее, уговорил.

В консультации она тоже твердила о своих страхах. Ей предложили сделать специальный анализ по новой методике, с его помощью можно было довольно рано определить генетические отклонения и в случае необходимости вмешаться. Но Миша сказал:

– Никаких анализов. Ребенок мой. Пусть будет, каким будет.

Родилась у них Люба. Ненаглядный ребенок. Анина жизнь переменилась. Но в снах мальчик продолжал ее звать и не давал ей покоя.

И вот сегодня она его увидела.

И все-все вдруг окончательно поняла.

– Я, – говорит, – сейчас вам фамилию его назову и дату рождения. Вы же знаете, что артиста этого видела я в первый раз.

Называет фамилию – точно. Грушин. Мы ж в Интернете посмотрели, кто главный герой сериала этого. Дату рождения лезем снова в Интернет смотреть – точно.

Ну что тут скажешь!

У нас у всех шок.

Моя призывает ехать немедленно. Куда, что – не важно.

– Едем! – командует.

Ну, понятное дело, ехать-то можно. Главное, мест много, куда хочется съездить и нарубить кое-кому по мордасам.

И в роддом не мешает.

И по адресу этой самой Анастасии, который найти – плевое дело.

И, главное, увидеть мальчика.

Аня же, совершенно успокоенная, говорит, что ей надо подумать, что утро вечера мудренее и что она будет спать. Впервые за столько лет она уверена, что уснет спокойно и без сновидений. Глаза у нее и правда буквально слипаются, как у маленького ребенка, который старается бодрствовать, но сон пересиливает.

Мы ее оставляем в покое, а сами заваливаемся к нам и разрабатываем план действий.

Миша – главред журнала. Ему найти восходящую звезду ради интервью – плевое дело. Еще большая честь для новой звезды. Привалим все вместе, далее – по ходу пьесы. Это раз.

Два: моя жена работает в горздраве. Она найдет способ разобраться с тем роддомом, где все это обтяпали. А я буду на подхвате.

Все данные мальчика тут же из актерского агентства Мише переслали на е-мейл. Рост, вес, адрес, телефон и все такое прочее.

Позвонили ему домой, время интервью назначить. Подошла домработница, долго выясняла, кто и зачем звонит. Потом трубку взяла сама «мать», та самая, Анастасия.

Миша представился. Она очень по-светски с ним потолковала. Журнал его хвалила. Даже не удивилась, что главный редактор (сам!) об интервью договаривается. А как же! Она ж рождена, чтоб сказку сделать былью. Алиса в Стране чудес.

Парня дома не было, он на съемках допоздна. Посоветовала звонить на его мобильный, с ним и уговориться, а уж она дома все организует, примет и обласкает. Так и пообещала. Отыскали мальчишку, договорились об интервью через пару дней. Очень дома не хотел встречаться. Он уже съезжать собрался – взрослый, самостоятельный. Но раз мать пригласила, отказаться не смог, воспитанный.

На следующий день моя жена развернула бурную деятельность. Послала своего человека в архив, проверить по бумагам, как и что проходило в роддоме. Там все оказалось без сучка без задоринки: мадам Анастасия числилась у них на сохранении два месяца перед родами. До этого, с ее слов (так и записано), наблюдалась за границей, при посольстве. Аня вообще вроде бы и не рожать поступала, а тоже как бы на сохранение, но не «сохранила». Выкидыш. Ни слова нигде ни про какую девочку-олигофрена умершую. Формально прицепиться не к чему.

Конечно, можно уговорить мальчика сделать анализ крови, все тогда станет ясно. Но он может и не захотеть. И так травма для него страшная. Он уж совсем ни в чем не виноват.

Что же делать?

Попробовали мы мыслить логически. Если эта воровка решилась на кражу чужого ребенка, значит, сама родить не могла. Надо поискать в ее прошлом. Девичью фамилию найти, где жила до замужества. Если наблюдалась по месту жительства, то хоть что-то да прояснится.

Мы очень торопились. Хотели к интервью иметь реальные факты, чтоб мразюгу к стене припереть.

Помогли нам кое-какие добрые люди. Узнали и девичью фамилию, и адрес ее прежний.

И, представьте, в районной женской консультации, в архиве, как миленькая хранится ее карта. И там – выписка больничная вклеена, из которой следует, что за месяц до замужества была у Анастасии операция, после которой она забеременеть не смогла бы ни при каких условиях по техническим женским причинам: сделала аборт в домашних условиях, перфорировали ей матку, заразу занесли, потом больница, хирургическое вмешательство «по жизненным показаниям».

Вот так вот.

И – интересное дело – через месяц после операции – замуж. Моя жена объясняет, что случай вполне типичный. Было, вероятно, у девушки два кадра на примете: одного любила, другого пасла как выгодную партию. От любимого забеременела, а тут, видимо, престижный кавалер решился сделать предложение. Может, позвонил из Америки, может, в отпуск приехал.

Ему могли запросто в посольстве его сказать:

– Пора тебе, милый друг, жениться, мы неженатых долго не держим.

Естественно, он сделал выбор в пользу остаться в Штатах. Ну и позвал замуж эту свою вялотекущую подругу, вроде знакомы давно и так далее. Она, конечно, радостно согласилась. Надо было только устранить маленькое препятствие, по-быстрому и тихо. У многих вполне получалось без трагических последствий, а у этой – вон что вышло.

Жила она поживала с мужем, вполне довольная новыми условиями, но потом он мог ребенка захотеть. Это ж как бывает – у всех есть, а у нас нет, непорядок. Тем более если любви не было, а только взаимный интерес, ребенок требуется, чтоб сцементировать и поддержать имидж семьи.

Кстати, вполне вероятно, что муж вообще не в курсе того, что она совершила. Она могла симулировать беременность, а потом улетела в Москву «на сохранение». С кем-то у нее тут была договоренность. И лежала она себе «на сохранении» в ожидании подходящего случая. Как охотник, окопалась в засаде, добычу высматривала. Тут ведь что нужно было, чтоб совпало: чтоб девочка пришла рожать неопытная, безропотная, да чтоб при этом ребенок был «чистый» – не от алкоголиков с неизвестно каким анамнезом, а с заранее понятной хорошей наследственностью.

Вот в какие сети попалась наша Аня.

Она не знала, что ребенка ей обязаны были показать сразу, как родился. Что она должна была сама подтвердить пол новорожденного, чтоб потом не было претензий.

У нее были права, но она о них понятия не имела и для защиты себя ей просто не хватило опыта.

Каждого хоть раз в жизни да обворуют. Кошелек стырят, так потом знаешь, как его положить, чтоб не облегчать задачу ворью.

Это и есть опыт, когда представляешь, что может случиться, если не побережешься. Когда опыта нет – ты самая удобная жертва.

К моменту встречи с Аниным сыном у нас были неопровержимые доказательства против Анастасии.

Аня вдруг стала очень бояться за мальчика. Вот материнское сердце какое!

Ей не хотелось рушить его мир. Если он близок с теми, кого считает матерью и отцом, для него это станет таким ударом, после которого не всякий взрослый и социально надежный человек сможет оправиться без последствий. Она твердила, что сама во всем виновата. Да, у нее украли ребенка. И сердце ее чувствовало и знало это. Но почему же она молчала? Почему не велела мужу позвонить в милицию? Прямо и настойчиво сказать о своих подозрениях. Потребовать провести экспертизу. Ведь муж-то несмышленышем не был. Но все повели себя как несчастные животные, обреченные на убой. Их ведут, они предчувствуют, упираются, но идут же в конце концов. Вот и она. У нее ребенка отняли, а она молчит. Только смотрит во все глаза. И молчит. Характер такой, что ли, был. Или слишком научили старших уважать. На той, что украла, лежит вина. Но и на ней, она нам все повторяла, вина не меньшая. И как объяснить мальчику, где она была все эти годы? Чего ждала?

Однако она не могла отказаться от желания увидеть его вблизи, просто за руку взять, в глаза заглянуть. Решили так: придем за интервью. И честно потом Мишин журнал напечатает это интервью. Будем фотографировать, на видео писать. Никаких разговоров на волнующую нас тему. Произойдет что-то само по себе, тогда – да. Аня будет с нами как ассистент, моя супруга тоже. Она, кстати, исходя из горького опыта, прихватила с собой средства первой медицинской помощи.

Аня пошла в парикмахерскую, чтобы прическу сделать точно как в сериале у мальчика. Фото его взяла.

Парикмахерша тут же:

– Так вы его мама! Я сразу узнала, как вы вошли. Мы вашего мальчика просто обожаем, ни одну серию не пропускаем! Ах, какая же вы, должно быть, счастливая с таким сыном!

Подстригла – один в один.

В назначенный час звоним в дверь. Открывает чинная домработница:

– Проходите, пожалуйста.

Взглянула на Аню и говорит:

– Ой!

И Аня на нее смотрит – глаз не сводит. Перед ней та самая домработница, что приезжала к ней за сцеженным грудным молоком. Столько лет прошло, а вот встретились и с первого взгляда безошибочно друг друга узнали. Правда, у Ани еще и сходство с сыном феноменальное, как тут не узнать.

Мы проходим в гостиную. Там восседает Анастасия. Стол накрыт по полной программе. Она щебечет, что сын вот-вот будет, в пробке застрял, но буквально с минуты на минуту… И тут – Аня возникает в поле ее зрения.

Страшно видеть, когда человек все понимает без слов.

Вроде все молчали – и не молчали.

Тишина, а все слова – в воздухе, как пули трассирующие, высвечиваются.

– Марья Степанна! – произносит наконец решительно Анастасия. – Вызовите немедленно милицию.

– Да-да, – подтверждает Миша, – вызовите, Марь Степанна, скорее милицию.

Марья Степановна почему-то никакую милицию не вызывает, а стоит и смотрит, как окаменелая.

И тут в комнату входит парень. Впопыхах, очень смущенный опозданием.

«Мать» ему истошно вопит:

– Уходи! Беги отсюда! Это аферисты! Убегай!

Он растерялся. Мы, кстати, тоже. Проходят доли секунд, а кажется, что вечность.

Взгляд его падает на Аню, и становится понятно, что никуда он не убежит.

Как он на нее смотрел!

И она!

Они как будто друг друга боялись и тянулись один к другому.

Вот – жизнь! У меня все силы ушли просто видеть это. А они…

Он спрашивает тихо:

– Вы моя мама?

Она чуть только кивнула.

– Почему только сейчас? – он ей шепчет.

– Прости меня, – отвечает Аня. – Я все тебе расскажу.

– Вы мне все время снились, – мальчик ей говорит.

– Ты мне тоже. Но я себе не верила. Старалась не верить.

Тут взвыла Анастасия:

– Вон из моего дома! Вон!

Я так понял, что муж ее вернуться должен был, она при нем не хотела, надеялась и тут как-то выкрутиться. Мальчишка так и так отделяться собрался, мужа теперь сохранять надо любой ценой.

Мальчик смотрел на женщину, что его вырастила, потом на Аню. Смотрел и молчал. Шок у него был огромный. Потом говорит:

– Не огорчайся. Я сейчас тоже уйду. Но я вернусь. Нам надо поговорить. Я понять хочу.

Ну, и мы, конечно, убрались в два счета. Аня с сыном за руку.

Сели в машину. Аня говорит:

– Подождите, я папе его должна позвонить немедленно.

Набирает по памяти номер. Подходит ее бывшая свекровь, Аня только поздоровалась, а та:

– Анечка! Анечка! Ты смотришь фильм такой-то?

– Да.

– Аня, нам кажется, что мальчик, который там снимается, твой сын. Ваш с Сашей, а? Мы не могли тебя найти! Ты фамилию сменила?

– Да.

– Мы твои фотографии достали, сличили. Случайностей здесь быть не может.

– Он рядом со мной, – говорит Аня.

– Прости меня, окаянную! – стонет старая женщина.

– Мы к вам едем сейчас же.

В общем, хорошо, что моя жена была при медикаментах: очень востребованными оказались.

Мне удивительно было, что Анин мальчик так сразу к ней пошел. Всю жизнь прожил в семье, с отцом-матерью, как сам считал, а одного мига оказалось достаточно, чтоб ложь рассыпалась.

Конечно, их счастье в необыкновенном сходстве. А сколько таких, что никогда не найдут друг друга?

Мы уговаривали Аню в суд подать, посадить эту Анастасию. Она отказалась. Не хочу быть, говорит, как она. Жизнь же сама все рассудила. И не надо ее мужу говорить, ничего не надо. Не надо еще несчастных. По крайней мере, не через меня. Мы есть друг у друга. Мы нашлись. Что еще надо?

Она с мужа слово взяла, что все останется как есть. И мы обещали тоже. Хотя я не уверен, что это справедливо.

Хотя, может, она и права. Я столько не перестрадал, как Аня. Ей виднее.

И вот еще удивительная вещь. Аня после рождения Любочки постоянно ходила в храм, молилась за своих. И каждый раз просила Богородицу помочь избавиться от мучающих ее снов. Незадолго до встречи с сыном она, молясь, услышала внутри себя слово:

– Скоро.

Это слово перебивало молитву.

Аня повторяла молитву вновь и вновь, и каждый раз звучало «Скоро».

Она думала, что это искушение. Оказалось же, что в этот день мальчик ее крестился. Он жил, чувствуя все время, что очень важного про себя самого не знает. Он тоже молил о помощи. Они как будто в дремучем лесу шли друг к другу, и ведь нашлись – вот чудо!

Рассказчик перевел дух. Собравшаяся компания тоже.

Тишину осторожно нарушила Илюхина мама:

– Шашлыки готовы!

– Ну наконец-то! Соловьев баснями не кормят, да и я уже обессилел рассказывать.

Соловьи пели, тревожили души, как и положено в мае.

Илюха поднялся со своей чурочки у костерка:

– Я – знаете чего – я в роддом поеду, вы гуляйте тут без меня.

– Напугал я тебя, а? – спросил дядя.

– Береженого и Бог бережет! Да я просто по мужику своему соскучился. Увидимся!

– Эй! Передай мужику там: «С днем рож-день-я! С днем рож-день-я!»

Праздник только начинался.

Примечания

1

Св. Максим Исповедник.

2

Hippos – лошадь (греч.); иппотерапия – действенный метод реабилитации и социальной адаптации, помогающий при целом ряде заболеваний, как, например, церебральный паралич, дефицит концентрации внимания, гиперактивность, аутизм, синдром Дауна и мн. др.

3

2 Цар. 11:2–3, 14–17, 26–27; 12:1-10, 14–19, 24.

4

30 сентября – день всем известных святых: Веры, Надежды, Любови и матери их Софьи.

5

А.С. Пушкин «Я помню море пред грозою…»

6

А.С. Пушкин «К морю»

Content

Галина Артемьева
Блудная дочь
Роман

У закрытой двери

1. «Пап, мам, помогите!»

2. В поиске ответов

Живность

1. Аня и лошадки

2. «Не слона же купили…»

Давид и Вирсавия

Патология

Полина

1. Любовь навеки

2. Школа молодого бойца

3. Что дальше?

4. Праздники и будни

5. Агата

6. Иди туда, не знаю куда

Верочка

1. Наследница

2. Тайна

3. «Со стенами разговаривай»

Звоночки, звонки, встречи

1. Ну, все пошло по-новому

2. Неопределенность

3. Побег первый. Море

4. Побег второй. Пинок в жизнь

5. Ничего не бойся!

Жизнь – она заставит!!!

1. Ах, милая Томочка!

2. Отдай чужое

Вздохнуть бы с облегчением…

С днем рожденья!

Примечания