Медведевич К.П.

Золотая богиня аль-Лат

Книга вторая Мне отмщение

Пролог

Таиф, ночь

На стенах подземного хода дрожали отблески пламени. Огромный прямоугольный камень, белеющий свежими сколами, перегораживал дорогу. Он походил на порог - только исполинский. Дэву впору. Дэву - или богу.

Точнее, богине. Здесь, на холме, поклонялись псоглавой Манат. Говорили, что если войти в подземный ход и идти долго-долго в капающей темноте, выберешься в пещеру. В пещере светло. В трещины камня сочится дневной свет, и все такое серое-серое. Как в дымке. А на стене выбита - она. Высокая женщина с остромордой собачьей башкой. Уши, в ладонь длиной, торчком. Сиськи торчком. А кисти рук и ступни - песьи. Когтистые. И весь пол костьми завален. Человечьими.

Перед лицом Манат казнили преступников - их кровь радовала богиню воздаяния. Вот почему внутрь холма никто особо не лез - все помнили старый закон. Зашел один, без спутников - останешься в сером свете пещеры, среди обглоданных ребер и черепов. Богиня справедливости найдет, за что тебе перекусить горло. Нет человека без греха, ведь таков закон среди детей ашшаритов: либо ты обидишь, либо тебя обидят, либо ты убьешь, либо тебя убьют.

Рассказывали, что в пещеру ходили большой силой - и припася жертву, а лучше не одну.

А вот соседний холм срыли. До скального основания. Днем там только красные камни торчали. И песок летел. А ночью... Ночью. О том, что творилось среди камней ночью, лучше помалкивать.

Когда-то на холме возвышалась кааба... той самой богини. Храм разворотили с приходом веры Али. Высоченный, в незапамятные времена насыпанный курган долго стоял лысый и заброшенный. До последнего карматского набега. На вершине, на вновь установленном Белом камне налетчики убивали пленных. Камень карматы унесли к себе, в земли аль-Ахсы. А на холме, говорили, земля кровью несколько недель текла. Вот после того холм и срыли.

Муса поморщился, кутаясь в свою мохнатую ушрусанскую бурку. Тьфу ты, какие мысли в голову лезут...

Городишко у подножия холма ежился в холоде ночи. Мелькали огоньки на крышах, слонялись по улицам люди - днем все выжигало солнце, местные притерпелись вести дела в темноте и при свете ламп. Темнело резко, как топор падал, и айяр не понимал, когда кончается вечер и начинается ночь - холодная, ветреная, злая. Как здешняя пустыня. Из которой в темноте выходили такие страсти, что...

- Сидишь?.. - неожиданно шепнули в ухо, и Муса с проклятием подпрыгнул на месте.

И свирепо прошипел:

- Чтоб тебе переродиться собакой! Я чуть не наделал в платье, о сын дерьма!

Ибрахим лишь страшно раскрыл глаза и ткнул пальцем в сторону освещенного входа: тихо, мол! Не видишь, там господин нерегиль...

...что?

Что там делает господин нерегиль?..

Тарик сидел перед прямоугольным камнем-алтарем, на голой земле, скрестив ноги и выпрямив спину. С самого захода солнца. Сопровождавший нерегиля Муса замерз, как новорожденный щенок. А когда взглядывал на сумеречника - тот сидел в одном легком кафтане - мерз еще больше и шмыгал текущим под ледяным ветром носом.

- И что, так и сидит?.. - уважительно прошептал Ибрахим, присаживаясь на корточки рядом.

И одобрительно покивал.

Муса с достоинством, молча, наклонил бритую голову.

- Я на подмогу. Мало ли что. Местные бузят... - мрачно прошептал товарищ.

Муса снова кивнул. И нахмурился.

Еще бы им не бузить, местным. Камень, перед которым сидел Тарик, выломали из основания кафедры проповедника. В масджид. Не далее как вчера поутру - сразу по приезде в Таиф. Господин нерегиль распорядился вернуть в святилище богини малый жертвенник. Местные выли, как будто у них не булыжник из масджиды забрали, а всех баб перетрахали. Бабы царапали щеки и взрывали руками пыль, голося и причитая. Мужчины смотрели волком и чесались под куфиями. Но к ножам и палкам не лезли. Даже самым благочестивым ашшаритам хотелось жить. Айяры Мусы похаживали от дома к дому и зыркали по сторонам, готовые тут же прибить любого недовольного.

И вот теперь грубо обтесанный, покоцанный кирками камень лежал на своем прежнем месте. Перед подземным ходом, в котором впервые за много десятилетий зажгли факелы.

Тарик сидел перед булыжником вторую ночь. Все так же неподвижно. Положив раскрытые ладони на колени. И вперившись взглядом в какое-то иное место, скрытое за камнями и пляшущим факельным светом.

- Не за то бузят, - свистящим шепотом вдруг пояснил Ибрахим.

Ударил порыв ветра и растрепал волосы застывшего, как статуя, нерегиля.

Айяр сжался под буркой. И пробормотал:

- О... опять?..

Голос разом осип от страха.

Из ночной пустыни вдруг послышался вой. Заливистый. Перекрывающий порывы ветра. Словно со всех сторон завывали, собираясь стаей в кольцо, обжимая дрожащих людишек...

- Как волки в горах... - пробормотал Муса, борясь с ознобом.

- Шакалы? - слегка приподнялся Ибрахим.

- Не знаю! Так что в городе? - айяр почему-то надеялся, что ошибся, и ему расскажут совсем о другом.

Не об этом...

- Ты сам сказал. Опять, - мрачно припечатал товарищ.

У Мусы стукнули зубы. Но он сдержался и спококойно спросил:

- Опять следы?

- Нет, - веско отрезал Ибрахим. - Смеялась.

- Чего?

- Я сам слышал.

- Ты что, баба, что сплетням веришь?

- Я слышал, брат. Сам слышал, клянусь священным огнем.

- Что?!

- По айвану шлепала, босиком. И смеялась. И монистами брякала.

- Да...

- И следочки потом на досках - пыльные. А тени на ставнях нет. Только следы на полу.

- Ты - сам слышал?

- Я на часах был, брат. В передней сидел, вместе с Алханом.

- И где Алхан?

- Нету Алхана.

- Чего?!

- Он пошел на айван посмотреть, кто там ходит, и пропал, как сдуло его. Говорю чистую правду, брат, клянусь огнем.

- Что?!

- А местные собрались у масджиды и болтают, что еще двое сегодня пропали. Один - утром, прям с крыши, где финики сушил, а другой вечером - вышел на двор до отхожего места и в дом не вернулся.

Оба ушрусанца резко обернулись к ночному Таифу, тянувшемуся от подножия холма в ветреную темень. Где-то вдалеке, у базарной площали перед масджид, оранжево мигало пламя и мелькали тени. Хлопающий порыв ветра донес разноголосый шум, словно много людей вопило, в сотни глоток вымещая ночи свой страх и растерянность.

- Ауауууууууу!..

Пронзительная рулада накрыла, как волна горной реки - ледяным, цепенящим ужасом.

Выли совсем близко, от каменного взлобья в начале тропы.

- Эт-то не шакалы... - запинаясь, пробормотал Ибрахим.

- Ты волк или баба? - прошипел Муса, поднимаясь на ноги и берясь за рукоять кинжала.

Ауауауууууууу!..

- Это собаки, - тихо сказал айяр. - Собаки.

- П-псы б-богини... - пробормотал Ибрахим - даже в скудном свете факелов было видно, как на глазах белеет лицо. - Гончие. Он-н их п-позвал...

Тоскливый, горестный вой переливался в темноте ночи.

Ушрусанцы быстро повернулись к Тарику. Тот сидел, не шевелясь, только волосы подбрасывал и отдувал ветер.

Словно кто попросил, в прореху туч глянула желтая, круглая, ноздреватая, как сыр, луна. Громадная, как голова ребенка-урода. И, выкатившись, залила все белесым, неверным светом.

Вой стих. В камнях тоненько свистело.

А снизу, с тропы, нырявшей под откос в каменном коридоре, донесся новый звук. Что-то позвякивало, мерно, негромко - словно поднималась вверх женщина, в ожерельях, звеня ножными браслетами.

- Б-брат... - хрипло выдавил за спиной Ибрахим.

Айяр стиснул рукоять, не решаясь вынуть оружие - а ну как послышалось, потом засмеют ведь: Муса ибн Салих обосрался, как баба в ночном поле, и с саблей наголо полез ветер гонять...

Ушрусанцы сидели у самого края тропы. Мелкая пыль выстилала ее, как ковер. Пуховой слой испещрили вереницы следов жуков и тушканчиков.

Звяканье приблизилось. Между залитыми лунным светом неровными камнями никто не показался.

Айяры сидели, стиснув зубы и выкатив глаза. Звяканье близилось. Только звяканье. Вот оно - словно подвески встряхиваются, вот оно, в трех шагах.

Еще шаг, еще шаг - но кто же звенит?..

Муса раскрыл рот и не смог выдавить ни звука - теперь он их увидел.

Следы.

Отпечатки узких женских ступней, в мягкой пыли - вот. Звяк. След. Звяк. След.

Зазвенело перед носом. В белесую пыль легла удлиненная ямка - пальчики сомкнуты, пяточка вдавлена.

Звяк.

У айяра зашевелились волосы под папахой.

Звон прекратился. Последние следы легли рядышком, ножка к ножке. Прямо перед ними.

Она засмеялась - тихим, нерадостным колокольчиком.

И в уши, негромко, со вздохом, вошло:

Ну где же он, мой муж?.. Ты не видел моего мужа, Муса?..

И тут же, со всех сторон, оглушающее:

Ауауаууууууу!..

Псы Манат завыли во всю глотку, разом, невыносимо пронзительно и злобно.

Истошно заорав, айяры подскочили и с воплями, путаясь в шароварах и полах бурок, припустили вниз по тропе.

Аааааа! Прочь, прочь из проклятого места!

Вслед им послышалось тихое, укоризненное:

Где же мой муж?.. Джундуба, я знаю, ты придешь за мной...

Айяры, вопя на пределе легких, неслись вниз по склону.

С грохотом протопав по деревянному настилу над водостоком, задыхаясь, побежали мимо глухих заборов.

Уже не орали во всю глотку, только в груди надсадно свистело. А может, ветер зудел.

Влетев на - слава предвечному огню! - ярко освещенную базарную площадь, ушрусанцы врезались в толпу и только тогда перевели дух.

На них оборачивались. И поджимались, уступая дорогу - хотя, куда бежать теперь, Муса с Ибрахимом и сами сказать не могли. Главное, огни кругом! Люди! Дышат, ходят, видно их! Факелы трещат, овцы блеют! Хорошо! Жизнь!..

- Эй, брат! Муса, брат! Ибрахим, брат! Эй!

Совсем хорошо! От навеса чайханы к ним спешили товарищи!

Муса едва не упал в объятия Ваки:

- Ф-фух, огнем клянусь, я такого еще не видел, пусть задерет меня волк в ущелье, в бога же ж в душу, клянусь пометом Варагн и тысячи дивов!..

- Эй, как кричишь! - фыркнул Ваки и крепко хлопнул товарища по бурке, подняв облачко пыли.

Повылезавшие из чайханы заржали - во завернул! Побалтывая стаканчиками с чаем - ведь как были сюда побежали, с чем в руках сидели, так с ковриков и вскочили - все пошли обратно под навес.

- Подожди, не хочу чаю! Ничего не хочу! - отбивался Ибрахим. - Где Алхан? Побратим мой где?

Обтянутая дорогим сукном спина Ваки напряглась и закостенела.

А когда Ваки обернулся, стало видно, что и лицо у него такое же - твердое, как из камня. И глаза - холодные. Ваки тихо сказал:

- Помолчи, брат. Не надо трепать языком на площади.

Ибрахим открыл и закрыл рот, а у Мусы сердце камнем ухнуло в желудок и принялось бурно толкаться с кишками.

Все вернулись в чайхану. Последние посетители успели разойтись, хмуро косясь на широко, вразвалку ступающих айяров. Ушрусанцы сели тесным кружком, сдвинув головы.

- Мы нашли его мертвым в углу двора. Под дровами, - тихо сказал Ваки.

- К-как?..

- Лисица учуяла - залезла во двор и тявкать начала, подкапываться... помоечная тварь, думали, за отбросами копает, а она повизгивает, аж заходится...

- Это что же, кто-то разобрал поленницу, положил Алхана в углу, а потом накидал сверху дров?!..

- То-то и оно, - сжал челюсти Ваки. - Что во дворе полно народу было...

- А остальные? - быстро спросил Ибрахим. - Местные? Продавец фиников и...

- Нашли под крыльцом собственного дома. Запах пошел. Сняли половицы и...

- А... тот, другой?

- Куда пошел, там и отыскали. Куфия поверх всего в отхожем месте плавала...

Все сглотнули и запереглядывались.

- Это что ж, выходит, их за то, что они финики и девок нам продавали?

- Нет, - вдруг хрипло выдавил Муса. - Это не местные.

- А кто? - жестко спросил Ваки. - Мы тут с братьями подумали: надо брать по десять человек, и распинать на столбах - пока не сознаются, кто...

- Это не местные, - четко повторил айяр. - И вообще не... человек.

- Чего?

- Это мертвая баба, про которую по приезде рассказывали.

- Чего?

- Которая по айванам шлепает и монистом звенит.

- Чего-ооо?.. Баба мертвая? Из ихних страшилок?! - рявкнул Ваки.

Муса рыкнул и ахнул, все вздрогнули, подняли головы - и увидели, что Ваки крикнул слишком громко. Слонявшиеся вдоль навеса местные, как один, развернули головы и уставились на айяров с перекошенными от ужаса лицами.

- Ты, брат, лучше не кричи так сильно, - тихо сказал Ибрахим. - Потому как эту бабу мы только что у старой каабы встретили.

Разинув рты, все обернулись к нему.

- Всё как они рассказывают. Про мертвую бабу, которую от мужа в пустыне похитили, наигрались, а потом убили и прикопали неведомо где. Браслеты звенят, и следы остаются. Женские, босой ножки. И только мертвые вдоль дороги стоят, и кругом - тишина...

Все согласно ахнули и зачесали в затылках.

- В-вот ведь как знатно мы за сладким в Таиф съездили... - пробормотал Ваки и тоже поскреб в голове, сдвигая набок папаху.

Крики айяров затихали далеко внизу - ушрусанцы наверняка уже перебежали мостки над вади и влетели на улицы городка.

Звяк. Легкая ножка шагнула вперед.

Тарег медленно повернул голову.

И негромко сказал:

- Приветствую вас, почтеннейшая. Чем могу быть полезен?..

Призрачная женщина в разорванном на груди платье не ответила. Только пошатнулась, устало прикрывая ладонью лицо. Спутанные, незаплетенные волосы мотались густыми прядями.

Вдруг перед камнем захрустело - причем не щебенкой. А так, словно под тяжелой поступью крошились кости.

Ударил колючий, мощный порыв ветра. Пламя факелов легло набок, зачадило длинными темными языками - и с хлопками погасло.

Темноту входа в пещеру разрезал высокий, непроницаемо черный силуэт. Высокие длинные уши стояли торчком, длинные когтистые руки богиня расслабленно опустила к бедрам. И прищурила большие красные глаза:

- Как ты смел явиться без подарков и жертвы, сумеречный наглец?..

Нерегиль поднялся на ноги и чуть склонил голову:

- Приветствую, госпожа.

Манат оскалила острые, блестящие от слюны клыки:

- Я обглодаю твои кости, маленький сумеречник!..

В ответ Тарег молча поднял руки и раскрыл на шее ворот кафтана:

- Люди сделали со мной вот это, госпожа.

Манат прищурила сочащиеся алым светом глазищи, увидела удавку Клятвы и зарычала.

По хребту продрало таким обжигающим, склеивающим губы холодом, что Тарег пошатнулся. А за спиной прошелестело:

- Ну надо же... Нас почтил своим присутствием Страж Престола...

Нерегиль прикрыл глаза и сглотнул.

Он знал, кто сейчас стоит за спиной. Этот голос принадлежал не призрачной женщине.

Этот голос принадлежал Второй Сестре. Ее называли Уззайян. Всемогущая. И не зря.

Холод запустил пальцы во внутренности и попытался остановить дыхание. Холод был страхом. Бояться нельзя, Тарег. Нельзя, нельзя.

Нерегиль сглотнул еще раз.

И, с усилием разомкнув челюсти, проговорил:

- Так меня назвали люди, госпожа.

Узза, против ожиданий, лишь вздохнула. И обошла его, справа.

Сейчас богиня выглядела, как неестественно высокая женщина с темно-бронзовой кожей. Как и Манат, Сестра не снизошла до иллюзии одежды. В высокой прическе тускло светился огромный полумесяц - его концы высовывались из-за затылка, подобно длинным рогам. Ну да, конечно. Рогатая Узза, госпожа женщин и их луны.

Развернувшись, бронзовая богиня встала рядом с сестрой.

- Зачем ты пришел, маленький сумеречник?

На прямой вопрос отвечать легко и приятно. Тарег, несмотря на тошнотный страх, сумел улыбнуться - кривовато, зато не через силу:

- Госпожа, в твоем вопросе содержится ответ. Я - маленький сумеречник. Господин приказал мне избавить аш-Шарийа от карматов. А я не могу ослушаться приказа.

Узза недоверчиво прищурила смоляные, без белков, капли глаз:

- Разве тебе не известно, что карматы - всего лишь орудие? Они служат нашей Сестре! Как ты собираешься одолеть карматов?

Что ж, надо решаться.

Тарег быстро проговорил:

- Если за карматами стоит аль-Лат, значит, я должен одолеть аль-Лат.

И закрыл глаза.

Ответом ему стал громовой, издевательский хохот. Богини смеялись - от души, закидывая рогатую и ушастую головы. В общей какофонии мешались свист ветра и заливистый вой псов, бродивших поблизости. Гончие Манат, наверное, тоже смеялись над наглостью маленького сумеречника.

Тарег сжал кулаки, стиснул зубы и разлепил ресницы. И выдавил из себя - главное:

- Я... нуждаюсь... в вашей... помощи.

Хохот стих, словно его срезало.

Манат сухо тявкнула:

- С чего бы нам помогать тебе, маленький дурачок? Она - наша сестра! А ты - глупое, слабосильное существо на поводке у еще более глупого и слабосильного существа!

Нерегиль процедил:

- Она больше не ваша сестра. Теперь имя ей - легион. Такие, как я, от века убивали таких, как она.

- Не по зубам пасть разеваешь, Тарег.

Это спокойно сказала Узза.

Нерегиль кивнул. И, кашлянув и тронув петлю на горле, проговорил:

- Были бы зубы - не пришел бы. А так - смотрите сами. Либо я ее уничтожу, либо она вас.

Последнюю фразу Тарег прошипел с искренней ненавистью. Занесенный песками оазис под Марибом он проезжал. И сдуру дотронулся до торчащего из песчаной дюны камня. Тот оказался вершиной купола местной масджид - там пытались спастись от страшного самума люди. Они задыхались долго, один за другим. Скрежещущий хохот демонихи в реве песчаной бури он тоже расслышал. Т-тварь...

Глаза заволокло пеленой ярости.

Над ним хихикнули.

- Смотрите, какой свирепый... Хи-хи-хи...

- Она заберет все ваши земли. Все оазисы. Все города, - прошипел он, зло прищуриваясь. - У нее брюхо - как прорва.

- Али и так забрал у нас все, - неожиданно грустно усмехнулась Узза.

- Тогда почему вы все еще здесь?

Красные и матово-черные глаза уставились на него изучающе.

- Ты глуп, - наконец, прорычала Манат. - Потому что не знаешь, о чем просишь.

- Я прошу помощи, - кашлянув, настойчиво сказал нерегиль.

- Нет! - гавкнула Манат. - Ты в силах все сделать сам. Прикончи ее! Твоя победа - залог нашей свободы. Победишь ее - и мы сможем покинуть эти земли!

- Покинуть эти земли?.. - зло выдохнул нерегиль. - Для чего? Куда вы пойдете? Миру осталось не так уж много. Нам всем осталось не так уж много. Я хочу провести последние годы жизни с честью. И с чувством выполненного долга. А вы?

- Я тебе ответила, - угрожающе оскалилась богиня.

- Я прошу помощи, - стискивая кулаки, сказал Тарег. - Я готов заплатить.

- Хорошо, - вдруг отозвалась Узза. - Мы поможем тебе. И ты заплатишь. Я даже открою тебе, о чем ты на самом деле просишь.

Видимо, он слишком заинтересованно встрепенулся - и они опять захохотали.

Отсмеявшись, Узза улыбнулась бронзовыми губами:

- Ты не одолеешь ее, пока не станешь тем, кем тебя назвали люди.

- Но...

- Ты - не Страж Престола. Ты ненавидишь аш-Шарийа. Ты ненавидишь людей. А ведь тебе поручено их защищать.

- Вы - богини, к которым сотни лет все здешние... люди, - сплюнул Тарег, подивившись, насколько люто, на самом деле, ненавидит ашшаритов, - обращаются за помощью. Все эти... - тут нерегиль широко махнул рукавом, - так называемые... люди... - слово давалось ему тяжело, его приходилось выталкивать языком из сведенной яростью гортани, - суть подлые, вероломные, развратные твари, которых, по справедливости, нужно испепелить небесным огнем. А мой хозяин - настоящий выродок, заслуживающий самых глубоких кругов ада в посмертии. И я не знаю, кого и зачем я защищаю. Это чистая правда, и тут мне возразить нечего.

- Ты - глуп, - высокомерно фыркнула Манат. - Впрочем, поскольку ты глуп, ты не поймешь, насколько ты глуп. Но мы тебе, дурачку, так и быть, поможем. Мы поможем тебе... одолеть аль-Лат... хи-хи-хи...

- Кто мы такие, чтобы вставать между нерегилем и его демоном... - насмешливо прошелестела Узза.

- Называйте свою плату, - сглотнув, выговорил Тарег.

Жар ярости спал, и холод опять продернул вниз по позвоночнику. Скулы сводило, плечи дрожали, словно после многочасовой пробежки в полном доспехе.

- Три услуги для Манат, - показала зубищи псоглавая богиня.

- Три услуги для Уззы, - улыбнулась Рогатая.

- Мы называем дело - ты исполняешь. Дважды по три услуги, - проговорили богини странным, жутковатым хором.

Стараясь не дрожать всем телом и пряча кулаки в рукава, Тарег выдохнул:

- Принимаю уговор!

- Глупец, - жалостливо улыбнулась Узза.

И исчезла.

Следом в глухой темени ночи испарилась Манат.

Тарег выдохнул. Потом выдохнул еще раз. Потом пошатнулся, качнулся вперед и уперся ладонями в камень перед собой.

А следом у него подкосились ноги, и нерегиль осел на землю - все так же удерживая ладони на ледяной неровной поверхности. Прислонившись к камню лбом, он несколько мгновений наслаждался прохладой и одиночеством.

А потом кашлянул и прошептал:

- Поди ж ты... Получилось!..

И тут за его спиной вкрадчиво прошелестело:

- Где же мой муж? Неужели ты не видел его, о самийа?..

А тихий, хрипловатый голос сказал из влажной черноты пещеры:

- Я, Манат, поручаю тебе найти и покарать виновника несчастий этой женщины, о Страж. Такова первая услуга, которую ты мне окажешь.

В темноте залились воем гончие.

А тихий призрак за спиной всхлипнул:

- Где же мой муж?.. Где мой Джундуба? Он не оставит меня в беде! Я должна покинуть дом этого нечестивца, скажите моему мужу, что Катталат аш-Шуджан не приняла ни единого подарка! О Джундуба, я верна тебе!

Прозрачная, набрякшая сероватым лунным светом фигурка заломила руки, зазвенев браслетами. Разодранное до живота платье разошлось в стороны, показывая три - нет, четыре - четыре колотые раны, темнеющие запекшейся кровью.

- Я верна мужу, так и передайте! Спаси меня из рук нечестивого, о Джундуба, он держит меня в задних покоях и подсылает с подарками кормилицу, старую змею...

1 Пустое место

Таиф, весна 488 года аята

Муса стоял на солнце и очень страдал. Тень от дувала была по полуденному времени тоненькая-тоненькая, и айяр маялся под отвесными лучами в ватном халате. Последнюю неделю в оазисе похолодало так, что песок у колодца ночью схватывался ледяной коркой. Людишки шептались, что все из-за нее. Из-за бабы, которая ночью по улицам босиком шлепает. Болтали также, что, мол, следочки тоже все белые от инея. А вдоль дороги лишь замершие дома стоят - и тишина....

Тьфу, страсти какие. А вот днем пекло неимоверно.

Тарик стоял перед воротным столбом и внимательно изучал его основание. Муса свирепо почесался под халатом и подумал: "И чево тут стоять? Надо местных на пытки таскать, а не стоять! И стоит, и стоит, а чево такому важному господину стоять?".

Господин нерегиль негромко ответил:

- Я ищу разгадку к загадке, о Муса.

Айяр неожиданно понял, что сейид обращается именно к нему. И чуть не подпрыгнул на месте.

- Прощенья просим!

И тут же полюбопытствовал:

- А что за загадка, сейид?

Тарик обернулся и посмотрел прозрачными, как лед, глазищами. От взгляда обычно хотелось одеться потеплее, но сейчас нерегиль щурился и смотрел словно внутрь себя - думал.

Наконец, сумеречник сказал:

- Что общего между тремя погибшими?

Муса оттопырил губу, подумал и заметил:

- Думаете, сейид, это они покойницу... того... А Алхан-то наш причем тогда?! Он это, чужих баб... то есть в Таифе здесь чужих баб... ну в общем, честно все скинулись на...

Тут айяр окончательно смешался и в ужасе притих. Купленных по случаю баб они уже вытолкали к посредникам взашей - раз вон оно как оборачивается, нет уж, лучше мы в свои кулаки обойдемся, чем чтобы вот так под поленницей тебя лисица нашла...

Нерегиль слабо улыбнулся и снова посмотрел на воротный столб. Айяр пригляделся, и его пробрало холодом.

Царапины. Весь столб исцарапан, сверху донизу. Словно какая-то тварюка полосовала его когтищами, то подкапываясь, то вставая на задние лапы. Точно так же исцарапаны были ворота дома, который им отвели в Таифе. И в том доме, откуда они пришли, тоже все покоцано когтищами - и доски, и столбы, даже медь заклепок подрана, зелень вся до белизны слезла.

- Г-гончие... - пробормотал Муса. - Г-гончие б-богини...

Тарик медленно кивнул и поднялся.

- Сейид... - вдруг решился айяр.

Нерегиль покосился через плечо.

- Ну так... эээ... вы ж вроде... эээ... с... ней... эээ...

- Манат не знает, кто это сделал, - криво улыбнулся Тарик. - Поэтому пустила псов.

При упоминании имени богини Муса сглотнул, дернув заросшим кадыком.

- Алхан не насильничал, - упавшим голосом поведал он господину нерегилю. - Вот только давеча принес целую связку золота в платке.

- От кого? - холодно поинтересовался Тарик.

- От торговца финиками, что под доски завалился и там протух...

- За что?

- Не знаю! - почти выкрикнул Муса. - Не знаю, сейид!

- Я знаю, - вдруг послышалось из-за спины.

Ушрусанец резко крутанулся на месте.

Посреди пыльной улицы стоял и устало смотрел на изодранный когтями столб полный человек в белой аккуратной чалме. Муса прищурился и тут же припомнил это лицо с набрякшими подглазьями и крупным рыхлым носом - Мазлум ибн Салама, здешний кади.

- Зачем ты пришел сюда, о ибн Салама? - своим всегдашним, равнодушным голосом поинтересовался нерегиль.

- Подойди к моим воротам, господин, и увидишь, - тихо отозвался ашшарит.

И горько, тоскливо вздохнул.

Рука Мазлума ибн Саламы дрожала, когда он разливал по чашечкам кофе.

Ушрусанец мялся и маялся, поглядывая по сторонам: негоже вот так входить в чужой дом. Сейид без охраны, с ним только он, Муса, и кто из братьев знает, что господин нерегиль вошел в дом к кади? Никто! Пусто на улице-то по дневному времени, ни души! Только ветер пыльные смерчи крутит...

Но Тарик сидел, не выказывая никакого беспокойства. Бледные губы, как всегда, кривило подобие улыбки. На самом деле Муса подозревал, что господин нерегиль не улыбается - а совсем наоборот, очень даже злится. Уж больно глаза пустые и холодные.

- Я попробую первый, - мрачно проронил айяр и взялся за чашку.

А вдруг яд подсыпали?

И отхлебнул обжигающее месиво: бедуины не пережаривали кофейные зерна, и потому здешний кофе только назывался кофе, а на деле приходилось хлебать беловатую жижу с перетертым кардамоном - к тому же туда всегда перекладывали сахара.

- Так что такого ты знаешь, о ибн Салама, что твои ворота чуть не процарапали насквозь? - морозно улыбнулся господин нерегиль, а кади сглотнул и съежился.

И тихо сказал:

- Это случилось два месяца назад. Ко мне пришел Джаффаль.

- Кто это? - быстро спросил Тарик.

- Он... уехал из Таифа.

- Когда?

- Уже три недели как.

- Кто такой Джаффаль?

- Фарис, - сглотнул кади.

"Всадник", кивнул себе Муса. То есть разбойник. Таких по пустыне бродило видимо-невидимо. Фарисы собирали дружины и нападали на путников и бедуинские становища, угоняя скот и отнимая имущество.

- Скоко человек под рукой у того Джаффаля? - живо поинтересовался ушрусанец.

- Три дюжины, не меньше, - бледным голосом отозвался кади. - Два года у нас жил. Видели три пустых дома на северной стороне? Там и жили.

- Что ж уехали?

Ибн Салама поник головой:

- Думаю, из-за того дела. Из-за которого приходил Джаффаль.

- Так что случилось, о ибн Салама? - мягко поинтересовался нерегиль, слизывая сладкую жижу с края чашечки.

И кади решился:

- Два месяца назад Джаффаль пришел ко мне с двумя свидетелями, чтобы подписать купчую на невольницу - ну, знаете, поручиться перед людьми, что деньги переданы.

Тарик молча кивнул.

- Свидетелями были тот торговец финиками и...

- ...тот торговец всем чем можно, а лучше бабами, - пробормотал Муса.

- Да, - горько покивал ибн Салама.

- И?..

- Я подписал. И сделал запись, что все по закону.

- А что было не по закону? За что Джаффаль передал тебе взятку? - холодно осведомился Тарик.

- Иштибра[1], - коротко отозвался кади. - Джаффаль хотел заняться женщиной немедля. Не ждать месяц.

- Подумаешь, преступление! - фыркнул Муса - и тут же осекся.

Понятное дело, что в этом вопросе шарийа никто особо не соблюдал - особенно если покупали давно присмотренную бабу, к которой не терпелось войти. Ну или девчонку на пару месяцев - так, поиграться, а потом обратно к торговцу отвести, чтобы в большие расходы не влезать. Но говорить такое перед кади не годилось. Кади есть кади...

- Я знал, что Джаффаль не покупал ту женщину, - все так же бледно и устало проговорил ибн Салама. - Я даже знал, кто она. Джаффаль чуть не с год говорил, что отобьет у Джундубы жену.

- У Джундубы?.. - нахмурился господин нерегиль.

- Да. Это другой фарис, из племени бану килаб. Они кочуют поблизости. Красота жены Джундубы была воспета многими поэтами, ему завидовали...

- Так что же, выходит... - неверяще протянул Муса.

- Ну да, - коротко кивнул кади. - Они схлестнулись в пустыне, и Джаффаль отбил ее. Отбил Катталат аш-Шуджан. Во время боя его люди отогнали в сторону верблюда, на котором стоял паланкин женщины, и так отвезли ее в Таиф.

- И что же, все знали?.. - пробормотал Муса.

- Ну да, - снова кивнул кади. - Поэты воспели яростный бой, храбрость Джаффаля и горе Джундубы, утратившего супругу.

- Чё-то я ничего не понимаю, - обалдело пробормотал айяр.

Происходящее никак не укладывалось в его ушрусанской голове.

- А где ж он был, тот Джундуба? Где были родственники этой самой Катталат аш-Шуджан? Почему не отбили? Почему мстить не пришли?! Да у нас бы в горах!..

Ашшарит пожал плечами:

- Разве Джундуба дурак? У него людей меньше, чем у Джаффаля. Зачем рисковать жизнью из-за женщины? Проще взять в шатер другую. Я слышал, он женился на дочке старейшины племени и с ней утешился.

- А родственники женщины?!

- Да вроде как она то ли сирота, то ли из дальних краев... - наморщился кади, почесывая затылок. - Она вообще странная была, рассказывали, что скакала верхом, как мужчина, копьем, мечом хорошо владела... На юге есть племена, у которых женщины воюют, мне с надежным иснадом передавал это Абу Мухаммад...

- А зачем Джаффаль купчую на нее писал? - перебил излияния кади Муса. - Без бумажки, что ль, не мог обойтись?

- Думаю, он не хотел оставлять женщину у себя в доме, - пожал плечами ибн Салама. - За несколько месяцев Джаффаль бы ей пресытился - и продал другому. А как продать без купчей и подписей свидетелей?

- Предусмотрительно.... - задумчиво протянул ушрусанец.

- Так что случилось после? - бронзово звякнул голос Тарика.

- Ходили слухи, что женщина не допустила Джаффаля до себя. Невольницы судачили на базаре. Отбивалась, царапалась, как кошка. А потом она... пропала. И никто о ней больше не слышал. А Джаффаль уехал из Таифа.

- Он ее убил, - спокойно сказал господин нерегиль.

Кади расстроенно поморгал:

- Кто знает об этом наверняка?

- Хочешь повстречаться с Катталат аш-Шуджан и удостовериться лично? - тихо поинтересовался Тарик. - Сдается мне, она готовится навестить тебя - вслед за теми торговцами и айяром...

Ибн Салама тихонько вскрикнул и отодвинулся на ковре.

- Она пришла к ним, придет и к тебе, - улыбнулся нерегиль.

И тут кади прорвало. Он заплакал, пуская слезы в бороду:

- Неделю назад меня посетили тот торговец финиками и почтеннейший Алхан-айяр! И засвидетельствовали передачу денег во исполнение уговора: десять динаров, а также снаряжение для копания, то есть лопата, веревки и отрез некрашеного полотна, ценой в пятнадцать дирхемов, для почтеннейшего Алхана, которому надлежало выполнить поручение торговца, мне же оставили в залог означенные десять динаров, как то требует шарийа, согласно мазхабу...

- Какое поручение? - в очередной раз прерывая бесконечное словоблудие ашшарита, рявкнул Муса.

- Снаряжение для копания, - тихо отозвался господин нерегиль. - Твой побратим, Муса, принял деньги за то, чтобы закопать труп убитой женщины. Видимо, после отъезда Джаффаля тело осталось лежать в пустом доме.

Айяр крякнул и тихо провел руками по бороде. Эх, ни за что погиб Алхан-багатур. Польстился на десять золотых, и помер от укуса злобной призрачной бабы. Эх... Разве такая смерть положена горцу?

- Где Джаффаль? - резко спросил Тарик.

- В Джиране! - с готовностью пискнул кади.

- Да это ж отсюда рукой подать! - подпрыгнул Муса.

- Ну да! Он вроде торговлей занялся, коней скупает на продажу!

Нерегиль поднялся с ковра и направился к выходу. А ибн Салама вдруг упал на четвереньки и пополз за ним, хватаясь за полы кафтана:

- Сейид, сейид, что же мне делать, что же мне делать?.. Спасите меня, сейид! Я же все рассказал, ничего не утаил, сейид!..

Тарик повернулся к дрожавшему у его ног человеку и насмешливо проговорил:

- Знаешь, как говорят? Слышно, лишь когда монеты падают. А когда их поднимают - не слышно. Думать надо было, о ибн Салама, когда монеты падали. Теперь пришло время платить.

- Сейид!..

- Почему бы тебе не помолиться Всевышнему? Может, Он поможет?

- Сейид!..

- Или попробовать уговорить Катталат аш-Шуджан? Вдруг она разжалобится и передумает топить тебя в нужнике?..

- Сейид, я умоляю...

- Хотя я бы на твоем месте отправился молиться туда, где находится твое сердце. В чулан, где стоит шкатулка с деньгами, о ибн Салама. Все твои боги - там. А остальных ты не почитаешь.

С этими словами Тарик брезгливо выдернул полу кафтана из потных пальцев кади и вышел из комнаты. Покрытый испариной и расстроенный Муса выскочил следом.

Протискиваясь в ворота, айяр снова увидел яркие белые царапины на потемневшем дереве и забежал к широко шагающему Тарику сбоку:

- Сейид, так может, надо ее найти да и похоронить по-человечески? Она и упокоится с миром!

Нерегиль резко повернулся, и ушрусанец непроизвольно отступил на шаг.

- Как ты думаешь, Муса, если б тебе четыре раза всадили в грудь нож и бросили лежать в дальней комнате, а всем сказали, что так и было, тебя волновало бы, где потом зарыли твой труп? Или бы тебя волновало бы что-то другое? А, Муса?

Айяр замялся:

- Ну так я что, люди ж говорят, вот я и...

- Как ты думаешь, зачем Катталат аш-Шуджан приходила к работорговцу, продавцу фиников и твоему другу? Просила выкопать ее из одного места и закопать в другом, зато головой к Ятрибу? Прочитать пару-тройку молитв?

Муса осторожно кашлянул. И заметил:

- А что ж она Джаффаля еще не ... того, в общем?

Тарик улыбнулся уголком рта:

- Она лежит где-то неподалеку, в пустыне. Не знает, где его искать. И не может далеко отойти от могилы.

- Сейид, а вы что же, собираетесь ей... сказать?

- Нет, - все так же странно, с нехорошим прищуром, улыбнулся нерегиль. - Я собираюсь...

Что собирается сделать господин нерегиль, осталось до времени невыясненным. Потому что в переулок перед домом кади влетел чернокожий мальчишка в замызганной рубашонке и заорал:

- О горе нам горе! Достойный господин Шаммас ибн Хишам найден в собственном доме мертвым!

Муса быстро схватил его плечо и кинул в руку даник:

- Как он погиб?

Арапчонок блеснул снежно белыми зубами и весело крикнул:

- Господин ибн Хишам упал в колодец и утонул!

И мальчишка побежал дальше по переулку, оглашая его пронзительными воплями:

- Горе нам горе, правоверные! Кто желает услышать леденящие душу подробности, да пожертвует медную монетку!

Хлопали двери, скрипели калитки, наружу высовывались бородатые мужские и по самые глаза укутанные женские головы:

- Иди сюда, о дитя! Расскажи подробнее!

Арапчонок сверкал улыбкой и подставлял под медяки подол рубашки, бесстыдно открывая болтающийся крохотный срам:

- Горе нам горе! К колодцу ведут женские следы, я видел это собственными глазами, клянусь Всевышним! Эта скверная, эта подлая, эта призрачная развратница похитила жизнь еще одного достойного человека!

- Отлично, - ошалело пробормотал Муса. - С чего это она развратница?

- Ну неужели достойный Шаммас ибн Хишам - преступник? - прошипел Тарик, и айяр понял, что видит на лице нерегиля совсем не улыбку, а гримасу ледяного, лютого гнева.

- А что он ей сделал? - сглатывая слюну, спросил айяр.

- Мой господин скупал у Джаффаля добытое в походах, - пропел у Мусы за спиной девичий голосок.

Ушрусанец подскочил на месте, как подбитая утка:

- Тьфу на тебя, о дочь греха! Ты-то откуда знаешь?

Девица подмигнула им густо накрашенными глазами и кокетливо поправила закрывавший лицо платок:

- Я уже три года как невольница в его доме, как не знать? Между прочим, я вас по всему городу ищу, о славные воины! Почтенные мулла и имам нашей масджид просят господина нерегиля удостоить их беседой!

- Передай, что я их... удостою беседой... чуть позже, - процедил Тарик.

Рабыня подняла острые плечики, опустила голову и шмыгнула прочь.

- Шпионка, - тихо сказал Муса.

- Увижу кого-нибудь с бабой, убью, - спокойно сказал нерегиль.

И зашагал прочь из переулка, в котором уже толклось порядочно народу, наперебой зазывающего к себе выкрикивающего новости арапчонка.

- Куда мы? - поспешая за господином, поинтересовался Муса.

- Пора навестить одного почтенного человека по соседству, - тихо сказал Тарик. - Поднимай людей.

Муса радостно осклабился: вот это, он понимал, жизнь! Сейчас будет скачка! А потом драка! Резать будем! Убивать будем! Арканами волочить будем! Три дюжины рыл у этого Джаффаля - ха! Наши два десятка молодцов откромсают им яйца в мгновение ока!

- Джаффаль мне нужен только живым, - холодно приказал нерегиль, не сбавляя шага.

менее чем день спустя

Толпа густо стояла у подножия холма Манат, но окружающая пустыня чернела глухо и беспросветно. Факелы в руках мужчин казались глупыми насекомыми на манер светлячка: дунешь, холодный ветер ударит - и все, нету огненной мошки.

Ветер, кстати, свистел и выл, рвал со смоляных наверший факелов пламя. Люди ежились, переговаривались, вскрикивали, перекликались, но не уходили. Хотя мерзли, как шакалы.

Из ночной пустыни несся переливчатый вой - не шакалий. Это знали все.

Знали жители Таифа, столпившиеся у подножия холма.

Знали присоединившиеся к ним жители Джираны. Многие увязались за налетчиками, порубавшими айяров самого сильного человека городка, - посмотреть, что сделают с пленными.

Знали ушрусанцы - те еще запаленно дышали после скачки, драки и снова скачки.

Знали пленные - хотя к ночи из всех пленных остался в живых только Джаффаль.

Остальные уже лежали у жертвенника Манат мертвыми.

Джаффаль елозил на коленях, дергая связанными локтями, читал трогательные стихи и умолял о пощаде.

Ушрусанцы устало переглядывались, народишко внизу всхлипывал, сочувственно голосил и выкрикивал ответные бейты.

Бедуина, видать, снова одолело вдохновение, и он, подвывая, продекламировал:

О человеке судят по делам,

Тот, кто происхожденьем благороден,

Достойным поведением отличен.

Не осуждай других - не то тебя ославят.

Коль ты другого в чем-то упрекнул,

Сам выслушаешь то же оскорбленье![2]

В ответ из толпы донеслись жалостные причитания и мольбы "пощадить достойного сына племени бану тай". Чей-то голос выкрикнул:

- О храбрец! Тебя схватили безвинно, о лев воинов пустыни! Я посвещаю тебе ответные бейты!

Ни в шутку, ни всерьез не называй

Того, что недостойно, шествуй мимо.

Неподобающее обходи

И накрепко запомни, правоверный:

"Когда умрешь, за все дела дурные

Держать ответ ты станешь, человек"[3].

Муса топтался и чувствовал себя невыразимо погано: вой гончих Манат, глупые причитания трусливого бедуина и словоблудие таифцев настолько не сочетались между собой, что положение мучительно понуждало его пойти в сторону и облегчить желудок - хоть так, хоть эдак.

Более того, Муса был уверен, что ответные бейты обращены как раз к ним, ушрусанцам. Точно - толпа вскипела криками:

- О доблестный!

- Клянусь Всевышним! Пусть моя жена станет вдовой, если эти скверные, эти неверные, эти подлые огнепоклонники наложили на тебя руки справедливо!

Прекрасно. Самое время пойти блевануть - но в пустыне выли, выли псы богини, так что отлучиться Муса боялся до той самой усрачки.

Над камнем и пускающим слезы и слюни Джаффалем стоял господин нерегиль и молча, неподвижно, чего-то ждал.

И вдруг Муса почувствовал... это. Спиной. Всем хребтом. Это было очень, очень тихим. Словно бабочка порхала. А кругом гомонили, выли, стонали и причитали. Но айяр уже раз слышал это - и не мог ни с чем перепутать. А еще Муса с ужасом понял, что гончие притихли. Словно слушали, слушали то же самое, что и он.

Звяк. Звяк. Звяк.

И тихий, прозрачный голос, проникающий в слух, как таракан заползает в ухо к спящему:

Мой муж?.. Где же мой муж?.. Сколько людей, неужели тебя нет среди них, о Джундуба?..

Нерегиль медленно повернул лицо к тропинке - айяры держали ее свободной. Впрочем, желающих взлезть на страшный холм с жертвенником оказалось не так уж много.

Звяк. Звяк. Звяк.

Тарик криво, одним уголком рта улыбнулся. Истекающий потом Джаффаль поперхнулся очередным молением. И обернулся.

Лицо бедуина исказил такой всепобеждающий, смертный, останавливающий кровь в жилах ужас, что Джаффаль лишь раззявил рот и не смог выдавить ни звука.

Звяк. Звяк. Звяк.

Вдруг стало тихо.

А следом раздался жалобный, горестный вскрик - словно разбивались тысячи стеклянных сосудов:

Ты! Что ты со мной сделал? Что это у меня на груди! Больно! Больно! Больно!..

- Забирай его кровь, госпожа, - спокойно выговорил Тарик.

С железным шорохом вынул из ножен меч и коротким, почти без замаха ударом снес Джаффалю голову.

Толпа взвыла, как тысяча шакалов.

- Без суда! Он убил его без суда! Что же это делается, о правоверные!

Но Мусе было совсем не до воплей. Айяр трясся и стучал зубами, как на лютом морозе.

Стоявшее на коленях безголовое тело принялось заваливаться набок.

Из шеи плеснула кровь - и мгновенно иссякла в воздухе, словно вода, поглощенная жаром пустыни. Успевшие упасть на песок веерные капли исчезли с шорохом испаряющейся на дне казана жидкости.

Ааааааах...

Прозвучал рядом с Мусой тихий, сытый вздох.

Айяр стиснул зубы, чтоб не заорать.

Труп с сухим, деревянным стуком грянулся о землю - и развалился на части.

Страшное присутствие покойницы пощекотало Мусе спину, заставило намертво стиснуть пальцы на рукояти сабли - и развеялось.

Тарик медленно кивнул, встряхнул меч и убрал его в ножны.

А потом так же неспешно развернулся к перекрытому камнем жертвенника тоннелю и с достоинством, низко поклонился черноте.

- Твоя просьба исполнена, о Манат, - тихо сказал сумеречник.

Муса перевел дух, отпустил помертвевшие пальцы с рукояти оружия - и понял, что под холмом орут с прежней силой. А кое-кто даже лезет вверх.

Приглядевшись, ушрусанец злобно фыркнул. Конечно. Мулла и имам, кому ж еще быть.

- Как смеешь ты, кафир, казнить правоверного без суда! - имам остановился на приличном расстоянии от ушрусанского оцепления и принялся грозить сухим длинным пальцем.

Его поддержал мулла - зычным голосом, привычным к произнесению проповедей:

- Пусть лучше говорят: доблестного Джаффаля сожрали звери пустыни и он умер без погребения, чем рассказывают, что его убил неверный! И как! Ты принес в жертву правоверного! Как ты посмел, о сын греха! Ответишь за это по закону!

Толпа счастливо заверещала:

- Да! Да! Разоритель масджид! Подлый кафир! Чтоб вы все сдохли! Ты погубил правоверного ради языческого капища! Шарийа! Шарийа!..

И согласно, как огромный зверь, подалась вперед.

Ушрусанцы быстро переглядывались и кивали друг другу. Лучников - в линию. Один залп, и крикуны разбегутся по домам.

Словно уловив эти мысли, нерегиль приглашающе отмахнул ладонью шестерым айярам - те уже стояли со снаряженными луками.

Через мгновение гудящий в тепноте дождь стрел зашикал и заколотил по толпе. Часть стрел зацокала по камням - недолет, в темноте ж стреляли, навесом. Но кто-то упал, как подкошенный, а кто-то заревел от боли - ранили.

Толпа завизжала, откатилась - и обратилась в бегство.

На тропе остались лишь растерянно озирающиеся мулла с имамом.

Тарик криво улыбнулся.

И негромко, но очень внятно проговорил:

- Я очень удивлен, почтеннейшие, что с вами нет кади Таифа.

Те запереглядывались.

Нерегиль снова поднял уголок рта в улыбке:

- Ах да. Я совсем забыл. Он умер на рассвете, упав лицом в поилку для скота перед своим домом. Даже до молитвы не дошел, какая жалость...

Шамс ибн Мухаммад и Хилаль ибн Ибрахим принялись пятиться, но Тарик наклонил к плечу голову и улыбнулся широко, с видимым удовольствием:

- Куда же вы, почтеннейшие? Вы еще не рассчитались с богиней за то, что сделали!

- Мы не верим ни в какую Манат! - заорал имам.

- Ничего страшного, - окаменел лицом нерегиль. - Она в вас тоже больше не верит.

И, уже не сдерживая ярости, рявкнул:

- Шарийа? Шарийа?! Когда Катталат аш-Шуджан удерживали в чужом доме, а потом убивали - это тоже было по шарийа? Вы знали и молчали - почему?! Где же был ваш закон, когда совершалось тайное убийство, про которое знали в Таифе все от мала до велика?!

Мулла вскинул руку:

- Не смей обвинять нас, о неверный! Приведи четырех свидетелей - и поговорим! А так - отцепись, пес, ты ничего не докажешь!

Тарик наклонил голову, как атакующая змея, и прошипел:

- Нет, не докажу. Но я тоже неплохо знаю ваши законы, о Шамс. Согласно установлениям шарийа, запрещается уничтожать храмы другой веры, разбирать их и обращать в масджид.

- Да как ты...

Тарик резко ткнул пальцем в камень-жертвенник:

- Вот это вы незаконно забрали из каабы и перенесли в масджид. И так - нарушили закон! Шарийа, говорите? Я научу вас почитать шарийа, который вы подзабыли!

И, оскалившись, выкрикнул:

- Взять их! Каждому по двести палок!..

Баб-аз-Захаб, месяц спустя

Редкое в последнее время солнышко решило почтить эмира верующих: оно тускло посверкивало на позолоченных деревянных панелях стены. Резьба и золотое напыление слепили глаза простых верующих, входивших в зал Мехвар, удивляли и поражали разум тех, кто пришел в мазалима просить справедливости халифа.

Аль-Мамун сидел на низеньком тахте черного дерева у Золотой стены, на двойной подушке-даст. Балдахин он велел убрать, и изо всех инсигний халифской власти приказал оставить лишь меч Али, Зульфикар.

По странному для него обычаю оружие лежало рукоятью наружу между двумя парчовыми сидушками. Некогда узорная, а теперь стершаяся до черноты рукоять и побитые ножны перегораживали даст ровно пополам. Халифу в присутствии Зульфикара приходилось моститься на краю сиденья, словно меч отгораживал его от незримого соседа по тронному тахту.

Впрочем, иногда думалось аль-Мамуну, присутствие этого кого-то было совсем не призрачным: сон его часто тревожили бестелесные шаги тех, кто когда-то жил и умер в ас-Сурайа, так что на подушку вполне мог присаживаться кто-то из давно ушедших.

А может, и не так давно.

Они с братом никогда не были особо близки, но что-то, возможно, общая кровь, кровь отца, давала о себе знать странными предчувствиями. Предчувствиями, легкими шепотками на окоеме зрения - словно кто-то дунул в ушко и негромко хихикнул. Пробежали в коридоре маленькие ножки, прошлепали влажно, словно только что малыш поплескался в пруду под смех невольниц. В том самом широком мелком пруду во Дворике госпожи, где...

Такие мысли аль-Мамун от себя гнал. Усилием воли, не вином. И не настойками, что подпихивали лекари - лекарям больше не верилось.

Садун, верный слуга матери, покончил с собой. Тело старого харранского мага он велел выволочь на позор, а потом сжечь. Ученые говорили, что в таком случае душа не может возвратиться и уничтожается вместе с развеянной в прах оболочкой. Бормочущим над страницами бородатым умникам в талейсанах он верил еще меньше.

Гораздо больше их мудрствований его почему-то убеждали древнейшие суеверия бедуинов: те, сжегши тела, уже не выплачивали цену крови родичам убитых, - у истаявших в огне скелетов не было родства. За сожженных не мстили - ибо племена что-то знали о той, оборотной, полуночной стороне жизни, в которую змейками уползал дым последнего костра. Стать падалью, жженой плотью после смерти кочевники боялись более всего - и сторожко обходили капканы, которые нечистый расставляет человеческой душе, пытаясь втянуть ее пепел в ноздри. Тела убитых сжигали за изнасилование. За измену роду. И за осквернение святынь.

Отдавая приказ о посмертной судьбе Садуна ибн Айяша, аль-Мамун помнил об этих древних установлениях. Еще он надеялся, что харранцы помнили их куда лучше, чем ашшариты, и наверняка усвоили преподанный урок. Костер разложили, несмотря на протесты жителей, у ворот квартала аль-Шаркия, в котором жил ибн Айяш. Ропщущую толпу пришлось разгонять палками, но до открытого бунта не дошло. Звездопоклонники держались друг друга, но не настолько, чтобы отправиться на тот свет ради земляка-самоубийцы.

Так что угрозливый шепот и воздетые кулаки соотечественников ибн Айяша бесцельно вознеслись в хмурое пасмурное небо - вместе с густым, воняющим мертвечиной дымом позорного костра. Голову по обычаю подвесили на продетом в уши ремне над воротами квартала. Аль-Мамуну сказали, что уже через месяц она разложилась до черной гнили. Клочья бороды влажный, пахнущий нечистотами ветер таскал по ближайшим переулкам. Там за ними гонялись дети и собаки.

А ему, аль-Мамуну, оставалось лишь прислушиваться к шорохам. И вздрагивать, словно кто-то коснулся не руки, нет - рукава. Вздохнул за спиной. Посмеялся в соседней комнате. Абдаллах часто слышал детский смех и баюкающий голос молодой матери.

Лекари твердили, что печать Али изгоняет всякую гулу и ифрита, всякую неупокоенную душу. Тем, кто остался между небом и землей, дорога лишь в пустоши и неудобия, в обрушенные стены развалин, колышущийся травой покой кладбищ и бесцельную толкотню базаров - нашептывать, толкать под руку правоверных, искать недавно пролитой крови животных, роиться у мясных лавок и столиков менял, где боль, крик и злоба замешаны всего гуще.

Но он, аль-Мамун, все равно вздрагивал. И оглядывался, чтобы поймать краем глаза - промельк синего, расшитого драконами шелка. Колыхание цветов в высокой прическе. Скользнувший по полу прозрачный рукав. Переваливающуюся походку - дын-дын-дын, ножки врастопырку - годовалого карапуза.

Мазар строился быстро. Широкая - на двоих - резная плита быстро скрывалась за растущими стенами, над которыми вот-вот должны были навести купол.

Сначала он, аль-Мамун, перейдет через Маджарский хребет. Затем возьмет карматскую столицу.

А потом - потом его ждет старая, помнящая языческие времена Медина. А из караванного города в горной долине он направит своего верблюда прямиком в Ятриб. В Долину Муарраф. К Черному камню Али. И вымолит там прощение. Для себя и для матери.

Если улемы скажут, что за мать нужно идти в паломничество еще раз, еще дважды, трижды - он пойдет. Раз мать решилась на такое - значит, и на нем вина. Значит, она думала, что подобное деяние он сочтет благим - и простит. Но она ошиблась. И он заплатит за ее ошибку, что бы ни думала она сама, ее советники, ее звездочеты и маги. Так он решил, и так он сделает.

...Распорядитель церемоний, меж тем, подпихнул к тронному возвышению жидкую оборванную толпу. Двое сутулых голодранцев ковыляли, опираясь на палки. Грязные халаты на голое тело светили прорехами, босые ноги шлепали по мрамору, оставляя темные липкие следы. Их что, в пруду вываляли, что ли? И кто все эти постанывающие и заламывающие руки уроды, что волокутся следом? Воистину, свита двоих калек поражала взгляд: видавшие виды аба из протертой шерсти колыхались дырявыми рукавами, драные подолы рубах почти не отличались по цвету от смуглых ног.

Взмахнув рукавом черной туники, распорядитель указал просителям место, где полагалось встать. Те попытались опуститься на колени, но их немедленно подняли бесцеремонными пинками: простым верующим, не имеющим никакого звания, не позволялось целовать землю перед халифом. Они должны были довольствоваться целованием своей правой ладони.

Наконец, распорядителю с помощниками удалось выстроить придурковатых феллахов как положено: двое просителей впереди, свидетели во втором ряду. Все пятеро ошеломленно таращились не на аль-Мамуна, а на золотые извивы узоров над троном. Цокая языками, деревенские дурни качали головами и кивали друг другу - вот, мол, роскошь так роскошь. А уж разглядев сплошь иззолоченные, сине-зеленые балки высокого потолка, и вовсе обмерли.

Ударив посохом о мрамор, распорядитель церемоний возгласил:

- О повелитель! Перед тобой - Шамс ибн Мухаммад и Хилаль ибн Ибрахим, мулла и имам масджид Таифа!

Вот тут Всевышний и отомстил аль-Мамуну за гордыню - халиф чуть было не разинул рот от изумления. Вот эти двое оборванцев - почтенный мулла и предстоятель Таифского дома молитвы?!

Аль-Мамун сделал поспешный знак: мол, разрешите им поклониться. Распорядитель отмахнул рукавом, и оба просителя упали наземь в благодарном поклоне. Серые от грязи куфии неряшливыми складками легли на мрамор.

Подняв усталые, изможденные лица, оба остались стоять на коленях.

- Справедливости, о эмир верующих!

Кто это был, мулла или имам? Шамс ибн Мухаммад или Хилаль ибн Ибрахим? Впрочем, от их былого степенства, белых тюрбанов и богатых биштов ничего не осталось. Почему?..

Тот, что стоял справа, вдруг развязал веревочную подпояску и рванул с плеч халат. И снова прижался лбом к полу, показывая спину. Второй проситель последовал его примеру. Глазам аль-Мамуна открылись поджившие рубцы и изжелта-фиолетовые пятна синяков - этих людей били палками. Долго. Возможно, беднягам пришлось выдержать несколько сот ударов.

- Я вижу следы побоев, - твердо сказал аль-Мамун, вынимая из-под подушки длинную железную палку, служившую во время приемов обиженных вместо жезла. - Кто их вам нанес, о верующие?

Тот, что первым показал спину, ответил:

- Твой нерегиль, о халиф, - да проклянет его Всевышний! Он и его горцы ворвались в масджид и разобрали минбар! В основание места проповедника у нас был вделан жертвенник из нечестивой каабы, где молились идолопоклонники, но они разнесли в щепы возвышение и вытащили камень!

Вести об этих бесчинствах уже достигли слуха халифа - матушка пару недель назад постаралась. Она же, кстати, еще в Мейнхе дала нерегилю под командование три десятка ушрусанских айяров из своей личной охраны. Аль-Мамун видел эту заросшую до глаз бородами шатию-братию. Все, как один, выглядели как только что спустившиеся с гор бандиты. Впрочем, насельники родной земли госпожи Мараджил как раз и были бандитами: ушрусанцы грабили караваны и похищали путников, обращая их в рабство либо возвращая родственникам за большой выкуп. В свободное от грабежей и налетов время они предавались взаимной резне. У каждого ушрусанского рода за долгие века дикарских распрей и поголовного разбоя накопились большие счета к соседям, и кровная месть в неприступных горах уродливого, как гнойник на заднице, княжества считалась делом обычным и повседневным.

Правда, последняя экспедиция в ушрусанские горы остудила самые горячие головы: несколько родов постигло поголовное истребление, а детей из знатных семейств вывезли в столицу - заложниками. Публичные казни довершили дело, и теперь горцы занимались преимущественно сведением счетов и выпасанием мелкого рогатого скота.

Единственная польза, которую ушрусанцы приносили аш-Шарийа, оказывалась оборотной стороной их исключительной воинственности: как наемникам и охранникам им цены не было. Умные эмиры и полководцы предпочитали набирать половину гвардии из дейлемцев, славившихся не менее свирепым нравом, а половину из ушрусанцев, - и стравливать их между собой, не давая вступить в сговор.

И вот теперь отряд этих бандитов сопровождал нерегиля. Аль-Мамуну донесли, что горцы на самийа чуть ли не молятся: по местным поверьям, в свирепом главнокомандующем халифата возродился дух того самого полководца. Афшина Хайдара ибн Кавуса, проклятия Аббасидов, знамени мести Ушрусана - да и всех парсов, как ни погляди. Матушка хорошо постаралась и на этот раз: разъяренные язычники ворвались в дом молитвы и осквернили его, чтобы восстановить какое-то древнее капище. Немыслимо...

- Как нерегиль посмел совершить подобное святотатство? И как он посмел подвергнуть побоям столь уважаемых людей? - тихо спросил он, ни к кому в особенности не обращаясь.

Вдоль обеих стен зала тянулись ряды эмиров в черных придворных кафтанах. Под расписными балками потолка повисла нехорошая тишина. Люди растерянно переглядывались, не зная, что сказать. Вести о таифских событиях просачивались в столицу исподволь - базарными слухами и толками, нашептываниями в чайханах и винных лавках, тихими разговорами с самыми надежными сотрапезниками.

- О мой халиф!

Этот твердый, уверенный голос принадлежал человеку из тех, кто сопровождал просителей. Обветренное лицо и неловко зашитая в паре мест полосатая аба выдавали в нем бедуина.

- Мое имя - Дауд ибн Хусайн, о повелитель, и в Таифе я наследовал шорную лавку моего отца. Я свидетельствую: самийа кричал, что по закону не дозволяется разорять и превращать в масджид храмы иноверцев, и виновные должны понести заслуженное наказание. И что он, мол, покажет, что слово закона неотменимо и не стареет со временем, даже если нам, ашшаритам, неохота его исполнять и мы предпочитаем о нем не помнить. Так и вышло, что этот неверный приказал дать двум почтенным людям по двести палок.

Действительно, языческий храм семьдесят лет назад разобрали - когда стали продавать участки вдоль прорытых от водотока Шаджи каналов. Но каков законник из этого кафира, подумать только, нерегиль, оказывается, разбирался в тонкостях шариатского права...

Люди сердито перешептывались, кивали друг другу черными высокими чалмами. Все еще стоявший на коленях мулла с оголенными плечами открыто плакал, утираясь исхудавшей рукой. Этого аль-Мамун нерегилю спускать не собирался. Ненавистникам веры во главе с матушкой следовало показать, что законы Али писаны только для тех зиммиев, что признают главенство и могущество правоверных. Ибо это - твердое основание, на котором стоит ашшаритское государство.

И вдруг послышался голос другого свидетеля из свиты таифских просителей:

- Это еще не все, о эмир верующих!

По тому, как притих зал, халиф понял, что матушка кое-что утаила. А за уклончивыми словами донесений барида - "среди жителей Таифа ходят страшные слухи, столь непотребные, что пересказать их не поворачивается язык верующего" - кроется еще одна страшная новость.

- Говори, - тихо приказал он.

Невысокий бедуин в рыжеватом бурнусе выступил вперед и четко проговорил:

- Твой нерегиль, о халиф, не только восстановил старую каабу. Он принес в ней жертвы.

В Зале Мехвар повисла страшная тишина.

Бедуин шумно сглотнул. И сказал:

- Мое имя - Батталь, Батталь ибн Фарух. Свидетельствую - нерегиль принес в жертву шесть правоверных. Зарезал у жертвенника Манат. За мной стоят четверо уважаемых ашшаритов, готовых засвидетельствовать совершение ужасного злодеяния.

Собрание ахнуло - и взорвалось возмущенными и горестными криками. Некоторые упали на колени, разодрали на себе одежды и подняли руки, моля Всевышнего совершить месть и защитить ашшаритов.

Так значит, это правда, кивали друг другу придворные. Значит, слухи не врут. Аль-Кариа сорвался с цепи и занялся излюбленным делом - избиением правоверных.

Аль-Мамун почувствовал, как пересохло в горле. К такому обороту событий он оказался не готов. Что там говорила мать? "Тарик - волшебное существо...".

Конечно. Конечно. Волшебное существо. А ты - дурак. Ты дурак, Абдаллах.

Зачем отказался от первоначального намерения?! Зачем поддался уговорам матери?! Нерегиля нужно было усыпить! Усыпить еще в Харате! Ты же всегда полагал, Абдаллах, что обращение к потусторонним силам не приносит добра. Никогда не приносит. Человек - существо разумное. И разума - вполне достаточно для совершения человеческих дел. А волшебные трюки - соблазн. И великое бедствие. Именно. Великое Бедствие. Аль-Кариа.

Халиф поднял руку с жезлом.

Катиб у подножия тронного тахта споро вытащил из башмака свиток, развернул и макнул калам в висевшую на запястье чернильницу.

- Правоверные! - иногда аль-Мамуну казалось, что все эти лица, подобно подсолнухам разворачивавшиеся на его голос, обращены не к нему, а к какой-то бестелесной субстанции, очищенной от привходящего и временного. - Во имя Всевышнего, всемилостивого и милосердного и во имя Пророка, да пребудет с ним благословение Всевышнего! Подобные дела вопиют к небу и нуждаются в поправлении! Вы, Шамс ибн Мухаммад и Хилаль ибн Ибрахим, не плачьте! Хаджиб проводит вас в диван хараджа, где вам выпишут надлежащие бумаги на получение пятисот динаров, новой одежды, двух верблюдов и фуража для животных, достаточного для обратного путешествия!

Оба несчастных протянули к нему руки и заплакали от избытка счастья.

- Что касается нерегиля, то, клянусь именем Справедливый, его деяния не останутся безнаказанными! Не пройдет и месяца, как убийца верующих предстанет передо мной в оковах и даст ответ за свои преступления!

Собрание разразилось восторженными кликами.

Аль-Мамун медленно кивнул.

- Подойди ко мне, о Абу-ль-Фазл, - подозвал он главного вазира.

Тот опустился на свою официальную подушку, взблеском перстней подзывая катиба с бумагой и чернильницей.

- Напиши от моего имени фирман, о Абу-ль-Фазл, - негромко сказал халиф умному, как старая гюрза, бородатому Амириду. - Напиши в нем так, как положено - для нерегиля...

Маленькие, обрамленные морщинами глазки вазира понимающе прищурились. Голосящих от радости и призывающих благословения Всевышнего оборванцев уже выводили под руки. Все смотрели на них, а не на халифа, отдававшего самое главное на сегодняшний - и не только на сегодняшний - день распоряжение.

Собрав брови у переносицы, аль-Мамун продиктовал:

- Я приказываю отряду лучших воинов гвардии отыскать нерегиля, взять в оковы и доставить в столицу. Для нерегиля пиши: "Приказываю сдаться подателю сего письма и не чинить сопротивления".

И подумал: справедливость - одна для всех. Если Тарик и вправду убил людей ради мертвой языческой веры, справедливость требует, чтобы нерегиль был казнен. Так велит шарийа, сказал себе аль-Мамун. И медленно кивнул, признавая неоспоримую правоту своего вывода.

2 Ангел-истребитель

окрестности Нахля, незадолго до этого

Уже почти стемнело, в расселинах скал легла чернильная тьма - и тут женщина увидела то, что искала.

Растрепанный веер пальмового листа, покачивающийся за ближайшей каменной грядой. Ветер ударил сильнее, и над увалом взметнулись еще пальмовые листья - много листьев. Словно там стояла не одна пальма.

Впрочем, женщина знала, сколько там было пальм. Три.

Закатное небо затянуло красноватой перистой дымкой. Черные листья-пальцы снова призывно взмахнули из-за неровного скального гребня.

Женщина сглотнула. И, зябко обхватив себя за плечи, пошла вперед.

Туда, где ее ждала Хозяйка Трех Пальм, Великая Узза.

Перед тем, как свернуть за скалу, она приказала черному рабу:

- Жди здесь, Залим.

Тот равнодушно кивнул и сел на корточки. Массивные челюсти размеренно двигались - зиндж жевал гашиш. В стеклянных глазах не отражалось ни единой мысли.

В стремительно густеющих сумерках женщина несколько раз споткнулась, и потому к одиноко торчащим среди камней пальмам подошла, глядя в землю - высматривала камни.

И боялась поднять глаза.

Ветер гонял по слоистым плитам холодный крупный песок. И развевал мочало на ребристых, толстых стволах деревьев. Листья шуршали сухо и тревожно.

Стволы пальм прорастали прямо из камня, раздвигая скальное основание гряды трещинами. Конечно, так не бывает. Пальмы не растут на камнях. И даже в ночной пустыне не дерет такой ледяной, до дрожи в коленях холод.

Дойдя до деревьев, женщина упала на колени перед средней пальмой. И уперлась лбом в острые края срезанных листьев.

- Меня зовут Рабаб, - тихо сказала она.

Не отнимая головы от ствола, вынула из-за пазухи узелок с лепешкой и финиками. Весь запас провизии.

- Больше у меня ничего нет, Всемогущая. Я пыталась продать раба - но торговец не взял. Сказал, иди отсюда, не будет тебе здесь прибыли, о дочь Шамты. Вот хлеб и финики. Это все, что я могу принести тебе, Уззайян.

И Рабаб часто задышала, завсхлипывала - и, не сумев сдержаться, разрыдалась - отчаянно, до соплей и икоты.

Высморкавшись, она подняла глаза и больше не увидела деревьев. Камни лежали перед ней голым, уходящим в долину столом. Ветер отдувал край платка с жалким приношением.

- Ах... - горестно выдохнула Рабаб.

Значит, Узза раздумала являться. Не пришла. Не вняла. Конечно. Зачем Уззе ее лепешка. В старые времена Богине приводили верблюдов.

- Поднимись, дочка! - ласково сказал женский голос из-за спины.

Рабаб медленно обернулась.

Высокая женщина отвела от лица край черного платка. И улыбнулась:

- Мне и впрямь не нужна твоя лепешка, о Рабаб. Да и финики оставь себе, дочка, - не ем я фиников.

Сглотнув, ашшаритка медленно поднялась на ноги. Колени ощутимо дрожали, ноги подгибались.

Перед ней стояла самая обычная женщина в глухой черной абайе. Вот только Рабаб едва ли доставала ей до плеча.

- Что случилось, дочка? - полные темные губы богини снова изогнулись в приветливой улыбке.

- Матушку убили, все имущество покрали, - мертвым голосом ответила Рабаб, и по лицу холодными ручейками потекли слезы.

- Кто? - тихо, но очень внятно спросила богиня.

- Сыновья Дарима, - всхлипнула в ответ женщина. - Мы из племени манасир, наша семья исстари кочевала у подножия горы, и мы всегда приносили тебе...

- Я помню, - мягко прервала ее Узза. - Так что с сыновьями Дарима?

- Они из бану килаб, - снова всхлипнула бедуинка. - Каждую весну нападали на нас - подлые псы, отродья блохастой суки... Знали, что отец давно в земле!

И, вдруг разъярясь, Рабаб поведала всю историю - как оно все случилось и как она, дочь Шамты, дочери Даххака, дошла до такой жизни:

- А матушка брала с собой сорок свирепых рабов и выезжала в поле, и сражалась с отродьями Дарима копьем и дротиком! И всегда отгоняла воров и грабителей!

- Я знаю, - медленно кивнула богиня. - Шамта - из благородных женщин, с крепкой рукой и отважным сердцем. Госпожа многих шатров, щедрая и великодушная. Я покровительствовала ей и ее матери, и матери ее матери.

- Вот! - вскрикнула бедуинка, трясясь то ли от холода, то ли от злости. - А тут они налетели снова - и убили матушку! Вдесятером насели - и пробили копьями ей и грудь, и спину! И матушка умерла!

Узза мрачно и очень неодобрительно покачала головой:

- А что же остальные? Что сказали люди манасир? Как поступили рабы и слуги?

Рабаб сжала кулаки и зашипела:

- Что сделали, о могучая госпожа?.. Они встали, подобно стаду баранов на пастбище, а потом к ним подъехал старший сын Дарима и сказал, что они, мол, глупцы и евнухи, потому как служат женщине, к тому же старухе, негодной и бессильной. И что они убили матушку ради всеобщей пользы - мол, она не давала поднять голову ни одному шейху...

- Мерзавцы не врут, - нахмурилась Узза. - Шамта вершила справедливость и не давала спуску грабителям...

А бедуинка втянула в замерзший нос сопли, яростно утерлась рукавом и сказала:

- И наши люди и рабы послушали этих псов. Они пришли и вместе разграбили все наше имущество, и вынесли из шатров утварь, и угнали скот. А потом ушли вместе с сыновьями Дарима к бану килаб. Чтоб им гуль горло ночью порвал...

- Не проклинай попусту, о Рабаб, - тихим, задумчивым голосом ответила богиня.

Бедуинка вздрогнула и непонимающе вскинула взгляд.

- Всех тех, кто ушел от вас, бану килаб перебили - пару ночей назад. Опоили вином и перерезали. Не хотели делиться награбленным, - все так же задумчиво ответила Узза.

- Да благословит Всевышний тех, кто занес над ними клинки! - радостно воскликнула Рабаб и забила в ладоши.

И тут же спохватилась:

- А вот сыновья Дарима сидят в Нахле в большом доме рядом с базаром и пропивают мои деньги! И читают дерзкие стихи, воспевающие подлое убийство моей доблестной матери!

И, словно бурдюк, из которого выдернули пробку, Рабаб опять залилась слезами:

- Убии-лии ма-амууу... Мы ее с Залимом хоронили вдвое-ееем... Едва обрывок ковра нашли-иии, чтоб заверну-уууть... все покрали, сукины де-ееети-иии...

Узза вздохнула и раскрыла объятия. Бедуинка упала ей на грудь, носом прямо в шелковые складки абайи, и принялась жалобно подвывать:

- А еще они обзывают матушку покойную распутнице-еей... подлю-уууки-иии... И меня тоже обзывают разврааа-аатно-ооой... за что-оооо...

- Не за что, а зачем, - задумчиво поправила плачущую бедуинку Узза.

Та снова выжидательно затихла.

- За тем, чтобы тебя кади велел либо камнями бить, либо из города гнать, - со вхдохом, как несмышленой, пояснила богиня и жалостливо погладила вздрагивающую от рыданий спину Рабаб.

- Точно, - неожиданно внятно и трезво отозвалась та и подняла голову. - Приходили ко мне уже от кади - с вызовом... А я-то думала, они жалобу мою хотят рассмотреть...

Все так же задумчиво поглаживая женщину по спине, богиня кивнула:

- Эдак, Рабаб, сыновья Дарима на пару с кади доведут тебя до смертной ямы на окраине города...

Та затряслась, как тамариск под ветром, и испуганно заглянула богине в лицо:

- Что же мне делать, о Всемогущая?..

Узза снова кивнула собственным мыслям и ответила:

- В городе властвует сила печатей, о Рабаб. В Нахле я тебя от зла не укрою - старая Узза бессильна там, где ходят по новой вере...

- Но...

- Слушай меня, о женщина, - вдруг очень строго сказала богиня.

Отступила на шаг. И подняла темную, длинную ладонь:

- Слушай. У тебя есть два пути, о Рабаб. Ты можешь повернуться спиной к бедствиям, взять своего раба и уехать куда глаза глядят - прочь от Нахля, прочь от могилы матери. Я дам тебе много еды, верблюда и коня, и джинны из моих слуг проводят тебя до места, которое ты выберешь своим домом.

- Ни за что!!! - трясясь от ненависти, выкрикнула бедуинка. - Я разорву этим ублюдкам горло зубами! Я вырву их печень и буду танцевать с ней, подобно Хинд, вспоровшей брюхо Хамзату! Скажи, что этот путь не единственный, о могучая! Я жажду мести! Чего стоит жизнь, такой, как я - нищей и оплеванной! Я умру, но убью их! Убью! Убью! Убью!!!..

Последние слова Рабаб выкрикивала, топая ногами и задыхаясь от горячей, рвущей глотку ярости.

А когда осипла и прооралась, поняла, что Узза стоит над ней черной тенью, а вокруг мертво свистит ледяной ветер.

- Я сделаю по твоему слову, о женщина, - наконец, откликнулась богиня - ночным, холодным голосом. - Ты отомстишь.

- Но как?.. - все еще задыхаясь от азарта ярости, воскликнула Рабаб.

- Я пошлю того, кто отомстит.

- Ангела? - счастливо вспыхнула глазами бедуинка.

- Ангела, - кивнула высокой черной короной богиня. - Ангела-истребителя.

Бедуинка заломила руки и со счастливой улыбкой упала на колени.

Узза коротко глянула в непроглядную темноту неба, кивнула собственным мыслям - и исчезла.

Возвращались они глухой ночью, в карван-сарае уже потушили огни - ну так, только костерок из кизяка у ворот потрескивал, а вокруг жались невольники с дешевыми копьями.

Рабаб с Залимом прошли мимо них, не оглядываясь - прямо в свой закуток с левой стороны, третья занавеска по галерее. Во дворе чернильной лужей плавала тьма, из глубокого лаза в подземный зал, где спали рабы и верблюды, доносились вздохи и усталое поревывание скотин. Бедуинка мысленно подсчитала оставшиеся дирхемы в рукаве: эх, если этот ангел задержится, деньги иссякнут, и придется съезжать вниз, к животным и чужестранцам, прямо под глаза здоровенной статуи ханаттийского бога с добрым сонным лицом и в высокой короне.

Занятая такими мыслями, она переступила одеяло, на котором обычно спал зиндж, и нырнула под занавеску. Когда Залим схватил ее сзади, Рабаб сначала не поняла, что происходит. Зиндж, тяжело дыша, повалил ее на войлок и принялся задирать платья.

- Ты что делаешь... - допищать она не успела - лапища зинджа с силой вдавила лицо в вонючую подстилку.

А потом он стукнул ее по затылку - чем, не видела, Залим пыхтел сзади - перевернул на спину и взгромоздился всей тушей. Широкая потная ладонь стискивала и губы, и нос, Рабаб задыхалась, мыча и обреченно постанывая. Вонзил зиндж так, что бедуинка закричала сквозь липкие толстые пальцы.

Залим принялся с силой пихаться между ног, и тут за занавеской замелькали огни и закричали люди. Рабаб радостно замычала и заизвивалась, раб с руганью выпростался и принялся подыматься.

В комнатушке разом стало светло и шумно, и на лицо бедуинки пролилось что-то горячее. Из горла зинджа торчал длинный ноконечник дротика:

- Подлый раб!

Рабаб вздернули на ноги, сунули в лицо факел, содрали с плеч абайю и покрывало, жесткая рука растрепала волосы.

- Что вы...

За спину и локти сунули палку, факел по-прежнему слепил глаза и обжигал лицо. Знакомый старческий голос проблеял:

- О распутница! Ты взяла в любовники чернокожего раба! О стыд! О позор ашшаритов!

- Да как вы...

Ей хлестко ударили по губам - ладонью плашмя, не для боли, так, для порядка. И голос старшего Даримова сыночка - чтоб у тебя глаза повылезли, о Сайф! - торжествующе загудел:

- Вот, мы с братьями и почтенный кади Сулайман ибн Харис свидетели - эта подлая, эта распутная принимала у себя черного раба за занавеской! Они любились и стонали от удовольствия!

- Подожди, о Сайф! - рассудительно проблеял кади. - Пусть почтенная Нузхат осмотрит эту грешную, эту простоволосую, и даст тщательное и правдивое заключение о состоянии ее фарджа!

Палку за спиной с силой поддернули, жесткая старческая ладонь шершаво скользнула под платье, вверх по бедру и принялась бесцеременно ощупывать Рабаб между ног.

Знакомый голос хозяйки караван-сарая - что же ты делаешь, о Нузхат, разве не плакали мы вместе над моими бедами... - твердо произнес:

- Во имя Всевышнего, справедливого и не попускающего лжи! Этой женщиной занимался мужчина, причем только что!

- Развратница! Смерть прелюбодейке! - заорали из факельного света десятки голосов, мужских и женских.

- Терпение, о правоверные! - проблеял кади. - Закон Али суров, но милостив к грешным! Прелюбодейку надлежит бить камнями в яме, лишь удостоверившись, что она не носит ребенка!

Негодующие вопли стали ему ответом.

- Шарийа! - воодушевленно воскликнул Сулайман ибн Харис. - Во имя Всевышнего, милостивого, милосердного, мы обязаны следовать заповедям веры, о ашшариты!

Разочарованное ворчание и шарканье шлепанцев по камню - толпа принялась расходиться.

- Связать ее, - уже обыденным, равнодушным голосом приказал кади. - Нузхат, запрешь эту развратницу и скажешь, когда отойдут крови. Тогда я и велю покричать о ней - соберем народ и все сделаем. Зинджа закопайте подальше в пустыне - хотя я бы на твоем месте привалил на него большой камень, о Сайф, ведь ты остался должен этому человеку...

Тот фыркнул:

- У благородного ашшарита нет долгов перед хашишином, разменявшим разум на зелье!

Локти Рабаб больно прикрутили к палке и потащили ее из комнатки прочь. Сайф ибн Дарим щипнул за задницу и жарко выдохнул:

- До встречи, Рабаб, жаль, что ты не моя...

Бедуинка висела в крепких мужских руках, не пытаясь сопротивляться. На лице жесткой коркой запекалась чужая кровь.

А в голове колотилась последняя просьба:

О Уззайян... не позабудь - ангел! Ангел-истребитель...

Ханифа, две недели спустя

Каид Марваз сидел на молитвенном коврике и отчаянно морщил лоб. В одной руке он держал пиалу с остывшим чаем, в другой - чётки. Но даже побывавшие у Каабы четки не помогали каиду разобраться в услышанном. Снаружи, за кривой решеткой ставен, плавился от жары дворик чайханы, - полдень. Во дворике, несмотря на першащий в глотке сухой зной, с криками играли чернокожие дети - все им нипочем, сорванцам...

От солнечных бликов в глазах рябило, дети катались в песке, дрались за наконечник стрелы для фияля. А собеседник каида Марваза темнил, мудрил и говорил загадками.

Сидевший напротив рябой старик с жидкой бородой жевал провалившимися губами и точил непонятные словеса:

- Ты ведь из Ятриба, сынок, ах-ах-ах...

Каид Марваз сдерживался, между прочим, изо всех сил - а также из почтения к старости. За время, пока на полуденной жаре успел остыть чай, старик раз девять на разные лады повторил это содержательное утверждение. Да еще с таким видом, будто это что-то ему, Марвазу, объясняло.

- Да, о шейх, - терпеливо - в десятый раз - сказал каид. - Мы посланы в Таиф с фирманом эмира верующих - да благословит Всевышний его и его потомство! Но служу я в Ятрибе, это истинная правда. Равно как и все мои гвардейцы - мы приписаны к джунду Святого города...

- Ах-ах-ах... - покивал чалмой из застиранной ткани старик. - Вот оно и видно, сынок, что ты из Ятриба, ах-ах-ах...

Из-за спины Марваза послышался нетерпеливый вздох - Салхан, нетерпеливый в битве и в делах, едва сдерживался и потому вздыхал и шумно чесал себе пятку.

- А куда спешите, почтеннейшие, куда спешите, - засмеялся старик. - Полдень - не время для путешествия, куда спешите... И тем более - если вы из Ятриба, о юноши, о несмышленыши...

Салхан утробно рыкнул и все-таки не выдержал:

- Во имя Всевышнего! Что ты хочешь этим сказать, о шейх? Из Ятриба, из Медины - какая разница?!

Старик аж подскочил на своем молитвенном коврике:

- Огромная, о юноша! Огромная! В Ятрибе властвует один, в Медине - другая!

- Чего? - опешили гвардейцы разом.

Вот такими словесами их здесь потчевали раз за разом!

- Не понял, о шейх, - искренне признался Марваз. - Просвети мой слух!

Старикашка пожевал волосатыми губенками и вдруг тихо сказал:

- А в Ятрибе вы там все позабывали. Сидите под защитой Али - вам всё нипочем. А у нас тут не разгуляешься.

Ах вот оно что. Теперь Марвазу стало понятнее. Тарик. Они боятся Тарика.

Что ж, не за что их винить. По правде говоря, Марваз тоже боялся. Но ему четко объяснили: главное - сразу фирман вручить. Каид заучил особые слова: "Вот тебе, Тарик, воля эмира верующих, он приказывает тебе прочитать эту бумагу немедля".

Дети во дворе заорали с удвоенной силой. Они катались в песке, как заправские гончие-салуги. Местные бедуины разводили таких: собачьи бега в Марибе пользовались бешеным успехом, хотя говорили, что на ярмарке в ар-Румахе...

- Хотя вот с тех пор, как господин нерегиль приехали, получше стало, - вдруг сказал старик, и Марваз от неожиданности выронил четки:

- К-как?

А бедуин пожал худыми плечами под штопаной рубахой и сказал:

- Житья же не было от этих фарисов. Набегали раз месяц, людей, скотину крали. А с тех пор, как господин нерегиль Джаффалеву шайку вырезал, тихо стало. Бедуины из такиф попытались на нас налететь - так господин нерегиль с молодцами подоспели и вот.

- Чего вот? - ошалело пробормотал Марваз.

Ему-то сказали, что нерегиль с ушрусанской шайкой правоверных утесняет, а тут...

- Как чего? - показал беззубые десны старичок. - Порубали в лапшу, вот чего. Ты не подумай лишнего, о юноша, но вы там в Ятрибе сидите и ничего не знаете, а мы сколько жаловались проезжим купцам, толку не было, но, видно, услышаны были наши молитвы о воздаянии, и вот приехал господин нерегиль и навел в Таифе, Джиране и Ханифе порядок! Святую мученицу Катталат аш-Шуджан мы с почестями похоронили высоко на холме, и на могиле каждую пятницу чудеса происходят!

Гвардейцы ошалело переглянулись.

- Но... - выдавил из себя Марваз, - ...но разве там... ну, в Таифе...

- Чего? - искренне удивился старичок.

- Разве там правоверных в жертву не принесли? - подался вперед Салхан.

- Каких правоверных! - отмахнулся сухой ладошкой чайханщик. - Бандитов, хочешь ты сказать, о юноша! И мало ли что плетут в Таифе - там живут болтливые глупцы, двоедушники, забывшие истинную веру, преступающие клятвы, их словам совсем нет веры, совсем нет, помяни мои слова, о юноша, не знающий жизни...

Слушая старческое бормотание, Марваз вдруг обнаружил, что у ставен стоят и давешние мальчишки-зинджи, и еще куча народу из местных - все как один в затрепаных рубахах и в рваных куфиях. И молча на них с Салханом смотрят. И от этих взглядов каиду стало совсем неуютно.

А старик вдруг обернулся и посмотрел куда-то во двор - пристально. Серьезно. Словно разговаривая мысленно с невидимкой.

Салхан за спиной осторожно кашлянул и прошептал:

- Марваз...

- А?

- Поехали отсюда. В Таиф. Там все на месте узнаем.

Каид медленно кивнул. Во имя Всевышнего, прав его человек. К тому же, почтенные мулла с улемом должны были уже прибыть домой - отряд Марваза сопровождал их всю дорогу от Ятриба до Ханифы.

От Ханифы почтенные мученики за веру поехали сами, а Марвазу пришлось остаться - пару дней назад, как раз накануне отъезда, в конюшню забрались то ли дикие псы, то ли шакалы, перекусали верховых лошадей, а те перепугались, снесли двери и убежали в пустыню. Вот только сегодня их переловили, тьфу, вот незадача, сколько времени потеряли...

Каид одним глотком допил холодный чай, кивнул старику и прижал руку к сердцу:

- Благодарю тебя, о шейх, за беседу, но долг зовет меня в путь. Лошадей мы вернули, и задерживаться здесь нам не следует.

Старик с улыбкой закивал. Стоявшие во дворе местные переглянулись - и принялись неспешно расходиться. Марваз с Салханом обменялись многозначительными взглядами - и облегченно вздохнули.

Уже на дороге, в седле, каид оглянулся на остающийся за спиной городок: солнце все так же палило, в глазах плыло от зноя. И, несмотря на жару, Марваз вздрогнул: на окраине, в тени большого серого дувала он увидел три знакомые маленькие фигурки. Черные детишки со двора. Они неподвижно стояли и смотрели гвардейцам вслед.

- Сохрани нас Всевышний... - пробормотал каид и отвернулся.

Странные какие-то дети. То орут, то столбами стоят. Кому понадобились трое малолетних невольников - тоже странно...

И Марваз обернулся снова.

Лучше б не оборачивался.

На месте троих детишек он увидел трех черных псов.

- Г-гончие... - тихо сказал за спиной Салхан.

- А?..

Каиду на полуденной жаре стало очень, очень холодно.

- Гончие Хозяйки Медины... - пробормотал гвардеец. - Как я раньше-то не догадался, глупец я, баран...

Псы стояли неподвижно и смотрели на них.

- Едем вперед не оглядываясь, - упавшим голосом скомандовал Марваз. - Да защитит нас Всевышний, Он милостивый, прощающий...

Они потрусили вперед по дороге, бормоча Имена и чувствуя спинами взгляд страшных собак. Но даже когда присутствие нездешних сил отпустило, Марваз не решился обернуться и посмотреть назад.

А если бы гвардейцы решились вернуться в Ханифу, они увидели бы следующее.

На крохотной площади перед масджид не протолкнуться было от народу. Люди сидели и в молельных залах - старикам и детям лучше на такое солнце не выходить, зачем обжигать головы и спины, - и под арками галерей, и на террасах лавочек, и на балконе чайханы.

Точнее, они не сидели. Люди стояли на коленях, склонившись в земном поклоне.

На большом кожаном ковре у самых ступеней масджид маялись четверо - вот они как раз сидели. И мелко дрожали, несмотря на жгучее солнце и богатые парчовые халаты.

Возможно, они дрожали, опасаясь самого страшного - мулла и улем Таифской масджид не ожидали ничего хорошего от тех, кто напал на них и их спутников у самой окраины вилаята, спешил с красивых дорогих верблюдов, связал и продержал пару дней в подвале.

Шамс ибн Мухаммад и Хилаль ибн Ибрахим мелко дрожали, бесполезно дергая связанными локтями и пуская слезы из прижмуренных глаз.

Рядом с ними на кожаном ковре мучительно ерзали Батталь ибн Фарух и Дауд ибн Хусайн, свидетельствовавшие в их деле перед троном эмира верующих.

Пот капал с их лбов и бород, они стонали и пытались молиться.

И никто из четверых не решался поднять взгляд к ступеням масджид.

Потому что на древних плитах, взятых из старой каабы - настолько древних, что резьба с изображением Длани Воздаяния уже почти стерлась - стояла Она.

Манат возвышалась над толпой, красные глаза на длинной псиной морде равнодушно созерцали простертых людей.

Наконец, Богиня легонько повела когтистой рукой.

Вперед выполз на коленях чайханщик, приник серой чалмой к нижней плите лестницы и громко сказал:

- О Могучая и Справедливая! Твой приказ исполнен!

- Я знаю, - гулко отозвалась Манат и ощерила длинные острые зубы. - Тарик с отрядом счастливо достиг Нахля. Радуйтесь!

Площадь всколыхнулась: люди разом подняли лица, вскинули руки и древним, заученным жестом провели ладонями по лицу.

- Глупые солдаты, служащие глупому халифу, найдут в Таифе лишь ветер! Радуйтесь!

Площадь всколыхнулась снова.

- Лжесвидетели, убийцы словом, убийцы по соучастию - схвачены! Радуйтесь!

Площадь снова вскинулась - и опала.

Манат оглядела ковер из спин у своих ног.

- Начинайте, - кивнула она огромной остроухой головой.

К Батталю подошли первому. Увидев в руках у чайханщика здоровенную медную чашку и наточенную джамбию, бедуин попытался отползти, но его придержали за веревки.

- За что?! - взвыл он.

- А ты не понимаешь? - искренне удивился чайханщик. - Зачем клялся - жертва у жертвенника, жертва у жерственника?.. Вот жертва у жертвенника, о глупец! Вот ты - жертва. Вот перед тобой Наилучшая Госпожа. Вот нож, вот чаша. А то, что в Таифе было - разве то жертва? То было исполнение приговора, по вашему шариатскому закону вынесенное...

Батталь тоненько заскулил, не отпуская глазами лезвие.

- Это хорошо, что ты сознаешь свою вину, - успокоительно похлопал его по плечу один из державших веревку. - Легко через Мост Лезвий пойдешь...

Манат степенно кивнула, подтверждая его правоту - чем сильнее покаешься, тем легче путь на Ту Сторону, это истинная правда...

- Не бойся, не бойся, все будет хорошо, - улыбнулся старичок, показывая беззубые десны. - Все будет хорошо...

Батталя взяли за подбородок и далеко запрокинули голову.

- Лжесвидетелю - смерть! - выдохнула площадь.

Чайханщик сделал на горле человека глубокий надрез и быстро подставил посудину.

Вскоре на ковре остались четыре трупа. Манат осушила последнюю чашу.

И пролаяла над толпой:

- Отнесите тела на холм, в старую каабу, их обглодают звери и ветер. С мертвецами положите все неправедно нажитое имущество, подаренное глупым халифом. Налагаю заклятье - это золото не достанется никому из живущих. Справедливость восстановлена. Радуйтесь!

И площадь снова вскинулась и опала в благодарных поклонах.

Нахль, тот же день

На помосте во дворе бойко играли музыканты: один бил в дарабукку, второй посвистывал на флейте, третий отчаянно терзал струны лауда. Певичка - из дешевых, ярко накрашенная и едва одетая - извиваясь, проводила ладонями по грудям и пела:

Не могу я опомниться от безумной любви,

Стало сердце мое безразлично к упрекам, к мольбе,

Днем и ночью меня постоянно забота грызет,

И ничем отступиться от муки моей не могу!

Если вылечить сердце невозможно от этой любви,

То тоска пересилит и погубит меня[4]!

Сайф ибн Дарим стоял на террасе и счастливо пошатывался от выпитого. Парчовый лиф сполз с одной из смуглых грудок певицы, обнажая розовый сосок.

- Вах, роза, вах, роза садов, черноокая гурия рая! - зацокал языком почтенный Марзук, содержавший этот просторный дом у базара.

Девица развела руки и затрясла выпуклым животом с прекрасными складками - золотые динары, нашитые на пояс прозрачных шальвар, призывно забрякали.

- Клянусь разводом моих жен и освобождением моих рабов! - воскликнул Сайф ибн Дарим. - Я войду к этой женщине!

- Динар на поясок, - умильно улыбнулся господин Марзук.

- Иии-ик... - счастливо икнул Сайф. - Непременно!.. Еще вина! И несите же, наконец, сочных, жареных цыплят!..

Его снова шатнуло.

- Я должен облегчиться, - строго сказал бедуин сам себе и принялся задирать подол рубахи.

- Эй, братец! - окликнул его из глубины дома младший, Гитриф. - Ты теперь большой человек, шейх благородных бану килаб! Разве можно такому благородному, обладающему имуществом мужу мочиться на землю? Вели подать себе таз, как то делают образованные люди из города!

- А и правда! - обрадовался умному совету Сайф. - Несите посудину!

И, покачнувшись, сильно махнул рукой - кстати, зря, чуть с террасы не рухнул.

С медным тазом уже ковылял один из бану килаб - старик хромал, припадая на высохшую ногу, с выражением крайней преданности на лице.

- Живей, калека! - рявкнул второй брат, Харис.

И облизнул выпачканные в мясном соусе пальцы.

Когда бедуин с тазом подковылял под самую террасу, стало видно, что это вовсе не старик - просто худой, оборванный человек с голодными глазами. Он встал на колени перед сыном Дарима и, преданно сверля Сайфа глазами, приподнял таз.

- Вот вы порицаете меня за вино, - строго попенял невидимым попрекателям Сайф, - а оно очищает мою мочу и делает ее подобной серебру!

И пустил в подставленный таз струю. Та с треньканьем забила в медное дно, брызгая и орошая лицо и одежду хромого.

Наконец, Сайф с облегчением вздохнул и оправил рубашку.

- Ну-ка прочитай мне что-нибудь, о Джундуба! - милостиво кивнул он утирающемуся подавальщику таза.

Тот мгновенно вскнинулся, простер к Сайфу руки и продекламировал:

Деяния ваши прекрасная мудрость лелеет,

Одно лишь достоинство ими навеки владеет!

Так светел ваш лик и сияет красой неземною,

А скупость и низость ваш дом обошли стороною,

Вы дарите прежде, чем гордый попросит об этом,

Мечом защищаете честь перед всем белым светом![5]

Сын Дарима с удовлетворением кивнул:

- Хорошие стихи, о Джундуба!

И обернулся к брату:

- Брось ему кость с остатками мяса!

Харис пожал плечами, выудил из блюда баранью лопатку и швырнул благодарно кланяющемуся подавальщику. Тот сноровисто поймал косточку и с жадностью вцепился в хрящик зубами.

Сайф расстроенно покивал:

- Смотри, о Марзук, что судьба делает с людьми! Вчера он был шейхом благородных бану килаб, а сегодня - последний нищий, беднее любого раба в нашем становище!

Содержатель дома горестно покивал, оглядывая жадно лижущего соус беднягу, и с чувством продекламировал:

Любая жизнь ведет к небытию,

И это надо вытерпеть, как боль!

И, снова горько покивав, отхлебнул из чашки. Воистину, печальная история благородного Джундубы стала притчей среди детей ашшаритов! Удача изменила благородному воину... Сначала в битве с храбрым Джаффалем он потерял любимую жену, несравненную красавицу Катталат аш-Шуджан. А потом в свирепой схватке с племенем харб люди бану килаб потерпели поражение, а шейх Джундуба упал с коня со стрелой в ноге. С тех пор нога его высохла, и бану килаб забрали у него весь скот, женщин и имущество, и избрали шейхом удачливого сына Дарима...

Воистину, человек несомненно бессилен, и судьба его написана среди звезд! Такой благородный, славный муж превратился в подавальщика при господине! Горе, какое горе!

Джундубу с поганым тазом, тем временем, пинками погнали прочь.

А певичка, вихляя звенящими бедрами, спустилась с помоста и, покачивая задком, пошла через двор к Сайфу.

Тут во двор сунулся черный невольник и громко объявил:

- Мир тебе от Всевышнего, о благородный господин! Почтенный кади велел передать, что распутницу вывели из ее места и тащат к яме для побиения камнями! Просит пожаловать, о благородный господин!

С улицы и впрямь донеслись радостные вибрирующие крики женщин, нестройный гомон толпы и топот. Весь Нахль бежал к окраине - совершение справедливости есть долг каждого правоверного!

А певичка тем временем поднялась по ступеням, остановилась в шаге от Сайфа и кокетливо прикрыла нос шелковым алым шарфом. Смуглые, покрытые испариной груди призывно колыхались под тугим парчовым лифом.

Сайф улыбнулся и взял женщину за голое плечо:

- Потом... Сначала дела любви, потом дела смерти, о раб! Так и передай своему господину...

И повлек кокетливо хихикающую певичку в комнаты. А братья - все девятеро - дружно потребовали еще вина.

Ахнув, Сайф уперся пятерней девчонке в лоб и с силой отпихнул от себя:

- Что это ты намерена делать со мной, о скверная?!

Та подняла голову и непонимающе вытаращилась, пальчиком поправляя чуть размазавшуюся помаду.

Сайф скосил глаза вниз - вот не хватало еще, чтоб на зеббе у него помаду увидели! Чего только не выдумают городские! Нет, ему, конечно, рассказывали, что городские женщины - не такие, как в становищах, и бесстыдны в любви, но не до такой же степени!..

Снаружи что-то грохнуло. Заорали.

Неужели так орут, что с окраины слышно? Весь Нахль, что ли, к яме сбежался?

А вот следом Сайф услышал объяснившее многое: звон и скрежет железа о железо. И короткие, злые выкрики. Перемежаемые ударами и шорохом осыпающейся штукатурки.

Вопль. Хрип. Или Гитриф, или Абдаллах. И следом - грохот.

Звук падающего на пол тела вывел Сайфа из оцепенения. Он метнулся к стене и попер к двери тяжелую деревянную лежанку - задвинуть.

- Помогай! - рявкнул он девке.

Та тоже сообразила, что к чему, и, хоть с лица сбледнула, быстро вцепилась в резную ручку на пару с ним.

Со скрежетом штуковина поехала по натертому полу - роскошная спальня-то была, с деревянными полами, хорошо как пригодились...

Снова короткий крик, звяк, скрежет. Шмяк, свист металлический - крик.

Обливаясь потом и толкая лежанку, Сайф понял: он слышит только знакомые, сплошь знакомые голоса. Братьев, Маймуна, старого рубаки Укбы. И ни одного чужого.

Тот, кто убивал его людей, рубился молча.

- П-ппес!.. С-сука! Аааа!.. - скрежет, стон, грохот.

Совсем рядом с дверью. Фатик, его верный Фатик.

Лежанка встала ровно напротив дверной створки.

В нее тут же ударили - ногой, очень сильно. Дверь скрипнула, но выдержала, посыпалась труха.

С той стороны стихли все звуки.

Сайф слышал дыхание - свое и девки. С носа капнуло потом. С усов текло.

В следующий миг все полыхнуло и взорвалось щепками.

Они улетели к самой стене и плашмя, как рыбины, шлепнулись на подушки.

Пытаясь пошевелиться, Сайф заорал от боли в плече. Глянул - точно, острая, как на мангал, оструганная щепка торчит. Девка лежала рядом с залитым кровью лицом и не шевелилась. Между грудей торчала пара таких же острых щепок драгоценного красного дерева.

Придерживая плечо, Сайф все-таки встал.

Из тучи пыли и оседающей трухи на него вышел... сумеречник.

От неожиданности бедуин захватал ртом воздух и рявкнул:

- Ты кто?!

Самийа острозубо осклабился, мазнул ладонью по щеке и глумливо выкрикнул:

- Загадка! У меня на лице - кровь, не моя! Тогда чья?!

Бледная хищная морда отекала красными ручейками - через лоб и щеку, с запястья державшей меч руки капало.

- Харис! Гитриф! Абдаллах! Укба! - истошно заорал Сайф.

Сумеречник ощерился и рявкнул:

- Ага-аа! Похоже, это правильные ответы!

Хихикнул, прищурился - и взмахнул мечом.

Прямое лезвие остро сверкнуло, Сайф крикнул - и мир закувыркался у него в глазах.

За спиной айяры от души хлестали нагайками воющую и визжащую толпу. Люди давились, орали до хрипоты, закрывали ладонями головы.

Испуганно и истошно заржал Гюлькар.

Тарег обернулся - двое ушрусанцев повисли на поводе, жеребец злобно оскалил зубы, дергая мордой.

Когда нерегиль снова посмотрел вперед, то понял - рядом стоит она. Узза высилась, как обелиск, темная и прямая. Складки черной абайи ложились на истоптанную рыжую землю.

- Я послала тебя за сыновьями Дарима. В толпе тебе был нужен только кади, - прошелестела богиня. - Зачем убил остальных?

Путь нерегиля к яме легко прослеживался - по широкому ковру из трупов, черных и обожженных, словно людей настиг гигантский язык пламени.

- Не люблю, когда сбегаются на казни, - пробормотал Тарег, глядя в яму.

Тело еще можно было разглядеть среди каменных осколков. Женщина пыталась отползти к стене, вжаться в нее спиной - на рыжей земле остались кровавые потеки и пятна. Из груды камней высовывалась голова с разбитым в кашу, залепленным черными прядями лицом. И заломленные за спину, связанные руки с синюшными, скрюченными пальцами.

- Ты не сказала, что ее казнят, - повернулся нерегиль к огромной рогатой фигуре. - Почему? Почему я не успел сюда?

- Я звала тебя не для того, чтобы спасти женщину. Я звала тебя мстить, - равнодушно откликнулась Узза. - Успел ты, не успел, это решила судьба.

- Это решила не судьба. Это решила ты, - прошипел Тарег. - Я хочу знать - почему?!

- У тебя нет части в этом деле. Вели им похоронить ее, Страж, - спокойно ответила богиня и растворилась в вечернем воздухе.

Последним до слуха донеслось:

- Не уезжай. Жди следующего приказа.

Нахль, пять дней спустя

Над красными плоскими вершинами скал с трудом светило солнце. Белесый диск еле проглядывал сквозь песчаную взвесь. Словно бы гигантским мечом обрубленные отроги змеились в долину, охряными выступами нависая над заволоченным пылью городишком. Обрывистые ущелья Туэйга уже не проглядывались в поднятом самумом песке, горная стена быстро таяла в красной туче. Над плоскогорьем Неджда дышала пустыня. Пески Дехны в свистящем ветре бились о скалы, оседали на плоских крышах и узеньких улицах городка, на вершинах раскачиваемых пальм, засыпали делянки зелени и узенькие водяные канавки. Песок просеивался сквозь завесу пальмовых листьев и красно-желтым налетом выпадал на никнущую кинзу.

Люди спешно сдергивали и сматывали занавеси, скатывали и уволакивали с крыш ковры, кто-то метался с ведрами, пытаясь сгрести в них разложенные на просушку финики. Растущий красным облаком самум медленно накрывал Нахль.

Тарег медленно шел вдоль глубокой трещины, под которой с шумом неслась вода. К окраине оазиса подступали желто-серые изглоданные холмы, их скальное основание разошлось на пару локтей, словно каменистую сухую землю разломили, да так и бросили. В черноте свежо журчало и билось - вади тек полноводным по весне потоком. С холмов быстро спускались последние пастухи: по деревянным мосткам над трещиной они перегоняли тупо блеющих овец, тащили на веревках коз.

Приметив узкое место, Тарег перепрыгнул водоток. Пыльная улочка уходила круто вверх и вправо, выворачивая за низкую ограду финиковой рощи. Между заборами густо клубилась поднятая бегущими ногами и копытами взвесь, и нерегиль не сразу заметил двоих айяров, то и дело повисающих на поводьях Гюлькара.

А коня-то зачем они сюда тащили, да еще и оседланного?

Босые, грязные, но при оружии - до блеска чищеные серебряные пластины на ножнах блестели даже сквозь пыль - горцы вертели бритыми головами и чесали густые бороды. Наконец, заметили господина и замахали руками. Гюлькар, почувствовав, что рук на узде стало меньше, изогнул шею и потянул в сторону.

- Сейид! Сейид!.. не ходи туда, не ходи дальше!

Тарег принял повод и с силой потянул упрямую точеную башку сиглави вниз. Почувствовав привычную хватку, Гюлькар раздумал брыкаться.

- В чем дело?

Коз пинками загоняли в дощатые растворенные ворота. Глаза приходилось прикрывать свободной рукой - разогнанный ветром песок порошил мелкой гадостью, лишавшей зрения.

- Плохие новости, сейид: гвардейцы из Таифа прискакали, говорят, с указом для тебя, - мрачно закивал заросшими щеками старший, Муса. - Говорят - халиф гневается, за головы сынов собаки, что ты снес, с тебя взыщут и в тюрьму снова кинут. Еще болтали ашшаритские трусы - они тебя, сейид, сами палками бить будут, приказ такой, говорят, вышел, хватать тебя и в столицу в железе волочь, а потом палкой бить! Ну тут они чуть ли не в пляс пустились, трусы, орут теперь перед масджидой этой ихней, гвардейцам чай и молоко тащат, радуются...

Стоявший рядом Ибрахим закрывался рукавом от налетавшего песчаного ветра, пощипывал узкую еще бородку и согласно кивал, то и дело оглядываясь на опустевшую улочку - не идет ли кто.

- Не ходи туда, сейид, - твердо сказал Муса, кладя ладонь на рукоять длинного кинжала. - Мы тебе коня привели, с хурджином и с бурдюком при седле, ты в Ятриб гони, или сразу в Мариб - все лучше, чем к ним в руки попасть, чтоб они тебя, трусы позорные, шнурком от этой шайтанской бумажки связали...

- Сзади. Между холмами, - спокойно сказал Ибрахим.

По тропе от старого кладбища неспешно, по двое, правили верховые в желтых кожаных кафтанах ханаттани. Числом не менее десятка. Передовой поднял руку, сквозь песчаные струи мелькнуло красное - толстый витой шнур и кругляш халифского фирмана.

- Гляди ж ты, проследили нас, - искренне удивился Муса. - На площади их не больно много было, эти, выходит, сразу за тобой, сейид, поехали...

- Муса, Ибрахим, ваш долг передо мной исполнен, - спокойно сказал Тарег и поставил ногу в стремя. - Я ухожу, вы исчезаете.

- Да, сейид, - отозвались айяры.

Тарег вскинул себя в седло и дал шенкелей.

Через пару мгновений вверх по улице лишь клубилась пыль. Перед оградкой финиковой рощи тоже никого не было.

Болтая белыми султанами на шлемах, солдаты приняли в галоп.

На площади перед масджид было не протолкнуться. Вокруг спешенного гвардейца кипели крики, вдымались кулаки, взметывались полосатые и черные рукава. Усталый конь дергал головой, на узде повисали полугололые мальчишки. Сложенный из желтоватого песчаника вход древнего дома молитвы заволакивался посвистывающей пылью. Самум надвигался, низкий купол уже не различить было в опускающемся брюхе красновато-желтой тучи. Из низкого узенького дверного проема то и дело выбегали люди. Задирая подолы длинных рубах, по-аистиному шагали через высокий порог. Навстречу им, также высоко задирая колени, лезли другие люди - они зачем-то стремились в масджид. Среди многоголосого крика свист подползающей бури угрожающе ввинчивался в уши. В суматохе позабытые навесы базарчика бились на ветру, угрожая выдернуть из земли суковатые колья. На одном парусящем полотнище с криками висели двое тощих бедуинов, изо всех сил упираясь босыми пятками в пыль.

Еще между дувалами гвардейцам пришлось перейти на тряскую рысь, потом и вовсе на шаг: из щелей ворот и узких калиток то и дело выметывались орущие дети и замотанные по самые глаза женщины. Бесцветные тряпки хиджабов сливались с густеющей пылью, и уличный гомон полнился шныряющими бестелесными тенями.

Выехав на площадь, Марваз, как старший каид, тронулся было вперед - какое!

Толпа толкалась, верещала и пихалась локтями, люди размахивали над головами свитками Книги и палками, воздевали ладони, выкрикивая Всевышнему слова благодарности. В мрачнеющее на глазах небо вкручивались пронзительные загрит женщин. Колоколом кружились черные абайи богатых жительниц и серые залатанные тряпки жен бедняков - женщины вертелись в восторженном танце.

Сгрудившись в устье узкого проулка, десятка Марваза с трудом сдерживала бьющих копытом и топчущихся коней - животных бесил свист ветра и пугали вопли. Нерегиль ускакал вверх по этой улочке - нет другого пути от окраины. Но в призрачно-пыльной, мельтешащей тенями толчее его не было видно. Не пустил же его, в самом деле, кто-то в свой двор?..

Пронзительное лошадиное ржание дернуло слух откуда-то слева.

- Вон он! - рявкнул за спиной Абдулла.

В той стороне люди прыснули в сторону, как полевые мыши. Дикие вопли перекрыли общий шум и гомон, посреди вмиг расчистившегося пятачка земли вдыбился, развеваясь длинным хвостом, серый сиглави. Лохматый черноволосый нерегиль прижимался к гриве лошади, словно прыгнувшая на шею добыче кошка.

- За ним, будь он проклят! - заорал Марваз.

Хлеща плетьми и толкаясь стременами, они врезались в толпу. Гвалт нестерпимо бил в уши, конь под каидом поддал задом, угрожая понести. Не хватало им только десятка растоптанных и забитых копытами трупов на этой площади!

Нерегиль справился с лошадью и быстро продвигался сквозь стремительно редеющую толпу.

Каид с остальными перли следом, шипя сквозь зубы - не уйдешь!.. Мелькали раззявленные в изумлении рты, взлетали вверх серые от пыли куфии, люди шарахались от блеска серебряных блях на перевязях гвардейцев.

- Где ж ты, сучье семя, где ж ты делся, Салхан... - шипел в намотанный на нос платок Марваз.

Зря шипел - десятка Салхана вынырнула из серенького смерча в устье впадающего в площадь проулка. Другого выхода с базара не было. Слава Всевышнему, они отрезали самийа путь к отступлению.

Оставалось всего ничего - вручить нерегилю фирман и не умереть. "Не медли", увещевал его человек из тайной стражи. "Не дай ему убить тебя, о Марваз".

Каид сглотнул, сделал глубокий вдох - и поднял руку с перетянутым алым шнуром свитком. Сдернул с лица платок и громко крикнул в гудящий воздух:

- Тарик! Приказ и воля повелителя! Остановись и слушай!

Нерегиль увидел Салхана с ребятами и придержал лошадь.

И медленно повернул голову к Марвазу.

"Тарик не захочет брать фирман, о Марваз". Агент барида оказался совершенно прав.

"Ты покойник, глупый смертный", прочитал каид на узком бледном лице.

Между ними лежала пустая площадь. Десять шагов пыльной земли.

Самийа поднял верхнюю губу, как тигр над клыками, и вскинул левую ладонь.

- Братишка, слова-аа... говори слова-аа... - простонал за спиной Абдулла.

Ощеренное нечеловеческое лицо, узкая ладошка. Сейчас их размажет и развеет пеплом.

Сглотнув подскочившее к горлу сердце, Марваз проорал сиплым, срывающимся от страха голосом:

- Вот тебе, Тарик, воля эмира верующих, он приказывает тебе прочитать эту бумагу!

Нерегиль показал острые зубы и злобно взвыл - не на ашшари.

Каид вдосталь насмотрелся на чудищ и тварей, чтобы понять: раз воет - значит, не полезет. Во всяком случае, сей же миг не полезет. Полезет, когда довоет и наберется храбрости.

Но даже так, даже глядя на бессильную злобу сумеречника и отчаянно понукая себя - ну же, давай вперед, каид, между вами десять шагов, пихай ему в морду фирман и ты спасен! давай, каид, пока он не знает, что делать, и орет от злобы и ярости! - Марваз трясся и не двигался с места. Конь под ним храпел и топтался и послать его вперед не оставалось ровно никаких сил.

Кобыла вскинулась, и Марваз упал ей на шею - не свечи, подлюка, не свечи, у меня приказ и долг, не могу я щас падать с тебя, подлюка!..

И вдруг за спиной заорали. Каид посмотрел вперед и застыл.

Сумеречник больше не орал и не грозился на своем языке.

Припав к шее сиглави, нерегиль наметом шел прямо в лоб Салхану с ребятами. Даже в мареве пыли видно было, как летят из-под копыт коня щебенка и комья земли.

Гвардейцы смотрели на налетающего на них Стража пустыми от страха глазами - но не двигались с места.

Салхан, видать, все-таки с перепугу дернул на себя поводья, лошадка вздыбилась, парень выпал из седла, стоявшие за ним рванули кто куда. Перед налетающим как призрак бури сиглави упрямо топтался единственный гвардеец, не свалившийся наземь и справившийся с лошадью. Придерживая пляшущую скотину, парень бесстрашно загораживал дорогу мчащемуся прямо на него нерегилю.

- Аааа!.. - услышал свой вопль Марваз, когда всадники сшиблись.

И следом выдохнул:

- Ох ты ж...

Потому что всадники не сшиблись. Сиглави, распластавшись и до брюха поджав задние ноги, махнул через паренька. Тот вовремя вылетел из седла и покатился в пыль, длинный серый хвост махнул всего на пару локтей выше передней луки.

Уверенно приземлившись на стройные ноги, сиглави рванул вниз по узкой улице и мгновенно слился с пылью. Нерегиль даже не шелохнулся в седле, пока летел через кувыркающегося парня и истошно ржущую лошадь - словно прилип к спине своего коня. Только в стременах немного привстал перед самым прыжком.

- Ушел... - восхищенно ахнул Абдулла.

Марваз сглотнул и выпустил из груди воздух - долгим, облегченным вздохом.

А потом посмотрел на небо и тихо сказал, собирая поводья:

- Куда только ушел, неясно. Самум ведь надвигается...

- А он и от самума уйдет, - блестя из-под шлема глазами, прошептал молоденький Муса. - Афшин...

Оставалось лишь кивнуть его очевидной мысли и отправиться искать ночлег.

Прости меня, Всевышний, но сегодня пришло время напиться.

По правде говоря, оставалось совсем непонятным, с чего напиваться - с горя или с радости. С одной стороны, фирман не вручен, Тарик ускакал, и теперь ищи его, каид, снова. С другой стороны, пронесло, и все живы. Каид поскребся под шлемом и решил, что все-таки лучше отпраздновать.

Даже сквозь закрытые веки он видел перед собой сузившиеся от ярости холодные глаза и бледную ладонь, раскрывающуюся быстрой, но мучительной смертью.

Дорога исчезла перед глазами Тарега в одно мгновение - словно их с Гюлькаром с головой накрыло пыльным покрывалом. Состоящий из густого песка ветер рванул с плеч джуббу, тут же набив за ворот царапучей взвеси. За пазухой кафтана был головной платок, но пытаться надеть его нечего было и думать - улетит, да и поздно, все одно в волосах уже дюжина ратлей пыли.

Спешившись, Тарег крепко намотал на руку поводья и сел прямо посреди того, что еще недавно было широкой, паре верблюдов пройти, хорошо выбитой караванной тропой. Протоптанную в каменистой почве ложбину заносило песком, Дехна дышала жаром и слепящим ветром.

Гюлькар жалобно мотал головой, вздергивал морду - в ушах свистело на все лады. Хорошо бы укрыться за одним из выпирающих здесь отовсюду камней - но поди ж ты, не успели. Вслепую убредать прочь с тропы не годилось.

Впрочем, весенний самум налетает и отлетает быстро, главное дождаться затишья и не потерять ориентиров. Туэйг, похожий на рассыпавшийся песчаный замок, должен оставаться за спиной. Тропа закладывала широкие петли, огибая заросшие редкими акациями и ладанником всхолмья, и ее глубокое, выбитое сотнями ног и копыт ложе ни с чем нельзя перепутать.

Посвистывание перешло в ровный тяжелый гул - ветер крепчал, красный песчаный дождь летел прямо в лицо, сек щеки и веки.

Тарег полез за платком, и это-то все и сгубило.

Над головой хлопнуло, пригибая затылок - ветер ударил, пылью и жаром, в глазах на мгновение смерклось. Шарящая за пазухой рука нащупала платок, и тут же запястье с накрученным поводом рвануло: Гюлькар, почувствовав - хозяин отвлекся - дернулся. Со всей дури.

Тарега перекинуло на бок, поволокло по забивающей нос и глаза глубокой горячей пыли. Нерегиль цапнул за повод, но конь, видно, вздернул мордой - а он даже ног лошадиных не видел, когда его подняло над дорогой. Чихая и отплевываясь, Тарег чувствовал, как широкие поводья проскальзывают между пальцев - тисненая гладкая кожа уползала наверх, словно из-под земли слышалось глухое ржание Гюлькара.

Следующий порыв взбесившегося ветра бросил его ничком в рыхлую взвесь. Нелепо, как в прибойной волне, барахтаясь, Тарег попытался удержать узду. Ополоумевшая скотина поддала передними ногами - и угодила копытом ему под локоть. Задохнувшись от обжигающей резкой боли, он разжал пальцы.

В следующее мгновение Тарег понял, что лежит лицом вниз совершенно один. Вырвавшийся конь исчез в красном мареве, словно его никогда и не было.

Еще через мгновение он понял, что только что тянул за поводья - а как же, сызмальства заученный жест и отмеренная капля Силы, чтобы не повалить коня и не проволочь его к требовательно протянутой руке. Лошадь - глупая скотина, даже обученная, даже привычная к бою. Ты упал - она уплелась прочь. Или дернула прочь - со всей дури.

Поэтому - пальцы врастопырку и капля Силы. Повелительное - сюда, скотина, не бросай меня лежать у врагов под ногами.

Пыльная завеса перед лицом размывала очертания рук. Тарег неверяще поднес ладонь к носу: где мой конь? Я же тянул. Я не мог упустить поводья. Князь Тарег Полдореа не может так оплошать. Так не бывает.

Сглотнув, он снова вытянул ладонь в красноватую взвесь, щурясь и сплевывая набивающееся в рот месиво.

Мгновения падали, и неизвестно сколько их кануло в буре, пока Тарег не убедился окончательно: Силы в нем нет. Нисколько. Ни капли.

Ее не выплеснуло с обжигающей болью, как во время перерасхода. Ее не запечатало во внутреннем колодце, как тогда, когда старик забрал мириль.

Там, внутри, в темной глубине не шепталась вода, не ходило эхо, не поднималось со дна журчание. Там было пусто и сухо, словно колодец оказался нелепой наследственной причудой - на манер крыльев у нелетающих птиц вроде пингвинов.

Тело идеально слушалось, в голове стояла мутная - из-за свиста ветра - тишина.

А в море внутри воды больше не было.

Нерегиль сглотнул еще раз - хотя чего там глотать, в горле все равно сухо.

Тарег попытался поднять голову, но налетевший шквал впечатал его носом в пыль.

Стихло лишь глубокой ночью - судя по непроглядной темноте над головой. Из черной высоты сеялась пыль, песчаная буря оставила за собой горячее марево, калиму. Днем она заволакивала скрипящей на зубах кисеей солнце и небо, ночью затягивала звезды. Небосклон сплошь занавесило - Тарег смотрел в темную пустоту над собой и ему начинало казаться, что под ногами у него то же самое, та же ровная рыхлая твердь, по которой он шел в никуда.

Он шел в никуда и оказался в нигде - а ведь знал наверняка, что не сходил с того места, где сел, а потом упал, потеряв Гюлькара.

Но почему-то затишье застало его идущим. Причем идущим не по тропе.

Огни - огней не было. А ведь он не отъехал и куруха от растревоженного гвардейским налетом Нахля. В пустыне слышно и видно издалека. В оазисе всегда жгли костры - где они? Где желтые точки в черноте без дна и виднокрая?

Хорошо, он потерял Нахль. Но огни становищ в соседних долинах он должен был заметить! Поднявшись на кладбищенский холм, Тарег часто смотрел на смигивающие под ветром сторожевые костры бану килаб - они разбили лагерь на возвышенности, к северу плато начинало подниматься, обнажая сухие выщербленные песчаники.

Под ногами не скрипело и не проваливалось. Ноги ступали как по мягкому ворсистому ковру - непривычно ровно и уверенно для этих ранящих ступни и сбивающих копыта мест.

Тарег остановился. И зачем-то развел в стороны руки: ему начинало казаться, что вокруг, на все восемь сторон света, и над головой - пусто. Черное ничто немного уплотнилось под ногами, но в этой вязкой тишине и оно растворится. Останется лишь кануть в пустую полночь.

Тихо сеялась из ниоткуда пыль. Вокруг стояло глухое молчание, чернота не расходилась ни единым предвестием рассвета или рельефа.

В голове зачем-то всплыли давным-давно, в другой жизни написанные строчки:

Со мной насовсем,

навсегда -

белый причал,

город на берегу, вода

и смерть, молча стоящая рядом,

окатывающая меня задумчивым взглядом,

с татуировкой на шее: "БЕДА".[6]

Хотелось прокашляться и крикнуть.

Оказалось, он снова шел - а ведь только что решил остановиться и стоял, вспоминая.

Скоро Тарег почувствовал холод - выходило, что это и вправду была ночь. Холодная весенняя ночь на открытой ладони Неджда, с пробирающим ветром и ледяными, отекающими к утру росой камнями.

А потом, постукивая зубами и зябко ежась, он почувствовал взгляд - спиной, как в бою чувствуют нацеленное острие между лопаток.

Вокруг почему-то светало. Обернувшись, он увидел за спиной горы, похожие на оплывшие стены разрушенного города. Столовая гора, западный отрог Туэйга, плоским камнем чернелась в краснеющем рассветном небе.

Стоял он так довольно долго - ибо голова отказывалась понимать.

Ему уже приходилось видеть очерк Столовой горы в светлеющем воздухе. Племя манасир, издавна кочевавшее у подножия хребта, по старой памяти называло ее Жертвенником.

Длинное темное пятно в расщелине осыпавшихся скал могло быть только Нахлем. Но этого не могло быть, потому что он шел всю ночь, шел и шел прочь от Нахля - всю ночь до рассвета.

Тарег посмотрел на восток, ожидая увидеть встающее солнце.

Солнце, смотревшее ему в глаза, было черным.

Ошеломленное зрение попыталось дозваться до запорошенного пылью, оглохшего разума - нет, Тарег, это не солнце! Это не Неджд и не Нахль, Тарег, не смотри, это другое!

Черное солнце смотрело на него острым, вмораживающим в землю взглядом, щурилось сквозь слепяще яркую щель бойницы.

Возможно, он даже слышал голос, пытающиеся упасть в разум слова. Губы свело нездешним холодом.

Ты...

Знакомый голос. Он говорил с ним в башне цитадели Мейнха.

Тарег сжал кулаки и ответил. Ответил многоголосому молчанию нездешнего пейзажа:

Я не выполнил приказ господина - и Ты лишил меня Силы. Милостивый, милосердный Бог. Дороговато берешь - за такое милосердие.

С воспаленного неба молча глядело черное солнце.

Тарег скрипнул зубами:

К владельцу не вернусь, так и знай. И ничего Ты мне больше не сделаешь. Потому что у меня больше ничего нет. А раз нет - то и отнимать  больше нечего. Я - свободен!..

Антрацитово-черный диск раскрылся слепящей огненной щелью. Леденящий потусторонний ужас отпустил тело, и нерегиль тихо ссыпался в песок. Сознание он потерял еще до того, как подкосились ноги.

Гнавший крупную пыль ветер крепчал. Белесые змейки вились между камнями, наметали крохотные гребни барханчиков перед лицом, у груди и у колен вытянувшегося на земле тела. Неровно стриженные волосы встрепывались и колыхались с каждым новым порывом ветра.

Через некоторое время на длинный холмик песка взбежала ящерка. Тонкая пыль пошла струйками, зазмеилась малюсенькими каньончиками, поползла вниз - и ящерка стрельнула прочь.

Из-под осыпавшейся дюнки показалась полураскрытая ладонь - согнутые пальцы словно пытались удержать что-то. Ветер дул с прежней силой. Песок струился вдоль извилистой линии жизни. Солнце светило ровно.

Вскоре разжатые, упустившие свое пальцы замело снова. Ящерка выбежала на гребень барханчика и подняла две лапки. Она грелась, и ей уже ничего не мешало.

Нахль, две недели спустя

Ор за тентом палатки стоял немыслимый. К гвардейцам пытались прорваться торговцы всякой всячиной, предлагающие свои услуги мальчишки, любопытствующие и прочий бедуинский сброд.

Сидевший перед Марвазом бедуин тоже смотрелся бродяга бродягой: латаная, никогда не стираная рубаха едва закрывала колени под протертыми штанами, пропотевшая шапочка украшала всклокоченную макушку. Куфии этот сын греха не носил - видать, продал такому же нищему собрату на этом убогом базаре. За миску забродившего верблюжьего молока - от бедуина страшно несло выпивкой.

- Где ты нашел это? - мрачно вопросил Марваз.

И уткнул палец в то, что лежало между ними на ковре.

Кочевники поживились всем, чем могли: ободрали золотые пластины, украшавшие ножны. Даже позолоченное навершие скрутили, сыны прелюбодеяния. Они попытались и чернь с позолотой сколотить с гарды и основания рукояти, но тауширные витые узоры не поддались.

Меч Тарика лежал, мрачно вытянувшись на свалявшемся грязном ворсе. Марваз и стоявшие за спиной каида гвардейцы обреченно смотрели на длинный силуэт обворованного клинка. Прямой, строгий, он словно бы укоряюще взблескивал в редких пятнах света: ветреное солнце прорывалось сквозь прорехи в тенте, и золото на черном загоралось путаной вязью.

- Я это не нашел, о пришелец, - сообщил, наконец, бродяга.

И обиженно надулся, заковырявшись ногтями в зубах. Зубы у него были гнилые, естественно. С трудом оторвав взгляд от желто-черных остатков передних резцов, Марваз переспросил:

- Как к тебе попал меч?

- Сто дирхам, - пожал плечами наглец и сплюнул через плечо.

Каид был уверен, что этот сын прелюбодеяния никогда не видел столько серебра разом. Более того, он скорее всего ни разу в жизни не держал полновесный серебряный дирхем. Поэтому Марваз строго сказал:

- Расскажешь все, как было, позволю доесть за нами после обеда.

Бедуин снова сплюнул через плечо.

- Идет, - и ладонь с грязными ногтями величественно взмахнула у каида перед носом.

Кто бы сомневался.

- Мне это шурин дал, - поведал, наконец, кочевник. - Шурин мой, чтоб его Всевышний покарал, к манасир прибился, вишь ты, он бы еще к харб пошел, к рвани этой...

О Всевышний, ну если этот бродяга ощущает себя богачом по сравнению с племенем харб, то как же должны жить эти харб... Их собеседник, как выяснилось из предшествовавшего разговору длинного витиеватого вступления, в котором перечислены были все предки этого нищеброда начиная от поколения исхода из Медины в Ятриб, принадлежал к племени такиф, - но не тем такиф, которые кочуют к востоку от Таифа, ибо те такиф - они мунтафик, соединившиеся то есть, не чистокровные такиф, а к настоящим такиф, которые западные и по весне доходят со своими стадами до Нахля, ибо... Бедуин бы и дальше посвящал их в подробности своей генеалогии, но Марвазу удалось вовремя его прервать и перевести разговор на страшную находку.

- ...а меч этот к шурину давно попал, - разглагольствовал тем временем бродяга, воровато постреливая глазами - что ему приглянулась стоявшая перед Марвазом кофейная чашечка, гвардеец давно понял.

- Как давно?

- А луну назад, - важно закивал этот сын греха.

Ага, как же. Луну назад этот меч висел на перевязи нерегиля, пока тот гонял правоверных к старому храму над Таифскими холмами. Впрочем, выяснить точнее не представлялось возможным: такиф считали время от одного сбора ладана до другого. Весенний уже закончился, и гнилозубый нищеброд провалился в безвременье до жгучей поры макушки лета - покуда не придет время сбора даса.

- А как меч попал к твоему шурину? - обреченно спросил Марваз.

- А они в набег на харб ходили, - оживился бедуин, - а когда верблюдов угоняли, в лощинке сели, а там глядь: конь мертвый - да помилует Всевышний его хозяина! - лежит. Ну и меч при седле был...

Каид южан на мгновение прикрыл глаза. Мертвый конь...

Открыв глаза, он не обнаружил перед собой медной чашечки. Но Марвазу было уже не до мелких краж:

- В этой... лощине... твой шурин видел только мертвого коня? Других тел там не было? Мы ищем хозяина этой лошади...

Зря он это сказал. Бедуин, воодушевленный удачной покражей чашки, аж подпрыгнул:

- Хозяина, говоришь?!.. Сто дирхам!

Марваз обернулся к Салхану. Тот лишь покачал головой - все. Нет нерегиля поблизости. Был бы - на сотни фарсахов вокруг гудели бы сплетни. Знали бы - выдали: уже две недели Марваз с гвардейцами обшаривали каждую пядь в окрестностях Нахля и расспрашивали всех подряд, не жалея мелочи на подачки.

- Забирай деньги и вали отсюда, - мрачно отмахнулся каид.

И бросил на протертый ковер связку медных монет. Бедуин радостно осклабился и тут же смылся. Вместе со второй чашечкой для кофе и медным пестиком, но это уже никого не интересовало.

Обчищенный меч и скелет лошади - вот все, что им удалось найти от пропавшего в самуме нерегиля. Марваз провел ладонями по лицу: да смилуется Всевышний над этим язычником - ибо похоже, что Тарик отправился туда, откуда живые существа выйдут в день последнего суда и отделения праведников.

- Седлайте коней, Абдулла, - тихо приказал он десятнику. - Двигаем в Ятриб. Приедем, сяду писать донесение. А вы засвидетельствуете изложенное на бумаге.

Все кивнули.

Нерегиль... исчез. И если он выжил в песчаной буре, то искать его предстояло магам и астрологам - а не гвардейцам. Они выполнили свой долг, осмотрев каждую пядь земли и перетряхнув все окрестные пустоши. Дальнейшая судьба нерегиля теперь находилась в воле Всевышнего.

окрестности Нахля, две недели тому назад

- ...Хой! Хой! - орал Дукайн на глупых коз, пытавшихся разбрестись по зарослям астрагала.

Объедая гребеночки соцветий, козы несчастно мекали и оступались на торчащих из мелких листочков каменьях.

Особо тупая и жалостная рулада послышалась от небольшого скального выступа, на котором затейливо топорщился куст алоэ. Большая часть шипастых листьев-рогов уже высохла до безжизненно-желтого цвета, но коза упрямо лезла на высокий камень за цветами. Их оранжево-красные метелки колыхались на высоких стеблях, бородку дурной животины развевал ветер.

- А ну пошла! Пошла-пошла! - обреченно заорал Дукайн, предчувствуя дальнейшее.

Так и есть. Залезть-то залезла - но копытца разъехались на раскрошенном ноздреватом камне. И коза с горестным меканьем скатилась вниз - на другую сторону скалистого гребня.

- Да проклянет тебя Всевышний, о животное, да не будет тебе награды от Него за такую глупость...

Бормоча проклятия, Дукайн подобрал полы рубашки и побежал вокруг длинного желтого камня с предательски дрожащим алоэ.

Коза барахталась в песчаной ложбинке у ребристого основания скалы. Хоть бы ноги себе не переломала, вон какой склон-то, почитай что отвесный...

Тупая скотина пыталась вскарабкаться на ноги, но оскальзывалась на чем-то неровном и заваливалась на колени с обиженным меканьем.

Попытавшись разглядеть, на чем топчется коза, Дукайн аж вытаращился: это был не камень и не щебенка. Это больше походило на закопанное в песке - тело! Животина явственно копытила кого-то по безжизненно вытянутым рукам.

Убили они, что ль, кого в Нахле и скинули труп в пустыню?

- Пошла! Хой! Хой!

Подходить к дохляку Дукайну совсем не хотелось. Он и так забрел слишком близко к оазису. Его племя в этих землях не жаловали: укайль уже не раз сражались с манасир за пастбища к югу от вади аль-Касим, а последний набег случился и вовсе недавно, в пору больших дождей. Застанут здесь - побьют, да и коз отнимут, это уж как пить дать.

Однако коза по наущению иблиса потеряла остатки разума и окончательно завалилась на бок. И дрыгала тонкими ножонками, то и дело поддавая то в плечо, то ли в спину - разбери поди эту груду тряпок - мертвеца.

И тут Всевышний - хвала Ему, милостивому и милосердному! - послал Дукайну удачу. Среди серо-бурых лохмотьев на трупе что-то блеснуло.

- Золото... - ахнул бедуин.

И припустил к бестолково дрыгающейся козе.

На запорошенном разметанным песком запястье, под задранным рукавом что-то ярко блестело. Стараясь не смотреть в лицо мертвеца, Дукайн встал на колени и легонько ткнул пальцем.

Так и есть. Золото. Широченный золотой браслет. Бесцеремонно ухватившись за руку - она оказалась неожиданно тонкой - бедуин принялся стаскивать яркую сверкающую полоску. Дотянув до середины сложившейся лодочкой безвольной ладони, Дукайн с неудовольствием разглядел то, что браслет скрывал. Запястье трупа оказалось сплошь располосовано белесыми тонкими шрамами. То ли этот несчастный сам себе кровь пытался пустить, то ли его уж один раз пытались прибить, да не сложилось.

Стянув браслет - тот оказался приятно-тяжелым на вес - Дукайн запихал его за пазуху. И подтянул пояс - чтоб через брюхо не вывалился. И, перегнувшись через лежавшее навзничь тело, пихнул козу. Та, наконец, поднялась на ноги и с жалобным меканьем побежала, как ни в чем не бывало, к товаркам. Правая рука трупа лежала закопанной по самый локоть - коза наваляла, не иначе.

Со вздохом Дукайн вскарабкался на ноги и принялся обходить тело с головы. И, не удержавшись, посмотрел.

О Всевышний!.. Лучше бы он этого не делал!

Это был вовсе не труп! Человек шевелился!

Тут наступало самое время согнать коз и уносить ноги. Шайтан с ним, со вторым браслетом, если он есть! Те, кто прибил этого несчастного, могли вернуться посмотреть на тело! Они будут рассчитывать застать один труп, а найдут аж двоих живехоньких, и - да убережет его Всевышний от такой участи! - быстро исправят ошибку: и со своей жертвой, и с нежелательным свидетелем.

Дукайн развернулся и побежал к...

Нет.

Не побежал.

Жуткое зрелище сковало его ноги, сковало его губы.

Хозяйка Трех Пальм, Узза, стояла прямо перед ним. Всего в нескольких шагах. Высокая женская фигура в черной абайе. Только под платком-милфой было пусто. Не было лица там. Только чернота.

- Уззаййаа-аан... - услышал Дукайн собственное бормотание. - Всемогущая...

И он пополз, пополз к ней. Причитая, жалясь, оправдываясь.

А когда очнулся, уже темнело и никаких коз вокруг не было.

И Дукайн, истошно вереща, вскочил с коленей и побежал, побежал, изо всех сил припустил на север, к родному кочевью. Справляясь с синим холодным светом Сириуса и придерживая замаранные штаны.

Небольшую фигурку в черном на вершине холма он видел даже спиной. И спиной же чувствовал, что, как ни бежит, Узза продолжает смотреть на него. С вершины ближайшего холма, который все никак не хотел скрываться за горизонтом.

Шейх Набих брезгливо морщился, теребя подвески над кисточкой икаля. Другой рукой он перебирал роскошные обсидиановые четки.

Захлебывающегося плачем, воняющего жидким дерьмом дурачка он приказал бить палкой. Но полоумный козопас продолжал бормотать чушь про золотые браслеты на трупе, Хозяйку и алоэ, которое щипала коза.

Впрочем, про браслеты он не наврал. Вот только добывать их пришлось нелегкими трудами: за разбежавшимися козами снарядили целую экспедицию. На всякий случай, шейх дал пастухам хороших верблюдов - мало ли, придется удирать, в Нахле, поговаривали, стояли халифские солдаты.

Те могли припомнить укайлитам многое: и четыре ограбленных каравана, шедших из Медины, и налет на Ханифу, и кровопролитные стычки в пустошах Хаиля, когда они с бану суаль и кайситами делили колодцы после того, как вади аль-Касим пересох в разгар сезона дождей. Точнее, иссяк - после нескольких недель моросящей, ленивой капели. Засуха жадно слизывала зелень на солончаках и в лощинах, даже солянка сбрасывала цветы, подставляя жгучему солнцу изломанные ветки.

После той стычки гвардейцы пришли большой силой от Мариба: нет, не затем, чтобы навести порядок. Солдат халифа не занимала кровь, лившаяся на щебенку Неджда. Нет, они двинулись к каабе племени гатафан: по слухам, ее восстановили, и теперь всякий мог открыто принести жертвы Хозяйке Трех Пальм.

Гвардейцы прошли самумом через святилище, и снова разорили его - как и три века назад. Горы-близнецы Аджа и Сальма, столпы северного Неджда, уже три века видели одно и то же: люди возвращаются к вере предков, а потом приходят воины халифа и разбивают камни каабы.

Но на этот раз гвардейцев подстерегли - как раз в ущелье между острыми скалами, которыми щетинились Близняшки. Укайлиты потеряли в том бою двоих лучников, но не жалели: гвардейцы с тех пор не совались на плоскогорье, ходили большими отрядами по караванной тропе из Ятриба в Мариб, никуда не сворачивая. И вот теперь, по слухам, они пришли в Таиф - за тем же самым, что и к гатафан за месяцы до того. Разорить старый храм Манат - мало им засухи и недорода. Им нужно снова позлить Псоглавую Хозяйку Медины.

Болтали также, что вроде как в Таиф еще раньше пришли парсы во главе с большим столичным начальником, и что вроде как старой вере вышли послабления и теперь можно не скрывать и не закапывать божков, если в кочевье наведываются гости. Набих в эти россказни не верил - он слишком многое перевидал на своем веку, слишком многих схоронил под щебнистыми увалами, и не надеялся на милость властей. И что, кто оказался прав? Халифские солдаты стоят в Нахле, а в Таифе, говорят, беспорядки.

Совсем шепотом передавали, что на западе встает новая сила - карматы, и вот они-то обещают всем долгожданную свободу. И что не будет больше богатых и бедных, и не будут больше приходить, всякий раз в новое время, халифские сборщики закята - и отбирать у бедуинов последнее. Но Набих и про карматов особо не слушал: во время их налета на Таиф он потерял троюродного брата с семьей - те гостили у родственников. Про то, как они погибли, он наслушался - и с тех пор запретил поминать о карматах в своем присутствии.

Ну да шайтан с ними, с этими безумцами с запада.

Шейх нахмурился и снова осмотрел доставленное пастухами.

Второй браслет - такой же широкий, тяжелый и чеканный - они сняли. Набих одобрительно поцокал языком, взвешивая на ладони золото.

А вот хозяина - точнее, бывшего хозяина - золота козопасы зачем-то тоже привезли в кочевье. Смущаясь и оправдываясь, дурни бормотали что-то о милости и обещании милости в День суда. Мол, раз он жив, то негоже оставлять его умирать в пустыне. Ну да, оба великовозрастных дурака заслушивались речами бродячих проповедников, спускавшихся на юг из Хаильских оазисов и из самой Ямамы. Те не уставали трепать языками, расписывая то наслаждения рая, то ужасы джаханнама, ждущие язычников.

Но шейх точно знал, что во времена предков они раз в год жертвовали девять белых коз и двух верблюдов на святилище в Нахле - и все. А теперь в становища по нескольку раз наведывались сборщики налогов в сопровождении хорошо вооруженных головорезов, тыкали в нос какими-то исписанными бумажками и щелкали абакой, доказывая, что они, укайль, все еще должны казне. Ну и кому нужна такая вера?

Впрочем, теперь неважно - полудохлого недопокойника сгрузили с верблюда и поставили перед шейхом на колени.

Получше разглядев висевшего в руках пастухов человека, Набих нахмурился. Ему никогда не нравилось признаваться в ошибках, но тут дело чистое - зря он приказал бить Дукайна.

Конечно, никакой Хозяйки полудурок не видал. Еще чего, богиня не показывалась давным-давно, уже третье поколение сменилось с тех пор, как она являлась кому-то последний раз. Но напугался до усрачки не зря.

Потому как в заметенной песком лощинке валялся вовсе не человек, а сумеречник. А сумеречники, как известно, горазды отводить глаза и морочить людям голову. Видно, этот лохматый задохлик и приложил Дукайна из последних сил, да так, что парень наделал в платье.

В последнее время лаонцев стало что-то слишком часто заносить в пустыню - за горами Хиджаз, рассказывали, шла большая война, аль-самийа насмерть бились между собой. Ошметки кланов и раненые, шальные и злые, как хромые собаки, одиночки шлялись туда-сюда уже давно. Не прибившихся к стае вылавливали и убивали, а то и продавали басрийцам: озверевшие от войны сумеречники бросались на людей, и люди платили им тем же.

Впрочем, среди шейхов были и такие, кто сумеречников нанимал и даже принимал в племя: рассказывали, что с кальб кочует цельный выводок беглецов из Лаона. Говорили еще, что вроде как аль-самийа приносят удачу - но Набих в эти враки не верил. От озлобленного чужака из вырезанного рода удачи не бывает, только неприятности.

Вот и этого вот - костлявого и серого-бурого, даже масть не разберешь под пылюкой - он бы с удовольствием приказал придушить и закопать подальше от становища. Но два дурака решили проявить милосердие к живой твари - и что теперь прикажете делать? Не гостем же объявлять? Но и пленник из него какой? Между укайлитами и аль-самийа родовой вражды не водилось, это таглиб и хашид с ними испокон веков резались на границе...

Потрогав медную ладошку амулета при поясе, шейх строго спросил:

- Ты почему напал на моего человека, о незаконнорожденный?

Впрочем, на то, что болтавший патлатой головой самийа разродится ответом, надеяться не приходилось. Чужак, откуда ему знать благородный язык ашшаритов?

Сумеречник снова помотал пыльной башкой на бессильной шее - и таки сумел ее взбросить так, чтобы сквозь свисавшие патлы воззриться на шейха.

И вдруг прошипел на чистейшем ашшари:

- Это я-то незаконнорожденный? Да ты на себя посмотри, о сын шакала: это твоя мамаша не ходила к кади, когда путалась с твоим папой!

От неожиданности его выпустили, и самийа обвалился мордой в щебенку.

- Так... - собрался с силами ответить проморгавшийся, наконец, Набих.

Чесавшие в заросших шеях люди с интересом смотрели на своего шейха.

- Значит, так. Берете его, пихаете во вьюк и везете на север к бану суаль. Скажете уважаемому Аваду ибн Бассаму, что племя укайль посылает им вот это вот в счет выкупа за оскорбление, нанесенное госпоже Афаф Умм Бурхан на ярмарке о прошлом годе.

окрестности гор Тай, неделя спустя

- ...А он разговаривать-то умеет?

Полосатый бишт Авада ибн Бассама парусил под ветром - смеркалось, и бриз усиливался. Холодало, и люди кутались в шерстяные накидки. Привезшие сумеречника укайлиты принялись вытаскивать из вьюков свои аба: вечерняя прохлада прихватила и их.

Сумеречник тоже мерз в одной рубашке: тонкие губы побледнели до синевы, хотя он их то и дело покусывал.

- Еще как умеет! - заверил шейха укайлитский посланец. - Разговаривает вовсю, к тому же нагло!

И для верности вздернул самийа за связанные запястья. Тот зашипел от боли, поводя лопатками.

- Вот, - с удовлетворением сказал укайлит и подергал сумеречника вверх-вниз. - Шипит... Мы думали - сдохнет по дороге, неделю везли мордой к верблюжьему брюху. Но нет, живой... И шипит даже...

- Проводи гостей в мадафа, - кивнул Авад сыну.

Укайлит отпустил веревку, и сумеречник упал носом в землю. И тут же завозился, отплевываясь. Поправив у пояса джамбию, воин с достоинством поклонился и пошел вслед за мальчиком к гостевому шатру.

Оглядев "подарок", шейх поинтересовался:

- Родичи есть?

Посопев, самийа отрицательно помотал головой. Ну еще бы, были б родичи, побежал бы он за Хиджаз, еще чего. Вырезали клан, значит.

- Что, никого из семьи?

Опять помотал головой.

- Выкуп за тебя есть кому дать?

В ответ чихнули и красноречиво сплюнули.

- А что умеешь делать?

На Авада уставился большой светлый глаз - второй закрывали свалившиеся на лицо лохмы. Синюшные от холода губы наконец-то разжались:

- Ничего хорошего, к сожалению.

Действительно, умеет разговаривать.

- Из лука стрелять умеешь?

Глаз смигнул.

- Да...

- Завтра покажешь, как стреляешь. Если попадешь с пятого раза в цель - считай, тебе повезло. У нас мало хороших лучников. Что скажешь?

В ответ снова чихнули и поежились - то ли плечами пожал, то ли замерз окончательно. Над парными вершинами на горизонте стремительно гасла золотая полоса, густело красное с фиолетовым.

- Тебе дадут поесть и напиться. Будешь должен нам за воду.

- И много буду должен? - вопрос был задан крайне язвительным голосом.

- А ты хочешь в Мариб? Или, того лучше, в Хайбар? Там стоят гвардейцы халифа, а вашего брата любят, как того скорпиона - особенно после драки на переправе у ад-Давасир. Тебя там, случаем, не было? Молчишь? Что-то ты слишком бойко по-нашему языком чешешь, не иначе как старый знакомый, а? А то смотри, если под ад-Давасир был - даже к басрийцам не поведут, сразу на мосту подвесят, в Хайбаре высо-оокий такой мост через вади...

- В Хайбар не хочу, - быстро ответил самийа.

Вот давно бы так.

- Что, слишком хорошо воевал? - усмехнулся Авад.

- Было дело... - большой глаз снова уставился на него с интересом.

- Много не возьмем, - смягчаясь, сказал шейх. - Но пару лет с нами походишь...

- Значит, похожу, - на этот раз было видно, что пожали плечами, а не поежились от холода.

- Людей моих не трогать. Не только тех, кто тебе воду даст, а вообще никого из наших не трогать.

Чихнул.

- Понял, нет? Не бросаться, говорю, на моих людей. Или тебя на веревке потаскать? Пока в разум не войдешь?

Кивнул. Неохотно, но кивнул. Ну-ну, покобенься мне. А то я не знаю, как сумеречники с оружием управляются. Нам тут смертоубийствов не надо...

- Меня будешь слушаться. Что скажу, то и будешь делать. Плохого не прикажу, не боись.

Кивнул.

- Развязывайте, - кивнул Авад воинам.

- Жить будешь в шатре госпожи Афаф, там, где она коня держит, - это он сказал уже сумеречнику.

Тот снова шипел, растирая красные, намятые веревкой запястья. Но кивнул все равно.

Авад собрался было уж идти, как вспомнил важное:

- Имя-то есть?

Морщась от боли в затекших руках, сумеречник дернул плечом и снова сплюнул.

Ну, это тоже понятно. Нет клана - нет и имени.

- Как назовем, так и будешь зваться.

Кивнул.

Ну вот и прекрасно.

Йан-нат-ан-Ариф, два месяца спустя

Кряхтя и посапывая, старый сабеец наклонился над ковром. Придирчиво оглядев меч, он, наконец, протянул к нему тонкую руку в коричневых пятнышках. Длинные желтые ногти старика несколько раз щелкнули по золотому плетению тарсиа на усиках гарды.

- Ну? - нетерпеливо притопнула мягкой туфелькой Мараджил. - Что ты смотришь на него, о Фазлуи? Бери и действуй!

И затопала загнутым носочком по черно-красному толстому ковру.

Маг поскреб редкую бороду. Ни куфии, ни чалмы звездопоклонники не носили, и нависавшей над сабейцем Мараджил открывался прекрасный вид на тускло блестящую лысину в венчике седеньких волос.

- Меч - не то, что мне нужно, о яснейшая, - невозмутимо отозвался маг. - Оружие - плохой проводник в мире Сумерек. К тому же меч долго лежал на трупе животного, это плохо. В поисках нам бы помогло его кольцо. Или серьга. Или браслет.

- Да ты, никак, совсем рехнулся, о Фазлуи?

Голос Мараджил прозвучал грозно. Брякнули тройные ханаттанийские браслеты на запястьях - мать халифа подняла руки и уперла их в боки. Перо на шапочке парсиянки наклонилось, как рог приготовившегося защищаться орикса.

- К тому же, судя по виду ножен и рукояти, меч за последний месяц перелапало все население этой проклятой пустыни, - оттопырив губу, уперся сабеец.

- Где я тебе возьму его браслет, о сын прелюбодеяния! - рявкнула Мараджил. - Вот все, что нам удалось добыть, а ты еще кобенишься, о сын гиены!

И снова топнула ногой в алой туфельке. И, шелестя складками шальвар и обоих платьев, плюхнулась на подушку напротив Фазлуи.

Тот продолжал мрачно сопеть, брезгливо водя двумя пальцами по ножнам. Потом выпрямился, отрицательно покачав головой - нет, мол, ничего не выйдет.

- Ладно, - сдалась Мараджил. - Я прикажу принести... те вещи.

И зябко поежилась от воспоминания. Пожалуй, то был единственный раз, когда она пожалела о собственном любопытстве - но как же, ей же так хотелось все увидеть своими глазами. И она спустилась в подземелья под Новой масджид дворца.

Раньше над подвалами стояла Башня Заиры, и вот она подходила их содержимому куда как лучше. Говорили, в башне уморили голодом десятки людей, а когда сносили, из разломов в стенах то и дело вываливались скелеты несчастных, некогда заживо замурованных в заложенных камнем нишах. За запечатанными дверями подземного хранилища она пробыла недолго, и этого времени Мараджил хватило, чтобы понять - второй раз она туда не пойдет. Хватит с нее.

Здоровенный ларец со свитком Договора ей запомнился хорошо: заляпанный бурыми потеками пергамент со смазанным отпечатком ладони трудно забыть. Дотронувшись до жуткого следа растопыренной пятерни, Мараджил отдернула руку - показалось, что в уши ударил крик. Как будто она услышала вопль боли за стеной. Крик и хриплое дыхание истязаемого существа.

Как же нерегиль должен их ненавидеть, а больше всего ненавидеть того, за кем волокся на своем поводке...

Впрочем, сейчас он бегал неведомо где, оборвав привязь. Одно хорошо: посмотрев своими глазами на залитый кровищей свиток Договора, Абдаллах, похоже, начал что-то понимать. Хотелось верить, что, изловив беглеца, сын больше его не упустит.

А самое главное, осознает наконец: страж по-человечески не понимает. Со стражем нужно обращаться соответственно - ибо страж опасен. Смертельно опасен. И глупостей не прощает.

Пока она размышляла, доставили требуемое.

Пошевелив пальцами, Фазлуи выудил из шкатулки разорванную потемневшую цепочку. Она тихо звякнула, маг сморщился - и выронил тонкую нитку серебра.

- Как жив-то остался после такого... - тщательно вытирая руку платком, пробормотал сабеец.

И приказал принесшему шкатулку мальчишке-зинджу:

- Ну-ка положи эту штучку в тазик!

Любопытно таращась и скаля ослепительно-белые зубы, арапчонок сгреб цепочку и бросил ее в воду.

Круглый неглубокий таз из ханьского фарфора смотрелся на удивление глупо на этой террасе. Словно кто-то умывался да так и забыл здоровенную миску под колонной, и теперь все ходят-спотыкаются.

А Фазлуи принялся тереть бирюзу своего перстенька - несведущему глазу тот представлялся дешевой безделушкой. Плохое, нечистое серебро, грубоватая зернь оправы, плоский мелкий камушек - такой поделке даник цена, никто не позарится и другой раз не глянет.

- Выходи, сволочь! - строго приказал сабеец.

И требовательно постучал длинным ногтем по лазоревому кругляшику бирюзы.

Где-то под потолком щелкнуло. Запахи сырости и цветов - пруд давно не чистили, и вода изрядно пованивала на этой жаре - перебила грозовая свежесть.

- Вылезай, - спокойно сказал Фазлуи. - Попробуй мне покобениться - запру в кувшин и снова кину в реку, еще четыреста лет поплаваешь, глядишь, научишься манерам.

Из перстня стрельнул тонкий язычок пламени, и на ковре мгновенно расползлось черное жженое пятно.

В его середине сидела и ярко светилась маленькая, с ладонь, саламандра.

- Кыш на мрамор! - рявкнул маг и щелкнул ящерицу по морде.

Та мгновенно узмеилась с ковра и застыла на голом полу, наставив мордочку на хозяина. Золотистые пятна на блестящей черной коже казались объемными - от них поднимался свет и ощутимое даже за несколько шагов тепло. Марид. Точнее, огневушка. Обычное дело: кто-то развлекался магическими штучками, а потом забросил опечатанный кувшин в Тиджр. Рыбак выловил посудину с тиной и прочим хламом и по недомыслию открыл.

Хорошо, вокруг народу было мало, под утро у мостов мало кто ходит. Еще хорошо, что мост был из временных, настил на связанных борт к борту лодках, сгорел - не жалко. А еще лучше, что Фазлуи тогда был в столице, гостил у своих в квартале ас-Саба - времена были строгие, язычникам еще не позволяли селиться рядом с правоверными. Марида он заклял, запечатав послушанием и связав обликом - и с тех пор служил в должности придворного астролога Мараджил.

Саламандра между тем постреливала тонким язычком, высовывая и убирая его в крохотную красную пасть. Сквозь затягивавший арки красный шелк пробивалось утреннее солнце, и сумрак на галерее отливал алым. В просеянном сквозь ткань свете мрамор пола казался плохо отмытым от налетевшего песка, а саламандра - подсвеченной изнутри игрушкой-курильницей.

- Покажи мне хозяина этой вещи, о Яман, - тихо приказал мариду Фазлуи и кивнул на таз.

Мараджил пришлось пересесть поближе, чтобы заглянуть в круглое оконце воды. Там всплывала желтая, колышущаяся сухостоем степь, и свернутая на дне цепочка тонула в красках. С трудом оторвавшись от проступающего в воде, Мараджил обернулась к занавесу во внутренние комнаты. И со вздохом прикрылась шарфом по самые глаза.

- Приблизься, о ибн Махан, - громко сказала она, морщась от прикосновений невольницы - та зашпиливала шелк на затылке и дергала волосы.

Из-за обматывающей рот ткани голос прозвучал глуховато.

Начальник тайной стражи невозмутимо вошел в комнату и, не обращая никакого внимания на прыснувших в стороны женщин, присел рядом на подушку.

Кругом звенели браслеты на жмущихся к стенам спугнутых рабынях. Мараджил заметила:

- Надеюсь, мы поймем, где искать это бедствие из бедствий...

В зеркале воды скруглилась зеленая крона низенького тамариска. Дерево сдувал сильный ветер, сухая желтая трава длинно стелилась между каменными осыпями. Путаясь полами рубахи в стеблях, навстречу ее взгляду шел высокий худой зиндж - почему-то в куфии и при луке с джамбией, словно свободный. Остановился, оглянулся. Что-то крикнул, взмахнув рукой. Второй мужчина, в такой же оборванной, выцветшей до серо-бурого гандуре, сидел на корточках и разминал в ладони комок земли. Линялый платок завязан вокруг головы и прикрывает подбородок.

Зиндж продолжил махать и звать. Второй поднялся, просеивая с руки пыль. Поправил перевязь с колчаном и зачехленным луком. Когда он пошел вперед, бесформенный балахон сдуло и облепило ветром.

Мараджил усмехнулась: ну да, эту расслабленную походку породистой лошади ни с чем нельзя перепутать. Только сумеречники умеют так двигаться: текуче, плавно, без напряжения - и в то же время быстрее спешащего человека.

- Ну и где же ты гуляешь, сукин сын?.. - прошипела мать халифа.

Тарик в зеркале опустил край платка, сморщил нос и широко зевнул, прикрывая рот ладонью. Спутника своего он догнал мгновенно. И принялся что-то ему втолковывать, насмешливо кривя губы и тыча зинджу в грудь острым пальцем.

- ...Эй! Рами, эй! Чего расселся?

Самийа продолжил рыться в земле с отрешенным видом. Потом долго смотрел на сыплющийся сквозь пальцы песок.

Сумеречника прозвали Рами, стрелок, но кое-кто за глаза звал его попросту Маджнуном - дурачком то есть. Самийа слегка не в себе, решили люди: Рами подолгу бродил вокруг стойбища, таращась в ветреный горизонт и бормоча себе под нос. С кем он разговаривал - тут мнения разнились. Кто болтал, что сумеречник водит компанию с джиннами, а кто стоял на том, что никаких джиннов тут отродясь не водилось, все джинны, как известно, живут в Руб-эль-Хали и в южных вади на границе с Большой пустыней. Так что многие считали, что самийа попросту повредился в уме от бойни этой их лаонской бесконечной, и вот теперь ходит, кружит, своих мертвых из пыльных смерчей выкликает. Такое уже приходилось видеть, и старейшины полагали, что сумеречник долго не заживется.

Сам-то Антара считал, что Рами не более безумен, чем он сам. Потому что, раз подслушав ровное, как посвист ветра, бормотание на чужом, переливистом языке, Антара уловил созвучия - и рифмы. Самийа сочинял стихи - вот и весь секрет и все джинны.

Однако сейчас он что-то заковырялся.

- Эй! Рами! Эй!

О, услышал. Когда Стрелок догнал его, Антара поинтересовался:

- Нашел чего?

Рами с удивлением вытаращился. И тут же раззевался.

- А че ты все время роешься?

- Я не роюсь, - дернул плечом самийа.

- Роешься!

- Не роюсь!

- Копаешься!

- Не копаюсь!

Антара остановился.

- Нет, ну а чего ты сидел там?

Рами, явно недоумевая, обернулся туда, куда он показал:

- Там?..

- Тьфу на тебя! - рассердился Антара.

А может, он и впрямь сумасшедший, кто их разберет, аль-самийа не люди, у них, может, вообще все по-другому.

- Аааа, там, что ли? - неожиданно просветлел сумеречник. - Да ничего особенного я не делал. То есть делал, но то же, что и всегда. Впрочем...

И, вдруг нахмурясь, принялся заматывать лицо платком - с отрогов Аджи несло крупным секущим песком. Закашлявшись, Антара последовал его примеру.

Сквозь толстую ткань послышалось глуховатое:

- Как у вас говорят? Думал прямо, оказалось криво?

Антара хмыкнул.

Стрелок хмыкнул в ответ:

- Вот и со мной так: я думал, мне удача выйдет, а вышла только пыль в морду и пустые руки. Горы эти и равнина вокруг - старое, сильное место.

Антара кивнул: еще бы. Святые горы-Близняшки, кто ж про них не знает.

- А мне в руки здешняя сила не идет. Не держится в ладонях. Пусто мне тут.

Почему-то он сразу понял - самийа говорит о своем волшебстве. Рами и впрямь не сумел показать ни одного колдовского фокуса, на которые, говорят, так горазды сумеречники. Ни глаза отвести, ни козу пугнуть, как говорится. Если б не ловкость кошки да странноватая большеглазая морда, Рами казался бы совершенным человеком. Впрочем, может, врут все про сумеречников и их волшебство? Может, они как мы? Вот, люди, с джиннами встречавшиеся, так и говорили: живут, мол, джинны совсем как люди, женятся, детей растят, Всевышнему поклоняются... Может, аль-самийа тоже не слишком с человеком разнятся?

- Ага, - мягко проговорил Рами.

И потянулся к чехлу с луком.

Попытавшись проследить его взгляд, Антара долго щурился. Наконец, среди желто-серых откосов, он приметил рыжеватый промельк. Пятно дернулось. И скакнуло.

- Козел! - счастливо ахнул он.

- Да-а... - почти ласково протянул самийа.

Он уже отгибал назад рог лука, накидывая кольцо тетивы на заушину.

Теперь Антара ясно видел: по отвесному гребню мелко прыгал здоровенный тар. Мохнатые ножищи споро копытили осыпающийся камень, козел закидывал назад круглые рога, то и дело мотая горбоносой мордой с приметной коричневой полосой.

- Куст видишь? - с замиранием сердца прошептал Антара, разгибая свой лук.

- Угу. Лезет прямо к нему.

Снизу куст алоэ казался крохотной травяной лохматкой.

- Ну давай, давай, родной... - тихо пробормотал бедуин, жадно следя глазами за головокружительным восхождением тара.

Рами фыркнул и поднял лук.

Антара улыбнулся:

- У нас еще говорят: сегодня счастья нет, завтра найдется.

- Ха, - отозвался Рами.

Гулко тренькнула тетива, свистнуло.

...Мараджил улыбнулась почти против воли: оказалось, она следила за движениями самийа, затаив дыхание.

Сбитый в горло тар тяжело, спуская дожди щебенки, падал вниз. Во рту у него так и торчал лист алоэ.

- Это Аджа, о яснейшая... - мягко пробормотал Фазлуи.

- Что? - Мараджил вскинулась, отвлекаясь от ветреного склона в зеркале воды.

- Горы-близнецы, Аджа и Сальма. Это в северном Неджде, - покивал старый маг, с удовлетворением разглаживая бородку. - Угодья племени бану суаль. Не так ли, о мой господин?

Иса ибн Махан задумчиво перебирал колечки поредевшей в последнее время бороды:

- Да. Алоэ, что приносят для курений в праздник Жертвоприношения, - с этого склона, о моя госпожа.

Мараджил с удивлением встрепенулась. Как же, как же, цена за ратль этого алоэ доходила в Нишапуре до тысячи ашрафи. Тягучий коричневый сок запекался небольшими брусками, евнухи резали его острейшим ножом и тщательно счищали липкие остатки в курильницу - каждый кират драгоценного благовония так и звенел уплаченным золотом.

- До его кустов человеку не добраться, - мягко пояснил ибн Махан. - Поэтому бедуины бьют горных козлов, объедающих растение, и те падают с листьями во рту.

В воде таяли силуэты двух лучников в оборванных балахонах.

- Ну что ж, теперь мы знаем, где искать нерегиля, - усмехнулась Мараджил.

И вздохнула с облегчением.

- Прости дурного раба за совет, госпожа, - покачал большой чалмой ибн Махан.

- Да? - она подняла бровь.

- Бедуины ценят своих стрелков, как мы это алоэ, - пояснил глава тайной стражи. - В хадисе сказано, что в день битвы при Ухуде посланник Всевышнего, мир ему, сказал лучникам курайш: "Да будут мои отец и мать жертвой за вас".

- Хм, - недовольно отозвалась Мараджил.

- Не стоит посылать гвардейцев в кочевье, госпожа, - твердо сказал ибн Махан. - Бедуины спрячут все самое ценное. Сумеречника тоже спрячут. В пустыне это просто: его просто вывезут в дальнее становище, а то и отправят к соседнему племени. Там легко затеряться, моя госпожа, - Тарик уже показал нам, насколько легко...

- Гвардейцы не нашли нерегиля в Нахле, потому что его там уже не было?..

- Именно, о величайшая... Пока наши воины переворачивали там каждый камень, сумеречника увезли на север - и увезли быстро.

- Увезли?.. Он что, вьюк с поклажей? Это нерегиль халифа Аммара, о ибн Махан, его нельзя никуда увезти или вывезти против его воли!

- Зато можно связать долгом благодарности... - уголки глаз вазира барида пошли сеточкой тонких морщин.

- Хм, - наморщилась Мараджил.

Парсиянка не любила, когда ей напоминали о том, что она и так знала лучше всех. Конечно, ибн Махан прав, как она могла забыть. Волшебное существо расплачивается за свою силу именно этим - ему приходится дорого платить за каждый поданный из милости глоток воды.

- И что же ты предлагаешь делать, о ибн Махан?

Начальник тайной стражи накрутил на палец седое колечко бороды. И тихо ответил:

- В аль-Румахе ближе к осени собирают ярмарку.

- Ближе к осени?!..

- Ближе к осени, моя госпожа. Летом пустыня непроходима, - твердо сказал вазир.

- И?

- Бану суаль приедут на ярмарку - как раз осенью за алоэ приходят купеческие караваны. В аль-Румах. Сумеречника они привезут тоже - я почти в этом уверен.

- Почему, о ибн Махан? - заинтересовалась мать халифа.

- Похвастаться, о яснейшая, - тонко улыбнулся начальник тайной стражи. - Показать стрелка.

- Хм, - улыбнулась Мараджил, чувствуя, как улучшается ее настроение.

Ибн Махан улыбнулся в ответ:

- Мои агенты будут ждать Тарика загодя. Как только его выследят, мы пошлем за нерегилем гвардейский отряд. Не изволь беспокоиться, о величайшая. К началу осени Тарик будет в наших руках. А пока - что ж, пусть поохотится вдоволь...

Все сидевшие в комнате рассмеялись.

Мараджил веселилась от души, и веселье ее отдавало злорадством.

Что, Тарик, плохо тебе жилось во дворце? Мы подавали тебе яства на золотых блюдах, подводили лучших коней и целовали полы твоих одежд, о Страж, - но ты закусил удила, словно необъезженный жеребец, и умчался в пустыню! Сбежать решил от своего господина!

Ну-ну.

Посмотрим, как поживется тебе среди невежественных бедуинов. Не хотел стоять у золотого престола халифов? Что ж, походи за верблюдами, поживи в вонючем шатре, поголодай вместе с нищими голодранцами!

Возможно, по возвращении служба уже не покажется тебе тяжким бременем, о Тарик...

Кстати, о возвращении...

- Новый фирман уже подписан, о ибн Махан? - обернулась Мараджил к начальнику тайной стражи.

- Да, моя госпожа, - склонил тот голову в простой белой чалме. - Эмир верующих ознакомился с донесением из Ятриба и отказался от намерения казнить нерегиля. Правда, на утреннем приеме наш повелитель сказал, что Тарику придется многое объяснить, если он желает найти благоволение в глазах халифа...

Парсиянка расплылась в улыбке почти против воли: о Хварна, какую удачу ты посылаешь! Истинно, Священный Огонь благословил добросовестного и честного служаку из ятрибского джунда!

Каид отряда, посланного с фирманом для нерегиля, как известно, не сумел схватить Тарика - зато сумел разузнать многое в вилаятах, где побывал Страж. Каид Марваз описал все, что видел, в подробнейшем письме. И, судя по тому донесению, обвинения против нерегиля оказались ложными, жалобщики - лицемерными и продажными, а истинные радетели гибели Тарика - бандитами и разбойниками. "Тарик творил дела жестокие, но справедливые", написал тот ятрибский гвардеец в письме.

И Абдаллах велел сжечь прежний фирман и написать новый - не упоминающий об оковах. Правда, желания объясниться со строптивым существом не утратил.

Что ж, самое время вмешаться. Долг благодарности - это хорошо. Это правильно. Но признательность Стража - ненадежный залог безопасности. Мараджил добьется от Тарика большего.

- Пусть твои люди соберут новые свидетельства в пользу нерегиля, о ибн Махан, - строго сказала парсиянка. - А тот каид, как прибудет в столицу, пусть препроводит Стража не в ас-Сурайа, а в мою загородную усадьбу. Я хочу сделать моему сыну щедрый подарок, о ибн Махан. И не поскуплюсь на подарок тебе...

Вазир барида недоуменно поднял кустистые брови:

- Госпожа лично желает передать халифу свидетельства? Но для этого вовсе необязательно везти нерегиля в Райский сад...

Мараджил поджала губы. На самом деле усадьба называлась иначе, Райским садом ее обозвали злые языки. В хорошо укрепленный дом притаскивали должников и тех, кому госпожа Мараджил желала развязать языки. Иса ибн Махан мог бы обойтись без столь прозрачных намеков...

Фазлуи закхекал:

- Воистину, господин ибн Махан есть кладезь мудрости... Он прозревает истину: госпожа желает подарить халифу покорного и смирного Стража, хи-хи-хи... Уже не помышляющего о побеге, хи-хи-хи...

Иса ибн Махан нахмурился, но Мараджил тонко улыбнулась под шелком шарфа:

- Не тревожься, о Абу Сулайман. Мы не допустим бессмысленной жестокости. Но меры будут достаточными, чтобы вразумить Тарика, - ибо он нуждается во вразумлении. Одно дело - дерзить, другое - бросить государство на произвол судьбы. Мой сын слишком мягкосердечен, а Стража нужно отучить своевольничать. Я займусь этим нелегким делом сама.

Вазир барида продолжил хмуро смотреть на узоры ковра у своих колен.

- Я отдам тебе доходы с Балха, о ибн Махан, - тихо добавила Мараджил.

Иса ибн Махан медленно кивнул.

А Фазлуи захихикал и поманил костлявым пальцем свою саламандру: поди, поди сюда, полезай домой, моя детка. И требовательно постучал по бирюзовому камушку в перстне - давай, давай, не кобенься.

А не то...

3 Вольный стрелок

северный Неджд, начало осени

К вечеру ветер, как обычно, усилился.

Антара в который раз расчихался над угольями. Криво прилаженный котелок не желал закипать на сдуваемом пламени.

- Рукопомойник, руки у тебя из задницы произрастают... - донеслось до него всегдашнее бурчание сумеречника.

За ним последовала длинная тирада на фыркающем, в нос бубнящем родном наречии Рами.

- А ты бы помог мне! - привычно отмахнулся Антара. - Дрыхнешь целыми днями, хоть бы подстрелил кого, вторую неделю мяса не жрамши...

Рами только лениво сплюнул. Антара, понятное дело, бурчал про мясо больше для поддержания разговора. Газелей и ориксов они не видели уже с месяц - животных как сдуло. Ад-дабур, нехороший западный ветер, приносил песчаные бури из Большого Нефуда, и все живое бежало от раскаленного жара, иссекающего мясо с костей. В шатрах рассказывали, что именно ад-дабур истребил племя ад, противившееся пророку Худу. Еще говорили, что старики не упомнят, чтобы западный ветер держался так долго - он стих лишь пару дней назад.

Сумеречник, меж тем, еще плотнее подобрался под абой, туго, по-кошачьи, сворачиваясь в колечко. Ночи становились все холоднее и холоднее, и Антара зябко водил ладонями над поднимающимся от кипятка паром. Впрочем, кипятка-то как раз и не было: хлестнуло песком, язычки пламени над прогоревшей колючкой и верблюжьим пометом слегли - и сгинули. На месте костерка снова переливались розовыми волнами предательские угли.

- Эээ, беда... - бормотнул Антара и в который раз склонился над опадающим жаром не желающего гореть костра.

Дунул в угли, в спину долбануло таким порывом, что он чуть не обвалился носом во взлетевший серым пеплом очаг.

Видно, сдуло не одного его - от старой акации донеслись ругательства толстой Афаф. Женщина терла глаза и свирепо трясла за веревку кожаный мех с молоком. Афаф пахтала масло, толкая бурдюк и долбя им о ствол дерева. Похоже, налетевший с ветром песок попал ей в глаза, она принялась их тереть - и бросила мех. А тот отлетел и наподдал ей прямо в брюхо. Теперь Афаф трясла бурдюк и проклинала - почему-то - мужчин, которым бы только пить и жрать, а засуха такая стоит, что скоро молока не будет, а будет только разведенная в соленой воде сраная смола этой сраной акации, но им хоть бы хны...

Отведя душу, Афаф со всей силы пихнула мех и снова принялась равномерно бить им о трясущееся дерево. С древней акации облетали последние листочки. Женщина бросила ругаться и завела свое всегдашнее:

- "О вы, которые уверовали! Будьте терпеливы в бедах и в сражениях! Будьте тверды перед вашими врагами, защищайте свои границы и бойтесь Всевышнего! Быть может, вы будете счастливы!"

Два года назад очень уважаемый шейх из Лакика сказал ей, что чтение двухсотого аята третьей суры Книги очень помогает против мужниного пьянства. С тех пор Афаф за работой бормотала заключительные строки "Семейства Имран", пытаясь заклясть порок вечно хмельного Шаддада.

Тот, надо сказать, стойко противился Всевышнему и доброй воле жены и продолжал надираться раз в три дня. Он бы пил чаще, но здоровье не позволяло - после каждой попойки ему приходилось два дня отходить, жалостно постанывая посреди мужской половины шатра. Аккурат к утру третьего дня у Шаддада переставали болеть голова и трястись руки, он шел к бурдюку с лабаном, выливал его в таз и садился ждать, пока йогурт скиснет. Забродивший лабан, как известно, бьет в голову покрепче пузырящегося пальмового вина.

Тазика Шаддаду хватало до середины ночи, после чего он отправлялся буянить. Нынче, по осеннему времени, шатры стояли далеко друг от друга, так что несчастный пропойца зачастую не добредал до соседей, падал в паре сотен шагов от ближайшего костра и засыпал - а потом храпел так, что козы от страха блеяли.

- ...бойтесь Всевышнего! Быть может, вы будете счастливы!

Впрочем, Афаф была не из тех женщин, которые лишь надеются на счастье. В ночь, когда Шаддад напивался пьяным, она объявляла себя разведенной и водила за шатер мужчин. Поскольку Афаф никого не укладывала в свою постель на женской половине, а выволакивала спальный ковер наружу, она полагала, что не изменяет мужу - ибо муж ее в такие ночи, строго говоря, отсутствовал в обоих мирах.

Косясь на равномерно лупящий о дерево бурдюк, Антара удвоил усилия по раздуванию огня. Рами, похоже, задремал под шерстяной накидкой. Посопев, юноша оторвался от полыхнувших желто-оранжевым веточек. Затем, помявшись и потерев покрасневшие от пепла глаза, доверительно прошептал:

- А я тут стихи сочинил... Поэма длинная вышла, послушаешь?..

Острые уши сумеречника даже не шевельнулись.

- Да ну тебя, - бормотнул Антара.

И, снова засопев, принялся водить ладонями над закипавшим огнем.

- Ну ладно. Читай, все равно не отстанешь... - лениво отозвался, наконец, Рами - не открывая, впрочем, глаз.

Юноша приободрился. На худом чернокожем лице проступило что-то сходное с мечтательным вожделением, ноздри раздулись. Скаля длинные белые зубы, он принялся декламировать:

Стычка с врагами - удел смельчаков с богатырской душою,

Лишь малодушные в страхе бегут, не владея собой.

Честно свой хлеб добываю всегда, и, пока не добуду,

Голод готов я сносить и невзгоды, мириться с нуждой.

Всадники знают, как верный мой меч неприятеля косит,

В страхе враги, когда меч мой сверкает над их головой.

Не обгонял я ни разу собратьев, охваченных страхом,

И отступаю один из последних пред вражьей стеной.

Видел я гибель, со мною она с глазу на глаз осталась.

Солнце всходило, и мирный рассвет обернулся войной.

Молвил я смерти: "Глоток мой последний, увы, неизбежен,

Рано ли, поздно - к тебе мы приходим, как на водопой.

Зря ты грозишься, я знаю и сам, что тебя не избегнуть,

Нынче ли, нет - все равно уготован мне вечный покой."

Сам становлюсь я пособником смерти, когда чужеземцы

Древнюю землю мою осаждают несметной ордой... [7]

- Рукоблудие, - холодно прервал его Рами.

- Что?!..

- Рукоблудие. Про нужду и голод сказано со знанием дела, а войну ты упоминаешь зря. Ты хоть раз был в бою?

- Да я...

- В настоящем бою, Антара. Ты убил - сам - хоть раз в жизни?

Парень надул толстые розовые губы зинджа.

- Какие чужеземцы? Какие орды? Ты хоть знаешь, о чем пишешь?

- О карматах!

- Ты их хоть видел?

Антара надулся еще сильнее. Но вдруг нашелся:

- Да я в битве у Аджи стрелы подносил!

- Ах битва у Аджи-и-ии... - издевательски протянул сумеречник. - И сколько оборванцев насчитывало ваше славное войско? Десятка три могучих всадников верхом на облезлых верблюдах, да?

Антара взмахнул рукой так, что чуть не опрокинул котелок:

- Какая разница, сколько?!

И вскочил:

- Я хочу быть воином! Я уйду в фарисы!

- И что? Думаешь, тогда Убай отдаст за тебя дочку?

- Я... да я...

- Наворуешь скотины?

- А почему бы нет!

- Твою Аблу сватают за купца из Дживы. Три тощих угнанных тобой верблюда не решат дела, - отрезал Рами. - Лучше займись рукоблудием.

- Да с чего ты взял?..

- Рукоблудие твое написано у тебя на лице, Антара, - наставительно сообщил сумеречник. - Равно как и то, что ты безобиден, как цыпленок. Какой из тебя фарис, юноша, не смеши меня...

Юноша закусил широкую розовую губу и отвернулся. Черный высокий лоб - ашшаритской, равно как и нос, лепки - наморщился.

- Ну ладно, - примирительно проворчал Рами. - Прости. Я просто хотел сказать, что не понимаю: чего тебе надо?

- Тебе не понять, - важно откликнулся юнец, величественно запахиваясь в рваный плащ.

Рами вылез из-под теплой абы и сел, зябко кутаясь.

- Нет, ну правда? Твой отец в тебе души не чает. Разве нет?..

- Сыну чернокожей шейхом не бывать, - пробормотал Антара, щурясь на яркие угли.

Рами фыркнул, зачерпнул горстью из мешочка и бросил в котелок высушенные комочки верблюжьего молока. Курут стали расходиться в кипятке остро пахнущим желтоватым месивом. По поверхности поплыли жирные масляные круги.

Антара, принюхиваясь, против воли сглотнул слюну.

- А оно тебе надо, шейхом быть? - безжалостно продолжил Рами. - Посмотри на своего отца - он не знает, куда сбыть бремя власти. Знал бы на кого - скинул бы...

- Ну... - все еще хмурясь, протянул Антара. - Тебе легко говорить, ты вообще хали - у тебя ни рода, ни племени...

- Ааа... - беззлобно отмахнулся сумеречник. - Как скажешь. Кстати, вот про Аблу у тебя последние стихи ничего вышли.

- Это которые? - тут же приободрился Антара.

- Которые про голубку.

- У меня все про голубку, - мрачно уперся парень.

Сумеречник пожал плечами и прочитал:

- Погляди на меня, каждый вздох мой, как пламя.

Приближаться не надо - сгоришь ненароком.

Улетай же! Быть может, ты встретишь в Хиджазе

Караван кочевой на просторе широком.

Он увозит красавицу, льющую слезы,

Погруженную в думы о доме далеком.

Заклинаю тебя, если встретишь ты Аблу,

Погрусти, помяни обо мне, одиноком:

"Он рыдал на лугу. Только слезы иссякли,

И глаза исходили кровавым потоком". [8]

Закончив декламировать, Рами выжидательно покосился на собеседника.

Антара, тщательно скрывая прущее наружу тщеславие, сурово мешал в котелке палкой.

- Все, готово.

И блаженно принюхался. Потом, правда, вздохнул:

- Жалко, лепешки нет...

- Еще лепешки тебе, - фыркнул сумеречник.

- Ну хорошо, - не выдержал юноша. - А как тебе это:

Меткий лучник из бану суаль

Край бурнуса откинет, бывало,

Лук упругий натянет, и вмиг

Тетива, как струна, застонала.

Сколько раз он в засаде следил...

- Антара, - устало прервал его сумеречник. - Не прибавляй к рукоблудию ложь. Эти стихи написал Имруулькайс.

- Тьфу на тебя, - обиделся бедуин.

- Все-таки вы ворюги, все, поголовно, - покачал головой Рами. - Ворюги и ходячие зеббы, только ими и думаете.

Антара довольно заржал. И, утерев глаза рукавом, заметил:

- А че такого? Я ж мужчина!

Сумеречник только дернул плечом.

- Ну ладно, - бедуин яростно зачесал в волосах. - Ну хорошо. Вот ты у нас воин, да?

- Я хали, - усмехнулся сумеречник. - Которого племя держит у себя из милости.

- Неважно, - отмахнулся Антара. - Ты ведь воевал, так?

Рами пожал плечами - и что с того?

- Ну так прочитай мне свои стихи. Про войну.

Сумеречник долго смотрел на него - и Антара понял, что сейчас Рами скажет. У Стрелка была такая привычка: посмотреть-посмотреть, то ли как на страуса, то ли как на какашку, и спросить гадким голосом что-нибудь эдакое, с подначкой и приподвывертом.

- Антара, я не понял.

Ну, точно, сейчас с пометом смешает.

Сумеречник продолжил:

- Ты вообще откуда такой взялся, дружище? Ты серьезно думаешь, что я - про войну - буду писать стихи?

- А что такого? - тут Антара начал закипать не хуже воды в котелке.

Похлебка, кстати, остывала, затягиваясь льдинками жира.

- Война - это мерзкая, отвратительная, причиняющая боль вещь, и вспоминать ее в стихах совершенно необязательно, - отчеканил Рами. - Как у вас говорят? Зеленый финик - не сладкий? Вот и с войной так, Антара. Нечего про нее в стихах писать. Тем более хвалебных. А ты всякую чушь бейт за бейтом городишь, потому что бой только издалека видел. Нет в нем ничего завораживающего взгляд поэта, Антара, это я тебе точно говорю.

Но юноша уперся:

- Ни в жисть не поверю, что ты ни строчки про войну не написал.

- Хорошо, - сдался сумеречник. - Есть у меня стихи. Но не про войну. Про тех, кто воюет, скорее.

- Вот и почитай, - мстительно сощурился Антара.

- Ну вот это вот как бы вот так вот можно на ваш язык перепереть, - пробормотал Рами.

И прочитал:

Тридцать бойцов - изогнутая дружина,

да сотня в доспехе. Да ночь туга, как пружина.

Хлопнет, откидываясь, блёклая парусина -

и снова тихо. Затаились цикады.

Или кто тут вместо выводит рулады,

передавленные - припахивают мокрой псиной.

Здесь понравиться может только отсутствие фальши.

Этот фарсах тарантул обходит подальше.

Незачем думать - кто всматривался раньше

и почему перестал, по каким причинам,

в эти ночи, приличествующие мужчинам,

примерно так же, как похотливый банщик.

Но увиденным не поделиться. В пыли и прахе,

в чёрном зрачке, упраздняющем прошлые страхи,

в высокомерном бденье кружащейся птахи -

мы одиноки, хоть локоть не гол... [9]

- Рами, - строго прервал его Антара.

- Да? - сумеречник смотрел как-то очень понимающе.

- Это вообще не стихи. Это белиберда какая-то. К тому же занудная.

- Ну вот видишь, - просиял Рами. - Я ж тебе говорил - война! Что в ней прекрасного?

- Тьфу на тебя, полоумного, - в сердцах отмахнулся бедуин. - Давай есть, что ли, а то в комок слипнется и в котелке, и в брюхе.

Рами заглянул в остывшее варево и поморщился. Антара пожал плечами и принялся зачерпывать из котелка горстями. Сумеречник что-то пробормотал по-своему, прежде чем к нему присоединиться.

- Чево?... - промычал Антара, тщась разжевать не до конца разварившийся комок.

Задержавшись со скользким шариком муки в руке, Рами улыбнулся:

- Мне всегда казалось, что финал удачный.

- Ну?..

- "...На том - спасибо.

И за то, что ночь проплыла бесшумно, как рыба.

Я стою на камнях, как прочерк между горами."

- Такое же говно, как и начало, - отрезал Антара.

И сосредоточился на еде.

Рами улыбнулся и облизнул испачканный в жирной жиже палец.

- ...Рами! Рами!!! Просыпайся!..

Антара протянул руку к спящему - и тут же рухнул на спину от удара в грудь.

Продышавшись, он разинул рот и выдавил:

- Ты чего-ооо...

Сумеречник, моргая, завис над ним и, кашлянув, тихо сказал:

- Больше не буди меня так, Антара. Руки не тяни, не трогай и вообще не подходи близко. А то убью ненароком.

- Чего-ооо...

- Д-дурак... - Рами говорил, как плевался. - Воином он хочет быть... Днем смотри, чтоб твоя тень на спящего воина не падала - а то проткнут, дурачина, балбес, поэт недоделанный...

- Рами, заткнись! - обретя полное дыхание, гаркнул Антара. - На нас напали!

Снаружи, словно в подтверждение его слов, донеслись ржание и меканье.

Кобыла госпожи Афаф зазвенела ножными путами и трубно фыркнула, беспокоясь.

Послышались крики. Следом прорезался испуганный рев верблюда.

Рами резко вскинул уши:

- Что случилось?

- Напали, на нас, что! Набег! Кайсы скотину угоняют!

Снаружи действительно орали, мекали и ревели.

И вдруг - жуткий, пронзительный женский визг. И отчаянный вопль:

- Убиии-ииили-ииии!!..

Рами резко обернулся к выходу из шатра. За откинутым пологом метались в рассветном сумраке тени. Женщина снова заголосила:

- Убили! Обоих убили! Ааааааа!..

- Ничего себе... - ошалело пробормотал Антара.

Кричала старая Хайфа. К ее воплям присоединились другие женщины - пронзительный вой поднимался к небесам.

- Мой Джабир! Джабир! Ааааа! Сынок! Они убили Давада, аааааа!

- Ого... - чувствуя, как от нездешнего страха мерзнет спина, пробормотал Антара.

Убивать во время набега не полагалось. Угонять скот - сколько угодно. Ну, женщину украсть - обычно крали рабынь, чтобы не возиться потом с семьей приглянувшейся бабы, за девственницу могли запросить выкупом верблюда, а то и двух. А за рабыню взыскивали вдвое меньше, к тому же ее потом можно было продать. Но убивать свободных мужчин - нет, такого не делали. Ну разве что по дури или без умысла, в темноте дал палкой по башке, а башка треснула, но это редко случалось...

- Пойдем, - совершенно спокойным голосом сказал сумеречник.

Антара резко обернулся. Рами уже стоял - с луком наготове и пробовал пальцем тетиву. Золотистая кобыла тревожно била копытом. Над копытом дрыгался и звенел цепью толстый железный браслет - аль-Хану, как самое ценное, пристегивали короткими металлическими путами к колышку с кольцом, на крепкий замок. Ключ от замка носила при себе Афаф - днем. Ночью она пихала его под подушку.

Кивая тонкокостной мордой, золотистая красавица перебирала длинными ногами и встряхивала гривой.

- Тихо-тихо-тихо... - улыбнулся ей Рами и похлопал между широких черных ноздрей. - Мы скоро вернемся.

И скользнул в крики и полусвет за пологом.

Подхватив копье, Антара высунулся наружу - оглядеться. И тут же заорал - на них наметом шли два всадника. С мечами - мечами! откуда у кайсов мечи?! - наголо. Разинув рот, Антара беспомощно таращился на стремительно растущие фигуры в развевающихся бурнусах. Сквозь пыль и мельтешение он ясно видел - метнулась и упала, как сломавшись, женская фигура. Только рукава абайи взмахнули. У уха цвиркнуло - стрела.

Правый конник широко размахнулся клинком - прямо над головой ломающей руки тени в бьющемся на ветру покрывале:

- Джаби-иии... А! - вопль оборвался.

Женщина рухнула в пыль и дернулась под копытами.

От ужаса Антара заорал, колени его подкосились, копье задрожало в руке, и сильный толчок в плечо опрокинул его навзничь.

От неожиданности юноша прекратил орать и посмотрел вверх - прямо между нелепо расставленными полусогнутыми коленями, в ветреном полумраке четко обрисовался Рами. Плавно и до жути спокойно сумеречник натягивал лук.

Скалясь над гривой лошади, правый конник занес меч, готовясь срубить противника на скаку. Наконечник стрелы Тарега метил ему прямо в лоб.

Далеко-далеко на западе тех, кто воевал с нерегилями, учили: никогда не пытаться стоптать копытами альва, натягивающего лук. Потому что альв - он не отскочит. И не попадет под меч. Он спустит тетиву, и только потом шагнет в сторону. А твоя лошадь промчится мимо - уже без седока. Потому что встречный удар длинной, в два локтя стрелы, помноженный на усилие несущейся во весь опор лошади, вынет тебя из седла играючи - и если ты не умрешь в седле, то уж точно помрешь с переломанной шеей, обвалившись на всем скаку наземь.

Этого бедуина не обучали правильной тактике боя с альвами.

Всадник получил стрелу в переносицу и обвалился в пыль, нелепо взмахнув ногами. Обдав горячим воздухом, конь прогрохотал мимо - скотина неслась напролом, роняя с мундштука пену. Второй конник рухнул на спину плашмя в десятке шагов от опускающего лук Тарега. Ему стрела вошла в ямку между ключицами. Серая кобылка, лишившись привычного груза наездника, вздыбилась и замолотила копытами, раскачивая колокольчиками на трензелях.

- Убии-иилии-иии, ааааа, за что мне это, сыноо-оок!.. Омейр, Омейр, детка моя-аааааа...

Женщина выла где-то далеко, в той стороне, где стояли шатры обеих жен шейха. С трудом прислушиваясь - горе делало голос до безобразия ревущим, грудным, неузнаваемым - Тарег понял, кто голосит. Фиряль, старшая.

Призрачно звенели колокольчики, оседала песчаная взвесь, свистел в ушах рассветный ветер. Бледная в сумерках кобыла храпела, гнула длинную шею и поддавала задом, кося большим круглым глазом.

У Фиряль сынишка едва-едва дорос до возраста пастуха.

- Иди сюда, - тихо приказал Тарег осиротевшей лошади.

И властно протянул руку к поводьям.

Ухватив кобылу за узду, он подвел ее к распластанному на земле налетчику. Человек скребся пятками и пускал кровавые пузыри. Пробившая горло стрела раскачивала длинным оперенным хвостом в такт хриплому дыханию умирающего. Тарег сунул лук в чехол, закинул его за спину и наклонился над лежавшим. Наступив на запястье, вывернул из скрючившихся пальцев рукоять меча. Пальцы не желали расставаться с оружием и с хрустом ломались в суставах, один за другим отпуская ременную оплетку.

На влажной от крови груди фариса поблескивал медальон: не привычная ладошка Фатимы, всегдашняя "пятерня удачи" суеверных ашшаритов, а что-то совсем иное по рисунку. Приглядевшись, Тарег медленно кивнул: молния в круге. Ему говорили, что на белом камне аль-Лат выбито именно это: круг, похожий на глаз. И бьющая сквозь него молния.

В затягивающихся туманом глазах человека проступило что-то осмысленное.

- Нет, - покачал головой Тарег в ответ на безмолвную просьбу умирающего. - Я не ускорю твою смерть. И не думай, что я делаю это из мести. Я хочу дать тебе больше времени перед уходом в иной мир - возможно, ты сумеешь что-то изменить. Ибо - клянусь сторожевыми башнями Запада, человек, - тебе не понравится то, что тебя ждет за чертой.

Ставя ногу в стремя, нерегиль усмехнулся - бедуин хрипел, прыская черной кровью из горла, проклиная его во всех мирах. Со всех сторон в небо поднимался заполошный женский крик.

- Брось копье, Антара! - обернувшись к жалко раскорячившемуся на земле балбесу, строго приказал Тарег. - Сиди здесь, сторожи аль-Хану! Бой - не дело не для таких, как ты!

Посмотрев вперед - туда, где уже поднимался в небо дым над подпаленными шатрами, нерегиль увидел то, что и ожидал.

Среди стелющегося дыма и хлопающих на ветру пологов, над спинами толкущихся коз отчетливо выделялась черная женская фигура. Бестолково мечущиеся люди не замечали ее - хотя Узза оставалась неподвижной, словно базальтовая статуя.

Вбросив себя в седло, Тарег снова поймал глазами черный, как обелиск, силуэт. Богиня подняла руку и уперлась пальцем:

Иди и сражайся.

- С-спасибо огромное за совет, миледи, - прорычал Тарег, - а то я думал с кобылой обняться и тихо на задах пересидеть!

Где-то на задворках разума прозвучал тихий, как полет перышка, смешок.

Черная фигура истаяла в ярчающем утреннем свете.

Оглянувшись на распростертого на земле юношу, Тарег гаркнул:

- Даже не думай!

И дал кобыле шенкелей.

Глядя, как кобыла под Рами переходит с резвой рыси на галоп, Антара закусил губу и утерся рукавом. А правая рука как-то сама собой нашарила копье.

- Аль-Хану, говоришь, сторожить... - прошипел юноша. - Да что ты понимаешь! Я заслужу себе славу!

Абла еще услышит обо мне! На добычу, правда, рассчитывать не приходилось - он же несовершеннолетний, все отец заберет...

Ну и ладно! Зато возлюбленная узнает о его подвигах!

И, словно Всевышний услышал горячие мольбы юноши, случилось невероятное: Антара уловил знакомый звук. За спиной топала и бестолково звенела уздечкой коняга.

- Ты ж моя красавица... - пробормотал бедуин, обернулся и увидел гнедую из-под сбитого стрелой кармата.

Антара всадил копье в землю - чтоб когда в седло сядет, вытащить, - потом ловил поводья, лез ногой в стремя, оступался, прыгал на одной ноге среди трупов, снова лез и наконец закинулся наверх и едва не отбил зебб о высокую луку. В становище-то все больше без седла ездили. Хорошо, что на гнедой седло со стременами, а то как бы он залез на конягу? Никак, никого ж вокруг нет, чтоб на спину подсадить. Живого - точно никого, только дым стелется и мертвецы лежат...

Рами он нагнал - и сразу понял, что дело плохо. Сумеречник с разгону летел на толпу чужих фарисов.

Их было пятеро - кольчужных, без щитов, но с хорошими копьями и при мечах. Копье тут же свистнуло - Рами на скаку пригнулся в седле, Антара - с придушенным воплем - тоже. Над головой пронеслось и во что-то за спиной ударило, кобыла мотала башкой и храпела, древко проскальзывало в мокрой от пота ладони, как бы не выронить копье-то...

А впереди уже орали и звенели - и тут Антару замутило. Рами привстал в стременах и отмахнул изогнутым трофейным мечом. Полетели щепки, брызнуло, фарис заорал, обрубок руки запылил красным, Рами отмахнул снова, и на глазах юноши грудь другого фариса раскрылась темной длинной дырой с белыми полосками ребер.

Антара изо всех сил боролся с тошнотой и страхом, коняга почувствовала его нерешительность и подло поддала задом. Цепляясь на гриву, он увидел...

- Рами!!! Слева-аааа!!!..

Копье выпало из кривой руки Антары - но Рами заметил врага, и занесший дротик налетчик опрокинулся в седле.

Пот заливал лицо, сквозь муть в глазах Антара вдруг с ужасом разглядел - на него! На него едут двое!!! А копье! Копье на земле! Уронил же!

- Аааааа!..

В глаза брызнуло очень горячим, с тяжелым топотом, звеня трензелями, промчалась коняга, Рами заорал:

- Вон отсюда!

Антара раскрыл глаза и увидел фонтан крови из перерубленной шеи, стеклянеющий глазами фарис оползал из седла, второй обменивался звонкими, хищными ударами с кривящимся, оскаленным Рами.

Задыхаясь от отчаяния и страха, юноша выпростался из стремян и полез с кобылы - копье подобрать. Наклоняясь, он визгнул от неожиданности - перед его носом на землю с глухим стуком и звоном кольчуги свалилось безголовое тело. Из косо срезанной шеи торчало белым и хлестало красным.

А по затылку крепко наподдали веревочной подошвой сандалии:

- Я сказал - вон отсюда! Вон, вон! - свои увещевания Рами сопровождал чувствительными пенделями в плечо и в ухо.

- Не пойду-уууу! - выл Антара, бестолково закрываясь ладонями.

Волосы на темечке чувствительно сгребла железная пятерня:

- Антара, я тебя сам убью.

Сглатывая ком ужаса, юноша посмотрел в нечеловеческие глазищи.

- Не пойду, - выдавил. - Что я Абле скажу? Не хочу, чтоб смеялась.

Петерня медленно отпустила.

- Умирай, если хочешь, - бронзовый голос сумеречника обдавал презрением, как зимний дождь холодом.

Подбирая присыпанное пылюкой копье, Антара услышал удаляющийся стук копыт.

- С бабами в шатрах не останусь... - упрямо прошептал он, утер слезы стыда и в отчаянии полез на кобылу.

И снова нагнал Рами - очень быстро.

На окраине становища в прыгающем факельном свете голосили и орали в десяток глоток, в реве заходились дети.

- Антара-аааааа!.. мама-ааааа!..

Ага, это Нуман бежит, все мордашка мокрая от соплей.

- Маму увезли-иии... это не кайсы-ыыыы...

Что это не кайсы, Антара уже понял.

- Связали, во вьюк положили-иии...

На шее Нумана болтался обрывок веревки. К его боку прижимались еще двое - дочка и мальчик тети Сафийи, их тощие шеи спутывал длинный ремень, а на кончике ремня, задирая подбородок, тащился еще и мелкий зареванный Ясир из соседнего шатра. Все четверо ревели, как зарезанные, и размазывали по лицам сопли, слезы и грязь.

- Нуман, хватит плакать, ты мужчина. Развяжи их, - строго сказал Антара с высоты кобылы.

- Отца заарканили, угнали, - всхлипывая, выдавил Ясир, выпрастывая шею из ременной петли. - Маму с сестрой во вьюк запихали. Брата с Ибрагимом за шеи связали и так за конем потащили...

- А нас тоже повязали, а потом бросили, - мрачно добавил Нуман.

Он уже утер сопли и преданно смотрел на Антару:

- Ты спасешь маму и тетю Сафийю?

- Конечно, спасу, - твердо ответил юноша и вскинул в руке копье.

Раздавшийся за спиной строгий окрик заставил Антару съежиться в роскошном чужом седле:

- Ты куда это собрался, о сын рабыни? И откуда у тебя лошадь, а? - рявкнул высоченный, богато одетый старик.

Почтеннейший Рашад, как же без него. Мальчишек как ветром сдуло.

А Рашад пренебрежительно бросил:

- Отец твой сказал - расходиться.

- Но...

- Их больше сотни, дурак. В железе. На хороших конях. Даже если догоним, они нас к тем, кого на сворках ведут, подвяжут. Слезай с коня, Антара, бой окончен.

- Но...

И тут откуда-то справа раздался резкий голос Рами - стрелок закричал, кроя всех трусами и евнухами, ему ответили такие же возмущенные вопли.

- Уйми своего лаонца, - презрительно процедил Рашад. - А то как бы ему бока не намяли. П-подлая приблуда, безродный выродок...

Бормоча ругательства, почтенный господин перекинул через плечо полу бишта и удалился в темноту.

Антара успел вовремя: Рами уже окружила пешая и конная толпа. Разъяренные люди орали, размахивали палками, и сумеречнику явно грозила хорошая трепка. Стрелок сдерживал топчущуюся кобылу, свирепо рычал в ответ и скалился, как каракал над добычей:

- Ублюдки! - кричал он. - Трусливые и подлые ублюдки! Да не будет у вас матери!

- Заткни свой грязный рот, сколопендра! - орали ему в ответ. - Не смей позорить благородных бану суаль!

- Отберите у него коня и оружие! - о, кто-то умный нашелся. - Он приблуда! Хали не должен владеть имуществом!

Сейчас бросятся все скопом, и Рами придется туго - он ведь словом связан. Если навалятся и бить будут, ответить не сможет наш стрелок...

- О благородные сыны племени! - привстав в стременах, рявкнул Антара. - Выслушайте меня!

Рами замолчал на полуслове и вытаращился. Ругань стихла. Только факелы трещали.

- Неужели мы оставим наших товарищей? Неужели отдадим наших жен и сестер чужакам?!

- Заткнись, Антара... - устало протянул кто-то из толпы.

В ответ этому кому-то с треском наподдали по уху:

- Помолчи! Дай стихи послушать!

- Прочитай стихи, Антара! - проорал кто-то сзади.

И Антара вскинул в руке копье и прочел:

Отчего эти слезы, я сам не пойму -

Так бывает при встрече нежданной у нас.

Мы за жизнь не боимся, люди бану суаль,

Нам в бою безразлично, с кем сражаемся мы.

Все, кто знает меня, все, кто видел в бою,

Пусть расскажут, легко ли меня испугать! [10]

Ответом ему стало потрясенное восхищенное молчание - а следом многоголосый, свирепый крик:

- Да благословит тебя Всевышний, Антара! По коням, храбрецы! Отомстим кайсам! По ко-ооня-яяям!!!...

Через несколько мгновений они с Рами остались на пустом истоптанном пятачке земли лицом к лицу. Сумеречник смотрел на юношу совершенно круглыми глазами. Затем выдавил:

- Охренеть...

- Всегда рад спасти твою шкуру, Рами, - церемонно и вежливо ответил бедуин и приложил правую ладонь к груди.

- Я... благодарен, - Рами опустил глаза и очень смутился.

- Поехали, - гордо сказал Антара и тронул кобылу.

- Куда тебе-то ехать?!

Нет, вы подумайте! Он еще не унялся!

И Антара гордо развернулся в седле и сообщил:

- Навстречу славе. Навстречу славе и бессмертию в песнях, Рами.

На этот раз он поехал вперед, не оборачиваясь.

Несмотря на глухое ворчание, в котором Антара явственно разбирал не очень добрые о себе отзывы.

Когда они нагнали разбойников, юноша понял, что Рами был прав. Кругом прав.

Не стоило ему ехать.

Скакавшие впереди с ревом и звоном сшиблись с фарисами. Оглушающе злобные, пронзительные крики сумеречника слышались издалека. Ему вторили остальные - радостными возгласами и воплями. Ну да, у нас в становище никто так рубиться не умеет, это точно.

Среди каменных стен сухого русла метались крики, звон и ржание, эхо путало слух, на закидывающей колени лошади Антара изо всех сил держался в седле и страшно боялся упасть под копыта.

Над головой и по сторонам орали, скрежетало и звенело железо - словно кругом враги, и юноша судорожно оглядывался - нет, нет, вот, свои, свои, свои.

Свирепый клич накатил волной - и Антара не сдержал пуганого вопля.

На них бежали пешие фарисы с копьями!

Отчаянный визг лошади сказал все - убили кобылу, прямо под ним убили. Заваливаясь, Антара счастливо упал под брошенное копье, над ним мелькнула булава, он подставил древко, хрустнуло, фарис рухнул с пробитой стрелой шеей.

Кобыла упала на бок и визжала, взбрасывая копыта. Из пропоротого копьем брюха текло и вываливалось склизкое и извитое.

Горло бедняжке Антара перерезал джамбией мертвого фариса. Вокруг стало как-то пусто. Впереди в горловине вади стояла сплошная пылюка, закрывающая скудное рассветное небо. Там грохотали и вопили.

А Антара стоял над мертвой, огромной какой-то кобылой и смотрел на пыль, которая оседала на блестящий лошадиный глаз.

- Аааа... - послышался слабый стон. - Аааа...

Знакомый голос. Заглянув за лежавший поперек чьего-то тела труп, Антара увидел Муфида. Точно, он вторым ехал на соседней лошади, точно.

Из груди Муфида торчала длинная толстая стрела с ярко-зеленым оперением. Отваливая тяжеленный из-за доспеха труп фариса, Антара ее потревожил, раненый захрипел. На губах выступили кровавые пузыри.

Муфид скосил большие, запавшие глаза:

- Я ведь не умру? - прошептал.

Антара сглотнул, сел рядом и взял его за руку. Кругом лежали мертвые люди и лошади.

- Я ведь не умру? - опять пузыри на губах.

- Нет, - тихо ответил он. - Конечно, не умрешь.

Стрела покачнулась, Муфид захрипел.

- Ты тихонько лежи, - еще тише посоветовал Антара, пожимая холодеющую ладонь.

Муфид подергался и затих. Розовый пузырь лопнул на губах. На широко раскрытые глаза сеялась тонкая пыль.

- Бессмертие, говоришь?

Антара сглотнул и не сразу обернулся.

Рами стоял, устало опустив взлохмаченную голову. Лицо покрывала корка грязи и крови. Рядом стояла такая же понурая, с облипшей кровью гривой, серая кобыла.

- Заверни его в бурнус, клади на седло, - тихо сказал сумеречник. - Копье оставь. Не бери.

Антара медленно кивнул и отпустил ладонь Муфида.

Авад ибн Бассам прищурился в восходящее, слепящее белым солнце.

- Видишь кого?

- Нет, отец, - жалобно отозвался Нуман.

Младшенький все еще дрожал и таращился в колышущийся усохшей травой горизонт. Обхватив себя за плечи, мальчик трясся на холодном утреннем ветру и не мог оторвать глаз от пустыни - а вдруг опять попрут. Нуман стоял на невысоком взлобье - оттуда лучше наблюдать за окрестностями.

Сколько людей ускакало вслед за Антарой, шейх так и не понял. Пока, во всяком случае.

Со вздохом Авад ибн Бассам посмотрел на уложенные рядами тела - кого-то прикрыли обрезком ковра, кого-то - чужаков большей частью - нет, и оскаленные, застывшие в крике лица безжалостно высвечивало солнце. В каменистую промоину на задах становища стаскивали труп за трупом - мужчин, женщин, детей. Кто-то орал: мол, врагов нужно бросить на съедение волкам и шакалам, но ибн Бассам воспротивился. Теперь нет ни врагов, ни своих - есть только мертвые тела, нуждающиеся в человеческом погребении. Так он сказал. Такова была мудрость, завещанная ему отцом: не отступай от заповедей людей, и всегда отдай человеку человеческое.

Ибн Бассам старался не смотреть вправо. Между длинными ковровыми свертками - слева Хайфа, справа веселушка-хохотушка Суха, лежал сверток покороче. Над ним, раскачиваясь взад-вперед и тихо подвывая, сидела Фиряль. Покрывало сползло, открывая тронутые сединой волосы. Незаплетенные пряди трепал равномерно свистящий ветер.

Авад отвернулся. Он сам нарек малыша - Омейр, долгожитель. А мальчик и седьмой весны не увидел - вон как судьба распорядилась. У Фиряль уже половины зубов не было - понятное дело, старшей жене было уже далеко за тридцать - и сына она рожала тяжело, долго потом в горячке лежала. Авад думал уж еще одну жену сватать - но нет, крепко сбитая, сильная Фиряль выжила. Даже грудью сына откормила. Но и он, и жена знали - больше у них детей не будет. Куда уж, скоро совсем старухой станет.

Сморгнув - не хватало еще слезу пустить - Авад вздохнул. Начертал калам, как судил Всевышний, что тут говорить. Жалко мальчика, смышленый был. А жену молодую взять придется, это теперь дело решенное.

- Видишь кого?

- Н-нет, отец, - стуча зубами, отозвался Нуман.

И стал судорожно запахивать великоватый, с плеча Антары, бурнус.

Сверху, шурша щебенкой, стащили еще два трупа. Оба из нападавших.

- Это не кайсы.

Авад аж вздрогнул - до того тихо подошел старый Рашад.

- Ты воистину прав, о шейх, - почтительно отозвался он.

- Это фарисы. И на всех - один и тот же знак.

Старик медленно погладил пятнистой от возраста рукой бороду. Про знак они говорить не стали - чтобы не приваживать зла. Да и что тут было говорить - все и так ясно.

Разорив Ятриб, карматы взяли такую добычу, что им не хватило верблюдов - золото вывезти. Они ободрали золотые пластины с купола Джума-масджид, выломали золотые решетки в махсуре - рассказывали, что трофеи заставили нести самых знатных пленников из числа хашимитов, потомков Али, мир ему. На награбленное в Ятрибе золото карматы могли нанять и вооружить хоть тыщу фарисов. И натравить их на кого угодно.

- Многих не хватает, - так же тихо продолжил старик.

Ибн Бассам лишь низко наклонил голову - знаю, мол.

Народу фарисы переловили видимо-невидимо. Детей, правда, в последний момент бросили, не стали связывать и на верблюдов грузить. И быстро погнали всех на восток, к землям племени мутайр. Про мутайр говорили, что они давно и прочно в союзе с карматами. Впрочем, то же самое говорили и про руала.

А сумеречник с Антарой подбили пару десятков самых отчаянных голов - в основном тех, кто лошадью во время боя разжился, - поскакать за ними. Отбивать пленных.

Авад этот план не одобрил - хотя фарисы угнали и мать Нумана. Он не любил ввязываться в безнадежные предприятия. А два десятка сорви-голов против сотен хорошо вооруженных головорезов - это дичь, глупость и верная смерть. Женщин всегда можно прикупить, они еще детей нарожают. Тем более, впереди зима, да еще после такого бесплодного страшного лета. Колодцы вдоль старой каваранной дороги пересыхают один за другим, и кто знает, может, халифским наместникам и их гвардейцам снова взбредет в голову обвинить во всем бедуинов. И придется опять отдавать все до последней козы, да еще и детей впридачу. Так что если Всевышний судил кому-то погибнуть или попасть в рабство к карматам - значит, но то воля Всевышнего. А в племени и без того достаточно голодных ртов.

- Отец! Они возвращаются!

Нуман счастливо визгнул и припустил вниз с вершины дюны -навстречу воинам.

Авад степенно одернул рукава бишта и стал медленно подниматься вверх по склону. Пуская вниз шипящие змейки песка и стараясь не оступиться, подумал: если Антара остался жив, он, ибн Бассам, сделает все, чтобы отвадить глупого юнца от дружбы с сумеречником. Поэт, горе-забияка, птицы у тебя в голове, о Антара, а это не дело. А за лаонцем - Авад это чувствовал - клубилось что-то... тревожное. Нехорошее что-то шло за ним по пятам. Так что нечего Антаре вокруг него увиваться и рассказы слушать. И стихи сочинять тоже пора заканчивать. Надо, в конце концов, женить парня. Вон хоть на дочери погибшего сегодня ночью Давада.

Выбравшись на взгорок, Авад обозрел загаженное, исходящее дымками и ядовитым запахом пережитого страха стойбище. Кстати, о Даваде и его дочке. Женщины, вставая на цыпочки и вытягивая руки, пришпиливали длинными металлическими спицами сорванный занавес на шатре. Давадова дочка, Рима, трудилась вместе со всеми. Ветер дернул ее за полу абайи и облепил стройное тело: бок, длинные ноги, широкие бедра.

Авад почувствовал, как между ног все напряглось. А что? Давно он не пробовал девственницы. Старики говорят, что нет ничего лучше для здоровья и продления жизни, чем молодая горячая девушка - не зря халифы, рассказывают знающие люди, раз в неделю входят к юной красавице, разрушая ее девственность и отпивая от ее жизненных соков.

- Едут! Едут! - заорали внизу.

Изманная линия скал оплывала на востоке степью. Среди желто-серых каменных проплешин толпа конных и пеших казалась немыслимо пестрой - полосатые бурнусы оживляли унылый вид плато. Щурясь и прикладывая руку ко лбу, Авад силился разглядеть своего чернокожего отпрыска. Среди устало плетущихся коней и людей не разобрать было, кто есть кто. Поди ж ты, целую толпу отбили эти сумасшедшие.

Восток над степью расцвечивали рдеющие полосы перистых облаков.

- Пока не зарядили дожди, неплохо было бы двинуть к аль-Румаху. А? - это он спросил старого Рашада.

Старик, кряхтя, тоже взлез на горку и теперь сопел рядом с шейхом, дергая себя за кончик бороды.

- После этого боя о нашем сумеречнике будут говорить в каждом шатре, - пробормотал, наконец, Рашад.

- Мда, - задумчиво ответствовал Авад.

Вот прославился так прославился, это точно. Ему уже наплели несусветицы про сечу в становище: и как лаонец врагов как куропаток пострелял, и как мечом порубал - ну разве что как птица на кобыле своей, из-под фариса вытащенной, не летал. Одним словом - чушь, достойная лишь поэта и поэтических выдумок...

- А я бы, о Абу Антара, не брал сумеречника на ярмарку, - вздохнул старик.

- Думаешь, украдут?

- Хм, - мрачно ответил Рашад. - У карматов длинная память, о шейх. И думаю я, что про нашего лаонца в их в шатрах тоже будут рассказывать. Знаешь, как говорят: если бы перепелку оставили в покое, она бы уснула...

- Карматы налетят снова, о Рашад, - устало ответил ибн Бассам. - А с сумеречником, хоть он и полоумный, отбиться вышло куда как удачнее.

И почти против воли улыбнулся. Он теперь отчетливо видел: рядом с серой в гречку лошадкой, везущей какой-то длинный сверток, шел его Антара. Короткие курчавые - в материнскую породу - волосы отливали черным воронова крыла.

Ладно, сынок. Вот отпразднуем мою свадьбу - и о тебе подумаю. А то кому сказать - парень еще женщины не пробовал, скоро все ладони сотрет, трудясь по ночам над зеббом...

окрестности аль-Румаха, некоторое время спустя

Трое подростков и мальчишка залегли за невысокой каменной оградкой. Обычно в загоне держали коз, но сейчас вместо скотины там толклись женщины.

- Ну же, чего встали, ничего ж не видно, - выдохнул сквозь зубы Нуман.

Как самый нетерпеливый, он уже засунул руку в штаны.

Им уже не впервые случалось подглядывать за женщинами - правда, за сование носа на женскую половину шатра били палками нещадно. Но слушать возню отцов с женами и не подглядеть в дырочку было попросту невозможно. Поэтому отцы предусмотрительно выставляли рабов с палками - чтоб ходили вокруг пологов и гоняли юных дурачков со вспухшими зеббами.

Да и сейчас им могло перепасть по хребтине. Но отказаться от зрелища было невмоготу: сегодня шейх брал к себе в шатер Риму, и старухи должны были осмотреть девушку.

- Вон, вон, платье стягивает... - простонал Сухайб.

- Тихо ты, - цыкнул Антара.

И тяжело задышал, возясь с завязкой штанов.

- Не, тока покрывало пока... - разочарованно выдохнул Нуман.

Но все равно взялся за дело.

С Римы действительно сняли головной платок и распустили волосы.

- Уууу... - разом счастливо задышали все.

Старая Назира велела девушке разинуть рот и придирчиво осмотрела зубы. Потом дала с ладони кусок сахара - чтоб та разгрызла. Коли у девушки крепкие зубы, справится.

При виде коричневого кусочка у всех потекли слюни, и пришлось удвоить усилия, чтобы не отвлекаться.

Римка, кто бы сомневался, сахар разгрызла, да еще и облизнулась.

Тогда Назира покивала, пожевала беззубым ртом, и велела девчонке стать на колени. И принялась таскать ее за волосы - а ну как вылезать начнут, если слабые. Потягав Римку всласть за космы, стала прочесывать пятерней - а потом придирчиво разглядывать, сколько волосин на пальцах осталось.

Старуха, как видно, осталась довольна осмотром. Потому как величественно кивнула и велела рабыням снять с Римы платье.

- Уууххх... - застонал, засопел Сухайб.

- Ти...ше... ууу...

- Вот так сиськи-иии...

Назира, меж тем, споро ощупывала голую девчонку. Потеребила соски, пощипала за полные бедра, велела поднять руки и прощупала груди. Снова кивнула. И показала рукой на разровненную площадку с песком.

Девчонка покорно присела и пустила струю.

- А мохнатая у нее... - мечтательно охнул Антара.

- Ддааа... - отозвался Нуман.

Женщины склонились над оставленной Римкиной струей ямкой, долго приглядывались, и так и эдак. Из подслушанных разговоров сестер юнцы знали: если ямка глубокая и круглая, значит, струя сильная и все там у женщины как надо, чтобы ребенка родить.

Римка полезла в платье, и все разочарованно, в один голос, застонали.

И тут:

- А ну брысь отседова, шакальи дети! О бесстыжие, я все скажу вашим отцам, чтобы они отрезали вам между ног лишнее!!!..

От стойбища к ним бежала - и размахивала палкой - старая невольница тети Фиряль. Ее вопли всколыхнули женщин в загоне, и те возмущенно заверещали.

Придерживая спадающие штаны, юнцы, как антилопы, припустили в пустыню.

Вслед полетели камни и крики, но увиденного должно было хватить на месяцы вперед - так что оно того стоило.

Дождавшись темноты, они решили возвращаться. Из становища тянуло волшебным запахом козлятины, жареной и вареной с луком-пореем. Ну да, сегодня женщины ходили в оазис закупаться провизией для свадьбы. Доспехи и оружие убитых фарисов продали с большой выгодой - и теперь племя пировало. Говорили, что из оазиса принесли даже фрукты - но этому особо никто не верил. Да кто их ел, в самом-то деле, эти яблоки с грушами...

Среди шатров было не протолкнуться - на торжества сбежались и свои, и чужие, охочие до дармового угощения людишки. С криками выносили котлы с дымящимся рисом, вертели над угольями ободранные тушки козлят и даже баранов.

От шатра шейха донесся жалобный рев верблюда - видно, готовились резать. Антара лично ходил сегодня с отцом к стаду, выбирать молодых самцов, годных на мясо.

Мальчишки надеялись, что в свадебную ночь все перепьются, а на следующее утро, за похмельем и счастливой сытостью, и думать забудут об их проступке. Судя по гомонящей толпе, толкающейся и пихающейся у каждого полога, так оно и будет.

Осторожно ступая и на всякий случай прикрывая лицо краем бурнуса, Антара крался к отцовскому шатру. А потом вдруг остановился, как вкопанный - куда он прется, идиот! Сегодня оттуда точно всех выставят - отец будет заниматься с девчонкой!

И парень решительно свернул на окраину - к шатру толстой Афаф. Провести вечер с сумеречником всяко лучше, чем попасть под палку дюжего Азама, чернокожего раба отца, - по слухам, брата покойной матери.

Дойдя до шатра, он вовремя остановился - что-то вокруг подозрительно тихо. Сутолока осталась позади, у шатров шейха и его семьи. А здесь, вдалеке от колодца и от приготовлений к свадьбе, было пустовато.

Вот потому-то Антара сразу увидел двоих людей, совещавшихся у полога шатра Афаф. Занавес-гата, тканый в красно-зеленую полоску, привалили охапками хвороста - чтобы ветром не поднимало. На этих-то вязанках и сидели двое разговаривающих тихими голосами, с ног до головы закутанных - кто же это?.. может, сумеречники?..

Антара хлопнулся наземь и, чуть подняв голову и насторожив уши, пополз вперед.

Подползя, он чуть не плюнул - вот себе навыдумывал. Это ж сама Афаф и - отец. Интересно, что он в такое время здесь делает, ему ж скоро Римку за полог вести...

О чем это они беседуют, да еще так тихо?..

- Спит, говоришь?

- Да он вечно дрыхнет, этот сын змеи... - сварливо бурчала старуха.

- Накормила досыта?

- Да уж куда больше, сколько сожрал, как в него столько влезает, в этого сына прелюбодеяния, и куда девается потом, худосочный заморыш, как на ногах держится, однако ж обглодал все ребрышки...

- Тогда пойдем.

Похожие на кули тени - по осеннему времени все кутались в шерстяные аба - поднялись и пошли вдоль гата. К хозяйственной половине, где квартировали кобыла и Рами. Затаив дыхание, Антара осторожно поднялся и потрусил следом. Чего им надо от сумеречника?

За откинутым пологом фыркнула и утробно гоготнула кобыла. Зазвякали путы - лошадь затопталась.

Афаф с отцом что-то такое делали внутри - только непонятно что.

- Я не понял, - вдруг донесся до Антары спокойный голос Рами.

- Чего ты не понял, о бедствие из бедствий? - рявкнула старуха.

- Что это такое?

Звякнуло.

- Ты и впрямь, что ль, дурачок? Это цепка лошадиная!

- Вы меня что, с кобылой в темноте перепутали? - зазвенел злостью голос сумеречника. - Я обещал - значит, не сбегу! Какого...

- Не обижайся, Рами, - вдруг сказал отец. - Это не для того, чтоб ты не сбежал. Это чтоб тебя не украли.

- Что?!..

- Эй-эй-эй! Забыл? Слово ты дал, слово дал, что меня слушаться будешь! Я сказал - ты сиди!

- А ты не забыл? Что обещал плохого не приказывать?! Это что такое, по-твоему, а?! Хорошее, да?!

- Зачем так кричишь? Ты жизни не знаешь, Рами, уж не обижайся! Украдут тебя, коли не пристегнем, как есть украдут, даже глазом ты моргнуть не успеешь! А утром Афаф тебя отстегнет - иди куда хочешь, да?

- Угу, - сдавленно и зло отозвался Рами. - Если меня будут красть, я буду ржать и бить копытом, небось не пропустите.

- Тебе бы все шутить, дурачина, - сурово отрезала Афаф и величественно выплыла из шатра.

Затаясь в темноте, Антара едва сдерживал рвущийся наружу хохот. А потом, проводив глазами удаляющуюся тень отца, раздумал лезть под полог к Рами, - этим вечером сумеречнику, похоже, будет не до рассказов. Афаф, меж тем, звеня ключами, засеменила следом за шейхом - к пиршественным кострам.

Улыбнувшись в темноте, Антара направился следом за ними - побьют так побьют. Зато накормят досыта.

Кобыла сочувственно вздохнула у Тарега над головой. Он отсутствующе погладил ее по мягким бархатным ноздрям. Теплое дыхание пощекотало пальцы.

Цепь, кстати, оказалась очень короткой - всего в локоть длиной.

- Не грусти так.

Мягкий женский голос заставил его подпрыгнуть на циновке.

Ну да, конечно. На земле перед ним непринужденно расположилась бедуинка в черной абайе. На этот раз Узза приняла облик вполне человеческих размеров - тоже понятно, в шатре тесно, миледи не при параде, корона бы полог задевала.

- Может, отстегнете по дружбе? Ну, или в знак благодарности за услугу? А, миледи? - и он выразительно покосился на железный браслет на щиколотке.

- Ты осмелел, - фыркнула Узза. - Смотри, как дерзишь мне, не то что в Таифе. В Таифе ты дрожал, как тушканчик.

В ответ Тарег пожал плечами:

- А что вы мне сделаете, миледи? У меня же ничего нет. А когда ничего нет, отнимать нечего. Я - свободен.

Узза тихонько рассмеялась. Он скривился:

- Ну да, ну да. Лошадиная цепочка. Наши философы называли это словом парадокс.

- Я смеюсь, потому что ты говоришь, как суфий.

Тарег скривился еще сильнее:

- Причем тут дервишеские бредни? Это здравый смысл. Чем меньше привязанностей, обязательств и имущества, тем ты свободнее.

- Как же ты собираешься одолеть нашу сестру? Выйдешь против нее вот так - без обязательств и имущества?

- А это уж ваша забота! - рассердился в ответ Тарег. - Я выполняю уговор? Выполняю. Вот и вы давайте. Думайте, что мне делать.

Узза хмыкнула:

- Ты сначала с моей псоглавой сестрицей сочтись. Манат - не такая, как я, она не любит ни людей, ни сумеречников. Вот выполнишь ее поручения, жив останешься - тогда и поговорим.

- Вот только не надо меня смертью пугать, - процедил Тарег.

- Я не пугаю, - удивилась женщина в черном. - Я лишь говорю, что твое будущее не определено.

- Еще бы ему определиться, - пробурчал нерегиль. - Здешняя жизнь - как болото. Точнее, зыбучий песок. Что ни делай - все канет и растворится, останется лишь грязища. Где уж тут взяться будущему, да еще и определенному. Разве что четыреста девяносто первый год маячит - и то хорошо...

В ответ на его мстительное шипение Узза лишь повела плечами:

- Ничто не ново под этим небом. Конец света пророчили незадолго до прихода Али. И перед тем, как из степей вышли джунгары.

Тарег разозлился окончательно:

- А я уверен, что на этот раз все пророчества сбудутся! Конец света - лучшее, что может случиться с этой болотной прорвой!..

Узза ответила своим всегдашним легким смешком:

- Не сердись на них. Они как дети.

- Это не дети, это уроды какие-то... - пробурчал он в ответ.

- А мне их жаль. Люди называют сестру хозяйкой судьбы, - задумчиво проговорила женщина в черном покрывале. - Хотя, по правде говоря...

Тарег кивнул - у судьбы нет хозяйки, это правда. У нее есть Владыка. Хозяин чертогов мертвых.

- Сестра - справедливость. А я - милосердие.

Он не сдержался:

- А в Нахле? Это тоже было милосердие?

Узза пожала плечами:

- Я же говорю, они как дети. Ничего не понимают, везде лезут, говорят глупости. Ничему не учатся. Разве не бывает, чтобы упрямый ребенок сбежал от матери и попал в беду?

Тарег долго молчал. Потом согласно кивнул. И с неожиданной горечью проговорил:

- Хреновый из меня спасатель для таких детишек. Ни Силы, ни войска.

Женщина в черной абайе снова пожала плечами:

- Ты сам выбрал этот путь.

- Я отказался от войска, не от Силы. Силу у меня... забрали.

- Это неважно, - вздохнула Узза. - Я ходила среди них сотни лет до тех пор, пока не пришел Али. Я была могущественным духом. И что? Они ничуть не повзрослели.

Тарег фыркнул:

- Ничуть не повзрослели? Да они не то что не повзрослели, они поглупели - напрочь! Раньше хоть вас боялись, а теперь? Вы отступили в сумерки, а новое учение оказалось им великовато. Пастух говорил о совести - но это же смешно! Он бы еще им про парадокс рассказал! Бедуинов палкой промеж глаз надо бить, а не про совесть проповедовать! Так и маются, межеумки - уже не язычники, но еще и не верующие...

Узза вздохнула:

- Завтра иди в ар-Румах. Сестра даст тебе поручение. А у меня осталось последнее дело к тебе.

И тут она замолчала. Надолго.

- Миледи?..

Узза подняла ладонь - тише, мол. И наконец проговорила:

- Если ты поумнел - сам поймешь, какое. А если остался таким же глупым - я подожду.

- Что-ооо?..

Богиня легонько хмыкнула - и исчезла.

аль-Румах, следующий день

Глаза разбегались - столько всего продавали. Ярмарка орала, толкалась, гомонила, пылила и пахла тысячью приманчивых ароматов - вареного и жареного мяса, харисы, орехов в меду, жареной саранчи. И ладана. И алоэ. И финикового вина. И кинзы. И фиников. Глаза разбегались, слюни текли.

Денег у Антары не было - а у кого они были?

Рассказы его о Битве в Сухой реке послушали-послушали, да и разошлись, поганцы. Хоть бы кто связку медяков дал или на худой конец угостил жратвой или выпивкой. Но нет, все смотрелись одинаково - худые, обтянутые кожей лица, обветренные губы и голодный блеск в глазах. Обглоданные страшным летом людишки жались и мелочились, и торговля шла ни шатко ни валко - покупать-то покупали, да в основном купцы из далеких северных городов.

Сумеречник слинял куда-то сразу, прям когда Антара начал читать свое новое:

Я видел, как всадники плотной стеной приближаются.

Кто может меня упрекнуть? Я рванулся вперед.

Взывали звенящие копья, мне слышалось: "Антара!"

Впивались в коня и прервать наш пытались полет.

Мой конь белогрудый, отмеченный белою звездочкой,

Стал красен от крови, в рядах пробивая проход.

Он вдруг захлебнулся слезами и жалобным ржанием

И стал оседать: острие угодило в живот.

О, если бы мог он словами излить свою жалобу,

О, если он мог рассказать о страданье! Но вот

С победными криками ринулись наши наездники

По дну пересохшего русла, как новый поток.

Они восклицали: "Да это же доблестный Антара!

Он всем храбрецам голова! Это он нам помог!". [11]

На четвертой строке он услышал в голове всегдашнее глумливое хмыканье. И, обернувшись, уже не увидел Рами у себя за спиной.

Ну и пусть. А что? Что он должен говорить о том бое? Что над умирающим Муфидом сидел?

Вздыхая и бурча проклятия скупости ашшаритов, Антара плелся по базару, почти не глядя по сторонам. А чего глядеть-то? Денег-то - нет. И не предвидится. Хотя... он бы посмотрел на оба дива, о которых кричали нынче на базаре.

Сперва Антара пошел потаращиться на чудо-кобылу - ну еще бы он не пошел, про нее столько у костров рассказывали! Звали кобылицу Дахма, "Черная", и люди мечтательно закатывали глаза, декламируя бессмертные бейты Имруулькайса:

Когда еще спит в гнезде семья быстрокрылая,

Едва-едва рассвело, седлаю рысистого.

Высок он, проворен, тверд, с грохочущей глыбой схож,

Которую сверг поток, бушуя неистово.

И, как человек скользит, по склону карабкаясь,

Сорвется войлок вот-вот с хребта золотистого.

Кстати, о золотистом хребте - кобыла, как становилось понятно из ее имени, была черна, как ночь. А как известно, Али - мир ему от Всевышнего! - сказал: "Если бы всех ашшаритских коней собрали в одном месте и пустили вскачь, то первым пришел бы золотистый конь". С другой стороны, бедуины от века говорили: "Лучший конь - вороной с белыми браслетами на ногах, а после него - золотистый с такими же браслетами".

Спорили чуть ли не до драки: те, кто уже видел Дахму, клялись, что не производилась на свет кобыла красивее, совершеннее и соразмернее в полноте бедер, крепости спины, ширине сухожилий. Глаза ее были круглы и черны как ночь, а бока подтянуты и сухощавы как у газели.

Другие же кричали, что кобылица Али по имени Сабха была как раз золотистой масти, а раз так, то и спорить тут не о чем: лучший в мире конь - золотистый. Недаром Пророк однажды подошел к своему коню и принялся обтирать ему шею и щеки подолом своего плаща и рубахи. А люди восклинули: "Что мы видим!" Но Али ответил: "Сегодня мне во сне явился ангел Джабраил и упрекал за то, что я плохо хожу за своим конем".

Вот почему Антара решил во что бы то ни стало увидеть все своими глазами. И пошел на конскую ярмарку, и протолкался сквозь толпу, чтоб хоть одним глазком да глянуть на лошадь прославленной красоты...

Дахма стояла, высоко закинув морду и приподняв собранный у репицы хвост. И била тонкой в бабке ножкой. Широкие бока ее переливались под солнцем нефтяным жирным блеском, подтянутое брюхо взмывало к бедрам, и вся она была...

Недосягаема. Невольник держал длинный недоуздок, а под тростниковым навесом сидел шейх племени мутайр - хозяин дивного скакуна - и перебирал четки. На подходящих к нему прицениваться он смотрел, как на дерьмо шелудивой собаки. А вокруг стояли вооруженные воины мутайр и глаз не спускали с тонконогого чуда, роняющего с длинного языка освежающую слюну.

Утирая рукавом слезы счастья, смешанные со слезами тоски, Антара поплелся прочь - к другому диву аль-Румаха. На базаре еще вчера покричали о девушке поразительной красоты, увидев которую луна бы сказала: "Мне стыдно, я скроюсь!".

Еще не дойдя до невольничьего рынка, Антара услышал громкие вопли посредника:

- Сколько вы дадите за жемчужину водолаза и за газель, ускользнувшую от ловца!

Народ гомонил и толкался, все лезли вперед, напирая на широкие колья оград и загонов. Ветерок бился в парусине навесов, сеялась пыль, из сероватой дымки над головами тускло глядело солнце. Сердце сжималось, в груди распиралось что-то огромное и оттого страшное. На мгновение Антаре показалось, что его обожгло холодом, - и он оглянулся.

Взгляд его уперся в обычный для аль-Румаха забор из желто-серого кирпича, сбитая из неровных досок дверь криво свисала в петлях...

Постой-ка, Антара, вдруг сказал он себе. Щелястая дверь болталась в каменном - каменном! - проеме. Сером, глыбистом, да еще и со странной надписью сверху. А за скрипучей провисшей створой чернелось... черное. То самое черное. Холодное и страшное, что только что его обожгло.

- Тьфу ты... - пробормотал Антара.

И схватился за ладошку Фатимы на груди. Сморгнув, он глупо захлопал ресницами: не было там никаких глыб и надписи, конечно. Обычная садовая калитка, створа косо-криво болтается.

- Фууу-уух... - выдохнул юноша

И поправил шапочку под куфией - как голову-то напекло. Тетка в черной абайе, сидевшая под болтавшейся дверью, зыркнула на него из-под маски-бирги. У порога лежали три одинаковые псины. Худые и длинные, почти без шерсти. Салуги, гончие. Тьфу ты, и все три черные. И одинаковые еще. Тьфу еще раз, еще раз тьфу, шайтан...

Посредник снова заголосил над пылью и гомоном:

- Вот она, луноликая, похожая на чистое серебро, или на палтус в водоеме, или на газель в пустыне! У нее жемчужные зубы, втянутый живот и ноги, как концы курдюка, и она совершенна по красоте, прелести, тонкости стана и соразмерности!..

Все три псины мрачно глядели на Антару, из слюнявых пастей свисали розовые язычины.

- Тьфу на вас, нечистые твари... - пробормотал Антара.

И раздумал идти смотреть на невольницу - только зеббу в штанах больно будет, а так никакого проку... Да и не пробьется он к скамеечке, на которой сидит девушка, там уж давно люди посостоятельнее его толпятся.

И решительно повернул назад - как раз вовремя.

Ибо в проулок входила Назира с женщинами - вон, точно, Фиряль идет, в парадной бирге с золотыми монетами на налобнике. Антара метнулся к ближайшему загону, в котором лежали и сидели на циновках люди, и быстро сжался в комок - пусть думают, пьяница со вчерашнего пережидает.

Женщины прошли, подталкивая выводок грязных худых девчонок - ну да, сирот, оставшихся без кормильцев, решено было отвести к торговцам. А зачем племени кормить трех или четырехлетних девчонок, какой от них толк? Замуж брать рано, да выживут ли, непонятно, а работницы из них тоже еще никакие.

Проводив глазами босые ступни женщин, Антара осторожно поглядел им вслед - не, в сторону свернули, туда, где под навесами сидели торговцы, покупающие девочек. Этой осенью им много детей привели, что правда то правда.

Юноша быстро поднялся и припустил вверх по узенькой-узенькой улочке, перекрываемой жердями, с которых свисали какие-то сушащиеся тряпки.

Он не видел, что все три гончие выстроились в устье проулка и внимательно, неотрывно смотрят ему вслед.

-... Мой конь белогрудый, отмеченный белою звездочкой,

Стал красен от крови, в рядах пробивая проход.

Он вдруг захлебнулся слезами и жалобным ржанием

И стал оседать: острие угодило в живот!..

Антара декламировал с надрывом, отмахивая рукой - другая пятерня то и дело приглаживала лохматую курчавую шевелюру.

Черная гончая Манат вопросительно заворчала: чего встал, мол? Идем. И - для верности - потянула за подол рубахи.

- Да иду я, иду... - сердито прошептал Тарег, выдергивая из желтых зубищ и без того затрепанную ткань.

Развернулся и быстро зашагал за прозрачно-муаровой для второго зрения псиной. Толкающиеся на площади и в переулках люди салугу не видели, а на Тарега не обращали внимания - под намотанным до самых глаз платком все на лицо одинаковы, а в глаза встречным прохожим смотреть нечего.

Призрачная псина неторопливо трусила широким, как у росомахи, шагом, и, как росомаха, не переставая рычала - не на кого-то конкретно, а так, для себя и для порядку.

Неожиданно они уперлись в забор серо-желтого кирпича. За ним шумели жухлые пальмы и качались ветви абрикосов с восковыми, красноватыми с исподу листочками. Чуть правее виднелись глухие саманные стены большого дома. На плоской крыше хлопало натянутое на жерди лоскутное одеяло - терраса, на которой хозяева спят ночью.

Псина повернула ощеренную пасть - пришли, мол.

- Ну?..

- Слева - калитка в сад, - глухо, как из-под земли, прозвучало за спиной.

Крутанувшись, он с трудом сглотнул. Манат выглядела как приземистая пухлая тетка в черной абайе и в маске-бирге - та торчала, как клюв старой птицы. Ореол богини клубился алым и черным удушливого гнева.

- Строчки, - просипела Хозяйка из-под пыльной ткани. - Изразец со строчками из... книги. Прямо над входом.

Черно-красные, кровавые крылья взметнулись над чернильной, ночной фигурой.

Ну да. Фатиха. Открывающие строки книги Али.

- Мне не войти. Ты войдешь. Убьешь хозяина дома. Его зовут Рафик.

Тарег сглотнул, но решился на вопрос:

- За что?

- Он сидит во внутреннем дворике. И готовится выйти из дома. Не мешкай.

- За что?

- Не дай ему покинуть дом - пожалеешь.

Манат тихо, но страшно хихикнула:

- В комнате сидят еще двое. Убей их - и не забудь меня поблагодарить. Все они - твои враги.

- Миледи, я задал вопрос и желаю получить на него ответ.

- Я - Хозяйка Судьбы! - полыхнула яростью черная фигура.

Псина вызверилась с угрожающим ворчанием.

Тарег сжал кулаки:

- За что - я - должен - убить - этого человека.

Алое, как над пожарищем, сияние приугасло.

- Найдешь ответ в подполе садового сарая.

С этими словами и Манат, и гончая исчезли, словно бы их и не было.

Тарег плюнул и подошел к садовой калитке, забранной кривой, рассохшейся дверью. Огляделся - никого.

И с силой наподдал по дверке ногой.

...В подполе его долго тошнило.

Даже запах гнилой воды из давно растаявшей ледниковой ямы не мог забить застарелый смрад - нечистот, умирающего, разлагающегося заживо тела. Отгороженная жердями клетушка в полчеловеческого роста источала немыслимую вонь - и для первых, и для вторых чувств. Сбитая рваная циновка в бурых пятнах. И царапины на суковатых палках - длинные, отчаянные, бесполезные. В некоторых застряли обломки ногтей. На одном обломке сохранились остатки красного лака.

Выпроставшись из сдвинутого набок деревянного люка, Тарег уткнулся лбом в землю и принялся дышать.

Сквозь свист воздуха в легких он расслышал стук ворот и громкие голоса:

- Рафик! Назир! Ханиф! Сюда! Быстрее, быстрее, о сыны незадачи, они разделились! Кот пропал!

Какой кот, что за бред...

Придушенные проклятия, топот ног, деревянный грохот ворот. Все, сбежал Рафик. Сбежал.

Пошатываясь, Тарег выбрел к калитке.

Там его встретила прозрачная, колышущаяся в зное псина.

- Догоняй, - с невыразимым презрением прошипело сзади. - Догоняй.

Тарег замер, чувствуя взгляд, как царапающее спину копье.

За спиной снова зашипело:

- Или беги спасай своего дурачка-бедуина - он как раз встретился не с тем, с кем надо. Побежишь - еще одно дело прибавлю к уговору.

Нерегиль развернулся и оказался лицом к лицу с ощеренной, капающей слюной мордой Псоглавой.

Челюсти раздвинулись, показывая желтые клычищи и черно-фиолетовый испод губ:

- А я прибавлю, ррррр...

"Сочтешься с моей псоглавой сестрицей, останешься жив - тогда и поговорим...".

Останешься жив... Вот они, ключевые слова. Сестры помогут - если ты останешься жив. А помрешь, делая что-не-знаю-что для Манат - вот и нет уговора, хи-хи-хи...

Псоглавая щерилась, роняя вязкие нити слюны, всем видом источая насмешливое презрение: ты все правильно понял, сумеречный дурачок. Я - справедливость. А что ты по справедливости заслужил?.. Видишь, маленький сумеречник, мы друг друга поняли...

- Где Антара? - холодно спросил он огромную, усаженную зубищами в палец величиной пасть.

- У рабского рынка. Тебя проводят, - щелкнули челюсти, и Манат исчезла.

Антара споро шагал вверх по улочке, то и дело почему-то налетая на торчащие соломенной оплеткой или осколками кирпича стены - узко, не развернешься, вон сколько царапин от вьюков и кувшинов на гляняной обмазке.

Вдруг из-за спины послышалось:

- Господин?..

Мягкий женский голос заставил его поперхнуться слюной.

- Не соблаговолите ли выслушать ничтожную служанку прекраснейшей в мире госпожи? - снова прожурчало за спиной, и Антара обернулся.

И чуть не осел наземь.

Перед ним стояла женщина, подобная луне в четырнадцатую ночь. О такой сказал поэт:

Луна, по серости заспорив, кто красивей,

Поблекла и со зла распалась спозаранок.

А если этот стан сравнил бы кто-то с ивой,

То ива рядом с ним - как хворост из вязанок. [12]

Густо подведенные глаза девушки влажно блестели, россыпь драгоценных камешков в складках затейливо собранного головного платка слепила глаз, а уста кокетливо закрывала приподнятая ткань хиджаба. Черный прозрачный газ с золотой каймой отдувался ветерком, а полные карминовые губы улыбались, улыбались...

Антаре пришлось упереться ладонью в стену. Прикосновение щербатых кирпичей привело его в чувство, и он горделиво выпрямился:

- Чем может помочь ничтожный поэт госпоже, сражающей разум своей красотой?

Огромные, черные, как ночное небо, глаза прикрылись и открылись, взмахнув насурьмленными ресницами:

- Я лишь ничтожная невольница своей госпожи, послана с вестью для молодого господина...

И девушка опустила покрывало, открывая полуоткрытые полные губы, и ямочки на щеках, и округлый нежный подбородок.

- Госпожа слышала, как молодой господин читал свои стихи. Вот эти:

Когда я сражаюсь, враги мои не улыбаются,

Лишь скалятся злобно - в бою неуместен смешок.

Хожу в одеянии тонком и в мягких сандалиях,

Я строен, как дерево, и так же, как древо, высок...

Читая, девушка подходила все ближе и ближе. Дыхание оставило Антару, когда она запрокинула лицо. А когда рука ее легла на сокровенную часть, Антара умер.

- Моя госпожа хотела бы знать, так ли силен молодой господин в любовном сражении, как в писании стихов и в мечном бою...

Пальчики заперебирали вверх, маня за собою, поглаживая, надавливая, ластясь к самому кончику - а потом резко скользнули вниз, нежно обхватив все у самого основания...

- В-веди меня к ней... - выдохнул Антара.

Яркие влажные губы раздвинулись, глаза девушки заволоклись, как туманом. Не помня себя, Антара поднял дрожащую руку - и положил на выпуклую большую грудь под тонкой, податливой тканью. А шаловливая ладошка снова скользнула вверх и нырнула ему под завязку штанов...

- Антара! Назад!..

Громкий отвратительный голос звякнул где-то на другом конце мира.

- Назад! Назад, говорю! А ну прочь, сука!!!

Сильная жесткая рука дернула Антару за плечо:

- Назад!!!..

Женщина шарахнулась назад, горбясь и морща лицо.

Получив мощного тычка в плечо, Антара со всей дури впечатался в стену:

- Ты что, Стрелок, рехнулся?!

Рами стоял перед отступающей женщиной - точь-в-точь как гончая-салуга с оскаленными зубами:

- Прр-рочь! - прорычал сумеречник.

- Оставь меня в покое! - прорвало, наконец, юношу.

Попытавшись оттолкнуть Рами, Антара вдруг понял, что не может двинуть правой рукой - сумеречник намертво обхватил его предплечье. И вдруг плюнул на свободную ладонь и мазнул ему по глазам.

- Ты что?!..

Распахнув липкие ресницы, Антара обернулся на женщину.

И заорал - так, что чуть стены по бокам от себя не обрушил.

- Аааааа! Мамаааааа!...

И припустил из переулочка прочь.

За его спиной раздался длинный, острый, ввинчивающийся в уши вой. Но Антара не обернулся: ему хватило одного мгновения, чтобы увидеть длинные волосатые уши и острую серую морду, желтые клыки и поднятые к маленьким голым грудям изогнутые, блестящие когти.

Вылетев из темной щели проулка на солнце, юноша на мгновение запнулся, прикрывая глаза рукавом. Проморгавшись, глянул вокруг и:

-Аааааа!..

Черный провал между серыми монолитами дохнул стынью. Три черных пса впились в него красными светящимися глазами. Антара припустил вниз по улице. В одном из загонов за жердями среди человеческих тел копошилось что-то длинное и извивающееся. С другой стороны под навесом сидел человек без лица - спереди на череп натянута была гладкая, как на заднице, кожа. Жующий рот шевелился где-то в середине горла.

- Аааааа!...

Навстречу ему выдвинулась блескучая фигурка:

- Ааааааа!..

Над головой девушки пылали языки пламени, а лицо плавилось, как золотая маска.

Кто-то его толкал, кто-то орал вслед.

В штанину вцепились - салуга?..

- Ааааааа!..

Мохнатый шар на пыльных ножках держал ткань длинными треугольными зубами.

- Ааааааа! - и он судорожно задергал ногой.

И, потеряв равновесие, тут же рухнул.

Продолжая орать как безумный, Антара заколотил руками и ногами, отбиваясь от зубов, которые наверняка уже лезли к горлу.

- Антара, хватит орать!

Железная рука вдруг вздернула его ноги.

И Рами, криво улыбнувшись, чихнул Антаре прямо в лицо.

- Ай!

- Во-ооот, - послышалось удовлетворенное ворчание сумеречника.

Юноша разлепил глаза.

И тут же зыркнул вниз.

Никого. Никаких шаров на ножках.

Вокруг стояли, сидели, шли по своим делам люди. Кто-то недоуменно поглядывал в их сторону - ну разорались, пьяницы бедуинские, допились до джиннов в колодце...

Рами изогнул губы в бледной тонкой улыбке.

- Что это было? - ежась под осуждающими взглядами правоверных, прошептал ему Антара.

- Гула, - так же тихо ответил ему сумеречник. - Пошли отсюда, герой.

Пока Рами неумолимо тащил его за рукав, Антара поинтересовался снова:

- А... потом? Что это было?

- Мое второе зрение, - буркнул сумеречник, как будто это что-то ему, Антаре, объясняло.

Сзади раздалось слитное глухое рычание.

Сумеречник и человек обернулись одновременно.

Кто-то с кем-то возился прямо у лавки тандырника. Там всегда было оживленно: черные спины теток то и дело ныряли в жерло печи, поднимающийся жар искажал фигуры, вот разогнулась женщина и вынула круглую, обвисшую у нее с ладони лепешку. Кувыркались в грязи черные от солнца дети. Садящееся над крышами солнце выжигало глаза, пускало на изнанку века волосинки и плавающие пятна.

Кто ж так рычит?

Антара сморгнул. Не было никаких детей. На щебенке улицы возились те самые салуги - черные, длинные. Как оскаленные червяки. А от них откатывался и отбивался зажатой в руке туфлей человек. Почему никто не видит? Да нужно ж...

- Стоять, - тихим страшным голосом сказал Рами.

И крепко сжал его запястье.

Из-за низкой глиняной стенки печи показалась приземистая женская фигура - бесформенная и черная. Маска-бирга расчерчивала лицо, торча над носом как клюв птицы. Человек на земле вдруг прекратил свою странную, не укладывающуюся в разум бесшумную возню с собаками. Стоя на четвереньках, поднял голову и уставился на черную тень в спиральном жаре тандыра. И вдруг сломался, сложился, схватился руками за лицо.

А потом захныкал, закхекал, завыл, раздирая на груди одежду:

- Горе мне, я грешен! Грешен! О правоверные, перед вами грешник! Да, да, я убил жену, уморил, уморил голодом в подполе!

Его вопли услышали: люди стали оборачиваться. Тетки над печью разогнулись, позабыв про лепешки. Плетущие корзины бедуины стали откладывать прутья, кто-то приподнялся на своем молитвенном коврике.

- О, я грешен! Я хотел взять молодую жену, а ту больше не хотел! Старую, больную не хотел! Я запер, запер ее, а всем сказал, что Зухра умерла от болезни!

С крыш стали свешиваться любопытные головы, откуда-то ручейком слились разложенные для просушки финики, люди подходили, подползали к карнизам, слушая крики:

- Я хотел ту невольницу, а денег у меня не было! И я запер жену и продал ее драгоценности! Оооо, я грешник!

На него уже показывали пальцем.

- Жена умерла, а я купил ту невольницу на вырученные деньги, чтобы остудить жар между бедер! О горе мне, правоверные!

Кто-то вдруг, словно очнувшись, крикнул:

- Стражу! Стражу сюда!

А человек рванул вниз ногтями по обнаженной груди:

- Мне нет прощения!

Завизжала женщина: по смуглой коже стекала густая кровь.

- Мне нет прощения!!!

И в следующее мгновение человек поднялся и скакнул в пышущий жаром тандыр.

От дохнувшей красным печки прыснули в стороны люди. Женщины махали рукавами и верещали. В суматохе кто-то задел ногой круглую деревянную крышку тандыра. Она стояла прислоненная к стене - но тут закачалась, заколебалась. И упала на низкую глиняную стенку печи. А потом подрожала в воздухе - и упала плашмя, прикрывая тандыр.

Если заживо пекущийся человек и кричал, то его не было слышно за дикими воплями бестолково мечущихся людей.

- Сс-собаки... - ошалело пробормотал Антара.

Три черных длинных тени с красными глазами неподвижно стояли около пыхающей печки. Деревянная крышка над ней сотрясалась толчками, но они становились все слабее и слабее.

- Чч-что это?..

- Псы Манат, - тихо отозвался Рами.

- Ч-что?

- Уходим отсюда, и быстро, - мрачно сказал сумеречник.

И они пошли проталкиваться сквозь давящуюся толпу.

Господин Абдул-бари ибн Хусам злобно перебирал четки, выдавливая из пальцев их обсидиановые зернышки - одно зернышко за другим, одно за другим. Пальцы господина ибн Хусама дрожали.

Сидевшие перед ним люди тоже маялись и гляделись неважно. Взмокшие оборванцы в грязных куфиях сопели и даже не решались почесать ногу под туфлей. Ибо начальство трясло от гнева, и четки господина ибн Хусама уже отполировались до блеска.

Скреплявшая обсидиановые бусины веревочка не выдержала и порвалась. Освободившиеся черные зернышки стрельнули в стороны и дробью раскатились по голому земляному полу. Одному из мужчин задело щеку, но он не изменился в лице.

В этой голой комнате на молитвенном коврике сидел лишь господин Абдул-бари ибн Хусам, глава отделения барида, прибывший в аль-Румах из Марибского оазиса.

- Почему вы не проследили их дальше? - тихо поинтересовался он у одного из оборванцев.

Айн, агент тайной службы, известный как Назир, тихо сказал:

- Нас сбили с ног в толпе, господин.

- Что-ооооо?

Это было уже слишком. Сначала ему, Абдул-бари, докладывают, что его лучший "глаз", Рафик, вдруг рехнулся и посреди площади стал признаваться в своих грешках. А потом, поведав всему свету о том, как второй раз женился, с разбегу прыгнул в горячий тандыр и там испекся. Случайно сумев наглухо завалиться толстенной деревянной колодой-крышкой. И надо же было такому случиться, что желание покаяться одолело Рафика - тоже случайно, да?! - как раз во время выполнения важнейшего государственного дела.

Ибо Рафик, Назир и Ханиф сумели таки отыскать "кота" - так в секретных бумагах барида обозначали нерегиля халифа Аммара - после того, как Усама с Раидом потеряли сумеречника на площади перед масджид. И вот, кстати, тоже наособицу случай! Двое опытных агентов упустили того, за кем шли! Каково?! Они еще страдальчески каялись: мол, исчез "кот" на глазах! Ага, как же! На глазах исчез! Меньше яйца чесать и на баб заглядываться нужно!

Так вот, Рафик, Назир и Ханиф отыскали нерегиля у невольничьего рынка и шли за ним по пятам - готовясь подать знак следующим за ними Усаме с Раидом. Усама должен был затеять драку с чернокожим юнцом, а остальные назваться свидетелями, требовать возмещения и штрафа за побои и тащить бедуина, сумеречника и Рафика к кади.

Ну а в доме кади уже спокойно сидели и ждали нерегиля он, Абдул-бари, и десятка переодетых в обычное платье гвардейцев под командованием каида Марваза. Ну и шелковая красная подушка, на которой стоял ларец сандалового дерева. В каковом ларце лежал и ждал нерегиля перетянутый красным шнуром свиток с фирманом эмира верующих - да благословит Всевышний его и его потомство.

И что же? По странной случайности этот прекрасный, до мелочей выверенный план пошел псу под хвост! И мало того, что один из его, Абдул-бари, людей, решил запечься на манер цыпленка, так трое других докладывают ему, что их сбили с ног люди! Каково?! Агента барида затолкали в толпе!

Все эти мысли отразились на вспухающем жилами лбу господина ибн Хусама.

- Я спрашиваю, что ты сказал, о сын шакала?! Ты хочешь сказать, да помилует тебя Всевышний, что тебя толкнули и ты упал, как глупая баба?!

Сидевший перед ним человек не изменился в лице. И ответил:

- Меня сбил с ног не человек, господин.

- Что-ооо?

- Меня сбила с ног огромная черная псина со светящимися красными глазами.

- Что-ооо?

- Меня тоже, - тихо подтвердил Ханиф.

- А третья собака перегрызла Усаме горло, - отчеканил Раид.

- В результате чего оба, сумеречник и бедуин, скрылись, - невозмутимо закончил Назир.

- В результате чего - скрылись?!.. - рявкнул, наконец, налившийся темно-багровым ибн Хусам. - Двадцать плетей - каждому! И штраф в размере месячного жалованья!

- Да, господин, - агенты припали лбами к земляному полу.

Глубоко вздохнув, господин Абдул-бари сдержался и победил свой гнев. Краска стала постепенно отливать у него от лица.

- Ну ладно, - заметил он, вытаскивая из рукава еще одну пару четок. - Раз в дело вмешалась сама Хозяйка Медины, - тут он, одновременно с агентами, поцеловал правую ладонь в знак почтения к Богине, - нам тут делать нечего.

Все провели ладонями по лицу.

- За нерегилем пусть отправляются эти столичные придурки. Они ничего в тутошних делах не смыслят, может, их и пронесет по дурости. Пусть завтра ночью наведаются в кочевье - к утру эта бедуинская рвань точно перепьется и не станет лезть на рожон.

Все согласно покивали. Господин ибн Хусам, неспешно перебирая четки, продолжил:

- Плетей получите за то, что не проследили за Рафиком. Иногда мы слишком увлекаемся борьбой врагами, и упускаем из виду то, что происходит в жизни друзей. Первая заповедь агента - не спускай глаз с товарища своего! Я что, должен узнавать о делах Рафика из его предсмертных воплей?..

Трое сидевших перед господином Абдул-бари людей покаянно покивали.

- То-то, - удовлетворенно кивнул ибн Хусам. - А месячное жалованье отошлете с моим невольником в Святой город - в Ее каабу. Госпожу Судьбы нужно поблагодарить за милость. Она могла обойтись с нами гораздо суровее за то, что мы по глупости попытались помешать осуществлению ее замыслов. Прости нас, о Справедливейшая!..

И четверо мужчин снова с благоговением поцеловали правую ладонь.

Кобыла госпожи Афаф спала, опустив голову к земле. В трех шагах от нее, замотавшись в абу, дрых сумеречник.

Антара пролез между пологами и, не вставая с четверенек, подполз к ровно дышащему Рами. Памятуя о тычке, не стал над сумеречником наклоняться - только легонько за цепь подергал. Здоровенный замок, продетый в ее звенья, ржаво забрякал.

- Рами! Эй! Стрелок! Стрелок!

Аба чуть съехала с патлатой головы:

- Чего тебе?.. Аэаа... - Рами необоримо раззевался.

- Я тут все думаю... - жарко зашептал Антара.

Кобыла фыркнула и стукнула копытом во сне. Сумеречник резко сел, звякнув цепью:

- Очень зря.

- Что зря?! - вот вечно он так.

- Зря думаешь, Антара. Это не твое занятие, поверь мне. Лучше пойди снова займись рукоблудием.

Но юноше было не до брюзжания Рами. Он выдохнул:

- Я хочу Дахму угнать!

- Что?!

- Да тихо ты!

Светящиеся глазищи Рами вытаращились ему прямо в лицо, близко-близко. Помолчав, сумеречник сморгнул и переспросил:

- Ты - хочешь - угнать - лошадь?

- Да!

- Чужую лошадь?

- Да!

- Но... этого нельзя делать!

- Почему? - насторожился Антара. - Да, Дахму сторожат, но у меня есть план. Вот послушай...

- Да я не об этом!

- А о чем? - озадаченно вопросил юноша.

- Ее нельзя угонять! Это плохо!

- Да почему?!

- Она чужая! Это будет кража!

Смерив сумеречника взглядом, Антара процедил:

- Рами, ты что, и вправду дурак? С каких это пор мужчина не может украсть чужую лошадь?

Тот растерянно сморгнул. И обреченно прошипел:

- Да в вашем собачьем языке даже слов нет, чтобы объяснить, почему.

И повалился наземь, заворачиваясь в аба.

Подождав немного, Антара снова дернул цепь:

- Ну и сиди у колышка, как кобыла.

Сумеречник опять подскочил на своей циновке:

- Тебя пристрелят! Ты же идиот криворукий!

- А вот ты и пойди со мной! - с вызовом прошептал Антара.

Рами закусил губу и нахмурился. А потом посопел и сказал:

- Ну и какой у тебя план?

- Ха, - расплылся в улыбке бедуин. - Для начала, я должен заполучить ключ от твоей цепки.

И Антара кивнул на ржавый замок, болтавшийся у сумеречника на щиколотке.

- Ну и как? - любопытно вскинул уши Рами.

- Ага-ааа... - еще шире улыбнулся Антара. - Завтра - третий день на неделе, забыл? Шаддад напьется. Афаф пойдет за шатер со спальным ковром. Ну и еще с кем-нибудь. А ключ от цепки останется у нее под подушкой.

- И?..

- Рами, ты точно дурак. В шатре под подушкой, говорю, останется ключ. А я зайду в шатер и ключ вытащу. Понял теперь?..

Сумеречник помолчал, задумчиво шевеля ушами. Потом любопытно покосился:

- Ну а кобыла?

Тут Антара понял, что выиграл. И торжествующе сказал:

- Говорю же, план у меня есть. Я весь вечер за их станом наблюдал. Мутайр обычно вешают Дахме на морду мешок с овсом. А на ночь снимают. Ну и спят они по очереди рядом с ней. Ну а я пойду со своим мешком, подкрадусь, когда все спать будут, и на морду кобыле надену - чтоб не ржанула. А если кто проснется, скажу - мол, шейх велел к шатру отвести да накормить перед продажей. И потихонечку, потихонечку выведу ее из становища!

- Тебя пристрелят! - шепотом взорвался Рами.

- Я ж потихонечку! - обиделся Антара.

- О боги! Зачем вы послали мне этого дурака на дороге! - взмолился сумеречник и уткнулся лицом в ладони.

- Ну видишь, я знал, что ты согласишься.

И, хлопнув Рами по плечу, Антара встал и гордо пошел из шатра.

Сумеречник спросил в спину:

- Антара, скажи мне одно. Зачем она тебе, эта коняга?

- Отведу отцу Аблы, свадебным выкупом будет, - твердо, без запинки отчеканил юноша.

Рами помотал головой и снова уткнулся носом в ладони.

- Ну? - строго переспросил Антара.

- Услуга за услугу, - устало отозвался сумеречник. - Ты мне тогда помог - я тебе помогу.

- Когда это? - несказанно удивился юноша.

- В ночь, когда фарисы напали.

- Не помню такого, - нетерпеливо отмахнулся Антара. - Так что скажешь, Стрелок?

- Приходи, - вздохнул Рами.

И завалился обратно на циновку.

ночь следующего дня, ближе к рассвету

Дахма беспокоилась - пофыркивала и мотала головой, натягивая чумбур.

- Идем же, идем, о жемчужина... - бормотал Антара, истекая потом.

Куфию он снял, остался только в шапочке на макушке - чтобы за раба приняли.

Люди мутайр лениво посматривали в сторону чернокожего невольника, благоговейно ведущего в поводу кобылу.

- Э-эээ! - раздался повелительный окрик. - Да ты, никак рехнулся, о глупый раб! Мы уже кормили ее, зачем ты повесил мешок, о бедствие из бедствий?

Антара остановился, как вкопанный, не решаясь повернуть голову.

- Я кому сказал, тупая черная скотина! Ты перекормишь лошадь, и я надеру тебе задницу!

Вокруг счастливо зареготали.

- Снимай мешок с овсом, кому говорят! Эй, Мавад, это твой раб? Откуда ты взял этого сына необрезанной потаскухи и верблюда? Выходи из шатра, Мавад!

- Отстань! Не слышишь, я с женщиной?!

Из шатра по правую руку и впрямь доносились слабые постанывания.

Два бедуина, конечно, зацепились языками - и под шум ожесточенного спора на предмет того, чьи рабы тупее, Антара тихонько повел кобылу дальше.

И уж было решил, что - все, Всевышний милостив к его плану, но не тут-то было.

- Эй, ты! Ты, ты! Ку-уда пошел? Снимай мешок, о сын черной шлюхи!

Трясущимися руками Антара сдвинул с морды Дахмы торбу - и кобыла разразилась негодующим ржанием. И со всей дури вздернула голову и вскинула передние ноги. Юноша шарахнулся, чумбур вырвался из ладони, оставив горящую ссадину, Дахма злобно ржанула и помчалась прочь.

- О сыны мутайр! Это вор! Ловите кобылу!

Антара обнаружил себя бегущим в толпе - и орущим вместе со всеми:

- Стой, стой, о бесценная!

- Где вор? - орали кругом.

Антара бежал и вопрошал ночь вместе со всеми.

И тут раздался согласный крик:

- Держи ее!

И тут же:

- Держи его, это сумеречник!

Сердце упало, и Антара увидел: Рами, хватающего ременный повод у самого недоуздка. А потом увидел Рами, взлетающего над землей! И хлопающего крыльями бурнуса, как птица! Описав правильную дугу, самийа залетел на спину кобыле и сел, как влитой. Антара ахнул. Остальные - тоже.

Мутайр быстро преодолели краткий миг обалдения и заорали снова.

Кобыла с храпом пошла обратно, Рами с размаху лупил палкой направо и налево, поддавая преследователям еще и ногами - р-раз, пинище, только шлепки мелькнули! Два, пинище! Р-раз палкой! Два палкой!

Жесточайшая хватка вздернула Антару в воздух за шиворот, юноша придушенно взвыл и обрушился животом на кобылий круп. Болтая руками и ногами и захлебываясь от ужаса - перед глазами тряско мелькали и быстро неслись камни, ноги, шлепки, камни, песок, травка, ноги, ноги, ноги - юноша орал:

- Ааааа! Рами-ииии! Дай сяду-уууууу!

Кобыла поддала ходу и пошла мощным, ровным галопом. Антара понял, что отобьет себе кишки, ребра и причинное место - если не свалится с ходящей ходуном спины Дахмы.

Держи меня крепко, Рами, не дай мне упасть, аааааа!!!...

- Догнать их! Догнать грабителей!

Они вырвались из становища. В сплошной темноте земля мелькала серо-бурыми сполохами, пот заливал глаза, копыта гулко били в камни, высекая искры.

Топот, цокот, крики - погоня не отставала. Дахма шла, как боевой верблюд - плавно и не раскачиваясь.

- Взять их! Стреляйте! Не стреляйте! Взять их!!!

Топот, в лицо летят комья земли, свист в ушах, я сломал все нижние ребра.

Когда под ними кончилась земля, Антара сразу понял - все. Конец. И заорал - утробно и дико, без слов и разума. Они летели над вади - как во сне, летели над огромным черным провалом. Всевышнииииий!..

Копыта Дахмы ударили в сухую землю, юноша клацнул зубами и захлебнулся в пылюке. Бешеный, дикий галоп продолжился - Всевышни-ииий!.. свалимся-упадем! Тут же полно нор и колючек! Дахма сломает ногу-уууу!..

- Хейа-хей-хей-хей! - засмеялся, запел над ним Рами, и кобыла пошла по широкой дуге, замедляясь.

И перешла, наконец, на рысь.

- Спусти меня, я умру от тряски! - взвыл Антара, кобыла храпнула, и рука Рами сбросила его на землю.

Бух на спину!

- Эй! Осторожнее!

Из черноты над вади неслись возмущенные вопли мутайр. На другой стороне провала мелькали факелы, носились всадники.

- Что?!.. - забыв про отбитую задницу, ребра и внутренности, вскочил и запрыгал Антара. - Зассали! Аааааа!...

От восторга он и впрямь скакал, потрясая руками.

- Дахма - моя! Моя! Моя!

Пинок веревочной подошвы пришелся прямо в плечо:

- Эй! Ты чего?

- Хватит орать.

Рами свесился со спины лошади и уставился лунными, пустыми глазищами:

- Куда теперь, герой-любовник?

- В становище! - разом забыв всю обиду, выдохнул Антара. - Я вьюк с поклажей возьму - и поеду! К Абле!

Глаза-блюдца переливались серебристым сиянием.

Юноша сглотнул и отступил:

- Рами, ты чего?..

Сумеречник чуть изогнул губы - похоже на улыбку, но не совсем:

- Разве ты не хочешь продать лошадь? За нее днем давали две тысячи динаров - это больше, чем выкуп за Аблу...

Бедуин нахмурился и твердо ответил:

- Стрелок, мне не нужны деньги. Мне нужна Абла. Я беру вьюк, сажусь на верблюда и гоню Дахму в кочевье к дяде Убаю. Это утро мы с Аблой встретим вместе.

Рами вдруг улыбнулся по-настоящему и сполз с лошадиной спины:

- Ну и ладно. Пошли, герой... Кобылу провести надо, пусть отдохнет, хорошо побегала...

Покусывая губу - чтоб не заорать от восторга и возбуждения - Антара побежал следом за Рами. Тот шел, как летел, Дахма грациозно переступала следом и - о диво! - вовсе не беспокоилась. Юноша сжимал в потной ладони чумбур и неверяще, счастливо улыбался.

Над головами горели звезды, заливая холмы белесым призрачным светом. Мы живы, живы!..

- Обтереть ее нужно! - пробормотал Антара - вдруг в голову пришло...

А как пронеслись! Ух! А как шла лошадка! Ух! Словно и не чувствовала двоих на своей длинной спине!

- Укрыть бы ее чем...

Был бы ковер, хорасанский, - таким бы укрыл! Сокровище, а не кобыла!

А воды сейчас не надо, обопьется холодной из колодца, простудится - что тогда делать? Самому в колодец прыгать?

Но как прокатились, а?

Одно плохо - мутайр могли их запомнить. Точнее, Антару-то нет - кому нужен чернокожий парень? Таких на ярмарке, вокруг ярмарки и после ярмарки табунами ходит. А вот Рами - тут да. Других сумеречников Антара в аль-Румахе не видел, хоть и болтали что-то о лаонцах, что с кальб кочуют. Но кальб на ярмарке не появились, непонятно почему.

Все еще дрожа от возбуждения, Антара едва не ткнулся в спину Рами - тот резко остановился, прислушиваясь к тому, что происходило впереди. Вскрикнув от неожиданности, юноша вынырнул из мечтаний - и тоже услышал.

Где-то вдалеке причитали женщины.

Ветер резко стих, и с ним стихли звуки - только в камнях посвистывало, и Дахма шумно фыркала и дышала.

Становище лежало в низине - в прозрачном ночном небе курились дымки, яркими точками горели костры, серели разбросанные там и сям шатры. Вон отцовский - большой самый...

Порыв ветер ударил снова - и с ним снова послышались жалобные крики.

- Что-то там не то творится... - пробормотал Рами, щурясь в темноту.

Женские постанывания стали громче - опять ветром принесло. Умер, что ли, кто?..

И тут Антара увидел - слева от отцовского шатра. Фигурки казались мелкими, как жучки, их было много, и вокруг горели факелы.

Вдоль растянутого полосатого полога стояли, на коленях, опустив головы, все - отец, Римка, тетя Фиряль... Все с заломленными за спину руками. Выли женщины. Факелы горели в руках высоких людей с тростинами длинных копий в руках.

Гвардейцы. Гвардейцы халифа.

Вдруг Рами с железным шорохом обнажил кинжал - ух ты, у него оказывается и кинжал есть...

- Стой, где стоишь, - тихо, но очень внятно сказал сумеречник ветреной тьме.

Из тьмы раздалось сиплое и жалобное:

- За что вы так, господин? Это же я, верный раб шейха, Азам!

И высокий зиндж выбрался на каменистый гребень.

- Скажи этому безумцу, чтобы убрал нож, о племянник! - рассудительно предложил Азам, с опаской косясь на сумеречника.

Рами стоял, зло поджав губы и сверля зинджа взглядом - рука с кинжалом поднята и согнута в локте, готовый к удару клинок поблескивает перед грудью.

И тут Азам увидел кобылу:

- Вах, какая красавица!

Антара почему-то попятился и зачем-то вцепился в чумбур.

- Опусти нож, - неожиданно жестко приказал Азам сумеречнику.

Из-за спины зинджа встали тени в хлопающих на ветру бурнусах. Много теней.

Рами скривил губы в своей неулыбающейся улыбке. У Антары в животе стало пусто и скользко.

- Сам Всевышний послал нам такую добычу, о Антара! - захихикал зиндж, и юноша только сейчас заметил, что тот взвешивает в напряженной руке окованную железом короткую булаву. - Шейх Авад не зря сказал: где убудет, там прибавится.

- Ч-что? - растерянно пробормотал Антара, не отпуская взглядом оружие в руках у дяди. - Азам, ты что...

- Прими лошадь, - сухо приказал зиндж одной тени.

Коротко кивнул остальным:

- Свяжите его.

И ткнул пальцем в Рами.

Тени нерешительно двинулись вперед, гримаса на лице Стрелка окончательно утратила сходство с улыбкой. Антара ахнул и встал между лезвием кинжала и сородичами. Вскинув булаву, Азам холодно проговорил:

- Отойди, несмышленыш. За самийа гвардейцы приехали. Ты же не хочешь, чтобы твой отец пострадал? Да еще из-за хали? Отдай повод Рейхану. Все равно не по тебе лошадка. А женщину мы тебе дадим, не бойся. Пока к Афаф походишь, а потом и сосватаем кого...

Азам успокоительно бормотал, покачивая булавой - и не переставал зыркать по сторонам. Рейхан, бочком и осторожно, стал подкрадываться - слева. Не выдержав напряжения, зиндж сорвался на крик:

- Антара, отойди!

Слева хрипло крикнули - и забулькало.

Ночь взорвалась воплями:

- Сволочь! Он убил Рейхана!

Антара тупо пятился, глядя дрыгающегося на земле невольника, тот скребся пятками и булькал, булькал, горло влажно темнело, зажимающие шею руки тоже блестели...

- Сумеречная сволочь! Где твое слово!

Рами, хищно пригнувшийся, с мокрым черным кинжалом в руке, поворачивался, вглядываясь в сжимающийся круг теней, скалился и шипел:

- А где ваше? Кто обещал мне воду? Хотите выдать? Тогда нет уговора!..

Тени молчали. К Стрелку шагнули - с копьем, Рами слился с тенью, тень взвякнула и осела, копье с деревянным стуком покатилось по камням, хоровод фигур распался, кругом выли и смеялись шакалы - хи-хи-хи... ой-ой-ой...

- Предатели... - скаля острые зубы, прошипел Стрелок, сутулясь и покачиваясь, как кобра. - Я убил, защищаясь...

Клинок двигался в согнутой, поднятой, руке, как смертоносное жало. Вокруг мялись, ругались, топтались и шумно сопели. Дахма нетерпеливо фыркала, била копытом и пыталась сплясать.

- Полезай на кобылу, - прошипел Рами, и Антара не сразу понял, что шипят ему. - Полезай и гони к своей Абле!

- А ты?

К сумеречнику снова скользнули - по-умелому, так же, по-змеиному, целя ножом. Вскрик, стон, шорох оседающего тела.

Тишину смыло воплями:

- Сволочь! Подлая мразь! Ты не стоил его сандалий!

Сейчас скопом бросятся, для храбрости орут, что же делать?!

- Рами, я тебя не брошу!

Стрелок рявкнул:

- Гони, я сказал!!! Я справлюсь! Гони к Абле, потом в Мариб!

Лезвие с шумом рассекло воздух, Антара визгнул, закрывая лицо руками. Ладони залило теплой чужой кровью.

- В Марибе встретимся! Гони!

Булькающие стоны умирающих он больше слышать не мог. Антара прыгнул - животом поперек кобыльей спины, Дахма зацокала, затопталась, вокруг орали, ногу, ногу, давай, Антара, задирай и перекидывай ногу - сел!!!

- Гони!!!

В голове принялось опасно смеркаться, кругом вдруг замельтешили огни, факелы, откуда здесь всадники... Истошное ржание Дахмы привело его в чувство, Антара дал шенкелей, и кобыла - помчалась!

Изо всех сил обжимая бока идущей карьером лошади - да знал он, знал, что чем крепче колени сжимаешь, тем шибче пойдет, но стремян-то нет! - юноша сквозь свист в ушах и громкий топот слышал гаснущие за спиной крики.

В темноте нападавшие орали, толкались и мешали друг другу - но у них были копья. Поэтому когда на него снова побежали все скопом, Тарег прыгнул. Подпрыгнул, перекувырнулся в воздухе и приземлился за спинами кучи малы.

Прямо перед Азамом.

Зиндж шагнул, занося булаву:

- Выродок!..

И сумел уклониться от рассекшего воздух лезвия - один раз. Потом удалось полоснуть по руке, а потом - по лицу, глубоко. Зиндж с хрипом осел на камни.

Куча мала, вопя, покатилась, и пришлось снова прыгать.

Воевавших на западе с альвами учили: если альв прыгает вверх, кувыркаясь, - это хорошо. Тебе. А альву - плохо. Значит, не справляется с круговой обороной. Кстати, сородичи Тарега знали эту закономерность и, описывая трудность схватки, говаривали: "Пришлось мне попрыгать". Наоборот, то есть "Даже покувыркаться не пришлось", не говорили. Потому что все знали: этот фокус сходит в рук один. Ну два. Ну три раза. Но если ты уже кувыркаешься, а помощи нет, значит, дело плохо. Даже самого ловкого "танцора" можно достать копьем, если он устал.

Тарег устал. Шлепнулся под брошенное - в грудь метили, уже не до шуток - копье, покатился по камням. Последний раз он так прыгал в Красном замке. Но в Красном замке его выручил человек. Аммар.

Земля под ним затряслась - налетали конники. Новые вопли, резкие крики, свист.

- Вон они! Бейте воров! Они угнали нашу лошадь!

Люди Азама заорали в ответ и бросились кто врассыпную, а кто наперерез нападающим.

Мутайр нашли, где переправиться через вади. Отлично, теперь людям Азама будет чем заняться и без сумеречника. Все, красавцы, разбирайтесь без меня.

Тарег пригнулся и быстро побежал, лавируя между дерущимися. Прочь, прочь отсюда. В становище гвардейцы, в пустыне - обозленные хозяева Дахмы. Нужно держаться подальше от тех и других.

Отбежав на приличное расстояние в ночь, Тарег с облегчением выдохнул и ссыпался на землю, оползая спиной по одиноко стоявшему высокому камню.

Камень оказался теплым и мягким, зашевелился, сдвинулся, и нерегиль упал навзничь.

- Ты очень вольно толкуешь свои обещания, рррр... - из темноты склонилась огромная, красноглазая, капающая слюной морда Манат. - Давал слово не бросаться, а бросился, ррррр...

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза - он, лежа на спине, она, нависая, как над цыпленком.

- Пр-ррибавляю, - наконец, прорычала Манат, и Тарег заорал, потому что когтистая лапища вцепилась ему в волосы и вздернула на ноги:

- Миледи! Ай!.. Что вы делаете?!..

- Прр-рибавляю к оставшимся двум услугам трр-ретью... - проклацала пасть. - Слушай мой приказ, Стрелок!

И Манат нагнулась, проходясь по брылям длинным розовым языком:

- Рррр...

- Миледи! - глупо задрыгался он, тщетно пытаясь отвернуться от надвигающихся, обвисших слюной челюстей. - Что за шутки! Мы на такие услуги не договаривались! Найдите себе другого охотника целоваться!

Если не загрызет сейчас - значит, никогда не загрызет. А если загрызет, то сейчас, не откладывая. Такой наглости, как у тебя, Полдореа, боги не спускают.

- Д-дурр-рак! - рявкнула богиня, на мгновение замерев. - Я тебя не поцелую! Я тебя загрызу!

И, разинув пасть, прихватила зубищами горло.

Мустафа, скособочась на спине лошади - достали дротиком в бок, суки, да и вся грудь в кровище, исполосована, рубаха клочьями висит - повелительно махал рукой: давайте, давайте, мол, скорее, обдирайте трупы и убираемся отсюда!

Они узнали самое главное: Дахму угнал Авадов черномазый сынок. Хотел завернуть в становище, но - прохрипел зиндж-невольник прежде чем испустить дух - поспорил со своими и решил убраться с бесценной добычей подальше. Ну что ж, далеко не уедет - все посредники, способные выложить деньги за кобылу-жемчужину, сидят сейчас в аль-Румахе. Дальше ярмарки не уедешь, Антара ибн Авад. Кобыла приметная, как приведешь ее, - сразу пойдут разговоры. И мы тебя сцапаем.

А чтоб папаша твой был посговорчивей, а посредники пословоохотливей, мы еще и живности вашей прихватим. Либо шейх пожелает скотину вернуть, и сам отыщет Дахму и накажет непутевого сыночка, либо посреднику пригоним стадо барашков, и ему разом станет выгоднее вернуть Дахму законному владельцу.

Мустафа, кривясь от боли, важно кивал горячащим лошадок сыновьям:

- Мутазз, ты ведешь верблюдов, остальные пусть гонят коз и баранов!

Старшенький, Мутазз, радостно осклабился, и Мустафа, поглядев на стадо, понял, почему.

Верблюды бану суаль бежали мимо, один за другим, а за ними бежали приглядывавшие за скотиной чернокожие рабыни - целых пятеро. Рысят следом, не бросили верблюдов - хорошие, преданные невольницы. И быстро бегут - сильные. И бедра у каждой широкие, хорошие бедра, так и ходят ходуном на бегу. Хорошие рабыни, им и вонзить приятно, и работать хорошо будут.

Мутазз улыбнулся, провожая взглядом одну - стройную, с большими грудями, в полосатом тюрбане. Черная почувствовала на себе жаркий взгляд мужчины, обернулась и довольно осклабилась, поправляя в вырезе рубахи здоровенные холмы счастья. А больше на бабе ничего и не было - только груботканая гандура, подол такой рваный, что коленки сверкают. Мутазз с шумом втянул носом воздух. Рабыня расхохоталась и побежала дальше, покачивая мощными бедрами.

Что б его сыну не радоваться: баб пять голов, и их семеро. Надо только проверить, не в тягости ли какая - чужого ребенка по закону можно продать, причем выгодно. Вон, старый Авад как распорядился сводным братом Антары: мальчик подрос, так шейх его не просто на рынок отвел, и не на скотину сменял, а привез в аль-Румах на ярмарку и заплатил заезжему харранскому лекарю. Тот сбрил парнишке яички, оставив зебб - говорили, что за таких евнухов в городах готовы платить любые деньги - и, как Салим поправился, шейх продал его в Марибе за двадцать золотых. О! Двадцать динаров за сына черной рабыни! Да, Авад всегда был хитрым.

И вдруг над пустыней послышался заливистый, жуткий собачий вой.

Мустафа разом покрылся холодным потом и прекратил мечтать о прибылях и рабынях.

Гончие. Гончие Хозяйки Судьбы.

- Чего им надо?.. - Мутаззу тоже стало не до сладостных мыслей.

Вой доносился с ближайшего всхолмья. Опустив факел, Мустафа вгляделся в ночную темень - так и есть. Все три салуги сидят на гребне холма и воют.

- В-великая н-ночь з-завтра... - пробормотал сын.

Мустафу из холода бросило в жар: ну конечно. Великая ночь. Ночь Манат, когда богиня выпускает гончих на свободу. Всякий, кто не укрылся в шатрах под защитой амулетов, падет жертвой богине воздаяния. По новой вере ночь эту теперь называли Ночью Могущества - мол, именно под ее покровом Али получил в пустыне откровение Книги, а в Книге сказано, что человек будет прощен, если раскается.

Мустафа забыл про боль в ранах и поежился от стылого страха: прощен? Как же. Это глупые сказки. Злое дело не прощается никогда, и богиня никогда не выпустит из челюстей добычи. Манат мстительна, и всегда стоит у тебя за спиной.

- Они не зря воют, Мустафа, - тихо сказал старческий голос.

Под стремя подошел старый Имад, которого брали в набеги ради мудрости и искушенности в статях коней и верблюдов.

- Псы Хозяйки хотят нам что-то сказать, - добавил седой бедуин. - Или показать - на том всхолмье.

И мрачно, твердо добавил:

- Я уже отжил свое, и пойду сам. Вы же оставайтесь и не ходите.

Ему не стали возражать - лишь молча и торжественно поклонились.

...Они ждали знака от Имада долго - то и дело поглядывая в низину, на растревоженное гвардейским налетом становище бану суаль. К счастью, соседям было не до гоняющих их скотину храбрецов мутайр - ветер то и дело доносил снизу женские вопли и причитания.

А старик взошел на холм, поклонился псам - и вдруг присел на корточки. Салуги тут же исчезли, словно их и не было. А Имад распрямился и крикнул:

- Всевышний велик! Гончие богини привели нас к виновнику наших бедствий! Идите сюда, здесь без чувств и оружия валяется сумеречник, похитивший надежду мутайр и их главное сокровище!

Самийа приволокли быстро. Тот, как тряпка, болтался в руках воинов - видать, хорошо его в драке угостили, раз сознание потерял. Мустафа вздернул обвисшую голову за спутанную гриву и с размаху ударил по щеке. Потом по другой.

Сумеречник глубоко вдохнул и распахнул глазищи. Рванулся. Почувствовал веревки на локтях и запястьях. Рванулся снова. Снова получил по морде.

- Куда Антара повел кобылу? К кому? - тихо и раздельно спросил Мустафа.

Самийа молча плюнул ему под ноги кровавой слюной.

- Говори, - улыбнулся Мустафа.

И с размаху наподдал твари ногой поддых. Самийа охнул, мотнул головой, снова плюнул.

- Во вьюк его, - приказал бедуин.

Сумеречник показал острые хищные зубы:

- Не скажу, не надейтесь!..

- Скажешь, - улыбнулся Мустафа. - Мы умеем спрашивать, о дитя сумерек.

Проводив глазами фарисов, волокущих за локти рычащего и бьющегося самийа, он усмехнулся - "не скажу, не надейтесь"! Ну-ну...

И сделал знак своим людям - уходим.

Оглянувшись в последний раз на становище бану суаль, бедуин увидел удаляющуюся цепочку огней - факелы. Гвардейский отряд не стал ждать утра и отправился обратно в аль-Румах. Облегченно вздохнув, Мустафа восславил Всевышнего и пустил лошадь галопом.

окрестности Дживы, утро

Когда окончательно рассвело, Антара перешел на тряскую рысь. Точнее, на рысь перешла Дахма. Чудо-кобыла все ж таки приморилась после ночной скачки и галоп более не тянула.

Трясясь на спине вороной красавицы, Антара проклял вселенную и поклялся, что больше никогда - ты слышишь меня, Всевышний! - никогда не будет ездить без стремян. Иначе он останется не только без возможности сесть и ходить ровно, не враскоряку, но и без потомства.

Шатры клана почтеннейшего Убая юноша разглядел издалека - черные полотнища четко виднелись на рыжих камнях обширной котловины, в которую осенние дожди успели нацедить мелкое озерцо. Вершина холма, к которой лепились крохотные домишки Дживы, выплывала из туманной дымки.

У шатра дяди Антара почтительно спешился. К тому времени, как Убай вышел, вокруг вертелись, верещали, тыкали пальцами и восторженно голосили все дети и мужчины становища. Женщины осторожно выглядывали из-под пологов, скрывая платками лица.

Дядя выплыл животом вперед, оглаживая длинную бороду. Запоясанный халат из потрепанной парчи - сменял в прошлом году на двух баранов - расходился на пузе, показывая малиновую рубаху в жирных пятнах. На груди болталась, свисая чуть ли не до пупа, толстая золотая цепь с немного помятым медальоном - гнезда для драгоценных камней пустовали, похоже, Убай цепь оставил, а камни продал.

Увидев Дахму, толстяк разинул рот. Визжавшие кругом мальчишки зашлись в восторженных воплях:

- Вороная! Вороная! Чудо!

Дядя сморгнул, сглотнул, дернув кадыком, поднял дрожащие руки и пошел к кобыле, как слепец или безумный - с неподвижным взглядом и все еще разинутым ртом.

- Это мой выкуп за Аблу! - поспешно сообщил Антара и протянул Убаю длинный ремень чумбура.

Дядя отсутствующе покивал и медленно, как во сне, принял повод. Кобыла кокетливо развернула сухую длинную голову и покосилась огромным, как яблоко, глазом.

И вдруг Убай бросил чумбур, вскинул руки и прочел, плача и захлебываясь от радости:

Бег ее подобен ветру, чье благое дуновенье

Схоже с ветром ибн Дауда, величайшего провидца!

Всех коней она прекрасней, ибо мудрый понимает:

"Лучше года ночь свершенья, по которой год томится"! [13]

Все забили в ладоши и закричали от восторга, Антара тоже покивал: хорошая импровизация.

Меж тем Убай порывисто снял с себя золотую цепь и, несмотря на попытки Дахмы укусить его в руку, надел украшение кобыле на шею. Вокруг запели, женщины возбужденно закричали, кружась и оглашая окрестности вибрирующими воплями.

- А где Абла? - пытаясь перекричать общий гомон, проорал Антара на ухо Убаю.

Тот отмахнулся, потом плюнул и махнул унизанной перстнями-печатками рукой кому-то за спиной юноши: приведи, мол! И снова воздел ладони, громко декламируя восторженный бейт. Дахма закидывала голову, но на поводе уже висели по двое с каждой стороны, и деваться ей было некуда - приходилось слушать стихи Убая.

Антару пихнули в спину:

- Вот она!

Юноша развернулся с глухо стукающим, замирающим в полете сердцем.

Дюжий зиндж вытолкнул вперед кого-то тоненького и замотанного в покрывало. Из-под черной ткани на Антару косил большой насурьмленный глаз. На мгновение отведя толстый платок, Абла прошипела:

- Проси, чтобы отец нас отпустил! Прямо сейчас!

- А как же свадьба?..

- Проси, говорю! Иначе ночью убьют, чтоб забрать кобылу без платы!

- Чего?

- Отец тебя убьет и заберет и кобылу, и выкуп от того купца! Купец вечером в кочевье приехать должен! На завтра свадьба назначена! Проси, говорю, а то ночью под камнями зароют! Ты что, думаешь, отец в первый раз меня сватает?!..

Антара охнул, икнул и решился:

- Дядя! Отдайте мне вашу дочь в жены! - пришлось снова орать в волосатое ухо Убая.

Тот прервал декламацию и, хмурясь, приобернулся:

- Чего?..

- Можно я Аблу заберу? Не нужна мне свадьба, дядя, мне жена нужна - и все!

И толстяк взорвался:

- Да забирай ее, только не трогай меня, вай, что делаешь! Забирай! Забирай! Забирай девку, вай, что мне девка, тут такая красавица!

И Убай замахал руками, да так, что печатки на волосатых пальцах принялись летать прямо перед носом Антары, и юноша не стал искушать удачу, схватил Аблу за рукав и затолкался из толпы прочь.

Ко времени, как солнце вскарабкалось в зенит, они успели довольно далеко отъехать. Молодые мчали на сведенном от ближайшего шатра оседланном верблюде, рабыни тряслись на двух других - этих, пользуясь суматохой вокруг кобылы, умыкнули от палатки заезжего торговца, причем вместе с вьюками. Кстати, интересно, что там во вьюках, может, повезло, и там, к примеру, ковры!..

Итак, время подошло к полудню, и беглецы - хотя почему беглецы? все ж законно.. ну, кроме верблюдов... - спешились. Рабыни хихикали и подмигивали. Антара завел возлюбленную в песчаный распадок, постелил плащ - и повалил Аблу наземь.

Она смеялась и шуточно отбивалась, пока он неловко, потея, шебуршался и заворачивал на ней платья:

- Ты слишком нетерпелив! Разве Али не говорил, что между мужчиной и женщиной должен быть посредник!

И, хихикая, пихала его отягощенной кольцами ладошкой в лоб:

- Хадис, о ибн Авад! Посредник - это ласки!

Нащупав у Аблы сладостное, Антара задохнулся от счастья - там выступало многое, очень многое. Не все обрезали, как она и обещала! А девушка нетерпеливо вздыхала и постанывала:

- Ну же, храбрец! Ты видишь, меня готовили для могучего воина!

На ласки его, по правде говоря, не хватило. Антара набросился и вонзил сразу - а Абла фырчала, мурчала, закидывала голову, а он кусал ей губы и размазывал пятерней пот по ее груди, по соскам, по обтянутой монистами шее. И так он трудился долго, заставляя ее стонать и вскрикивать, и поддавать бедрами, подобно кобылице на скачках.

В сладкой последней судороге Абла кричала долго и громко - словно умирала.

А когда последний отзвук пробужденного ее воплем эха стих, они посмотрели друг другу в глаза - мокрые, измученные - и расхохотались.

- Прям как в хадисе! - смеялась Абла, крутя головой и звеня сережками. - Передают, что Сабиха, завершая, кричала так, что от шатра разбегались верблюды!

Счастливо положив ей голову на плечо, опустошенный, излившийся счастьем и семенем Антара сомкнул веки. Она задрыгалась, с хихиканьем скидывая его с себя, и спросила:

- А как тебе удалось? Как ты кобылу угнал?

- Сумеречник помог, - перекатываясь на спину, зевая и неудержимо проваливаясь в дремоту, пробормотал Антара.

- А где он? - не унималась Абла. - Что, прямо настоящий сумеречник?

- Ага, - сонно проговорил юноша. - Где он? Да в Мариб, небось, уже скачет... Всех раскидал и сбежал из становища... Там и встретимся, точно говорю... в Марибе... отпразднуем...

- Ну, раз сбежал, хорошо... - донесся до него нежный голос возлюбленной.

И Антара погрузился в блаженный, истомный, самый счастливый в своей жизни сон.

4 Честное слово

восточный Неджд, владения племени мутайр

Солнце мучительно медленно переваливало через зенит. Удушливый ветер из пустыни полоскал занавесы шатров, просеивал сквозь щели и складки мелкую песчаную взвесь. Огненный шарик в небесах заплывал желтым туманом - Руб-эль-Хали дышала во всю мощь своих раскаленных легких.

Незаметный, как смерть на морозе, песок набивался в ноздри, в волосы, оседал на ресницах - тогда приходилось глупо моргать, чихать и сплевывать.

Сплевывать получалось натекающей кровью - слюны к утру второго дня не осталось. Второй день переваливал за середину - это судя по солнцу. Жарило, душило, слепило опухшие от ссадин глаза.

Бедуины высовывались, лениво выбредали из шатров, потягивались после дневного сна. Женщина, паруся черными полами, побрела к колодцу. Пустой мех безвольно волокся, высокая фигура таяла в песчаном мареве.

К Тарегу не подходили. Не оглядывались. Не показывали пальцами. Не обращали внимания - никакого. Словно его здесь и не было. Впрочем, мутайр уже сказали ему все, что хотели - вчерашним утром. Ну и ночью, по дороге в кочевье.

Ночью ему объяснили многое, сломав два ребра и рассадив скулу - это палкой наотмашь по тому, что бедуинам виделось как орущее содержимое вьюка. Прибыв в становище и вытряхнув содержимое, мутайр собрались, похоже, всем племенем. Били долго - и злобно, вымещая бессильную ярость. Впрочем, к счастью, бедуины не носили сапог с металлическими набойками - босой пяткой и подошвой сандалии можно дать поддых, но нельзя раздробить суставы. Поскольку били толпой, и немалой, и наваливались неумело, в ход не пошли палки - не размахнешься. Знали бы, как бить, переломали не только ребра. Повезло и в том, что Тарег быстро потерял сознание, а отливать его водой мутайр не стали - вот еще, на что воду тратить.

Вот в Каэр Морхе, кстати, в первый день воды не жалели. И еще там у всех были добротные солдатские сапоги. И всем хотелось наподдать - а гарнизон в Каэр Морхе был большой, серьезный такой был гарнизон. И каждый в нем знал Тарега Полдореа лично - ну или хотел познакомиться. Когда начальство велело наконец "прекратить бесчинства", отволочь пленного в подвал и приступить к допросам - с пристрастием, конечно, чего там было разговоры разговаривать, и он их, и они его знали как облупленного - Тарег даже обрадовался.

Северяне допрашивали с вдумчивой доскональностью, строго следуя воинскому уставу, - с лекарем, со скрипящим пером писарем, с длинными свитками протоколов. "Допрашиваемый отказался отвечать на вопросы господина такого-то, вследствие чего к допрашиваемому были применены следующие пристойные средства...". Далее перечислялись средства. Дисциплина, впрочем, иногда подводила. Например, когда Тарег сделал вид, что задумался. И плюнул загоревшемуся надеждой - а ну как щас чего важного скажет?! - офицерику в рожу. Помимо слабой надежды на то, что его как-то неудачно треснут и все-таки убьют, душу Тарега бередило праздное любопытство: ну и как они отразят сей поступок в протоколе? Отразили, надо сказать, достойно. Глазом, можно сказать, не моргнув, отразили: "после чего допрашиваемый проявил свойственную своему племени злокозненность и всяческими поносными словами и иными действиями оскорбления господину такому-то нанес". Правда, последовавшие за "подлым лаем и разбойными речами" действия они в протокол не внесли, завершив соответствующую тому памятному дню запись словами: "Господин такой-то, лекарь такого-то ранга, свидетельствует пристойное человечности и благородному обращению прекращение учиненного испытания за плачевным состоянием членов допрашиваемого". В тот день они выдрали Тарегу ногти - на правой руке. Левую, сильную руку - чувствительную, открытую тонкому миру ладонь, привычные к складыванию сложных знаков пальцы - они грозились "высечь" чуть позже. Чуть позже настало очень скоро, но в разгар экзекуции они почему-то прервали "беседу" и зачем-то поволокли наружу, во двор. А поскольку палач знал, как бить тоненьким прутиком прямо по линиям силы, Тарег плохо соображал и еще хуже видел - в глаза тек пот, никак не восстанавливалось сбитое дыхание. Поэтому он не понял, чего хочет смуглый потешный человечек в странном бесформенном одеянии - и все стоит и тычет пальцем, и цокает языком, и о чем-то договаривается над его головой, пока Тарег лежит и моргает сослепу - и дышит, дышит, желая лишь, чтоб отпустило...

Вот почему, обнаружив себя привязанным к длинной-длинной палке совершенно пустой коновязи, он мог бы обрадоваться. Ничего не сломано - ну, ребра, что ребра, от них только дышать больно. Разбитые губы начали запекаться и перестали кровить. Шатались всего два зуба. И даже пальцы оказались целы - Тарег их чувствовал и мог пошевелить за спиной.

Подтекающая с внутренней, разбитой стороны щеки кровь густела и тягуче повисала на губах. Ее становилось все труднее сплевывать.

Три черные псины лежали в ряд, вывалив розовые, влажные языки. Неровные клыки щерились - улыбаясь.

- Смешно, да?..

Манат его не загрызла. Только горло придавила - крепко и основательно. До жгучих, кровящих ссадин. Горло болело, голос срывался, из сплюснутой трахеи плохо сипелось.

В ответ на его бормотанье мокрые пасти салуг раздвинулись, подтягивая красно-коричневые, отвислые губы. Псины скалились, ухмыляясь.

Пришлось сплюнуть.

- Смешно-оо...

Собаки не двинулись, даже уши не подняли.

- Я думал... - раскашлялся.

На перхающего дурака, разговаривающего с пустотой, никто не обернулся.

А ведь мог догадаться - еще с того случая на охоте среди руин мертвой столицы парсов. Даже то, что оставалось у тебя от удачи, стекло в песок, Тарег.

Гончие Манат показывали зубы в острой улыбке. Ну да, ну да, они же родичи, одна тонкая нетелесная плоть с Владыкой судьбы. Он сказал, они погнали. Кусающее за пятки воздаяние. Проклятие нерегилей. Недреманное око. Надо же, а он думал, что в ночь под Нахлем черное солнце отобрало все.

Как много, оказывается, оставалось.

- Смешно-ооо...

Конечно, весело. Князь Тарег Полдореа валяется в пыли, а потом сплевывает кровь с разбитой морды.

Касифийа - р-раз за ошейник, не сметь кидаться на хозяина! Харат - снова хвать за ошейник, и р-раз - в колодец! Ну и апофеозом, торжественными фанфарами - самум под Таифом, выдувший из него силу.

Далее его сиятельство получает по морде - везде. Сделал шаг - получил. Упал носом в пыль. Очнулся - рожа бита, с губы течет кровь, вокруг милые, дружелюбные люди.

Псины скалились.

- В-выслу-уживетесь...

Конечно, выслуживаются. Главный разрешил. Поспорил со Мной, Полдореа? Дороговато, говоришь, Я беру за милосердие? Ах, ты кричишь, что свободен? А вот глядите, какой у Меня в рукаве фокус - не свободен! Трекс-пекс-флекс, по морде - раз, и - к коновязи! Что скажешь, Полдореа? Молчишь? Ничего... Пусть, пусть его сиятельство повисит, почихает. Пусть превратится в ветошь, им будет удобно протирать упряжь.

Снова натекло. Сплюнул.

- Ну что, с-суки?.. C-cкалитесь?

Псы зевали, вывешивая длинные слюнявые язычины.

- П-подавитесь...

Согнувшаяся, перекошенная под тяжестью меха с водой женщина ковыляла обратно. Усилившийся к вечеру ветер тяжело бил ей в бок, грозил опрокинуть.

Калима быстро заволакивала шатры и бродившие между ними тени. Смеркалось - впрочем, возможно, только у него в голове. Пустыня гнала перед собой тучи песка, подвигала барханы, подтапливала дюнами. Темнело.

- ...Приведите в чувство эту собаку, - тихо сказал Салман ибн Самир.

Сумеречника перетянули плетью - через все брюхо и ребра. Тварь чихнула и замотала лохматой башкой.

- Еще.

Хлестнули снова. Дернулся, охнул.

Шейх скрипнул зубами и процедил:

- Где кобыла?

Сумеречник мотнул головой, попытался отереть о плечо щеку и прохрипел:

- Иди в жопу...

На мгновение Салман опешил - как-как? В кочевьях так не ругались.

Самийа, видно, приметил растерянность бедуина, и хрипло поправился:

- Трахни свою сестру, уродец...

Салман отступил на шаг и кивнул своим людям.

Остроухого ворюгу били долго, с хаканьем и довольными возгласами. Тот дергался от ударов, словно кукла, - и молчал, даже не вскрикнул ни разу. Это раздражало Салмана больше всего - шейх кусал губы и щурился, щурился на капавщую в песок густую красную кровь.

Дашь голос, дашь...

Подошел старый Имад и тихо проговорил:

- Забьют ведь насмерть, шейх...

Салман скрипнул песком на зубах и поднял руку - довольно.

- Где кобыла?

Пленник раскашлялся, сплюнул кровью. Голоса в нем, похоже, не осталось - в ответ сумеречник молча помотал облипшей от пота, патлатой башкой.

- Он не скажет, о шейх, - тихо проговорил Имад.

- Это мы еще посмотрим, - процедил Салман.

И негромко спросил:

- Ты хоть знаешь, сколько мне за нее предлагали? Знаешь?!

Самийа молчал, ворочая головой и пытаясь проморгаться от текущей со лба крови.

- Десять тысяч дирхам! Десять тысяч!

Никакого ответа.

- А знаешь, зачем мне были нужны десять тысяч дирхемов?

Эти слова шейх мутайр произнес совсем тихо. И присел на корточки, чтобы поглядеть твари в глаза.

- Чтобы откупиться от карматов. Они каждый год - слышишь, ты, ублюдок?! - каждый год уводят у нас пять мужчин и пять девушек. А я хотел им отдать не наших людей - а невольников. Я получил бы за Дахму десять тысяч дирхам - и десять лет не знал горя!

Сумеречник молчал, безразлично глядя в пыль. С подбородка капало красным.

- А.. ты...

Салман ибн Самир медленно поднялся. Бьющая дрожью ярость вернулась.

- Я не дам тебе пустить псу под хвост наши жизни! Я верну Дахму. Т-тварь...

Сумеречник молчал, не поднимая головы.

Салман ибн Самир скрипнул зубами. И выдохнул:

- Раскалите наконечник копья. Посмотрим, разговорит ли его железо.

- Говорят, он хороший стрелок, о шейх... - все так же тихо сказал старый Имад. - Покалечим - как стрелять будет? Может, в аль-Румахе поспрашивать?..

Но Салману не хотелось слышать слов мудрости. К тому же, в этих словах ее не было:

- Я приехал из аль-Румаха! Дахмы там нет!

Шейх прорычал:

- Я сказал - несите копье! Несите, кому говорят!!!..

Люди метнулись исполнять приказ. Сумеречник висел на коновязи, трогая языком разбитые губы.

Сейчас ты будешь не говорить. Сейчас ты будешь кричать.

Салман ибн Самир поскреб под гахфийей - солнце припекало, голова потела. Утер рукавом испарину со лба.

За спиной вдруг придушенно вскрикнули. Что случилось?..

Уже оборачиваясь, Салман почувствовал - случилось неладное. Как-то вдруг стало тихо, словно все задохнулись.

Обернулся.

И обмер.

Ибо оказался лицом к лицу с Хозяйкой Медины.

- Салма-аан...

Отовсюду шелестело, мягко переливалось в ушах. Развевались длинные локоны, струились прозрачные черные одежды. Старики говорили: в полуденном мире Манат является как женщина ослепительной красоты - это в Сумерках у нее собачьи зубы и красные глаза гончей.

Тонкие бледные губы изогнулись. Шейх мутайр почувствовал, как под штаниной течет предательская струйка. Он не хотел, не хотел смотреть Ей в глаза - а Она дотронулась кончиком пальца до его переносицы. Огромные, черные, без белка и радужки - сплошная матовая чернота. Льющийся мрак.

Во мраке Салман увидел пылящий плотным строем отряд - под золотистым многохвостым знаменем аль-Ахсы. Пересекающий видение длинный меч со сверкающим лезвием. Медленно разворачивающегося к нему лицом черно-белого в наползающем тумане сумеречника - звякающий панцирь, бледный профиль, пустые горящие глаза нездешней твари.

- Я не для того отдала вам сумеречника!.. Не по руке замахиваешься, Салман... Не боишься, что в скором времени красным железом попотчуют и тебя?..

Манат улыбалась, Салман дрожал, жалко прикрывая ладонью промежность - мокрое мерзло. Свистел ветер.

- Нельзя продавать вороную кобылу, Салман!.. Черная кобыла - моя, ты забыл?..

Богиня висела в воздухе, над песком, текли прозрачные шелка, стыла на белых губах усмешка. Манат утекала с ветром, поднимаясь вверх, как парящая птица.

- В-величайшая...

Жалкий лепет. Древний, древний обычай: вороная кобыла раз в семь лет - жертва Хозяйке Медины. Мальчишкой Салман видел старых кляч, что еще бродили среди развороченных камней Старой Каабы.

- Ты хотел помочь своим людям?.. Отчего же не воззвал ко мне?.. Глупец, тебе не вернуть Дахму!..

Салман не понял, как оказался на коленях. Подвывая и ломая руки, он полз, ловил ускользающие прозрачные ткани. Их колыхал ветер, бросал в лицо, пальцы крючило холодом. Вокруг рыдали и стонали люди:

- Величайшая! Заступись! Справедливейшая! Защитница! Оооо!...

Звонко бился в уши, раскатывался ледяными градинками смех. Богиня веселилась.

И вдруг мучительное терзание возросло - в слух царапнул пронзительный, металлический, звякающий голос. Голос врезался в смех, рвал уши, поднимал волосы на шее. Голос сорвался на злобный крик:

- Не смей смеяться надо мной! Не смей! Я тебе не игрушка!

В ответ прыгал, стеклянными шариками звенел смех.

- Слышала?! Не смей!..

Салману ощутимо скрутило живот - со страху. Он увидел, кто кричит.

Вьющаяся волосами и рукавами Манат нависала над блескучей фигуркой. Нездешний, дующий во все стороны ветер трепал волосы и одежду сумеречника, разбрызгивал искры, как капли - а тот отмахивал рукой и кричал:

- Я - не твой!!!..

Манат веселилась:

- Мой! Мой! Про должок - не забыл? Ты здесь, ибо таково мое второе желание!

И сумеречник разом затих, съеживаясь и на глазах поникая.

Манат усмехнулась:

- Помни об уговоре...

Самийа снова вспыхнул и крикнул:

- Хочешь от меня услуги - приказывай! Но смеяться не смей!

Теперь это был обычный, звякающий, но обычный сумеречный голос. В нем слышалась неподдельная, совсем человеческая обида. Сумасшедший лаонец стоял перед богиней во весь рост, сжав кулаки, упрямо наставив Ей башку прямо в лицо.

На развевающиеся длинные шелка Салман смотреть не решился. Но понял, что ежели не влезет в беседу, потеряет разом и кобылу, и остроухого. И простонал:

- Величайшая! Я сильно прошу прощения, смилуйся! Не буду его мордовать, и за кобылу забуду думать, о величайшая! Только смилуйся! Раз уж он свел Дахму и оказался в руках мутайр - пусть отработает!

Воздух ощутимо дрогнул. Бледный острый профиль начал медленно-медленно разворачиваться к нему. На какое-то мгновение Салману помстилось, что на сумеречнике - полный блестящий доспех странного, нездешнего вида. Он сморгнул, и наваждение смылось. Да нет, все как было: заляпанный кровью грязный бурнус, разбитая рожа.

Манат зашелестела тысячью смешков и развела белые-белые руки:

- Разве я уже не отдала тебе самийа, о шейх?..

- Величайшая! - взвыл Салман. - Заступись за нас! Он у бану суаль всех посек! Прикажи ему, величайшая! Скажи свое слово!

Богиня запрокинула голову и расхохоталась. Внутренности Салмана выморозило от этого смеха.

Манат нагнулась. Показала зубы в улыбке. И вспыхнула над шипящим, прижимающим уши сумеречником:

- Отдаю его вам! Взыскивайте!

Самийа зарычал. А Богиня ткнула пальцем ему в лицо:

- Окажи мне третью услугу, Стрелок. Исправь содеянное. Защити этих людей.

И с леденящим душу смешком добавила:

- А как сделаешь - за тобой останется последний должок...

Сказав так, Манат разом исчезла.

Острое, страшное сияние погасло.

Ужас отпустил сжавшееся в комок сердце, нездешнее удалялось, смывалось из полудня.

Вокруг продолжали рыдать. Пережившие страшное люди всхлипывали, шмыгали носами.

И тут послышались вопли:

- Тревога! Идут! Чужие идут!!.. Карматы-ыыыы!

Сумеречник пошатнулся и мрачно кивнул, улыбаясь. Нехорошо улыбаясь.

Кстати, а почему он стоит? Он же на коновязи висел... Ладно, прошлое есть прошлое. Надо глядеть в будущее. Не зря говорят: судьба не Бог, ей не подчиняйся.

И Салман мрачно процедил:

- Слыхал, что Хозяйка сказала? Теперь ты наш. Будешь должен за лошадь, сволочь.

Самийа дернул плечом, кривя разбитые губы. И процедил:

- Кинжал отдайте, ворюги.

- Так постоишь, - злобно бросил Салман.

Еще кинжал тебе, как же... Вставьте змеюке еще зубы, и она больнее укусит...

У дальних шатров заполошно голосили. Карматы, говорите? Ну что ж, человек, как говорится, родится не хуже собаки. Перед Манат ты обоссался, Салман ибн Самир. А вот перед людьми ты в штаны прудить не будешь. Не к лицу - стыдно.

Чтобы понять, что происходит и почему орут, Салману пришлось раздать пару плюх.

Никаких карматов, конечно, никто не видел. Зато пожаром в сухой траве бежала весть: идут гвардейцы, везут катибов. Точнее, уже привезли. Пришли большой силой в главное кочевье - его разбили у оазисов Лива, как всегда в это время года. До того, как нагрянуть к мутайр, сборщики податей уже прошлись через пальмовые рощи Лива - и собрали там многое. Не только финики. И вроде как "погостили" у кальб - целый караван с данью отправили на юг. Теперь вот стервятники двинули на север - за корабельной податью.

- Откуда катиб? - хмуро поинтересовался Салман у мальчишки. - Из Бадра?

Тот показал белые целые зубы:

- Из Хайбара, о шейх!

Оставалось лишь сплюнуть. Сборщики налогов приходили поочередно: сначала из Медины. Потом из Бадра. А два года назад в Хайбаре открыли таможню - вроде как для торговли с племенами таглиб, а на самом деле с карматами, об этом каждая собака в кочевьях знала. Сборщики полезли и оттуда. Ну и раз в год наведывались карматы - это за данью. Остальные два или три раза в год они приходили за заложниками и проводниками. Ну и за фуражом для идущих на север отрядов.

- Много взяли уже?

Парнишка поник нечесаной головой:

- Палатки обыскивают, о шейх. Говорят, на строительство флота по динару с шатра нужно собрать...

- По динару?!..

- По динару, о шейх! Еще говорят, что в этом году динар стоит не двадцать дирхам, а тридцать...

- Так...

- Сказали, что им плевать, что из Бадра уже приходили. Либо скотиной возьмут, сказали, либо людьми. За девственницу они согласны дать пять динаров. За молодую девушку три. За юношу - тоже три, - бойко тараторил паренек.

- Ну и?..

- Старых невольников они не берут! Молодых набрали, но пока мало. Жребий будем кидать, о шейх...

- Так...

А ведь он еще не платил карматам...

И вдруг:

- Это вранье.

Зачем-то он обернулся на этот хриплый, но все равно нечеловеческий голос.

Сумеречник смотрел в землю и вертел в руках хворостину.

- Я тя спрашивал, что ль? - мрачно поинтересовался Салман.

На самийа хмуро поглядывали. Сумеречник, не обращая внимания на злые шепотки и ропот, упрямо повторил:

- Я говорю, что это вранье. Нет такого курса, чтобы динар стоил тридцать.

- А ты почем знаешь?

Вот зря он ввязался в этот спор. Но теперь-то что делать? Пришлось развернуться и подойти поближе.

Самийа по-прежнему глядел в землю:

- Корабельную подать уже собирали - зимой. И ее размер - не динар с шатра. А серебряный дирхем с очага. И еще. Ты ашшарит?

Вот это совсем хорошо - сумеречник спрашивает Салмана ибн Самира о его родстве!

- Да ты кто такой?..

- Вы - верующие ашшариты? Или язычники?

- Да как ты...

- Если вы - верующие, то никто не может забрать и продать ваших людей - ни в счет подати, ни в счет долга. Это против закона.

Разбитая морда злобно скривилась. Салману почему-то полезла в голову мысль: надо же, как у него силы есть на ногах держаться, человека так отмутузь - он неделю не встанет...

- А тебе почем знать? - встрял в разговор сын Мустафы, Мутазз.

Ну хоть кто-то умный нашелся...

- И последнее, - мрачно процедил самийа. - В Хайбаре всего сто пятьдесят гвардейских копий. И каждое из них должно находиться на своем месте - граница. А вы говорите, что в кочевье пришло пятьдесят всадников в полном вооружении. Треть хайбарского гарнизона в трех фарсахах от Хайбара? Собирают подать? Такого не может быть, потому что этого не может быть никогда.

- Так, - строго сказал Салман ибн Самир. - Ты нам голову не морочь. Хочешь чего сказать - говори враз, четко и по существу. Ну?..

Самийа сплюнул темной от крови слюной и пробурчал:

- Да пожалуйста. Я хочу сказать, что те, кто сейчас разоряет ваше кочевье, такие же халифские гвардейцы и катибы, как я - ятрибский имам.

Салман ибн Самир сурово кивнул:

- Едем. Посмотрим, сколько в твоих словах правды, о бедствие из бедствий.

Расползавшиеся среди каменистых холмов шатры быстро погружались на дно ночи - пустыня уходила во тьму, словно и не горело только что красным небо на западе. За спиной над изломанным горизонтом еще тлело розовато-желтое, но тени всадников уже растекались чернилами.

В становище орали, голосили и жгли факелы. И костры. Над кострами вились высокие, остро пахнущие мясом дымы. Ревели от смертного ужаса верблюды.

- Эти незаконнорожденные режут наш скот... - тихо пробормотал Мутазз, сжимая в кулаке плеть.

Шейх мрачно харкнул, как рыкнул, и ткнул верблюда палкой. Тот, вихляясь, зашагал вниз по склону.

...Навстречу бежала целая толпа стонущих женщин. Паруся покрывалами, они семенили, переваливаясь, словно потешные нелетучие черно-белые птицы, которых Тарегово племя часто видело во льдах крайнего юга. Правда, среди топочущих фигур не мелькало белое - на них шла стая совершенно черных пингвинов.

- О шейх! О шейх! Они выкинули всех из твоего шатра, оооо!..

Тарег скользнул вниз с крупа Мутаззовой лошади. Тот, конечно, ничего не заметил.

Говорите, исправить содеянное, миледи? Да запросто...

...Шатер Салмана ибн Самира легко было узнать - именно там орала главная толпа. Бедуины что-то выменивали, совали в руки, пихали и волокли за локти верещащих детей. Ржали, вздергивали головы лошади. Палили высокие, щедрые - чужой ведь хворост - костры.

Толстый добротный тент бился под порывами ночного ветра, тканые узоры рябили в мельтешащих отблесках пламени, свет рассекали тени. Сидевший у растянутого полотнища человек кивал высокой чалмой. Растопыренная в локтях, большеголовая тень уродливо расползалась по втягивающемуся, хлопающему под порывами занавесу.

Под ногами хрустел щебень.

Вокруг чалмоносного стояли - шестеро в хороших атласных халатах. Не в панцирях. Судя по мятым частым складкам, даже кольчуг под роскошную блесткую ткань они не поддели. Даже шлемами не озаботились - так, кожаные колпаки, обмотанные от пекущего солнца тканью. Стояли вольно, блестели зубами в улыбках, поигрывали пальцами по рукоятям сабель. Двое опирались на длинные рубящие копья. Айяры, не гвардейцы.

И знамени - нет. Ничего нет - ни вымпела-рийа. Ни обычной при катибах прислуги - столик стоял, на столике ларец. И все. Но не было ни абаки, ни обычного сундука с бумагой, ни ящичков для чернил, ни чернильниц или каламов - ничего. Ни мальчишки, присыпающего песком свитки и плавящего сургуч, ни чтеца, ни писаря. А зачем, в самом-то деле, бедуины все равно ни читать, ни считать не умеют...

Предводитель сборщиков возвышался над гомоном - под ним топталась и кивала мордой высоченная коняга явно не ашшаритских кровей. Рядом, круп к крупу, держались еще двое - на хороших кохейланах в чеканных дорогущих налобниках. Кони всхрапывали, пускали с мундштуков пену, мотали пышными алыми кистями на трензелях. На выпуклых маленьких щитах медно отблескивало пламя костров. Все трое при длинных копьях - остро торчали парные гвозди вверху древка, трехгранные лезвия лоснились свежей смазкой.

Справа, видно, у шатров жен, над углями вертели жалко распяленную тушку козы. Вокруг угольев - там уже курился паром котел - склонялись и откидывали края покрывал женщины. Вокруг на корточках сидели и расслабленно болтали еще пятеро вооруженных чужаков. В халатах поплоше, в грязноватых черно-белых куфиях. Таглиб? Скорее всего, тоже айары. Эти были при джамбиях, копья небрежно полулежали на коновязи. На вооруженных мужчин восхищенно таращилась рваная полуголая детвора. Ну и на пятерых хороших гнедых они тоже заглядывались и радостно голосили, подлезая коням под брюхо.

Здоровенный вороной под главарем поддал задом и развернул тушу - толпа с придушенным визгом рванула в стороны, раздаваясь.

- Прочь, прочь, сыны шакалов! - разевая рот под пышными черными усами, пророкотал айяр.

Поднял копье, потряс. Кругом послышались причитания женщин.

С боков коняги длинно свисали ножищи в пыльных сандалиях - айяр сидел в седле без стремян. Эти вояки приехали к бедуинам по-бедуински - в невысоких седлах под тонкими попонками. А чего им снаряжаться, в самом-то деле? В стойбищах хорошей стали отродясь не водилось. Легким бедуинским дротиком и поцарапать-то сложно, особенно сквозь плотный гладкий атлас - соскользнет, не пробьет ткань. Ну, это если с ближнего расстояния не ткнуть. Но на ближнее расстояние бедуины не подходят - трусят. Как шакалы...

Здоровенный полог-гата за спиной чалмоносного еще раз хлопнул. Под ногами и копытами хрустел крупный твердый песок. И щебенка. В такую жесткую землю гата не закопаешь. И вязянками хвороста не привалишь - улетит с ночными бризом, все шесты повалит. В щебень полог вбивали острыми, коваными шпильками в три пяди длиной.

Гладкое - сколько раз брались за тебя сильные женские пальчики - железное кольцо на конце штыря приятно охладило пальцы. Через мгновение несколько освобожденных локтей ткани радостно вздулись, поднимая облачка пыли.

Наглые, уверенные в своей безнаказанности дурни стояли, вольготно расставив ножищи в гладких сапогах - как купчины на рынке. Мошонка вперед, спина расслаблена. Айяры при саблях и вовсе заложили ладони за пояс.

Одно плохо - сабля. Саблей Тарег владел плохо.

У ног пофыкала, задирая морду, здоровенная черная гончая. Вперилась набухшими, воспаленными до красных прожилок глазищами. Показала желтые, пахнущие падалью клыки. В голове прошелестело удушающе злобное:

Убей их, маленький сумеречник, убей их всех до единого, аф-аф-аф-ууууу...

- Всадники охраны - ваша забота, - строго предупредил собаку Тарег.

И ее сестричек. Салуги стояли, напряженно вытянув морды, принюхивались к растущему в воздухе запаху незапретной крови. Но покосились и зарычали - мол, поняли, поняли.

Забирать у людей последнее - нехорошо. Забирать последнее чужим именем - плохо. Забирать последнее, прикрываясь именем Всевышнего, - совсем никуда не годится.

С длинных боковых клыков текла слюна. Гончие Манат готовились к прыжку. Наступала ночь Хозяйки Судьбы - салуги готовились вкусить обильные жертвы.

Интересно, дурни-айяры хоть знают, что готовит неосторожному сегодняшняя темная, холодная ночь?.. Вряд ли. Иначе бы не вышли из-под защиты знаков, не приперлись в кочевье прямо в канун ночи освобождения тьмы и ярости древнего духа...

- Осторожнее надо быть... - вздохнул Тарег, приобнимая атласнохалатного детину за талию и отводя руку с тремя пядями острого железа.

Дробящий позвонки удар отозвался стоном оседающего человека.

Айяр еще падал, когда Тарег освободил его от сабли. Оружие вынулось из ножен неожиданно легко - видно, за ним хорошо ухаживали. Вот только после первого же удара по лезвию потекло, и рукоять заскользила во влажной ладони.

Обмотать ладонь заранее он - как истинный дурень - не догадался.

Вот почему - р-раз! - все происходило медленнее! Медленнее, чем хотелось!

Люди бежали сразу во все стороны. Извиваясь, как змеи, салуги рвали горло тем, до кого не получилось дотянуться саблей.

Чалмоносный, залепив лицо ладонями, тоненько визжал. Видимо, он думал, что ему это снится.

Конный главарь уже справился со свечащей конягой. И отчаянно лупил ее босыми пятками по бокам, пытаясь послать вперед. Лошадь ржала, дробно пятясь. Капая с зубов, гончие зазмеились к пляшущим под айярами коням. Один не справился, и его кобыла рванула с места, закусив мундштук. На открывшуюся спину мгновенно сиганула длинная рычащая тень. Человек грохнулся вместе с лошадью, давя кого-то длинным боком. Второй, еще в седле, со стеклянными неверящими глазами, быстро махал перед носом псины острием копья. Салуга лаяла, припадая к земле, скалилась и скреблась лапами.

Вороная туша затопотала наконец-то вперед. Айяр поднял копье, хорошо целясь прямо в горло.

Тех, кто воевал с нерегилями на далеком западе, учили: никогда не пытаться проткнуть пешего альва копьем с седла. Бросать надо копье - быстро. Потому что альв либо ухватится за древко и сдернет с седла, обзаведясь еще и копьем. Либо вспрыгнет - высоко, как альвы умеют. И наподдаст ногой в морду, выбивая из стремян. И тогда результат будет тот же - копье у альва, а лошадь с тобой - на земле.

Тарег прыгнул. Грохнулись. Покатившись в сплошной пыли, чуть не пропустил копейный удар - чей? Этот кто-то быстро уступил свое место в седле. И копье тоже уступил. Вот с копьем у Тарега было сильно лучше.

Впрочем, пятачок перед шатром шейха уже опустел. Отвизжавшийся чалмоносец улепетнул. Недалеко - среди шатров слышались его тоненькие крики и мерный лай идущей по следу собаки.

Пятерых у костра тоже сдуло. Слитный топот копыт удалялся в сторону южных скал - за их лунными гребнями скрывался Хайбар. Столкнувшись с сопротивлением, айяры, понятное дело, улепетнули.

Бедуины разбежались тоже. Стойбище странно притихло.

Хрустя камешками, на пятачок острожно въезжал шейх со своим отрядом. Разметанные, тлеющие кострища дымили, люди разгоняли едкие полотнища дыма ладонями, отфыркивались.

Разворачивая кохейлана боком, Тарег подъехал к шейху мутайр и молча протянул голову предводителя айяров. Сопя и повизгивая, под капающим кровью срезом шеи подпрыгивали псины.

- Аф-аф-аф-ууууу... - они бы еще на задние лапы встали.

- Отсеки голову - и тело упадет, - ободряюще сказал Тарег.

- Это кто ж тебе такое мудрое слово сказал? - мрачно отозвался человек, протягивая руку и принимая тяжелый подарок.

- Это трактат по военной стратегии, - пожал плечами Тарег.

Горячка боя отпускала, и сломанное ребро напомнило о себе саднящей болью.

Шейх мутайр, брезгливо хмурясь, заглянул в оскаленное лицо главаря.

Гончие присели и заскулили, толкаясь задами и задирая морды.

Откуда-то издалека донесся тоненький, совсем уже нечеловеческий вопль. Мерный лай оборвался. Рычание слилось с поросячьим визгом.

- Если вы не хотите, чтобы такие самозванцы приходили к вам по четыре раза в год, вам нужно выяснить, кто их посылает. И подать жалобу властям.

Салман ибн Самир со вздохом отбросил голову. С тупым стуком она ударилась о землю и несколько раз перекатилась по песку. Взвизгнув, псины кинулись к ней и заработали челюстями, размахивая тонкими длинными хвостами.

- Жалобу? Властям?.. Каким властям, окстись, сын шайтана...

Сопя и порыкивая, гончие с хрустом чего-то жрали. Прислушиваясь к звукам и недовольно морщась, шейх мутайр наконец-то решил:

- Едем к кальб. У них эти мошенники побывали раньше. Если уж ехать в ихнее гнездо в Хайбаре, то большой силой.

Парусящий под ветром полог рвануло - и шесты опасно накренились.

- Шатер падает, о сыны праха! - заорало сразу несколько глоток.

Через мгновение затоптанный и забрызганный кровью пятачок заполонила гомонящая толпа. Давая тысячу советов и толкаясь, мутайр принялись заново прилаживать сорванные занавесы и растаскивать мусор и падаль.

Стоянка племени кальб, юго-восточный Неджд, несколько дней спустя

Мрачно кусая соленую до слез косичку сыра, Тарег неспешно брел сквозь густеющую темень - куда глаза глядят.

Гончие Манат не показывались - с той ночи, как они нажрались падали и сыто уплелись в темноту за лагерем, Тарег их больше вообще не видел. И не то чтобы сильно скучал по их присутствию.

У шатров, разделенных длинными гребнями выветренного камня, лениво бродили люди. Стойбище кальб затихало, готовясь отойти ко сну. Это становище ничем не отличалось от других - только маски-бирга у женщин расшиты были красными и желтыми нитями, и монет на них болталось побольше, чем у благородных дам бану суаль. А в остальном все то же самое - даже сыр-джибне такой же соленый и вонючий. Пожалуй, только к вкусу джибне и йогурта из молока верлюдицы у него не получилось привыкнуть - от йогурта выворачивало, даже от одного запаха, а сыр - ну что сыр... Правда, получилось притерпеться к обилию соли - жажда уже не мучила, как раньше, когда хотелось запить еду целым кувшином.

Шейх Салман строго велел в драки не ввязываться, рылом не целиться, морды не бить, на ссоры не нарываться - иначе, сказал, обратно поедешь связанным. По правде говоря, Мутазз, обиженный на давешний побег по приезду в становище, предлагал связать от греха подальше прямо сейчас - а лучше и вовсе не брать сумеречника с собой. Но шейх уперся и повез Тарега к кальб - зачем, не сказал, но по обрывкам мыслей в общей беспорядочной белиберде в голове бедуина можно было догадаться, что Салман ибн Самир надеется сумеречника продать. Шейх мутайр вернулся к первоначальному плану и решил, что лучшая защита - это серебряные дирхемы, побеждающие всякое зло.

- Иди гуляй, - строго смерив Тарега взглядом, сказал бедуин. - Пока. Нужен будешь - позовем.

И полез под полог сытно ужинать и беседовать с шейхом кальб.

Так что пока оставалась куча времени побродить и осмотреться - стеречь сумеречника никому в голову не пришло: осенняя пустыня (впрочем, как и зимняя, летняя и весенняя) непроходима для одиночки без достаточного запаса провизии, воды и фуража для верхового животного. Даже если этот одиночка знает караванные тропы и хорошо ориентируется по звездам.

Тарег не знал дорог, не понимал здешнее звездное небо - и у него не было ничего. Ни коня, ни оружия, ни еды, ни воды. Строго говоря, у него даже себя самого не было - мутайр сказали, что он их пленник, асир. Кстати, гулять его отправили, чтобы едой не делиться, - хорошо, что джибне сунули, прежде чем отогнать от костра.

Шейх решил сменять защитника на деньги после драки с айярами: вместо слов благодарности Тарегу достались одни упреки.

"Ты что, совсем дурак?", оценив положение, разорался Салман ибн Самир. "Куда ты полез - один на пятьдесят вооруженных?!". Тарег попытался возразить, что налетчиков было не пятьдесят, а четырнадцать, но в его сторону лишь плюнули: "О себе не думаешь - о других подумай, тварь несмысленная! Ты зачем на гвардейцев накинулся, неверная собака?! Тебя кто просил о чем, сволочь ушастая? А вдруг это был важный начальник? Что мы должны теперь сказать амилю Хайбара? Что кафир-сумеречник напал на его воинов?! Чтоб ты сдох, псина злобная, учти - чуть что, выдам тебя властям головой, в мешок увязанным, чтоб неповадно тебе было бросаться на верующих ашшаритов...".

Наморщившись и еще раз укусив жесткий, скрипящий на зубах джибне, Тарег вздохнул: вот они, благие намерения...

Так или иначе, нужно найти теплый верблюжий бок, чтобы не замерзнуть ночью до смерти. К костру и в шатер в чужом становище его точно не пустят - а без огня и мехового обогрева от скотины за ночь примерзнешь к скрипучей каменной щебенке. Верблюдам, к счастью, было во всех смыслах наплевать, кто приваливается на ночь к их лохмам под горбом...

Увидев под ногами белое прямоугольное пятно, Тарег запнулся.

На камне трепался, зацепившись за кустик верблюжьей колючки, лист бумаги.

Пихнув остатки сыра за пазуху, нерегиль быстро за ним нагнулся - и вовремя, порыв ветра дернул бумажку вниз по песчаному склону. В темной ложбинке жалостно ворочалось еще несколько белых листков. Тонкая бумага диковато смотрелась на полуоблетевших веточках акации - большой лист-мансури насадился на длинные шипы и затейливо мялся под ночным ветром.

Тарег припустил в ложбину - а вдруг улетят?

Хватая порхающую бумагу за уголки, цапая на лету, припечатывая ладонями, он наконец-то собрал всё. Бережно обдувая треплющуюся в руках невесомую кипу, Тарег прищурился в темноте - нет, не разобрать, что написано. Плотные строчки вязи, сверху донизу. Что бы это могло быть?..

- Да благословит Всевышний почтеннейшего господина, пришедшего на помощь ничтожнейшему из Его рабов, ох, Всемилостивый, пошли облегчение моим коленям, ох-ох-ох...

Постанывая и все так же охая, в ложбину острожно, пуская вниз осыпи мелкого камня, бочком переваливался темный силуэт. Бородку трепал ветер, седые нечесаные волосики, венчиком вокруг лысины, колыхались под порывами холодного воздуха. Потом снова повисали слипшимися от грязи сосульками.

Сам Тарег, впрочем, выглядел так же. Бедуины вообще мало отличались друг от друга на вид - тощие, грязные, в выцветших безразмерных лохмотьях.

Замотанный в рваные тряпки старик подковылял поближе. И, протянув руки, рассыпался в благодарностях:

- Да благословит Всевышний твое потомство, о благородный юноша, да дарует тебе удачу и процветание! Да не постигнет тебя вовеки судьба тех сущностей, о который писал ибн Туфейль - "похожие на зеркала заржавленные, покрытые грязью и повернутые сверх того спиной к зеркалам полированным, отражающим образ солнца, отвернувшиеся от них...".

Мир в глазах Тарега накренился и с трудом встал на место. Пришлось помотать головой, чтобы прогнать ощущение бреда. Нищий старик-бедуин цитировал знаменитейший - и самый спорный из написанных в последние десятилетия - философский труд. Ибн Туфейль, "Повесть о Хайее ибн Якзане". Тарег укусил себя в губу - проверяя, не спит ли он, мало ли, сейчас он откроет глаза, а за спиной шумно дышит верблюжья громада.

Подойдя совсем близко и принимая листочки, старик глянул в лицо "юноше" и, понятное дело, ахнул. Шарахнулся назад, наступил босой ногой на острый камень и с жалобным вскриком упал.

Бумаги, естественно, тут же разлетелись белыми перышками.

Ползая по дну ложбины в поисках беглых листков и бережно сдувая с них пыль, Тарег принялся декламировать из того же трактата:

- "Но недолгое время он был в таком состоянии...", фух-фух-фух... - Тарег пофыкал на листик. - "...К нему вернулись чувства, и он пришел в себя от этого состояния, похожего на обморок. Ноги его скользнули с этой стоянки, пред ним предстал мир чувственный...", - Тарег снова старательно подул на бумагу, - "...и скрылся мир божественный, так как соединение их в один и тот же момент невозможно. Ибо мир здешний и мир будущий - как бы две жены: если ты удовлетворил одну, то разгневал другую".

Обретший дар речи знаток философии закхекал в старческом смехе:

- Воистину, неисповедимы пути Всевышнего! В диком становище обитателей пустыни я встречаю знатока суфийского калама в образе сумеречника! Ох...

И старец, морщась, потер ушибленную ногу.

Бережно поймав за крылышко последний листок, Тарег подошел к сидевшему на камнях человеку:

- Это еще один трактат о соединении, о шейх?

И осторожно протянул тому треплющуюся под ветром кипу страниц.

- Нет, - улыбнулся старик. - Это словарь.

- Словарь?..

Видимо, полное ошаление на лице сумеречника читалось так же хорошо, как и на человеческом, потому что старик закхекал еще веселее:

- А что тебя удивляет, о благородный юно... ох. Мда...

- Местные люди зовут меня Рами, - решил выручить его Тарег. - Удивляет меня то, что в становище есть грамотный человек - к тому же обладающий запасом бумаги. А уж словарь...

И точно, теперь, заглядывая сверху вниз в исписанные листы, он понял, почему ничего не сообразил сразу - два столбца. Слова разделялись на две четкие колонки. В одной - редкие строчки. Напротив - обширные абзацы комментариев.

- Это толковый словарь ашшари, мой сумеречный друг, - улыбнулся старик. - Я очень признателен вам за сноровку и помощь - вы спасли труд последних лет моей жизни!

И принялся подниматься на ноги. Тарег мгновенно подхватил сухонькую лапку.

- Ох... Весьма признателен за заботу, о ю... ох... Вы, верно, и не знаете, что последние словари нашего благородного языка - в том числе и составленные скромными трудами этого ничтожного раба Всевышнего! - отнюдь не полны! Живя бок о бок с этими людьми, вы обнаруживаете кладезь истинной, не испорченной парсийскими заимствованиями ашшаритской речи, которой и внимал благословенный Али... Ой!

Составитель словаря жалостно вскрикнул и припал на одну ногу.

- Вам не следует ходить без сандалий, почтеннейший, - выговорил старику Тарег. - Эдак вы когда-нибудь себе что-нибудь сломаете. Или разрежете до кости, и здешние коновалы не справятся с раной - загниет, попрощаетесь с конечностями...

- На все воля Всевышнего, - смиренно ответил знаток ашшари и, с силой опираясь на руку Тарега, заковылял дальше.

Стопку листков он крепко зажал под локтем. Склон ложбинки круто забирал вверх. Неожиданно улыбнувшись, старик добавил:

- А сандалий, о юноша, у меня нет! Всему виной судьба, отвернувшаяся от ничтожного раба Всевышнего ради посланных испытаний!

- Как вас зовут, почтеннейший? - вдруг начиная понимать, что к чему, тихо спросил Тарег.

- Перед тобой ничтожнейший из слуг Всевышнего, раб Всевышнего Юсуф аз-Захири, - безмятежно улыбаясь, ответил старик.

И тут же уперся взлядом в землю, высматривая предательские камни и ямы - не наступить бы.

Тарег резко остановился. Развернулся и заступил старику дорогу. Тому пришлось задрать изумленное лицо, чтобы встретиться с ним взглядом.

- Что вы здесь делаете, почтеннейший? - так же тихо поинтересовался нерегиль.

- О, - беспечно отмахнулся худенькой лапкой Юсуф ибн Тагрибарди ибн Али аз-Захири, величайший и самый почитаемый в халифате знаток ашшари, грамматист, языковед и философ. - Это долгая и скучная история, о юноша! Поверь мне, старику, она не стоит твоего внимания...

- Вас захватили три года тому назад во время нападения на караван паломников, следовавший из Мариба в Ятриб, - четко выговорил Тарег.

Старик замигал подслеповатыми глазами:

- Д-да... но... откуда ты знаешь об этом, о...

- И все эти три года вы находились в рабстве у бедуинов? - стараясь не скрежетать зубами, выговорил Тарег.

- Ну да, - искренне удивился великий грамматист. - Они захватили меня в тот бедственный день, но Всевышний был милостив ко мне, и меня не убили, а продали этому племени, у которого, я вам должен сказать, чрезвычайно интересный говор, я бы даже посвятил рассмотрению его особенностей отдельный...

- Вас ищут, - выдохнул Тарег. - Все эти три года вас ищут по всей пустыне. Почему вы не обратились к властям, о шейх? Вас выкупит любой катиб в любом крупном оазисе!

Ему ответили искренне обескураженным взглядом:

- Но-о... эээ... обратиться?..

Тарег раскрыл было рот, собираясь ответить на все - заданные и незаданные - вопросы гениального языковеда, как со стороны шатров донесся зычный рык:

- Где ты шляешься, лядащая старая падаль?! Я сделаю твой тощий зад полосатым! Ну-ка подь сюда, старый ленивый суслик, я тебя научу, как нужно работать! Где, где, я спрашиваю, хворост, за которым тебя отправили, о дармоед, не стоящий куска лепешки, которую я перевожу на тебя ежедневно?!

Аз-Захири сжался в пуганый комок. Сведя худенькие плечики, как птичка крылышки, он вскинул на Тарега умоляющий взгляд:

- Прошу тебя, о благородный юноша, возьми и спрячь мои бумаги! - и быстро пихнул их Тарегу в грудь. - Если они их увидят, то пустят на растопку! А ведь мне стоило таких трудов скопить на пачку листов-мансури!

- Ах вот ты где, старый говнюк! Ну подожди, сейчас я тебя проучу! Я продам тебя живодерам в ближайшем оазисе!

Высокая черная тень в развевающемся бурнусе, с увесистой дубинкой в правой руке, нависла над их головами. Человек щурился - зарево костров поднималось у него за спиной, и ему приходилось таращиться в непроглядную темень. В которой шевелился обмерший от ужаса, попискивающий грамматист.

- Я вас умоляю... - немеющими губами прошептал аз-Захири, разжимая пальцы на своем сокровище. - Когда они утихомирятся, я за ними обязательно приду...

Тарег улыбнулся. Прижал пачку листов к впалой груди под рваной рубахой и по одной - сначала одну, потом другую - положил на них дрожащие, в пигментных старческих пятнышках руки.

- Вы не волнуйтесь, - он снова улыбнулся. - Ваши бумаги не пострадают. Крепко держите? Не уроните, пожалуйста, ветер усиливается.

Старик завороженно кивнул. И быстро - как кролик - обернулся в сторону сопяще-надвигающейся тени хозяина:

- Я тебя вижу, говнюк! Не вздумай бежать, привяжу к столбу!

Ободряюще кивнув дрожащему языковеду, Тарег обошел аз-Захири и шагнул навстречу размахивающему палкой амбалу. Тот все рычал:

- Ну, сволочь! Ну, дармоед!..

В отличие от тех, с кем Тарег сражался на западе, этого человека не учили: ни в коем случае не пытаться атаковать альва один на один - даже если альв безоружен. Альва следует пытаться убить только с численным преимуществом один к пяти. Не менее. И то, если на дерущихся хороший доспех. Потому что в противном случае альву хватит нескольких мгновений, чтобы увернуться от удара, прыгнуть тебе через голову, ну а дальше - дальше по обстоятельствам. Либо своим железом посечет, либо пырнет твоим же оружием - это если альв был безоружный.

С удовлетворением оглядев толстую дубинку в руке громилы, нерегиль посмотрел тому в лицо - на харе бедуина начинало проступать что-то вроде удивления. Не дожидаясь, пока чувства громилы станут отчетливее, Тарег улыбнулся - и с размаху дал строгому хозяину грамматиста в челюсть. В следующее мгновение в его руках оказалась удобная, отполированная на конце палка.

Еще через мгновение над стойбищем кальб поднялись дикие вопли:

- Гулы! Кутрубы! Джинны напали на Аббаса! Спасайтесь, о правоверные!..

Драка подходила к ожидаемому концу. Одна веревочная петля сдавила плечи, другая затянулась под подбородком. В конце концов, их было гораздо больше, чем пятеро. Люди, волокшие Тарега на веревке, были верхами, и отжать толстый колючий шнур не получалось. Хрипя и брыкаясь, Тарег волокся за лошадьми сквозь орущую и размахивающую палками толпу.

- А ну стоять, это наш сумеречник!

О, никак Салман ибн Самир вспомнил о своем имуществе.

Всадники осаживали лошадей, одна ударила копытом прямо перед носом. Чихая и отплевываясь, Тарег пытался сплюнуть кровь с разбитой - опять разбитой - губы и бестолково ворочался на земле. Приподняться не получалось - из-за стягивающей руки над локтями веревки. Ну и из-за петли на горле.

Над головой орали на все голоса. И вдруг, знакомое кхеканье:

- Ой-ой-ой, о Всевышний, какое горе, какая незадача!.. Ты жив, о юноша?.. Сюда, господин Амаргин, сюда!

Новый мощный топот набегающей лошади. Тоненький звон сбруи. Над головой рявкнул сумеречный голос со странным акцентом:

- А ну прочь и в стороны, уроды! Про-очь!!

Топот, удары копыт. И тот же сумеречный голос:

- Прочь, я сказал! Кому хочется попробовать стали?!..

Вокруг затихало. Разочарованно бормоча и покряхтывая, бедуины расходились.

- Эй, ты! Это наш сумеречник!

Тот, кого назвали Амаргином, зашипел:

- Я тебе сейчас глаз на жопу натяну, сволочь! Если он ваш, то почему его бьет это сраное племя?! Прочь, я сказал!

Гладко у него вышло - заучил небось, чтобы разом в морду выплевывать...

Ответом стало недовольное урчание. И удаляющийся дробот копыт.

Голос Амаргина отдал приказ на каком-то странном языке. Ни одного слова не понять, ну надо же... Голос стал настойчивей. Спаситель что, к нему, что ли, обращается?

- Я не понимаю... - сознавая, как глупо выглядит их беседа, пробормотал Тарег на ашшари.

Ну да, ну да, два сумеречника, чтобы друг друга понять, вынуждены разговаривать на человеческом языке. Видно, подобная мысль пришла в голову не одному Тарегу. Над головой раздался громкий хохот. Амаргин перешел на ашшари:

- Лайс, ты видел когда-нибудь такое? Лаонец не понимает по-лаонски!

- Я не лаонец, - прохрипел Тарег.

- Хаааа, мы это хорошо знали! К тебе лаонцу никто бы не подошел! Лайс, ты где-то видел лаонцев цвета вороны?

В ответ неразборчиво бурчали. Потом кинули:

- Ладно, я спать пошел, сами дальше разбирайтесь...

В ответ - женский сумеречный голос:

- Спокойной ночи, Лайс!..

А следом - хи-хи-хи, русалочий, холодный смех.

Зрение наконец-то прояснилось - на лицо кто-то вылил приличную струю воды. Душащую петлю ослабили и стащили с шеи, колючая веревка дернула по свежим ссадинам на скулах. Хлопая слипшимися от ледяной воды ресницами, Тарег щурился и пытался разглядеть мельтешащие в ночной темени силуэты. Когда снимали вторую веревку, тоже задели щеку.

Зашипев от боли, он наконец-то проморгался и острожно утерся рукавом.

- Ты откуда? Из Ауранна? - спросили по-аураннски.

Светящееся золотом лицо, из сияния - взгляд, с интересом.

Сияние. Любопытный взгляд. Прямо как в то утро. Две золотых фигуры: "Запечатывайте". Холодный пол проклятой масджид, насмешливый интерес - выживет ли? Пытливые любознатцы. Один из тех, кто помог его уничтожить, был из Лаона. Тогда это было просто место на чужой карте. Когда-нибудь он, Тарег, найдет этого ученого мага. И второго, из Ауранна, тоже найдет.

Его ответа ждали. Ну что ж:

- Я здесь так давно, что непонятно, из Ауранна я или нет, - сказал Тарег - по-аураннски.

Не придерешься.

- Я так и подумал, - довольно хмыкнули сверху. - Хотя, по правде говоря, ты больше на туатега смахиваешь. Вот только ее при тебе нет. Нет, правда, ты не из Туатанн?

- Я даже не очень знаю, где это, - пробормотал он в ответ. - А что за она?

- Ну как же, она. Сама-она, - с готовностью ответили сверху. - Меч.

- Ничего не понял, - честно ответил Тарег.

И сплюнул.

- Ты дремучий какой, - захихикали сверху.

И дернули за руку, помогая подняться.

- О достойнейший сын племени Сумерек! Я рад, что ты остался жив!

Грамматист. Аз-Захири смущенно топтался, так и прижимая к груди бумажки. Поди ж ты, не рассыпал и не потерял.

Амаргин оказался высоким. И щегольски - ну, по местным меркам - одетым. Бишт - дорогая вещь. И кобыла у него была потрясающая - гнедая, высоченная, в вызолоченной сбруе и шайтан знает каким числом побрякушек на поводьях. Там даже висели золотые полумесяцы - с хрустальными, поди ж ты, подвесочками. Поэтому кобыла звенела, как убранная к выходу королевы дама: в Гар Эрнионе придворные красавицы тоже носили прорезные серьги с колокольчиками.

А еще оказалось, что на невероятно красивого, подстать элегантному лаонцу, Тарега - синяк на ссадине, губа, как всегда в последнее время, кровит, лохмотья подраны - смотрит не один Амаргин. За спиной лаонца молча стояли и смотрели еще трое - двое мужчин и женщина, самая правая. С двойным, расходящимся как слои парадного платья ореолом, - ждала ребенка. Совсем крошечного, сердце только-только начало тукать.

- Ну и вид у тебя, братишка, - хмыкнул тот, что стоял справа. - Ты всегда начинаешь драку один против всех?

- У меня это в крови, - пробурчал Тарег, осторожно промакивая уголок рта.

- Как нам тебя называть? - спросил Амаргин.

- Как все называют. Стрелок. На ашшари - Рами.

- Тогда побереги силы, Стрелок, - нехорошо усмехнулся лаонец. - Шейхи решили, что завтра утром мы отправляемся в Хайбар. Ты слышал о Хайбаре?

Он слышал. Говорили, что самийа, если его распять, умирает долго. Бедуины хмыкали, рассказывая, как кто-то выиграл чуть ли не сотню дирхам, поставив на одного из подвешенных на мосту сумеречников - тот чуть ли не две недели продержался, дольше всех из пятерых распятых, на радость сделавшему ставку ашшариту. Еще рассказывали, что к концу первой недели все начинают просить воды. Кто-то раньше, кто-то позже. На это тоже делали ставки.

Люди из Басры приезжали в Хайбар за пленными - ну или за теми, кого уже подвесили на мосту через вади. Если у солдат не хватало денег на выпивку, они могли кого-нибудь продать. Но это случалось нечасто. Там, на границе, где ад-Давасир образовывал прорезающее Хиджаз ущелье, дрались не за деньги. Туда ехали мстить. Убивать. С той и с другой стороны. С того года, как при ад-Давасир произошла та кровавая стычка и в Хайбаре расправились с пленными - а случилось это двадцать с лишним лет назад, - счет нарос немаленький. С обеих сторон. Что лаонцы делают с пленными ашшаритами, никто не знал. Караваны из Лаона вот уже полвека как перестали ходить - за взаимной резней местные позабыли торговлю, и некому стало рассказывать жуткие истории. Сумеречники, которых привозили в Хайбар казнить, тоже не распространялись о судьбе пленных ашшаритов - видимо, распятие на мосту их устраивало больше, чем задумки сородичей, вздумай ашшариты взять с них пример.

- А что ты весь встопорщился? -- поинтересовался Тарег. - Ты же сам говорил - лаонца не выручу. А тут воспылал жаждой мести? А вдруг там подвешивают твоих заклятых врагов?

Вышло неожиданно насмешливо - сам от себя не ожидал.

В ответ Амаргин подошел вплотную - чуть носом в нос не уперся. И прошипел:

- Когда мы друг с другом воюем - это наше дело. А когда нас убивают люди - это дело между нами и людьми. Ты понял меня, аураннский умник?!..

Тарег кашлянул и отодвинулся.

Амаргин злобно осклабился:

- Я вижу, ты понял, Стрелок. Каждый из нас будет рад перерезать горло халифскому гвардейцу. Давно, кстати, мы не испытывали такого незамутненного удовольствия.

- Дама поедет тоже? - кивнул Тарег на поигрывавшую рукоятью кинжала женщину, в которой дрыгал крохотными ручками зародыш.

- Дама поедет тоже. Она хотела бы принести жертву на том месте, где умер ее племянник. Дама также надеется, что это будет не коза. Ты спросил все, что хотел?

- Вы навряд ли увидите там гвардейцев, Амаргин. Похоже, а Хайбаре сидят контрабандисты. И айяры.

Лаонец улыбнулся:

- Не все ли равно, в какую сбрую одета человеческая свинья? Разве не так? А, Стрелок?

Тарег снова промакнул рукавом натекающую в угол рта кровь. И опустил глаза.

Амаргин смерил его взглядом, хмыкнул и пошел к своей звенящей кобыле. За ним, обескураженно оглядываясь - человек, конечно, не понял ни слова из их беседы - засеменил аз-Захири, трогательно прижимая к груди испещренные буквами бумажки.

Хайбарский оазис, два дня спустя

Бедуины рассчитывали остановиться на ночлег в вилаяте у края оазиса.

Подъехав, они обнаружили, что вилаят вымер.

Высохшую пальмовую рощу подтапливало дюнами. Темнело, и верблюды чуть не переломали ноги, когда песчаный склон стал разъезжаться. Оползень открыл мертвые, заплетшиеся ветвями верхушки пальм. Потом показались выпроставшиеся под ветром остовы деревьев: серые, лохматые от мочала стволы щетинились срезами опавших листьев. Часть пальм словно перегрызли - они казались причудливо вывернутыми конечностями упавшего с высоты человека. Изломанные стволы торчали под разными углами: у одного дерева отломилась верхушка, другое обрушилось почти целиком, сломавшись у самого корня.

Вокруг арыков еще зеленело, но банановые посадки в тени финиковых крон погибли. В колодцах глубоко плескалась вода. Дома стояли странные - не разоренные, но и не брошенные. Словно утварь разложили в лари - и ушли. Все. Подальше от жилищ - и колодцев, становившихся все страшнее и страшнее, по мере того, как все затягивалось темнотой.

- День наш, ночь - их, - бормотали бедуины.

Кочевники боялись, что в колодцах посреди вымершего - или выбитого? однако ни следов крови, ни трупов они не нашли - вилаята поселились джинны. Поэтому черпать воду отправили самых старых, "лядащих", как выражались кальб, рабов. Аз-Захири, вместе со всеми таскал ведро за ведром, выливая в поилки. Бедуины покрикивали, тыкали в сгорбленные рваные спины палками. Свободные ашшариты воду не носили. Носить воду - удел рабов и женщин. Но женщин они в набег на Хайбар не взяли - а зря. Жаркое, влажное между ног тело заставляет забывать о страхе.

Тарег двинулся на помощь старику, но Амаргин положил цепкую, как птичья лапа, ладонь ему на плечо:

- Оставь, братишка. Ты опозоришь нас, прикоснувшись к ведру. Это их обычаи, пусть сами разбираются. Посмотри-ка лучше вон на ту дверь.

Ближайший домик - побелка облупилась, глина растрескалась, обнажая волокнистую плетенку стены - скрипел рассохшимися воротами.

В сгущающемся мраке охранительный знак виделся очень отчетливо: ладонь Фатимы, йад аль-Фатима, тревожно белела. Дверь болталась на расшатанных петлях, и оберег казался оттиском пятерни, в отчаянии оставленным последним обитателем дома, - словно человек звал на помощь, цеплялся за косяки, за порог, за щеколду и скобу ручки, а его неумолимо волокли наружу.

- Что там написано? - резко спросил Амаргин и ткнул острым пальцем в темень.

- Где?.. - рассеянно отозвался Тарег.

Дверь скрипела, в изгородях тонко свистел ветер. Нервно поревывали верблюды - словно не хотели пить воду из мелеющих, черных колодцев.

- Над входом.

И впрямь, над болтающейся створой прибита была доска - с надписью. Строчка кривых букв неровно загибалась книзу.

- Это Фатиха, - прищурившись, ответил Тарег. - Открывающая сура книги Али. Ашшариты используют ее как амулет. Верят, что она помогает во всяком деле.

Амаргин презрительно хмыкнул.

- Здесь пусто, - резко сказал из-за плеча Сенах.

- Это-то и странно... - пробормотал Амаргин. И злобно добавил:

- Обычно они забывают детей и стариков, когда сбегают от опасности...

И вдруг, тоже прищурившись - стало совсем темно для обычного зрения - зашипел в сторону соседнего дома. Тоже пустого, как разгрызенная скорлупа.

Над плотно прикрытыми воротами белесым, болотным светом исходила она. Сигила. Сигила Дауда. Крупная, с осенний гранат. Протянутый линиями силы глаз больно плелся серебрящимися нитями, заставляя течь слезы из-под век.

- У сс-су-уука... - согласно зашипели вокруг.

За спиной запрыгал ледяными бусинами смех Аирмед. Заклинательница веселилась:

- Чего вы испугались? Это же просто рисунок!..

И, решительно покачивая раздавшимися бедрами, пошла к воротам.

- Стой! - крикнули все, включая Амину.

- Глупости! - рявкнула заклинательница.

Толкнула дверь. Уперлась лбом в невидимую стену над порогом. Боднула ее. И прошла внутрь.

- Как?.. - ахнул Тарег.

- Ха!.. - злорадно крикнул Сенах. - Что, туго было с праведностью в этой дырище?!.. Некому дверку запечатать, чтобы такие, как мы, не лазили?!

И с мстительной - а как же, испугала! - злостью поддав по распахнутой двери, тоже прошел под сигилой.

И позвал изнутри, из двора:

- Идите-идите, это как через аураннскую стенку из бумаги проходить! Ха!

Через аураннские стенки Тарегу проходить не доводилось. Зато в дверном проеме под сигилой оказалось натянуто нечто, похожее на огромный мыльный пузырь. И с таким же невесомым влажным хлопком эта пленка лопнула под его ладонью.

- Пшик! - не сдержал злорадства и он.

Конечно. Нарисованная рукой обычного человека сигила Дауда способна отпугнуть лишь скорпиона - в лучшем случае. Бедуины сами говорили, что серебряная ладонь Фатимы защищает шатер от гюрзы лучше, чем бесполезная дощечка с замороченным кругляшиком.

Чтобы печать закрывала вход нечисти, ее должен рисовать праведник.

- Хи-хихи! Ха-ха-ха! Может, нам попросить нашего старикашечку изобразить эту печать? - не унимались лаонцы. - Что скажешь, Стрелок? Защитит она от джиннов? Или хотя бы от человеческой вони? Хи-хи-хи!

- Если печать нарисует аз-Захири, вход под нее станет для тебя платным, Амаргин... - пробормотал Тарег.

- Да ну?! Ха-ха-ха!!..

Дом оказался таким же пустым - в нем даже ящерицы не жили. Обитатели этой халупы не умерли внутри стен. Их не увели силой. Они просто исчезли. Так же как ящерицы, змеи, пауки, скорпионы, фаланги, шакалы, лисы и прочая живность, обычно отравляющая жизнь обитателям оазисов.

Ночь прошла спокойно.

Теперь они подъезжали к Хайбару.

В расходящемся перистом мареве плоская башня крепости казалась вылепленной из глины. В сизом, голубином свете пасмурного утра темнелись неровные края ее грубого прямоугольника - нашлепнутого на другой прямоугольник, побольше. Скалистый холм под расползающимся сооружением топорщился каменными гребнями. Даже издалека было видно, что часть деревянных ставен в верхнем этаже открыта и закреплена деревянными колышками. Значит, крепость обитаема.

Амаргин со своими шел первым - бедуины, понятное дело, трусили. Даже числом в три сотни они трусили - и отставали, еле подгоняя верблюдов.

Глядя вниз с лошадиной спины, Тарег любопытно шевелил ушами: кони лаонцев оставляли следы в рыжеватых песчаных лужицах, топтали острые, наметенные ветром гребешки пыли из Великой пустыни. Дорога в Хайбар с севера была неторной. До Амаргина со спутниками по ней никто не проезжал. Добрались ли до крепости те айяры, что Тарег спугнул в лагере мутайр пять ночей назад?

- Все сухое, - пробормотал Сенах, везший его на крупе своей кобылы.

Поля по обе стороны затопленной песком дороги топорщились острой стерней. Точнее, в то, что эта жухлая, желтая пустыня с поникшими колосками - пшеничное поле, не верилось. Хлеб умер на корню. Весь, сколько хватало глаза.

Это означало многое. В том числе и то, что в Медине, похоже, начался голод.

"Святой город" ашшаритов стоял на перекрестке караванных путей - теперь заброшенных. Провизию в него подвозили купеческие караваны. Но сначала иссякли поставки из Лаона - по понятным причинам. Потом с побережья - плодородные земли аль-Ахсы заняли карматы. Затем перестали подвозить зерно из Ятриба - город паломников сам стал испытывать трудности с продовольствием. И вот теперь последняя стрела - в песках стал задыхаться Хайбар, ранее прозванный зеленым раем Хиджаза. Воины Али сражались за Хайбар несколько лет, писали в воспоминаниях сподвижники ашшаритского пророка. Им пришлось истребить всех мужчин из хайбарских крепостей - местные жители крепко держались своей веры. Веры в аль-Лат. Точнее, вера - непонятно во что - была у ашшаритов.

А местные чтили Ту, что издревле отзывалась на их молитвы, приходила на праздники и помогала в беде - засухе или болезни. Деву-Львицу в рогатом шлеме. Богиню поэтов и воинов, владычицу убивающих солнечных лучей. Ей оставляли жертвы на солнце - чтобы умирали от пробивающей разум стрелы беспощадного светила. От солнечного удара. Поэты тоже молились аль-Лат - на высотах. Молились о смерти или вдохновении. Многие сходили с ума - но продолжали писать. Божественные, темные, нездешние стихи:

И повеленья, данные векам,

Я сам расслышал и писал их сам.

И та, кому в священной тишине

Молился я, сама молилась мне.

О, наконец-то мне постичь дано:

Вещающий и слышащий - одно!

Перед собой склонялся я в мольбе,

Прислушивался молча сам к себе.

Я сам молил, как дух глухонемой,

Чтобы в мой же слух проник бы голос мой;

Чтоб засверкавший глаз мой увидал

Свое сверканье в глубине зеркал.

Да упадет завеса с глаз моих!

Пусть будет плоть прозрачна, голос тих,

Чтоб вечное расслышать и взглянуть

В саму неисчезающую суть,

Священную основу всех сердец,

Где я - творение и я - творец.

Аз есмь любовь. Безгласен, слеп и глух

Без образа - творящий образ дух. [14]

Это потом уже ашшаритские певцы новомодной любви-узри переняли "темную манеру" славословий аль-Лат - все эти "сверканье-тьма" и прочие выкрутасы метафор ибн аль-Фарира списаны с древних гимнов. Только ибн аль-Фарир истекал чернилами и потом, корпея над бумагой, а те, что восходили на вершины, расплачивались кровью. И настоящим лучом тьмы, озарявшим последней молнией разум.

И вот теперь аль-Лат возвращалась в свои исконные земли - не умерев, но изменившись. Наказывая солнечными стрелами отступников, невиновных и случайно приблудившихся. Богиня обезумела. Когда боги тоскуют по дому, из которого их изгнали, они сходят с ума. И им становится не до поэтов. Стихи перестают их привлекать. Зато сильно тянет на запах живой крови.

Дующий с хайбарского холма ветерок попахивал гнилью. И падалью.

Над выбитой сотнями ушедших ног колеей торчал облетевший тамариск. Некогда круглившаяся зеленью крона уродливо растопырила изогнутые, как когти, ветки. На них плоскались выцветшие обрывки ткани и ленты. Звякали колокольца. У подножия деревца кто-то сложил кучку камней. В щели между булыжниками были воткнуты щепки и хворостины, обвешанные лоскутами. Пир. Святое место, куда приходят просить о милости - кого? Всевышнего? Кого и о чем они просят, эти несчастные, чья последняя надежда - кучка камней?

У корней умирающего тамариска сидела и мерно раскачивалась женщина. Сидела прямо на земле - правильно, ашшариткам молитвенные коврики не положены. Раскачивалась - взад-вперед, взад-вперед, вцепившись в лохмы и подвывая. Платок сполз на плечи, открывая волосы, остановившийся взгляд свелся в пустую точку над горизонтом. У коленей лежал неподвижный маленький сверток. Второй ребенок - на вид двухлетка - безучастно сидел рядом с матерью. Мальчик - или девочка? колени поджаты к животу, подбородок упирается в колени - был совершенно голым. Ребра торчали под кожей, как прутья корзины.

Топот копыт привлек внимание нищенки, и тоненький вой - "о Всевышний, Ты милостивый, прощающий, о Всевышний, у Тебя лишь сила и слава" - прервался. Пустые глаза на обтянутом кожей лице уставились на всадников. И мгновенно раскрылись - ужасом:

- Хамса фи айник, рабби йа'мик! Пятерню тебе в глаз, пусть Бог ослепит тебя!

Женщина схватилась за что-то под одеждой - видимо, за ладошку Фатимы. Умирающая мать умирающих детей боялась сглаза.

- Не щиплись! - сердито вскрикнул Сенах.

Видимо, сидевший сзади Тарег слишком сильно вцепился ему в пояс.

- Прости, - действительно, пальцы сжались до боли.

- Что она там бормочет?

- Молитвы.

- Чего просит?

- Ничего не просит. Она славит своего бога.

Сенах поперхнулся смехом:

- Я смотрю, ей есть за что поблагодарить!..

В лицо хлестнуло пылью. Оба сумеречника расчихались. За спинами топочущей кавалькады снова послышалось - "о Всевышний, милостивый, прощающий..."

Лаонец злобно буркнул:

- Вот уроды сумасшедшие головой двинутые, психи фанатичные, а расплодилось-то их сколько...

- И?.. - Тарег снова чихнул. Платок ни от чего не спасал на этом сорном ветру.

- Хорошо, что сейчас их много подохнет от голода, а то опять попрут, как два с лишним столетия назад - как саранча. Ты видел, как они в бой лезут? С дикими воплями про этого своего Али, с сумасшедшим блеском в зеницах! Им голову дурят на предмет того, что они после смерти попадут в какой-то там сад с голыми бабами и фруктовыми деревьями, представляешь?!

Пыльный смерч с отчетливым запахом разлагающейся на солнцепеке помойки не дал Тарегу ответить - все потонуло в зловонном секущем мареве.

Сзади поднимался веселый гомон. Придерживая над носом платок, Тарег обернулся: так и есть. С растрепанной женщиной поравнялись бедуинские верблюды. Двое мужчин поднимали на седло несчастную богомолку и ее детей. Женщина висела в их руках как пустой черный мешок. Детей, впрочем, не стали сажать на горб, а принялись пихать во вьюки. За криками не слышно было, плачут они или нет. Довольно гогоча, бедуины лапали пленницу за грудь, глумясь, дергали за непокрытые волосы и прихватывали между ног. Она даже не отбивалась.

- Не лезь, - голос Амаргина заставил его вскинуться.

Лаонец подъехал совсем близко. Кобыла мотала звонкими блескучими поводьями.

- Не лезь, - злобно повторил Амаргин, кривя темные тонкие губы. - Это их собачье дело. К тому же ей все равно, кто ее будет трахать - ими с детства торгуют, как скотиной. Сейчас она - потерявшаяся скотина. Не переживай за нее. К тому же, когда мы войдем в этот вонючий городишко, тебе придется перестать вскидываться на каждый крик. Наши доблестные покровители намерены разграбить Хайбар...

Лаонец показал ровные блестящие зубы в хищной улыбке. И принял с места в галоп.

Тарег прищурился, разглядывая растущий силуэт крепости. Где же ты, где ты, Манат?.. Для чего я туда еду?.. И кого мне теперь защищать, а, Хозяйка?..

Тот, на кого показали, как на амиля, ползал в пыли и жалко всхлипывал:

- О благороднейшие дети ашшаритов! Я знать не знаю ни о какой таможне! Клянусь Всевышним, о цвет воинов пустыни, мы не посылали катиба собирать налоги!

Хлюпающий кровью человек вытирал почему-то не текущий нос, а бритую голову. Он елозил рукавом по потной макушке неестественно быстро, и еще чаще всхрюкивал. А потом снова пускался в мольбы:

- Во имя Всевышнего!..

Крепость оказалась пустой. В саманном домике у внешней стены они и нашли этого хлюпающего человечка. Точнее, к человечку их привел шаркающий шлепками - юноша? Но у юноши вместо зубов были гнилые желтые пеньки. И морщинистое одутловатое лицо. И пустые глаза. Этот ходячий полумертвец что-то жевал, время от времени пуская из уголка губ желто-коричневую слюну. Принюхавшись, лаонцы скорчили понимающую гримасу - гашиш.

Такие, как этот хашишин, встречались во множестве - нагляделись, пока ехали кривыми улочками к крепостному холму. Оборванцы в пропотевших грязных рубахах, пошатываясь, брели вдоль глинобитных дувалов: хватались за стены, изможденно приваливались в воротные ниши. Кружком сидели на обрывке ковра перед заброшенной масджид, дверь которой оказалась заложена здоровенной щеколдой. А сверху еще и забита досками. На темных брусьях выделялись свежие царапины. Глубокие борозды складывались в рисунок вязи: рука какого-то отчаявшегося человека пыталась вывести "бисми ллахи ар-рахмани...". "...И милосердного".

Черные потеки и бурое пятно на каменной плите у входа объясняли, почему призыв к Всевышнему, милостивому и милосердному, остался неоконченным. Край похожего на тряпку ковра наползал на то, что, видимо, было лужей крови последнего верующего Хайбара.

На ковре кружком сидели четверо пустоглазых и передавали друг другу мундштук кальяна. С гашишем, конечно.

Заметив метнувшуюся в переулок фигуру, лаонцы рванули следом. Человека удалось изловить быстро - их нынешний проводник бежал, судя по всему, не от них, а спасаясь от каких-то собственных то ли мыслей, то ли видений, и довольно долго бессмысленно бормотал, отмахиваясь от видимых только ему собеседников.

Аирмед, морщась от невыносимо смердящего дыхания человека, нажала ему на виски и что-то проговорила. Лицо хашишина немного прояснилось и стало осмысленным. Тогда-то все и увидели: человек еще молод. Поначалу сумеречники приняли его за старика.

Поднимаясь вслед за ним к крепости - снизу цитадель все больше походила на два шлепка грязи, забытой каким-то великаном - заглянули в несколько дворов. Где-то от них шарахнулись тени в абайях - с призрачным, жалобным шепотком. С потолков и перекладин свисали странные плетенки.

Осторожно повертев одну, Аллиль тут же отдернул пальцы: согнутый из нескольких перевитых хворостин круг. И протянутая сквозь него ветка. Как молния. Это был "Глаз аль-Лат".

Талисманы покачивались в пыльной пустоте брошенных жилищ, пылинки вились и медленно оседали в солнечном свете. Плетенки бесшумно поворачивались, крутились в потревоженных тенях утра.

А в один дом им входить не хотелось. Из распахнутых настежь ворот тянуло таким обморочным холодом, что колени подкашивались. Кони, которых вели в поводу, устали рвать губы об мундштуки и последний квартал шли понуро и покорно. Только потели и время от времени утробно гоготали. И жалобно взвизгивали. Перед холодными воротами лошади обреченно опустили морды в пыль и устало всхрапнули.

Где-то у подножия холма послышались крики. Бедуинское воинство вступило в городок.

- Надо посмотреть, что внутри, - сглотнув, пробормотал Амаргин. - Почему оттуда стужей дышит...

Все поежились, но кивнули.

Сделав глубокий вздох, Тарег вошел в холодный дом первым.

За крохотным хозяйственным двориком под хлопающим, сорванным навесом болтались раскрытые двери в сад. Небольшой, но ухоженный, обнесенный белой оградкой.

Перед низким абрикосовым деревом светлела засыпанная мелким песком площадка. Ее заливало не по-осеннему горячее, плавящее белый цвет солнце. В середину был вбит низкий колышек. К нему за лапку привязали курицу - рябую, коричнево-белую пеструшку. Курица умирала, завалившись набок. Лапы с длинными когтистыми пальцами скреблись о песок. А с краю площадки вкопали еще один столбик.

У него сидели двое - мальчик и девочка. Привязанные за тоненькие шейки. Только за шейки. Руки безвольно свисали вдоль тела, ноги вытянуты. Босые ступни развалены в стороны. Дети сидели, свесив головы. В одинаковых чистых, ни разу не ношеных рубашечках, которые им надели перед жертвоприношением.

- Не ходи сюда, Аирмед, - рявкнул Сенах.

Но заклинательница медленно, как во сне, вошла в сад. И тут же выбежала, закрывая рот рукой.

На столбике под ветерком колыхалась все та же круглая плетенка. Девочка пошевелилась. Курица вдруг вскочила и, заполошно кудахча, забегала на веревке.

Сенах двинулся вперед, Тарег вскинул руку:

- Нет. Смотри внимательно.

В сумеречном мире вокруг обеих фигурок оборачивалась склизкая лента. Она вылезала из приоткрытых ртов детей, мальчику заползала в одно ухо, вылезала из другого, обкручивалась вокруг столба, перекидывалась через свитые веточки "глаза".

- Они уже не здесь.

Впрочем, все и так это поняли.

Добровольное согласие жертвы нельзя отменить. И нельзя взять обратно. Даже если в какой-то момент жертва обнаруживает, что ее обманули.

Но дети, похоже, не сопротивлялись. Веревка не натерла им горло, не оставила красных следов. За шею их подвязали, чтобы удобно сиделось темечком вверх - головой к солнцу. И чтобы не упали, потеряв сознание. Чтобы оставались в ритуальной позе - макушкой к Глазу аль-Лат. Богиня питалась.

Хашишин, приплевшийся в сад вслед за сумеречниками, сплюнул тягучую слюну. На него обернулись. Он равнодушно оглядел пятачок с жертвами и медленно моргнул. Пожал плечами и поплелся наружу. Сумеречники вышли следом и больше никуда уже не заходили. Только в дом амиля - вот этого вот хлюпающего дурака в нестираной рубашке.

- Клянусь, о благороднейшие дети ашшаритов... - этот дурак даже не мог отличить сумеречника от человека, - ...я не виновен в ваших бедах! И я не знаю ни про каких пленных лаонцев!

Из проема, уводящего на холодную винтовую лестницу в подвал, вынырнул Аллиль. И покачал головой - никого, мол. Три арки моста над синеватым провалом вади виднелись с верхнего яруса крепости как на ладони. Там тоже никого.

- Где они? Где сумеречники? - тихо спросил дурака Амаргин.

- Сюда давно, давно никто не приезжает... - жалобно забормотал человек.

И захлопал ресницами, словно просыпаясь.

Амаргин обернулся к заклинательнице. Та пожала плечами и кивнула - ну что ж. И потянулась к кинжалу.

- Он тут ни при чем, - Тарег сделал шаг к замершему дураку. - Какое у тебя дело к сумасшедшему?

- Отойди, - улыбнулась Аирмед.

- Он не виновен перед тобой!

- Они все виновны, Стрелок, - улыбнулась женщина.

Зародыш в ней дрогнул и дернул обеими ручками. И крутанулся вокруг своей оси, играя с пуповиной.

- Отойди.

Тарега подвинули.

Человек пискнул и страшно охнул, когда лезвие со скрипом вошло ему в грудину. И кулем рухнул на песок. Кровь толчками выплескивалась из раны.

- Киан умирал на этом мосту одиннадцать дней. И все эти одиннадцать дней этот человек ходил туда поглазеть. Сделать ставки. Посудачить. А потом шел есть плов.

Аирмед медленно вытерла кинжал краем своего бурнуса. И тихо сказала:

- Они все виновны. И все наказаны. Они заслуживают власти такой, как... Она.

Тарег развернулся и быстро пошел прочь.

Проулок перед ним затягивало дымом. Где-то впереди орали. Билась посуда.

Знакомый холод вдруг лизнул спину. Под воротной перекладиной крутилось плетеное колечко. Изнутри доносились веселые крики и хохот:

- Аааа!.. Лови ее! Лови!..

И кудахтанье курицы.

- О господин! О господин! Там... там совершается ужасное!.. - неизвестно откуда взявшийся Юсуф ибн Тагрибарди ибн Али аз-Захири налетел прямо на Тарега.

Языковед цеплялся и стучал ему в грудь сухим кулачком:

- Ужасное злодеяние! Девочке еще не закрыли лица! Они разыгрывают ее в кости!

Квохтанье курицы оборвалось.

- Ааа! - донесся из сада счастливый вопль. - Попалась! Ощипать ее! Где этот старый пердун! Эй ты, засранец! Куда он делся, Аббас?!..

- Ой-ой-ой! - глупо крикнул Тарег.

И бросился в дом.

- Не трогайте! Не трогайте ее!!! - орал он на бегу.

Похоже, эти идиоты собирались сожрать жертвенную птицу!

На песчаном пятачке было не протолкнуться. Курица болталась свернутой головой в руке высоченного кальбита. Сквозь тощие ноги в сандалиях Тарег с падающим сердцем увидел опрокинутое тело мальчика. Ребенок был мертв. Точнее, съеден. Утолстившаяся, жирно блестящая лента как раз продевалась через глазницу.

- Господин! Господин! Это незаконно! Это... это просто ужасно! - писк аз-Захири вернул его в чувство.

- А ну не трогайте ее! Брось, говорю!

В курице копошились блескучие черви поменьше - Богиня не брезговала и животными.

В ответ на его крик стоявшие кружком бедуины обернулись. И Тарег понял, о чем кричал аз-Захири.

Старый знакомец Аббас, торжествующе хохоча, локтем прокладывал себе дорогу в плотной толпе. Полумертвую, слабо постанывающую девочку он волок за волосы, явно намереваясь уединиться с ней внутри дома. Остальные, радостно гомоня, напутствовали соратника и увещевали не терять времени даром - а то всем же хочется.

- Не смей! - резко выкрикнул Тарег.

- А ну пошел отсюда, кафир! - гаркнул Аббас и затолкался дальше.

Аз-Захири застонал, поминая Всевышнего.

Блестящая лента выпросталась изо рта мертвого мальчика и широкой петлей захлестнула левую ногу бедуина. Другой ее конец рванул вверх из уха вхлипывающей девочки и поднялся к лицу ничего не подозревающего, довольно регочущего Аббаса. Бедуин запнулся и удивленно покосился вниз. Кончик ленты плотоядно набух. И ударил человеку в лицо.

Аббас закричал так, что от него брызнули в стороны.

Тарег схватил замершего с открытым ртом аз-Захири за рукав и поволок к выходу из сада. Оттуда уже валила толпа в полосатых бурнусах кальб.

- Сумеречное отродье! Он убил Аббаса! Убил колдовством ааааа!!!..

Тарег успел оттолкнуть грамматиста подальше. А потом ему повезло - бежавший кальбит размахивал толстым пастушьим посохом. Который, конечно, очень быстро оказался в руках Тарега.

Сука-удача оставила его еще быстрее чем в прошлый раз: вскоре он оказался на земле, закрываясь локтем и ладонью от сыплющихся со всех сторон ударов.

А потом все кончилось, и Тарег больше, к счастью, ничего не помнил.

В этот раз к коновязи его не подвешивали. Вытряхнув из вьюка, просто отволокли в палатку и бросили на землю. Видимо, на несколько дней, потому что в щели то пробивался свет, то тянуло жутким холодом. Скрученные запястья быстро перестали болеть - занемели.

В чувство Салман ибн Самир привел его хорошим пинком в живот. От какового пинка Тарег опрокинулся с бока на спину и проснулся.

- Вот же ж ты какая страшная собака... - укоризненно сказал шейх мутайр.

И присел над нерегилем на корточки. Тарег глупо ворочался, пытаясь приподняться или перевернуться обратно на бок. Прихватив за волосы, Салман ибн Самир вздернул его вверх и распрямился. Получилось сесть.

- А хорошо ты им наподдал! - вдруг заржал бедуин. - Тебя надо с каракалами стравливать, ты любую котяру задушишь, сучье отродье!

И вдруг посерьезнел:

- Значится, так. Пока ты тута валялся, у меня серьезные дела были. За каковые дела ты мне остался заново должен. Слушаешь меня, сволочь?

Тарег кивнул.

- В Хайбаре этом сраном добычи мы взяли всего ничего - даже по одной бабе на пятерых не случилось. А шуму вышло - страшно сказать скоко. Хорошо, смыться вышло вовремя. А вот у кальб смыться не вышло - а вышло дело между ними и гвардейцами. Каковые приехали к ним в становище большой силой и взяли там всех зачинщиков грабежа и смуты. Каковой смуте предшествовало избиение неведомо кем законных сборщиков налога из Медины. Мои дураки малешко спутали название города, так что не из Хайбара они были, а из самой Медины. Правда, то не гвардейцы были, а откупщиковы гулямы, там одному шибко умному и прыткому купчине сдали на откуп налоги с бедуинов, так он теперь и лютует, сын незаконнорожденных родителей, по три раза в год одну и ту же подать сдирая. Следишь за речью моей, о бедствие из бедствий?

Тарег снова кивнул.

- А зачинщиками того избиения, набега и разбойного грабежа оказались твои остроухие сумеречные сородичи. Каковые подбили легковерный бедуинский народ на неправедные дела, обморочив верующих своим колдовством и прочими злыми чарами. За что им, неверным тварям и вовсе выблядкам, положена справедливая казнь в Святом городе. Гвардейцы схватили твоих лаонских приятелей и в Медину увезли. Казнь сумеречников растревоженные чувства горожан и откупного купчины успокоит и всяко умиротворит. Понял?

- Нет, - тихо сказал Тарег.

- Чего ты не понял, сволочь?! Чего не понял?.. - зашипел Салман ибн Самир. - К нам тоже ихний отряд в главный лагерь приперся! Я девять верблюдов штрафу дал! Хорошо, мне ихний каид по секрету шепнул, что шихна Медины нам искренне благодарен за то, что мы гадючье это гнездо сожгли! Хайбар им во как поперек горла стоял, разбираться бы с ним пришлось, а мы там все попалили! И теперь - ни слухов, ни рассказов жутких! Потому как не про что больше рассказывать - нету Хайбара, все. Кончился. Понял, нет?

- Нет.

Салман ибн Самир медленно сел на корточки. И посмотрел Тарегу в глаза:

- Я каиду гвардейскому слово дал, честное благородное. Что наши удальцы с кальб в набег не кучно, а как бы заодно ходили. Что это ихние сумеречники своими языками так зазывно все растрепали, что устоять нашим горячим головам не случилось перед ихними сладкими песнями. За что и поплатился я девятью верблюдами. Все еще не понял?

- Это я убил тех айяров, кто бы они ни были! Это я уговаривал вас идти на Хайбар! - прошипел Тарег. - Ты все наврал! Как ты дал честное слово?!

- А что такого? - возмутился Салман ибн Самир. - Мое честное слово: я дал, я и взял обратно!

- Ах ты подлый говнюк. Только попробуй развязать меня - убью на месте, - искренне признался Тарег.

- А я тебя развязывать не собираюсь, - ухмыльнулся шейх мутайр. - У меня на тебя уже покупатель есть. Из Басры.

- Я твоего покупателя... - тихо начал Тарег.

И не успел закончить. Оба - и он, и шейх - быстро обернулись к выходу из палатки.

За пологом стало совершенно тихо. Становище замерло.

Над шатрами плыл один единственный, громкий, отчетливый звук - собачий вой. Псины выли в три глотки - заливисто. Жутко. Утробно.

Ну, здравствуй, Манат. Нужно признать - защитник из князя Тарега Полдореа вышел никудышный. Аз-Захири по-прежнему в рабстве у кальб, Амаргин с остальными - схвачены, и во всем виноват - кто? Правильно. Ты, Тарег.

Под пологи засунулась патлатая голова старейшины. И сказала:

- О Абу Фарис! Слышишь ли ты сей страшный вой? Это псы Хозяйки Медины! Они сидят прямо перед твоим шатром! Заклинаю тебя разводом моих жен и продажей всего имущества на благотворительность, о шейх! Если рассудок и жизнь дороги тебе, прошу - возьми ты этого проклятого сумеречника и выгони взашей из стана!

Словно услышав это, псы Манат зашлись в какой-то совершенно невыносимой руладе.

Смерив Тарега взглядом, шейх мутайр плюнул себе под ноги:

- Тьфу на тебя, воистину ты источник бедствий и неурядиц! Чтоб ты сдох и не смог приносить их кому-либо еще! Дайте ему мех с водой, лепешку и платок с дюжиной фиников - чтобы никто, кто найдет его труп в пустыне, не смог сказать, что мутайр отпустили путника из своих владений, не одарив на прощанье едой. Все, сволочь. Иди, куда хочешь.

С теми, кто вез его прочь от становища, у Тарега получилось договориться: его выведут на дорогу. Или караванную тропу. Идущую в сторону Медины. А Тарег их не убьет, когда его развяжут. Оставить сумеречника в пустыне связанным бедуины искренне ссали: псы посверкивали глазами из-за ближайших увалов и время от времени подвывали.

Вот почему к утру нерегиль оказался в небольшой травянистой долинке, за которой, впрочем, начинался все тот же безжизненный пейзаж из каменных гребней и осыпей. Салуги исчезли на рассвете. А вместе с ними Тарега покинули силы.

Он не представлял себе, сколько осталось идти до Медины. Зато очень хорошо понимал, что тощего меха, лепешки и фиников хватит - ну еще на завтра. И все. От Хайбара до Медины - пять дней пути. Каравану. Тарег находился западнее Хайбара - но шел пешком. Еще нерегиль знал, что где-то по пути есть оазис аль-Куфас. Но, во-первых, сейчас никто бы не поручился, что этот оазис не лучше обойти стороной - мало ли, может, там привязывают не только своих детей на солнцепеке, но и всяких забредающих в аль-Куфас чужаков. Во-вторых, ни у одного из жителей оазиса не было ни одной причины, чтобы накормить голодного сумеречника.

С такими мыслями Тарег выбрал ложбинку за каменюкой повыше - и с тенью подлиннее. И свернулся в траве с намерением поспать. На скорпионов и фаланг, наверняка тоже подыскивающих место в тенечке, ему было плевать. Придут так придут, если их не трогать, то и они не тронут.

Снилась ему пустота. Черная. И спокойная. Как мягкая ночь. И в этой ночи, прохладной и беззвездной, голос вдруг шепнул ему:

Тарег, проснись. Иди в Медину. Выполни последнее поручение.

Я и так иду в Медину, изумился Тарег во сне. У меня друзья в беду попали, неужели я их брошу... А чего хотите от меня вы, миледи?

Манат ответила из обморочной глубины:

Если ты поумнел - поймешь сам. А если не поймешь...

Где-то он уже такое слышал... Ах да, так же говорила другая сестра, Узза!

А если не пойму, то что, миледи? Вы подождете?

В ответ сонная глубь хихикнула, да так, что Тарег со страху замерз.

Нет. Если не поймешь, твоей никчемной жизни настанет конец. Прощай, глупый сумеречник!

И темнота раскатилась леденящим, как осенний град, смехом.

Подскочив, Тарег долго глотал воздух, выравнивая дыхание.

Дернувшись, он спугнул с рукава огромную мохнатую фалангу - десятиногий паучина быстро уперебирался подальше - и спешно похлопал себя по одежде: нет ли под бурнусом у сбежавшего паука приятелей.

И тут же услышал с дороги мерное позвякивание колокольчика. Выглянув из-за камня, Тарег увидел: шагающего навьюченного верблюда. Он и звонил колокольчиком. Верблюда вел в поводу старый невольник. А рядом ехал, видать, хозяин всего этого достояния, - верхом на хорошем хадбане. Присмотревшись к всаднику, Тарег ахнул. И припустил к дороге:

- Лайс! Что ты здесь делаешь?!

Чуть не перекинувшись через пару острых каменьев, он подбежал к бедуину и схватил испуганно попятившегося хадбана под уздцы. Лайс был тем самым кальбитом, что поручился перед племенем за Амаргина с компанией.

Бедуин тоже узнал Тарега. Судя по ссадинам на скулах, разбитым изнутри губам - челюсть выглядела опухшей - и окровавленной и подранной одежде, Лайсу в последние дни тоже пришлось не сладко. А когда бедуин открыл рот, Тарег увидел, что Лайс еще и передних зубов лишился.

- Вот ф Медину еду, - шепеляво буркнул кальбит.

Он почему-то совсем не удивился, увидев на дороге приятеля своих сумеречных друзей.

- Зачем?

- Ты што, сспятил? - зашипел бедуин отчетливее. - Што зачем?! Эти ублюдки сделали меня притчей во языцех среди детей ашшаритов! Я поручился за Амаргина, а они его выдали! Я еду к градоначальнику Медины! Я буду свидетельствовать о невиновношности лаонсев!

- Так чего ж ты ждал? - у Тарега получилось непроизвольно дернуть хадбана за повод и конь храпнул.

- Пушти поводья, - нахмурился Лайс. - И не умничай. Они ижгнали меня из племени. Жена со мной развелась, сука. Продержали связанным пару дней в палатке - а потом дали верблюда, самого негодного раба и походный шатер. И велели убираться. Смотри, какой лядащий...

Тарег осторожно выглянул из-за лошадиной шеи. И увидел радостно улыбающегося аз-Захири. Тот просиял:

- Вот видите, мой сумеречный друг, а вы спорили со мной о промысле Всевышнего! А ведь я говорил вам: угодно будет Господу Миров, чтобы я завершил хадж - и это случится безо всякой назойливости с моей стороны! И что же? Вот я, ничтожный раб милостивого Аль-Малику[15], через несколько дней окажусь в Святом городе!

- Чево? Ты мой раб, говнюк, а не какого-то там Альмалика, - мрачно прохрипел Лайс и сплюнул под стремя.

- Слезай, - тихо сказал Тарег.

- Чево?!

Через некоторое время аз-Захири сумел-таки устроиться в седле и даже перестал рассыпаться в благодарностях, потирающий ушибленный при падении с хадбана зад Лайс взгромоздился на верблюда, а Тарег взял коня под уздцы и повел вперед.

- Ну надо же, какое богатство речи! - воскликнул аз-Захири. - Вы слышали, о юноша? "Лядащий"! Какое емкое слово! Услышал бы я его в столице? Нет! А все остальные слова, не столь изящные по смыслу, но точные и красноречивые, что этот благородный юноша произнес при падении с лошади - я их услышал сегодня впервые! Как жаль, что калам и бумага остались во вьюке! Да и писать в седле несподручно! Боюсь, я все перезабуду к тому времени, как доберусь до письменных принадлежностей!

- Ничего, о шейх. Я все запомнил, - усмехнулся Тарег и прищурился на горизонт.

Вдали, по левую руку, из жаркого марева вставали неровные желто-серые горные зубцы - Асир. В низкой седловине, там, где хребет проседал, соединяясь с Хиджазом, в длинной каменной долине их ждал Город. Медина.

5 Перекрестки Медины

Их троица (хотя на самом деле в Медину шло не трое, а пятеро - считая верблюда и хадбана, а учитывая отвратительный нрав обеих скотин, то горбатого и копытного следовало считать за троих, а потому их получалось уже несметное количество, и ведь не к кому даже было обратиться с мольбою сократить это странное число ртов и неприкаянных душ) - так вот, их троица прошла через аль-Куфас без приключений.

Оазис встретил тишиной. Вдоль улицы тянулись дома -все как один обвалившиеся. Сразу за фасадами вставали не очень подросшие, робкие пальмы, словно дома были поддельными, а улицы ненастоящими. Проломы в глинобитных стенах обнажали крохотные клетушки с земляными полами. Забранные деревянными - крест-накрест - рамами оконца светились насквозь: за ними не было второй стены, кирпичная кладка беспорядочной грудой съехала в сад, придавив ближайшие пальмы.

И ни единой души. На кладбище - красновато-желтой пустоши с плавными холмиками, над каждым холмиком по обломку камня - свежих могил тоже не обнаружилось. Впрочем, аллатины "глазки", столь памятные по Хайбару, тоже не встретились. Обобрав никнущие пальмы от фиников, троица двинулась дальше по караванной дороге.

Дорога тянулась через пыльную, свистящую на все лады долину Улы. Желтые слоистые скалы наползали огромными ломтями, крошились гигантскими плоскими обломками. Под отвесными стенами песчаника лежали груды источенных булыжников - словно кто-то огромный подмел долину от строительного мусора и сгреб оставленные ангелами глыбы в аккуратные кучи.

За одной такой грудой камней - старой-старой, из наметенной в щели земли уже пробивалась верблюжья колючка - они обнаружили мертвую семью. Поколений пять прикорнуло за камушками: старики, родители, молодые, внуки, еще дети. Лежали кучно, но не вповалку, словно сбились перед смертью в теплый комок - пытались удержать жизнь общим дыханием. В сухом жарком воздухе тела скукожились и потемнели, кожа ввалилась, кости выпятились. Жалко трепались под ветром края покрывал, рукава рубашек. Выражение пергаментных лиц еще читалось, но на них не было страха. В долине Ула не осталось даже стервятников, глаза трупов не выклевали. Веки были плотно прикрыты. У всех. Казалось, что они умерли во сне. Все шестнадцать человек.

Тарег осторожно пригнулся над длинным костистым телом мужчины. Желтозубый рот с треснувшими сухими губами казался каким-то странно... разинутым. Как будто человек хватал воздух перед смертью. Нерегиль долго колебался, прежде чем решился прикоснуться к высокому стоячему воротнику. Сморщился, легонько оттянул - двумя пальцами. И, резко выдохнув, отпустил ветхую ткань.

- Чего там? - мрачно вопросил с высоты верблюда Лайс.

Их щербатый благодетель благоразумно не покидал седла. В самом деле, смотреть на непонятно чьи трупы - кому ж это понравится...

- Что скажешь, шейх? - тихо спросил Тарег жалостно сморщившегося языковеда.

Аз-Захири поднял худые плечики и нахохлился - то ли от холода (вечерело, а на старике трепался только латаный бурнус), то ли от страха.

На горле трупа, слева от выпяченного, как хребет ящерицы, кадыка, темнели два длинных отпечатка клыков.

- Аждахак... - тихо сказал сам себе Тарег. - Какие спокойные лица... Выходит, они даже не сопротивлялись...

- Кто? Кто-кто? - озабоченно поинтересовался Лайс и пугано завертел головой. - Какой такой Адж-Даххак? Местный разбойник? Не слышал о таком!.. Надо поскорее отсюда делать ноги, эй, вы, чего встали!..

На его увещания никто не обратил внимания.

- Как так вышло? Как можно просто подставить шею дракону?.. - кривясь и морщась от невообразимостей, продолжал упираться нерегиль.

Подобное не вмещалось в голову.

- Один за другим? Он просто подходил к каждому, смотрел в глаза и разевал пасть? А они?..

- Судьба... - коротко бормотнул аз-Захири.

- Эй вы, ноги, говорю, надо...

- Замолчи.

Тарег обернулся и смерил бедуина взглядом.

- Молчи и слушай. Или не слушай. Ковыряйся в носу. Не мешай нам.

Лайс обиженно притих на горбу шумно дышащего верблюда. Тот потянулся к колючке и принялся жевать ее мягкими пушистыми губами.

- Это святые места, - жалобно пискнул языковед. - Святые места! Сюда... сюда заказан путь язычникам!

И тут же осекся, быстро втянув голову в плечи.

- Я это очень хорошо заметил в Хайбаре, - мрачно ответил Тарег. - К тому же, вдруг это правоверный аждахак?

- Не кощунствуй! - снова пискнул аз-Захири, пугаясь собственной храбрости.

Годы, проведенные в стойбище кальб, научили его нерушимости причинно-следственных связей: ты говоришь неприятную правду, а потом тебя бьют. Языковед ожидал от Тарега затрещины.

- Молись своему Всевышнему, чтобы этот дракон не оказался паломником, также стремящимся в Медину, - дернул плечом нерегиль.

Слоистые скалы Улы сменились каменными осыпями "благословенной долины" - Мунтазах Байдах, приводящая путника прямо к святыням, истомно таяла под неярким осенним солнцем.

Громадная пустошь неоглядным песчаным полотном тянулась к горизонту. Справа вставали конусовидные безжизненные холмы, слева они подползали грядами, словно поджидая удобного момента, чтобы подкрасться ближе. Над щебенистой землей колыхались колючие кусты - казалось, их высадили ровными рядами ради оживления бесприютного пейзажа. Мягкий песок Улы, натекающий под ветром ребрышками-грядками, сменился каменной россыпью, больно ранящей босые ступни.

Споткнувшись и отбив в очередной раз правую ногу, Тарег сдался. Сел на землю прямо посреди дороги и принялся баюкать ушибленный большой палец. Его спутникам пришлось спешиться и раскинуть походный тент.

Устроившись в тени и жуя финики, они пригляделись к окрестностям.

И Лайс вдруг сообразил: вон те темные пятна под склоном рыжеватой горки справа - походный лагерь таких же путешественников! И быстро погнал к ним верблюда. Остатки фиников бедуин забрал с собой: ну как же, нужно обменяться дарами со свободными сынами пустыни, обычай есть обычай...

Вернулся он очень быстро. Глядя, как мчащийся обратно Лайс колотит верблюда палкой, аз-Захири аж застонал:

- Ой плохо, ой плохо, ой что будет, судьба отвернулась от нас, жестокая насмешница...

- Хватит стонать, - злобно прошипел Тарег, щурясь на заплывающий дымкой горизонт с одинокой фигуркой всадника на палевом верблюде.

Неяркое солнце и пересекающие землю тени облаков скрадывали силуэт, и казалось, что Лайс сам собою плывет над жухлой травой и песками.

Бедуин разродился новостями, еще не успев поставить верблюда на колени:

- Ужасное бедствие! Карматы! На Медину идут карматы! Эти люди - из племени таглиб, все роды снимают шатры и бегут куда глаза глядят! Над Асиром стоит туча пыли, закрывающая небеса! Карматская армия неисчислима!

Нелепо задирая ногу, Лайс выпростался из седла, спеша, зацепился штаниной за медные бляхи на оторочке - и с жалобным воплем завалился набок. Коленопреклоненный верблюд продолжил отрешенно жевать что-то съедобное. Аз-Захири охнул и схватился за сердце. Лайс дернул ногой, ткань с треском подалась, и освобожденный бедуин метнулся к вьюкам:

- Скорее! Быстрее! Делаем ноги!

Языковед взмахнул ручонками и замельтешил рядом.

- Куда ты так спешишь, Лайс? - спокойно спросил Тарег, дожевав, наконец, финик.

Оба человека дернулись и одинаково обернулись на его голос.

- В Медину? - усмехнулся нерегиль. - Карматы идут туда же. А куда вы, почтеннейшие, собрались бежать из Медины?

Лайс и аз-Захири в ужасе переглянулись. Они, пусть и с запозданием, сообразили, к чему клонит Тарег.

Медина возникла на широкой и некогда оживленной караванной дороге из Лаона на север. Цепь оазисов в котловине у подножия горы Ухуд оказалась крайне удобным местом для стоянки купцов, возивших из Лаона стекло, вина и ткани. Дальше торговый путь уходил на север, к Бадру, а от Бадра тянулся через земли племен кальб, мутайр и руала, через красные дюны пустыни Дехна к благословенному городу Куфе, древней столице зайядитского благочестия. Другая дорога уходила от Медины на восток, к Хайбарскому оазису, а от него уже начинала петлять вдоль отрогов Асира, пока не переваливала через хребет. Из ущелий Асира она вытекала на плодородные влажные земли аль-Ахсы, которые еще называли житницей аш-Шарийа.

Однако главная и самая ныне знаменитая дорога вела из Медины на запад - к Ятрибу. К городу Али и долине Муарраф, к главным святыням ашшаритской веры: Черному камню каабы и колодцу Зам-Зам.

Точнее, дорога вела как раз из Ятриба в Медину. Кафилат-ас-султан, официальный караван паломников, в последние десятилетия выходил из Мариба и шел через земли племен тамим и манасир сначала в Ятриб, а потом уж в Медину. Так казалось безопаснее. Во всяком случае, до недавних пор. Ибо несколько лет назад бедуины повадились убивать паломников и спускать колодцы, и западная караванная дорога стала столь же опасна, как и восточная, идущая от Куфы через Бадр.

Торговля в Медине потихоньку глохла, приток пожертвований сократился до тоненького ручейка, припасы паломникам приходилось везти все больше на себе: в аль-Ахсе прочно обосновались карматы, Ятриб сам не мог себя прокормить, еды не хватало не только богомольцам, но и местным. Кому такое понравится?

А самое неприятное заключалось в том, что ведущая на запад, к Ятрибу, дорога славилась своими опасностями и трудностями. Проще говоря, то была даже не дорога, а караванная тропа. Она не забиралась высоко к вершинам Хиджаза, все больше петляя среди скальных отрогов. Но горный хребет не нуждался в снегах и гибельных пропастях, чтобы погубить путника. Безжизненные камни не оживляла растительность. Вдоль тропы так и не нашли ни единого источника воды. Животные также обходили стороной скалы, дышавшие замогильным холодом ночью и адской жарой днем. Ашшариты издревле верили, что паломник, погибший в горах Хиджаза между Ятрибом и Мединой, считался совершившим полный хадж и отправлялся сразу в рай.

Те, кто сумел добраться до древнего Города и припасть к ступеням Масджид Набави, Масджид Пророка, оставались в Медине надолго. Отдыхать. Отъедаться. Пить воду - вдосталь. И раздумывать: а не будет ли проще рискнуть пожитками, свободой и головой, выбрав обратную дорогу через Бадр к Куфе. Возвращаться в могильную тень Хиджаза не хотел никто. Говорили, что дно ущелий вдоль тропы сплошь выстелено костями паломников, а по ночам к путникам прибиваются кутрубы и гулы. Невыспавшиеся, дрожащие люди не сразу замечали, что в караване прибавлялось путников. А потом оказывалось слишком поздно: они сбивались с тропы, обнаруживали себя в каком-то глухом ущелье, а когда тени удлинялись и солнце меркло, к ним выходили неупокоенные души и джинны. В Медине долго показывали юношу, бродившего от масджид к масджид в затрепанном, потерявшем белизну ихраме. Бедняга повредился в уме в проклятых горах: его подобрали на дороге - окровавленного, грязного, лепечущего несуразности. Вроде как всех его спутников убили и сожрали гулы - уже потом рассказывали, что незадолго до того в Хиджазе пропал большой караван. Безумец смертельно боялся темноты и с наступлением сумерек начинал подвывать и жалостно плакать. Его из жалости пускали в притвор, где верующие складывают перед намазом обувь. Он трясся там до самого утра, считая забытые шлепанцы и то и дело оборачиваясь на горящий фитилек масляной лампы.

Еще рассказывали, что в последние десятилетия оазисы в долине Медины скукоживаются под призрачным дыханием страшных гор - все сохнет на корню, и никакие молитвы не могут защитить умирающий Город. Два карматских налета оставили после себя почерневшие камни пожарищ и пустые жилища. Зажатая между двух скальных стен Медина медленно превращалась в неспокойное кладбище, заросший сорняком пустырь, который всегда остается на месте покинутого жилища. Из лежащего в тени горы Ухуд города не было выхода - ведущая к Ятрибу дорога тоже обещала смерть. Возможно, более мучительную, чем от меча или голода.

- Мы в западне! - взвизгнул Лайс и шлепнулся на циновку. - Мы все погибнем!

Ужас их положения дошел и до аз-Захири: языковед плюхнулся рядом с бедуином и жиденько, скудно истекая слезами, расплакался.

- Ты же смертный, Лайс, - усмехнулся Тарег. - Ты все равно умрешь - не все ли тебе равно, когда?

И надкусил еще один финик. Бедуин обиженно надулся и принялся скрести в волосах под куфией. Аз-Захири всхлипнул:

- А ты почему хранишь такое спокойствие, о сын сумерек? Мой жизненный срок истек задолго до того, как я отправился в хадж, - мне, ничтожному, уже давно перевалило за пятьдесят! Но ты-то можешь жить вечно!

Дожевав откушенное, Тарег флегматично сообщил:

- Нам всем осталось жить не более трех лет. Годом раньше, годом позже - какая разница?..

- Чево?.. - рассерженно переспросил Лайс.

- Ах!... - воскликнул аз-Захири, сообразив, о чем речь.

- Ты чево такое говоришь, Рами?!

- Четыреста девяносто первый год, - упавшим голосом ответил за Тарега языковед. - Астрологи предрекают, что через три года нас ожидает конец света. Это действительно так, о сын сумерек?

- Спроси своего Бога, - сплюнул косточку Тарег. И желчно добавил: - Это вы с ним общаетесь по пять раз на дню, не я...

- Не кощунствуй! - храбро пискнул аз-Захири.

- Конец света, конец света... - вдруг в ужасе забормотал Лайс. И снова вскинулся: - Мы все погибнем!!!..

- Вставай, ашшарит, верующий в Избранника Всевышнего, - презрительно фыркнул Тарег, поднимаясь с циновки. - У тебя вроде как были благородные намерения - спасти друзей и все такое. Вставай, говорю, трусливый говнюк. У тебя еще есть возможность умереть храбрецом.

Лайс вздохнул, сплюнул и полез из палатки - он недавно пил, и теперь ему очень хотелось отлить. Аз-Захири вздохнул, утер слезы рукавом и принялся собирать их пожитки.

Тарег приложил ладонь ко лбу и посмотрел вперед. Ну что ж, надо признать, Полдореа, что Манат тебя обыграла. Вчистую.

Уговор, говоришь. С богинями, говоришь. А ты еще ломал голову, Тарег: с чего это злющие старые духи так легко согласились тебе помочь.

А они вовсе не собирались тебе помогать - одолеть аль-Лат, в самом деле, что еще за фантазии... Богини от века знали, как извлечь выгоду из глупости людей и сумеречников.

Узза воспользовалась его услугами. А Манат и это, видно, было не нужно. Хозяйка сразу имела на него зуб, была б ее воля, перекусила бы горло без дальнейших разговоров. Но ничего, богам некуда спешить. Богиня может подождать - пока не настанет ее время отдать последний приказ.

И Манат его отдала.

Последним приказом богиня отправила ненавистного сумеречника на верную смерть. В обреченный город, которому осталось стоять считанные дни.

Правильно Узза тогда сказала - глупец.

Тарег опустил ладонь, вздохнул и признал за Рогатой совершеннейшую правоту.

Заморосило, когда они месили ногами грязь в широком русле вади. Туча расположилась прямо над Мединой - в той стороне, где остались долины Байдах и Ула, светлело ясное небо.

Несмотря на осеннюю пору, дождей выпадало мало, и русло Акика не текло водой. На плоском песчаном дне отсвечивал в лужах закат, трепались среди мутной ряби зеленые травяные гривки. Хадбан недовольно дергал повод, проваливаясь в вязкий мокрый песок.

Мост через вади чернел длинной полосой далеко впереди. Но путешественники решили переправиться через подсыхающее русло здесь. Хотелось попасть в Медину через предместья - чтобы не привлекать лишних глаз. На мосту наверняка сидели попрошайки -хотя что они могли бы выпрашивать в этих тухлых сумерках, не смог бы сказать никто. А по дороге вдоль русла тащились и плелись люди и животные, так что на мосту наверняка стояли еще и стражники. Или таможенники. Или кто-то еще, кому трое беглецов совершенно не желали показываться.

Кварталы предместья встретили их грязную, тяжело дышащую троицу гробовым молчанием. Втащив на пологий берег вади сопящего верблюда, Тарег принюхался к воздуху. Пахло Хайбаром. Спекшейся на жаре помойкой. Гнилью. Смертью. И мокрым тряпьем.

В тусклом влажном сумраке морось казалась слизью. Она стекала каплями с дверных косяков, тревожила мутные желтые лужи. Дома щетинились жердями поверх заборов, торчали палками с плоских крыш. Ворота и калитки в серых стенах дувалов стояли наглухо закрытыми. Пробовать их открыть не хотелось - тишина вокруг явно отдавала погостом. Тихим - до поры до времени. Шлепанье шагов казалось неуместным и глупым, как пьяная песня среди могил.

- Ты видишь флаг на башне? - задрав голову, спросил Тарег Лайса.

Восседавший высоко на верблюде бедуин смигнул капли и поднял ладонь ко лбу. Темень густела стремительно.

- Я даже башни не вижу, - наконец, буркнул он.

- В цитадели есть башня. Высокая. В четыре уступа, - устало упрямился нерегиль. - На вершине шпиль. На шпиле знамя. Какое оно?

- Да никакое, о шын греха! Отштань от меня, кафир! Говорю же - ничего не видать ф такой темени! - злобно прошепелявил Лайс. - Отштань!

Оставалось лишь вздохнуть в ответ. Глубокая грязь под ногами и вправду становилась все чернее и чернее в гаснущем свете. Ноги выдирались из нее с утробным, жадным чавканьем. Зыбучая улица засасывала их в холодную жидкую жижу.

Небо раздумало моросить - с него вдруг полило. Лужи взбились крупными каплями, заплескались набегающими пузырьками.

- Мы не дойдем до городской стены! - заорал сквозь ливень Лайс.

- Хочешь ночевать среди шакалов и гул? - глотая холодный дождь, крикнул в ответ Тарег.

Языковед красноречиво дрожал в седле хадбана. То ли от страха, то ли от холода, то ли от всего вместе.

И тут они выплелись на открытое место. Дальше предместья не было - оно выгорело. Серо-фиолетовое небо легло прямо на неровный очерк черных стен и остро торчащих балок. Обугленные стропила провалились, стены раскатились камнями. Пожарище мокло под дождем, скалясь провалами ворот.

- Это еще с тех карматов осталось? - тихо спросил впечатленный Лайс.

- Какая разница... - пробормотал Тарег, вытирая залитое дождем лицо.

С подбородка текла вода, гуляющий на развалинах ветер облепил мокрые лохмотья и тело задрожало.

- Мы тут в темноте не пройдем! - пискнул аз-Захири. - Нужно вернуться и... заночевать!

- Где? - резко спросил Тарег.

- В доме, - зябко поднимая плечи, жалобно предложил грамматист.

- В чьем?

Холодная злость в его голосе насторожила обоих.

- Да тут никого нет! - подал голос с верблюда Лайс. - Тут все дома ничьи уже!

- Да ну? - усмехнулся Тарег.

Нерегиль сказал это тихо, но его, похоже, услышали. Аз-Захири задрожал сильнее.

- Поворачиваем, - процедил Тарег. - Но ночь глядя мы тут и впрямь не пройдем.

Ледяное утро застало их неспящими.

Задвинутая длинным медным прутом дверь сочилась бледным светом сквозь широкие щели. Придерживающий створки прут они примотали к ручкам очажной цепью - для надежности.

Лайс плакал и судорожно дул на угли - все никак не мог поверить, что уцелели. Еще он плакал по верблюду и хадбану. Истошный рев и захлебывающееся пуганое ржание, а потом визг они услышали - когда? В полночь? Под утро?

- Надо было их завести, внутрь завести... - все бормотал бедуин, размахивая ладонью над очагом.

Тарег сказал им сразу, как прислушался к шорохам во дворе дома: погаснет огонь - им конец. Лайс рыдал, хлюпал, дрожал, молился - но поддерживал пламя. Подкидывал отсыревшие дрова и дул, дул на угли, до красноты и вздувшихся на лбу жил.

- Мы бы их тогда не сдержали, - в который раз повторил Тарег. - А так - они отвлеклись. И... поели.

Веки слипались, доски двери плыли и разъезжались перед глазами. Дрожа, он отнял ладони от шершавого дерева. В правой дернуло болью - ну да, заноза. Когда в дверь ударило с той стороны, рука съехала по неровно струганой доске. Левая ладонь чувствовала их, пожалуй, слишком хорошо и застыла в камень.

Засовывая руку запазуху, Тарег смежил веки и чуть не обвалился на пол. Хотя стоял на коленях. Колени, впрочем, тоже затекли.

Они лезли настырно - всю ночь. Царапались, шипели, бормотали по-своему. Кутрубы. Кровососущая стая, из тех, что мгновенно заводится на пустошах и пожарищах. Обглодав трупы, они голодают, но не уходят. Ждут, наливаясь злобой. И нападают на дураков, осмелившихся заночевать прямо посреди их угодий.

К исходу ночи кутрубы расцарапали единственную преграду, которую получилось устроить на их пути. Углем из очага Тарег провел линию вдоль ступени порога, отсекая хлипкую, отдельно стоящую во дворе кухоньку от густеющего мрака. Еле ворочая коснеющим языком, произнес над ней все светлые Имена Сил. Мучительный стыд сковывал ему губы - о боги, какой позор. Князь Тарег Полдореа бормочет, как человеческая бабка, и чертит угольком на деревяшечке. Странно, что кутрубы не прорвались сквозь эту хилую защиту сразу. В пустом колодце его Силы гуляло гулкое эхо. "Кувшинная душа" - так на ашшари называли пустомелю, никчемного человека. Всякий раз, когда Тарег пытался понять это выражение, голова шла кругом: кувшин пустой, его пустое брюхо - душа. Первая метафора. А где вторая? Тот, у кого внутри также пусто, - кувшин? Или его брякающее глиняными осколками битое нутро?

Глаза слипались.

Упершись ладонями в дверь, он всю ночь говорил на родном языке. Слова древней речи мучили слух тварей, лишали их воли. Кутрубы тоненько визжали, кружа в ночном дворе мертвого дома. Тарег читал - все подряд. Стихи. Сказания. Родословные. Ученые трактаты. Снова стихи.

Продравши полуслепые глаза, не переставая кричать,

народившись едва-едва на свет, задыхаясь от горя,

Истина в возрасте пяти минут пытается громко сказать,

что на самом-то деле, на самом-то деле! она родилась в споре.

Мы-то знаем - это не так. Но что с младенца возьмёшь?

Ах, печально и нехорошо начинать свою жизнь с фальши!

Ведь известно давно, что явленье на свет убивает быстрее, чем нож.

От написанных и произнесённых слов Истина дальше и дальше.

Навряд ли кутрубы могли оценить рифмы и созвучия. Слова некогда написанного на случай стиха - о боги, а сколько шуму вышло! чуть не передрались они тогда, хорошо, что в зал не пускали при оружии! - падали каплями, сердце болело от стыда и воспоминаний. Стихи из канувшей жизни вытаскивали из памяти ненужное. Дороги назад не будет, повторял он, не будет, не будет. А потом снова читал мучительные, дико звучащие под этим небом строчки.

Ладонь болела, но отогрелась. Пора вытаскивать занозу.

За спиной убаюкивающе бормотал их второй часовой, аз-Захири. Тарег прислушался к тихому, осипшему за долгие часы декламации голосу:

- "Kaк жe? Koгдa oни, ecли oдepжaт вepx нaд вaми, нe coблюдaют для вac ни клятв, ни ycлoвий? Oни блaгoвoлят к вaм cвoими ycтaми, a cepдцa иx oткaзывaютcя, и бoльшaя чacть иx - pacпyтники. Oни кyпили зa знaмeния Всевышнего нeбoльшyю цeнy и oтклoняютcя oт Eгo пyти. Плoxo тo, чтo oни дeлaют! Oни нe coблюдaют в oтнoшeнии вepyющиx ни клятвы, ни ycлoвия. Oни - пpecтyпники. A ecли oни oбpaтилиcь, и выпoлнили мoлитвy, и дaли oчищeниe, тo oни - бpaтья вaши по вере. Mы paзъяcняeм знaмeния для людeй, кoтopыe знaют!"

Старик даже не пытался соблюдать полагающийся чтению Книги Али торжественный распев. Он просто читал - всю ночь напролет, от первой суры и до последней, и потом начинал читать Книгу с начала. Сейчас он в очередной раз дошел до Девятой. "Покаяние".

- "И paньшe oни cтpeмилиcь к cмyтe и пepeвopaчивaли пepeд тoбoй дeлa, пoкa нe пpишлa иcтинa и пpoявилocь пoвeлeниe Всевышнего, xoтя oни и нeнaвидeли. Cpeди ниx ecть и тaкoй, кoтopый гoвopит: "Дoзвoль мнe и нe иcкyшaй мeня!". Paзвe жe нe в иcкyшeниe oни впaли? Beдь, пoиcтинe, гeeннa oкpyжaeт нeвepныx!"

Да-да, конечно. "Сидите с сидящими". И геенна. Как кстати. Еле сдерживая заволакивающий внутреннее зрение гнев, Тарег обернулся к аз-Захири:

- На дворе утро, о шейх. Они ушли. Ты можешь перестать читать.

Старик медленно поднял на него блестящие от бессонницы, красные глаза:

- А я читаю не от них, о сын сумерек. И не для них. Наступает время намаза - и я читаю для себя.

Они долго смотрели друг на друга. Аз-Захири глядел выжидательно.

- Ненавижу эту суру, - объяснился наконец Тарег. - "Oбpaдyй жe тex, кoтopыe нe yвepoвaли, мyчитeльным нaкaзaниeм, кpoмe тex мнoгoбoжникoв, c кoтopыми вы зaключили coюз, a пoтoм oни ни в чeм пpeд вaми eгo нe нapyшaли и никoмy нe пoмoгaли пpoтив вac! Зaвepшитe жe дoгoвop дo иx cpoкa: вeдь Всевышний любит бoгoбoязнeнныx! A кoгдa кoнчaтcя мecяцы зaпpeтныe, тo избивaйтe мнoгoбoжникoв, гдe иx нaйдeтe, зaxвaтывaйтe иx, ocaждaйтe, ycтpaивaйтe зacaдy пpoтив ниx вo вcякoм cкpытoм мecтe!". Эти слова делают из вас предателей. И фанатиков. А потом вы удивляетесь, почему на вас все время нападают.

- Эти слова были написаны, когда на благословенного Али нападали его же соплеменники, не соблюдая никаких договоренностей. Этой сурой Али учит держать слово, даже если оно дано врагу, и уклоняться от зла, о сын сумерек, - твердо сказал аз-Захири. - Вспомни и то, что сказано далее: "Всевышний нe был тaкoв, чтoбы oбижaть иx, нo oни caми ceбя oбижaли!"

- Ненавижу! - рявкнул Тарег. - Расскажи мне, как сами себя обидели мой брат, его жена и их малолетние дети. Их всех убили, вместе с прислугой. Видимо, Всевышний, милостивый, милосердный, в тот миг диктовал Али всякие чудесные слова и не хотел отвлекаться.

- Не кощунствуй! - сипло крикнул аз-Захири.

- Ненавижу!..

От ярости ему сводило скулы.

- Я знаю, - неожиданно кивнул ашшарит и устало протер глаза. - Ты вообще всех ненавидишь, о сын сумерек. Всех, включая себя.

- Думаешь, вас Книга спасла сегодня ночью? - прошипел Тарег. - Как бы не так!..

- Я знаю, - все так же устало отозвался аз-Захири. - Нас спас ты. Мое чтение не помешало бы их ужину.

От неожиданности Тарег поперхнулся очередной ядовитой фразой. Это походило на финт в поединке: ты бьешь со всей силой, а удар не встечает сопротивления, уходя в пустоту. И ты, увлекаемый тяжестью собственного тела, влетаешь носом в стену.

На самом-то деле, нерегиль не был столь уж уверен в своих словах.

- Почему ты так говоришь? - угрюмо поинтересовался он.

- Ночью в Городе звучал призыв на молитву, - вздохнул аз-Захири. - Всего с пары альминаров, но звучал. Кутрубы не обратили на него ровно никакого внимания.

- Плохо! - искренне ужаснулся Тарег. - Очень плохо! А я его даже и не слышал...

- Это потому, что азан был очень, очень слабым, - горько сказал аз-Захири и вытер выступившие на глазах слезы.

Неровно насыпанная ангелами гора длинно вытянулась на горизонте. Знаменитая Джабаль-Ухуд издали казалась разровненной песчаной кучей, ее осыпавшаяся всхолмьями громада нависала над Мединой, зябнувшей в сером воздухе утра.

Путешественники долго брели краем пожарища, то и дело путаясь в проулках и упираясь в глухие стены или заложенные досками ворота. Аз-Захири часто привставал на цыпочки, пытаясь разглядеть над дувалами приметный альминар Масджид-Набави.

Конечно, до карматских налетов у масджид Пророка было аж четыре альминара. Но после последнего набега остался стоять лишь один - самый старый. Стройные высокие башни с вытянутыми остроконечными крышами и резными балкончиками рухнули при пожаре. А приземистый, словно из цельного камня выточенный Старый альминар не выгорел и не просел внутрь себя, продолжая слепенько таращиться на город маленькими окошками под низким куполом. Так рассказывали паломники, и аз-Захири все хотел высмотреть подтверждения их словам о свершившемся чуде: не сгорел! устоял! альминар, возведенный сыновьями Благословенного, все еще напоминает верующим о стойкости и надежде!

Под ночным дождем песок под ногами окончательно развезло в грязь, и даже Тарег умудрился пару раз подскользнуться и с размаху рухнуть в лужу. Языковеда им приходилось выдергивать из вязкой жижи, как луковку, - тот проваливался чуть ли не по колено.

Альминар аз-Захири так и не увидел. Зато над плоскими крышами постепенно всплыл силуэт Новой башни. Облезшая желтая штукатурка открывала мелкую кирпичную кладку, углы уступов казались какими-то обгрызенными. Даже черное знамя Умейядских халифов походило в этом влажном воздухе на половую тряпку, которую зачем-то подвесили на шпиль цитадели.

Когда из-за крыш показался серый скальный уступ, на котором стояла Новая башня, они увидели верх городской стены.

Тарег ахнул. И тут же, видимо, от избытка чувств, снова подскользнулся и шлепнулся в грязь. Вставать не хотелось - как не хотелось видеть стену. Точнее, это уже была не стена. Просто длинная и высокая груда кирпича, в которой угадывались изъеденные непогодой и огнем, оплывшие зубцы и бойницы.

Выпростав из клейкой, как тесто, жижи, ладонь, нерегиль мрачно осмотрел руку - она была покрыта грязью, как коричневой перчаткой. Впрочем, вторая рука - ее он тоже придирчиво осмотрел - выглядела так же. Встав, Тарег пошатнулся - полы бурнуса намокли, отяжелели и лепились к ногам тем же коричневым тестом. Шагать становилось все труднее.

Аз-Захири опять расплакался:

- О Всевышний! Как это возможно! Неужели так ничего и не восстановили! А ведь я сам жертвовал на новые укрепления Святого города!

- Ражворовали... - хмыкнул Лайс и смачно плюнул в грязь сквозь щербину в передних зубах.

В Медину они вошли через большой, гостепримно зияющий пологой осыпью, пролом в стене.

Когда впереди замаячили толстенькие, как вафельные трубочки, минареты Гамама-Масджид, с неба снова полило.

- Это знак! - решил воодушевиться аз-Захири и заперебирал ворот рубашки тоненькими пальчиками в несмываемых чернильных пятнах. - Это добрый знак! Гамам - значит "облако", в этой масджид Благословенный молился о дожде! И вот мы видим святое место - и на нас проливается дождь! Мы идем дорогой Пророка! Смотрите - туча так и висит над Святым городом, а над долиной Байдах - ясное небо! Эта туча ведет нас, это знамение!

Тут путешественники увидели первых людей. Толпа разновозрастного народа вдруг посыпалась, как орехи, из калитки в ближайшем заборе. Женщины тащили тюки, даже маленькие девочки несли что-то на головах. Мужчины, выпячивая животы, по-хозяйски покрикивали на писклявую и бестолковую женскую стайку и считали тюки, загибая пальцы.

- Што происходит, о правоверные?.. - рванул к ним Лайс.

Голова поскуливающей и покрикивающей колонны уже тронулась, и к нему приобернулся мальчик в яркой красной рубашке - тоже гордый, с пустыми руками и серьезным лицом охраняющего харим мужчины:

- Ты, верно, нездешний, о незнакомец! Сюда идут карматы, мы уходим на запад! Спасайся и ты!

И, с трудом выпрастывая босые ступни из месива под ногами, пошлепал вслед за взрослыми.

- Где они хотят спастись? В Хиджазе? Да они там все померзнут в первую же ночь по такой погоде... - озадаченно обернулся к спутникам Лайс.

- Нужно идти в масджид! Спасение ждет нас в масджид! Нужно укрыться в доме молитвы и просить Всевышнего о помощи! - испугался и затоптался аз-Захири.

Тут Тарег не выдержал и захохотал. Так громко, что из гомонящей толпы на него обернулась пара смуглых мокрых лиц.

Смех не отпускал его очень долго, даже живот свело. Пришлось опереться спиной о дувал, чтобы отдышаться. Языковед и бедуин мрачно созерцали его веселье.

- А что такого смешного я сказал, о сын сумерек? - обиделся наконец аз-Захири.

Или просто замерз - поднялся ветер, и дождь бил косыми мелкими струйками. Теперь вода затекала за ворот и даже в рукава.

Тарег утерся. С подбородка снова капало.

- В масджид?.. Ты забыл, о шейх, что произошло в Ятрибе.

Аз-Захири замигал под холодной водой, и сразу стало непонятно, плачет он или просто по лицу течет дождь. Тарег безжалостно продолжил:

- Предводитель карматов Абу Тахир аль-Джилани вьехал верхом в Запретную масджид и приказал перебить всех, кто там укрылся. И очень громко кричал, каждый раз, когда наносил удар копьем: "Ну, где ваш Всевышний? Что же он вас не спасет? Я вас научу, глупые животные, как верить вракам сумасшедшего погонщика верблюдов и выжившего из ума мага!" Как ты понимаешь, он имел в виду Али и царя Дауда ибн Абдаллаха. По правде говоря, я бы в его положении задавал те же самые вопросы. У тебя есть на них ответы, о шейх?

- Не кощунствуй! - пискнул аз-Захири.

Тарег дернул плечом и пошел вперед. Дождь припустил сильнее.

Ближе к цитадели, около крохотной, с игрушечным альминаром-столбиком Гамама-масджид, толпа стала такой густой, что им приходилось толкаться локтями.

Беженцев не было видно - или они терялись в оживленном многолюдье. Люди занимались повседневными делами: шли по делам, женщины, придерживая у носа края платков, торговались в мясных лавках, под навесами на молитвенных ковриках сидели шорники, медники, продавцы зелени.

Ближе к цитадели агония Медины приняла пристойную, не оскорбительную для глаза форму. Если в предместьях и ближайших к городской стене кварталах мерзость запустения прорастала колючками, тряпьем, обломками, развалинами и бурьяном, то здесь город умирал, неслышно растворяясь в мутной воде. Необожженный глиняный кирпич-туб возвращался в природную стихию, добавляя узким улочкам грязи, и мертвые дома походили на недостроенные детские поделки. Между ними и даже в опустевших дворах сновали люди - кричали, торговались, что-то выменивали.

Потолкавшись под дождем еще, путешественники вышли на главную рыночную площадь. Ее легко было узнать - по обилию крытых навесов и зазывал, крику, гомону, звону и запахам. И по высоким, почерневшим от времени столбам c перекладинами.

- О Всевышний, милостивый, милосердный... - тихо пробормотал Лайс. - Это же Амина...

- А рядом? - так же тихо поинтересовался Тарег.

Бедуин прищурился. Подвешенные на столбах сумеречники почти не шевелились. Длинные, слипшиеся от дождя лохмы закрывали опущенные лица. Мокрая рубашка облепляла груди женщины. То, что это именно Амина, Лайс понял, лишь когда она вдруг судорожно выгнула спину и вскинула голову - мелькнуло белое-белое лицо. Бесполезно подергавшись и помотав волосами, Амина снова повисла неподвижно. Вывернутые руки надежно примотали к перекладине веревками, видно было, как медленно сжались в кулаки вздрагивающие от напряжения растопыренные пальцы. Сумеречник на соседнем столбе висел не двигаясь, ветер раскачивал длинные рыжие пряди.

- Похоже, что Лейте, он иж них самый рыжий... - упавшим голосом наконец ответил бедуин. - А вообще не жнаю... Лица не видать, а одежу ш них до рубахи ободрали, не поймешь... Может, он не иж наших... Ой, што ж делать, што ж делать...

На распятых сумеречников, впрочем, толпа не обращала никакого внимания. Люди пихались, напирали, подпрыгивали, пытаясь заглянуть через головы и плечи, чтобы разглядеть что-то, что происходило у подножия столбов.

Оттуда, кстати, неслись дикие вопли и истошный женский визг. Как всегда в подобных случаях, женщина надрывно голосила, умоляя о пощаде - "не надо, не надо, он ни в чем не виноват". Толпа восторженно орала, размахивая кулаками и зажатыми в кулаках четками. Люди кричали:

- Так ему! Так ему!.. Держи его крепче, о Асвад!

На низком каменном помосте перед столбами стояла пара вооруженных человек - без кольчуг, но в шлемах и при копьях. Между ними, уперев руки в боки и выпятив живот, растопырился коротышка в сером халате и белой чалме - мулла? Катиб?..

Тут он поднял руку и стало видно, как трясется печатями длинный желтый лист. Все-таки это был катиб.

Человек с бумагой закричал:

- Амр аль-Азим, шихна города Медины, да благословит его Всевышний, волей и милостью эмира верующих издал приказ карать смертью и урезанием языка за беспричинный страх и распускание слухов о поражении войск! Этот человек, Абан ибн Фарух, житель квартала аль-Барзахи, и его брат Маруф ибн Фарух, житель квартала аль-Барзахи, виновны в распускании слухов о грядущей гибели Святого города и попытке бегства!

Толпа упоенно орала:

- Смерть им! Тащи его, Асвад! Смерть им!.. Да погибнут нечестивые, Всевышний любит богобоязненных!..

Женщина у подножия помоста продолжала голосить. Вокруг Тарега, Лайса и языковеда уже собралось порядочно народу. Из-за спины заорали:

- Камнями! Побейте нечестивых маловеров камнями!

И тут же захлебнулись криками и рыданиями другие женские голоса:

- Нет! Нет! Они не виноваты!

На помост втащили двоих совершенно одинаковых, пузатых и жалобно подвывающих ашшаритов.

- Старые знакомые... - ахнул Лайс.

Это были отцы семейства, которое пыталось искать спасения на западе. Видимо, соседи постарались, чтобы они ушли недалеко.

Мелко сеялся дождь, камни помоста лоснились свежей влагой. Двое вооруженных положили копья и вытянули из ножен джамбии. Одного из братьев поставили на колени и запрокинули голову. Толстый зиндж в кожаной безрукавке высоко поднял свой нож.

- Так его, Асвад!!!.. - восторженно заорала толпа.

Трясущемуся и мычащему человеку растянули рот изогнутыми рукоятями кинжалов. Зиндж запустил в рот ибн Фаруха толстые пальцы и вытащил длинный дрожащий розовый язык. И секанул блестящим изогнутым лезвием. Человек завалился на спину, жалко брыкнув грязными пятками. Зиндж тряс мягким, как тряпочка, обрубком языка, вокруг орали так, что не слышно было воплей несчастного.

- Замотай морду платком, Рами, - вдруг сказал бедуин. - Я смотрю, здешний шихна шутки шутить не любит, а третий столб - вон, пустой стоит.

- Ненадолго, - процедил Тарег.

Второго брата поволокли как раз туда. У подножия суетились невольники-зинджи, поднимали лестницы, прикапывали их в грязь, чтоб стояли устойчивей.

- Пошли, - обернулся к бедуину нерегиль.

- Куда? - покосился Лайс.

- К шихне. Ты хотел поручиться за друзей и свидетельствовать об их невиновности, нет?

Бедуин снова покосился и затеребил шнур икаля:

- Нуу...

- Что - ну?

- Да меня вслед за ними на столб подвесят, Рами... Кто мне поверит?

Плачущего ибн Фаруха уже подняли на веревках к перекладине и быстро, умело приматывали к бревну руки. Человек бестолково дрыгал ногами, с одной уже свалился кожаный башмак.

Рыжий сумеречник чуть приподнял лицо и облизнул стекавшие к губам капли дождя.

- Это не Лейте, - буркнул Лайс, пряча глаза.

- Я тоже свидетель! Я скажу, что они невиновны!.. - жалобно сунулся под руку аз-Захири.

- По закону нужно четырех свидетелей! - вспылил бедуин.

В нескольких шагах от них, у края огромной лужи стояла молодая женщина в облипшей от дождя абайе. Черные длинные полы утопали в блестящем месиве под ногами, ашшаритку ощутимо покачивало. Белые от напряжения пальцы сжимали узел большого тюка из лоскутной ткани. Другой рукой женщина крепко сжимала ладонь мальчика в красной рубашке. Мальчик стоял, раскрыв рот, по лицу текло.

- Так ты идешь? Или остаешься трусом и говнюком на все оставшиеся вонючие дни своей вонючей жизни? - холодно поинтересовался Тарег.

- Моя жизнь мне дорога, - отрезал бедуин.

И быстро поднял на нос край куфии, заправляя его за икаль. Из-под ткани голос звучал глухо и еще более шепеляво:

- Не шудьба, Рами. Видно, жвезды судили нам разойтись на этой площади.

- Звезды, говнюк, тут ни при чем.

Тарег плюнул ему под ноги. Лайс только опустил глаза.

Подвешенный к перекладине человек тоненько кричал от боли. Заломленные руки выворачивались из суставов под тяжестью провисшего тела. Человек колотился затылком об столб и плакал. Вторая туфля слетела с ноги и босые ступни жалко скреблись о дерево, пытаясь зацепиться хоть за что-то в поисках опоры. Толпа счастливо вопила, славя богобоязненных.

Мальчик в красной рубашке дрожал, с оттопыренной губы стекала струйка слюны. Второй ибн Фарух уже перестал дергать ногами и лежал на помосте неподвижно, развалив колени под задравшейся рубашкой. В паху на штанах темнело пятно - перед смертью он обмочился.

- Отведи их домой, - сказал Тарег. - Сделай хотя бы это, засранец.

И показал на пошатывающуюся женщину с разноцветным тюком и мальчика.

Лайс стрельнул глазками и воровато кивнул.

- Вспоминай о Страшном суде, - процедил нерегиль. - Вспоминай о нем часто, пока будешь идти до их дома. И постарайся не обокрасть ее по дороге.

Снова плюнув Лайсу под ноги вместо прощания, Тарег пошел проталкиваться в сторону круто забирающей вверх улицы - в той стороне над крышами маячил облупленный силуэт Новой башни.

Он не оглядывался, но знал, что аз-Захири мелко топочет вслед за ним - вздыхая, всхлипывая и бормоча молитвы.

Поскольку шихна действительно следил за порядком в городе, а Тарег так и не последовал совету Лайса, его не очень ашшаритское лицо привлекло внимание стоявших у ворот цитадели стражников.

К нерегилю вразвалочку подошли и почти уперлись носом в нос.

- Глянь-ка, сумеречник... Правоверный?..

- А такие бывают? - искренне удивился Тарег.

Двое других зашли со спины и крепко взяли за локти. Целившийся носом хмыкнул и быстро обхлопал лохмотья - искал оружие.

- Хто такой? - ничего не найдя и выпрямляясь, поинтересовался гвардеец.

И брезгливо вытер ладонь о платок. Платок он вытащил из рукава некогда белой, а теперь серой от грязи туники. Похоже, гвардейцам в Медине давно стало не до выправки и приличий.

На тех, что держали сзади за локти, были кольчужные рукавицы, железо больно холодило кожу сквозь рукава. Брякали пластины панцирей, скрипела кожа кафтанов. Обыскивавший смерил взглядом и показал увесистый кулак в железной сетке:

- Ну?

И сдвинул шлем, так что стрелка наносника почти уперлась Тарегу в лоб.

- Меня зовут Рами. Я пришел к градоначальнику.

- Зачем?

- Это я убил сборщиков налогов в стойбище мутайр. Лаонцы, которых вы взяли неделю назад, ни при чем.

Почесав в затылке - для этого ему пришлось вовсе снять шлем - парень наморщился, осмотрел пальцы и встряхнул ими.

- Н-ну... - неуверенно протянул. - Так ты чё, сдаваться пришел?

- Идиот, - беззлобно сообщил ему Тарег. - Если бы я пришел сюда драться, вы бы давно лежали мертвыми.

Тут ему дали в челюсть, потом, для верности, саданули в зубы - губа тут же потекла кровью, а как же иначе, - и, заломив руки за спину, поволокли в ворота.

Попискивания языковеда быстро заглохли за спиной - ворота крепости ржаво заскрипели и, брякнув кольцом, грохнули створкой. Аз-Захири остался снаружи.

Где-то за стеной громко забрехала собака. И тут же завыла. Один из гвардейцев громко помянул шайтана и принялся читать Фатиху. Похоже, здешние хорошо знали про гончих Хозяйки.

Низкое рычание, похожее на урчание, послышалось над правым ухом. Оглядеться не вышло - прихватили за волосы на затылке, получалось лишь смотреть под ноги и немного перед собой. По закиданному соломой двору деловито шныряли опрятные люди с ящиками и кувшинами. Не собаки.

В ухо, тем не менее, снова зарычали.

Салуга - призрачная, муарово-черная - обнаружилась прямо перед капающим кровью носом. Сквозь прозрачную фигуру псины хорошо просматривалась мазаная глиной стена и большая дверь из жердей. За ней в пахучей темноте тихонько ржали и утробно погогатывали лошади.

- Смеешься?.. - зашипел Тарег на скалящуюся гончую. - Где сестрички-то?

Нездорово-красные, цвета загнившей раны глаза псины разгорелись сильнее. Клыки раздвинулись в издевательской ухмылке.

Лыбящуюся собаку можно было понять - его прикручивали к коновязи.

...В густом темном воздухе плыло:

- Аллааху акбарул-лааху а-аакба-ааар!..

Дождь не переставал. Голос, утверждавший, что нет Бога, кроме Всевышнего, перекрывал его настырный шелест.

- Ас-саляяту хайрум-минан-на-аавм!

Молитва лучше сна, где-то высоко выпевал муаззин. Это значило, что в темной ветреной высоте занимался рассвет.

Во дворе стоял мокрый мрак, лошади фыркали и беспокоились за стеной.

Салуга смылась еще на закате - призыв муаззина растворил ее в сероватом уходящем свете. Перед тем, как исчезнуть, псина зловредно оскалилась - мол, надолго не прощаюсь, а пока повиси без меня, дружок. Повиси-повиси. Скоро-скоро придет время умирать, маленький сумеречник...

...В распахнутые ворота конюшни заводили мокрых, поводящих боками лошадей. Чавкали в грязи сапоги солдат и босые ноги конюхов.

Пара не особо грязных ярко-красных сапог остановилась перед глазами.

- Стрелок, говоришь?..

Чихнув, Тарег поднял голову и поглядел на собеседника.

Обладатель богатой обуви оказался невысоким крепким парнем явно степного вида, с безбородым желтым лицом, сплюснутым носом и раскосыми глазами наймана или джунгара. С бритой головы свисал длинный воинский чуб.

- Я шихна. Говори, что хотел сказать, - и Амр аль-Азим устало вытер рукавом лоб.

Дождь сеялся мелко, но противно. Шихна Медины недовольно покосился на истекающее моросью небо.

- Это я убил сборщиков налогов в становище мутайр. Лаонцы, которых вы схватили на стоянке племени кальб, ни в чем не виноваты. Отпусти их, - быстро проговорил Тарег давно заготовленные фразы.

И опять чихнул.

- Что, один? Прямо вот так один пришел и всех поубивал? А остальные ни при чем? - хмыкнул Амр аль-Азим.

- Я не вру. Клянусь... - тут Тарег задумался, чем бы поклясться.

И тут же чихнул снова.

Неожиданно шихна присел на корточки и заглянул ему в лицо.

- Значит, слушай меня внимательно, Стрелок, - карие цепкие глаза смотрели серьезно.

В них не было насмешки. Только усталость.

- Все это, конечно, крайне благородно. Ну, это: "я был один", "они ни при чем"... Но я тебе не верю. Как ты их порубал? Чем? Пальцем? Или уж сразу зеббом? Посмотри на себя, голодранец, - заплата на заплате, а туда же, я их порубал. Хочешь, чтоб я поверил, что ты, безоружный, полез на два десятка воинов?

- Их было четырнадцать, - устало поправил Тарег. - Айяров, не воинов.

Шихна хмыкнул и показал в ухмылке зубы:

- Какая разница?

И махнул ладонью в кожаной желтой перчатке.

Потом поднялся, звякнув пластинами гвардейского панциря. И фыркнул:

- А что лаонцы ни при чем, я уже знаю.

Чих снова одолел Тарега - видно, от удивления. Хорошо, что шихна соблаговолил разъяснить все сам:

- Почтенный шейх, - тут Амр аль-Азим высоко поднял палец в скрипучей коже, - рассказывал собранию законоведов и старейшин города о своих злоключениях. Клянусь Всевышним, я не слышал повести горше! Среди всего прочего шейх упомянул и о сумеречниках.

Тарегу понадобилось странно много времени, чтобы понять, о ком речь.

- Почтенный шейх?.. Аз-Захири?.. - переспросил он, наконец.

- Мы оказали шейху Юсуфу ибн Тагрибарди ибн Али аз-Захири прием, не достойный его славы и учености, да простит нас Всевышний, - уважительно произнес шихна и провел ладонями по лицу. - Помочь столь уважемому человеку и одарить его подарками - большая честь для нас. Да.

Мысли начали путаться. Они скакали, как шарик для чаугана, и не могли сложиться ни во что путное. Если аз-Захири повезло встретить знакомых и вернуться к прежней жизни, то почему...

- Там... женщина... на площади, - выдернул Тарег из головы самую настырную мысль. - Она жива? Ее... сняли?

- Женщина? - искренне удивился Амр аль-Азим. - Ах, эта...

- Она жива?

- Если и жива, то скоро умрет, - пожал плечами шихна.

- Но...

- Она висит за то, что поносила посланника Всевышнего, да пребудет с Али мир и благословение Милостивого, - тут Амр аль-Азим снова воздел палец.

Тарег смигнул воду с ресниц. И даже раскрыл рот. Но не нашелся, что сказать. Пришлось рот закрыть. Шихна, меж тем, мрачно созерцал его борьбу разума с чувствами.

И тут Амр аль-Азим спохватился:

- Тьфу, шайтан. Ты вконец заморочил мне голову своими женщинами и враками, о неверный. Сам-то ты чего тут мокнешь? А? Не задумался?

Чуб на желтой голове шихны распластался жиденькой прядкой, с которой текло - прямо за ворот кожаного кафтана. Поморщась на холодную струйку, Амр аль-Азим снял перчатку и мазнул пятерней по шее.

- Ну? Чего молчишь?

Смотреть приходилось снизу вверх, вывернутая шея болела.

- Тьфу на тебя, кафир, - человек сплюнув в грязь. - Про тех порубанных в стойбище мутайр я не знаю ничего. Ты это был или не ты - мне дознаваться некогда. Но вот оскорбление Посланника, да пребудет с ним мир и благословение Всевышнего - дело нешуточное. А?..

И шихна вновь выжидательно уставился на Тарега.

- Я не понимаю, - морщась от боли в шее, пробормотал нерегиль.

- Не понимаешь?! - насупился Амр аль-Азим. - Ну я тебе память-то освежу...

И, нахмурившись еще сильнее, опять задрал вверх палец. Видимо, в Пажеском корпусе его на совесть учили шарийа:

- В Книге сказано: "A ecли oни нapyшили cвoи клятвы пocлe дoгoвopa и пoнocили вaшy peлигию, тo cpaжaйтecь c имaмaми нeвepия, - вeдь нeт клятв для ниx, - мoжeт быть, oни yдepжaтcя!" Отвечай, кафир! Ты нарушал клятвы после договора и поносил веру?

Так вот оно что. Это была снова она. Сура девятая, "Покаяние". Там, наверху, поняли, что покаяния не дождутся. Поэтому наступало время возмездия - для таких, как Тарег Полдореа, нерегиль.

- Нарушал, - честно признался Тарег. - И поносил.

- Мда, - почесал бритый затылок шихна. - Как нарушал?

- Сбежал.

- От кого?

- От того, кому клялся.

- Как поносил?

- Последними словами, - злобно оскалился Тарег.

- Тьфу на тебя, о неверный, - сердито сказал Амр аль-Азим. - Ты и впрямь закоренелый грешник и вместилище злобы.

- Какия изысканные словеса, поди ж ты... - прошипел в ответ нерегиль.

- Это не я, это наш кади.

Тарега вдруг осенило:

- А откуда кади обо мне наслышан? - смаргивая дождь с ресниц, поинтересовался он.

- Почтеннейший шейх не умолчал о твоих преступлениях, когда во всех подробностях повествовал об обрушившихся на него несчастьях и превратностях! - торжественно произнес шихна. - Ты - кощунствовал!

Палец его опять уперся в небо. Тарег ошалело чихнул. Вот тебе и безобидный тихий старичок...

Шихна потряс воздетой рукой:

- Его рассказ возмутил старейшин! Они требуют для тебя примерного наказания!

И махнул страже:

- В тюрьму его! К остальным.

Под торопливыми шагами зачавкала грязь.

- Ты можешь делать со мной все, что хочешь, - быстро сказал Тарег. - Я виноват - я и отвечу. Но лаонцы...

- Да чего ты уперся? Сначала тебя казнят, потом их, или наоборот, сначала их, потом тебя - какая разница?! - в голосе Амра аль-Азима звучало искреннее возмущение. - Давайте, отвязывайте это бедствие из бедствий - и в подвал...

- Они попали в беду из-за меня, это ляжет на меня позором! Я буду опозорен даже после смерти!

Высокопарная речь Тарега оборвалась: отвязывавшие его от коновязи люди отпустили руки, и нерегиль обвалился носом в грязь. Тарега тут же подхватили и потащили, а он отплевывался и упирался:

- Если на них нет вины, ты должен их отпустить!

- Не морочь мне голову, - очень устало отозвался Амр аль-Азим. - В бедуинских стойбищах невиновных не бывает. Они все виновны - ибо все преступники. Воры. Бандиты. Отступники. Все виновны. Поголовно. И твои лаонцы тоже. Отправишься на площадь через неделю.

- Через неделю здесь не будет площади!

В его голосе, видно, послышалось столько злорадства, что собравшийся было уходить шихна повернул чубатую голову. Посмотрел-посмотрел и развернулся целиком. И очень мрачно полюбопытствовал:

- Нарываешься? Хочешь, чтоб тебе язык откромсали? Мы можем...

- Сюда идут карматы. А у тебя нет даже городской стены. И в предместьях больше кутрубов, чем крыс, - Тарег смаковал каждую фразу, наслаждаясь запахом растущего в людях страха.

- Врешь, - прищурил свои джунгарские глазки шихна.

Тарег плюнул ему под ноги.

- Врешь! - Амр аль-Азим начинал злиться не на шутку. - Откуда тебе известно про кутрубов? Они выходят только ночью! Ты что, ночевал, что ли, в предместье? А? Хочешь, чтоб я поверил? Нашел дурака!

- Не смей обвинять меня во лжи! - рявкнул Тарег и как следует дернулся.

Дернулся он так хорошо, что сумел завалиться в грязь сам и утянуть за собой одного из конвойных.

После недолгой свалки порядок восстановился: шихна дул на костяшки пальцев - от злости он ударил неудачно и все себе отшиб, Тарег сплевывал с десен свежую кровь, а стражники ругались так, что степные боги краснели и отворачивались.

- Так, - твердо сказал Амр аль-Азим и перестал дуть на пальцы. - Я все понял. В подвал ему не надо. Ему надо на площадь. Ткнете копьем давешнего толстопузого, хватит с него, на столб подвесите этого. Все! Исполняйте!..

- Хрена!.. Лучше отрезать еще пару языков - от этого городская стена починится сама собою!!!.. - верещание ничего не меняло, но не молчать же ему было, в самом-то деле. - Ты бы еще себе голову в жопу засунул - меньше б увидел и еще меньше беспокоился, ты, позор степных предков!!..

Шихна замахнулся, посмотрел на ушибленную ладонь - и, зло сплюнув, развернулся и пошел прочь.

Стражники, не размениваясь на пинки, быстро волокли Тарега со двора.

Властный окрик нагнал их по полпути к воротам. Поскольку приказывал не шихна, а кто-то другой, Тарег из любопытства прекратил орать. Даже упираться перестал, так что отволокли его назад невероятно быстро.

- Тьфу на тебя, сволочь, - устало пробормотал Амр аль-Азим.

И, недовольно морщась, покосился на человека, окликнувшего стражников. Человек стоял прямо за плечом шихны. На нем были надеты серый халат-рида и неприметная внешность агента барида. Айн стоял с безобидным лицом и улыбался.

Амр аль-Азим покосился снова. Теперь его лицо напоминало лицо человека, ошибшегося кувшином и глотнувшего уксуса. Наконец, шихна показал на любопытно шевелящего ушами Тарега и разродился приказом:

- Держите его крепче, щас допрашивать будут.

Человек в сером халате улыбнулся и что-то шепнул Амр аль-Азиму на мокрое желтое ухо. Шихна наморщился еще сильнее:

- Двое - на площадь. Снимете со столба рыжего и притащите сюда.

Агент барида заулыбался во весь рот и шагнул к Тарегу. Властно взялся за скулы, поднял ему лицо и, хмурясь, повернул сначала в одну сторону, потом в другую.

Потом опять мурлыкнул что-то Амр аль-Азиму. Шихну перекосило окончательно.

- Бабу тоже снимите, - буркнул он стражникам и начал багроветь.

И, не выдержав, прошипел агенту, который все еще вдумчиво жевал губами и рассматривал разбитую Тарегову рожу:

- А баба-то как вам может пригодиться? Она что, сумеречник мужского пола?!.. Чернявый, светлоглазый и до кучи наделенный невероятной волшебной силой?!

- Она может что-то знать, - улыбнулся шихне человек в сером халате.

Железные пальцы отпустили скулы, Тарег выдохнул.

- А он? - желтый палец в перчатке уперся ему в переносицу. - Что может знать эта помойная собака о нерегиле халифа Аммара? А?!..

Шихна чуть наклонился к Тарегу и прошипел:

- Ну? - Амр аль-Азим раздувал свой плоский джунгарский нос и скалил крепкие желтые зубы. - Вот этот важный господин желает знать: не слыхал ли ты, часом, о великом воине, который одним пальцем обрушивает в пыль города? А?! Может, случайно встречались в пустыне, а? Ну? Чего молчишь? Слышь, чо спрашиваю?! Великий воитель, рукой махнет - крепости как не бывало! А?

- Таких не видел, - прищурился Тарег.

Шихна выпрямился, сплюнул и затопал по грязи прочь, ругаясь и крутя чубатой башкой:

- Нерегиль халифа Аммара, а? Нерегиль халифа Аммара, как же...

Серый аккуратно присел на каменную ступень лестницы и терпеливо подождал, пока Тарега подтащат поближе. И с улыбкой сказал:

- Вам несказанно повезло, мой сумеречный друг. Сегодня, на вашу удачу, вышел приказ: отложить казнь всех маджус до приезда начальства. Вас допросят, почтеннейший, и вы расскажете все, что знаете. Вы уже поняли о чем, да?

Тарег молча кивнул.

- Ну и вот и замечательно. А вот что будет потом... - человек в сером халате пощипал узкую бородку и вздохнул: - Одному Всевышнему ведомо, что будет потом, почтеннейший. Не упускайте удачу, мой сумеречный друг, не упускайте ее, судьба так переменчива...

- Ваше начальство застанет здесь пепелище, - устало сказал Тарег и неловко потерся щекой о плечо.

В ответ стражники на всякий случай встряхнули и перехватили его покрепче.

- Как вы выжили ночью в предместье? - все с той же спокойной улыбкой поинтересовался агент.

- Кутрубам не нравится, как я разговариваю, - попытался пожать плечами нерегиль.

- Впервые слышу, чтобы звук сумеречного голоса отпугивал чудищ, - улыбка человека в сером стала холодной.

- Вам придется поверить мне на слово.

Веки слипались, мокрая стынь морозила ступни и ладони.

- Численность карматского отряда?

- А?

- Я сказал, наставьте уши, мой сумеречный друг. Вам известна численность карматского отряда?

- Несколько тысяч.

- Две тысячи? Три? Пять? - удивительно, какой терпеливый ему попался агент.

- Салуги плохо считают, - устало попытался объяснить Тарег. - И не отличают обслугу от воинов.

Он не стал рассказывать, как псина глумливо дышала ему в ухо - запугивая, подпихивая второму зрению видения разоренных вилаятов. Оплывшие стены глинобитных домишек, пересохшие арыки, трупы в стерне. Они прямо как ты в Хорасане, скалилась салуга. Сюда идут тысячи врагов, нерегиль, тысячи! Они такие забавники - прямо как ты. Любят травить людей волками. Только ты уже не охотник, правда? Ну что, нравится быть дичью, а, нерегиль?

Как ни странно, человек в сером халате согласно кивнул.

- Вы мне верите? - вяло удивился Тарег.

- Верю ли я, что гончие Хозяйки чувствуют себя в Медине как дома? Или вы хотите знать, верю ли я, что Хозяйка и ее сестра отнюдь не рады гостям из аль-Ахсы?

- У вас есть второе зрение? - почему-то сил уже не хватало даже на удивление.

- Нет, - отрезал человек в сером. - Именно поэтому я беседую с вами.

- Отпустите его, - кивнул он наконец стражникам. - И оставьте нас. Идите же, я кому сказал...

Они отпустили и ушлепали по грязи прочь.

У агента в голосе звучала давнишняя, застарелая, как гниль в запущенной ране, усталость. Тарег, морщась от боли, пошевелил плечами и прижал правый локоть ладонью - почему-то правый локоть болел сильнее.

Они долго молчали. Шелестел дождь.

- По правде говоря, нам и тысячи карматов хватит, - подставляя лицо под текущее небо, наконец пробормотал Тарег. - Особенно, если с ними снова придет... она.

- А откуда вы знаете про аль-Лат? - покосился на него агент.

- А вот я бы на вашем месте не называл без особой надобности имя Богини, - сердито подобрался нерегиль.

- И все-таки? Откуда вы узнали, что аль-Лат ходит с карматскими отрядами?

- Вы прекратите или нет?

- Откуда вам известно, что аль...

- Тьфу на вас! Мне сказал один друг!

- Какой друг?

- Не ваше дело!

- Здесь все мое дело. Какой друг мог знать про аль...

- Человеческий друг! Ибн Тулун Хумаравайх! С вас довольно?!

- Ах вот оно что, - спокойно отозвался человек.

И надолго замолчал.

Потом вдруг коротко взглянул ему в лицо:

- Да я, в общем-то, наслышан, что у вас на имена прямо пунктик какой-то.

Странный какой-то агент. Или?.. Да нет, не может быть:

- А что вы, собственно, имеете в виду?

Человек устало отер мокрое лицо. С горечью пробормотал:

- Проклятье. Я ожидал чего угодно, только не этого.

И вдруг уставился на Тарега красными от бессонницы глазами:

- Ну и где же ваша хваленая сила, господин нерегиль?

За воротами взвыла и громко, настырно залаяла собака. Странно, но ни горечи, ни страха - а как же! попался! - он не почувствовал. В сон клонило так, что не оставалось сил даже на любопытство:

- Как вы?..

- Как я узнал? Все, что связано с Третьей сестрой - государственная тайна, - процедил агент. - Которую, кстати, очень удобно хранить: бедуины боятся даже тени имени аль-Лат - ну будет вам кривиться... И ни с кем о ней не разговаривают. А тут, судите сами: сумеречник, знакомый с ибн Тулуном, который знает о... обо всем, короче. В аш-Шарийа таких немного. Если они вообще есть. Странно, что вы так быстро проговорились.

- Так вы не знали, кто я?

- Я же говорю - я только сейчас все понял.

- Врете, - наливаясь злобой, прошипел Тарег. - Врете. Или недоговариваете. Может, узнали только сейчас, но вы меня ждали. Именно здесь. Я чувствую ложь, забыли? Не смейте мне врать!..

- Я не вру, - смерил его взглядом агент. - После того, как марибские идиоты все провалили в аль-Румахе, пошли слухи о воине-сумеречнике, странствующем из кочевья в кочевье.

- Странствующем? - Тарег поперхнулся смехом и закашлялся.

- Ну да, - поднял брови агент. - А что тут смешного?

- Уже неважно, - тихо проговорил нерегиль.

- Как угодно, - пожал плечами человек. - Ну а потом вы отличились в Хайбаре. Вас опознали - очень быстро.

- Чем же я так сильно выделился в лаонской толпе?

- Тем, что держались особняком, - усмехнулся агент. - И вступились за аз-Захири. И за того беднягу, что проткнула ножом лаонская ведьма во дворе Хайбарской крепости.

- Откуда вы все это?..

Человек в сером хмыкнул.

- Впрочем, какая разница, - пробормотал Тарег. - Я должен был предполагать, что в стойбище у вас есть глаза и уши. Что же дальше?

Агент пожал плечами:

- К кальб тут же послали гвардейцев. С приказом схватить всех сумеречников. Любого вида, окраса и возраста.

- А женщины вам зачем сдались? В особенности беременные? - прищурился нерегиль.

- Женщины? От бедуинов привели только одну беременную сумеречную женщину, - искренне изумился человек. - Во-от с таким животом, правда...

- Там две беременные женщины. Одну зовут Аирмед, - терпеливо пояснил Тарег. - А с большим животом - видимо, Финна. Ее вообще не было в Хайбаре. Равно как и мужа Аирмед, Киарана. Он незадолго перед тем упал с лошади во время охоты, отшиб бок и остался в стойбище охранять Финну. Так зачем вам понадобились женщины и непричастные? Зачем вам понадобились остальные сумеречники?

- А вдруг вы поменяли облик? - тонко усмехнулся человек.

- Вы все-таки недоговариваете. И потом, какой шайтан закрыл ваши глаза и уши в кочевье? Почему вам не сказали, что меня там нет? Меня держали совсем в другом месте, об этом знали все до последного младенца!

- Я ненавижу бедуинов, - с искренней горячностью признался агент. - Эти ублюдки ненадежны, трусливы и продажны. Кальбиты хотели нажиться на продаже лаонцев и сказали, что прибившегося чернявого уже и след простыл. Сбежал, мол, причем давно. А мутайр тоже хотели нажиться - но как раз на продаже чернявого хали, которого бы потом никто не хватился.

- Это чистая правда, в особенности про ненадежность, болтливость и продажность. Но не вся.

- Хорошо, - кивнул агент. - Мы рассудили так. Даже если вам удалось скрыться, вы не оставите своих в беде. И явитесь за ними сюда. В Медину.

- Так вы знали, что они ни при чем. Вы их... Проклятье...

Человек вдруг показал зубы в совершенно волчьей улыбке:

- Вот именно. Проклятье. Мы-то ждали нерегиля халифа Аммара. Огненного смерча и вихря.

Тарег резко встал и отряхнулся:

- Я понял. Вы ждали вихря, а пришла помойная собака.

- А нечего было губу раскатывать, - зло скривился человек. - Нет ничего особенного в этих ваших волшебных делах. Если б по пустыне гулял огненный смерч, к нам бы, сирым, несведущим, не обратились. Обратились бы к магам. Возможно, магам ваших кровей. Но за вами послали гоняться не магов. За вами послали гоняться нас. Проклятье...

- Я смотрю, вы разочарованы, почтеннейший.

Человек медленно поднял глаза:

- Вы не поняли, господин нерегиль. Я не разочарован. Я убит. Я, видите ли, вырос в этом городе. У меня здесь семья. Вся. И пятнадцать, и восемнадцать лет назад мои домашние успели бежать на запад. А когда через несколько лет карматы пошли на Ятриб, вернулись сюда. Нужно же хоть что-то полезное извлекать из своего служебного положения? Тогда у меня были не только сведения, связи и деньги, но и еда. А еще стояло лето. Летом в Хиджазе проще выжить. Или труднее умереть. Но теперь я бессилен. Бессилен. Через пару дней сюда снова придут карматы. И я так понимаю, что еще через пару дней здесь не останется никого. Вот поэтому-то я и спросил: где же она? Где ваша хваленая сила, господин нерегиль?

- Задайте все эти горькие вопросы вашему Богу, - трясясь от холода и ненависти, прошипел Тарег. - Он лишил меня всего. Если желаете знать, почему, то напоминаю: близится полдень, а с ним время встать на коврик кверху задом и прославить Его милость и мудрость. Если вас удостоят ответа, не забудьте рассказать мне - возможно, я зальюсь слезами раскаяния и благодарности.

Агент тихонько покашлял в кулак:

- А я-то думал, что старый болтун преувеличивает ради пущей занимательности рассказа...

- Вы об аз-Захири? Вот уж праведник так праведник, очень подходит вашей вере, - сжимая кулаки, процедил нерегиль. - Нет у вас хадиса на тему: донеси, донеси, донеси на неверного, донеси на него, чтоб он сдох? А?

- Юсуф аз-Захири, - очень серьезно ответил агент, - ни на кого не доносил. Он просто поел и немного выпил, кровь ударила ему в голову, и он пустился в рассказы. Он же языковед, помните? Вот и натрепал лишнего. Такие, как он, ради красного словца и суфийского калама ни матери ни отца не пожалеют...

- Такие люди нужны вам, как воздух, - язвительно улыбнулся Тарег.

Человек долго смотрел ему в лицо. Потом тихо сказал:

- Все, что было сказано, останется между нами. Ваше имя - Рами. У них должна оставаться хоть какая-то надежда, как вы понимаете...

- О, я понимаю...

- Зря язвите, почтеннейший, - сухо сказал человек и поднялся со ступеньки. - Поскольку мне надеяться уже не на что, я не вижу проку в том, чтобы держать ваших лаонских друзей под замком.

- Ах вот оно что... - пробормотал Тарег. - Так это вы все придумали, да?

- Прошу простить мои манеры, - усмехнулся человек в сером. - Моё имя - Абу аль-Хайр ибн Сакиб аль-Мадини. Я возглавляю отделение барида в Ятрибе. У меня есть для вас предложение, господин... сумеречник. Для вас и для ваших друзей.

- Я могу от него отказаться? - зло осведомился Тарег.

- Думаю, что нет, - спокойно ответил Абу аль-Хайр ибн Сакиб.

На самом деле, оба знали, что Абу аль-Хайр проявляет излишнюю скромность. Конечно, он не просто разбирал почту в городе главных ашшаритских святынь. Тарег стоял перед самым могущественным человеком в землях от Хиджаза до самой Куфы.

- К тому же, - вдруг добавил Абу аль-Хайр, - я не думаю, что Хозяйка позволит вам куда-либо отсюда уйти. Похоже, у нее на вас планы. Мне еще ни разу не приходилось беседовать с богиней, но думаю, предчувствие меня не обманывает: госпожа Манат поможет нам в наших начинаниях.

- Ошибаетесь. Богиня прислала меня сюда умирать.

- Тем хуже, - отрезал Абу аль-Хайр. -Пойдемте со мной, господин Стрелок. Мы достаточно потеряли времени в пустых хлопотах. Пора его наверстывать.

За воротами крепости гончие залились тройным восторженным лаем.

- ...Здесь у вас как в аду, - пробормотал Тарег, ныряя головой под низкую арку свода.

Мелкий кирпич стен рябил в прыгающем свете лампы, щербины казались провалами в тьму с непонятной жизнью на дне.

- Вам уже приходилось бывать в аду, господин Стрелок? - подчеркнуто вежливо улыбнулся глава тайной службы.

- Я наслышан, - крутанулся на узкой высокой ступеньке Тарег. - Друг рассказал.

- Ваш друг вернулся из ада?

- Не весь. Тело, знаете ли, здесь, а душа - там. Так и осталась.

- Это мне напоминает женщин, которые приходят доносить на мужей: они садятся передо мной за занавеской, и начинают: вот знаете, господин, у моей подруги такое творится в доме, такое творится... Но я-то знаю, что они называются ложным именем и говорят про себя.

Тихо потрескивал огонек на фитиле лампы. Абу аль-Хайр невозмутимо поправил скрученный из тряпицы стерженек в узком железном носике. За спиной шумно дышали и скрипели кожей стражники. У них путались мысли, и вообще им было как-то не по себе.

- Я очень надеюсь, - тщательно взвешивая слова, сказал Тарег, - что после смерти вы попадете в особый ад. Для тех, кто берет в заложники невиновных. А потом их убивает.

- Про такое мне не приходилось читать ни у ибн Туфейля, ни у аль-Газзали. Зато насчет существования ада для клятвопреступников ни у одного богослова нет никаких сомнений.

- Я не...

- О, безусловно. Вы совершенно ни в чем не виноваты. Кто же, в самом деле, мог предположить, что в стойбище кальб вас уже и след простыл? Кстати, ничего из того, что вы собираетесь сейчас сделать, не облегчит участи ваших друзей.

Уходившая во тьму спиральная лестница терялась в темноте.

- Нам еще долго спускаться, господин Стрелок. Вы готовы идти вниз? Ну вот и прекрасно.

...Грохнула решетка.

- Точно, как в аду, - пробормотал Тарег.

И пригнул голову - дверной проем нависал низко, очень низко. Мелкие кирпичики арки рябили раскинутым веером. Где-то в темном тупике коридора капало. Оттуда несло немыслимой вонью, хорошо, туда не доставал свет лампы, мало ли что там... Хотя, понятно что там - солдатский нужник.

- Амаргин? Амаргин?.. Финна?..

Внутри стояла влажная, с ног бьющая спертым воздухом духота. Звякнуло, зашуршало.

Огонек лампы тут же забился, как в агонии, - ему тоже стало нечем дышать. Пришлось поднять светильник повыше, и Тарег долго видел только лучистый ореол маленького света и свой болтающийся рукав.

И вслушивался в колышущуюся густую темень. Дыхание? Сколько их здесь?

- Амаргин!..

Боязливо поглядывая, по стеночке, бочком, пролез каид с факелом, за ним еще гвардеец. Дохнуло ледяным сквозняком, всякое пламя легло на бок, засвистело, чадя и плюясь искрами.

- Амаргин?!..

- Он не слышит, Рами.

- Сенах? Я не вижу, ты где?..

- Я здесь, иди на голос.

До того, как Тарег нашел голос, свет нашел стену, а у стены свет нашел всех.

Щурясь ослепленными глазами, Сенах поднял грязное лицо и насторожил уши. Он единственный сидел, как-то по-собачьи, опираясь на солому закованными руками.

- Где Финна?

- А где мне быть? - слабо фыркнули чуть дальше в темноте.

- Аирмед?

Молчание.

- Аирмед? Где ты?

Попытавшись предостерегающе приподнять ладонь, Сенах брякнул цепью:

- Не кричи. Их нет больше. Ни Аирмед нет, ни Киарана...

- Как же так?! - резко обернулся Тарег к главе тайной стражи. - Вы же говорили, что приказали...

Абу аль-Хайр почему-то не обнаруживался за спиной. Пятился лоснящийся от пота, утирающий чубатую голову гвардеец. Куда подевался начальник тайной стражи?..

- Рами?...

Сенах смотрел удивленно.

- Как так вышло? Где они?!..

Лаонец помотал неровно, по-арестантски стриженой головой:

- Они... по пути... оба. В стойбище нам подмешали какую-то дрянь в еду. Сонную. Гашиш, что ли...

- Бандж, - отозвался откуда-то от дальней стены голос Лейте. - Хотя...

- ... не все ли теперь равно, - закончил за него Сенах и закашлялся.

У его бока кто-то зашевелился, из вороха соломин и непонятно чего поднялась растрепанная голова. Аллиль.

- Амина жива, - быстро сказал Тарег.

- Плохо, - помигал глазами на яркий свет Аллиль. - Плохо.

- Нет-нет-нет... Ее... она сейчас в безопасности. Не правда ли, господин Абу аль-Хайр?

Тут он опять обернулся, ища глазами начальника тайной стражи:

- Вы не могли мне соврать! Я сам слышал приказ!

Утирая текущие потом морды и странно косясь, гвардейцы упятились к растворенной толстой решетке.

- Рами?..

- Да?

- Зачем ты здесь?

- Как они умерли?

Сенах вздохнул:

- Ну, раз ты хочешь знать... Нас взяли сонными. Опоили дрянью и повязали. А по пути у Аирмед началось... кровотечение. Дрянь ведь... Она умерла. Киаран бросился на стражу, и его убили. Теперь ты все знаешь. Зачем ты здесь?

Голос Абу аль-Хайра насмешливо протянул из-за плеча:

- Действительно, зачем вы здесь, господин Стрелок? Может, время пасть на колени и покаяться? Трое душ на вашем счету, как никак. И выживет ли Амина - непонятно. А господин Аллиль супругу не переживет, как вы понимаете...

- Покаяться?

Развернувшись, Тарег встретился все с той же волчьей усмешкой:

- О нет, вы меня не так поняли, господин Стрелок. Покаяться перед друзьями, не перед Ним. Так, мол, и так: проявляя благородство стремлений и высокий склад ума, я от души брыкаюсь и бегаю от халифского фирмана. За что у меня отнята Сила, но я не в обиде. Правда, теперь я никого не могу защитить и через пару дней из-за этого карматы сотрут с лица земли город, но кому какая разница - у меня ж благородство души завсегда на первом месте.

- Лжете! Здесь нет никакой связи!

- В самом деле? Ну, тогда они точно не обидятся: не все ли равно, когда умереть? До взятия Медины или после? Да и вам, по всему судя, не до арифметики. Ну еще пара душ отлетит в небеса на очередном кривом изгибе вашей судьбы - какая разница, в самом-то деле? Вокруг вас давно толпами все гибнут, что ж вам, головой да в воду? Давайте, идите, объясните Амаргину суть нашей сделки. Он наверняка скажет спасибо: а как же, по вашей милости он сюда попал, по вашей же и вышел...

- Лжете! Снова лжете! Вы схватили их... подло! Вы имели право делать все что угодно со мной! Со мной! Не с ними!..

- Рами?..

Тарег крутанулся обратно. Сенах смотрел на него совершенно круглыми глазами.

- Где Амаргин?

Лаонец испуганно поморгал.

- Где он?

Сенах недоверчиво покосился - а потом кивнул куда-то в темноту.

Через несколько шагов там обнаружился Амаргин. Свернувшийся в калачик спиной наружу. С очень плотно закрытыми глазами. На мочке уха и на щеке до сих пор чернела кровь от выдранной серьги.

- Я должен сказать тебе правду, Амаргин.

Веки не дрогнули.

- Это я во всем виноват. Это из-за меня вас схватили. Они охотились за мной, а взяли вас.

- Рами?..

Обернувшись, он увидел огромное круглое брюхо. Финна грустно улыбнулась, на верхней губе блеснул пот:

- Амаргин не слышит тебя, Рами. С тех пор, как увели Амину, он ни с кем не разговаривает. Сенах правильно спросил: зачем ты здесь? Не каяться же ты сюда явился, правда?

Нужно было решаться. И говорить правду.

- На Медину идут карматы. Несколько тысяч. Если прорвутся и дорвутся, здесь не останется ни одной живой души. Нам предлагают взять оружие и встать на стены или...

- Да можно и без "или".

Этот голос он не знал. Говоривший сидел у дальней стены, и разглядеть его не получалось. А он, меж тем, кашлянул и договорил:

- Лучше умереть в бою, чем здесь или на площади. Я согласен.

- А тебя-то кто спрашивал?! - рявкнула Финна.

Живот ее бурно заколыхался. Подслеповато щурившийся Аллиль наморщился, как на тухлую капусту. Финна свирепо ощерилась:

- Нам только ублюдков Аллеми под рукой не хватало...

- Ашшариты предлагают этот выбор всем пленным, - быстро сказал Тарег. - Ваша клановая вражда их не интересует.

- А нас очень даже интересует, - мягко присоединился к разговору Сенах. - Аллеми всегда держали руку Этайнов, а как Этайны обошлись с нами ты знаешь, правда?

- Я не буду сражаться рядом с Аллеми, - прошипел Аллиль.

- Я тоже, - подал из сумрака голос Лейте.

Из темноты у дальней стены донеслось презрительное фырканье.

- Отлично... - пробормотал Тарег. - Просто замечательно...

И рявкнул:

- У вас вместо страны хлам! И в головах хлам!!!.. Как вы можете...

- Заткнись, аураннский умник! - это заорали со всех сторон.

- Вас всех должен забрать шайтан! - заволновался Тарег, сбиваясь с правильного ашшари. - А здесь подохнуть всем вместе очень приятно?!.. Вы много раз бараны!

- Предатель! Предатель крови! Ты спутался с айсенами!

Тарег задохнулся от негодования. Ор нарастал, взбешенные лаонцы поносили его на своем наречии на все лады. За несколько дней общения Тарег неплохо разобрался в их языке, и доступность смыслов сейчас оказывалась совсем некстати - ну не бросаться же на них с кулаками, в самом-то деле...

И вдруг откуда-то снизу прозвучало тихое, но внятное:

- Ну и долго мне еще молчать?

Вопли из хора превратились в разрозненные выкрики, выкрики стали реже, а потом и вовсе стихли. Последнего крикуна явно ткнули в бок, принуждая замолкнуть.

- Я пытался медитировать, - продолжил Амаргин. - И уйти после медитации в Великую Пустоту. Но когда над ухом орет всякая шпана, какая тут медитация?! И я спросил себя: тебе это нужно? Нужна тебе такая медитация, Амаргин? И я ответил себе: нет! Такая - не нужна!

Глава клана Гви Дор, сопя и позвякивая кандалами, медленно сел. И обвел всех мрачным взглядом:

- Безобразное неуважение к горю и к старшим.

Кругом зашелестели извинения.

Амаргин обиженно сопел еще некоторое время. Потом сказал:

- Вы - невоспитанная, не знающая приличий и манер шпана. И вы действительно дураки - правильно Стрелок сказал.

- Но...

- Молчать!..

Аллиль замолчал.

- Вот ты, Лейте. Ты сидишь здесь больше недели, и все это время ты хлебал из одной чашки с ним, - и Амаргин кивнул в сторону вздохнувшего в темноте вражину из клана Аллеми, - и с ним! - видимо, там сидел кто-то из другого враждебного клана, название которого Тарегу не удалось разобрать во всей этой лаонской трепотне и дребедени.

Лейте, между тем, что-то пробурчал в ответ.

- Да ну? - гаркнул в ответ Амаргин. - Разные вещи, говоришь? В жопу себе засунь эту разницу, Лейте! Есть из одной посуды ничем не лучше, чем драться бок о бок!

- Я тоже так думаю, - вставил свое слово Тарег.

Ему даже показалось, что лаонский выговор у него вышел вполне сносным.

- А ты вообще помолчи, ты чужак и права голоса не имеешь, - строго оборвал его Амаргин.

- Да идите вы все к шайтану! - пробормотал нерегиль на ашшари.

Амаргин, между тем, выпятил губу и осмотрел всех.

Неожиданно Тарег сморгнул и открыл глаза для второго зрения. В Медине хен ему отказало, и вдруг, ни с того ни с сего, здесь вернулось...

В сером неярком свете призрачного мира подвал казался умытым и четким, как квадрат во время урока геометрии. По стенам колыхались, развеваясь волосами и полыхая белесым пламенем, тени лаонцев. Их оказалось - о боги, как много, - тринадцать? Нет, вон еще кто-то... и еще кто-то... шестнадцать, шестнадцать душ...

- Вот что я вам скажу, молокососы, - сурово высказался Амаргин. - Хватит верещать и терять попусту время. Что было - то было. А сейчас пришло такое, что пора отложить все в сторону. Навсегда.

Рвущиеся под ветром хен тени явственно вскинулись. Амаргин невозмутимо продолжил:

- Но и ненадолго. Если Стрелок прав, то отряд из пары тысяч карматов не оставит от этой убогой деревни камня на камне. Мы так и так через пару дней погибнем - и все наши распри канут в Великую Пустоту вместе с нами. Но эти пару дней мы будем наслаждаться хорошим боем и сумеем забрать с собой не одну человеческую свинью. Что скажете, господа?

- Да... да... да... ты прав, Амаргин... - закивали и зашелестели тени.

- Скажи айсенам, что мы согласны на их условия, Стрелок, - посмотрел Амаргин ему в глаза.

Они были желтыми и стеклянными, как у набитого соломой барса в мастерской чучельника. За ними клубилось страшное, черное, горькое, как мышьяк, горе. Лаонец понимающе скривил губы - мол, я знаю, что ты видишь, но мне все равно, - смигнул и отвел взгляд.

На улице чествовали аль-Хатиба аль-Куртуби. Именитый богослов продвигался в толпе неспешно, кивая избранным и изредка протягивая руку в благословении.

Наблюдавший за процессией Абу аль-Хайр сидел высоко над улицей, и хорошо видел, как кивала и поворачивалась белая чалма муаллима, медленно сплавляясь по реке из людских голов. Ученый муж ехал верхом, смирного мула в простой кожаной сбруе держал под уздцы старый невольник в хлопковом халате. Другой нес курильницу - прежде чем начинать преподавание хадисов, аль-Хатиб расчесывал бороду и просил обойти его с благовониями и молитвой. Третий невольник, державшийся у правого стремени богослова, тащил стопку бумаги и деревянный ящик с письменными принадлежностями.

Толпа восторженно орала и толкалась как оголтелая: к аль-Хатибу протискивались отцы семейств - коснуться рукава, это считалось хорошей приметой. Четвертый невольник, крепкий зиндж с непокрытой курчавой головой - он выступал у левого стремени - высоко поднимал толстую палку. Чернокожий грозил особо ретивым почитателям святого шейха - тягая за полы халата и дергая за рукав, те могли стащить аль-Хатиба с седла. Не пробившиеся к мулу довольствовались тем, что перли напролом по обе стороны, словно косяки рыбы в бурной реке: верующие надеялись собрать пыль в месте, которого коснутся сандалии шейха, тот ведь доедет до Масджид Набави и спешится, и пройдет к ступеням. Пыли перед мечетью много. Да и грязи прилично, на всех хватит.

Начальник тайной стражи морщился, вспоминая слова главы столичных мутазилитов, ибн Сумама. Тот, как рассказывают, произнес, глядя на бегущих к пятничной молитве людей: "Смотрите, вот скоты, вот ослы! Смотрите, что этот ашшарит сделал с людьми!" Видел бы брезгливый мутазилит, порицавший Али и невежд, что творится здесь - столица показалась бы ему обителью просвещения и домом мудрости. Подумать только, его, Абу аль-Хайра, родной город, еще называют Медина Мунаввара, Город Освещенный, город света. Да уж, тут один отчаянный одиночка предложил список Книги с разночтениями. Рукопись сожгли, а самого любознатца хотели повалить в костер, чтоб сгорел вместе с еретическими бумажками, да стража отбила. Бедняге дали сотню плетей и изгнали из города - легко отделался.

А ведь говорили, что в столице в одной из мечетей квартала аль-Зубейдийа диктует лекции один шейх, который учился у самого Рукн-ад-Дина аль-Харати. Так вот этот учитель говорит не о разночтениях, а о дописках и прибавлениях к самой Книге! Слышали бы это здесь, в Медине...

Тем временем к аль-Хатибу пробился дервиш с десятком плетеных из роз веночков. Женщин к богослову не подпускали - шейх боялся оскверниться нечистым касанием, так что почитательницы передавали венки для благословения с доверенными лицами.

Чайхана, в которой сидел Абу аль-Хайр, лепилась ласточкиным гнездом на древнем высоком фундаменте - чего, никто уж и не помнил. Здоровенные тесаные каменные блоки выступали из пыли и грязи на все шесть локтей, так что можно было тянуть чаек из мутного стакана и посматривать на все сверху, не опасаясь, что кто-то из толпящихся оступится и сквозь занавески рухнет к тебе на циновку.

Еще сюда не долетало ничего из того, что разбрасывали в честь богослова купцы и ремесленники: Абу аль-Хайр, хмурясь, смотрел на то, как в воздухе над толпой вьются розовые лепестки, мелькают, перелетая по дуге, орехи, курага и кусочки пахлавы. Люди визжали и подставляли рукава и полы халатов, дети верещали, ползая под ногами взрослых в растущей давке. Возможно, то была последняя курага из запасов торговцев, но кто ж думает о бережливости и осаде в такой святой миг...

- О шейх! Башмачники Святого города приветствуют тебя, о слава ханбалитской школы!

О нет. Нет.

Над головами россыпью взлетели туфли и сандалии. Толпа качнулась и вздыбилась сотнями рук. Завизжал ребенок, на которого все-таки наступили. Справа спины в полосатых халатах сошлись кружком - начиналась драка.

Белый купол чалмы аль-Хатиба качался уже далеко впереди, но давка и рев только нарастали.

Раздался треск, тростниковая занавеска проломилась, и на расстеленное перед Абу аль-Хайром полотенце шмякнулась длинная кожаная туфля.

- Таа-к, - тихо сказал себе начальник тайной стражи.

Сегодня все не задалось с самого утра. Следовало еще ночью понять, что ничего хорошего не ждет Абу аль-Хайра ибн Сакиба в этот дождливый осенний день.

Ибо ночью, вернее, под утро, жена устроила ему натуральную выволочку. Нет, конечно, Утайба права: так не годится. Это против законов и против обычаев. Но что он мог с собой поделать?

Ночью, дав ему излиться, жена быстро уснула, а ему захотелось еще раз. У стены спала рабыня из комнатных невольниц, молодая, статная, ибн Сакиб давно на нее заглядывался. Абу аль-Хайр зашел к женщине за занавеску, лег и насладился ее фарджем. Печати у девки не оказалось, но он не расстроился: рабыню он брал не для постели, а работницей, и потому насчет девственности у торговца не любопытствовал. Женщина была из бедуинов, продали ее еще в детстве, но дурёха так и не пообтесалась в городе: завернув ей рубашку, Абу аль-Хайр нащупал столько волос между ногами, что пришлось раздвигать все пальцами, чтобы ввести зебб. Зато баба оказалась гибкой и податливой, с крепкими, торчащими еще грудями - видно, что не рожала. Утайба после третьих родов совсем раздалась, стала рыхлой и вялой. А эта покусывала ему зажимающие рот пальцы - Абу аль-Хайр опасался, что рабыня закричит и рабудит жену - поддавала бедрами и сильно сжимала промежность, прихватывая зебб то у самого основания, то у кончика. От бабы пахло козлятиной и потом, но фардж у нее оказался выше всяких похвал - упругий, мгновенно влажнеющий, сильный и узкий. Не то что у Утайбы, да, после третьего ребенка там стало как в мешке, никакого удовольствия. Такой фардж он пробовал только у одной ятрибской певички - молоденькой, она принимала мужчин всего-то около года и между бедер у нее все еще было тесно и жарко, не то что у бывалых шлюх, у которых внутри чувствовалась проторенная множеством верблюдов дорога. К тому же, поднаторевшие в своем искусстве певицы выгибались, сжимались и постанывали по привычке, без всякой страсти. А той ятрибочке было еще взаправду больно, она попискивала, особенно когда Абу аль-Хайр начинал мять ей груди. Вот и рабыню он тискал как следует, лизал торчавший из кулака сосок и изливался раз за разом. За этим-то проснувшаяся Утайба его и застукала.

Жена орала так, что слышали, наверное, все соседи. "В одной комнате! В одной комнате!" Да, так не годилось, по закону нельзя было совокупляться с женщиной, не отпустив предыдущую. Тьфу ты...

Не зря рассказывали, как один суфийский шейх порицал своего ученика за подобные дела. Тот, путешествуя, остановился с тремя женами в карван-сарае. И когда пришло ему желание, он соединился с женой. Та уснула, и ему снова пришло желание, и он соединился со второй женой. И снова женщина уснула, и снова пришло ему желание, и он соединился с третьей. А наутро прибыл он к шейху, и тот сурово отчитал его за содеянное ночью. И ученик воскликнул: "О шейх! Откуда у тебя это знание?" И шейх ответил: "А кто, ты думаешь, лежал в комнате на пятой постели?".

Размышляя таким благочестивым образом, Абу аль-Хайр поднял туфель и осмотрел его. Великоват, да и кому нужен башмак без пары? Отведя в сторону прорванную тростниковую занавеску, он прищурился и запустил туфлем в одного из учеников богослова - с напутствием:

- Вот тебе приветствие от мутазилита и ученика аль-Джахиза!

Муриды аль-Хатиба как раз шествовали мимо: важные, кивающие головами, некоторые придерживали накладные бороды. Старик славился строгостью нрава и, дабы не вводить ни себя, ни слушателей в соблазн, не допускал на занятия в масджид красивых юношей. Так что особо смазливым отрокам приходилось навешивать на лицо трепаную паклю пристойной длины.

Туфель попал в цель: мурид, получивший по темечку, взвыл и схватился за голову. Вокруг него тут же завертелось, закрутилось в суматохе и воплях: кто-то нагибался за башмаком, кто-то воздевал руки и потрясал кулаками, чей-то ребенок ту же ухватил туфлю и подкинул ее вверх - и вот тут-то и началась подлинная свалка. Видимо, многие верующие сегодня искали пару к уже пойманному башмаку.

Удовлетворенно хмыкнув, Абу аль-Хайр опустил занавеску.

Точнее, он хотел уже опустить занавеску, как... Бац!

- О Всевышний! - жалобно воскликнул начальник тайной стражи.

Щель между плетеными полотнищами уже смыкалась, когда в нее влетел довольно большой миндальный орех. Орех угодил ибн Сакибу прямо в лоб, отскочил и сбил набок маленький стакан с чаем.

- Таа-ак, - созерцая растекающуюся по полотенцу лужицу, сказал себе Абу аль-Хайр.

Воистину, не следует человеку пытаться обмануть Всевышнего - ибо обманет его Всевышний и воздаст ему сторицей за неразумие.

- Господин?.. - тихо позвали за спиной.

- Говори, о Хусайн, - отозвался он, поворачиваясь в сторону невольника.

Тот степенно устраивался рядом с его циновкой прямо на земляном полу. Остальные посетители чайханы делали вид, что совершенно не замечают начальника тайной стражи и его доверенного раба.

Хусайна в Медине знали хорошо, очень хорошо. Мало кто из именитых жителей не имел с ним дел, а те, кто не имел, хотели бы завести полезное знакомство. Абу аль-Хайр подозревал, что его собственные сведения о состоянии невольника не так точны, как ему хотелось бы. Вроде бы получалось, что верткий шамахинец сумел припрятать около пятисот тысяч динаров - это не считая поместья под Ахвазом и пары домов в Куфе. Ну, и стоимости утвари, ковров, невольников и рабынь в ятрибском доме. Когда город отстраивался после карматского налета, Хусайн развернулся вовсю: и участками спекулировал, и припасы втридорога сбывал, и сведениями об именитых гражданах торговал, не стесняясь. Один раз его уже брали по обвинению во взяточничестве и казнокрадстве: увезли в Куфу и там поместили в дом Имадуддина ибн Имада, в прошлом законоведа, а теперь старшего катиба наместника. Пытали Хусайна на дыбе и у столба на солнце, требуя отписать казне имущество - тогда-то и выянилось, сколько и где у него зарыто горшков с золотыми, сколько сундуков отдано на хранение, а сколько вложено в торговлю. Однако Абу аль-Хайр готов был дать на отсечение правую руку - это лишь треть истинного состояния ушлого шамахинца. Ну или половина. Остальное записано на подставных лиц и раскидано по квитанциям и чекам у менял и ханьских ростовщиков.

Хусайн... впрочем, какой Хусайн. Смуглого, вислоусого парса звали Гамидом, это Абу аль-Хайр дал ему имя дяди Пророка - называть так нового раба считалось к удаче. Так вот, вызволить наглого плутишку оказалось непросто: прошлое шамахинца, тогда еще Гамида Шахин-оглы, не говорило в его пользу - ибо походило на старинный роман с приключениями. Разбойничьи налеты, мятежи, измены - шамахинская, короче, история. С длинной бунтовской предысторией - отец, дед и братья Гамида казнены были двадцать три года назад после подавления очередного восстания в Фарсе. Гамид, младшенький, пересидел у родственников, а потом с рвением взялся за семейное дело. Айяр из него вышел никудышный, после трех лет разгульной жизни он угодил в тюрьму. Потом оказался на невольничьем рынке, потом в поместье под Васитом - работал на водяном колесе. На его удачу, семь лет назад Абу аль-Хайр заехал в то поместье погостить - ну и взять под стражу хозяина. Перед отъездом. Гамид подсуетился: сговорился с доверенной рабыней господина, выведал, где тот держит драгоценности и наличные - ну и сдал всё Абу аль-Хайру. Когда имущество казненного по обвинению в сговоре с карматами господина пошло с молотка, ибн Сакиб перекупил умника. Так Хусайн и стал Хусайном.

Наместнику Куфы, тем не менее, пришлось вернуть плута Абу аль-Хайру вместе с подробной описью шельмовского имущества - еще бы он не вернул. Ибн Сакиб послал наместнику домашнюю туфлю его любовницы - туфля как туфля, на первый взгляд. А на второй - как ни крути, то была туфля младшей жены уважаемого куфанского кади. Поэтому наместнику пришлось отказаться от доли в имуществе пойманного с поличным казнокрада, от самого казнокрада и вообще от всяких воспоминаний об этом досадном эпизоде. А Абу аль-Хайр в ответ любезно забыл о том, что за прелюбодеяние любовникам предусматривается суровое наказание - либо сбрасывание со скалы, либо побивание камнями в яме, если уж рядом никак не отыскивается скала.

Так вот, бритый усатый парс сидел на полу у циновки ибн Сакиба и таращился на своего господина хитрыми сомиными глазками.

- Ну? - нетерпеливо понукнул его начальник тайной стражи. - Нашли старика?

- Да, господин, - угодливо поморгал глазками Хусайн.

- Он что, и впрямь забыл дорогу в дом почтеннейшего ибн Мамдуха? Или уж сразу потерял голову? - со вздохом облегчения решил пошутить Абу аль-Хайр.

Сегодня неприятности воистину преследовали его. День начался со ссоры с женой, продолжился встречей нерегилем халифа Аммара, оказавшимся самым обычным - только очень потрепанным и тощим - сумеречником. К тому же нерегиль, как выяснилось, был явно не в себе.

"Спятило ваше чудо-юдо, как есть спятило", хихикал в усы Хусайн, рассказывая, как там было дело в подвале крепости. "Пока по лестнице спускались, думали - все, щас вязать будем. Сам с собой разговаривал, руками махал, крутился, от теней шарахался. Натерпелись мы, я вам скажу, господин мой, вперед надолго: бормотал он, башкой мотал, и все, главное, адом грозился, тварь неверная".

Впрочем, не то чтобы безумие или бессилие нерегиля сильно подивили Абу аль-Хайра. Он, конечно, в детстве наслушался страшных сказок про Величайшее Бедствие и про то, как опрокидывал города страшный аль-Кариа. Чего только в тех историях не было - и страшный говорящий меч, и волшебный крылатый конь бледной масти, и чтение мыслей. Ну и, конечно, самая страшная сказка - о поединке со святым Али ар-Ридом. Как вошел аль-Кариа во дворец с полчищем джиннов и демонов, и шайтаны хвостами опрокидывали стены, и падали один за другим храбрые воины от огненного дыхания и серного смрада. И у ступеней трона встретил святой праведник сумеречную тварь кроткой молитвой, и аль-Кариа склонился перед ним по воле Всевышнего. И тогда разверзлись плиты пола, и полыхнуло огнем, и вышел сам Иблис, потрясая всеми семью своими крысиными хвостами. И Али ар-Рид произнес такую молитву: "Нет воли, кроме воли Всевышнего, и если листок с моим именем упал уже у подножия трона Господа Миров, то так тому и быть". И тогда встал перед иблисом ангел Джабраил и сказал: "Нет у тебя власти над сим праведником". И превратил Али ар-Рида в белое голубиное перо, положил его в складки своих одежд и исчез в лучах света. А аль-Кариа проклял и сказал: "Твое время истечет через семь и семь лет, о враг Всевышнего". И точно, через семь и семь лет во дворец к халифу пришел святой шейх и избавил повелителя верующих от страшной твари, запечатав ей лоб сигилой Дауда ибн Абдаллаха.

Да уж, бабушка часто его пугала - "не будешь слушаться, придет аль-Кариа, заберет к себе в дом!". Вот только Абу аль-Хайр давно уже не ребенок, чтобы верить страшным сказкам. Аль-Джахиз учил, что следует отделять грубые вымыслы от поверяемых разумом истин. Все эти простонародные рассказы про Тарика - от невежества. Пусть глупцы верят в печень кита, который держит на себе землю, и в рог дьявола, и в то, что камень каабы некогда был белым, а язычники сделали его черным, и в свиток откровения о кормлении грудью, который якобы лежал под кроватью Сабихи и который сжевала овца - да мало ли небылиц донесли до наших дней доверчивые передатчики хадисов.

Нет, сумеречников, конечно, не зря называют маджус, магами. Отвести глаза, заморочить видениями, погадать о будущем - это сумеречники могут. Но россказни про выходящие из берегов реки, джиннов и обрушенные одним взмахом меча ворота и стены - увольте.

Так что нерегиль не зря не стал распространяться о своей хваленой силе, только глаза опустил - не виноват же он, право, в том, что люди столько насочиняли. А что этот самийа безумен, причем изначально - так то для человека, давшего себе труд почитать не сборники-адаба, а исторические труды, никакой не секрет. Он, ибн Сакиб, верил Мискавайхи, когда тот цитировал легендарный труд Яхьи ибн Саида: мол, нерегиль повредился в уме еще на западе, пока пребывал в плену у врагов.

Обидно, что он, Абу аль-Хайр, позволил себя увлечь безумной надежде - но нынешние времена настолько безумны, что никакая надежда не кажется в них чрезмерной. Обидно и то, что надежда не оправдалась.

Но, как говорится, лучше воробей наличными, чем павлин в кредит. Скоро на счету в городе будет каждый меч. Карматы, доносили лазутчики, уже разоряли стойбища таглиб. Поговаривали, что слухи о гибели шейха Абу аль-Хайджа - истинная правда. Жаль, если так. Хороший был воин и на редкость порядочный человек.

С той стороны, где сидел Хусайн, донеслось вежливое покашливание. Что-то он задумался, забыв про беседу:

- Так где, говоришь, пребывал наш почтенный гость?

- В Куба-Масджид, - хихикнул невольник. - Прятался в кладовке для бумаги и письменных принадлежностей.

- С чего бы это? И где он сейчас?

- А там же и сидит, господин, как тушканчик в норе, и носу не кажет!

- Что это на него нашло? Или он так же безумен, как самийа?!..

Ну вот, теперь и это - да помилует нас всех Всевышний...

Юсуфа аз-Захири хватились совсем недавно - когда оторались на военном совете и пришло время приступать к действиям. За стариком послали, и обнаружилось - пропал великий языковед и знаток грамматики! Нет его ни в доме почтенного кади Исы ибн Мамдуфа, ни в масджид, где еще вчера собирал он слушателей в такой большой кружок, что каждому входившему говорили: "Повернись лицом к собранию!". Агенты с ног сбились, но повезло - поди ж ты, пройдохе Хусайну. Надо же, отыскал старикана...

- Ну?!..

- Почтенный шейх, - странно замялся невольник, - говорит, что не выйдет оттудова ни за что, ибо опасается мести соперников.

- Что?!..

- Да вроде как почтеннейший наставник ар-Руммати пустил в городе слух, что почтеннейший аз-Захири вовсе никакой не му'аддиб, а вовсе даже и му'аллим аль-куттаб.

- Тьфу ты как скверно...

Ну и денек! Ну и денек!

- И что, все поверили, что Юсуф аз-Захири учил не в знатных домах, а в презренной школе?! За прокисший хлеб?

- Не извольте гневаться, о господин, но только теперь по всей Медине бегают шайки учеников ар-Руммати и ибн Хабиба, поносят шейха и обвиняют его в занятиях презренным ремеслом - да накажет этих юнцов Всевышний за распущенность и злоязычие и возведение напраслины на брата по вере!

Недооценил он старикашек, ох, недооценил... Как быстро они объединились, грамматист и законник, перед лицом чужака-соперника! И какая изощренная клевета! Ибо все правоверные знают: к принесению клятвы не допускаются люди, отдающие напрокат животных, ткачи и моряки, а клятва носильщика и школьного учителя имеет лишь половину законной силы. О Всевышний! Какое коварство!

- А что почтеннейший кади, у которого гостит шейх?

- Достойнейший ибн Мамдуф велел выкинуть все вещи шейха из своего дома и послал слуг отыскать его и отобрать всю подаренную одежду... - горько потупился Хусайн. - Сейчас они тоже бегают по всей Медине и размахивают списком изречений ибн Хабиба! А там, как ты знаешь, о господин, есть и такое: "Если ты спрашиваешь кого-нибудь о его ремесле и он ответит: школьный учитель! - бей его". Вот они и гоняют по городу с палками, штоб шейха побить...

- Мда...

Воистину, за подобные обвинения - аз-Захири - школьный учитель! о Милостивый! - следовало бы привлекать к суду. Школьный учитель! Школьный учитель! Да кто ж не знает этого места из "Табаката" ибн Хаукала, где он обрушивается на невежество жителей Мавераннахра: "Ежедневное поедание лука сделало их слабоумными, и потому они видят вещи не такими, каковы они на самом деле! К этому относится и то, что они считают своих школьных учителей - а их там свыше трехсот - самыми благородными и самыми важными мужами и выбирают их судебными заседателями и доверенными лицами. А ведь хорошо известно, сколь ограничены разумом школьные учителя, сколь легковесен их мозг, что они прибегли к своему ремеслу только из страха перед войной и из трусости перед сражением".

- Пойдешь ко мне домой, скажешь госпоже, чтоб вынесли тебе абайю. С той абайей пойдешь в Куба-Масджид, навертишь на шейха и в таком виде приведешь его к водосбору на той же площади. Да, передашь госпоже, чтоб вынесли тебе ящик с письменными принадлежностями. Да чтоб чернил там было побольше. Понял?

- Да, господин.

- Исполняй.

С улицы нахлынула новая волна ора и визга. Да что ж такое, а теперь кто едет?

Из-за колышащихся драных занавесок долетали отдельные, особо пронзительные вопли:

- Всевы-ыышнии-ий! Грядет День суда и отделения праведных! Совершите покаяние, правоверные! Совершите последнее омовение и наденьте ихрам!

Сколько же их развелось в последнее время, этих дервишей, кликуш, знахарей, побирушек, гадальщиков, астрологов, прорицателей и прочего сброда, выманивающего последние деньги из легковерных дураков. Особо злостных Абу аль-Хайр приказывал бить плетьми перед ступенями масджид и выгонять из города на западную дорогу. Без припасов. С остальными справлялся шихна. Амр аль-Азим не был склонен к человеколюбию, и потому приказывал вырезать языки всем крикунам, накликивающим скорый конец света.

В прорехах тростниковых занавесей трепалось неяркое серенькое небо. Голос надрывался:

- Совершите тауба, совершите покаяние, омойте себя!

Нестройный крик рос, как волна, перекрывая заунывные возласы одержимца. Откуда-то издали донесся женский визг. И отчаянные, заполошные вопли.

Так звучит паника.

Посетители чайханы недоуменно переглядывались, кто-то встал с ковра и пошел было к арке, за которой колыхались чахлые акации внутреннего двора. Оттуда донесся слаженный топот сапог.

Два айна, не таясь и не смотря по сторонам, влетели в комнату. На перекошенных лицах застыл страх.

Абу аль-Хайр медленно поднялся, шагнул к занавескам и поднял плетенку.

К востоку от города еще утром голубело ясное небо - дождило лишь над Мединой.

Теперь там не было неба. Желтая, дурного, рвотного цвета туча пыли клубилась и росла - выше облаков.

Под ногами карматов пылила Ула.

Посреди улицы, прямо в месиве грязи на коленях стоял голый худой человек с исполосованной плетями спиной. На бедрах болталась серая от ветхости повязка истрепанного ихрама. Запавший рот щерился гнилыми зубами, редкая бороденка свисала клочьями. Он тянул к небу скрюченные худые руки и жалобно, тоненько выл. В стеклянных глазах на запрокинутом лице отражалось пустое серое небо.

- Идут!!! Идут! Гулы! Гулы-ыыы-ииииии! - вдруг завизжал безумец и затыкал пальцами куда-то вдаль. - Страшно, страшно, страшно, аааааа!!!...

Толпа стремительно редела. Озираясь то на сумасшедшего, то на растущую в небе тучу, люди пятились, вскрикивали и подвывали, пытаясь залепить ладонями бессмысленные, пустые от страха глаза.

Водосбор у Куба-масджид, ночь следующего дня

Разбрызгивая густую грязь в грузном галопе, серая кобыла Каойльна плюхала по открытому месту. Лаонец держался близко к гриве - над ним пару раз свистнуло. Стрелы с сухим щелканьем ударились о стену соседнего дома и безобидно, тростинками, упали на землю.

Зарево над полыхающими городскими кварталами превращало площадь в ало-рыжее озеро с черной рябью борозд и отпечатков сотен и сотен ног.

Поскуливающих людей гвардейцы сгоняли сюда весь прошлый день, до самой темноты. Обыскивали кварталы, вытаскивали из домов, отбирали лишнюю поклажу. Заставляли идти и спасаться горожан, не желающих расставаться с домашним скарбом. "Именем эмира верующих! Приказ - всем покинуть дома и укрыться в Куба-альхибе, Гамама-альхибе и в цитадели!". В раскрытые ворота низенького не то здания, не то холма с какой-то развалиной наверху толпа затекала медленно, с заторами и остановками на всхлипывания, крики и истерики. Опасливо поглядывая во влажную, уходящую полого вниз темноту входа, мединцы жались, плакали - но проходили внутрь. Повезло, что осень выдалась сухой, и альхибы в подземельях водосбора стояли с едва прикрытым дном. Теперь в длинных сводчатых залах эхом ходил не плеск воды, а шепот и плач сотен людей.

- Слева, на углу у лавки корзинщика, - тихо предупредила Финна, осторожно высовываясь за приоткрытую створку ворот.

Снова свистнуло, чиркнуло по камню - все так же далеко от ворот и от осаживающего коня Каойльна. Над восточными кварталами мерно гудел пожар, изредко взрываясь треском и искрами. Иногда слышался крик - многоголосый. Отчаянный. Кто-то решил перехитрить судьбу и отказался расстаться с нажитым добром - но не перехитрил. Нападавшие убивали всех, кого находили в подвалах и домашних альхибах. Крик быстро сходил на нет.

Каойльн фыркнул и лихо соскочил с лошади. Под ногами чвакнуло. В щели между створами ворот сумеречник и лошадь казались странно живыми и теплыми - за ними, между обезлюдевшими домами, жидко тек настороженный мрак.

- А чего там?

- А дрянь какая-то, чего, - сердито отозвалась сумеречница.

- Это они стреляли?

- Там даже головы не видно, на лужу тухлую похоже - так что вряд ли, - морщась, заметила Амина.

Женщины отошли обратно в глубину привратного зала и сели на первой ступени уходящей вниз лестницы. Финна принялась разминать Амине спину, время от времени проходясь точечными ударами пальцев по позвоночнику и плечам. Амина кривилась и постанывала.

- Там кутруб дожидается, - лениво зевнул свернувшийся у стены Сенах. - Ну, что нового?

- Может, пригласите? - рассердился Каойльн, не решаясь притронуться к воротной створке.

Еще бы он притронулся, аз-Захири еще утром расписал ее сверху донизу Фатихой.

- Мне долго здесь стоять, а вдруг пристрелят? Я к вам в компанию не просился, меня люди сюда отправили!

Лаонец жался, поводя лопатками и то и дело оглядывался на ждущий мрак за спиной.

- Заткнись, Аллеми, - мрачно буркнул Сенах. - Если уж не можешь избавить нас от своего присутствия, избавь хотя бы от беседы, висельник.

- Придержи язык, Сенах, - жестко проговорила из глубины зала Амина.

Тарег вздохнул. Каойльн был тем самым лаонцем, которого доставили в крепость обратно с площади - вместе с Аминой. Рыжий - у него даже имя было такое, Свеча - быстро оклемался, и это радовало. Не радовало то, что рыжий был из клана Аллеми. Аллеми с Гви Дор разделяла вековая вражда. Пока дело ограничивалось вялыми перепалками и взаимными словесными покусываниями.

Кивнув на Каойльна, нерегиль попросил гвардейца на ашшари:

- Пригласи его, пожалуйста.

Тот шагнул, отвел в сторону створку:

- Во имя Всевышнего, милостивого, милосердного, проходи.

Стараясь ни до чего не дотронуться, Каойльн осторожно просочился внутрь. Фыркая и мотая башкой, кобыла вошла следом. Финна и Амина на всякий случай упятились подальше к стеночке. И прижались к камню - никому не хотелось получить копытом. Даже обученные лошади беспокоились в подползающей темноте, прядали ушами и могли с перепугу лягнуть стоявшего сзади.

Каид - молоденький, со степняцкими, как и все здешние гвардейцы, чертами лица - махнул, чтобы лошадь приняли и отвели вниз.

- Спроси его, старик закончил рисовать... это? - настороженно поглядывая на людей, поинтересовался Каойльн.

- Нет, - мрачно отозвался Тарег.

- Плохо, - тихо сказал лаонец. - Потому что они уже идут.

- Хватит трепаться по-своему, - приказал не понимавший по-лаонски каид. - Пусть он рассказывает, а ты, Рами, переводи.

Из темноты - факелов у дверей они старались не жечь - послышалось звяканье панцирных блях и скрип кожи. Ашшариты поднимались с пола и подходили ближе. Амаргин и Аллиль тоже встали.

Сейчас они все странно одинаково выглядели - люди, сумеречники, мужчины, женщины. Кожаные длинные кафтаны с нашитыми блестящими пластинами, ашшаритские - через грудь - перевязи с мечом и джамбией. Копья дожидались своего часа у стены. Вместе с широкими - удобными при осаде - дейлемскими пехотными щитами. Только Финна ни во что не влезла, и ей просто дали чистое, чтоб переодеться. Впрочем, Тарег видел, как ашшариты еще вчера надевали белое под брони. "Ихрам, Святой город - что еще нужно воину, чтобы достойно встретить смерть", улыбаясь, говорили они друг другу. Их можно было понять: ашшаритский рай по рассказам выглядел вполне уютным местом.

Внизу, в трех сводчатых залах с глубокими бассейнами для сбора дождевой воды сидели и дрожали от страха шестьсот с лишним человек. Сверху на воротах стояли три десятка гвардейцев и восемь сумеречников. Финна с Аминой хихикали и говорили, что их нужно считать за половинок, а вместе они вполне сойдут за одного воина. Ну да, и еще пятеро вооруженных невольников Абу аль-Хайра - начальник тайной стражи жил в соседнем квартале, привел сюда семью и остался с домашними в Куба-альхибе. В самом деле, умирать лучше всем вместе, на глазах друг у друга. На тот свет скоро отправится большая толпа народу, а так не придется никого искать и донимать ангелов вопросами: где там дети да жена да отец, знаете ли, он у меня хромает, не отстал ли, на небеса путь долгий...

Остальных лаонцев разобрали по отрядам. Сотня человек во главе с шихной засела в цитадели - туда под завязку набилось народу из окрестных кварталов. Пятьдесят держали водосбор на площади у Гамама-масджид - в громадный альхиб запустили девятьсот с лишним душ.

После долгих споров на военном совете решено было не искать убежища от нечисти в мечетях города. Тарег упирался и стоял на своем: масджид ненадежны - слишком много входов, а печать Али над дверью легко разбить - хотя бы камнем из катапульты. Орали все до хрипоты, но Абу аль-Хайр почему-то поддержал нерегиля. Поэтому решено было укрыть людей в подземных резервуарах для сбора воды. В альхибах вода, припасы, узкий вход - что еще нужно тем, кто желает стоять до последнего?

Так что лаонцы шли нарасхват - особенно после прошлой ночи, когда кутрубы из предместий принялись хозяйничать в самом городе. Кутрубы и всякая мелкая нечисть сумеречников обходили стороной. Еще говорили, что ближе к вечеру заметили пару дэвов. Немаленьких.

Еще лаонцев тянули в разные стороны с важной целью - узнать, пройдет или не пройдет сумеречник в дверь, запечатанную сурой Книги или сигилой Дауда.

Все оказалось до смешного просто, рассказывал, утирая пот и кровь - чужую, правда - Абу аль-Хайр. Он со своими людьми выехал в город рано утром и успел прорваться обратно к Куба-альхибу до заката. Аз-Захири расписал всем спины каллиграфической вязью, поэтому когда на затылок одному из невольников сиганула гула, тварь с визгом ошпарилась и отскочила прочь. Гула - мохнатая, желтоглазая - бежала за ними, поджимая обожженную лапу, чуть ли не до самого входа в водосбор. Невольник не выдержал и рубанул - и зря, кровь у гулы ядовитая, шрамы на лице от брызнувших капель могут остаться на всю жизнь. От ибн Сакиба они узнали последние - на время заката этого дня - новости.

Загибая пальцы, считали мы наших праведников, говорил он, нехорошо скалясь. Сигила Дауда наделена могуществом отпугивать нечисть и ограждать от сумерек лишь если ее начертала рука истинно верующего. Таковых в Святом городе не набралось и десятка. Когда рыжая лаонская голова упиралась в невидимую преграду в проеме арки, люди бросались к тому, кто написал над ней охранный знак и, рыдая, целовали полы одежд. Но чаще всего, злорадно скалясь, сумеречники протыкали невидимый смертному зрению покров, как мыльный пузырь - и с хихиканьем перешагивали пороги и ступени. Тарег так не смог понять, почему Абу аль-Хайр с таким недоумением рассказал про старенького школьного учителя, чья скверная каллиграфия сумела остановить Эоху-Конька в воротах цитадели. Ашшариты долго кивали и изумленно цокали языками, и почему-то молились и просили у Всевышнего прощения - зачем, непонятно. Но и тогда, и сейчас у нерегиля не было времени, чтобы вникать в местные суеверия.

В Куба-альхибе охранными знаками занимался аз-Захири, на пару с толстым, как рисовый колобок, муллой Куба-масджид. Тот степенно, отпихивая какие-то странные тени носками туфель, доплелся до ворот водосбора ближе к сегодняшнему вечеру. Ну, как степенно - под охраной Тарега с Аллилем. "Я не могу оставить дом молитвы", упирался он до последнего. "Не отдам на растерзание!". Они выволокли почтеннейшего Абд-ар-Рафи ибн Салаха под руки прямо из киблы - над прямоугольным порталом масджид повисло с дюжину черных летучих мышей подозрительно большого размера. Уже на площади мулла сердито стряхнул руки сумеречников и оглянулся: в густеющей темноте твари разевали пасти, перехватывались когтями и, как невиданные мерзкие насекомые, ползли к лепесткам печатей Али. Когда стемнело окончательно, от высоченной, закрывающей звезды громады масджид стали доноситься звуки - словно кто-то что-то грыз. И скрежетал, словно выпиливал или буравил. И время от времени выл - с нездешней злобой, от которой немели пальцы и поднимались волосы на шее.

А самое странное - нигде не было видно самих карматов. То есть прошлой ночью город подожгли в нескольких местах. Абу аль-Хайр сказал, что видел каких-то всадников, похожих на бедуинских, крутились на улицах вокруг рыночной площади и цитадели. Со стен крепости хорошо просматривался вражеский лагерь, вытянувшийся вдоль вади - насчитали тысячи костров. Но по обезлюдевшему, затаившемуся городу пока бродили лишь твари.

И все терялись в догадках: так кто бьёт из луков по стенам домов на площади? Тарег готов был поклясться сторожевыми башнями Запада: в соседних домах хен не обнаруживало ничего живого. Но одного гвардейца, сунувшегося наружу - вишь ты, показалось ему, что кто-то в соседнем доме бродит - они (или он?) подстрелили. И грамотно подстрелили - били в бедро, не в грудь и не в спину, знали, что кафтан бычьей кожи не осилят. Парнишка истек кровью прямо на площади - не успели быстро подобраться, чтобы артерию перетянуть, да еще гулы набежали. Зато успели втащить внутрь тело - не оставлять же было на растерзание. Теперь Мамед лежал под своей джуббой в длинной стенной нише - джубба белела в сумраке уходящей вниз неосвещенной лестницы.

Сейчас все слушали Каойльна - когда стемнело, рыжий сорви-голова уперся на том, что сидеть в норе больше не может и рванул галопом через весь город. "А посмотреть, что делается, авось не пристрелят, а пристрелят, так горло не порвут, и вообще я висельник, меня ни стрела ни зуб не возьмут".

- Штурмуют крепость. Люди и твари. Ворота держатся, но в них лупасится какая-то гадина, на двуногую ящерицу похожая, с зубищами в руку длиной и шипастым хвостярой. Визжит и об буквы эти ихние шпарится, аж паром исходит, но лупится, как оголтелая.

Тарег не стал переводить полностью - ашшариты привыкли видеть этих существ иначе. Наверняка и карматы, и осажденные наблюдают черную фигуру с огненными глазами и длинной дымной бородой.

- Ифрит, - коротко пояснил он каиду Селиму.

- Среди этих джиннов мало правоверных, - понимающе кивнул Селим. - Злые они, всегда так было.

Ашшариты вокруг согласно хмыкали. Вот джинны из вади у границ Руб-эль-Хали - те другое дело. Рассказывали, что в масджид тамошних оазисов лет сто назад пришлось пристроить большие залы: мариды целыми семьями принимали веру Али и с тех пор по пятницам приходят к ночному намазу.

Каойльн отхлебнул из протянутого меха с водой и продолжил:

- К Гамама-масджид я не прорвался - окружена, сплошь люди верхами, а само здание горит. И горит... в общем, скверно оно горит, Рами. Жжет ее кто-то изнутри.

Тарег перевел это, уже поднимаясь на ноги. Выглянув в приоткрытые створы, посмотрел на юго-запад. Селим тоже высунул голову. Гамама-масджид всегда легко узнавалась среди куполов и шпилей. У нее было три разных альминара: маленький тоненький с вытянутой остроконечной башенкой и два новодельных, с филигранной резьбой и затейливыми, шариками идущими йамурами. Смигивая, Тарег долго таращился на горизонт - привычных очертаний он не видел. Потом услышал, как Селим ахнул:

- Нету... Ни "Танцовщицы", - у одного из новых альминаров и вправду был игривый такой балкон-юбочка, - ни "Вафельки"...

Смигнув еще раз, Тарег понял, что не складывалось для зрения: крышу единственного уцелевшего альминара, "Младшенького" (а на самом-то деле, самого старого из построенных) обвивало длинное хвостатое тело. На шпиле башни висел аждахак. Крошечный - на таком-то расстоянии, черный среди яркого рыжего пламени.

- "Младшенькому", похоже, тоже недолго осталось, - пробормотал он.

Ну что ж, ты дошутился, Полдореа. Правоверный аждахак, говоришь...

Хорошо, что ашшариты не видели когтистую драконскую тварь - демон весь уходил в пламя и ненависть, не имея сил проявиться для обычного зрения.

- Говоришь, к нам жалуют, - Селим, наконец, отвернулся от завораживающего зрелища гибнущей масджид и посмотрел на присосавшегося к меху Каойльна.

Тот лишь прикрыл глаза и покивал, не отрывая губ от костяного навершия - все не мог остановиться и жадно глотал воду.

- С ними два дэва! - радостно сообщил он, со вздохом отдавая мех и отирая губы рукавом.

- Три, - спокойно поправил его Амаргин.

И показал в черное устье улицы слева. Оттуда доносилось неспешное хлюпанье грязи.

Кряжистые сутулые фигуры медленно выбрели на площадь и встали, опустив к коленям когтистые руки. Круглые глазки ртутно блестели, чуть шевелились слипшиеся в сосульки длинные космы на голове. Голая серая кожа тускло светилась в темноте.

Люди видели троих здоровенных амбалов с красными светящимися глазищами, в красной одежде и в красных же чалмах. Вот только зажатые в ручищах дубины и в хен, и в мире живых гляделись одинаково - неприятно. Большие тащили эти дэвы дубины. Такими удобно и дверь проломить, и голову, никакой шлем не поможет.

- Местные, с Асира, небось, спустились, - пробурчал один из гвардейцев, Масуд.

Он был, наособицу, не степняк, а из здешних бедуинов-таглиб.

- Оголодали по засухе, теперь вот в долины прут, да проклянет их Всевышний...

- Похоже, к этим карматам примкнула вся здешняя мразь, шелупонь и срань леворукая, - прошипел Амаргин.

И повернулся к Каойльну:

- А... ее... видел?

- Нет, - мотнул рыжими лохмами сумеречник. - Не видел.

- Пришла бы она, - тихо сказал Тарег, - не было бы шелупони. Это как с крупным хищником: когда выходит тигр, шакалы разбегаются.

За спинами дэвов замелькали фигурки помельче и поюрче - люди. Много людей.

- Хозяйку видел? - поинтересовался следом нерегиль.

Каойльн снова отрицательно помотал головой.

- Псин ее?

- Не, не видел.

- Н-ну-ну... - зло пробормотал Тарег.

Проснись, Полдореа. Время умирать.

А вы, миледи, как обойдетесь без вашего города?..

Примеривающийся к копьям у стены Амаргин сказал:

- Стрелок, поинтересуйся у командира, старику с муллой надолго еще работы осталось?

Тарег скрипнул зубами. Ответ он знал и так: работы осталось не надолго. Работы осталось навсегда.

Ибо аз-Захири и почтеннейшему Абд ар-Рафи предстояло совершить подвиг: они должны были создать "четки". Так называли запечатанную охранными знаками лестницу. У порога рисовали трилистник печати Али, на ступенях сигилы Дауда, а за последней ступенью - снова трилистник имен Али. Имена собирали знаки, как нитка четок в руках молящегося собирает бусины.

Лестницы в аш-Шарийа традиционно пользовались дурной славой. Похоже, именно под ними выгибался спиной чужой призрачный мир - и наудачу касался хребтом самых невинных ступенек и проходов. От лестниц можно было ждать всякого - в особенности ночью. По ним в незримом мире могли промаршировать джинны. Или обитатели зазеркалья и Дороги Снов. Поэтому зеркала в аш-Шарийа тоже предпочитали прикрывать на ночь тканью. Ну или не смотреться в них после сумерек. Лезть оттуда не лезли, но погримасничать, рожи построить, напугать, в особенности ребенка - могли запросто. Так что, проходя ночью по лестнице, ашшариты предпочитали вежливо извиняться. А случись, что кто топнет на ступеньке или чего уронит, - так читали Фатиху и сыпали солью. Ну - лестница, одно слово. Зато уж собранная в "четки", укрощенная лестница становилась неодолимой преградой для всякой злой твари и уродливого порождения. И именно такую преграду предстояло возвести аз-Захири и старику-мулле.

Вот только работа эта была не под силу человеку. Даже праведнику. Даже двум праведникам.

Потому что два человека - это очень мало для того, чтобы расписать охранными знаками длиннейший лестничный марш, за которым открывались огромные пространства резервуаров. Пятьдесят шесть ступеней должны быть запечатаны, от начала и до конца. Без пропусков. До самого последнего порога: путь начинается и заканчивается, оборвавшийся или прерванный путь - не преграда.

Печать Али и сигила Дауда ибн Абдаллаха - не простые знаки. Они тем сильнее, чем больше сил вложено в их начертание. Сделать оттиск с резного камня в данном случае помогло бы мало. Знаки нужно было прорисовывать. Письмена куфи с тройным Именем. Сигилу - пентакль в пентакле, Имена по ободу, в полном сосредоточении, после серьезной медитации. И так - все пятьдесят шесть раз, на каждой ступени. И дважды над "трилистником" - у порога и в конце лестничного марша.

Аз-Захири молился всю прошлую ночь. А с утра взял в руки кисть и принялся за ворота. Сегодня вечером к нему присоединился толстячок-мулла.

Когда Тарег спускался по лестнице последний раз, почтеннейший Абд ар-Рафи ибн Салах, погруженный в глубокое созерцание, сидел на двенадцатой ступени сверху. Аз-Захири полулежал у стены, совершенно измученный и бледный, с огромными темными кругами под глазами. Какая-то женщина с благоговением подносила ему ко рту чашку с гороховым супом - местные почему-то верили в его целительную силу, примерно как на западе верили в лечебные свойства куриного бульона. Тарег успел вяло удивиться, как они сумели приготовить там, внизу, этот суп. Потом сосчитал ступеньки. Потом задал вопрос:

- Шейх, ты скоро?

Мулла даже не пошевелился.

Аз-Захири устало поднял кулачок и бессильно погрозился. Когда Тарег спускался к ним в предпоследний раз, языковед как раз трудился над сигилой. В ответ на вопрос - "шейх, ты скоро?" - сидевший рядом ибн Салах молча снял с ноги туфлю и пульнул в нерегиля. Потом снова погрузился в себя.

Тарег принес ему туфлю обратно и ушел наверх.

Поэтому он ответил Амаргину:

- Это пустые и глупые слова, Амаргин. Зачем сотрясать воздух? Когда дело будет закончено, нас позовут. А пока не позовут...

Дэвы оскалились - клыки влажно блеснули в сполохах пожара - и поковыляли вперед.

- ... мы будем защищать ворота и лестницу.

За дэвами плотным строем по трое двинулись люди.

Амаргин обернулся к женщинам:

- Иди вниз, Финна.

- Да я...

- Финна. Иди вниз.

Амаргин выбрал копье и вскинул в руке щит.

Карматы быстро, не ломая порядков, шли через площадь.

середина ночи

...Ругань стояла страшная - через завал трупов у входа лез дэв. Переваливался брюхом, подгребал ручищами, по-дурацки болтал в воздухе задними лапами.

В воротах рубились щит в щит, переломанные копейные древки вместе с щепой от разнесенных створок разъезжались под ногами дерущихся.

Последние длинные копья - хорошие, с полированными гибкими древками - частоколом украшали брюхо лежавшего навзничь мертвого дэва. Второй лежал, свившись в бугристый комок, - они с Амаргином хорошо располосовали ему брюхо и достали кишки. Ну и попали на отдых, конечно: Тарегу досталось когтями по ребрам и спине, лаонец не мог даже стоять, со свистом дышал у стены - ему саданули кулаком в грудину.

Между тем дэв - настырный, он приходил и возвращался, приходил и возвращался, как уродливый кошмар - сполз по смятой куче тел, распрямился у трупа товарища и сущим медведем, растопырясь, попер в драку.

- Берегись!

В замахнувшуюся дубиной тварь свистнули дротики. Дэв принялся глупо отмахиваться, как медведь от мух.

- Пусти! - рявкнул Лейте.

Селим пихнулся вбок, сумеречник протиснулся между его щитом и остатком створы, с руганью цепанув рукавом за оборванную воротную петлю.

На куче тел замаячил человек.

- Лучник! Сука, лучник!!..

Лейте с размаху всадил свой длинный прямой фиранги в серое скользкое брюхо дэва. И опрокинулся на спину со стрелой в щеке. Дэв осел, все медленнее цапая левой лапой. Лейте дернули из-под ног дерущихся - кто-то упал, оступился, началась свалка.

Следующая стрела выбила гвардейца из третьего ряда, он дернулся и завалился на Тарега, хлюпая пробитым горлом.

За спиной заскрипел лук, у щеки тихо опустился длинный наконечник нацеленной стрелы:

- Стой тихо, братишка...

Тренькнуло, карматский стрелок брыкнул ногами и опрокинулся с кучи. Амина, всхлипнув, опустила лук. Висевший у Тарега в руках человек в последний раз дернулся и обмяк.

- Отнеси его к стене, я встану, - сказала лаонка.

Тяжело отдуваясь, нерегиль потащил беспомощно волочащееся сапогами тело к другим.

Гвардеец лег рядом с Масудом.

Потом рядом с ним положили Лейте. Тарег посмотрел-посмотрел, и потянул с Масуда джуббу - прикрыть ей лаонца. Человек лежал с аккуратной сквозной дырой в груди. А Лейте трудно было узнать даже по волосам - вымокли то ли в грязи, то ли в крови, все бурое.

Придерживая себя за стену и скособочась, нерегиль поплелся вниз. Топ, топ, топ. Лесенка, лесенка. Раз ступенька, два ступенька, три ступенька...

На тридцать девятой и сороковой вовсю шла работа.

Аз-Захири сосредоточенно водил кистью по камню.

- Шейх, ты скоро?

Глупый никчемный вопрос. Сверху донесся натужный рев и грохот. Попер новый ряд, со свежими щитами и копьями.

Еще ниже сидела Финна, молча гладила брюхо.

- Мы скоро, скоро, - тихо, успокаивающе ответила она.

Тарег поковылял обратно наверх.

непонятно, какая часть ночи, но не утро

- Эй вы там! Есть среди вас правоверные?

Очень хороший вопрос.

Орали из-за кучи, как из-за рудничного отвала.

- Ну есть! - морщась от боли в сломанной щитовой руке, отозвался Селим.

- Получше ваших есть правоверные, о враг Всевышнего... - пробормотал сидевший рядом с ним Джамаль и высунул от старания язык - он закидывал каиду на плечо петлю перевязи.

Крепко взятая в длинные щепы и повязки рука Селима наконец-то повисла на груди.

- Ф-фух... - выдохнули оба.

- Просим перемирия, дабы достойно забрать тела павших!..

- Перемирия тебе, срань карматская... - забурчал сидевший у стены Абу аль-Хайр и тут же скорчился в гримасе - в голове, видать, снова стрельнуло болью.

Ему еще в первую атаку дэвов перепало башкой об стену - того, кого убило дубиной, выбило из ряда, ибн Сакиб улетел следом, хорошо, голова и шлем ему достались крепкие.

- Согласны, - устало отозвался Селим.

И тоже откинулся спиной к стене.

Они потеряли четырнадцать человек. И двоих сумеречников.

Аллиль лежал на лестнице через два тела от Лейте. С распоротой "невозвратным" копьем грудью. Наконечник у такого копья длинный, как шило, а под ним - два шипа, чтоб выдирать, так с мясом.

Амина сидела у тела мужа и бессмысленно таращилась в пустоту. И медленно, в сотый, сто первый, сто второй раз перебирала шнуры из верблюжьей шерсти с того самого копья.

Из-за кучи хмыкнули:

- А вы б сдавались. Взяли мы крепость вашу, взяли.

- Врете, - зло выдохнул Абу аль-Хайр.

- Не врет, - тихо-тихо сказали Тарег с Сенахом.

- Шихна ваш визжал, как свинья, когда мы подвешивали его на столб, - засмеялся невидимый кармат. - А нечего было упираться. Мы предлагали сдаться, так он не сдался. Пришлось примерно всех наказать. Ножиками... - голос сорвался в тихое хихиканье.

Тарег с Сенахом молчали. Ибн Сакиб посмотрел на них - и не стал ни о чем спрашивать.

- А баб, сладких самых, мы оставили, - продолжил, отхихикавшись, голос из-за кучи. - У нас тут в масджиде вашей такое веселье идет - ух...

Это объясняло крики и мелькание огней у портала здания. Как только захлебнулась последняя атака и вокруг подзатихло, топот, крики, женские подвывания и пронзительные вопли быстро полезли в уши.

Так что "веселье" они слушали уже довольно давно. Хотя - что значит "давно"? Какая длинная, однако, ночь...

- Можем вам уступить парочку, у нас их много, - снова захихикало из-за кучи. - А вы муллу-то не позовете? А то нехорошо, без наставления-то и без правильного напутствия... А?..

- Эй! - заорали через площадь от черной, подсвеченной изнутри факелами, оскверненной масджид. - Иди, Шейбуб, твоя очередь!!..

- Ты бы шел, о незаконнорожденный, - бормотнул про себя Селим, сжимая пальцы на рукояти джамбии. - Ты бы шел...

Из-за торчащей руками кучи трупов никто, тем не менее, не вышел.

Голос затих, и мертвые тела сноровисто, быстро растащили.

ночь, непонятно, близко ли утро

Площадь мертво молчала. Крики в масджид стихли - давно?

Небесную высоту заволокло тучами, ни одной звезде не проклюнуться.

Огней карматы не жгли.

Тихо.

- Что-то странное. Ушли, что ли?.. - осторожным шепотом поинтересовался кто-то.

- Стоят. Россыпью. В переулках, - тихо отозвался Амаргин.

Ему отпустило грудь, и теперь лаонец, морщась и потирая ушибленное место, стоял и держался за длинную щепку. Щепка торчала из оковки выбитых ворот - оковка осталась, дерево разлетелось в стружку.

- А чего ждут? - не очень любопытно спросил кто-то другой.

Вдалеке все также гудел пожар, время от времени вспыхивали, как искры, крики.

Черная площадь молчала.

Время вязко текло сквозь пальцы. Отчаянно хотелось спать.

ночь

...Над работающим аз-Захири заботливо держали лампу - юноша, почему-то в джуббе на голое тело.

- Шейх, ты скоро?...

ночь

Все так же черно. От напряженного всматривания в темноту слезились глаза, все двоилось и расплывалось прозрачными разводами.

От увиденного в хен хотелось блевать. Аль-Лат затейливо метила своих служителей. Кто без руки, кто без ноги, кто без головы - было бы смешно, человек вроде ходит, а вместо головы шевелится пук червей. Но как-то не смеялось. Главное разнообразие творилось во внутренностях: там жили зародыши таких уродцев, подчас цветных, что глаза сразу слезились и жмурились - от пересиливающего отвращения.

- Кто-то идет, - тихо, словно боясь спугнуть, проговорил Абу аль-Хайр.

От вылущенной масджид шли - трое.

Как-то одинаково шли.

Пришлось моргнуть и посмотреть вторым зрением.

О боги что это.

- Трёшечка, - сжимая руку на рукояти, тихо сказал Амаргин.

И тут же заорал:

- Все сюда! Быстро! Это трешка!..

Взвившийся, как кобра, Сенах рявкнул:

- Всем людям - вниз! Вниз, я сказал! Стрелок, скажи им!

Оглядываясь на шагающую троицу, они заорали, пихая ашшаритов, как баранов:

- Вниз! Идите вниз!

Люди видели троих человек. Идущих странно в ногу.

- Селим, Абу аль-Хайр, вы не справитесь! Это наш бой, уходите, уходите!..

- Но...

Люди видели троих человек.

- Я сказал - ВНИЗ!!!.. ЗА ПЕЧАТИ!

Когда трёшка вышла на заботливо расчищенное для нее место перед воротами, все подняли щиты на уровень глаз.

Аждахак, пожирая душу, забирает облик. Большой, трехголовый аждахак высасывает жизненные силы вместе с мозгом жертвы - через глазницы. Или разгрызает голову и выедает из нее серо-розовую кашицу, как из треснувшего яйца - у аждахака длинный сильный язык. Жертва должна быть живой - пустая кровь, даже парная, демона не интересует. Ему нужны желания, воспоминания, страхи - в особенности страхи. И боль. Боль агонии, судороги извивающегося и орущего от невыносимой муки разумного существа - это изысканное блюдо, его свадебный, можно сказать, плов. Трехголовый, а по-простому, трёшка, оставляет после себя лежащие в луже мочи и раздавленных экскрементов изломанные трупы, на лица которых нельзя смотреть никому.

Этот аждахак явно побывал в крепости: для смертного зрения он приоделся в гвардейца, обтянутого дорогим шелком купца и совсем молоденького юношу в простом стеганом халатике, возможно, невольника этого самого купца.

- Ты что, Каойльн, слепой, что ль? - прошипел Тарег, не отпуская глазами завивающуюся хвостом гадину. - Ты не видел, что у ящерины, что в ворота крепости хлобыстается, три башки, а не одна?.. Ифрита от трешки отличить не можешь?!

- Этт-то не та ящерина... - с трудом выдавил из себя стоявший за плечом лаонец.

Каойльн немного заикался, но в целом держался молодцом. Да все держались молодцами, только коленки немного дрожали, а так ничего. Да еще Амаргин свирепо бормотал, руганью сдерживая стукающие зубы:

- Развели говна, ублюдки, зверинец наплодили целый сраный и вонючий, сс-сука, в бога ж в душу в мать...

Задыхающуюся божбу лаонца прервало шепелявое шипение.

Тварь натурально осклабила все три крупнозубые, клыкастые морды скелетного вида. Поднялась на длинные, обтекающие серой слизью задние лапы. Слюнявые языки всех трех пастей закачались высоко над их головами.

- Даю обет, - пробормотал Амаргин. - Если выживем и возродим клан - уйду монахом на Золотую гору.

- Куда уйдешь? - глупо переспросил Тарег, поднимая глаза вслед за разматывающимися в высоту шеями.

Все-таки это нерегильское любопытство - дурацкая черта.

- Да иди ты в жопу, краевед-любитель, - с чувством выдохнул Амаргин.

Аждахак грохнулся обратно на брюхо и змеиным мощным броском ударил на их строй.

непонятно, ночь или утро

Раскорячившаяся на середине площади тварь, рыча и мотая застрявшими на зубах ошметками, рвала тело. До них, рыдающих в воротах, доносились уже не крики. И не хрипы. А что-то рвущее слух, запредельно-жуткое, морозное, сковывающее гортань спазмами.

Трясущимися пальцами Тарег накидывал тетиву на выскальзывающий из потной ладони рог лука. Почему-то вечером он решил, что в ближнем бою лук не понадобится, и оставил его не снаряженным.

Амина молча теклами слезами, но руки у нее тряслись меньше. Она вскинула лук первой:

- Прости!

Коротко свистнуло.

Тарег отпустил стрелу следом - без слов.

Каойльн умер мгновенно, крик прекратился.

Аждахак озадаченно затих с потерявшим вкус мясом в зубах.

Сплюнул недожеванное тело. Все три головы вертелись одинаково, как у игрушки.

Тварь грузно опустилась на четвереньки и наставила окровавленные рыла.

Амина часто-часто, с всхлипами, задышала.

- Держись, сестренка, - завороженно следя за пастями, тихо сказал Амаргин.

- Амаргин-амаргин-амаргин убей меня, я не хочу вот тааа-ааак...

Из глубины зала за спиной вдруг грянуло:

- Готово! Готово!!!

Мелко перебирая лапами, аждахак побежал вперед.

- Чего готово, чудило сраное, приглашай!!! - заорал Тарег.

Расстояние стремительно сокращалось.

- Во имя Всевышнего, милостивого, милосердного...

- ААААААА!

Самое страшное было - повернуться спиной.

Повернуться спиной - к зубам - и побежать - к лестнице!

- ...заходите!!

Абу аль-Хайра они чуть не смели.

С разгона все едва не покатились кубарем. Сенах оскользнулся - кровищи на подошвах сколько - и с маху сел на задницу. Заорал от боли.

- О Всевышний...

Тихие слова ашшарита заставили их повернуться к выходу.

Над лепестками печати Али ходил ходуном, плыл, плавился воздух. Показывая брыластые челюсти, гадина закидывала назад все три башки и долбилась, колотилась, когтила невидимую, но едкую для ее кожи преграду. За вьющимся маревом дымило, аждахак утробно ревел, сотрясая гулкие своды.

Оползая по стенке, Тарег дышал как пуганая собака. Сенах шепотом божился, широко раскрытыми глазами наблюдая, как огромная гадина бьется о пустой проем - и не может пройти. Их разделяло не более семи шагов.

Абу аль-Хайр видел троих орущих мужчин, безрезультатно колотящихся в невидимую стенку. Его вдруг повело, и он опасно накренился назад на ступеньке.

Охнув от стрельнувшей в спине боли, нерегиль вскочил. Успел, подставил локоть. Человек раздвинул побелевшие, плохо слушающиеся губы:

- Тварь... какая...

Ах вот оно что. Охранные знаки - что зеркало, отражают истинный облик. Даже человеку видно, как кто смотрится, когда наступает на раскрытый цветок печати Благословенного. А тут еще и сигилы - неровной линией крупных точек они стекали вниз, в темноту лестницы.

Лампа в руке ашшарита зашипела и вылила масло.

- Шшайтан... Г-гадина...

Свет погас. Отделяющая их от ужаса завеса замерцала тихим струящимся светом, отсекающим печали...

- Стрелок? Стрелок?!..

- Аай!

- Прости.

Амаргин тряхнул за больное плечо.

Гадины уже не было - уползла, оставив склизкие разводы и глубокие, как пропиленные, борозды в каменных плитах.

Хорошо, что они складывали тела на лестнице, не в привратном зале - дракон все б порвал-потрепал, от подлой злости.

- Пойдем, Стрелок.

Под ребрами свода трепались тени, плескало пламя - принесли факелы. На плече у Сенаха в голос рыдала Амина. Сенах смотрел в одну точку, отсутствующе похлопывая ее по спине, глаза глядели бессмысленно, ничего не выражая. Голова покачивалась, как у куклы.

Обернувшись напоследок, нерегиль прищурился в попрозрачневшее, истончившееся в простом свете огня охранное покрывало.

За ним толпились. Вполне человеческие фигуры - только у двоих из шеи торчали птичьи головы. А может, ящериные морды.

Тарег не стал присматриваться. Пошатываясь и мотая, как пьяный, головой, он принялся спускаться вниз. Топ - ступенька. Топ - ступенька. Топ. Топ.

* * *

- ...Это ваш?

- Наш, наш, не ваш же... - вполголоса забурчал Амаргин. - Иди пиши, чего велено, и не умничай тут, нашелся умник...

Тарег с трудом приоткрыл один глаз. В него ударил солнечный свет, и глаз пришлось закрыть.

А почему солнце, а? Почему солнце?..

Щурясь и слезясь, закрываясь ладонями, он сумел выглянуть в щелку между пальцами - не так слепило.

Где-то в каком-то доме они: земляной пол, циновка под боком, из широкой двери на террасу льются потоком солнечные лучи. И яркий срез неба над плоской крышей соседнего домика за глинобитным забором.

Ашшаритское бурчание удалялось вместе со здоровенной тенью и скрипом сапог:

- Да я чо, я спросил, сколько подорожных выписывать, я чо...

Точнее, человек сказал - аман, охранная грамота. Кому охранная грамота нужна, интересно... Очень медленно Тарег сообразил: ах да, конечно. Лаонцам.

- Уезжаете?

Амаргин резко повернулся к нему и наклонился, болтая заплетенными рыжими косичками.

- Ну ты здоров дрыхнуть, Стрелок. Четыре дня - это у вас все так спят в Ауранне, или ты особо выдающаяся личность по части сопения в две дырки?

- Я-аэо... - зевота неприлично раздирала рот, - ...я - выдающаяся-аааа... да. Личность.

Все болело, как будто его плашмя, как тунца, колотили о камень. Но сесть получилось. Глинобитная стена за спиной оказалась приятно теплой.

- Я думаю, нам пора. Пора уходить - пока айсены не передумали одарить нас помилованием и подорожными до самой границы с Лаоном, - тонко усмехнулся Амаргин.

И протянул влажное полотенце:

- Оботрись. А то ты как дэв, к тому же разрисованный.

Пока Тарег превращал чистое полотенце в грязную тряпку, возя мокрой тканью по морде, лаонец говорил:

- Нас - вместе с тобой - тринадцать. Число как число.

- А Дейрдре ты за кого считаешь?

Выглянув из складок ткани, Тарег узрел очень худую Финну с пухлым свертком на руках.

- Ага. Мои поздравления.

- Дейрдре я считаю за третью даму в нашем отряде, - невозмутимо отозвался Амаргин. - Я говорил о способных держать оружие. По дороге в Хань, пока мы будем ехать через Лаон, оно нам понадобится. И не раз.

- В Хань? - мечтательно улыбнулся Тарег.

- В Хань, - твердо кивнул Амаргин, закачав косичками. - Там у меня дядя.

- Дядя в Хань - это здорово, - щурясь на солнце, блаженно протянул нерегиль. - А кстати, чем все...

- ...закончилось? - фыркнул лаонец. - Победой, Стрелок. Все закончилось победой. Карматы, кстати, не сумели прорваться во второй альхиб.

Тарег облегченно вздохнул.

- А на следующий день в Медину вошел приличный, сотни в три, вооруженный отряд.

- Подкрепление? - изумился нерегиль.

- Охрана сиятельной особы принца Ибрахима аль-Махди, - показал в улыбке белые-белые зубы Амаргин. - Один знаменитый столичный астролог посоветовал дядюшке халифа не дожидаться месяца паломников, чтобы поклониться святым местам. И нагадал, что попытка совершить малое паломничество, умра, этой осенью будет исключительно удачной. И к тому же станет венцом его славы. Говорят, въехав в Медину, сиятельный принц орал, как резаный, обещая астрологу много радостей в ближайшем будущем. Драться с карматами ему, похоже, не очень понравилось. Он-то думал, что напишет очередную мувашшаху, и потомки склонятся перед его талантом поэта. А пришлось браться не за калам, а за меч, экая незадача...

Хихикнув, Тарег заметил:

- Ну, а чего он хотел? Разве не удачная вышла попытка? Для всех без исключения?

- Вот и я говорю, - щурясь, как сытая лиса, заулыбался лаонец. - Так что карматов отогнали. Надолго ли - не знаю, и потому думаю, что нам пора делать ноги. Собирайся, Стрелок.

- Насчет того, что отогнали, я не уверен, - задумчиво пробормотал Тарег, продолжая медленно тереть щеку. - Я думаю, они отошли. Не получилось взять пленных - откатились.

- Вот именно. Но ждать их тут смысла не имеет, согласен? Собирайся, пора.

Тарег отнял от лица полотенце и посмотрел на залитый солнцем двор.

- Стрелок?.. Собирайся, говорю, не рассиживайся. Впрочем, что тебе собирать, у тебя нет ничего, мы тебе сами все соберем. Айсены дают нам лошадей, ишь ты, расщедрились на радостях.

- А где аз-Захири? - вдруг спросил Тарег. - Вот уж кого должны были наградить... И муллу тоже...

По двору бродили курицы, безмятежно поклевывая что-то в разбросанной соломе.

- Зачем тебе аз-Захири?

- Я его донимал всю ночь. Дурацкими вопросами. И его, и ибн Салаха. Извиниться хочу.

Амаргин молчал.

Тарег заглянул ему в лицо. Лаонец отвел глаза.

Глупо покомкав полотенце, Тарег спросил:

- Как это случилось?..

- Он... умер. Просто... умер.

- Что значит, просто умер? - ровным голосом проговорил нерегиль.

Амаргин зябко повел плечами:

- У него, похоже, не выдержало сердце, Стрелок. Ну и... горе его доконало.

- Горе?..

- Да вроде как эти дурни не уследили. Когда из альхиба все выходили, Юсуф пошел сам по себе. Ну а куда он мог пойти, как ты думаешь, Стрелок...

- В масджид, - бесцветно отозвался Тарег.

- Да, в масджид. А... там... ну, словом, ты ночью слышал, что - там.

- Да, слышал...

- Ну вот он туда и вошел. Потом вышел. Сначала молчал. Потом долго плакал. А потом умер.

- Да. Умер.

Курица кудахтала и дрожала красной-красной бородкой. Высоконогая, голенастая, тощая пеструшка. Ко-ко-ко, мои цыплятки. Где ж ты был, Всевышний. Старик закрыл дорогу тварям. А Ты ему открыл дорогу прямо в ад. Милостивый, прощающий. Добрый Бог.

- Стрелок?..

- Прости, Амаргин. Но я не могу.

Лаонец наклонил голову и прищурился, чтобы посмотреть ему прямо в глаза:

- Что с тобой, Стрелок? Если ты останешься, он не воскреснет.

- Старик тут ни при чем, Амаргин. Я... не могу.

- Чего не можешь? Хватит говорить загадками!

- Я не могу покинуть пределов аш-Шарийа, - тихо сказал Тарег. - Посмотри на меня. Вторым зрением.

- Зачем? - золотистые глаза округлились.

- Вот сюда посмотри, - нерегиль дотронулся до шеи.

Амаргин озадаченно уставился на его палец.

- Я... беглый... сейчас. Поэтому это особо в глаза не бросается. Тоненькое стало, прозрачное. Но... оно... есть. Все равно есть.

Лаонец смотрел долго. Потом наклонился и придвинул нос к самой шее. Отодвинулся. Медленно, как во сне, сморгнул.

- Интересно получается... - пробормотал наконец. - Прости.

- За что? - усмехнулся Тарег.

Амаргин помялся:

- Неважно. Прости. Я... должен был догадаться.

- Такое помыслить нельзя, не то что догадаться, - Тарег говорил, а скулы сводило злобой. - Так что уехать в Хань у меня не получится, Амаргин. Я тут немного на привязи. Как говорят суфии, даже если птичка поймана за лапку тонкой ниткой, ей все равно не взлететь. Это они про душу, отягощенную желаниями, но мне тоже подходит.

- Да.

Амаргин все еще смотрел на почти незаметную петлю поводка Клятвы у него на шее. Неверяще. И похоже, с трудом подавляя ужас и отвращение. Да, такого лаонцы еще не видели, это точно.

- Вот так, Амаргин. Похоже, разные у нас с тобой дороги. А жаль.

- Мне тоже жаль, - все так же медленно ответил лаонец.

И тут же встряхнулся:

- Ну что ж, делу не поможешь. Но нам все равно пора.

Помолчав, добавил:

- Я так понимаю, что ты не сильно хочешь обратно на сворку. Так что...

Они одновременно посмотрели в сторону двора - никого.

- Пока только трое парнишек у ворот сидят, в зубах ковыряют, - усмехнулся, щуря золотые глаза, лаонец.

И вдруг рассмеялся, снова замотав косичками:

- Ха, зато вчера приходили от сиятельного принца - Амину сватали!

- Что?!

- Что-что, чести великой удостаивали! Мол, все равно вдовой ты осталась, такая вся знатная-красивая-статная, так что приходи ко мне в харим, любимой наложницей будешь!

- Где она?!

- Ты что, Стрелок? Тьфу, Та...

- Нет!

Он быстро вскинул палец, Амаргин не успел произнести имя.

- Прости.

- Где она?

- Да в доме сидит, а что?

- Что вы ответили посланцу?

- Да на хрен послали, что ему мы могли ответить, ты что...

- Вам нужно уходить. Сейчас же.

Веселье как холодной водой смыли с узкого смуглого лица:

- Ты думаешь, они...

- Я не думаю, - жестко ответил Тарег. - Я знаю. Это была не просьба и не приглашение, Амаргин. Это был приказ.

- Кому, Амине?

- Тебе! Ее вообще никто ни о чем не спрашивал! Она же женщина! Ты забыл, что сам мне рассказывал по дороге в Хайбар? Про скотину, у которой должен быть хозяин?

Тарег в жизни никогда не видел таких круглых глаз у сумеречника. У всех сумеречников они, как известно, по разрезу кошачьи. И округляются только от изумления. Нерегили так и говорили про странные события: "и у всех глаза стали круглыми". Вот и у Амаргина лицо сейчас было прямо как в присловье.

Тарег терпеливо пояснил:

- Ожидается, что ты ответишь каким-нибудь высокопарным дерьмом типа "и я увидел у своего дома следы льва и убоялся". А вечерком пришлешь сестренку. Вместе с какими-нибудь льстивыми стихами, вохваляющими щедрость и великодушие принца.

Глаза Амаргина так и оставались очень, очень круглыми.

- Ну, я, конечно, глава клана... И согласно древним установлениям... - промямлил он наконец. - Но чтоб так...

- Запомни, братишка, - очень серьезно сказал Тарег. - Женщину, попавшую в харим к влиятельному человеку, ты целой лаонской армией не выручишь. Она пропадет, канет, растворится. И ты никогда ее больше не увидишь - знатных женщин здесь из домов не выпускают, они ни с кем не разговаривают, никуда не ходят и никого не видят. Здесь не принято даже подавать виду, что ты знаешь, что у твоего друга есть жена - ее просто не существует ни для кого, кроме мужа. К тому же, Амина язычница. Ее вообще скрутят и продадут куда угодно и кому угодно, и никто пальцем не пошевельнет, чтобы ее выручить. Мы для них кафиры. Неверные. Желание правоверного для кафира - закон. А к вам посылал не просто ашшарит, Амаргин, а принц. Принц крови. Ему здешние толстобрюхие Амину, небось, предложили, чтоб вину загладить - как же, такой уважаемый человек в паломничество приехал, пожертвования привез, а тут - вот незадача! - война приключилась. Сколько хлопот доставили, неудобно...

- Так, - Амаргин резко встал с пола. - Валим отсюда.

Ну наконец-то дошло.

- Амина? Амина?!

В комнату влетела сандалия Финны:

- Что ты орешь?! Ты разбудишь Дейрдре!

Сидевшая на террасе женщина для верности еще и погрозилась кулаком через огромный сверток с младенцем.

И тут же вскинулась, как змея. Клевавшая мусор пеструшка растопырила крылья и метнулась прочь - в ворота заколотили. Громко, настырно, по-хозяйски хохоча и переговариваясь на ашшари: обсуждали какую-то певицу, которую позвали к кому-то в дом. Всласть нареготавшись, кто-то заорал:

- Эй там! Именем эмира верующих! Открыть ворота!

- Оружие есть? - мягко поинтересовался Тарег.

Амаргин кивнул в сторону противоположной стены: стоек для мечей в доме не было, и длинные фиранги просто разложили на чистых циновках. На тонких темных губах лаонца нарисовалась улыбка - не очень приятная.

- Эй, кафиры! А ну шевелитесь, собаки, или я спущу ваши неверные шкуры за оскорбление правоверного!

Почтительно вынимая клинок из ножен, Тарег посмотрелся в лезвие, как в зеркало. Его улыбка, надо сказать, выглядела не лучше.

загородный сад купца Новуфеля ибн Барзаха, тот же день

В честь знатного гостя в саду собралось полгорода. Точнее, лучшая половина тех, кто называл себя хасса - избранные. Умма, община, а яснее говоря - простолюдины - даже в самых завиральных сказках "Нишапурских ночей" не рассказывала о такой роскоши!

Ах, какие яблоки висели в саду почтеннейшего Новуфеля - сахарные! мускусные! даманийские!

А какие груши! Нашли там гости груши мервские, фарсийские и аураннские, разнообразных цветов, росшие купами и отдельно, желтые и зеленые, ошеломляющие взор. О таких грушах поэт сказал:

Отведай эту грушу на здоровье,

Она, как лик влюбленного, желта,

Ее скрывают листья, как фата

Девицу, истомленную любовью. [16]

И абрикосы там росли, и померанцы, и смоквы, и розы - ах, какие розы цвели в саду Новуфеля, такие найдутся только в райском саду! Да и как же и нет, если имя привратника этого сада - Ридван! Но все же между этими двумя садами - различие.

Ибо в раю не устраивают шумных утренних пирушек, по парсийской моде именуемых шазкули. А надо вам сказать, что для устроения шазкули требуются изобретательность и сметливость, богатство и щедрость, знание и находчивость. Да и как же человеку ублажить гостей и не иметь столь похвальных качеств, посудите сами!

Розы свежие, крупные, алого и розовых цветов потребно разбросать по самолучшим коврам. Проследить, чтоб отделили невольники благоухающие соцветия от шипастых стеблей и шершавых листьев. И не приведи Всевышний, чтобы нежные бутоны и распустившиеся цветы распались на лепестки! Ибо гостям предстоит сидеть на розах, и лишь поверх роз - на рассыпанных пухлым ковром лепестках. А уж поверх лепестков полагается разбросать серебряные монеты - щедро, дабы рукава присутствующих отяготились, и всякий, кто вошел бы в этот сад больной, вышел бы как рыкающий лев, а кто вошел бедным, вышел бы богатым.

А главное украшение праздника в этом райском саду сидело на хорасанском ковре и перебирало струны лауда. Несравненная Арва, гордость мединских певиц, могла прикосновением нежных пальцев заставить лютню петь и плакать и стонать о потере, и за некие тонкие струны души пощипывал ее голос. И Арва подобна была свежему курдюку, или чистому серебру, или динару в фарфоровой миске, или газели в пустыне, и лицо ее смущало сияющее солнце, ибо было открыто. И была она прекраснее гурий рая - с грудью, как слоновая кость, втянутым животом со свитыми складками, ягодицами, как набитые подушки, и бедрами, как харранские таблицы, а между ними была вещь, подобная кошельку, завернутому в кусок полотна.

И все это богатство, и розы, и несравненную мединку, и ее лютню Новуфель словно бы извлек из рукава, как ханаттанийский факир голубя-вяхиря, - ибо в городе царило разорение и ужас, и взору являлись следы кровопролития. Но на то и был Новуфель купцом богатым, продающим и покупающим, что позвал своего гостя не в дом, основательно пограбленный налетчиками, а в сад - ибо усадьба хоть и уступала размерами городским покоям ибн Барзаха, но вместила в себя всех: и свиту гостя, и его луноликих невольников и полногрудых рабынь, и черных рабов, и юных гулямов.

И вот среди смокв и груш, абрикосов и султанских персиков, померанцев и сахарных яблок Арва пела, и голос ее дрожал древней скорбью. Ибо то была песнь Лейли, тоскующей по Маджнуну:

Всех невзгод моих суть он знает - я знаю,

Что волнует мне грудь он знает - я знаю.

Нет причин объяснять все печали мои:

Лучше, чем кто-нибудь, он знает - я знаю. [17]

А Ибрахим аль-Махди возлежал на ковре посреди дивных ароматов роз, и рука его опиралась на подушку, набитую перьями страуса, верх которой был из беличьего меха. И ему подали веер из перьев страуса, на котором были написаны такие стихи:

О веер - нет тебя благоуханней,

Воспоминанием о счастье дунувши,

Ты веешь щедростью благодеяний,

Как ветерок над благородным юношей. [18]

А вот Абу аль-Хайр не вспоминал о счастье! И не наслаждался праздником! Он вообще еле сидел на своем роскошном ковре.

Вышитая по последней столичной моде кожа подушек рябила в глазах. Начальника тайной стражи подташнивало, в глазах плыло, а желудок бунтовал - перепелка и ягнятина оказались островаты, ханаттанийские рыжие пряности никогда не приходились ему по нутру, и уж тем более в теперешнем состоянии.

После мяса принесли умывальные тазы, платки и курильницы, и от запаха мыла с мускусом несчастная голова заныла еще сильнее. Запах благовоний закружил перед глазами лица гостей и пестроту женских платьев - невольницы и певицы сидели вольно, без покрывал, и отпивали из подаваемых хрустальных чаш.

Хорошо, что принц милостиво разрешил не чиниться - с облегченными вздохами все скинули тюрбаны и парчовые халаты и разулись. День обещал быть жарким.

В голове начальника тайной стражи гудело, позванивало и время от времени подергивало болью. Лекарь велел ему лежать - только ближе к вчерашнему утру у Абу аль-Хайра спал жар. Лихорадка отпустила, но старый ибн Шуман предупреждал: последствия сильных ударов по голове обманчиво легки и скоротечны. Не соблюдая предписаний лекаря, легко вернешься обратно к началу болезни и одру немощи - снова подкрадутся головные боли и жар, и вялость, и сухость во рту и предательская слабость.

Но Абу аль-Хайр не мог отказать Новуфелю ибн Барзаху и принял приглашение купца посетить сад и загородное имение. Да что там имение - купцу под Мединой принадлежал целый оазис. И его, что удивительно, не разграбили и не осквернили. Ибн Сакиб приехал сюда в тряском кеджаве еще и по этой причине - его разбирало и мучило любопытство: как так? Хусайн отирался вокруг принимавшего столичную шишку купчины все три дня, пока сам Абу аль-Хайр валялся с головной болью и блевал в заботливо подставляемый женой тазик. Но начальник тайной стражи доверял внутреннему чутью больше, чем невольнику - и решил поглядеть сам. Мало ли, что тут можно увидеть.

Арва закинула голову с тяжелыми косами, и грудь ее заволновалась в тесном лифе.

Зазудели флейты, забили барабанчики, и из-за деревьев выскользнули молоденькие девушки в прозрачных шальварах и таких же, как на Арве, узких нагрудных повязках. Тряся золотой бахромой и монетками на широких поясах, они переступали от ковра к ковру, покачивая бедрами и поводя раскрашенными хенной руками.

Возлежавший подобно черному слону принц пошевелился и поднял здоровенную ручищу - кого-то подманивал. Кожа Ибрахима аль-Махди, прозванного столичными жителями Драконом за черноту и огромность, отливала в синеву. Говорили, его мать была из абассинских зинджей, а абассинцы чернее ночи и дна глубокого колодца, это всем известно. Халиф Фахр ад-Даула сошелся с банщицей, и долго навещал хаммам чаще, чем покои жены. Кстати, вроде как всесильную супругу покойного халифа, Хайзуран, купили здесь, в Медине. Или в Ятрибе?

В голове опять дернуло болью, и зрение опасно смерклось. Абу аль-Хайр сделал глубокий вдох. И выдох. И вдох. И выдох.

Развиднелось.

Оказалось, принц подманивал... Хусайна. Вот это да! Хорош начальник тайной стражи, за собственными слугами уследить не может. Шамахинец подполз к подушкам, на которых громоздилась туша Ибрахима аль-Махди, и уткнулся в расшитую кожу ковра бритой, блестящей от пота головой. И что-то угодливо забормотал в вислые усы.

Обоих закрыла от Абу аль-Хайра трясущая грудями и животом девка. Кто-то из гостей - пожилой, седобородый - игриво засунул ей за пояс шальвар монету. И потянул к себе на подушки за кушак. Девчонка засмеялась, заиграла стянутыми плотной тканью грудями, закачала бедрами, шутливо отбиваясь. Вокруг тоже хихикали, веселились, подкидывали ей под ноги монеты. Невольница, наконец, вырвалась и громко, чтоб все слышали, проговорила:

- О старец, ты чернишь лик седины! О подобных тебе сказано:

Хотел ее поцеловать. Она

Сказала: "Нет! И я не виновата,

Что мне твоя противна седина,

Боюсь, что на уста налипнет вата!". [19]

Общий хохот перекрыл звонкий голос девицы и скрипучие проклятья ославленного мышиного жеребчика.

Хусайн все еще бормотал, униженно полируя лбом ковер перед аль-Махди.

Абу аль-Хайр вдруг понял: а принц-то - зол. Ох, как зол принц. Маленькие, заплывшие жиром, носорожьи глазки свирепо блестят, розовые губищи оттопырены в гримасе свирепого недовольства.

И тут его кольнуло - Новуфель, гляди-ка, тоже там отирается. Вон он - стоит, слушает, и тоже весь истекает потом. Так. Что-то шамахинец затеял, пока он, Абу аль-Хайр, блевал в тазик. Что-то тут затеялось и творится. И идет явно не так, как предполагали эти трое.

- Мухаммад, - мягко сказал он, оборачиваясь.

Подливавший ему вина - и незаметно выливавший вино в кусты - гулямчонок ткнулся в плечо. Как котенок.

- Пойди покрутись на двор, где купцовы айяры сидят, - тихо приказал Абу аль-Хайр. - Только смотри, чтоб тебя не затащили куда не надо.

Мальчик стыдливо потупился и смылся, как темная кошка в сумерки.

Но все разрешилось гораздо быстрее и проще. Новуфель ибн Барзах, раскинув руки и улыбаясь в аккуратно стриженые усишки, засеменил прямо к Абу аль-Хайру. Купец тоже походил на кота - только очень раскормленного. Он семенил с совершенно котиной, лицемерно-покаянной мордой: мол, знаю, что нашкодил, хозяин, так и есть, насрал я в кусты и нассал тебе в туфли, но ты уж прости меня, неразумную животину, такой уж я есть толстый жадный жирный скот.

- Приветствую тебя, о Абу Хамзан, - купец здоровался по кунье, а как же, лебезить так уж лебезить, по халифской мерке. - Счастливы мои глаза, что видят такого умудренного и достойного человека в моем нищем и недостойном доме!

- Ну? - без длинных предисловий осведомился Абу аль-Хайр.

Болевшая голова не располагала его к длинным церемониям. Даже к вежливости не располагала. А уж коты-зассанцы и подавно не располагали его к вежливости.

Купчина завздыхал и завытирался роскошным платком с золотой каемкой - тоже столичная мода, видать.

- Я слушаю, слушаю тебя, о ибн Барзах.

Поганец решил сыграть по-крупному и плюхнулся на колени. На ковер, правда, а не на землю. К тому же кругом все изрядно захмелели и могли не заметить странноватого разговора хозяина с морщащимся, дергающим глазом гостем.

- Лишь на тебя все наша надежда, о Абу Хамзан!

- Наша?..

- Наша, - прищурил масляные глазки купчина. - Ибо гость наш - наша забота. Всей Медины Тысячи светов, Медины украшенной, забота.

- Намек понял, - отрезал Абу аль-Хайр. - Рассказывай, о ибн Барзах, что стряслось.

И Новуфель выложил. Все. Подчистую.

И как бесстыжая сумеречная девка проехала верхом без верхней одежды по городу, "а сиськи под рубашкой торчали как рога орикса и газели, и чудом не начались беспорядки", а сиятельный принц как раз сидел и сокрушался у порога разоренной Масджид Набави и на свою беду девку увидел. И как сиятельный принц воспылал к золотоволосой сумеречнице страстью, и та страсть растворила ему связки и суставы, и расслабила мышцы и опустошила сердце, и Ибрахим аль-Махди сказал: "Делайте что хотите, но я должен получить эту девушку!". А что, кто бы от такой отказался: белокожая, как снятые сливки, волосы чистое золото, пышногрудая, крутобедрая...

- Ближе к делу, - строго сказал Абу аль-Хайр.

И Новуфель застонал, что негодных кафиров и так уламывали и сяк улещивали, но по-доброму сумеречники, известное дело, не понимают и милостей не ценят, а ведь их, собак, со столбов поснимали, бандюганов и налетчиков и врагов веры...

- Скольких ты отправил за девушкой, о купец? - быстро спросил начальник тайной стражи.

У Новуфеля, занимавшегося в числе прочего откупом и сбором налогов, содержалась чуть ли не целая армия айяров. И этих айяров дурак наверняка отправил в дом, где содержались выжившие в бою сумеречники. Где тот дом, содержалось в строжайшем секрете, но Новуфель об этом явно прознал. Абу аль-Хайр даже не решался предположить, за сколько Хусайн мог продать купчине эту тайну.

- Да пятнадцать лучших айяров. Ох головорезы, как бы не помяли красавицу...

Абу аль-Хайр резко встал. В голове качнулась, как сырой желток, боль, но сейчас было не до нее.

- Ошибаетесь, почтеннейший. Ваши люди уже мертвы.

Толстобрюхие, зеббом думающие мерзавцы. Они угробили кучу народу.

И спугнули - нерегиля - халифа Аммара!!!..

Отерев морось чужой крови с лица, Амаргин втянул носом воздух и сказал:

- Время прощаться... Стрелок.

Спешились.

Безлюдный перекресток в вымершем предместье заливало солнце. Толстые глинобитные заборы скалились прорехами в глине, сквозь проплешины, как ребра, проступала тростниковая сетка. На жаре грязюка схватывалась коркой, но ноги все равно проваливались по щиколотку. Кони качали мордами и звенели кольцами уздечек.

Обнялись.

- Прощай.

- Прощай, Амина.

Лаонцы подходили, хлюпая сапогами, по очереди.

- Прощай, Стрелок.

- Прощай, Финна.

В свертке за ее спиной завозилось и запищало.

- Вам... пора.

Уже в седле, Амаргин дернул себя за косичку и хмуро спросил:

- Может, махнешь с нами хотя бы до границы?

- Нет, - покачал головой Тарег. - Скрываться лучше всего на открытом месте. Я поеду обратно в Медину. А пока они будут обшаривать окрестные оазисы, разживусь припасами и... ну, там видно будет.

- Как знаешь, Стрелок.

- Прощай.

- Прощай.

Отъехав приличное расстояние - чтобы не закидать грязью из-под копыт - лаонцы приняли в галоп.

Через мгновение Тарег остался на перекрестке один. На пару с плотным хадбаном гнедой - как у всех хадбанов - масти. Лошадь шумно фыркнула и пихнулась мордой в плечо, требуя яблоко из-за пазухи.

Нерегиль протянул яблоко на раскрытой ладони и долго смотрел, как хадбан хрупает, пуская слюни по кольцам мундштука.

- Ты Фуфел какой-то, а не боевой конь, - решился Тарег, наконец, на имя. - Ты на иноходь сбиваешься, горе толстозадое. А я тебе не дама, на иноходце ездить. Ладно, Фуфел, поехали в город. Поищем кой-кого.

А Сестры, ежели у них есть к князю Полдореа дело, и сами его отыщут. "Сам догадайся", сказала Узза. "Сам догадайся", сказала Манат.

Ну что ж. Скоро, Тарег, ты узнаешь, жить тебе или умереть.

Помахивая стриженым хвостом, хадбан степенно пошел вверх по улице. Сумеречник на его спине устало покачивался в седле, откинув спину и свесив свободную руку. Рукоять меча поблескивала у него над плечом - клинок самийа на чужеземный манер закинул за спину. Впрочем, и меч-то был фиранги, чужой - прямой и длинный, как прут погонщика.

Сумеречник не оглянулся на пустой перекресток.

А между тем, не такой уж он был и пустой.

За удаляющимся всадником внимательно наблюдали выстроившиеся в ряд три черные собаки с большими, красными, светящимися глазами.

...Лайс метался вокруг достархана, то и дело вытирая о халат руки и бестолково приговаривая:

- Ну вот и хорошо... Вот и ладненько... жнаешь, Рами, как у нас говорят: человек родится не хуже собаки, да...

За стеной зашаркали и позвали:

- Э, господин, подавать што ль ляган с бараниной, а?

- Это рабыня, рабыня черная, - оправдываясь, затеребил руками Лайс. - Приличий не жнает, овца, лезет прям в комнату... Давай, давай, тащи там, чего! - замахал он ей рукавом. - Иди давай!

И, отдуваясь, плюхнулся напротив:

- Выпьешь?

- Ты уже спрашивал.

- Да, да, чево это я... Так выпьешь?

- Да.

Лайс вскочил за кувшином - тот стоял охлаждался в выступе окна.

Разливая по пиалам, бедуин снова забормотал:

- Вот, видишь, как хорошо... и ты жив, и я жив, ну а дальше сам жнаешь как, кому день, кому ночь... Умер, говоришь, штарый Юсуф?

- Умер.

- И Аллиль?

- И Аллиль.

- Да, жалко...

- И Лейте.

- Эх, жнаешь, как у нас говорят: халиф умер, а мы живы. Вот так-то, Рами. Ну, давай выпьем, да проштит нас Всевышний...

Поднося пиалу ко рту, он прикрывал ее ладонью - сквозь ладонь Всевышний не видит, обычно приговаривали ашшариты, готовясь напиться.

Шаркая разношенными шлепанцами, вошла черная рабыня. Недовольно сопя, чуть не грохнула на скатерть здоровое глиняное блюдо с бараниной и луком-пореем.

- Лепешки давай неси, овца! - гаркнул Лайс.

Бурча и посапывая, женщина уплелась из комнаты. Она действительно ходила без маски-бирги и без химара, только на голове повязан был по обыкновению зинджей высокий белый тюрбан.

Откуда-то из глубины дома донесся женский мягкий голос и смех мальчика.

Потупившись, Лайс потер нос.

- Я смотрю, ты женился, - заметил Тарег.

Разговор, конечно, неприличный, но, в конце концов, это объясняло, почему нерегиль постучался в этот дом на окраине и обнаружил там Лайса. И кем - хозяином. Гоголем, господином, покрикивающим покровителем стайки испуганных детей и женщин. Тех самых, что пытались уйти на запад перед карматским налетом, а дошли только до рыночной площади. Наверное, из внутренних комнат слышался голос той самой молодой женщины и того самого мальчика в красной рубашке. Лайс должен был отвести их с площади сюда, домой - под страхом Последнего Суда.

- Вот, да, - покивал бедуин. - А что, не все ж по пустыне мотаться. А тут вот, до дома ее довел, да, - всё как ты велел, Стрелок. А она мне: куда тебе теперь, оставайся. Ну и вот...

- Понятно, - вздохнул Тарег.

Действительно, понятно. Ее мужчины остались на рыночной площади. И молодая вдова взяла себе мужа - не ахти какого, но все ж таки мужчину. По нынешним временам, это самое главное - мужчина в доме. Неспокойные нынче времена. Налет, рассказал Лайс, они пережили в Гамама-альхибе. Ух, натерпелись, жаловался бедуин, и выли там наверху, и грохотали, оченно страшно было, прямо до усрачки. Одна радость, делился бедуин счастьем, дом не пограбили.

Строго кивнул:

- Ну давай еще по одной.

Заглотив все финиковое вино, что оставалось в чашке, утер губы рукавом, покопался в блюде с бараниной. Прожевал, подумал. И вдруг просиял:

- Ай, шайтан, вот память! Ай забыл, а все ведь ходил помнил, говорил себе: вот вернется Рами... или Юсуф... эх, да будет доволен тобой Всевышний, Юсуф...

Лайс побежал к стенке, откинул свернутые поверх ларя лоскутные одеяла, закопался под поднятой крышкой.

- А вот!

И поднял из сундука стопку исписанной бумаги.

- Я это... сохранил! Старик все носился с бумажками-то, ровно как с сокровищем! Я все думал - встречу, так отдам. Ну так чо? Нужно это тебе или я на растопку пущу?

- Сходи на собрание в масджид, - тихо проговорил Тарег. - И отдай мулле. Скажешь: это словарь Юсуфа ибн Тагрибарди ибн Али аз-Захири. Он составил его для потомков, дабы сокровища слов и выражений ашшари не канули в пески времени.

- Пески времени, говоришь? - хмыкнул Лайс, взвешивая на ладони стопку перевязанной обрывком тряпки бумаги.

- Денег дадут, - твердо пообещал Тарег.

- А да? - радостно удивился Лайс.

Подумал-подумал и принялся быстро запеленывать стопку бумаг в одеяло.

- Ну и ладно, жавтра аккурат пятница, как раз и снесу. Ну чо, выпьем?..

Разбудили его, тряся за плечо.

- Эй, эй! Господин! Эй!

Тарег вскинулся на суфе.

Женщина отшатнулась назад, придерживая у губ край черного платка.

- Уходите, господин. Прямо сейчас уходите. Я вам вещи в платок завязала.

Сопящая большая тень - не иначе, давешняя черная рабыня - плюхнула на суф узел.

- Тут и одежды, и еды я собрала. Уходите.

За решетками ставен серела поздняя ночь.

Стояла тишина.

Нет. Не тишина.

Люди, конечно, не услышали бы.

Но за воротами, на улице, переступали ногами лошади. Легонько позванивали кольчуги, зевали люди.

Эх, Лайс, Лайс...

- Я вас к соседям во двор выведу, господин.

Он подхватил узел:

- Могу я спросить у вас кое-что, госпожа?

Она приобернулась:

- Спрашивайте.

- Почему вы это делаете?

Большие темные глаза долго смотрели поверх края платка.

- Лайс хотел меня изнасиловать и убить. И обокрасть дом. А я ему сказала: я слышала, что говорил тот сумеречник. Тронешь меня - он вернется и тебя порежет. Даже мертвый вернется. И Лайс... видите...

- Вижу. Передайте ему, что если он вас пальцем тронет, я за ним приду. Из-под земли достану, из ада дотянусь и сердце вырву.

- Я передам. Да хранит вас Всевышний - Он милостивый, прощающий...

Тарег молча наклонил голову. Никаких ответных слов у него не нашлось.

Как только нерегиль вышел с черного, скрипнувшего воротами двора на улицу, они высунулись ему навстречу.

Три псины.

Хадбан храпнул и дернул головой.

- Н-но, Фуфел, не балуй... Это всего лишь вонючие призрачные демонические сучьи потрохи. Нам их бояться нечего. С дороги!

Это он прошипел уже собакам.

Они злорадно осклабились.

Стрелок...

Слева улочка открывалась крохотной площадью с колодцем. Колодец казался игрушечным рядом с громадной, страшной в своей неестественной высоте фигурой с головой собаки.

- Приветствую вас, миледи... - проговорил Тарег сквозь постукивающие зубы.

Зубы стучали скорее от холода, чем от страха. От Богини тянуло черной, морозящей внутренности стынью.

Мы в расчете, Тарег. Ты сделал то, что нужно. Медина спасена. А тебе время возвращаться к халифу.

- Очень рад слышать, что вы не в обиде, миледи! - получилось выдохнуть почти не дрожа, только по хребту чуть-чуть продирало. - Только теперь - ваша очередь исполнять уговор. Как мне справиться с аль-Лат? Придумали?

Ты не понял, Тарег. Ночь прошла. Возвращайся к халифу.

- Вы по-прежнему не утратили вкуса к загадкам, миледи, - сглотнув, пробормотал он. - Простой вопрос - простой ответ. Как мне уничтожить демона, миледи? Отвечайте!

Холод усилился, ступни отмерзли - он их больше не чувствовал. Думать не получалось, мысли тоже вымерзли в пустой голове.

Справа, из-за угла, медленно вышла замотанная в черное женщина.

Так.

- Что ж вы, миледи, не при параде, - сглотнув, проговорил Тарег.

Ни рогов, ни короны. Узза казалась маленькой и беззащитной в абайе и маске-бирге. Конечно, здесь она в чужих владениях. В Медине властвует сестричка со своими собачками.

- За мной должок, - стараясь не заплетаться языком о помертвевшие губы, проговорил Тарег. - Третье поручение, миледи. Чего изволите?

Мы в расчете, Тарег. Будешь в Марибе, спроси лавку плетельщика циновок Антары ибн Авада -  думаю, он будет счастлив. Да и Абла обрадуется...

Сглотнув слюну, Тарег нашел в себе силы улыбнуться - Антара живой. Хорошо, что живой. И совсем хорошо, что женатый на Абле.

- Что ж, - пробормотал он, глядя, как изо рта вырываются клубы пара.

Какой же в этом переулке мороз...

- Раз мы в расчете, я задам тот же вопрос, - голос сорвался на кашель.

В ответ прошелестело:

Ты не понял, Тарег. Возвращайся к халифу.

- Отвечайте, миледи! Дали слово - держите!

Ты не понял. Твоя ночь - завершилась. Теперь ты - Страж Престола.

- Что мне делать с аль-Лат?!..

Твое будущее определено. Что делать дальше, узнаешь. Ты все узнаешь по дороге, о Страж.

- К владельцу не вернусь! - прорычал Тарег.

Лицо обдало холодом, да так, что застыли губы.

Салуги задрали морды и залились замогильным, мрачным воем.

Дальше все произошло очень быстро.

На соседней улице крикнули, залаяли приказами. Громко затопали копыта лошадей, которых пустили вскачь.

Оказавшись в кольце наставленных копий, Тарег отодвинул щеку от царапающего кожу острия:

- Это такая вежливость?

- Это такая предосторожность, сейид, - ответил молодой гвардеец в желтом кожаном кафтане. - Я в четвертый раз вас упустить не хочу.

- Абу аль-Хайр?.. - позвал Тарег. - Ты ж здесь, отзовись.

- Каид Марваз! Прикажите вашим людям убрать копья... - прозвучал усталый голос.

Ашшарит прошел через ряд всадников, сердито пихая их в стремена.

- Я же говорил вам, господин Стрелок. У Хозяйки на вас планы.

- Не делай этого, Абу аль-Хайр.

Тот бесконечно устало помотал головой, поднимая руку - ну все, мол, сколько можно.

- Вы справились без моей хваленой волшебной силы. Справились. Я не нужен вам, чтобы победить карматов. Я вообще не нужен аш-Шарийа. Пойми, это была ошибка. Повлекшая за собой череду других грустных ошибок.

- Мне сейчас не до богословских тонкостей, господин Стрелок.

- А здесь нет никаких тонкостей. Через три года по этой земле пройдется поток, который не остановить никому. Ни мне, ни вам - даже с моей помощью. Через три года аш-Шарийа настанет конец, Абу аль-Хайр. Окончательный конец, конец света. И эти три года я хочу прожить без чешуи.

- Я...

- У тебя в рукаве фирман халифа. Когда я поцелую печать, разверну его и прочту, я превращусь в чешуйчатое чудовище. В трёшку. В аждахака, которого ты видел в альхибе. Отпусти меня, Абу аль-Хайр. Я прошу тебя, отпусти. Я... не хочу... встретить смерть аждахаком.

Ибн Сакиб вздохнул. Грустно хмыкнул. И достал из рукава фирман.

- Именем повелителя верующих, я вручаю тебе это повеление и послание, о нерегиль.

Тарег посмотрел на свернутую в трубочку бумагу. На толстом красном шнуре покачивался кругляшик халифской печати.

Пожав плечами, нерегиль принял бумагу в обе ладони. Для порядка пробормотал:

- Слушаю и повинуюсь.

И развернул свиток.

Над головой, не стесняясь, вздыхали - с облегчением. Скрипя рукавицами и позванивая кольчугами, отводили и поднимали копья.

Интересно, это тот же фирман, что ему пытались вручить в Нахле? Да нет, непохоже, если б письмо за ним полгода гонялось, потрепалось бы. На свежей, жестко шуршащей бумаге было выведено - свирепым, размашистым, плюющимся чернилами почерком:

"Ты говнюк, сволочь и уродливый нелюдь. Кругом людей убивают и вилаяты жгут, а тебе до этого, я смотрю, как ишаку до музыки. Приказываю немедленно прибыть туда, где я буду пребывать на момент вручения этого письма. Не прибудешь и опять усвистишь, погань сумеречная, я тебя лично найду, выдеру плеткой и отправлю работать на водяном колесе. Это все, что я имею тебе сказать, сучий сын. Когда вернешься, ты познаешь мой гнев. И это - клянусь Всевышним - будет не на словах. Всё. Абдаллах аль-Мамун".

В следующий миг в него - отовсюду, сверху и снизу, со всех восьми сторон света - хлынула Сила. Воронка со свистом вкрутила Тарега в себя, вереща и колотя руками, он поднимался над землей, разевал рот, как пойманная рыба, выгибался и снова кричал, протестуя против немыслимой, несправедливой, небываемой боли...

Неожиданно все кончилось. Несколько мгновений он еще повисел в паре локтей над землей - вокруг, казалось, пролетел тихий ангел. А потом резко, как отпущенная марионетка, упал вниз. Против ожиданий, не мордой в грязь, а пружинисто, как кошка, на обе ноги.

Вокруг никого не было. Только трепалась на ветру втоптанная в грязь бумажка с раздавленной печатью, да криво торчало чье-то копье.

Бумажку он поднял и разгладил.

- Ну ладно, Абдаллах аль-Мамун. Признаю, что в этой схватке ты победил.

Вздохнув, высмотрел поверх крыш обгорелый остов цитадели. И, пошатываясь, поплелся с перекрестка прочь.

6 Звезда погибели

храм Ве Ниэн, Айютайа

Две высоко горевшие свечи освещали золотое лицо статуи.

Богиня улыбалась - устало, чуть прикрыв глаза.

Впрочем, очерк сомкнутых полных губ виделся всякий раз по-разному. Усталым. Печальным. Горько упрекающим. Скорбным.

Милосердная смотрела на молящихся с высоты шести локтей пьедестала, чуть откинув назад голову в остроугольной короне. Скругленная раковинкой ладонь благословляла припадавших к ее ногам. Ве Ниэн - последнее прибежище отчаявшихся. В храм приходили те, чьему горю не могли помочь ни оружие, ни деньги, ни месть, ни утешения родных и друзей. И еще те, у кого не осталось иных защитников. И те, кому некуда больше было идти, - за стеной слышался мерный грохот океана. Храм стоял над обрывом, на обрыв накатывали огромные пологие холмы ледяной воды. Такая волна встает далеко на севере и, не обращая внимания на острова, проливы, корабли и берега, катится к этому обрыву. И бьет в него - с гулкой, страшной силой, останавливающей на мгновение время. Удар сотрясает скальное основание, привычной дрожью отдает в землю под соседней деревенькой. А следом накатывает такая же льдисто-синяя, беспенная, вспухающая перед ударом волна.

Гул, грохот, шипение пены в расселинах камня.

Еще в храм приходили за безумной надеждой - от таких оставались колечки, ленточки, сережки, пояса и даже тяжелые многорядные ожерелья, какие носят во дворцах. Приношения развешивали на шнурках и лентах, перетягивающих основание пьедестала статуи.

Милосердная устало улыбалась, чуть прикрыв веки: да, да, я сделаю, что смогу. Она никогда не смотрела снисходительно - но и жалостливым ее взгляд тоже не был. Ве Ниэн знала: всякая судьба в этом мире имеет корни в деяниях прошлого. Ее сестра, Ве Фуи, ткет длинное полотно, посматривает, поджав губы, на переплетения нитей - они путаные, эти нити судьбы, они бугрятся узелками, и ткань выглядит уродливой. Как деяния тех, чьи жизненные пути ложатся суровой ниткой вслед за снующим челноком богини.

Сидевший перед чашей со священной водой монах знал о деяниях и судьбах очень много - пожалуй, слишком много, иначе с чего бы Луанг Най принял постриг в храме богини милосердия.

По бокам от чаши стояли высокие витые свечи: белый воск горел ровно и высоко, капельки длинными наростами стекали на гирлянды из гибискусов. Розовые лепестки верхних цветов уже скукожились от горячих восковых слез.

У самых колен монаха темнел деревянный поднос с разровненным песком. Начиная медитацию, Луанг Най медленно стер ладонью нарисованные на песке витые узоры мандалы. Над ее сложным плетением он трудился с самого утра - чертил длинной тиковой палочкой, поливал водой из чашки, увлажняя песок. Чтобы стереть символ жизни, ему потребовалось гораздо меньше времени. Разровняв рисунок, монах положил на пустой песок сложенный пополам листик.

Волны горячего воздуха от свечей и десятка зажженных в храме ламп чуть колыхали тонкую рисовую бумагу, и она подрагивала, словно готовясь вспорхнуть.

Настоятель Луанг Най перебирал четки и мерно читал священные тексты, не отпуская глазами сложенный листок. Крупно выписанные иероглифы едва просвечивали свозь тончайшую бумагу, но Луанг Наю не нужно было смотреть на буквы, чтобы знать, что там.

Королевский каллиграф написал на нем ежегодно отправляемую в храм Ве Ниэн молитву об упокоении души госпожи Варачонг и ее малолетнего сына, короля Чао.

Листок принесли сегодня вместе с обычными подношениями, которые двор сорок шесть лет подряд высылал в пятый день месяца тигра: каллиграфически переписанные священные свитки, музыкальные инструменты и мешки риса.

Все сорок шесть лет, каждый год в пятый день тигра на двор храма привозили из дворца эти дары - и листок с именами женщины и мальчика.

Потому что сорок шесть лет назад у ограды храма вырыли большую прямоугольную яму и расстелили ковер малинового королевского цвета. На этот ковер сначала посадили короля Чао, которому едва исполнилось пять лет. Мальчик плакал и говорил, что хочет домой, и все теребил широкую золотую королевскую перевязь на пыльном голеньком животе. Собравшиеся вокруг крестьяне и жители столицы лежали ниц, припав лицами к земле. День стоял пасмурный и ветреный, пальмы трепало под пыльным ветром, и малиновый шелк на спинах придворных дам гляделся серой грязной тряпкой. Дядя короля Чао, сидевший на галерее храма прямо в доспехе - Боромма Фан взял королевский дворец приступом буквально утром - позволил госпоже Варачонг успокоить малыша. Та протянула руку и сказала: "Не бойся, мой маленький, мама с тобой". Потом всхлипывающего мальчика накрыли алым шелком, наклонили к лежавшему перед ковром стволу дерева и отсекли голову церемониальным мечом.

Госпожа Варачонг ступила на ковер следом. От шелкового покрывала она отказалась.

Листик вдруг всколыхнулся особенно сильно, словно собрался улететь. В скалу под храмом снова ударил плечом океан - за тяжелой кладкой стены посвистывало и шелестело пеной и ветром.

Прислушавшись к шелесту, Луанг Най взял с расстеленной у колен циновки жезл с длинной красной кисточкой. Встряхнул раз, другой, не прекращая распевно читать Изумрудную сутру. Листок успокоился.

Золотые львы у стен зала сидели неподвижно, тупо раскрыв слепые выпуклые глаза.

Настоятелю оставалось прочитать меньше трети свитка, как за дверями раздался первый стук - как всегда, глухой и вместе с тем остро впивающийся в слух. Как будто костью ударили о кость.

Один из сидевших за спиной Луанг Ная послушников всхлипнул.

Кости громко клацнули снова.

Повысив голос - мерный речитатив тут же загулял по храму гулким эхом - монах поднял жезл и принялся встряхивать его в такт с распевом. Лицо Луанг Ная оставалось безмятежно-спокойным. Только костяшки пальцев, стиснувшие четки, побелели.

Пятеро монахов и трое послушников, сидевших за его спиной, знали, что может увидеть неострожный или неосведомленный путешественник, волею злой судьбы оказавшийся у дверей храма. Они и сами видели это - иногда тени под высокими стрелками надгробий начинали шевелиться задолго до заката, задолго до того, как тяжелые створы захлопывались и задвигались изнутри засовом. И заклеивались длинными полосами бумаги, сплошь исписанными сутрами.

На храмовом кладбище лежали многие поколения королей Айютайа, их жен, детей, родичей и родичей их родичей. В том числе и семья Луанг Ная - он не пропускал поминальные дни и часто приходил в заплетшийся мангровыми ветвями уголок кладбищенского сада. Надгробия короля Чао и его матери днем терялись среди похожих на длинноногие фонарики гранитных стел. Ближе к вечеру каменный столбик с конусовидной шляпкой навершия начинал странно темнеть и двоиться в глазах. На закате второе зрение уже видело сидящего с прямой спиной мальчика. А с наступлением темноты от столбика повыше гибкой тенью отделялась госпожа Варачонг. И принималась прогуливаться среди частокола заросших надгробий, рассеянно трогая белесой рукой навершия памятников.

На а в ночь пятого дня месяца тигра госпожа Варачонг брала мальчика за руку и шла к дверям храма.

Клац. Клац. Словно сторож отбивает колотушкой стражу.

За сплошными, лишенными окон стенами храма крепчал ветер. Неведомо откуда залетевшие сквозняки затрепали, задергали крылышко лежавшего на песке листка.

Луанг Най заговорил громче. Ветер грохнул тяжеленными створами дверей, скрипнул деревом и скобами. Тоненький треск рвущейся бумаги потерялся в гуле накатывающих волн.

Настоятель снова повысил голос. Теперь он почти кричал - отрывисто, повелительно, выкликая имя за именем властителей небесных войск, тех, кто царствовал и упокоился на Золотой горе.

В щелях скрипящей, словно негодная доска, двери, свистело. За вздрагивающими створами выло.

Покрытые испариной послушники украдкой поглядывали через плечо: из девяти бумажных лент с сутрами держались две.

Безо всякого дуновения листок медленно поднялся над песком на высоту двух ладоней. Луанг Най властно махнул в его сторону кисточкой жезла и выкрикнул имя Учителя Фо. Листок упрямо задрожал на той же высоте.

И тут по храму прокатился тягучий долгий звон - с левой колонны обвалился и покатился по каменному полу медный гонг.

А снаружи донесся длинный заливистый свист и злобные жадные вопли. И дробный топот копыт десятков и десятков коней.

Листок, подрожав чуть-чуть в сладострастной злобе, медленно, удовлетворенно опустился на песок и затих там невинной бумажкой.

Луанг Най вздохнул и отложил бесполезный жезл. Снаружи орали и звенели оружием какие-то вооруженные - люди? Сумеречник удивленно обернулся к остальным:

- Это действительно люди, наставник, - тихо сказал подкравшийся к дверям Джин-хо.

Его голые лопатки блестели от пота, намотанная под ними желтая ткань мокро темнела - послушника еще не отпустила дрожь пережитого ужаса. Непонятные налетчики громко орали во дворе храма, в щели между створами метался свет факелов.

В двери ударили чем-то огромным и тяжелым, Джин-хо шарахнулся.

Луанг Най снова посмотрел на листок. Тот не подавал признаков жизни - беленькая, сложенная пополам записка на дорогой бумаге.

Грохнуло снова, двери угрожающе заскрипели.

- Ну что ж вы так, тетушка, - осуждающе пробормотал монах. - Разве можно приводить на семейное кладбище такое отребье. Мало того что разбойники, так еще и люди...

В створы явно били тараном - щель расширилась, разорванные и обвисшие ленточки сутр бессильно дрыгались с каждым мощным ударом. Джин-хо отошел к стене с выстроившимися статуями домашних божков и выжидательно поглядывал то на наставника, то на жалующуюся во все скрепы дверь. Снаружи хохотали и возбужденно орали, ржали десятки лошадей.

- Мерзавцы, - тихо сказал Луанг Най.

Таран ударил еще раз, и на каменный пол полетели щепы.

До сей поры ни один разбойник или пират не осмеливался осквернить святилище Ве Ниэн - из почтения к праву убежища, которым те же разбойники или пираты охотно пользовались. Но вот люди... Людей храм видел впервые.

Граница с айсенами - длинная полоса белого, заваленного гниющими водорослями песка вдоль высокой скальной стены - тянулась с севера на юг и оканчивалась в двух йоутах отсюда, у самой рыбацкой деревни. С севера по песку мало кто приходил - люди боялись приливов, по высокой воде море заполняло все сотни локтей от кромки до отвесных скал. Утонуть сложно, но можно, а айсены не очень-то любили воду и плавать - прямо как кошки. А тут целая толпа, верхами и вооруженная...

Дверь вспучивалась под ударами, остро торча щепками, как переломанными костями. Брус засова гнулся, но держался.

Луанг Най поманил восьмерых служителей и отступил к стене под высоким барельефом с небесными полководцами и высунувшими языки тиграми. Потом приложил ребро ладони ко лбу, выдохнул - и отсек от себя пространство резким ударом.

Поэтому те, кто вышибал из прогнувшихся скоб засов и с руганью пролезал в раскуроченные двери, не увидели в храме ни души.

Настоятель, поджав тонкие губы, щурил желтые глаза и пощипывал мочку острого уха: айсены лезли, как тараканы, скрипя, как хитином, кожей толстых кафтанов. Жадно, разевая мокрые, заросшие черным волосом рты, таращились на мерцающую внутренность освещенного золотом по золоту храма. Закидывая обмотанные тряпками головы, цокали языками и тыкали толстыми грязными пальцами в расписанный драконами потолок. Топали и гремели по полированному полу набойками пыльных сапожищ. Дергали себя за жесткие, как пакля, бороды, скалили зубы и пихались локтями, довольно погогатывая. От них пахло лошадью и застарелым потом - аромат курильниц перешибала вонь давно немытых тел.

Но ничего не трогали - почему-то. Ни золотых львов вдоль стен - подарка короля Бороммы Фана. Ни курильниц в виде высокой, как ступенчатая башня храма, короны - тоже золотых. Только реготали, тыкали пальцами и таращились.

Скрипя просевшими досками по камню, растащили в стороны разбитые створы - открывая пошире дверь.

И, пощелкивая плетьми, погнали внутрь связанную длинной веревкой вереницу крестьян: женщины визжали, дергая спутанными запястьями, мужчины упирались босыми пятками, крутя за спиной вывернутыми локтями. Здоровенные, на голову выше любого айютайца люди пихали пленников, подхлестывая обнаженные спины и раздавая подзатыльники.

Нехорошее предчувствие, одолевавшее Луанг Ная еще с влажного полудня, сгустилось в уверенность и переросло в мрачное ожидание. Он не мог понять одного: зачем? Зачем они хотят это сделать?

Первой на колени перед статуей поставили вдову Цао - Луанг Най узнал ее по широкой выносливой спине и длинным серьгам в оттянутых ушах. Не зря он предсказал ей смерть от железа еще прошлой весной. Женщина почему-то очень боялась утонуть в приливной волне тайфуна - настоятель подарил ей несомненную уверенность в том, что она не захлебнется в соленой воде.

Ухватив женщину за узел волос на затылке, человек отогнул ей голову так, что бедняжка захрипела, хватая ртом воздух. И глубоко взрезал выгнувшуюся под кожей гортань. Кровь запылила высоким шумным веером. Цепочки и колечки на пьедестале потекли красным.

Крестьяне голосили и бесполезно рвались в путах. Айсены резали очередное горло, а потом складывали судорожно дергающие ногами и дрожащие в агонии тела в промокшую, торчащую босыми ступнями кучу. Жители деревни уходили один за другим, трупы наваливали третьим рядом, размотавшиеся черные волосы и тряпки подтекали красным на каменные плиты.

Золотое лицо Милосердной безжизненно затвердело под алой моросью. Оскальзывающиеся в лужах айсены деловито хмурились, примериваясь лезвиями к шеям плачущих крестьян - подвернутые ноги сидящей богини стали темными от крови. Настала очередь молодого Вьена - еще одно вскрытое горло плеснуло упругой длинной струей на колени статуи.

В руках айсенов еще хрипела вдова Сой - плохая судьба у этой семьи, уже в трех поколениях плохая, зря он одобрил помолвку их дочери с кузнецом из столичного предместья, злая удача может перейти к семейству Ва и погубить детей - как в зал снаружи проникло нечто, заставившее замерзнуть босые ступни Луанг Ная.

Монахи и послушники за его спиной с шумом втянули в себя воздух. Настоятель мог бы испугаться - завесу невидимости рвут любое неосторожное движение или звук. Но не испугался.

Он просто окоченел от ужаса.

Луанг Най потом вспоминал, что в тот миг забыл, как дышать: в растопыренные двери влилась Сила. Светящийся шар с длинным хвостом мягкого свечения, распираемый изнутри потусторонней жутью и мощью. В белесом мерцании этой мерзости айсены один за другим теряли человеческий облик, прорастая петушиными головами и склизко блестящими клубками змей внутри грудной клетки.

Истекающий светом гнилушки шар подплыл к безобразно наваленной груде мертвых тел. Подрожал над ней - плотоядно, как наставленный член готового к совокуплению жеребца. А потом вспыхнул, мгновенным, моментальным движением метнулся к статуе - и с чваканьем втянулся внутрь прямо в том месте, где на груди богини выгравировано было широкое, царственное ожерелье.

ханьский квартал Хиры, некоторое время спустя

Расталкивая лбом бумажные фонарики, каид Марваз перся вверх по улице - как бык. Полые красные сферы с шелестом расступались, мелодично звякали свисавшие с них металлические трубочки - каид шел сквозь тоненький звон и перешептывания. Полуденная улица спала, только пыльные шарики фонарей неуместными гроздьями качались на ветру.

Зеленые с золотом драконьи морды водостоков свешивались к его плечам, в пустых темных проемах лавок безмятежно сидели львы в пол человеческого роста - из крашеной глины львы, конечно. Хозяева лениво высовывали головы на звон, щурили и без того узенькие глазки и медово улыбались - не угодно ли чего почтенному господину? Одинаковые желтые лица, одинаковые черные шелковые шапочки, из-под шапочки по низко склоненной, затянутой в темный шелк спине змеится косичка.

На лаковом пыльном пороге стоит забытая чашка расписного фарфора - опрокинутая выпуклая крышечка перламутрово поблескивает обморочно дорогим нутром. Недопитый чай оставил темные следы на нежных тонких стенках. Никому ты здесь не нужна, чашечка с синими драконами в мелкий завиток. В столице тебя бы продали за десяток динаров, не меньше.

- Долго еще?

По зимнему времени не припекало, но пылить шлепанцами по солнечной стороне улицы было уже невмоготу.

Мелко трусивший перед Марвазом ханец извернулся и оскалил желтые крупные зубы:

- Не изволь беспокоиться, сайида, уже совсем скоро придем...

И споро затопал вперед ножонками в этих их матерчатых туфлях на белые толстые обмотки. Сзади покаянно засопел посредник - вот кому Марваз бы отвесил плюху с превеликим удовольствием. А как же: почтеннейшему угодно поглядеть на самое большое в Куфе зеркало? Воистину, Всевышний свидетель, за таким зеркалом мой господин, это светило мужества и благородства, украшение воинства халифа и девиз храбрецов должен отправиться в ханьский квартал, где Абу Касим покажет ему такое зеркало, да проклянет меня Всевышний и да вычеркнет из списков предназначенных к спасению в день Последнего суда, если Абу Касим врет...

Так посредник - юлящий и извивающийся на ходу коричневый гаденыш из Бану Худ - улещивал Марваза сегодня утром. К полудню каид успел выпить чайник отвратительного пустого чая в лавке торговца древностями на базарной площади Хиры - это туда его затащил вертлявый языкатый змей из племени первостатейных обманщиков. Да уж, про Бану Худ говорили, что те способны продать верблюда его же хозяину, а что есть Хира как не столица мошенников и сынов нерадивости из племени, умудрившегося обобрать даже Благословенного, когда тот прибыл из пустыни сюда с караваном ансаров...

Ну так вот, сначала каид Марваз надулся этим чаем из веника. Потом в лавку прибежал ханец-посыльный и, весь истекая потом под стеганым синим халатом, принялся мяукать на своем кафирском языке с посредником. И вот мяукали они и мяукали - от второго чайника на венике Марваз предусмотрительно отказался - а потом домяукались, видно, до соглашения - не иначе как преступного и обманного! - и повели Марваза к воротам в ханьский квартал. Торчащая красными стрехами, огромная арка каиду сразу не понравилась: тьфу, а уж драконьих тварей там изваяно было несчетное количество, и все они скалили на правоверного свои кафирские зубищи. Там, среди клянчащих подаяние колодников, продавцов вертушек и бродячих фокусников, они долго толкались. Пока не наткнулись вот на этого вот ханьца, что сейчас трусцой бежит впереди, то и дело оборачиваясь и скалясь в улыбке, которая, наверное, кажется ему доброжелательной.

А время уже, между прочим, приближается к полудню. А ведь он, Марваз, хотел сходить сегодня в баню - позавчера мылся, шутка ли сказать. Но не сходил. Ибо попался на глаза Сейиду. Господин нерегиль как раз заканчивал какой-то разговор с кивающим дымной бородкой молодым маридом, а Марваз беспечно шел мимо с тюком свежей одежды.

- Мне нужно зеркало, Марваз, - сказал Сейид.

В Хире, как известно, нет караван-сараев и постоялых дворов - в землях Бану Худ, так же, как и в Хорасане, за прием путников отвечает амиль города, расселяя путешественников по домам горожан. Именно поэтому их определили на постой в большом пустующем доме на краю кладбища: с гвардейским отрядом от самых оазисов Лива шло маридское ополчение, а местные побаивались маридов. Непонятно, правда, с чего: джинны как джинны, правоверные, обликом не особо страшные, если уж на то пошло. Ну, да, днем они предпочитали спать по колодцам, а ночью догоняли - с приятным уху посвистом, стелющимися огоньками они возникали вокруг лагеря, и разбегались по камням: кто ящеркой, кто змейкой, а кто и в человеческом облике к костру присаживался.

В городе мариды все, как один, приняли вид людей. Правда, джинн обязан от настоящего человека отличаться: знающий завсегда увидит наводящую на размышления метку. Марид в людском виде либо крив на один глаз, либо хром, либо побит оспой, либо косоглаз. Джинн, с которым разговаривал господин нерегиль, имел на правой руке шесть пальцев. Ну и глаза у них у всех красным отливают, это точно. И борода, если приглядеться, завивается внизу темным дымком. Но бояться все равно нечего - а хирцы боялись до усрачки и загнали их на постой на самую окраину у Старого кладбища.

Так вот, зеркало.

- Мне нужно очень большое зеркало, Марваз, - задумчиво заметил Сейид.

И показал, насколько большое, разведя руки на величину большого арбуза.

Марид, тем временем, вспыхнул ярко-желтым пламенем и с коротким хлопком улетучился. И так засиделся до позднего утра, на боковую отправился, не иначе.

- Купить не выйдет, - рассудительно ответил каид. - Зеркало хорошей полировки такого размера стоит дороже, чем все наши кони под седлом. Придется брать в аренду.

- Ну так возьми, - пожал плечами Сейид.

И отправился в сад медитировать.

В Хире они застряли, похоже, надолго, и господину нерегилю оставалось только медитировать - не по певичкам же ему ходить в веселом квартале, в самом-то деле. Впрочем, Марваз был благодарен судьбе за передышку после долгого пути по пустыне. Им даже не пришлось отбиваться от налетчиков-бедуинов - а между прочим, поговорка "нападение бедуинов на караваны паломников" уже давно входила во все словари ашшари.

Но спешили они так, что в Куфе провели только ночь - эх, обидно, так и не увидели они тамошнюю Пятничную масджид! Говорят, в молельных залах там пол выложен цельными плитами малахита - врут, наверное, но теперь уж не проверишь... Ну так вот, спешили они сильно - а как тут не спешить, шуточное ли дело, фирман эмира верующих и господин нерегиль под... эээ... все ж таки больше под стражей, чем под охраной. Хотя каид Марваз справедливо полагал, что самийа ни в охране, ни в страже не нуждается. Из того переулочка, где фирман вручали, каида Марваза вынесло вихрем. Тот стремительный полет на спине, а потом и под стременем ополоумевшей лошади запомнился ему надолго. Надо же, а после Нахля он почему-то думал, что ничего страшнее случиться не может.

Еще Марваз про себя радовался, что не пришлось господина нерегиля везти в цепях, как узника, - эмир верующих сменил гнев на милость, и еще весной отозвал страшный приказ, где поминались оковы и прочие неприятные вещи. Правда, поговаривали, что неизвестно еще, чем встреча Тарика и халифа обернется - мол, повелитель наш имеет нечто в сердце против сумеречника, и многое нужно сделать, чтобы то нечто в сердце рассеялось.

Впрочем, рассуждать тут не о чем и нечего, обо всем их предупредили заранее. Господин Абу аль-Хайр ибн Сакиб сказал: ваша забота - препроводить господина нерегиля в Басру, пред очи халифа. Господин нерегиль, нужно сказать, с препровождением своим никаких препон не чинил, а каид Марваз со своими ребятами его не боялся. Почти.

А в Хире их догнал почтовый голубь барида с посланием от того же господина Абу аль-Хайра. Глава ятрибской тайной стражи просил дождаться важного человека с отрядом сопровождения - уж больно ему хотелось, чтобы эта персона следовала в Басру ко двору халифа под надежной охраной и не потерялась и не попала в засаду или под нож к бедуинским разбойникам, которые гоняли по всем землям Бану Худ и даже далее к северу. И надо сказать, что просьба господина начальника тайной стражи казалась каиду Марвазу мудрой. Уже под Куфой их нагнали слухи о страшной бедуинской шайке из бану куф, которые не просто грабили, а убивали всех подряд, да как зверски: несчастных путешественников клали головой на камень и разбивали голову другим камнем, подобно тому, как жители пустыни изничтожают змей.

Так что теперь каид Марваз со всеми вверенными его попечению лицами уже шестой день сидели в доме у Старого Кладбища и ждали персону с ее персонским сопровождением. По ночам они резались с маридами в шахматы, а днем либо дрыхли, либо шлялись по базарам и баням.

Ну или ходили по странным поручениям господина нерегиля, которому - поди ж ты! - занадобилось огромных размеров зеркало. Наверняка что-то там они с маридами во время своих ночных посиделок удумали. Но все равно - зеркало, это кому сказать...

От воспоминаний и размышлений каида Марваза отвлекли звуки, мерзостность которых сравнима была лишь с полуночным воем голодной гулы - между прочим, пока шли через Дехну, наслушались.

Отвратительная, визгливо-кошачья рулада ввинтилась в уши и рассыпалась диким грохотом медных тарелок.

- Вяяяяааааа! Иииииииии!!.. - поддержал ее другой такой же мужеженский, пронзительно модулированный вой.

И снова грохот меди, бац! бац! бац! - равномерно забили металлом по металлу, терзая громкостью уши.

- Вя-вя-вя-вя-ииииииииии!!

То ли мужик то ли баба то ли все это вместе заверещало с умопомрачающей пронзительностью, и каид Марваз понял, что в соседнем доме дают представление ханьской оперы.

Косоглазый посыльный оскалил желтые зубки на желтом лице и ткнул пальцем в гостеприимно распахнутую калитку под красным черепичным навершием. С вытянутых в морду прохожему стрех снова скалились драконы, а из прохладной сырой глубины распахнутого сада донеслась новая порция чужеземного длинного воя.

Марваз понял, что за зеркалом ему придется идти прямо в визгливое оперное логово.

- О Всевышний, умоляю тебя о защите, - пробормотал каид.

И мужественно перешагнул высокий, заросший мохом порог.

На широкой террасе, выложенной полированным тиковым деревом - да, тиковым деревом, хорошо они тут приторговались, эти ханьцы, - его подхватили под руки два явных евнуха. Оба маленькие и сморщенные, как старый лимон. И почтительно повлекли - ну понятно куда.

Бац! Бац! Бац! И россыпь десятков бубнов.

- Ииии-иии-иииии!

Бац!!!

Марваза на правах почетного гостя провели на верхний этаж, на самый раушан, в разгороженную уютную горенку с видом на сцену. Тряся двумя волосками бороды, перегнувшийся в поясе ханец подвязывал тяжеленный занавес между столбами галереи. Другой споро обтер полотенцем лаковый утлый столик и выставил малюсенький, с Марвазов кулак, чайничек и такие же, с раковинку, чашечки. Белый прозрачный фарфор почти светился в полумраке.

С опаской поглядывая себе под задницу, каид решился таки опуститься на высоченное сооружение о четырех тонких ножонках, с ажурными резными поручнями и высокой, тоже резной, спинкой. Видно, сооружение и впрямь предназначалось для сидения - ибо не развалилось и даже не зашаталось. Разве что скрипнуло, и Марваз в ужасе замер, стараясь не шевелиться.

Проклятье, нет чтоб положить ковер с подушками, как у людей принято. Тьфу.

По сцене скакали и шумели какие-то размалеванные белилами, румянами и синькой для глаз шайтаны. За спинами у них на длинных тонких палках колыхались и слепили глаз знамена - по четыре с каждой стороны, парча и вышивка ярко блестели в свете плошек и фонарей. Ярко-красные, цвета вырви глаз кисти мотались, рукава мельтешили и мели пол, накладные черные бородищи завивались тысячью ярусов. Игравшие женщин мальчишки - замазанные белилами, с горой цветов и жемчужин в высоких прическах - мяукали друг другу на тысячу ладов, прямо как кошки по весне.

- Ииии! Ля-ля-ля-мяу-ля-ииииии!

Бац! Бац!

- Играющий наложницу Ю мальчик принимает гостей после представления, - блестя глазками, шепнул на ухо редкобородый ханец.

И, по-змеиному скалясь и кланяясь, задом выпятился с галерейки. Шитый - драконами! - толстый шелк за ним сомкнулся и душно заколыхался.

Размалеванные, с напомаженными губами мальчики завыли хором. Персиковый шелк их рукавов - странных, слишком длинных, словно их портной забыл укоротить, из такого даже руку не высунешь - летал змеями, не гнущаяся от разноцветных нитей парча верхних платьев мешками свисала с локтей.

Опасливо пошевелившись в ажурном стульчике, каид Марваз сложил щепоткой пальцы и приподнял крошечную беленькую крышечку с тонюсенькой золотой каемкой. В открывшейся дырочке плавало что-то похожее на пук расползшейся в воде травы. Марваз закрыл крышку и полез в рукав за платком - на каиде по утреннему времени болталась одна галабийа, даже штаны он не стал натягивать, но по груди тек пот. Душно у них тут.

И вдруг понял, что за всеми этими поклонами и наложницами Ю потерял из виду как посыльного, так и посредника. Тьфу, шайтан, вот что бывает, когда правоверный приходит смотреть на кафирские непотребства - он забывает о деле.

Степенно оправив куфию, каид встал - чуть не перекинув стульчик. Еле успел за спинку прихватить. Поправив еще и пояс с джамбией, Марваз решительно высунулся на галерею.

В дымном от сандаловых свечек полумраке красновато горели бумажные фонари. Темные доски пола скрипнули под его пыльными шлепками. Никого.

Марваз пожал плечами, еще раз поправил джамбию, и решил идти обратно в сад - хоть воздуха глотнуть.

Туда, куда он пошел, лестницы вниз почему-то не оказалось. Зато почти не слышались вопли оравших, как растревоженные коты, актеров. Гулко бухали бубны и литавры, но уши уже не саднило за дальностью расстояния и общей приглушенностью звука.

В открытых дверных проемах колыхались красно-зеленые циновки со множеством кистей. За ними сидели ханьцы, курили длинные трубки. На шлепающего по коридору Марваза в белой, как у призрака, галабийе и длиннющей красно-белой куфии почему-то никто не обращал внимания. Дурящий голову сладковатый аромат плавал в воздухе почти зримыми белесыми клубами.

А вот и лестница - крутая какая. Нет, они поднимались не по ней...

Внизу его встретили совершеннейший мрак и затхлость. Какое-то глупое чувство вдруг подсказало, что снаружи дом не выглядел таким огромным. И сцена, и сад, и целый притон для курения опиума...

Марваз переступил с ноги на ногу, доски заскрипели. Глаза привыкли к темноте, и слева у самого пола он различил полоску света. Там была дверь. Ничего хуже, чем комнату с проституткой и клиентом, он не найдет - так решил Марваз и двинулся вперед.

Уже потом, отчитываясь в своих действиях Сейиду, каид понял, как рисковал. Но в тот миг его голову повело то ли от злости - ну что ж такое, заманили и дурачат, - то ли от опиумного дыма.

Из-за двери наплывало равномерное, монотонное, протяжное бормотание.

Дверь распахнулась вовнутрь.

В открывшейся зрению комнате ярко горели лампы. И, ахнув, Марваз тут же увидел - у правой стены.

Оно.

Огромное - в полчеловеческого роста! - зеркало на длинных деревянных ножках. Круглое, матово сверкающее полировкой, оно висело в воздухе на своей коричневой подставке.

А перед ним сидели трое обмотанных желтыми тряпками ханьских монахов и мерно гудели на своем языке. Ихний молитвенный предстоятель держал руки сложенными перед грудью в мудреном жесте - пальцы в замке, только указательные сложены вместе и торчат вверх. Остальные перетирали в ладонях крупные зерна четок - и потому казалось, что комната полна трясущих хвостами гремучих змей.

Гудение ханьцев вдруг повысилось и стало очень громким, а главный заголосил.

Марваз вдруг понял, что зеркало светится вовсе не отраженным светом. Оттуда плескало ярким сиянием, словно в комнату пытался раствориться нездешний и недобрый мир!

- О Всевышний, молю Тебя о защите... - широко раскрывая глаза, прошептал каид.

Перекрывая крики и гул заклинания, из зеркала забрякало - и этот звук был Марвазу знаком. Так брякают пластины панциря.

Каид схватился за джамбию.

Из зеркала жалобно крикнули, и из него рыбкой вылетело - вылетел? - кто-то маленький. Исчезнувшую поверхность предательского металла вдруг рассек страшный, нездешней яркости блик. Монахи зарычали на пределе голоса, маленький завизжал на полу, блик завертелся вокруг своей оси, как длинная блесна, монах заревел, тыча в зеркало пальцами, а блик вдруг лопнул и - полез в комнату!.. полез, прям полез щупальцами!

Ах так?!..

- Во имя Всевышнего, у кого лишь сила и слава! Аль-Мухаймину, Охраняющий!

И Марваз, подскочив к зеркалу, пырнул клубящуюся белесую мразину джамбией.

- Аль-Джаббаару! Могущественнейший! Ты подчиняешь творения!

Тыча в исходящее туманом нечто, он выкрикивал имена Величайшего. Лезвие явственно встречало сопротивление, рука немела от немыслимого холода.

- Господин! Господин! Сейид, остановитесь! - это кричал кто-то на ашшари.

Марваз понял, что это не рука занемела, это просто на ней кто-то повис. Перехватив запястье с джамбией, на руке действительно висел маленький лысый сумеречник. И кричал на ашшари, призывая каида остановиться.

- Чего тебе? - переведя дух, осведомился Марваз.

Мелкий самийа показал в сторону зеркала.

Чихая и кашляя, из висевшего в локте от пола зеркального кругляша кто-то выпал - голова и спина наружу, ноги с задницей еще в непонятном мареве внутри зеркальной рамы. Переступая по доскам пола смуглыми тонкими ручками, зазеркальный путешественник выполз из рамы целиком.

Когда этот кто-то распрямился, Марваз понял, что это еще один маленький, смуглый, тоненький и тоже лысый сумеречник. Точнее, не лысый, а наголо бритый - коротенькие волосики еле топорщились над кожей головы, и так же остро торчали маленькие уши.

Тьфу, шайтан! Зеркало!

Марваз дернул рукой с джамбией, мелкий самийа снова зашелся в жалобном визге.

- Пусти, во имя Праведного!

Сумеречник не пустил, но зеркало уже закрылось - снова приняв обманчиво-безобидный полированный металлический вид.

Стоявший перед Марвазом второй самийа вдруг заглянул каиду за спину и резко крикнул - по-ханьски.

Быстро обернувшись, ашшарит застыл перед лезвием меча-цзяня, направленного ему прямо в грудину. Зеленая кисточка на темляке тихонько качалась в воздухе. Лицо державшего меч молодого монаха оставалось совершенно бесстрастным.

Сумеречник гаркнул снова - и замяукал на повышенных тонах. Ханец медленно опустил отливающий странной зеленью клинок. Каид расслабил локоть с занесенной джамбией. Остальные ханьцы держали руки на виду и ничего такого особенного не предпринимали.

Маленький сумеречник наконец-то отцепился от Марваза и кинулся отряхивать своего спутника, все еще строго - судя по нацеленному на монахов смуглому пальчику - отчитывающего ханьцев. Оба самийа одеты были совершенно как люди: желтая тряпка от груди до пят - вот и все платье. Впрочем, главному еще полагалось длинное ожерелье из красных бусин, на высоте груди украшенное двумя красными кисточками.

Наконец вылезшие из зеркала сумеречники закончили общаться с ханьцами и обратились к Марвазу.

Главный, мелко переступая лапками, подошел ближе и оказался каиду аккурат по подбородок. Задрав лисью мордочку, самийа вдруг сложил ладошки, поднял руки над головой и завалился на пол в земном поклоне, потешно припадая при этом на один бок. Спутник его проделал то же самое. Ханьские монахи бухнулись на колени.

Марваз почесал голову под куфией и сказал:

- Ээээ... я... ээээ...

Сумеречник мгновенно перетек обратно в стоячее положение и серьезно сказал на ашшари:

- Ты спас нас от страшного чудовища, о юноша.

- А что это было, во имя Праведного? - поинтересовался Марваз.

- Зеркальная Рыба, - мрачно сказал сумеречник. - Опасней ее на Дороге Снов нет никого.

- Значит, пырнул я зеркальную рыбу, - пожал плечами Марваз. Рыба эта ничего ему не говорила. - Не впервой.

И сообщил ханьцам:

- Вообще-то я за зеркалом. Поручение у меня - арендовать зеркало. Вот это. Понимаете меня, нет, чурки бестолковые?

- Меня зовут Луанг Най, - остро сверкнув зубами, улыбнулся сумеречник. - Я знаю, кто отдал тебе это поручение. Тебе помогут доставить это зеркало, не изволь беспокоиться.

- А господин нерегиль знает, что вы про это знаете? - обескураженно пробормотал Марваз.

Когда дело касалось магии и сумеречных плутней, ему становилось как-то не по себе.

- Об этом тоже не изволь беспокоиться. Господину нерегилю будет любопытно узнать, что о нем знаю я - и Зеркало Люнцуань.

Каид опасливо покосился на поблескивающий в свете ламп металлический кругляш. Зеркало как зеркало, даже чуть поцарапанное ближе к волнистому чеканному ободу. Только уж очень большое.

- Ладно, - вздохнул Марваз. И прикрикнул на суетившихся ханьцев: - Эй вы, чурки понаехавшие! Ну-ка позовите сюда кого-нибудь! Не тащить же мне это зеркало на себе, во имя Всевышнего, милостивого, милосердного! Живее, живее шевелитесь, а то я уж незнамо сколько в вашем вертепе валандаюсь! Баня закроется - и что мне делать, еще день не мыться? Завтра ж женский день!

окраина Хиры близ Старого кладбища, некоторое время спустя

- ...Почтеннейшие! Почтеннейшие! Во имя Всевышнего, милостивого, милосердного, да пребудет Его благословение на благородных сынах пустыни вроде вас, не извольте беспокоиться, сейчас ваш ничтожный раб уладит это дело!..

Между шипастыми железными стременами и боками верблюдов метался джазир, выборный староста, отвечавший в квартале ас-Судайбийа за размещение путников. Про себя же он, конечно, проклинал злую судьбу и козни иблиса, намутившего своим крысиным хвостом эдакую пакость.

Да покарает Всевышний сынов скверны - так думал про себя староста - откупившихся от амиля большими подношениями еще в прошлом месяце! Иначе как объяснить то, что градоначальник отправляет на постой в ас-Судайбийа уже второй вооруженный отряд! И какой! Рожи-то, рожи какие бандитские! Впрочем, у бедуинов всегда рожи бандитские...

- А ну пойди в дом, скажи - пусть выметаются! Нас много, а их всего дюжина, им такая усадьба ни к чему! Пусть идут куда хотят!

С высоты верблюда орал и потрясал плеткой главарь этой банды - ох знал, ох знал что делал сидевший у южной таможенной заставы города катиб, когда сказал этим хмырям ехать к нему, к Маруфу, мол, Маруф староста в том квартале, он вас и разместит... А как же, какому разумному человеку охота связываться с шайкой разбойников - а что это разбойники, а никакие не возвращающиеся из умра паломники, это ж ишаку ясно...

- О благороднейший из мужей! Позволь мне переговорить с этими правоверными!

- Поторапливайся! Всадникам племени бану куф не пристало ждать, пока им окажут гостеприимство!

О Всевышний, про себя взмолился Маруф, я так и знал! Это те самые бану куф, вот оно что, небось с добычи награбленной позолотили руку катибу, и теперь желают отдохнуть после разбоя в хорошем доме с колодцем и прудом, небось, притомились людей резать, хотя что резать, рассказывают, что эти бану куф кладут голову человека на плоский камень и бьют камнем сверху, пока не размозжат совсем...

И Маруф, боязливо оглядываясь, потрусил к воротам странноприимного дома. За ними перекликались мужские голоса, с хохотом призывающие какого-то Мусу залезть в колодец к мариду. Вот ведь шуточки у них какие, хотя вроде как кто-то из соседей болтал, что на располагающемся за домом Старом кладбище среди обвалившихся мазаров и покосившихся могильных камней поселились еще и джинны.

Тонкий стук в ворота оборвал и хохот, и веселые крики.

- Мир тебе, о правоверный, - гвардеец, по виду настоящий ханетта, недружелюбно высунул небритую смуглую морду в щель между створами.

Быстро стрельнув глазами в сторону вооруженной толпы за спиной, Маруф принялся жалостно лепетать и мелко кланяться:

- О достойнейший муж! - как много-то их в последнее время развелось, этих достойнейших мужей, чтоб их шайтаны взяли всех и сразу. - Прошу простить за беспокойство, но вот в город прибыли эти достойные люди...

Тут староста показал на темную в густеющих сумерках толпу верховых. Замотанные по самые носы, в черных гандурах и черных же тюрбанах, бану куф смотрелись подлинной инспекцией ада: десятка конных и еще пара дюжин рыл в седлах быстроходных верблюдов. Бедуины расслабленно поигрывали копьями, вздергивали морды коней, те сердито переступали копытами. Крепчающий к вечеру ветер трепал полы бурнусов и края тюрбанов, верблюды поревывали.

Южанин мрачно оглядел "гостей" и смачно плюнул Маруфу прямо перед носками туфель:

- Ну?..

- Ну вот же ж, - засуетился староста, - а места-то у нас не больно-то и много, и вот я и подумал, о образец мужества и зерцало отваги, не согласишься ли ты и другие доблестные мужи, которые, без сомнения, суть девиз храбрецов...

- Куда ж ты нас сунуть хочешь, о сын греха? - опершись локтем о воротную створу, зевнул ханетта.

И почесал в распахнутом вороте длинной рубахи, искоса поглядывая на угрожающе молчащую, ощетинившуюся остриями пик бедуинскую свору.

- А вот в пристроечку на соседнем дворе, о сын достойнейших родителей! - расплылся в льстивой улыбке Маруф.

И тихо-тихо добавил - в том числе и нарисовавшемуся за спиной ханетты здоровенному тюрку с круглым, как дыня, лицом:

- Вас от силы дюжина, а их сорок рыл. Отъявленные головорезы, отъявленные, да покарает их Всевышний. Прошу прощения за беспокойство, но нам в городе беспорядки не нужны...

Со двора крикнули:

- Чево там, Абдулла?..

Ханетта расслабленно отозвался:

- Да толпа народу еще подогналась, говорят, надо потесниться...

И, еще раз зевнув, сказал Маруфу:

- СтаршОй отошел, а без него ответа дать не можем... Начальник - он, сам понимаешь...

Староста закивал, но закивал с облегчением: разумно сказано - разумно сделано. На рожон солдатики не полезут, зачем им, у них поручение важное, вроде как кого-то они везут, то ли пленника знатного, то ли еще кого, впрочем, люди говорили, что вроде как сумеречника. Ну и пусть их, лишь бы бедуины в драку не перли..

Но они поперли.

- Эй ты, ханетта!

Так.

За спиной Маруфа затопотал верблюд.

Староста сгорбился, когда его обдало пылью и жарким смрадом огромной скотины. Боязливо, на манер ящерицы, Маруф поглядел через плечо и вверх.

Бедуинский главарь носил щегольский тюрбан со свисающим чуть ли не до пояса концом. Одной рукой он поигрывал пикой, другой - в массивных перстнях-печатках - перебирал складки тюрбанного хвоста. И щурил густо накрашенные глаза - у разбойников пустыни в последнее время прям поветрие какое-то началось, тюрбаны ниже пояса отпускать и глаза сурьмить.

- Выметайтесь, - оскалил молодые белые зубы главарь. - Не то весь здешний квартал будет должен нам за воду.

У Маруфа подогнулись коленки.

Ханетта вдруг дернулся в сторону - мимо уха у него что-то свистнуло и брякнулось о землю прямо перед туфлями старосты. В некотором ошалении Маруф понял, что это обглоданная кость куриной ноги.

- Кто-кто будет должен за воду?

Хороший ашшари и непривычный звякающий голос так странно не сочетались между собой, что Маруф заморгал - так щуришься и отводишь взгляд, чтоб не смотреть на красное пятно в больном глазу калеки.

Отодвинув ханетту, в ворота, вихляясь и жуя на ходу, засунулся сумеречник. Все-таки они везли сумеречника.

Каким-то тайным чувством Маруф вдруг понял, что ханетта и тюрок резко смылись.

Сумеречник развязно привалился плечом к воротной створке - словно боялся упасть без опоры. Худющее тело торчало даже сквозь просторную рубашку - еще чуть-чуть, и ветром сдует. Возможно, от полета сумеречника удерживал лишь длинный меч в битых ножнах - оружие самийа нагло держал за ремни перевязи, едва не волоча по земле. Морщась и щурясь, он любопытно шевелил ушами и грыз хрящик второй куриной ноги.

- Так что там про воду? Что там мы кому должны? - сдвинув, словно леденец, кость в угол рта, снова поинтересовался сумеречник.

- Пошел отсюда, тварь ушастая, - брезгливо отозвался с высоты верблюда бедуин. - Не такой уж ты ценный подарок, чтоб на ашшарита рот разевать. Пшел прочь и позови хозяев.

Худая лапка подвинула Маруфа в сторону. Тот отъехал, как занавеска, и на манер занавески, чуть колыхась на ветру, затих.

На притоптанную туфлями землю брякнулась еще одна кость.

- Прыгай, - звякнул сумеречный голос.

Косточка белела на рыхлом песке.

- Че-вооо?!

- Прыгай за костью. Она очень дорогая.

- Че-во?! Да я...

- Прыгай за костью. Она стоит воды для целого квартала - и никчемных жизней твоих спутников. А если ты полаешь над ней собакой, я не убью и тебя.

- Ах ты кафирская...

Про кафирскую морду Маруф не дослушал, ибо тем же чувством трепаной занавески уловил смертоносное колыхание воздуха. И рыбкой нырнул под ограду.

...Конь с волочащимся в стремени, еще орущим телом грузно прогрохотал мимо. Марваз быстро прихлопнул ладонью к стене обоих сумеречников - слух его не подвел, через мгновение в переулок, колыхая меховым горбом, ворвался верблюд.

Каид, оба сумеречника и носильщики-ханьцы распластались вдоль саманной стены. Ханьцы тоненько поскуливали, но не выпускали из рук концы поручней, к которым крепились ремни носилок - хотя деревянный ящик с зеркалом крепко стоял на земле. Хорошо, что предусмотрительные косоглазые напихали в него сушеной травы и прочей бумаги. А он, Марваз, еще думал: чего этой железяке сделается... а вот же ж, чуть конем не прокатило вниз по улице!

Если слух не обманывал каида - хотя с чего бы? - месиво, из которого вылетали кони под пустым седлом, орущие перекошенные люди и пуганые верблюды, крутилось аккурат перед воротами их дома. Вопли неслись с площаденки перед Старым кладбищем.

Верблюд, пыхтя, топоча и постепенно замедляясь, надвигался на них, занимая бочинами весь переулок. Марваз втянул в себя воздух и привстал на цыпочки - еще ноги отдавит. Рыже-серый длинный мех болтался под изгибом шеи, с вислых губ капала слюна.

Каида мазнуло через всю грудь, и даже на лице осталось что-то влажное. Верблюд, раскачиваясь, утопал вниз, а один из ханьцев вдруг перегнулся пополам в приступе рвоты. Сумеречники одинаково чирикнули и присвистнули.

Марваз понял, почему седло на верблюде так странно выглядит: в нем еще сидела часть... тела. Непонятно, как держатся эти ноги, заметил про себя каид, и половина трупа, словно дождавшись его мыслей, сползла и влажно шлепнулась о стену дома и в пыль. Верблюд, похоже, ничего не заметил и продолжил вышагивать дальше.

Ханьца бурно тошнило. Марваз вытер со щеки темную вязкую кровь.

Дикие крики медленно гасли. Но кто-то продолжал орать - как заведенный, на одной ноте.

Осторожно переступая ногами, прижимаясь спиной к стене, каид почти съехал вниз по улице. Глубоко вздохнул и выглянул на остывающую площадь из-за съехавшего угла ограды - ветвистый карагач продавил мягкую толстую глину. Будет за что ухватиться, если придется прыгать вверх - корявые серые ветви торчали почти на высоте его подбородка.

Выглянув на площадь, Марваз понял, что карагач ни при чем - ограда съехала, потому что в нее всей тушей впечатался верблюд. Животное лежало, странно подогнув ноги и присыпанное землей, в какой-то странной борозде - словно его сдуло и протащило, а потом со всей дури шмякнуло в стену.

По виду площади казалось, что на ней раскрутился начиненный лезвиями смерч. Все и всех разбросало, но не всех целиком.

Через влажный песок полз кто-то в размотавшемся тюрбане, на диво быстро перебирая руками и ногами. За спасающимся бегством дурнем - далеко ли убежишь на четвереньках? - медленно и расслабленно шел нерегиль. Меч он держал тоже расслабленно - почти небрежно. Сыто так держал меч.

Вопль оборвался. В тишине нерегиль явственно фыркнул. И дал ползущему легкого пинка в зад. Тот обреченно замер, приподняв лопатки и опутив лицо к земле.

- Я же говорил - хорошая была кость. Надо было лаять... - нерегиль сокрушенно вздохнул.

И невесомо отмахнул мечом. Тело распалось на две половинки - странно, на две разные стороны, с запозданием на тягучий миг. Нерегиль уже отворачивался, а труп только начинал разваливаться. Внутренности крапчатым пирогом шлепнулись вниз.

За идущей мурашками спиной Марваза снова присвистнули. И хихикнули. Марваз решил, что это точно шайтан.

Но обернулся. Там стоял все тот же сумеречник из зеркала - и скалил мелкие зубки. Вдруг в его руке свистнуло и сверкнуло что-то похожее на железную змею. Приподнявшийся с джамбией человек упал на спину с перебитым горлом. Смертоносная змейка, свиристя лезвием на конце, послушно намоталась сумеречнику на запястье.

- Кто это такие, Марваз?

Каид понял, что нерегиль стоит прямо перед ним. Почти не закапанный, кстати - отсутствующе отметил про себя каид, - как хороший повар. Отец учил Марваза: хорошего повара узнают по рукавам, они всегда чистые...

- Марваз?.. Я спрашиваю, кто это.

...а вот на фартуке может быть все, что угодно.

У нерегиля на белом животе темнел веерок мелких капель. Худенькая лапка лениво тащила за собой перевязь с видавшим виды мечом.

- Мы служители богини милосердия, о господин, - мурлыкнул на ашшари выходец из ханьского зеркала.

Оба сумеречника вскинули сомкнутые ладошки и завалились на землю в поклоне, потешно перекидываясь на один бок.

На разодранное горло человека, по которому полоснула железная змея в руке сумеречника, не хотелось смотреть.

- Милосердия, говоришь? - издевательски ухмыльнулся Тарик.

- Иногда милосерднее избавить мир от одной души, чтобы спасти от смерти многих, - задрав от земли морду, ласково улыбнулся лысенький самийа.

- Благостное у вас богословие, - еще сильнее оскалился нерегиль.

И перевел взгляд спокойных светлых глаз на Марваза:

- Зеркало?..

Деревянный ящик лежал в устье улицы в путанице ремней и сиротливо торчащих деревянных коромысел. Видать, носильщики улепетнули, едва ознакомившись с панорамой.

- Вот, - мужественно показал на ящик Марваз.

И снова посмотрел на веерок темных капель на белой ткани.

Случившееся на площади в Нахле Марваз запомнил - навсегда. Тарик сдерживает пляшущего сиглави и поднимает узкую, бледную ладонь. В Нахле нерегиль передумал. А здесь, видимо, нет.

- Спрашивай, каид, - милостиво кивнул ему нерегиль.

И Марваз спросил:

- За... что?

Сумеречник вздохнул. Но ответил:

- Видишь ли, Марваз. Я ненавижу бедуинов. Они продажны, трусливы и бесчестны. Но когда я попал в стойбище, я был должен за воду. Потом я был должен за лошадь. А вот этим бедуинам я ничего не был должен. Ну вот и высказал все, что накопилось на душе. Так что запомни, Марваз: не держи в себе раздражение и гнев. Это глубокая, мудрая мысль.

И, уже разворачиваясь, спохватился и добавил:

- Да, Марваз. Там под забором у ворот лежит староста. Извинись перед ним и дай ему денежку - за труды. Я тут сильно намусорил, право дело...

дом у Старого кладбища, четыре дня спустя

- ...Человеческая глупость неизлечима, - строго заметил черный кот, точнее, джинн в облике черного кота.

Все участники чаепития горестно покивали головами - в том числе и глава ятрибского отделения барида Абу аль-Хайр ибн Сакиб.

За последнее время Абу аль-Хайр узнал много такого, что, расскажи ему кто все это с месяца три назад, начальник ятрибской тайной стражи рассмеялся бы такому человеку в лицо.

Вот взять, к примеру, нынешний вечер. Скажи кто Абу-ль-Хайру три месяца назад, что он будет сидеть на террасе и тянуть чай из пиалы в компании нерегиля халифа Аммара, джинна-перевертыша и почтенного Абд-ар-Рафи ибн Салаха, уважаемого муллы Куба-масджид, - он бы назвал такого человека лжецом и сыном лжеца, рожденного, к тому же, вне брака!

Ах да, ибн Сакиб совсем позабыл про пятого их собеседника - каид Марваз сидел с самоего краешка, чинно подобрав костистые ступни, и степенно прихлебывал чаек, щурясь на закатное солнце. Терраса выходила в жухлый, несмотря на зимнее время, сад с растрескавшейся оградой. За оградой вверх по холму уныло тянулось Старое кладбище. В залитом малиновым небе торчали из неплодной почвы могильные камни. Нахлобученные на столбики круглые навершия кое-где потрескались, скалясь острыми сколами. Жизнерадостно у них тут, в этой Хире, ничего не скажешь...

Именно каид Марваз и объяснил Абу аль-Хайру все несуразицы и нелепицы, приключившиеся с ним и его спутниками на пути к этому старому дому.

Вначале их отправили к Новому кладбищу. Все утренние прохладные часы они потеряли, блукая среди дувалов и наглухо запертых ворот. Местные жители отчего-то не отзывались ни на какие стуки, крики, посулы и угрозы.

Отозвались лишь на рев огромного Назука - глава гулямов-телохранителей Абу-ль-Хайра и впрямь отличался могучим голосом, не зря зинджа за глаза звали Носорогом. Так вот, посреди очередной кривой площаденки с огромными рытвинами Назук заревел:

- Правоверные есть?! Я спрашиваю, есть здесь правоверные?! Клянусь Всевышним и Его именем "Милостивый", я разрушу сначала дом по левую руку, а потом дом по правую руку, если мне не отзовется ни единый голос верующего!!..

Ворота хлопнули, в щель вывалился щуплый старик. И пискнул:

- Я правоверный, о брат по вере Пророка...

Назук навис над старцем и сурово спросил, правильно ли они идут в квартал ас-Судайбийа у Нового кладбища. На что тот заблеял, что никакого квартала ас-Судайбийа у Нового кладбища в Хире нет, ибо у Нового кладбища застроено все совсем недавно, и кварталом ар-Ракик, по имени сукк-ар-ракик, сиречь рабского рынка, а квартал ас-Судайбийа расположен аккурат возле Старого кладбища...

Назук прервал блеяние пожилого ашшарита новым ревом:

- Так где, во имя Ар-Рахмана, нам найти странноприимный дом в квартале ас-Судайбийа у Нового кладбища?!..

Старикан повалился наземь и заблеял в том смысле, что никакого квартала ас-Судайбийа... ну, вы поняли.

Назук спешился, поднял старика с земли и закинул его за ворота, из которых его выпихнули сердобольные родственники, видно, решив, что старикан уже отжил свое и умирать ему будет не больно. И заревел:

- Еще правоверные есть?! Я спрашиваю, еще правоверные есть в этом проклятом Всевышним городе?!..

На страшный голос из других ворот высунулась харя и сообщила, что правоверные в Хире есть, а дураков умирать нету, и что желающие повстречаться с халифскими гвардейцами и ихней страшной зверюгой могут идти в ас-Судайбийа у Старого кладбища и не тревожить правоверных своими воплями, если уж им так не терпится оставить сей мир и переселиться к гуриям рая как те шахиды, которых та зверюга... ну, вы поняли.

И уже на месте каид Марваз объяснил, что после того, как в яму на Старом кладбище сложили все части тел разбойников, Старое кладбище стали называть в городе Новым, а Новое кладбище - Старым, а жители Хиры с тех пор исправно снабжают постояльцев этого дома овцами и даже цыплятами, ибо складированные на то ли Новом, то ли Старом кладбище разбойники, будучи еще в целом виде, не давали городу житья. И только жители квартала ар-Ракик, что у то ли Нового, то ли Старого кладбища, зло шипят навроде той недовольной хари в воротах, ибо разбойные бану куф пригоняли тамошним торговцам множество похищенных и незаконно обращенных в продажные людей.

Страшная зверюга заседала аккурат на террасе и нехотя кусала мясо с бараньей лопатки. "Меня сейчас порвет, как хомяка, но остановиться не могу", жаловался Тарик, ибо это был, конечно же, он. Рядом с нерегилем обретался тот самый котообразный джинн, который отнюдь не жаловался на переедание, а купал усатую морду в миске козьего молока.

Каид Марваз доложил Абу аль-Хайру, что джинна нерегиль выманил волшебной дудочкой из зеркала. Так, мол, и так - приказал принести большое зеркало, правда, когда он, Марваз, пошел за зеркалом, оттуда по ходу дела вывалилось еще двое сумеречников лысого мелкого вида...

К тому моменту, когда Абу аль-Хайр сумел разобраться в истории, где хороводились айютайцы в желтых рясах, частично целые бедуины, зеркало величиной с арбуз и выходящие из зеркала на звук флейты джинны-коты, у него уже шла кругом голова.

Тарик с пониманием смотрел за тем, как на лице Абу аль-Хайра отражаются мысленные усилия. Самийа лежал на боку, переваривая съеденное.

В сухом остатке на террасе, как уже и было сказано, оставались лишь нерегиль, кот и каид Марваз. Зеркало унесли обратно в ханьский квартал, а лысые мелкие сумеречники в желтых рясах залезли туда обратно и ушли по своей зеркальной колдовской дороге то ли до, то ли после того, как металлический диск величиной с арбуз занял свое законное место в подвале опиумного притона.

Про то, зачем маленьким лысым сумеречникам приспичило вылезать из зеркала на свидание с нерегилем, Абу аль-Хайру рассказал джинн. То есть кот. То есть джинн.

- Я, конечно, слыхал про такую штуку, как зеркало Люнцуань, - степенно проговорил кот, обматывая передние лапы хвостом, - но - клянусь огнем Хварны! - полагал это россказнями и выдумками. Вам, людям, невдомек, но я бы на месте ханьцев держался подальше от вещи, обладающей собственным... эээ... разумом. К тому же это зеркало сделавшие его... ээээ... существа называли совершенно иначе, да, но лучше мы про это говорить не будем. Само зеркало стоит в Запретном городе ханьской столицы, в императорском дворце. Павильон, говорят, так и называется: Дворец совершенной мудрости девяти тысяч драконов. А дорогу оно открывает к любой другой зеркальной поверхности. Может раскрыться в пруд. А может, как сейчас, просто в большое зеркало. Я слышал, в Ауранне у зеркала Люнцуань - будем звать его так, возможно, оно уже привыкло - есть близнец, так это реликвия императорского дома, ага. Был бы здесь Митама, я б спросил, они наверняка знакомы...

Кто такой Митама, Абу аль-Хайр не знал, но его заверили, что скоро они познакомятся.

- Одним словом, зеркало Люнцуань отвечает на вопросы. Иногда. А иногда молчит. А еще оно может открыть дорогу к... мммм... искомому.

Нерегиль - он уже сидел, привалившись к стене, - с насмешливым изумлением поднял бровь.

- Прости, Полдореа, - вскочил и потерся о его колени щечкой кот. - Я пытаюсь объяснить, почему зеркало открыло Луанг Наю дорогу к тебе.

- Так почему, о дитя огня? - тихо и очень серьезно спросил старый мулла.

Надо сказать, что Абд-ар-Рафи ибн Салах хмурился и озабоченно поглядывал с самого мига, как увидел нерегиля. Дергал себя за бороду, перебирал седые некрашеные пряди.

- Ну, - покосился джинн на Тарика, - потому что Полдореа, похоже, может им помочь в деле со статуей.

- Какая еще статуя, да заберут ее тысяча, нет, десять тысяч шайтанов!!! - заорал, окончательно потеряв терпение, Абу аль-Хайр.

Ибо, согласитесь, если в рассказе после лысых мелких сумеречников, зеркала, незнакомого Митамы, разбойников и переименованных кладбищ появляется еще и какая-то статуя - это слишком.

- Очень хорошее пожелание, - тонко улыбнулся нерегиль, не отрывая взгляда от ярко-малинового неба над кладбищенским холмом.

- Что за статуя? - мрачно переспросил Абу аль-Хайр.

Джинн снова покосился на нерегиля и пожал худыми лопатками под короткой черной шерстью. И вдруг свирепо оскалился:

- Вам, людям, невдомек, но у нас тут большая новость. Допрыгалась, допрыгалась Третья Сестричка. Я бы даже сказал - доигралась.

- А я бы сказал - допилась жертвенной крови, - тихо поддержал кота нерегиль.

В глазах Тарика полыхнуло так ярко, что Абу аль-Хайр не поручился бы, что дело только в отблесках заката - и решил молча послушать.

- Видите ли, господа, как оно обстоит, дело-то, - вальяжно привалился на бок котяра. - Невозможно безнаказанно с адом водиться, да-ссс... Невозможно-сс... Сила - она ведь даже у Богини не бесконечна и прибывать должна, да-сс...

- Ближе к делу, Имру, - спокойно сказал нерегиль.

- Ну так вот, - кот перевернулся на спину, задрал вверх переднюю лапу и бодро должил: - Третья Сестричка истощила свою Силу до такой степени, что ей понадобилось тело. Тело из материи. Богине пришлось срочно воплощаться! Представляете?

И джинн осклабился в такой злорадной ухмылке, что казалось - белые зубы плывут в воздухе отдельно от горящих глаз и встопорщенной усами морды.

- Они не представляют, - усмехнулся Тарик. - Так что еще ближе к делу, Имру.

- Ну и пожалуйста, - отмахнулся хвостом джинн. - В двух словах: ей понадобилось тело, она послала за ним своих прихвостней-карматов, а они нашли в качестве тела статую богини милосердия - в храме, где служит Луанг Най. А Луанг Най обратился с молитвой к зеркалу Люнцуань. Попросил показать того, кто...

Тут джинн воровато стрельнул кошачьими глазками в сторону нерегиля. Тот резко обернулся и пригвоздил его к полу ледяным взглядом:

- К делу, Имру.

- Да я что, я что... - пробормотал кот, съеживаясь. - Попросил показать того, кто, значит, может Сестричку одолеть и статую... - тут кот и нерегиль снова встретились глазами, и кот съежился еще больше, - ... освободить. Освободить, короче статую, а Сестричку одолеть. Да.

Уже потом Абу аль-Хайр вспоминал, что каид Марваз рассказывал: ух, как вся эта компания орала тем вечером, что он зеркало принес, а из него джинн вышел. То есть кто орал: маленький сумеречник, нерегиль и котовый джинн. Точнее, котовый джинн больше всех орал. Сначала на айютайца - на ашшари. Крыл его страшенно. Все на то напирал, что они, айютайцы, горазды чужими руками каштаны из огня таскать. А сумеречник лысый знай себе хихикал и говорил, что он, котяра неблагодарный, должен ему еще в ножки поклониться. Да и все равно всем кирдык настанет, мурлыкал он с шайтанским тонким смехом, так что не все ли ему, котяре, равно, вон ведь нерегиль сидит и наоборот радуется - шутка ли, такая прямая дорога к исполнению всех желаний ему указана... Тогда кот принялся орать на негериля - и все на фарси. А тот лишь отфыркивался иногда - и тоже на фарси, а фарси каид Марваз не разбирает и почему такой ор стоит, понять не сумел.

Но то было потом. А тогда почтеннейший мулла Абд-ар-Рафи вдруг сказал:

- Имею к тебе, о дитя огня, ряд вопросов. Ответь мне, во имя Милостивого. Дорогу к чему показывает зеркало Люнцуань?

При имени Всевышнего кот встопорщился. Но ответил:

- К исполнению желаний.

- Чего желал тот сумеречник?

- Вернуть статую. Без духа Богини внутри. Или, если это невозможно, изгнать Богиню ценой уничтожения статуи. Он готов пожертвовать изваянием - лишь бы не видеть его оскверненным.

- Почему зеркало привело его к Тарику?

- Потому что Луанг Най попросил показать того, кто способен на подобное действие и желает того же самого.

- Да? Во имя Милосердного, я не слышал большей чепухи. Изгнать злого духа из предмета способен любой сведущий маг, даже человек.

- Ну, зачем же так скромничать, - мурлыкнул Имрууклькайс, сверкнув зелеными глазами. - Сказали бы уж сразу - даже я, мол, способен. Про ту историю с кольцом, о почтеннейший ибн Салах, наслышаны все джинны от моря и до моря. Но, увы, здесь особый случай. Вам здесь не справиться.

- А кому справиться? - спокойно, но настойчиво спросил мулла.

- Вон ему, - щерясь в зубастой улыбке, ответил джинн.

И кивнул на усмехающегося нерегиля. Того, похоже, забавляли попытки ибн Салаха докопаться до какой-то неведомой правды.

- Так почему именно к Тарику? - заупрямился старик.

- Вы спрашиваете не о том, почтеннейший, - скривил губы нерегиль. - Знаете, чем бы я поинтересовался на вашем месте?

- Хм, - еще сильнее нахмурился мулла. - И чем же?

- Не моими желаниями, а моими возможностями. И тем, чем материализация аль-Лат обернулась для аш-Шарийа, - отрезал нерегиль.

- Я знаю, чем, - холодно сказал ибн Салаф и вытащил четки. - Уничтожив статую, мы уничтожим богиню. Лишившись тела, злой дух развоплотится и покинет наш мир. А карматы, лишившись его поддержки, рассеются и перестанут досаждать халифату.

- Именно, - так же холодно заметил Тарик.

- Ключ к победе, - пробормотал мулла, задумчиво перебирая четки.

- Ключ к победе, - тихо подтвердил нерегиль. - Теперь я знаю, как одолеть карматов и покровительствующего им злого духа.

Абд-ар-Рафи подумал - и решился еще на один вопрос:

- Почему карматы выбрали именно эту статую? На границе с Айютайа великое множество храмов, а уж сколько их в Лаоне - и не сосчитать... Почему именно ее?

- Потому, - вдруг очень зло прищурился джинн, - что у этой статуи очень... особенная история. И, скажу я вам, история эта делает ее крайне подходящим телом для злого духа. Ее приказал отлить из чистого золота король Боромма Фан. После того, как сорок семь лет назад узурпировал власть, казнив невестку и малолетнего племянника, наследовавшего после покойного короля.

Джинн с удовольствием уставился на людей - ну, что скажете? Похоже на то, что сделал со своим братом и его семьей ваш нынешний халиф? А?

Абу аль-Хайр явственно почувствовал, как у него шевелятся волосы. У каида Марваза с лица сошел всякий цвет. Мулла, стараясь не измениться в лице, молча отвел глаза.

Тарик, очень бледный и прямой, тихо проговорил:

- Да брось ты, Имру. Какая же это особенная история - это обычная история. Она не смущает здесь никого. Даже... меня.

И поставил на пол пустую пиалу. Пальцы нерегиля заметно дрожали.

Так вот оно что. Вот отчего ты сбежал. Тебе жаль молоденькой жены аль-Амина и мальчика. Подумать только, у аль-Кариа есть сердце, и к тому же чувствительное. Чудны дела твои, о Всевышний, - вот ведь существо, само до себя странное. Не так давно, губу оттопыривая, целые города под нож пускал, без разбора пола и возраста, а тут младенчика пожалел. Впрочем, Абу аль-Хайру говорили, что нерегиль с отцом жены аль-Амина - большие друзья. Возможно, Тарик переживает за то, что не уберег ибн Тулунова внука, - у аль-самийа с честью и обещаниями все строго, ему про это тоже рассказывали.

Но хватит бесполезных разговоров - прошлого не изменишь.

- Похоже, со статуей мы разобрались, - вздохнул Абу аль-Хайр, и все с облегчением зашевелились. - Теперь мой черед рассказывать - увы, я тоже привез новости.

И он выложил им все.

И про то, как мединские купцы и богословы остались крайне недовольны событиями штурма города - в особенности богословы. Шутка ли сказать - чалмоносные олухи буквально расписались в собственном лицемерии. Школьный учитель накорябал Фатиху на воротной створке - так ворота стояли, как на девяносто девять засовов запертые. А все благовониями окуренные диктовальщики хадисов были взвешены и цены им вышло медный даник. Кому же такое понравится, позвольте спросить?

Рассказал он и про то, как свирепствовал и крушил все в Новуфелевом саду принц-Дракон. Ох, как орал, рассылая во все уголки пустыни шайтанов, Ибрахим аль-Махди, как топтал спелые яблоки и пулял чашками в верещащих рабынь. А как же, очень уж ему хотелось прижать на ночной крыше белокожую гладкую лаонку, он уж у знаменитого мединского лекаря особое такое кольцо заказал, ну, знаете, которое если наденешь сами знаете куда - так стоит, как скала. А сумеречница сбежала вместе с сородичами - да, я все знаю, не вскидывайся, о Тарик. Усвистали лаонцы быстрее ветра, ушли к себе в земли и никто их не догнал. Да и кому охота гнаться за собственной смертью? Впрочем, мне рассказали, что здешняя площадь выглядела гораздо красочнее того мединского дворика, где лаонцы на пару с тобой, о Тарик, разделали Новуфелевых айяров. Но и дворик тоже был ничего, принцу Ибрахиму понравилось, он аж посерел, бедняжка.

А самое главное, рассказал Абу аль-Хайр, - это бумага. Важная такая, личной принцевой печатью запечатанная. Сопровождаемая торжественными клятвами законоведов и улемов Медины. С положенными подписями и заверениями уважаемых кади. Какая бумага? А тебе будет интересно послушать, о Тарик.

Бумага про то, что принц Ибрахим аль-Махди вошел в гибнущую Медину со своим отрядом аккурат тогда, как ты со своими сумеречниками изничтожал народ в Куба-масджид. Предварительно выбив и разнеся в мелкую каменную крупу печати Али над входами. Не вскидывайся, о Тарик. Подумай сам: где твое слово язычника и беглого раба - и где слово принца крови, подтвержденное уважаемыми свидетелями?

Карматы где были все это время, спрашиваешь? Штурмовали цитадель и Гамама-альхиб, а ты думал. А ты с шайкой сумеречников мстил беззащитным правоверным за гибель родичей Амаргина или как его там еще звали, этого лаонского вожака. Так что Ибрахим аль-Махди спас город и верующих от карматской напасти и ярости сбесившихся сумеречных тварей, которых хлебом не корми - дай перерезать ашшаритское горло. Кстати, ты не знаешь, о Тарик, может и у здешних бану куф был шибко грамотный сторонник, который уже порадел о том, чтобы донести до эмира верующих жалобу на твои бессудные расправы и избиение невиновных.

- А эти законники не думают, что правда выплывет и клевета их будет изобличена перед лицом Всевышнего? - искренне рассердился каид Марваз. - Всемогущего не обманешь, и я сам убедился в этом с очевидностью и достоверностью, подтвержденными опытом!

Во время штурма Марваз еще находился на пути Медину, но про бой на площади Куба слышал ото всех очевидцев.

- А кто ее будет обличать, эту клевету? - нехорошо усмехнулся Абу аль-Хайр. - Через пару дней бумагу доставят в Басру - Ибрахим аль-Махди отправил свою почту на беговых верблюдах-джаммазат, он себе может это позволить. Когда эмир верующих получит таковое донесение, что он сделает, как ты думаешь, о Марваз?

Каид мрачно поскреб бритую макушку под куфией:

- Воистину, это запутанное дело, да поможет нам Всевышний... Не везет вам, сейид, совсем не везет: то в Таифе оклеветали, теперь вот из Медины вранье шлют... Тогда-то вы сбежали, а я донесение написал, а сейчас... что ж нам делать-то?..

Нерегиль только дернул плечом и отвернулся. В густеющих сумерках его лицо странно светилось, и видно было, как горько кривится рот.

- Эмир верующих, - ответил на свой вопрос начальник ятрибской тайной стражи, - прикажет взять тебя в железо, о нерегиль, на ближайшей почтовой станции. А потом запереть в подвале. И случится это уже в следующем городе - государственная почта ходит быстро, очень быстро, Тарик.

- Мой повелитель обещал лично отхлестать меня плетью, - криво улыбнулся Тарик. - Неужели он лишит своего ничтожного раба такой милости?

- Он может, - тихо сказал Абу аль-Хайр.

- Ты приехал предупредить меня об опасности, о ибн Сакиб? - холодно поинтересовался Тарик. - Увы, ты ничего не можешь поделать. Фирман повелителя приказывает мне спешить к месту его пребывания - даже за эту остановку в Хире мне придется держать ответ.

- Я прислал вам голубя с просьбой дождаться важного человека. Ты не медлил и не мешкал - ты исполнял просьбу ашшарита, просившего о защите, о нерегиль. Ну что ж, этот человек - я. Вы меня дождались. Благословение Всевышнему, со мной согласились поехать почтеннейший Абд-ар-Рафи и отряд из шести воинов-гази, горящих желанием отправиться на священную войну. Ты их знаешь, о Тарик. Все они стояли со мной плечом к плечу в воротах альхиба. У нас восемь свидетелей истинных событий штурма Медины.

- Я тронут, - зло скривился нерегиль. - Экое вас одолело трогательное радение об истине и не менее искреннее правдоискательство.

- Зря ядом давишься, - резко ответил мулла. - Мы здесь не из-за тебя, о существо из Сумерек. Скажи ему, о ибн Сакиб.

- Почтеннейший шейх прав, - отозвался Абу аль-Хайр. - Если бы злоба, которой разумное существо обычно отвечает на благодеяние, так не застила тебе взор, ты бы сообразил сам, о нерегиль. Приписать себе все заслуги - это одно. Полководцы и наместники от века делали это. А вот оклеветать нерегиля халифа Аммара в преддверии большого похода - совсем другое. Как ты думаешь, кому выгодно, чтобы во время боев в аль-Ахсе ты сидел на цепи в зиндане?

- Иногда глупость очень похожа на предательство. Но это всего лишь глупость, о Абу аль-Хайр, - устало сказал нерегиль и отвернулся.

- Начальник тайной стражи Басры, к которому джаммазат сейчас несут письмо, отнюдь не глуп, о Тарик. Отнюдь не глуп. Равно как и почтеннейший купец Новуфель ибн Барзах. Тем не менее, ибн Барзах велел приказчикам своего торгового дома в Басре передать в дом начальника барида много золота. Очень много. И четырех обученных мединских певиц. Мединская певица может стоить до трех тысяч динаров. Зачем?

- И зачем? - прищурился нерегиль.

- Мои... люди в окружении халифа пишут, что из Басры шлют донесения, где сказано: карматы не укрепляют побережье.

- У тебя такие же сведения, - спокойно сказал Тарик.

- А еще халифу докладывают, что хребет аль-Маджар не охраняется и не укреплен. Только в долинах за ним стоят два джунда.

- Странные какие-то карматы, - задумчиво потрогал нос нерегиль. - Горная цепь - природная линия обороны. Ее только безумец оставит незащищенной.

- Вот и я о чем. А мои агенты в торговых басрийских домах докладывали мне, что когда они вели караваны рабов через перевалы хребта аль-Маджар, они останавливались в поселениях у подножия довольно серьезных замков.

- Вот это больше похоже на правду, - все так же задумчиво проговорил нерегиль.

- А донесения начальника барида в Басре - на предательскую ложь. За которую очень хорошо платит мединский купец, не первый год ведущий дела с карматами. Поэтому я здесь, о нерегиль. И - клянусь Всевышним! - помешаю предателям и выручу тебя из беды.

Тарик вопросительно поднял бровь: мол, что же ты сделаешь?

Абу аль-Хайр усмехнулся - тоже без слов, но красноречиво. Увидишь, Тарик. Скоро увидишь.

И тут в разговор неожиданно вступил джинн. До того он просто поворачивал усатую морду от одного собеседника к другому, следя за словами, как за мечущимся мотыльком.

- Подождите, - поднял уши черный кот. - Подождите. Ты хочешь сказать, о Абу аль-Хайр, что мединский купец, басрийский говнюк и какая-то еще не установленная по именам шелупонь вступила в сговор с карматами, прекрасно зная, кому те служат? Что эти недоделанные плуты решили, что могут заключить союз со злым духом? А потом получить прибыль от сделки с адом?

- Да, о дитя огня, - тихо и горько ответил за всех мулла. - Именно так они и думают.

- Человеческая глупость неизлечима, - строго заметил джинн в облике кота.

И все участники странного чаепития горестно покивали.

усадьба в окрестностях Басры, около двух недель спустя

С каналов долетали крики лодочников и скрежет норий - водяные колеса неустанно черпали воду для уходящих в сады желобов. Их останавливали только с приливом - наступающее тихой сапой море превращало воду каналов в соленое месиво коричнево-зеленых водорослей.

От галдежа, мерного скрипа уключин и топота тянущих канаты работников Абу аль-Хайр до смерти устал уже на второй день пути. Теперь он хорошо понимал ибн Фурата, который с пренебрежением отзывался о путешествии по реке на лодке-хадиди. Свинцово-серая Нарджис медленно катила их к морю, спутники Абу аль-Хайра дремали под навесом над палубой, а сам он мучился непривычными скукой и бездействием.

Женщин и самое ценное из груза он отправил, конечно, по суше. Да Арва и не села бы на хадиди - тоже начиталась ибн Фурата. Звезда Медины путешествовала с подобающей ее положению роскошью, останавливаясь в богатых усадьбах погостить.

Хозяина Арвы всегда бесило, когда та отправлялась петь в чужие дома, - поговаривали, что он ревновал и бил ее чем ни попадя. Но Новуфелю ибн Барзаху он отказать не смог - хоть и знал, чем кончится дело. Все делалось ради принца Ибрахима, конечно. Несравненная певица утешила любимца столичных жителей и, хоть и не сумела вытеснить из раненого сердца ускользнувшую лаонку, заставила на несколько дней позабыть о горе. В Медине много говорили о том, что произошло на третий день после того, как Ибрахим аль-Махди удержал при себе Арву. Он послал ее хозяину стихи:

По солнцу томиться ночью, поверьте, пытка из пыток,

А в горнице что-то блещет; не золотой ли там слиток?

Земное изображенье неугасимого солнца -

Девичье нежное тело, как будто свернутый свиток.

Причастна людской природе она, подобная джиннам;

Кто видел ее, тот выпил волшебный, хмельной напиток.

Ее дыхание - амбра, обличье - нарцисс и жемчуг;

В чертах ее ненаглядных сияния преизбыток.

ЯйцА ступней не раздавит, идет как по стеклам битым;

Одета легкою тканью, где молнии вместо ниток. [20]

Впрочем, злые языки говорили, что эту поэму принц Ибрахим приготовил для лаонки, пленившей его сердце золотыми косами. А Арве это все досталось за неимением, так сказать, изначального предмета страсти. Мединка походила скорее на вороную породистую кобылу, чем на "золотой слиток".

Еще к поэме прилагался вполне себе серьезный документ, удостоверяющий, что податель сего может получить в доме уважаемого мединского купца ибн аль-Аббаса четырнадцать тысяч динаров в уплату за невольницу. Правда, говорили злые языки, по курсу десять дирхам за динар, когда везде давали четырнадцать. Но все равно хорошая цена за певицу.

На этом история, правда, не кончилась.

Еще через неделю принц Ибрахим велел отослать Арву в Басру. В дар эмиру верующих - "моему возлюбленному племяннику и сокровищу души я отправляю сокровище моего сердца". Вроде как к письму тоже прилагались стихи, но история их не сохранила. Зато сохранила стихи Арвы. Та написала принцу прощальные строки:

Мы не видели такого и не слышали такого,

Среди всех творений Божьих мы с подобным не встречались,

У творения такого нос размера нелюдского -

В пядь длиною, а творенье ну не более, чем с палец.[21]

Нос у сиятельного принца и впрямь отличался изрядной длиною. Правда, кумушки в харимах спорили еще и на предмет того, правдиво ли наблюдение: величина носа в мужчине открывает величину его зебба. Арва развеяла заблуждения мединок самым отчетливым образом. Отосланная в дом к посреднику, певица бесилась и верещала, кидаясь утварью. Ехать в Басру она не желала.

- Как я поеду в такую даль?! Через пустыню!! Дороги кишат карматами и разбойниками!! Клянусь Всевышним, я распорю все подушки, набитые кусочками беличьего меха, и засуну эти кусочки в рот и в нос любому, кто мне еще раз скажет это противное слово "Басра"!

Народ благоговейно толпился перед воротами посредника и внимал ее воплям. Потерявший надежду бывший хозяин Арвы сидел у ворот, орошал рукава слезами отчаяния и грозился прыгнуть с балкона, терзаясь разлукой. Правоверные рыдали вместе с несчастным, многие импровизировали стихи.

Абу аль-Хайр пришел в дом к посреднику и отлупил Арву тростью. После чего связанную шелковыми кушаками певицу вбросили в паланкин и под надежной охраной отправили по северной дороге - в Басру.

Присмиревшая за время путешествия по пустыне Арва в землях Бану Худ вела себя прилично, к тому же ее быстро догнала свита невольников и невольниц, скрашивавшая тяготы путешествия. А доехав до изрезанного протоками и тихими заводями устья Нарджис, мединка и вовсе разомлела - в Басре человек словно попадал в руки опытного массажиста в хаммаме, и зрение начинало сразу же сонно мигать, словно слепили его тысячи бликов на сотне с лишним тысяч каналов и водоотводов, на битых зеркальцах воды трепетали листиками отражения тополей, стройными рядами уходящих в перспективу разморенной неярким солнцем дельты...

От широкой воды канала снова донеслись резкие крики: лодочник орал на работников, тянущих вверх по течению таййар - тот задевал боками за нависающие над водой ветви ивы, те плетями перевивались с канатами.

Тягучий вечер медленно гас над равниной, сумерки сворачивались обманными сливками, занавеси из знаменитой плетеной халфы едва отдувались ленивым бризом. Усадьба, в которой остановился Абу аль-Хайр, глядела с холма на канал аль-Файюм, стекая в него десятками протоков и канавок, поскрипывая нориями и вздыхая горлицами на ветвях тополей и плодовых деревьев. Ах, басрийские яблоки, кто ел вас, тому несладок любой другой вкус - медовые, желтые, гладкие, с лоснящейся упругой кожурой...

Арва застонала, закидывая назад голову. Абу аль-Хайр провел ладонью между грудей женщины - упругая, лоснящаяся, покрытая капельками испарины кожа. В темной впадине пупка задрожала капля. Певица выгнулась сильнее, сжимая бедра, и истомная влага выкатилась и стекла на кожу Абу аль-Хайра.

- Ты де-еспот, о Абу Хамзан... - с хрипотцой в голосе протянула Арва, размеренно, неспешно поднимаясь и опускаясь на его стебле.

Сильная, упругая промежность, гладкие бедра с пупырышками сладкого пота, темные соски напряжены. Хорошая кобылка.

- Ммм... деспот, чудовище... куда ты меня привез, о хищный зверь...

И она легла ему на грудь, потянувшись губами к его губам. Волосы Арвы тремя длинными косами стекали на спину, он ухватился за среднюю, запустил пальцы в пушистые завитки у самого затылка и позволил ей пососать свою нижнюю губу. Потом долго исследовал языком сахарную слюну за ее зубами.

- Мммм... аххх... пощади, о Абу Хамзан... - застонала Арва, отрываясь от его жадных губ.

Она снова выпрямилась и откинулась в неспешной скачке, и Абу аль-Хайр нежно прихватил указательным и средним пальцами сосок на круглой тяжелой груди. Ладони не хватало, чтобы сжать ее в горсть - все-таки не зря говорят, что лучше всего пробовать женщину, которой за двадцать пять. Девчонку не что прихватить, а тут...

- Ммм... мой суровый повелитель... что я буду делать во дворце эмира верующих... ах... великая госпожа сживет меня со свету...

Разговор переходил к важным предметам.

Абу аль-Хайр властно приподнял женщину над собой, останавливая скачку. Сел, уложил Арву на спину, пошире раздвинул ей ноги и лег сверху. Всем новомодным ухищрениям он предпочитал отцовские наставления: женщина должна быть под тобой - так проникновение глубже всего, да и семя изливается надежней всего для зачатия. Зачатие его сейчас не особо интересовало - чего нельзя было сказать про глубину проникновения.

Арва мерно вскрикивала, крутила головой, раскрывая рот, как вытащенная на берег рыба. Абу аль-Хайру рассказывали, что в здешнем ханьском квартале проститутки умудряются во время скачки еще и на лютне играть. Кому нужны эти ваши лютни...

Потом он удовлетворенно похлопал ее по бедру:

- Не тревожься, о женщина. О благосклонности эмира верующих позаботится сахиб ас-ситр, я уже написал ему о... тебе.

На самом-то деле Абу аль-Хайр писал хранителю ширмы - доверенному слуге халифа, ведавшему доступом к повелителю ходатаев, а также представлением новых невольниц - несколько о другом.

- Скажи-ка мне, откуда родом эта твоя ученица... как ее... Шаадийа?

- Из Магриба, - мягко отозвалась певица. - Она берберка.

Арва, томно жмурясь на вечерний свет за огромным, в пол, окном, переплетала влажные волосы.

- Берберка... Это хорошо.

Недаром Джибрил ибн Бухтишу в своем трактате "О свойствах женщин" писал, что идеальная женщина - это берберка, лучше всего - из племени кутама, купленная в девятилетнем возрасте, которая три года провела в Медине, обучаясь пению, а три - в Ятрибе, изучая танец, а затем отправленная в Хорасан - постигать изящные искусства. Если ее купить в восемнадцать лет, она сочетает в себе хорошую породу с кокетством мединки, нежностью ятрибки и образованностью парсиянки. Шаадийа в Хорасане не училась, зато обладала другими достоинствами: ей еще не исполнилось шестнадцати и она была девственна. Еще говорили, что люди, приходившие послушать ее пение, улетали душой и разрывали воротники одежд, обливаясь слезами.

Шелестели, шевелились плетеные из халфы занавеси. Тополь за окном дрожал мелкими, серыми с исподу листочками. Угу-гу, угу-гу, кричала горлица.

Коса текла с плеча Арвы, а та зябко укутывала себя в рубчатый хлопок простыни.

Завтра. Завтра - решающий день. Именно его назначил для приема Якзан аль-Лауни, хранитель ширмы эмира верующих, уведомляя об этом своем решении в написанном оборотным, зеркальным почерком письме.

дворец Умм-Каср в окрестностях Басры, ночь следующего дня

Блуждающую среди рисовых полей речку называли Шатт-аль-Араб. По ночному времени вода стояла низко, в заслонках отводных канав мягко журчало.

Под высоким, ярко-звездным безоблачным небом разгороженные гривками травы озерца шли мелкой черноватой рябью. С моря дул вечный ветер. Он дергал за какие-то странные ленты, висевшие на деревянных шестах - на ровно расчерченных травяных межах то и дело торчала такая палка. Зачем?

Лодка с деревянным грохотом ударилась о ступени причала.

Абу аль-Хайр вздрогнул. Ну что ж, вот она, твоя ночь удачи, о Абу Хамзан.

Судьба не Бог, ей не подчиняйся, говорят бедуины. Да пребудет со мной Твоя милость, о Всемогущий...

Абу аль-Хайр обернулся к тем, кто сидел на скамье позади него. Лодочники видели молоденького гуляма и двоих наглухо закутанных женщин. Оставалось лишь надеяться, что среди воинов хурса, внутренней стражи резиденции халифа, сегодня не стоят сумеречники. Или стоят, но не напрягают второе зрение.

Потому что плавно двигающийся высокий худощавый юноша, конечно, не был гулямом Абу аль-Хайра. Да и вообще не был человеком.

Тарик менял лица, как знатная женщина покрывала: вчера он виделся молоденьким тюрком с плоским носом и большими карими глазами, они пересаживались на другой корабль - и Абу аль-Хайр, вздрагивая, обнаруживал у себя в отряде смуглого поджарого ханетту. Спускаясь вниз по Нарджис, он старался часто менять хадиди - чтобы не выследили. Опытный взгляд человека барида отмечал особую суету на пристанях, некоторых неспешных посетителей в чайханах, усталых и оттого медлительных путников у больших прудов-водопоев под куполами - это еще на дороге через земли Бану Худ. Некоторые феллахи, выносившие, как то требовали установления веры, ведра воды на дорогу, смотрели слишком пристально. Умными глазами совсем не сельских жителей. Однажды он чуть не обмер - вот уж тогда-то понял Абу аль-Хайр, что значит "оцепенеть от страха" - когда на одной из пристаней увидел у навеса лавки зеленщика худенькое существо с острыми ушками и очень неподвижным лицом. Лицом, обращенным к людям, что сходили с лодки на берег. На сумеречнике болталась обычная ашшаритская одежда - маджус, как невольники, так и свободные, не брезговали ей, случись им задержаться в аш-Шарийа - но от него плыло что-то... как жар от зимней печки... нет, как дымок гашиша из кальяна в подпольной курильне... От странного желания подойти и назвать свое имя Абу аль-Хайра избавил резкий голос Тарика:

- Только не надо ссать, о ибн Сакиб. Ссать - это лишнее.

Непристойные слова стряхнули наваждение. Пожилой джунгар с бледным тонким шрамом через верхнюю губу презрительно фыркнул:

- Этому гаврику меня не прочухать, о ибн Сакиб. Хотя гаврик стоит ничего такой... хорошо работает, хорошо...

И, беззаботно вскинув на плечо полосатый тюк с запасной одеждой, пошел вперед.

С худеньким остроухим существом, источающим едкий запах опасности, поддельный джунгар разминулся едва ли в десятке шагов - опять задирался с судьбой, не иначе. Нерегиль, что с него взять...

Тарика, похоже, искали повсюду - большой силой. Видно, велика была ярость эмира верующих, раз столько агентов разом вышли на улицы, площади и пристани аш-Шарийа по всем дорогам, ведущим в Басру. Абу аль-Хайр представлял себе полные гневных приказов депеши и не завидовал местным начальникам отделений барида: им велено было совать в морду фирман, вести к ближайшему кузнецу, а потом пихать головой в яму. А нерегиль - вот незадача! - пропал. Опять! Опять пропал шайтанский нерегиль! Словно иблис забрал к себе этого врага веры!

А все потому, что от Хиры на Басру ушли два каравана. Один -с айярским конвоем, маридским отрядом, певицами и свитой невольников - по дороге на ар-Рабат и Сану. А второй караван и караваном-то назвать было нельзя - так, десяток правоверных идут-пылят в долину Нарджис, все при оружии, но сейчас кого этим удивишь, все эмиры собирают ополчение, уж три месяца как объявлен джихад против нечестивых еретиков-карматов. Вот и идут храбрые воины-гази к реке, чтобы на лодках отплыть в Басру и там присоединиться к походу эмира верующих. Нужно было видеть, с какой ехидной, прямо-таки истекающей ядом мордой нерегиль повязывал вокруг головы белую чалму воина веры.

Так что после Хиры никто больше не видел гвардейский отряд, везущий нерегиля халифа Аммара. А все внимание приковывал к себе невиданный поезд: мариды! Арва, владычица красавиц Светозарного города! Луноликие гулямы и полногрудые невольницы знаменитой певицы! Абу аль-Хайр про себя молился, чтобы к тому времени, как он доставит завивающегося змеиным хвостом аль-Кариа к халифу, никого в бариде не повесили и не лишили головы - за неисполнение долга и приказа эмира верующих.

Оба каравана соединились лишь в усадьбе под Басрой - ее владелец был обязан Абу аль-Хайру жизнью, свободой, имуществом, жизнью домашних и их свободой.

Этого купца два года назад в Ятрибе поймали с поличным на скупке невольников для перепродажи карматам. За это не просто рубили голову. Виновных сначала оскопляли, а потом топили в выгребной яме. Купец благодаря заступничеству Абу аль-Хайра отделался конфискацией товара. Спасенных от страшной участи невольников - большей частью язычников - продали известным своей добродетельностью людям, которые могли бы преподать рабам основы веры Али. Эмир Васита купил тогда четверых особо статных и красивых, а потом передал их в дар эмиру верующих - не аль-Мамуну, конечно, а покойному его брату. Один из невольников оказался еще и очень умным. И проницательным. Его таланты быстро заметили, и он стал хранителем ширмы во дворце халифов. Якзан аль-Лауни хорошо запомнил человека, по приказу которого их, звенящих цепями, выводили из того жуткого подвала. Впрочем, говорили, что сахиб ас-ситр помнит все лица, когда-либо мелькнувшие у него перед глазами. Помнит лица. Имена. Намерения.

Так или иначе, но Абу аль-Хайру он был обязан жизнью: все очень хорошо знали, зачем карматам нужно столько рабов. Поэтому сахиб ас-ситр очень быстро ответил на письмо ятрибского начальника барида - и открыл ему путь во дворец халифа. Впрочем, говорили, что всесильный хранитель ширмы отвергает и одобряет ходатайства о приеме у эмира верующих не взирая на лица, связи и родство подающих прошение. Эмиру Васита он отказывал дважды - и один раз его бывший хозяин орал прямо в Миртовом дворе, понося негодного раба, забывшего об оказанных ему благодеяниях...

...Гулко стукнули доски сходней, заскребли по борту прибитыми снизу толстыми рейками.

- Кто вы и с чем идете в Умм-Каср?

Даже из лодки не дали выйти - сразу притопали. Желтые сапоги стражника скрипели, подол желтой же рубахи под длинным панцирем трепал речной ветер. Оковка булавы внушительно посверкивала - на пристани стояли огромные железные чаши на гнутых ногах, в них билось сильное пламя.

Абу аль-Хайр молча протянул стражнику пестень с рубином. Камень неброско темнел в узкой оправе. Стражник нагнулся, брякнув пластинами панциря. Тоненько зазвенела кольчужная сетка под гладким шлемом.

- Мне назначено время у ширмы. Вот знак сахиба ас-ситр, - тихо и значительно проговорил Абу аль-Хайр.

- Господин хранитель ширмы ждет тебя и твоих спутников, - бесстрастно ответил стражник, возвращая перстень.

На зубчатых башенках ворот тоже плескались огни. Заскрипела калитка:

- Заходите, во имя Всевышнего! Так дует, пожалейте мои старые кости!

Привратник кашлял и запахивал ватные полы халата. Абу аль-Хайр услышал за спиной злобный смешок. Приглашенный внутрь аль-Кариа, видимо, посылал прощальный привет ненависти всем шести медальонам в резьбе арки: в круге три лепестка, и в каждом письменами куфи выведено - Али, Али, Али.

Их долго вели по наспех отмытым и завешанным коврами залам.

В очередном внутреннем дворике - по углам даже в темноте виднелись залежи старой земли и гниющих тополиных листьев - посетителям велели сесть и ждать. Вместо ковров здесь лежали местные плетеные циновки из вездесущей халфы. За что ее так в столицах ценят, аж до такой степени, что подделывают, - непонятно.

- Скажи мне, о ибн Сакиб, - вдруг тихо позвал Тарик.

Абу аль-Хайр нехотя повернул голову. Ну чего тебе нужно, змей ты ползучий...

Надо сказать, с Тариком он поступил не слишком хорошо: попросту ничего не рассказывал. Абу аль-Хайр решил, что чем меньше у нерегиля сведений, тем меньше соблазна пуститься в приключения. Вот жду ответа от хранителя ширмы, вот получил ответ от хранителя ширмы, вот сегодня ночью идем во дворец - а в остальном положись на меня, о Тарик.

Конечно, Тарик злился и прижимал уши. Пытался расспрашивать - и подслушивать. Мысли. Ха. Знаем мы вас, сумеречных. Учитель Абу аль-Хайра, смеясь, говорил: нет ничего проще, чем отвадить самийа от колодца твоих мыслей. Просто не забывать говорить себе - я это думаю только для себя. Ты ж про намаз не забываешь - вот и про это не забывай. О, как сильно злился и прижимал уши Тарик!..

И даже сейчас нерегиль не может смириться и пытается выкусить хоть крошку знания:

- Скажи мне: ты... написал ему правду? О том, кто придет на прием?

- Да, - коротко ответил Абу аль-Хайр.

До того он ограничивался мотанием головы и красноречивым мычанием хранителя важного секрета.

- Ты рехнулся? - страшно зашипел Тарик.

- Эй-эй!.. Ты мой гулям! Забыл? С господином так не разговаривают!

- Как ты мог?!..

- Якзана аль-Лауни невозможно обмануть - даже в письме, - устало объяснил Абу аль-Хайр.

- Да с чего ты решил, что этот Якзан аль-Лауни будет мне помогать?!

- Ты все мозги в пустыне оставил, о... тьфу на тебя. Ладно, ты не знаешь, что последний год происходило в халифском дворце - это понятно. Ладно, имя тоже ничего не говорит тебе, - ну и вправду, "Бодрствующий", таким часто награждали невольника-привратника. - Но ты бы хоть на нисбу его посмотрел, о бедствие из бедствий...

- Нисбу?.. аль-Лауни?..

- Именно.

- Ты хочешь сказать, что он из Лаона? Человечек по имени Якзан?

Над ними раздалось вежливое покашливание. И глуховатый, как нижняя струна лауда, но четкий для слуха голос произнес с сухой лаонской церемонностью:

- Госпожа моя матушка назвала меня Иорветом.

Абу аль-Хайр с трудом, нехотя и с нехорошим комком в груди поднял глаза.

И снова - как в ту душную пыльную ночь в Ятрибе, как в тот памятный день в Баб-аз-Захабе, когда он приносил присягу, - он встретился с нездешним, обморочно-спокойным взглядом существа, душа которого слабо пришпилена к телу и вьется на ветру вечности, трепеща в пустой голубизне небес.

- Приветствую тебя, о Абу Хамзан, - бледные губы изогнулись в намеке на улыбку.

Почему-то Абу аль-Хайр чувствовал, что "я это думаю только для себя" ему не поможет. Сероватые в желтизну глазищи смотрели в какое-то другое зеркало его души, заложенное глубже, чем плавает мысль. Туда, куда сам Абу аль-Хайр не стал бы заглядывать.

- Прошу прощения за то, что не имел чести знать такое достойное имя, - на безупречном ашшари промурлыкал Тарик.

И, судя по шерстяному шороху джуббы, склонился в низком поклоне. Давай, замурлыкивай оплошность. Человечек из Лаона, как же...

Глазищи смигнули, и Абу аль-Хайра попустило. Шелестя жестким сукном черной парадной фараджийи, хранитель ширмы спустился на циновки дворика. Они все продолжали сидеть как сидели на этой халфе - Якзан аль-Лауни выступил из черноты внутренних покоев совершенно неожиданно. Сумеречник в черном придворном платье чиновника высшего ранга чуть наклонился - рукав кафтана почти касался плеча Абу аль-Хайра. Видимо, смотрел в глаза Тарику.

Оборачиваться не хотелось, а сумеречники молчали. Потом лаонец резко что-то сказал - по-лаонски.

- Тебе-то откуда знать? - так же резко - но на ашшари - ответил Тарик.

Видимо, Якзан аль-Лауни улыбнулся: то еще зрелище, надо сказать. Как будто всплывает из-подо льда бледное, бледное лицо... странно, кстати, почему бледное, хранитель ширмы не отличался цветом кожи и волос от остальных своих золотистых, переливающихся рыжиной сородичей.

Нерегиль резко выдохнул. Но смолчал - вот диво дивное. Впрочем, с хранителем ширмы обычно не спорили, это точно.

Сахиб ас-ситр переступил по циновке мягкими туфлями и наклонился чуть сильнее - видимо, чтобы заглянуть в глаза женщинам. Сначала Арве - та придушенно пискнула. И тут же осеклась. Потом Шаадийе - та стойко смолчала. Молодец девчушка, то, что надо.

- Да-аа... - согласился Якзан аль-Лауни, разгибаясь.

И добавил, пока Абу аль-Хайр не успел удивиться:

- Ты, о Абу Хамзан, и ты, о девушка, которую называют Шаадийа, но которую на самом деле зовут Хинан, идите за мной. А... ты... и ты - ждите.

- ...Хмм... Я полагал, что в Басре среди чиновников только один предатель - эмир... - задумчиво проговорил халиф, пощипывая короткую черную бородку.

И перевел взгляд на Якзана аль-Лауни, сидевшего, как и полагалось, у занавеса.

Тронная подушка-даст лежала в остроконечной стенной нише, выложенной золотисто-синими изразцами. Из-за света лампы казалось, что халиф сидит внутри яркой шкатулки. Помятый за множество приемов занавес был отодвинут в сторону, и хранитель ширмы небрежно придерживал его локтем. Вторая рука неподвижно лежала на колене подвернутой ноги.

Поймав взгляд халифа, сумеречник бледно улыбнулся. И покосился в сторону Абу аль-Хайра - говори, мол.

Тот сказал:

- У эмира-предателя должны быть сообщники. Много сообщников, о мой халиф.

- Мне нужны доказательства. Бессудных казней и убийств я не допущу.

- Подойди сюда, о Хинан, - вдруг кивнул золотистой головой лаонец.

Девушка скользнула вперед с опытной грацией танцовщицы.

- Она добудет нам доказательства, - подтвердил Абу аль-Хайр.

- Как?

- Сколько стихов ты помнишь на память, о Хинан?

- Не более десяти тысяч, - смутившись и закрываясь рукавом, ответила она.

- Она запомнит пару разговоров, - морозно улыбнулся сумеречник. - И еще больше имен.

- Одобряю, - наконец, кивнул простой белой чалмой повелитель верующих. - Арву я не приму. Пусть ее приготовят для... внутренних покоев...

И халиф тяжело вздохнул.

Да, нелегко ему приходится. Великая госпожа Буран известна своей ревностью. Собственно, на этом и строился весь план...

- Ты сказал, меня ожидают четверо. Я принял двоих, не принял одного. Четвертый?..

- Разрешения предстать перед эмиром верующих покорнейше ожидает Тарег Полдореа.

Когда ритуальная фраза отзвучала, Абу аль-Хайр зажмурился.

И правильно сделал.

- Что-оо?!.. - заорал аль-Мамун.

Якзан аль-Лауни отрешенно молчал, переводя глаза с одной резной балки на другую.

- Я был лучшего мнения о тебе, о Якзан! Как ты посмел?! Как ты посмел привести его перед мое лицо?! И это после того, что нерегиль вытворил в Медине?!

От крика на лбу аль-Мамуна выступили жилы. Да, крепко ты достал своего господина, Тарик, ох как крепко...

Лаонец поднял и опустил уши. Затем искренне удивился:

- В письме Ибрахима аль-Махди - сплошное вранье.

Буря тут же стихла.

- Что?..

- Вранье, - для верности еще и кивнув, лаонец опять принялся выгуливать взгляд по потолочной резьбе.

Потом, пользуясь потрясенным молчанием аль-Мамуна, добавил:

- Тарег Полдореа защищал Медину и ее жителей в воротах Куба-альхиба. Почтеннейший Абу аль-Хайр ибн Сакиб сражался с ним плечом к плечу и может подтвердить мои слова. И все его люди - тоже.

К чести аль-Мамуна нужно было сказать, что он овладел собой очень быстро:

- Мне не нужны свидетели для подтверждения твоих слов, о Якзан.

Как обидно-то, сколько народу ехало. Ну-ка встряну:

- Прости меня, о мой халиф, за непрошеный совет. Но тот, кто оболгал Тарика, преследовал свои цели.

- Выходит, все ниточки сходятся к здешнему начальнику барида... - задумчиво протянул аль-Мамун. - То-то он так из кожи лез... Но на прием не пришел, все больным сказывался...

И вдруг халиф встрепенулся:

- А ты! Якзан! Почему ты мне не сказал?!

Лаонец вынырнул из собственного личного моря:

- Ты не спрашивал меня о письме принца Ибрахима, господин.

Вот так.

Вот так вот. Ты не спрашивал.

Кто-то говорил, что Якзан аль-Лауни не в себе. Кто-то боялся его так, что не говорил о нем вообще ничего.

"Я последний из клана", тогда, в Ятрибе улыбнулся ему лаонец из-под маски пыли и грязи. "Что-то я замешкался на этом свете", добавил он - с отсутствующим видом существа, перед чьими глазами проходит гораздо больше, чем хочется или нужно видеть ради сохранения рассудка. Вроде как свои - ну да, враждебный клан - так вот, "свои" побоялись его убивать и привезли к бедуинам связанным, с замотанной в мешок головой. Лаонцам тоже не хотелось смотреть в серо-желтые совиные глаза, вечно вперенные в какой-то пейзаж на Той Стороне. Бедуинам было на все плевать. Купцу-работорговцу тоже. Эмир Васита выдержал месяц. Выпоров сумеречника в очередной раз - Иорвет, точнее, уже Якзан, еще и говорил правду, всегда только правду - эмир решил преподнести халифу аль-Амину подарок. А что? Воин-самийа, длинноногая грациозная смерть с совиными пустыми глазами. Очень дорогой товар, не всякий может себе позволить. Вот только товар этот оказался воистину штучным...

Рассказывали, что новый халиф случайно услышал, как один из стражников хурс - а Якзан нес в тот день службу в зале приемов - что-то фыркнул на своем языке. Ну, после доклада очередного сановника. Потом тот же воин, уже в другой день, пробурчал что-то еще. Опять же, по-своему. Тогда аль-Мамун не поленился позвать знатоков лаонского и прозанимался с ними достаточно, чтобы понять бурчание чужеземного гуляма.

В то, что аль-Мамун учил лаонский только для этого, или вообще учил лаонский, Абу аль-Хайр не верил, но так рассказывали. Так или иначе, но эмир верующих понял: сумеречник знает ашшари. Ибо лаонец ворчал на предмет того, что кто-то очень большой враль. И присовокуплял не самые пристойные слова в адрес враля. Потом халиф вызвал сумеречника и хорошенько допросил его. А потом, думал про себя Абу аль-Хайр, эмиру верующих стало настолько страшно, что нужно было либо рубить самийа голову, либо делать его хранителем ширмы. Так Якзан аль-Лауни получил свою должность.

Кстати, о воине. Говорили также, что госпожа Мараджил уже пару раз подсылала к Якзану людей с очень длинными и острыми ножами. Лаонец каждый раз оказывался быстрее. Сахиб ас-ситр листал людей, как книги, - а клинком владел не хуже, чем зеркальным почерком. Кстати, говорили еще, что Якзан аль-Лауни умеет ходить через зеркало. Враки, конечно.

...Халиф, тем временем, поносил лаонца последними словами:

- Как ты мог, Якзан?!.. Ты знал и молчал! Как ты мог выставить меня дураком перед всем светом!..

Откричавшись, аль-Мамун принялся отдуваться и промакивать лоб краем чалмы.

Якзан молчал со своим всегдашним отсутствующим видом - и смотрел в потолок.

Халиф вздохнул и вдруг, ни с того ни с сего, спросил:

- Ну почему, почему Тарик сбежал из Мейнха, а? Почему он все время норовит сбежать от меня?

Абу аль-Хайр почувствовал, как поднимается у него чалма на вставших дыбом волосах. Халиф не ожидал ответа на свои горестные вопросы - он обращал их ночи, лампе, изразцам пола, - словом, жаловался на судьбу.

Ответ, между тем, пришел мгновенно - Якзан аль-Лауни отчеканил:

- Тарег Полдореа полагал, что ты приказал убить своего брата, его жену и его ребенка.

Абу аль-Хайр почувствовал, как бьется где-то под потолком мотылек.

Все так же безмятежно лаонец продолжил:

- Но я сказал ему, что он ошибается, а вся вина за убийства лежит на твоей матери и матери твоего брата.

Мотылек стрекотал крылышками. Время сгустилось, как смола, и застыло.

- Позови нерегиля, раз уж ты его привез, о Абу Хамзан, - кашлянув, приказал аль-Мамун.

Ноги затекли, а жизнь почти иссякла в Абу аль-Хайре, но он нашел в себе силы встать и выйти из приемного зальчика. В соседней комнате горела одинокая лампа у стены. Вон он, этот внутренний дворик.

На циновках из халфы, свернувшись калачиком, бемятежно спала Арва.

Одна.

Нерегиля во дворике не было.

- Что же ты делаешь, сволочь. Что же ты делаешь, аль-Кариа, бедствие из бедствий, пакостное ты подлое чудище! - ахнул Абу аль-Хайр.

И в отчаянии сел на темные, склизкие от росы ступени.

Умм-Каср, незадолго до этого

Когда существо в черной придворной фараджийе, поманив за собой Абу аль-Хайра и Шаадийю, скрылось в ночной, пахнущей алоэ темноте, Арва боязливо выдохнула воздух - а до того, похоже, и не дышала, до того боялась пошевелиться:

- Тьфу ты страсть какая, хуже гулы...

И обернулась к сидевшему рядом юному невольнику:

- А ты, братец, не испугался? А, красавчик?

И, поправляя край платка, поиграла бровью. Абу аль-Хайр, видать, обзавелся гулямчонком - этого юношу Арва еще не видела среди слуг. Явно из кипчаков, безбородый, полногубый, с миндалевидными оленьими глазами - вах, этот отрок чаровал взгляды мужчин и женщин, и всякий мог искать его расположения. Вот почему господин не призывал ее последние два дня - не иначе как уединялся с новым приобретением...

Поганец, тем не менее, даже глазом в ее сторону не повел, словно муха ему прожужжала. Ну, точно любимчик. И какой нравный - всего-то пару раз водил его господин в спальню, а уже нос задрал, фу ты ну ты...

Под арками в темноте галереи кто-то пошевелился.

- Кто там? - вскинулась Арва.

А вдруг это евнухи Великой госпожи, придушат еще.

- О владычица красавиц, от вида которой луна говорит "мне стыдно, я скроюсь!". Мое имя - Зейнаб, и я служу здесь всем женщинам и девушкам без изъятия, - прошамкал из ночного безвидного места старческий голос.

И на халфу осторожно сползла, кряхтя и посапывая, тучная старуха, туго обмотанная хиджабом, цвет которого угадывался даже в темноте - красный. Нет, конечно, хиджаб был черным, но то, что это сводня, сомневаться не приходилось.

Арва без колебаний сняла с пальца кольцо с сапфиром - подарок давешнего неблагодарного, чтоб ему зебб отсох, а яблоко всегда казалось лимоном. Она-то уже видела себя в столице, а этот черный жирный ишак... Ну да ладно.

- Мир тебе, о матушка. Я здесь как одинокая птица на ветке, просвети малознающую, бредущую наощупь...

Старуха подковыляла ближе и грузно плюхнулась на циновки. Без малейшего смущения смахнула с ее ладони перстень, поднесла к крючковатому носу. И горько покачала головой:

- Горе тебе, о девушка, не знающая здешних порядков и обычаев...

Арва быстро сняла с пальца еще один, с хорошим ярким яхонтом.

- Ну... - сводня пожевала волосатыми губами, потом удовлетворенно кивнула глубокому свечению камня. - Вот что ты должна знать, о девушка. Великая госпожа более всего любит, когда ей самолично подносят по утрам парное молоко. Так что прям завтра ей чашку неси. Стражу в хариме нынче несут не евнухи, а поганые кафиры-сумеречники с ихними бабами. Баб тех подкупить никак нельзя, только словами договаривайся. Деньги не суй - получишь тростью от смотрителя занавески, ты его, льва рыкающего, видела уже.

Арва только сглотнула.

- И вот еще что... - покивала старуха, заправляя волосы под платок. - Рядом с Великой госпожой во всякое время сидит сумеречница, что над всеми сумеречницами-охранницами главная. Лицом белая, мордой острая, волосищи смоляные текут рекой! Платьев на ней понадевано - аж шесть штук, одно другого краше. То волшебная женщина, и служит она нашему святому шейху Кассиму аль-Джунайду, мир ему и благословение от Всевышнего, но правоверная она или нет - о том мне неизвестно. Главной сумеречнице тоже оказывай почет и уважение, не то - сама знаешь - проклянет тебя шейх. Он здесь тоже поблизости у войска обретается. Ну вот, теперь тебе все известно, и да убережет тебя Всевышний. А что ж тебя одну-одинешеньку здесь оставили?

- Как одну? - всполошилась Арва. - Я с...

Она быстро обернулась, но никакого кипчакского гулямчонка рядом с ней уже не было - словно юноша привиделся ей в неверных приморских сумерках.

Повернулась обратно к старухе - ее тоже след простыл. Тьфу, заколдованное место, ночь - джиннам, день - нам.

Вздохнув, Арва прилегла на циновки и свернулась калачиком. Выспишься - хоть цвет лица не погубишь. А цвет лица ей очень, очень скоро понадобится.

Майеса сидела на красивых ровных циновках и целилась веером в лаковую шкатулку, что подобно черному жуку блестела поверх ларца для зеркала, ларца для притираний и трех больших ханьских коробок для заколок. Пирамидку на спор отодвинули на шесть шагов, а веер то и дело сдувало залетавшим из садов бризом.

- Третий раз - последний, Майеса! - не иначе как под руку пропела Саюри.

- Бро-сай! Бро-сай! - захлопали в ладоши остальные.

Майеса плавно вбросила веер в воздух. Он послушно проплыл до пирамидки - и скользнул по верху шкатулки!

- Ах! Дурной, злой ветер! - воскликнула девушка.

- Платье - долой! - в экстазе заорали все, и принялись тащить за рукава, стягивая с нее уже третий слой одежд.

Но ничего, на Саюри уже и следующего хитами не было, а две прозрачных рубашки поддерживала хлипкая лента алого кушака. Хохоча и притворно отбиваясь, Майеса мотала головой и дергала локтями, заваливаясь то на один, то на другой бок.

- Кто следующий? - прыгая, как бесенок, Эда подхватил на другом конце комнаты ее веер.

И раскланялся, подражая движениям церемонной дамы Амоэ.

- Отдайте веер, юный господин! - засмеялась Майеса.

Эда с резким щелчком сложил его и бросил обратно. Поскольку Майесу как раз потянули в сторону, она завалилась на циновки, и веер пролетел мимо.

Пролетел и - угодил прямо в мужчину, шедшего себе по галерее-энгаве.

Мужчину?!..

Все мгновенно оказались на ногах, позабыв про игру.

- Кто вы такой? Это женская половина! - строго сказала Саюри, опуская руку к рукоятям тикка.

- И как вы сюда попали? - плавно выступил на энгаву господин Ньярве.

Действительно, в первом дворике женской половины, который все тут же стали называть Двором золотых колокольчиков, несли стражу дама Амоэ и дама Тамаки. Как чужой мужчина умудрился пройти мимо них?

Фигура незнакомца чернела против рассветного полумрака и влажного шелеста сада. В звонкой тишине таинственный гость поднес руки к лицу и провел ими ото лба к подбородку, словно умываясь или стряхивая с кожи пыль.

- Проклятье... - тихо сказал господин Ньярве и отступил на шаг.

А Майеса почувствовала, что вот-вот упадет. И, задыхаясь, поднесла руку к сердцу.

- Простой жест - а сколько благодарных зрителей, - резко прозвучал от арки голос княгини. - Добро пожаловать обратно, Тарег-сама.

И оба, одновременно, положили руки на рукояти мечей: Тамийа-химэ на оголовье тикка, Тарег-сама - длинного человеческого клинка в битых черных ножнах. Сердце Майесы провалилось еще ниже.

- У меня к тебе незаконченное дело, Тамийа. Мы закончим его между тобой и мной, как подобает воинам. Остальным нет дела до нашего разговора.

Князь говорил грубо и зло - хотел, чтобы Тамийа-химэ потеряла лицо перед слугами.

- Тогда пойдем в сад, Тарег-сама, - спокойно отозвалась госпожа.

Эда медленно, как во сне, двинулся вперед - но Тамийа-химэ властно подняла ладонь:

- Нет.

Князь медленно повернулся и нарочито неспешно пошел по ступеням вниз. Госпожа вскинула голову и двинулась следом. Саюри рухнула на колени, припадая к ее шлейфу:

- Химэ-доно... химэ-доно... - малодушно всхлипывала она, - извольте распорядиться - я оповещу...

- Нет, - не отрывая взгляда от темной высокой фигуры, проговорила Тамийа-химэ.

Но на ступенях не удержалась, выхватила из-за пояса шелковый мешочек с прядками волос младшего сына и встряхнула его перед собой:

- Что изменит наш поединок, Тарег-сама? Что ты скажешь моим детям?

А он крутанулся вокруг своей оси - так, что полетел из-под ног песок, и прошипел в ответ:

- У меня тоже могли быть дети! Не смей вымогать мое прощение, тыча семейным горем! Предательница!

- Тебя предала Айша! Прошло семьдесят лет, Тарег-сама! Что это изменит?

- Бедуины говорят: отомстил через сорок лет - поспешил, - с кривой демонской улыбкой сказал князь. - Я умею ждать лучше, чем бедуины. А ты, Тамийа, видно, решила, что раз я не прихожу за тобой, я раздумал мстить?

- Искренне признаюсь тебе, Тарег-сама, - горько сказала княгиня, - да, я так думала.

- Глупый кролик, - ощерился нерегильский князь. - Вынимай меч. Шалости - для детей...

- ... и только мечи с тобой навсегда, ибо никогда не устают, - тихо закончила за него старинное присловье Тамийа-химэ. - Позволь мне биться моим семейным оружием, Тарег-сама. Его должны принести из моих покоев.

- Позволяю, - криво улыбнулся князь.

И пошел вглубь сада. Росистая трава, на ней очень, очень скользят ноги.

- Эда, - почти не поворачивая головы, отдала распоряжение госпожа.

Малодушно, но коротко всхлипнув, оруженосец метнулся исполнять волю княгини.

Когда Тамийа-химэ тоже ступила на траву, господин Ньярве одними губами сказал Саюри:

- Быстро. Беги. К Джунайду-сама. И ори на весь дворец.

- Что?.. - ахнула девушка.

Да и Майеса тоже ахнула, даже рукавом рот прикрыла. Как?.. Ведь...

- Быстро беги, дура, - прошипел господин Ньярве. - У химэ-доно хорошая школа - она отразит два, возможно, даже три удара. Быстро беги, пока есть время!!!...

Тут у Майесы подкосились ноги, и она вдруг оказалась на циновках посреди раскинувшихся шелков своих нижних платьев.

- Ах! - пришлось опереться ладонью о пол.

Парусящая рукавами Саюри и Эда разминулись в арке, обменявшись безумными взглядами. Заливаясь слезами, оруженосец упал на колени и быстро пополз к ступеням в сад:

- Химэ-доно... химэ-доно...

Тамийа-химэ медленно спустила с плечей верхние платья. Перевязала рукава нижней хитама белым шнуром, поданным плачущей Айко. Тарег-сама темной статуей стоял между двух шелестящих ив, над круглым зеркалом пруда.

Когда госпожа подняла обеими руками фамильный меч, из дальних комнат послышались отчаянные крики Саюри:

- Помогиии-теееее!..

- Преданные у тебя слуги, Тамийа, - нехорошо усмехнулся князь.

И резко выхватил меч, отбросив в траву ножны.

Госпожа обнажила клинок подобающе неспешным движением. Ножны оставила в левой руке. Медленно присела в поклоне. Тарег-сама лишь издевательски усмехнулся.

И странным, плавным, но совершенно не укладывающимся в голове движением отвел поднятый меч в сторону.

Теряя самообладание, Майеса снова поднесла к губам рукав.

- О боги, только не это... - прошептала она.

- Пожалуй, насчет трех ударов я погорячился, - запинаясь от страха, пробормотал господин Ньярве.

Его не за что было упрекнуть: они смотрели на самую страшную стойку из всех, что встречаются на пути меча, - "молчащую". По ней нельзя сказать, каков будет нанесенный удар. Поэтому от такого удара практически невозможно защититься.

Княгиня, острожно ступая босыми ступнями по мокрой траве, принялась медленно кружить вокруг Тарега-сама. Тот смотрел на нее уже не хищными, а совершенно спокойными глазами. И слегка поворачивался, словно его вел за собой кончик меча Тамийа-химэ.

- Химэ-доно-о... - простонала Майеса, не в силах сдерживать рвущийся наружу страх.

Свист, резкий блик на клинках, лязг.

Видимо, она все-таки вскрикнула, ибо обнаружила, что зажала ладонями рот.

Княгиня медленно отвела в сторону руку с тем, что осталось от перерубленных ножен. Отбросила их на траву.

Противники вновь закружились, настороженно пробуя пальцами траву под ногами. Тамийа-химэ крикнула и бросилась вперед, атакуя.

Абу аль-Хайр просто сидел. У него не было сил встать и вернуться. У него вообще не было сил.

И вдруг со стороны внутренних покоев - откуда он только что вышел - раздался пронзительный женский крик.

Арва ахнула и тут же подскочила на тростниковом коврике, запахивая хиджаб. Абу аль-Хайр ахнул следом.

Из темноты на них, мелко перебирая ножками в белых-белых носочках, придерживая разъзжающееся в стороны запашное платье, выскочила женщина с голым лицом сумеречницы. И, увидев ошалевших ашшаритов, отчаянно закричала:

- На помощь! На помощь! Скорее! Князь Тарег Полдореа изволит убивать княгиню Тамийа-химэ! По-мо-гитеееее!...

И, все так же истошно голося, засеменила дальше - видимо, ей казалось, что это она бежит, причем быстро.

- Аааааа!...

Абу аль-Хайр неожиданно для себя вышел из тупого оцепенения и бросился вперед.

- Куда! Куда, о Абу Хамзан! Там же харим! - верещала сзади Арва.

Таких, как он, взбудораженных криками и наплевавших на приличия, оказалось немало. Грохоча и цокая каблуками по доскам и изразцам полов, они неслись через дворики и арки, стараясь не смотреть по сторонам, откуда до них доносились истошные, заполошные крики и проклятия женщин. Уже потом Абу аль-Хайр спросил себя, куда бежал и почему безоговорочно доверился бегу этой странной толпы - а если бы они ошиблись направлением и ломились вовсе не туда, куда надо?

Произволением Всевышнего их вынесло прямо к цели - потом стало понятно, почему.

Бежавший впереди молодой человек в простой белой чалме и стеганом зимнем халате налетел на раскинувшего руки сумеречника. Как большая серая бабочка, тот закрывал рукавами арку:

- Нет!

- Прочь с дороги! - закричал молодой человек, и Абу аль-Хайр понял, что это халиф.

У аль-Мамуна было такое лицо, что ятрибец его не узнал. Да и мудрено было узнать: Абу аль-Хайру еще не придилось видеть своего повелителя в таком бешенстве.

- Нет! - в отчаянии крикнул сумеречник. - Не пущу! Он убьет всех! Всех! Не подходите! Вы не видите... не видите его...

Самийа запнулся и в отчаянии широко раскрыл глаза. Бледную острую мордочку искажал совершенно человеческий страх.

И тут они услышали. Женский яростный вскрик. Короткий лязг мечей. Вопль боли - не женский. Орал Тарик. Ори-ори, чудище. А потом - долгий согласный вопль на аураннском.

Загораживавший дорогу сумеречник ахнул и кинулся в арку.

Все бросились следом.

И ударились о стену из расплавленного стекла, которая стремительно неслась вместе с ними куда-то в черную темень.

В странной тишине, где все бесшумно двигались и раскрывали рты, Абу аль-Хайр, словно в вязком сне, переставлял ватные ноги и шел, шел вперед.

В прямоугольном просвете серого утра он увидел рассветный сад. Траву. Яркое розовое пятно на траве. Платье розового шелка, бледное лицо, черная волна волос. Цвета размыто подплывали, словно глаза слезились.

Над розовым пятном, пошатываясь, стоял кто-то высокий. А потом сложился и рухнул в траву - странным, плавным, замедленным движением.

На мужчин, бессмысленно столпившихся на террасе, из глубины сада нетвердой походкой шла женщина с длинным, залитым кровью мечом, вся опоясанная болтающимися рукавами. Из-за вороха свисающих с талии ярких платьев Абу аль-Хайр не сразу понял, что на бедре у женщины - длинный красный порез.

С жалобным писком к ней тут же метнулась целая стая парусящих рукавами простоволосых аураннок.

- Он еще жив? - голос аль-Мамуна звучал очень отстраненно.

- Жив, - ответил ему кто-то за спиной.

Абу аль-Хайр обернулся на не очень приятный, дергающий изнутри голос. И невольно отшатнулся: о Всевышний, разве такое бывает - как будто кожу и волосы ашшарита натянули на череп сумеречника. Джунайд, догадался он, борясь с отвращением. Загадочный шейх суфиев из ар-Русафа.

- И ты еще отговаривал меня... Все все меня отговаривали... - с горечью пробормотал халиф.

- Это бесполезно, - спокойно прикрыл и открыл свои... перелицованные, нечеловеческие глаза Джунайд.

- Что бесполезно?

- Наказывать его.

- Хм, - недоверчиво отозвался аль-Мамун.

- Он все равно ничего не поймет. К тому же в данном случае сильнее всего он накажет себя сам.

- А что... произошло? - тихо спросил халиф.

- Видимо, Майеса бросилась между ними. Или к ним. А он... отмахнулся.

Абу аль-Хайр вспомнил жидкое стекло вместо воздуха и сглотнул. Бедная девушка...

- А почему... он...

- Потому что техника очень хорошая, - глуховато отозвался из-за спины голос Якзана аль-Лауни. - Как опытный мечник сдерживает удар, не давая ему уйти на излишнюю глубину, так опытный маг способен отмеривать Силу. Князь Полдореа, кстати, совершил один из самых благородных поступков, которым мне приходилось быть свидетелем. Он заметил девушку, когда было слишком поздно - но попытался остановить удар.

- Сумеречники говорят в таких случаях - хлебнул, - бесстрастно пояснил Джунайд. - Прерывать выброс Силы очень, очень опасно.

- Он выживет, - пожал плечами Якзан аль-Лауни.

- А девушка? - неожиданно для себя спросил Абу аль-Хайр.

Ее как раз поднимали с травы. Голова с тяжелой волной черных волос свисала, как у сломанной куклы. Даже Тарик - у него вся морда залита была кровью из носа, а через грудь и правое плечо шла длинная резаная рана, хорошо его секанула аураннка напоследок - выглядел лучше. У него хотя бы текла кровь. А сумеречница казалась не просто безжизненной - выпотрошенной.

- Время покажет, - сдержанно ответил Джунайд.

Лаонца рядом, конечно, уже не оказалось.

Умм-Каср, две недели спустя

Усаживаясь на войлочную подушку, аль-Мамун огляделся - ему еще не приходилось бывать в покоях здешнего дворца, отведенных Якзану аль-Лауни. Стертые рыжеватые ступени сбегали в крошечный квадрат двора. В середине голубело холодное окошко прудика. В нем плавали желтые сухие листья торчавшего над черепичными крышами тополя. Снова налетел ветер - погода стремительно портилась, с моря тянуло серыми рваными тучами, обещавшими моросящий дождь. Басра...

- Приведи его, - нахмурившись и поправив чалму, наконец сказал халиф.

Нерегиля он отправил под домашний арест в комнаты хранителя ширмы. Якзану служили сумеречники и мелкие джинны, которые выгодно отличались от людей тем, что их невозможно было подкупить или заставить обойти приказ. А приказ был - никого к нерегилю не впускать и охранять, как зеницу ока.

Две недели заточения самийа протекли очень тихо - тем более, что зажило на нем все, как на бродячей собаке.

Впрочем, тихо - не значит приятно. Мало кому понравилось бы сидеть взаперти и ждать, когда тебя поведут на казнь. Ни на что другое Тарику, конечно, надеяться не приходилось.

А вот у эмира верующих две недели прошли в сплошных хлопотах. Старый Иса ибн Махан сказал: "Прости меня, о мой халиф, но я слишком стар для должности вазира барида". И предложил поручить все дела этому храброму ятрибцу... или мединцу?.. одним словом, Абу аль-Хайру ибн Сакибу. "Если справится - я буду знать, что у меня есть преемник", поглаживая бороду, кивал сам себе начальник тайной стражи аш-Шарийа.

Абу аль-Хайр - как и Якзан, впрочем - сказал: не всякий, кто явится и будет требовать казни нерегиля, виновен и участвует в заговоре.

Начальник местного отделения барида, нужно сказать, от таких советов воздержался. Он пришел на прием к эмиру верующих в садовые покои. В комнате расстелен был розовато-коричневый лаонский ковер. На ковре лежали подушки розового шелка. Мирадор покоя выходил в розовый сад. А на шелковой розовой подушке сидела прекрасная девушка-невольница - закутанная в легчайший розовый шелк. Ибн Заки просто обмер, когда увидел такое великолепие. И аж застонал, выражая надежду, что халиф счастлив и доволен в такой роскоши.

Аль-Мамун, щедро махнув рукой, подарил ибн Заки ковер, подушки - и девушку в розовом шелке. Шаадийа писала из дома начальника барида, что проводит большую часть времени с его зеббом между ног, и это ей порядком поднадоело. Зато другую часть времени она проводила за занавеской в комнатах мужской половины - в ожидании ибн Заки и его зебба, понятное дело. Начальник барида разохотился настолько, что не отпускал девушку от себя, приказывая находиться в той же комнате, что и он, и даже запрещал надевать шальвары. Вот сейчас я поговорю с нужными людьми - а ты сиди, жди меня. Шаадийа ждала. И слушала. И запоминала.

Письма она передавала со своей невольницей - которую, понятное дело, никто и не подумал досматривать или обыскивать. Начиналось каждое примерно одинаково: "Еле хожу, о Абу Хамзан, прошлой ночью он хотел шесть раз". Затем шли имена, имена, имена. И должности. И названия мест - многие в аль-Ахсе. И снова имена: эмира Басры. Вазира военного ведомства - ему карматы отстегивали в первую очередь. Купцов. Многих купцов, а как же, басрийцы извивались и обходили запрет на продажу невольников карматам - те очень, очень хорошо платили за контрабандный товар. Официально-то купцы, конечно, торговали только на вывоз - за это тоже хорошо платили сердобольные верующие, желающие выкупить родственников или просто единоверцев из карматского плена.

Аль-Мамун прикидывал, что если казнить всех виновных, за день они не управятся. Помост уже сколачивали - высокий такой. Ничего не объявляли, но людям и так было ясно - для нерегиля. О его предательстве и страшных деяниях в Медине рассказывали истории одна другой ужаснее. А уж про ночное его нападение на дворец говорили такое... Оооо, от этих рассказов люди бледнели и заказывали еще чаю. Абу аль-Хайр выходил в ползающих по Басре слухах героем: рискуя жизнью, скрутил страшную тварь и лично отволок в темницу.

На завтрашний день назначен был в Умм-Касре большой прием. Ко двору предписано было явиться всем чиновникам и именитым купцам без изъятья. Даже из столицы аль-Мамун приказал явиться важнейшим должностным лицам. Принцу Ибрахиму аль-Махди в том числе. Ну а что ж, не каждый день казнят главнокомандующего, в конце-то концов.

Матушка засыпала аль-Мамуна умоляющими письмами пощадить Тарика - почему-то ссылаясь на волю Всевышнего и его ангелов: мол, как же ты, сынок, хочешь им вернуть подарок с головой не на шее, не боишься ли ты божественного гнева и прочего.

Аль-Мамун только хмыкал, читая корреспонденцию: в то, что Тарика подарили аш-Шарийа ангелы, он не верил. Его наставник, аль-Асмаи, был ярым мутазилитом, и в богословских диспутах защищал идею естественной причинности - а не предопределенности. Одним словом, аль-Мамун полагал, что Яхье ибн Саиду просто повезло в его рискованном путешествии. В путешествие же его отправили отчаяние и туманный намек из непонятного видения наставника - молящимся в пустыне часто являлись образы и слышались голоса, но аль-Асмаи учил доверять только свету разума, в котором отделялось доброе от злого.

Так что угрозы матушки не возымели на Абдаллаха никакого действия. Не получив ответа и отчаявшись, госпожа Мараджил сослалась на нездоровье и ехать отказалась. А вот Ситт-Зубейда уже прибыла и живо обсуждала с невесткой, надевать ли на прием парадную безрукавку-борану, сплошь расшитую рубинами.

Супруга аль-Мамуна Буран рвала и метала все две недели без перерыва - прям с того дня, как ко двору представили Арву, и эмир верующих вошел к ней этим же вечером. И с тех пор не отпускал от себя, даря вниманием и призывая в спальню. Мединке уже послали отравленную грушу и зарезали приставленного к ней евнуха. Арва плакалась в слезных песнях.

Понятное дело, все взоры в Басре прикованы были к происходившему в хариме Умм-Касра. "И что, прям подошла и сорвала с шеи ожерелье? Вах, прям взяла и сорвала, сказала - мое, сучка, не трогай? Вах, какие страсти, ты подумай...". Да, Буран показала себя, это точно. И по щекам певичку била, и золото с шеи дергала, и одежду ношеную присылала, отбирая новую.

Так что о том, что эмир верующих подарил какому-то чиновнику рабыньку, никто и не вспоминал. Кому нужна никому не известная певичка, когда тут такое! Близящаяся казнь нерегиля! В хариме халифа что ни день - ссора и крики!..

...- Исполнено, - тихо сказал голос Якзана аль-Лауни.

- Оставь нас, - тихо приказал в ответ аль-Мамун.

- Разрешаю поднять голову и смотреть на меня, - это он уже сказал нерегилю.

Тот посмотрел - довольно дерзко.

- Красавец, - аль-Мамун покачал головой. - Но согласись: ты это заслужил. Как ни вступались за тебя, как из передряг ни вытягивали - ты все растоптал, как взбесившийся ишак. Так что - не обессудь. Не каждый год кувшин возвращается от воды целым.

Тарик только дернул плечом и прижал уши.

- Что дядюшка в письме про тебя наврал, мне известно. Но ты заслужил смерть по двум причинам. Первая - своей дракой с Джунайдовой женой ты в который раз опозорил мою прабабку. Молчать!..

Сидевшее перед ним существо сейчас очень походило на рассерженную кошку: когти выпущены, глазищи прищурены, и к тому же шипит. Пошипи-пошипи, Тарик, я тебе не братец, я тебя не боюсь.

- После вашей драки вся Басра болтала исключительно об одном: как Айша умм Фахр прелюбодействовала с сумеречником, а святой шейх наставил ее на путь истинный. Мать моего деда не заслужила такой посмертной славы. Молчать!..

Пошипи-пошипи. Это он, аль-Мамун, должен шипеть - ибо дело воистину приняло непотребный размах и получило огласку. Дошло до того, что в Умм-Касре одна из только что купленных невольниц исполнила - во всеуслышанье! - стихи о любви Айши и Тарика. Девушку пришлось тут же умертвить, и это послужило хорошим уроком всем желающим распускать языки.

- Но это еще не все. Твой шипящий язык, - бестрепетно продложил аль-Мамун, - следовало бы отсечь - вместе с головой - еще и по другой причине. Мы нашли старуху, которая в ту ночь подошла к вам с Арвой во дворе приемов. Она была карматской шпионкой. Враги действовали прямо и четко: поднесли к тебе горящую головню - и ты взорвался, как горшок с зубьянским огнем. Ты глупец, Тарик. А глупец с такой силой, как у тебя, более опасен, чем полезен. Мне не нужен главнокомандующий, которым карматы вертят, как хотят.

Ага-ааа, засопел, пальцами подол рубашки-то замял. Стыдно тебе, стыдно, злобному дураку. Как ребенка тебя провели - в который раз, и ничему-то ты не научился...

Аль-Мамун помолчал, давая нерегилю время хорошенько вымокнуть в помоях позора. Нда, со старухой этой одно осталось непонятным - как карматы прознали, что Абу аль-Хайр привел с собой именно Тарика. Старую пройдоху подвешивали на дыбе, зажимали руки и ноги в колоду - но так ничего и не добились. Ведьма испустила дух под пыткой. А на женской половине наверняка остались еще шпионы. Не одна же сводня там управлялась... Ну да ладно, будет время - и с этим разберемся.

Халиф сказал:

- То, что ты написал про статую, я прочел. Ну что ж, это только облегчает нашу задачу.

Нерегиль коротко кивнул.

Они помолчали.

Плетеный дарабджирский ковер, отгораживавший комнату от двора, легонько отдувало ветром - тяжелая, просвечивающая сотнями дырочек ткань не пускала кружащийся воздух к халифу.

- Большой прием назначен на завтра.

Снова кивнул.

- У меня к тебе вопрос. В книге Яхьи ибн Саида я прочитал, что вы, нерегили, прямо помешаны на чести, благородстве и долге. Что-то я в тебе всех этих добродетелей не заметил. В особенности чувства долга. У тебя их никогда не было, или все внезапно делось куда?

Нерегиль аж прищурился от злости:

- Долг и честь - это для государя. Мой государь остался на западе. А ты - мой владелец. Это совсем другое дело. У находящейся в чьей-то собственности вещи чувства долга, чести и благородства нет и быть не может.

- Я понял, - покивал головой аль-Мамун. - Это последовательно. Если бы я считал себя вещью, я бы и на жизнь смотрел, как вещь. Но мне тут рассказали, что ты, оказывается, очень мучился совестью. Я ведь правильно понял, что именно совесть приказала тебе сбежать от убийцы брата, невестки и малолетнего племянника?..

С огромным удовлетворением Абдаллах пронаблюдал, как бледные пальцы стискивают край рубашки. Бледно-серые глазищи смигнули - но на скулах только желваки проступили. Молчишь?..

- А вот это мне кажется непоследовательным. Ты либо про долг должен вспомнить, либо совестью не мучиться. Так мне кажется. Не хочешь определиться?

- А надо?

- Очень может пригодиться, - мягко заметил аль-Мамун.

При дворе и в городе делали ставки: как казнят нерегиля. Быстро или медленно. Снесут ли голову, или предварительно отрубят руку, поднявшуюся на верующих. Или вовсе распнут, а потом четвертуют - как от века поступали с государственными преступниками и предателями.

- Я не буду, - процедил нерегиль.

- Как знаешь, - усмехнулся халиф в ответ.

Они снова помолчали. В тополе над крышей шумел ветер.

- Можешь попросить меня о чем-нибудь, - сухо сказал аль-Мамун.

Тут нерегиль сник, и стало видно - узник не спит, причем давно. Покусав губу, Тарик опустил голову еще ниже и разродился просьбой:

- Прошу разрешения отослать госпоже Майесе письмо с извинениями.

Аль-Мамун медленно поднялся со своей подушки. Посмотрел на коленопреклоненного, ждущего, стрункой хребта дрожащего нерегиля. С наслаждением произнес:

- Отказано.

И вышел из комнаты.

Умм-Каср, вечер следующего дня

Иван, зал приемов Умм-Касра, не блистал роскошью. Простой сводчатый потолок, старая штукатурка по стенам. Роспись изображала стоявших спиной к спине танцовщиц: кокетливо поднимая ярко-зеленые юбки ярко-красной туфелькой, они наклоняли через вздернутое плечико золотые кувшины с вином. Волнистые локоны обвивали изящные головки на тонких шеях, улыбались полные карминовые рты. У девушки с кувшином, что плескала рубиновой влагой прямо напротив Абу аль-Хайра, не хватало края косы с затейливой изумрудной заколкой - кусок штукатурки отвалился вместе с краской.

Роспись шла высоко над головами выстроившихся вдоль стен людей - хаджиб с помощниками как раз заканчивали разгораживать зал длинными веревками, выравнивая строй присутствующих.

По спине текло - то ли от волнения, то ли от сырой дождевой мглы, что пропитала сумерки, одежду и волосы. По самшитовой изгороди сада бил дождь, листики мелко дрожали под барабанной дробью капель. Волглый туман скрадывал ряд кипарисов и одиноко торчащий над крышами тополь. С моря дуло и несло мохнатые серо-черные тучи. Басра зимой, что вы хотите...

Кстати, несмотря на погоду, в какую только дома сидеть и греться у огня, ему доносили, что в Басре все толпятся на площади с помостом, а на окружающих улочках и вовсе не протолкнуться. Все балконы и окна раскуплены за большую цену еще неделю назад. От Умм-Касра до города всего-то пути по каналу аль-Файюм - так состоятельные люди загодя расставили скороходов, чтоб те немедля оповестили, как отойдет от причала дворца лодка с приговоренным. Не мокнуть же столько времени на улице в ожидании зрелища, в самом-то деле...

Напротив, под облупившейся виночерпательной красавицей, стоял и мялся на коротких ножках эмир Басры. Должность он купил еще у доброй памяти вазира Фадла ибн Раби, а сам был, понятное дело, из местных купцов. Как человеку невоенному, ему непривычны были положенная на приемах черная фараджийя жесткого сукна, черная же рубашка и черная хлопковая туника. И широкая ременная перевязь с длинным тяжелым мечом - меч на эмире Басры воистину смотрелся, как на ишаке боевое седло.

На свободном пятачке перед тронным тахтом сворачивали ковер четверо слуг-фаррашей. На ковре целовали землю и приветствовали эмира верующих - кое-кто и с почетной подушкой под задницей - сановники и знать. Ковер сворачивали, ибо халиф приказал стражникам привести нерегиля. Мда, Тарику за его художества ковра не полагалось. Точнее, полагалось, но не такого вида. Для нерегиля нужно стелить кожаный - чтоб рубить голову.

Стража-хурс, что ввела в зал Тарика, оказалась сплошь из сумеречников - по-кошачьи легко вступая в зал, они даже не звенели доспехом.

По обычаю, который всегда казался Абу аль-Хайру издевательским, мятежного командующего заставили облачиться в придворный кафтан. Поэтому Тарик шел, как всегда вздернув голову и ни на кого не глядя, в черной одежде - и оттого еще больше походил на пойманную галку. Запястья ему связали, конец веревки держал шедший впереди гулям стражи.

Подведя нерегиля к голому месту перед халифским троном, воины надавили ему на плечи, заставляя встать на колени.

Кланяйся, про себя прошипел Абу аль-Хайр. Кланяйся, упрямая, злобная скотина, ты ж угробишь все, что еще не успел угробить, с тебя станется...

Присутствующие ахали и возмущенно переглядывались. Тарик и не думал склонять головы и отдавать церемониальный поклон. Хаджиб растерянно вертел головой и явно не знал, что делать. Наконец его прорвало - вытирая потный лоб краем чалмы, бедняга рявкнул:

- Приветствуй своего господина, как подобает, о нерегиль!

А Тарик развернулся к нему и громко ответил:

- А я не знаю, как мне подобает приветствовать моего господина, о Абу Муса! Если я все еще главнокомандующий, то почему меня схватили без суда, даже не объявив вину? А если нет - то почему мне велено надеть черный придворный цвет?

- Разрешаю целовать землю перед троном, - невозмутимо отозвался аль-Мамун со своего тронного тахта.

Черная спина Тарика переломилась в поклоне - ну наконец-то.

- Разрешаю подняться, - так же спокойно приказал халиф.

Тарик тут же выпрямился, как надгробный столбик.

- Тебя обвиняют в побеге, избиении верующих и нападении на харим своего господина.

Все ждали, затаив дыхание.

- Ты сбежал и скрывался от меня, о Тарик?

- Да, - кратко ответил нерегиль.

А что ему было еще отвечать?

- Ты убивал ашшаритов?

- Да.

- Напал ли ты на мой дом и моих домашних?

- Да.

Под вздохи и возмущенные перешептывания собравшихся аль-Мамун развел руки:

- По обычаям и законам аш-Шарийа за такие преступления предают смерти.

Снова потянулось молчание - Тарик ничего не ответил.

- До меня также дошли подробные известия о том, что ты делал в Медине, Тарик. Еще до меня дошли известия о том, по какой причине ты уклонялся от службы в течение столь долгого времени.

Опять длинная пауза. Как же тихо, хоть бы кашлянул кто. Или сморкнулся - холодное же время, самое время для соплей...

Халиф провел ладонью по короткой черной бородке:

- Однако я был бы последним глупцом, если бы казнил тебя, о Тарик. Ты храбро сражался с недругами и наказывал врагов веры. Что же до твоего побега, то ты повел себя не как раб, бессмысленно исполняющий приказ хозяина, а как благороднейший из мужей, дорожащий своей честью. Об иных событиях я умолчу, ибо благородные люди это не обсуждают. Но я точно знаю: лучшего главнокомандующего у меня нет и не будет, клянусь Всевышним. Поднимись, ты свободен.

Зал потрясенно ахнул.

Стражник-сумеречник одним скрежещущим длинным движением вытянул из ножен меч и упер его острием в плиты пола перед Тариком. Тот медленно-медленно поднял связанные запястья. Сбоку, словно черный оборотень из сказки, вырос Якзан аль-Лауни, схватил за плотно намотанные веревки и полоснул ими сверху вниз по клинку. Путы распались, сумеречник убрал меч и Тарик упал на освобожденные руки.

А халиф вдруг вынул из-под подушки железный жезл и зычным голосом крикнул:

- Слышишь ли ты меня, о Абу Хамзан!

И Абу аль-Хайр, набрав в легкие воздух, откликнулся, делая шаг из ряда:

- Да, мой господин!

- Исполняй свой долг, о Абу Хамзан!

И Абу аль-Хайр рявкнул так, что под сводами запрыгало эхо:

- Взять заговорщиков!!!..

В зале стоял немыслимый ор, в котором тонул даже лязг оружия: кое-кто из эмиров войска попытался взяться за меч. Хурс выдвинулся от стен слаженно, тесня всех к середине зала. Не глядя на чины и возраст, людей либо хватали за вороты халатов и отшвыривали прочь, либо связывали и волокли к безоконной западной стене, и там бросали на мгновенно пропитавшихся всякой неприятной влагой коврах.

- Вставай, Тарег! - Иорвет тряс нерегиля за плечо. - Поднимайся, мы здесь мешаем!

Они действительно мешали: двое гулямов тащили за локти отчаянно верещащего и выкрикивающего то угрозы, то мольбы о пощаде купца. Тот скребся по полу ступнями в мгновенно ставших дырявыми чулках.

- Помогите! Я ни в чем не виноват, клянусь Всевышним! - орал он. - Я ни в чем не виноват, меня заставили!

- Тарег? Поднимайся!

Нерегиль сдавленно проговорил:

- Н-не могу...

Иорвет подставил локоть:

- Обопрись и поднимайся. Аль-Мамун смотрит.

Халиф действительно смотрел на них. И с довольной улыбкой пощипывал коротко стриженную черную бородку.

- Это... нечестно... - пробормотал Тарег, обеими руками вцепляясь в подставленное предплечье, жесткое от наруча под черной шерстью фараджийи. - Он сказал, что меня казнят...

- Ничего подобного, - строго сказал Иорвет, помогая ему встать. - Я слышал ваш разговор от первого и до последнего слова. Там ни слова не было о том, что тебя казнят. Только о том, что ты заслужил смерть.

- Ну и?!..

Молодой человек на тронном тахте, единственный недвижный и спокойный среди воплей и отчаянной круговерти разделяемой на ангцев и козлищ толпы, насмешливо улыбнулся.

- А он тебя великодушно простил. Но и заставил две недели ждать смерти, терзаясь неизвестностью.

Нерегиль наконец-то вскрабкался на ноги и серьезно посмотрел в совиные глаза лаонца:

- Я не боюсь смерти и ничем не терзался, Иорвет.

Лаонец покачал рыжей головой:

- Ты путаешь две разные вещи, князь. Свою злость на судьбу и желание умереть. На судьбу ты зол, Тарег. Но умирать ты не хочешь.

Тарег дернул плечом:

- Это уже неважно. Все, что я должен сделать, я сделаю. Потому что больше это сделать некому.

- Я знаю, - вздохнул Иорвет.

И быстро обернулся к халифу. Тот нахмурился и поманил Тарега к себе.

Оказалось, что вокруг поутихло. Всех, кого надо, уже сволокли к западной стене и принялись по-одному вытаскивать в сад. От длинного ряда кипарисов доносился хрипловатый гомон зинджей: они копали ров, и он заполнялся водой быстрее, чем ее успевали вычерпывать.

- Хватит уже! Глубоко здесь, глубоко! - заорал кто-то со ступенек ивана.

- Пощады! Взываю к милости эмира верующих! - донеслось от стены, где кто-то забрыкался в руках воинов хурса.

Молодой человек на тронном тахте лишь досадливо поморщился. И коротко мотнул головой - нет, мол, что еще за глупости. Воины-сумеречники, державшие дрыгающегося человека в съехавшем с плечей халате, с равнодушными лицами подняли и потащили приговоренного прочь. Тот рвался изо всех сил, но сумеречники шагали плавно, не сбиваясь с шага, словно и не чувствовали трепыхающуюся между рук тяжесть.

Молодой человек еще раз поморщился и перевел глаза на вставшего у ступеней тронного возвышения нерегиля.

- Что-то ты от меня скрываешь, - поставив локоть на колено и все так же пощипывая бородку, сказал аль-Мамун.

Их глаза оказались почти вровень - тахт низкий, а ступенек к нему много.

- Ты тоже две недели ничего мне не говорил, - угрюмо отозвался Тарег.

И одобрительно фыркнул:

- И даже не думал, надо же...

- Мой наставник аль-Асмаи был не только знатоком ашшари, но и суфием. Он учил меня сосредоточению, - сухо отозвался халиф. - Так чего ты мне не сказал?

- Это касается меня одного, - прижал уши нерегиль.

- Задумаешь опять сбежать - смотри мне... - аль-Мамун погрозился своей железной палкой так, что стало понятно - не шутит.

- Я уже понял - мука, вода, лепешки, - дернул плечом Тарег.

- Чего? - удивился человек.

- Я хотел сказать, водяное колесо, - хмуро поправился нерегиль.

- Даже не думай, говнюк, - процедил аль-Мамун. - С того света достану - клянусь девяносто девятью именами Высочайшего.

При упоминании Имени Тарик вдруг просиял:

- О мой господин! В письме ты клялся Всевышним, что заставишь меня почувствовать свой гнев! И что ж, ты не сдержишь обещания? Может, мне все-таки поработать недельку? На водяном колесе, а?

Халиф отрезал:

- Всевышний за великодушие не наказывает - милосердие, оно превыше любой клятвы, чтоб ты знал.

- Да-да-да, - прошипел Тарик, щурясь и снова прижимая уши. - Мир полон этому свидетельств, я знаю.

В саду оборвался очередной жалобный вскрик. За ним последовал тяжелый всплеск упавшего в воду тела. "Закапывайте эту яму!", заорали из-за деревьев.

Аль-Мамун тяжело вздохнул. И спросил:

- Так ты определился?

- Все еще нужно?

- Мне - нужно. Я хочу знать, с кем я разговариваю. С вещью я буду разговаривать по-другому.

Нерегиль закусил иссиня-бледную губу и скривился, как на лимон.

Из-за шелестящей пелены дождя, заволакивавшей сад вместе с сумерками, донесся новый вопль. Кто-то кого-то умолял о пощаде и клятвенно уверял в своей невиновности.

- Кстати, - встрепенулся халиф. - Чего ты набросился на ту сумеречницу? Джунайд сидел у всех на виду, чего б тебе было с ним не подраться? Зачем ты полез в мой харим, о бедствие из бедствий?

В ответ Тарег искренне удивился:

- Зачем мне Джунайд? Он же смертный дурак - с него спросу нет...

- Тьфу на вашу птичью солому внутри головы, - ошарашенно пробормотал аль-Мамун. - Смотришь, смотришь на вас - вроде как мы, на двух ногах ходите. А как спросишь о чем - тьфу...

Лицо Тарика вдруг сделалось очень, очень спокойным. Он сказал:

- Ты тоже можешь спросить меня. О чем-нибудь важном.

Аль-Мамун долго молчал, изучая бледное до синеватых прожилок, нечеловеческое лицо.

И спросил:

- Ну а если не пущу к ней? Что тогда?

- Тогда будешь доставать меня с того света, - очень спокойно ответил нерегиль. - И плевать мне на все твои водяные колеса.

И еще сказал:

- Для меня это дело чести.

Подумал, и прибавил:

- ... И долга.

Подумал еще, и прибавил:

- ...Абдаллах.

Халиф долго молчал. Потом медленно кивнул. И сказал:

- Завтра доложишь, как нам прорваться через хребет аль-Маджар. Сейчас - иди, куда хочешь...

Подумал, и добавил:

- ... Тарег.

Нерегиль опустился на одно колено и склонил голову:

- Благодарю тебя, мой повелитель.

Айко, согнувшись, чтобы придержать у колен расходящиеся края платьев, вбежала в комнату:

- Сюда... ах... сюда идет Тарег-сама!

Майеса вскрикнула и подскочила на одеяле. На застеленном циновками голом полу одиноко темнела чашка с недоеденным супом, из нее торчала ложка.

- Оооо, какой беспорядок! - застонала аураннка.

Ахая и охая, Саюри заметалась по покою:

- Платье подать?..

- Зеркало! - умоляюще вскрикнула Майеса, в ужасе ощупывая белую повязку, стягивавшую надо лбом волосы.

Как и полагалось занемогшей, кроме повязки с крошечным бантиком, ей полагалась только самая простая лента, стягивавшая волосы под затылком. Ну и белые хитама, от которых лицо зеленее, чем у покойницы.

- Идет! - взвизгнула Саюри, падая на колени вместе с ларцом, из которого она так и не успела извлечь зеркало.

- Чашка! - придушенно вскрикнула Майеса, закрывая рукавами лицо.

Бестолково протопотав туда и сюда, чашку зелено-фиолетовым вихрем смела Айко.

За ширмами слышался громкий шелест и шорох - там рассаживались госпожа и придворные дамы. Приличия есть приличия: служанка в благородном доме не может оставаться наедине с чужим мужчиной.

- Князь Тарег Полдореа покорнейше испрашивает разрешения увидеть госпожу Майесу, - коснувшись лбом циновок, громко произнес Эда от порога.

- Дозволяю, - мягко прозвучал из-за ширм голос Тамийа-химэ.

Майеса не знала, какими посланиями обменялись госпожа и князь - свиток с веткой акации на рукаве носила Саюри, да и что она могла там разглядеть. Но похоже было на то, что поединок откладывался. После событий в приемном зале и думать нечего было о том, чтобы продолжить его в ближайшее время - господин Тарега-сама запретил тому поднимать меч на Тамийа-химэ под страхом смерти. Так бой оставался незаконченным, а дело чести - незавершенным. Майеса разрывалась между сочувствием к князю и жалостью к госпоже - и при одной мысли об этом у нее тут же потекли слезы.

Сквозь набухающую под ресницами влагу роскошный ореол нерегиля виделся туманным и блеклым - но сапфировый отблеск печали она ни с чем бы не перепутала.

- Мне нет прощения, госпожа, - вздохнул князь. - Что я могу сделать для того, чтобы искупить свою вину и недостойный поступок?

Дыхание почти потерялось где-то в глубине груди:

- Я... я прошу прощения за то, что причинила столько беспокойства, Тарег-сама. Мне не следовало вмешиваться в дело, к которому я не имела отношения...

Майеса держала ладони крепко прижатыми к тростниковому плетению циновки, и втайне благословляла аураннский обычай кланяться и говорить с опущенной головой: князь не видел, как у нее дрожали руки.

- Как вы себя чувствуете?

Ничего не значащая, пустая вежливость. Хорошие манеры.

- Благодарю... Мне уже лучше...

И, цепенея от собственной дерзости, Майеса сказала:

- В вашем присутствии я чувствую себя совсем хорошо, Тарег-сама...

Айко за ее спиной резко втянула воздух. Глубокое переливчатое сияние сапфира стремительно темнело - что я наделала, что я наделала, какой неприличный намек, как я могла так забыться...

- Я готов выполнить любую вашу просьбу, госпожа.

- Любую... просьбу?..

- Я в неоплатном долгу перед вами. Приказывайте, я все исполню.

Синева вокруг него стала совсем черной, как ночное море. Слезы капали, капали Майесе на пальцы.

- Тарег-сама... Я... прошу вас... сделайте так, чтобы сердце этой недостойной служанки более не страдало...

И, решившись, вскрикнула:

- Откажитесь от мести Тамийа-химэ! Это мое самое искреннее желание, Тарег-сама!

И в умоляющем поклоне упала лбом на ладони.

- Вы просите о том, что мне и так приказано сделать, госпожа. Зачем?

Князь мог видеть только ее волосы и вздрагивающую белую спину. А лица - не мог. Не мог видеть...

Майеса, обмирая, прошептала:

- Так сердце этой недостойной не будет более разрываться между долгом перед госпожой и... чувством... к вам, Тарег-сама...

Поскольку последние слова она пролепетала с закрытыми глазами, дальнейшее случилось уже в полной черноте безо всякого намека на синеву и сапфировый отствет.

- Что-о? Что-о?! Какая дерзость!

Дама Тамаки.

- Неслыханная дерзость!

Дама Амоэ.

Резкий стук ширмы.

- Позвольте я лично накажу эту негодницу! Как ты посмела, мерзавка! Что ты себе позволяешь?!

Дама Отаи.

- Мои извинения, Тарег-сама. Мне жаль, что вам пришлось слышать глупые речи негодной служанки. Она будет наказана строжайшим образом.

Все. Конец. Тамийа-химэ.

- Она ни в чем не провинилась передо мной, госпожа.

Майесе показалось, что время замерзло. Вместе с пальцами и слезами в ресницах.

- Я задал госпоже Майесе вопрос, она на него ответила. У меня нет причин чувствовать себя оскорбленным.

Вежливое покашливание, треск складываемых вееров.

- Я покорнейше прошу оставить нас с госпожой Майесой наедине.

Она не решилась поднять голову, пока не стих шелест шелков по половицам дальних комнат. И удушливо покраснела, увидев черный цвет его рукава рядом со своей ладонью. Тарег-сама теперь сидел совсем близко.

- Я понял, о чем вы хотели меня попросить, госпожа. Я обещал исполнить любую вашу просьбу и намерен сдержать данное слово. Но... - тут князь вздохнул, - ...я боюсь, что вы можете отказаться от своего желания, узнав о моих обстоятельствах. Я незавидный жених, госпожа.

- Тарег-сама, я знаю, что вы...

- Дело не в этом, моя госпожа.

Она осеклась и задрожала всем телом.

- Прошу вас выслушать меня. И только потом принять решение.

Сидевшая на энгаве Айко видела их обоих в течение всего разговора.

Сначала, рассказывала она в ответ на жадное любопытство окружающих, Тарег-сама подошел и сел совсем рядом с Майесой-доно. И их рукава соприкоснулись.

А Майеса-доно подняла головку - и тут же нежно и стыдливо опустила глаза.

А Тарег-сама, глядя прямо перед собой, что-то сказал. Потом еще что-то. Он говорил совсем недолго, и каждое его слово, казалось, больно уязвляет Майесу-доно в самое сердце - и когда князь закончил свою речь, госпожа походила на увядший цветок в изящной фарфоровой вазе.

И она медленно поднесла рукав своей белой одежды к губам и что-то сказала, не решаясь поднять лица.

А Тарег-сама выслушал ее, кивнул - и молча поклонился. А потом поднялся и покинул комнату.

Ширма отодвинулась, и из-за нее выступила княгиня Тамийа-химэ, ослепительная в алом шелке шести слоев своего зимнего платья. Молча опустилась на колени перед Майесой-доно и поклонилась ей, как равной.

Так все во дворце узнали, что Майеса-доно поднялась в ранге и не является более служанкой. По имени дворца ей было присвоено имя Асаймонъин - правда, многие потом оспаривали это мнение Айко, указывая, что это имя госпожа получила лишь после рождения ребенка князя. А до этого события госпожу называли Иору-химэ, в память о том, что они с князем обменялись брачными обетами глубокой ночью.

Так вот, а потом произошло самое странное и любопытное.

Айко увидела, что Майеса-доно залилась слезами и снова упала на свое прекрасное лицо.

А княгиня медленно поднялась, сделала несколько неверных шагов по комнате - а потом овладела собой и выпрямилась.

Когда госпожа вышла на энгаву, а потом в сад, Айко подошла к ней, поклонилась и спросила, не нужно ли подать госпоже платок - ведь у Тамийа-химэ все лицо было мокрое.

И княгиня ответила:

- Нет, глупенькая, не надо. Разве я плачу? Это капли дождя стекают у меня по щекам.

тот же день, сразу после захода солнца

Дикие крики и страшный галдеж неслись со дворика, где сидели хурс-аль-самийа, сумеречники из дворцовой стражи. Сейчас их служило во дворце чуть ли не три десятка голов - и около дюжины сопровождало эмира верующих в Басру.

Проклиная невозможно длинный день, Абу аль-Хайр бросился на вопли. По обычаю, свободным от несения стражи воинам хурс запрещалось покидать отведенное им место дворца - не говоря уж о том, чтобы орать в голос. Этот отряд так и прозвали - хурс, немые, потому что их дело было не говорить, а исполнять приказы. Однако запертые во дворе сумеречники бесновались от скученности и невозможности вырваться за пределы его давящих стен.

Нынешняя стража состояла сплошь из аураннцев - недавно на границе случилась кровавая стычка, в которой взяли много пленных - и двоих недавно купленных лаонцев. Оно и к лучшему, что только двоих, лаонцы чаще дрались и ссорились между собой, хорошо еще, эта парочка была из одного клана. Впрочем, у них уже не было клана - вырезали.

Только общей драки нам сегодня вечером не хватало, думал про себя Абу аль-Хайр. От запаха крови они, что ли, перебесились: более двух сотен голов сегодня слетело в два длинных рва, и большую их часть отрубили равнодушные холодноглазые гулямы-самийа. В размокшем саду под ногами хлюпало - не только водой истекала разрыхленная под черными, мрачными кипарисами земля. Кстати, начальника дворцовой охраны, здоровенного черного евнуха, они тоже спустили в ров. А нового пока не назначили. Поэтому с орущими сумеречниками приходилось разбираться ему, опять ему - вездесущему Абу аль-Хайру ибн Сакибу. Ну да, топоча облепленными мокрой глиной сапогами, бормотал про себя он: ибн Сакиб там, ибн Сакиб здесь...

Перед задвинутыми двумя брусьями воротами маялись дежурные гвардейцы.

- Чего орут-то? - пропыхтел Абу аль-Хайр, подбегая.

- А шайтан их знает, зверюг ушастых, да проклянет их Всевышний, - пробурчал тюркского вида амбал, потирая потный нос под наносником шлема. - Как солнце село, так и заверещали.

- А может, господина хранителя ширмы позвать? - впал, как в ересь, в осторожное предположение Назук. - Он ить по-ихнему разумеет...

Для зинджа всякое должностное лицо становилось существом высшего порядка, к собственному племени непричастным - что сахиб ас-ситр есть самый что ни на есть сумеречник, Назуку в голову не приходило.

Изнутри в дверь заколотили - пока кулаками, но гвардейцы заметно попятились.

- Не надо звать господина Якзана, - резко отозвался Абу аль-Хайр.

В серо-желтые глаза полетучей смерти сегодня он мог и не смотреть. Фаррашей, наблюдавших за казнью и стаскивавших в кучу загаженные ковры, много и разнообразно тошнило. Пара шлепнулась в обморок - ханаттани, естественно, эти завсегда готовы изобразить страдание. Ну чисто танцовщицы, а еще говорят, что раньше из них вся Правая гвардия состояла... Абу аль-Хайр, сегодня насмотрелся на смерть - так что обойдется он и без ночной совы, странницы из мира мертвых...

- Открывайте! - скомандовал.

Брусья с деревянным грохотом поехали в сторону.

Вопли с той стороны попритихли.

В Сумеречном дворе Абу аль-Хайру еще не приходилось бывать, и потому ятрибец несколько замешкался.

Они стояли - повсюду. На желтых плитах привратного зальчика - в мятущемся свете факелов. На ступеньках - четко вырисовываясь белыми фигурами в ночной темноте двора. У крохотного фонтанчика - высокими лиловыми тенями.

Абу аль-Хайр почувствовал себя словно перед стаей ждущих котов: все морды, все удлиненные светящиеся глаза обращены к тебе. И только слабо двигаются под розовым пятнышком носа усы и распущенные, настороженные вибриссы.

- В чем причина беспорядка? Как вы смеете нарушать покой дома халифа непристойными криками?

В ответ каждый из стоявших во дворе и на ступенях сумеречников медленно поднял руку в длинном прозрачном рукаве. И показал ей вверх.

Повинуясь жесту бледных тонких рук, Абу аль-Хайр поднял лицо к ночному небу.

Сначала он ничего не понял.

Потом всмотрелся. Потом сморгнул. Потом зажмурил глаза, подержал их крепко закрытыми, и резко распахнул.

Она - была.

Доселе невиданная, здоровенная, исходящая жидким желтоватым светом, плещущаяся выступами бледного лимба звезда.

- Что это? - ошалело пробормотал он в трясину уползающего в обморочную черноту Соломенного пути.

Чернота молчала. Оттуда тянуло стылым холодом вечности. В горячих, словно топленое молоко, переливах свечения новой звезды явственно обозначалась сфера - и два острых рога.

Глаза заслезились, Абу аль-Хайр смигнул и снова посмотрел в ворота Сумеречного двора.

В обращенных на него десятках кошачьих глах плескалось звездное молоко. Бледные лица, прозрачные веки, улетающие с ночным ветерком легкие одежды. Морской бриз трепал тонкие волосы, словно расходилась в воде тысячью струек кровь из прокушенной губы...

- Она не настоящая, - своды привратного зальчика искажали сумеречный голос, он звучал гулко и низко, как медный гонг. - Не настоящая звезда. И она идет с запада. На западе нет ничего, кроме смерти.

- Что это? - с тихим ужасом повторил открывавший ворота тюрок.

Его круглое довольное лицо на глазах оплывало смертельной бледностью.

- То, о чем я пытался тебе сказать, о ибн Сакиб.

От этого голоса Абу аль-Хайр крутанулся на каблуках.

Тарик стоял в нескольких шагах от него - высокий, черный, синюшно-бледный. Черное зеркало, антипод бледных теней во дворе напротив. В пустых серых глазах переливалось нездешнее сияние.

- Конец света, - снова пошевелились бледные губы. - Смерть и погибель.

Жуткий, сочащийся светящимся маревом диск плыл в притихших небесах.

- Что? - леденея внутри, переспросил Абу аль-Хайр.

- Над облаками плывет камень из короны Владыки севера. Он торжествует победу, - тихо сказал Тарик. - Празднует власть - над небом и землей.

- К-какой владыка севера? - под ложечкой нехорошо засосало.

- Ты скоро узнаешь, - морозно улыбнулся нерегиль. - Это тот, кто уничтожил весь мой народ. Теперь он придет и за вами. И эта адская лампа на небосводе - его путеводный знак.

Шелестя шепотками, сумеречники медленно опускались на колени, складывая руки в странные знаки. Молятся, с тихим страхом осознал Абу аль-Хайр.

Тарик стоял, как и раньше, неподвижно, с пустыми глазами на обескровленном лице. Впрочем, сейчас его глаза не были пустыми. В них, устремленных на погибельное светило, горела странная жажда - словно там отражался не розоватый свет мертвой звезды, а давнее отчаяние того, кому нечего и некого стало бояться.

Конец второй книги романа "Золотая богиня аль-Лат" из цикла "Страж Престола"

Примечания

1

Иштибра - установленный шариатом срок в один месяц, который хозяин новой невольницы обязан выждать перед тем, как вступить с женщиной в сексуальный контакт. Месяц ожидания позволяет удостовериться, что рабыня не носит ребенка предыдущего хозяина. Закон связан с запретом "поливать своей водой чужой росток", то есть иметь близость с женщиной, беременной от другого мужчины.

2

Автор неизвестен, стихи цитируются по "Жизнеописание доблестной Фатимы". Москва, "Наука", 1987.

3

Стихи приводятся там же.

4

Цит. по "Жизнеописание доблестной Фатимы". Москва, "Наука", 1987.

5

Стихи приводятся там же.

6

Эти стихи, а также все остальные "европейские" стихи Тарега, которые имеют появиться далее, написаны Дмитрием Машковым. Мне пришлось подвергнуть их незначительным изменениям, дабы вписать в арабский мир романа. Стихи используются с разрешения автора. Страница Дмитрия Машкова в сети: http://www.stihi.ru/avtor/dahabian.

7

Эти стихи написал знаменитый арабский поэт доисламской эпохи Антара. Цит. по "Арабская поэзия средних веков". Москва, "Художественная литература", 1975.

8

Эти стихи также принадлежат авторству Антары.

9

Как уже указывалось раньше, эти стихи написал Дмитрий Машков.

10

Эти стихи приводятся в романе "Жизнеописание доблестной Фатимы". Москва, "Наука", 1987.

11

Автор этих стихов - Антара.

12

Эти стихи приводятся в "Сказке о Нур ад-Дине и Мариам-кушачнице" ("Тысяча и одна ночь"). Цит. по изданию "Тысяча и одна ночь (избранные сказки)". Москва, "Художественная литература", 1975.

13

Цит. по "Жизнеописание доблестной Фатимы". Москва, "Наука", 1987.

14

Эти стихи написал ибн аль-Фарир. Цит. по "Арабская поэзия средних веков". Москва, "Художественная литература", 1975.

15

Властитель всего сущего, одно из имен Аллаха.

16

Эти стихи приводятся в "Сказке о Нур ад-Дине и Мариам-кушачнице" ("Тысяча и одна ночь"). Цит. по изданию "Тысяча и одна ночь (избранные сказки)". Москва, "Художественная литература", 1975.

17

Строки из поэмы Физули "Лейли и Меджнун".

18

Эти стихи приводятся в "Сказке о Нур ад-Дине и Мариам-кушачнице" ("Тысяча и одна ночь"). Цит. по изданию "Тысяча и одна ночь (избранные сказки)". Москва, "Художественная литература", 1975.

19

Эти стихи тоже оттуда.

20

Эти стихи написал аль-Аббас ибн аль-Ахнаф, цит. по Ибн Хазм. "Ожерелье голубки" // Средневековая андалусская проза. Москва, "Художественная литература", 1985.

21

Эти стихи приводятся в "Сказке о Нур ад-Дине и Мариам-кушачнице" ("Тысяча и одна ночь"). Цит. по изданию "Тысяча и одна ночь (избранные сказки)". Москва, "Художественная литература", 1975.

Content

Медведевич К.П.
Золотая богиня аль-Лат
Книга вторая Мне отмщение

Пролог

1 Пустое место

2 Ангел-истребитель

3 Вольный стрелок

4 Честное слово

5 Перекрестки Медины

6 Звезда погибели

Примечания