Фридрих Незнанский

Кровная месть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Когда мне позвонил заместитель генерального прокурора России Костя Меркулов и сообщил, что широко известный в узких кругах Семен Семенович Моисеев наконец собрался уходить на пенсию, это стало причиной моего уныния. На моих глазах уходила эпоха прежнего следствия, время значительных личностей и ярких талантов. На смену им шли компьютеризованные молодые люди, которые до седин готовы были жевать жвачку и решительно отказывались от спиртного и сигарет. Типичными представителями этого поколения были Сережа Семенихин и Лариса Колесникова, молодые следователи входящие в мою следственную бригаду. С невыразимым бесстрастием они споро нажимали кнопки своих персональных компьютеров, и, хотя иногда их информация помогала решать проблемы с совершенно неожиданных сторон, особого вдохновения я от этого не испытывал. Кто-то утверждал, что у них роман, но я совершенно не мог представить их в постели.

Семен Семенович Моисеев принимал «соболезнования» в своем кабинете криминалистики, который терял всякий смысл в случае его ухода. Наливал по старой привычке он под столом, и, судя по его раскрасневшемуся лицу, я был не первым в потоке сочувствующих.

— Итак, — потребовал я, отказываясь от предложенного на закуску крекера, — признавайтесь честно, что вас сломило?

— Сашенька, вы же знаете мои проблемы, — стал причитать он, и я сразу понял: что бы он ни сказал, причина ухода в другом.

— Семен Семенович, — сказал я, — да, мы пережили свою эпоху, мы больше не можем угнаться за прогрессом, а уж о розничных ценах я просто помолчу. Но скажите, кто кроме вас найдет мне тот роковой след на пуговице или вернет из пепла содержание обличительного письма? Нет уж, дорогой вы наш, если уходить, то всем вместе. Извольте дождаться, когда приблизится пенсионный возраст у людей, которые искренне к вам привязаны.

Лицо старого прокурора-криминалиста выражало душевное расстройство.

— Да, — сказал он, — все говорят одно и то же. Это только доказывает, что я выбрал точное время.

Я горестно вздохнул.

— Никто лучше меня не понимает вас, — сказал я. — Я сам уже чувствую себя лишним. Эти ребята у компьютеров медленно, но верно задвигают меня за шкаф.

— Сашенька, нельзя противостоять прогрессу, — ответил на это Семен Семенович. — Извините, но вся моя работа всегда строилась на научных данных криминалистики и криминологии. Но вы же знаете, недавно я допустил грубую ошибку. Да-да!.. Из-за моей ошибки едва не посадили невиновного человека!

— Только не надо мне вешать лапшу на уши, — сказал я чуть грубее, чем хотел. — Ваше методическое заключение по делу было верным, а расследование дела — не совсем адекватным. Этого Шихарева просто-напросто отмазали.

— И у вас есть доказательства?

— Вам нужны доказательства? — возмутился я. — Да вы же первый и являетесь таким доказательством!

— О нет, — вздохнул он. — Я всего лишь старый идеалист, не понимающий целесообразности неадекватного судопроизводства и директивного права.

— Ну хорошо, мы еще обсудим это, — сказал я. — А сейчас меня интересуют вещдоки по убийству Горелова.

— Ага! — Он поднял палец. — Хоть кому-то я сегодня понадобился для дела. Да, у меня есть для вас кое-какие забавные фактики.

— Пуля? — спросил я.

— Как и предполагалось, это пистолет зарубежного образца, причем не самая новая модель. Я не удивлюсь, если в конце концов выяснится, что в деле был трофей Отечественной войны.

— Парабеллум? — спросил я.

— Вальтер.

— Ребятишки копаются в своих компьютерах, ищут файлы похожих случаев. Их уже много, похожих случаев, вы знаете?

— Это называется прецеденты, — сказал Моисеев. — Они такие молодцы, эти ваши ребятишки. Пусть заодно поищут и следы моего вальтера.

— Не убежден, что это возможно. Вряд ли во время войны вели идентификацию оружия по всем параметрам.

— Там есть нюанс, — заметил Моисеев многозначительно. — Похоже, этот пистолет очень долго пролежал на складе, в бережном хранении.

— Следы смазки на поверхности пули? — спросил я ехидно.

— Когда вы его найдете, поставите мне бутылку коньяка в компенсацию за вашу недоверчивость, — сказал Моисеев. — Впрочем, компьютер вам этого не определит.

— Я знаю одно, — сказал я. — Это не тот наган, которым убили Кручера, и тем более не тот маузер, из которого замочили Клементьева с его телохранителями. Нет никаких оснований сваливать все в одну кучу.

— А кто сваливает? — поинтересовался Моисеев.

— Меркулов, — ответил я. — Он убежден, что тут действует одна команда.

Семен Семенович, как всегда, наморщил лоб и сдержанно вздохнул.

— Вот как. А я полагал, что это моя догадка.

— Как бы не так, — усмехнулся я. — Я сам размышлял в этом направлении, но когда получил аналогичное указание от руководящего лица, то сразу стал противником этой версии. Это инстинкт, знаете ли.

— Не знаю, что вас тут смущает, Саша, — сказал Моисеев, — ведь выстраивается очень стройная картина. Вы обратили внимание на то, кого убивают этим залежавшимся оружием?

— Даже если бы я этого не сделал, мне бы подсказали, — заметил я.

— Я вижу, вы чем-то недовольны?

— Мог ли я когда-нибудь предположить, что работа под началом Кости Меркулова станет для меня каторгой? — вздохнул я.

— Вы преувеличиваете, — пробормотал Моисеев.

— Отнюдь. Я сам уже слышал от него речи о вырождении правоохранительных органов. Он вынашивает вздорную идею о следующем поколении, понимаете? Придут юнцы вроде Сережи Семенихина и сбросят нас с корабля законности.

Моисеев ехидно рассмеялся. Тут я вспомнил, что и сам только что говорил нечто подобное, и потому этот смех меня не удивил. В тот же момент в комнату вплыл вышеупомянутый Сережа Семенихин собственной персоной, и это было похоже на мистику. Сережа осмотрел нас, как мебель на выставке, сделал несколько жевательных движений и произнес надменно:

— Мы нашли вашу «пушку», Александр Борисович.

— Не понял, — сказал я. — Она что, валялась в коридоре прокуратуры?

— Мы нашли ее происхождение, — отозвался Сережа снисходительнее. — Лара влезла в файл КГБ. Эти пистолеты находились на спецхранении на складах КГБ.

Я вскочил. Семен Семенович победно глянул на меня.

— Вот так-таки взяла и влезла в секретную информацию? — спросил я недоверчиво.

— Нет проблем, — сказал Сережа, продолжая сосредоточенно жевать резинку.

— Семен Семеныч, — сказал я, выходя, — я не прощаюсь!

Лара Колесникова была девушкой, приближенной к идеалу. Высокая, стройная, с пышной прической и большими глазами, она имела все шансы окрутить меня, если бы только захотела. В свое время я приложил немало усилий к тому, чтобы она этого захотела, но желания этой девушки представляли для меня черный ящик. Один раз я пригласил ее в ресторан, где она заказала овощной салат и боржоми, и, когда во время танца я обнял ее слишком нежно, она усмехнулась и надула пузырь из жвачки. Я вполне мог бы тогда отвезти ее куда-нибудь на ночь, и, думаю, она бы не стала возражать против такого продолжения, но, представив ее жующей в постели, я мгновенно лишился необходимой предприимчивости. Тем более что мои отношения с Ириной еще не дошли до того, чтобы во что бы то ни стало искать ей замену. Я позволял себе влюбляться легко и беззаботно, но по-настоящему любил одну лишь законную супругу.

Лариса исполняла очередную фугу на своем компьютере и, когда я вошел, предостерегающе подняла палец, давая понять, что она закрыта для общения. Я покорно присел на стул у стены.

— В общем, это резервный склад КГБ, — заговорила она, не дожидаясь моего вопроса. — Оружие в основном, как я поняла, немецкого производства, захвачено в упаковке и складировалось где-то все эти долгие годы. Я могу дать данные складов, но это информация шестилетней давности.

— Конечно, — сказал я. — Если бы ты смогла забраться в архив НКВД или Третьего управления царской охранки, там тоже можно было бы найти много интересного. Где он теперь, этот КГБ?

— Не так далеко, как вы думаете, Александр Борисович, — отвечала она холодно. — Там теперь другое название, но люди те же. Простите, что мне приходится вас учить.

И все это в сопровождении чавкающих звуков, с приветливостью акулы и снисходительностью черепахи. Новое поколение выбирает прокуратуру!

— Я у Меркулова, — буркнул я, поднимаясь.

— Александр Борисович! — окликнула меня Лариса.

Я остановился, повернулся к ней, но она на меня не смотрела. Главным объектом ее внимания оставался экран компьютера.

— Мы так мило посидели с вами тогда в кабаке, — пробормотала она рассеянно, щелкая клавишами. — Хочу пригласить вас к себе, у нас небольшой междусобойчик по случаю моего дня рождения. Разумеется, с супругой.

— Спасибо, — отозвался я, немного удивленный. Конечно, я мог понять, что приглашение начальника — это вопрос элементарной служебной целесообразности и моя функция на предполагаемом междусобойчике — быть объектом для изучения. Легко было представить милую обстановку их сборищ: пожуют жвачку, поиграют на компьютерах, послушают музыку, от которой меня тошнит, и после нашего ухода разберут нас по файлам, чтобы определить алгоритм поведения. Но, как серьезный и заботливый начальник, я был обязан заниматься воспитанием подчиненных. Единственное, что меня смущало, так это меню.

Лара словно слышала мои мысли. Повернувшись ко мне вполоборота, она добавила:

— Специально для вас будет шашлык и бутылка водки.

Я всплеснул руками:

— Почти комплект. Остается пригласить девушек от «Националя» для полноты ощущений.

— Не думаю, что ваша жена вполне одобряет ваши вкусы, — произнесла она серьезно и нравоучительно.

Я сглотнул слюну, что-то промычал, кивнул и ушел.

Константин Дмитриевич Меркулов, стечением обстоятельств оказавшись на высоком посту, чиновником так и не сделался. Некоторое время он пытался противостоять и своему ближайшему окружению, намереваясь привнести в систему человеческие отношения, но сломался очень скоро и махнул рукой. Главным для него было дело, а формальную сторону он предоставил помощникам и подчиненным прокурорам и следователям. В качестве одного из помощников он замышлял использовать и меня, но я отбивался, чувствуя полную неспособность лавировать в лабиринте чиновничьих интриг.

Однако я не оставлял привычки консультироваться с Костей по делам, находящимся в моем производстве, что вызывало в среде окружающих его подхалимов особый интерес к моей персоне. Секретарша Меркулова некая Галина Викторовна даже научилась приветливо улыбаться, встречаясь со мною. Когда я вошел в приемную, где уже находились посетители, в основном сотрудники прокуратуры, милиции и госбезопасности, она глянула на меня, улыбнулась и кивнула. Я сразу прошел в кабинет.

Костя курил, стоя у окна. За время нашего близкого знакомства его отношения с табачными изделиями развивались по самой невероятной кривой — от жестокой расправы до либеральных антиникотинных мундштуков и прочих паллиативных мер. Теперь он курил какие-то специальные турецкие сигареты, употребление которых, согласно рекламе, в конце концов вызывало отвращение к курению. Судя по всему, до отвращения было еще далеко.

— Костя, я по поводу убийства Горелова, — начал я с порога. — Судя по всему, ты был прав. Мои вундеркинды раскопали параллели с другими аналогичными делами. Оружие, которое там использовалось, имеет похожее происхождение.

— Ты о каких убийствах? — спросил Меркулов. — Извини, но этого добра сейчас больше чем надо.

— В моем производстве только убийство Горелова, руководителя службы охраны одного из банков. Но в родственные напрашиваются также убийства Кручера, Клементьева, а может, и Гудимирова, и Натансона. Ты сам об этом что-то говорил три дня назад. Я подумываю о соединении всех этих дел.

Он затушил сигарету, сел к столу и потянулся. Стол был завален бумагами, рядом на тумбочке стояли три телефона с селектором, а на отдельном столике — компьютер, непременный атрибут любого начальственного кабинета. Впрочем, я еще ни разу не замечал, чтобы у кого-нибудь из наших начальников он был включен.

— Мои ребята каким-то образом залезли в секретную информацию КГБ, — объяснил я. — Эти пистолеты складировались у них, вероятно, на предмет практического использования в удобное время.

Меркулов кивнул.

— Похоже на торговцев оружием, — сказал он.

— А чекисты тут при чем? Меркулов лишь тяжко вздохнул.

— Ты же понимаешь, когда начали громить комитетчиков, там уже было не до инвентаризации. Это была самая натуральная растащиловка. Что ты хочешь?

— Я не титан, — сказал я, — и мне хватает работы, но целесообразность дела требует. Надо объединить все эти дела, я так думаю. И хорошенько покопаться. Так будет легче найти виновных.

— Хорошо, — сказал он. — Я распоряжусь. Тебе передадут все эти дела. Что там с Моисеевым? На что обиделся наш старик?

— Он, как и я, не может понять, почему оправдали Шихарева.

— Я сам не могу этого понять, — буркнул Костя. — Так что, надо сразу подавать в отставку?

— Костя, ты же понимаешь, это не первый случай, — сказал я. — А Семен Семенович в органах уже почти сорок лет, он привык, чтобы люди бледнели при слове «прокуратура». Он привык к авторитету правоохранительных органов. А кто сейчас авторитет, кроме Международного валютного фонда?

Меркулов горестно кивнул. Раньше я не мог поверить, что начальники рассуждают так же, как и их подчиненные.

Теперь я в это верил. Костя Меркулов оставался нашим единомышленником и этим лишал нас возможности во всем обвинять вышестоящих.

— Передай Семену Семеновичу, что я… Впрочем, я сам к нему зайду. Держитесь, ребята.

Разве что пафос был для него внове, но я допускал необходимую меру патетичности, учитывая головокружительную высоту его положения.

2

Уже поднимаясь по эскалатору, Нина предчувствовала слякотную промозглость ненастного зимнего утра и потому заранее настраивалась на соответствующее восприятие. Ничто не могло ее обрадовать в это утро, и потому надо было приучить себя к мысли, что хорошего ждать ей нечего. Уже больше года жила она в первопрестольной воспоминаниями. До сих пор в глубине души хранила она образ Москвы, рожденный детскими восприятиями. Тогда все казалось волшебным и радостным: и метро, и троллейбусы, и зоопарк, куда водил ее отец. Она наивно надеялась, что, вновь посетив счастливые места своего детства, она вернет ту радость, то сказочное восприятие, которое позволяло ей когда-то не замечать людскую недоброжелательность, грубость, замкнутость. Приехав в Москву около года назад, она первым делом посетила зоопарк, потом Кремль и ВДНХ и с горечью убедилась, что сказка рождается не внешними обстоятельствами, а лишь внутренним состоянием. Сказка давно ушла, и жить ей следовало в том негостеприимном мире, который ее окружал.

У станции метро волновался своей торговой жизнью небольшой полустихийный рынок, где Нина иногда покупала овощи у веселой и говорливой тетки Аглаи, приезжавшей чуть ли не из Тулы. Одна беседа со словоохотливой торговкой, бывало, возвращала ее к радужному настроению, но теперь тетки Аглаи на месте не оказалось. Нина купила горячий хлеб у торговца с машины и собралась было идти дальше, как вдруг увидела неподалеку соседку Аню Назарову в совершенно растерзанном виде. Волосы у нее были растрепаны, лицо перекошено, глаза красные от слез, а надето на ней было мужское пальто, под которым виднелась комбинация. Она о чем-то жалобно просила у прохожего мужчины в сером плаще, и тот, покачав головой, дал ей какую-то купюру. Аня принялась благодарить, но мужчина, лишь махнув рукой, поспешил удалиться.

— Анечка, милая, что с тобой? — кинулась к девушке Нина, предчувствуя какое-то несчастье.

Они вовсе не были близкими подругами и даже познакомились лишь после того, как у Ани протекла вода и залила потолок у Нины. Было разбирательство в ЖЭКе, и уже там Нина определила соседку как безропотную овечку. Потом они вместе белили потолок в ванной комнате у Нины и даже сблизились на какое-то время, но, после того как у Ани появился некий молодой человек, резко не понравившийся Нине, их отношения значительно охладились. Теперь же, увидев Нину, Аня кинулась к ней со слезами.

— Нинуля, солнышко, мне так плохо!.. Давай выпьем, а?..

— Что еще за дурь? — рассердилась Нина. — Ты скажешь, в чем дело, или нет?

— Ой, Нина, он меня из дома выгнал!.. — всхлипывая, произнесла Аня и горько зарыдала, уткнувшись ей в плечо.

Мужчина, торговавший неподалеку сигаретами, крякнул и отвернулся от такого безобразия, а бабка с солеными огурцами сердито буркнула:

— С утра наклюкалась, зараза!..

Нина поспешила увести соседку подальше от людского равнодушия. Аня продолжала горько плакать. Милиционер, шествовавший по другой стороне улицы, с подозрением покосился на них, но не подошел.

— Ну рассказывай теперь, — сказала Нина. — Кто тебя выгнал и почему?

— Он, — всхлипывала Аня. — Леша… Я прибежала сегодня с работы пораньше, а он там с Надюхой Жилиной… На Моей кровати…

Горькое, воспоминание вызвало новый приступ рыданий. Нина вполне могла ответить на это, что она давно предвидела подобное, что другого и быть не могло, но не та была ситуация, чтобы хвастаться своей интуицией. Конечно, этот самый Леша, исполненный самодовольства провинциал, приехавший в столицу, чтобы завоевать ее, был слишком очевидным негодяем, но ведь эта девочка искренне верила в его любовь. Нина видела ее наивность, и потому Анина обида так больно резанула и ей по сердцу.

— Ну как же он может выгнать тебя из твоей собственной квартиры? — спрашивала Нина с укором.

— Он сможет, — плакала Аня. — Он меня по щеке ударил, вот сюда…

— Потому что ты тюха, — сказала Нина, снисходительно обнимая ее за плечи. — Успокойся, дурочка, мы не позволим ему выгнать тебя.

— Нина, — всхлипнув еще, предложила Аня, — а давай напьемся? Так, чтобы все забыть!.. А потом я пойду и брошусь под поезд в метро…

— Ты говоришь глупости, — сказала Нина с укором. — Что за решение, бросаться под поезд из-за какого-то негодяя?

— Ты бы слышала, как она смеялась! — горько вздохнула Аня.

— Я надеюсь, последними будем смеяться мы, — сказала Нина. — Так что пошли пока ко мне, и думать забудь про всякие глупости.

Аня жалобно всхлипнула, после чего вновь заплакала, но уже без прежнего надрыва.

— А почему ты в белье? — спросила Нина. — Он что, платье с тебя сорвал?

— Я сама, — вздохнула Аня, понемногу успокаиваясь. — Такое там устроила! Стыдно, знаешь…

— Вот уж не ожидала от тебя, — заметила Нина с улыбкой.

У подъезда Аня остановилась как вкопанная.

— Не пойду, — сказала она испуганно. — Они опять смеяться будут!..

— Да мы ко мне идем, глупышка, — сказала Нина. — У меня тебя никто не тронет. Не волнуйся.

Нина отнюдь не представляла собой внушительную фигуру, она была тонка и стройна и в свои тридцать с небольшим сохраняла формы подростка. Но Аня привыкла доверять каждому, кто говорил с ней твердо и решительно, так что воздействовать на нее было легко. Это обстоятельство делало поступок Алексея совсем уж подлым.

Они вошли в квартиру Нины, и та заметила, как Аня испуганно поглядывает на потолок, будто боится, что Леша услышит ее сверху и снова начнет смеяться.

— Все, успокаивайся, — сказала Нина. — Сейчас сварганим легкий завтрак и будем смотреть телевизор. Ты почему так рано ушла с работы? — спросила Нина. — Случилось что?

Аня горько кивнула.

— Ну да, случилось… Я беременна. Думала его порадовать!..

— Ну и дуреха… — проговорила Нина. — Ты умеешь готовить?

— Да, конечно, — рассеянно отвечала Аня. — Что тебе приготовить?

— На яичницу ты способна?

Аня кивнула, потом посмотрела на Нину чуть виновато и улыбнулась.

— Извини, Нинуль, я что-то плохо соображаю. Ты хочешь, чтоб я тебе яичницу приготовила, да?

— Именно так, — подтвердила Нина. — Я тут выйду по делам. Если мне кто позвонит, скажи, что я буду через несколько минут. Ага?

— Ладно, — вздохнула Аня. — Где у тебя яйца?

Выйдя за дверь, Нина закрыла ее на ключ, потом решительно пошла наверх. Ей не очень хотелось скандалить, но в нынешней ситуации иначе было невозможно. Она нажала кнопку звонка и почувствовала легкую нервную дрожь. Она еще не знала, что ей следует говорить, а дверь уже открывалась.

Леша стоял перед ней в джинсах и майке, он был определенно нетрезвый, в углу рта торчала сигарета.

— Ба! — произнес он весело. — Какие люди! Всегда рад приветствовать женщин твердых и высоконравственных… Только Аньки дома все равно нет, а на меня твои проповеди не действуют.

— Так и будем через дверь разговаривать? — спросила Нина.

— Ладно, заходи, — буркнул Леша и прошел в комнату.

Нина вошла, прикрыла за собой дверь, но на замок ее закрывать не стала. Леша хоть и не выказывал агрессивных намерений, но от него можно было ожидать чего угодно.

— Я не собираюсь читать проповеди, — сказала Нина, входя в комнату. — Это не мое дело. Я зашла узнать, когда ты думаешь съезжать?

— А-а-а… — протянул Леша удовлетворенно, — значит, ты уже в курсе? Тем лучше. Передай моей любимой, что я вовсе не собираюсь ее покидать. И хотя я получил от нее незаслуженную оплеуху, я готов простить ее, но только до следующего раза. Имейте в виду, следующий раз будет последним!

— Ты что-то не так понимаешь, — сказала Нина чуть насмешливо. — Тебя никто не жаждет возвращать. Тебе следует сваливать отсюда как можно быстрее, потому что участковый уже знает про твой дебош и намерен поинтересоваться твоей пропиской.

— Вот что тебя волнует, — рассмеялся Леша. — Похоже, ты не в курсе, милашка. Я прописан на этой жилплощади уже две недели! Так что теперь я здесь законный жилец и могу послать твоего участкового так далеко, где он еще никогда не бывал.

— Так она тебя прописала? — ахнула Нина.

— А ты и не знала? — рассмеялся Леша. — Увы, тут ваши не пляшут.

— Как это тебе удалось? — спросила Нина. — Сунул кому-нибудь взятку?

Леша легко рассмеялся.

— Какую взятку, тетя, откуда у меня такие деньги? Просто надо уметь ладить с людьми. Знаешь, кто у нас паспортистка? Очень милая женщина. Я представить не мог, как много она может сделать.

— Я так и думала. Но имей в виду, она не все может. Я подниму такой скандал, что вас обоих погонят пинками.

— Да? — с любопытством посмотрел на нее Леша. — Это интересно. И хотя я совершенно не боюсь твоего скандала, но хотел бы знать: а чего ты-то дергаешься?

— Наверное, потому, что ненавижу таких подонков, как ты, — сказала Нина очень спокойно. — И еще мне нравится Аня, и я бы не хотела, чтобы она плакала.

— Вот оно что! — радостно засмеялся Леша. — Она тебе нравится!

— Да, представь себе.

— Признавайся, ведь у тебя к ней томительное чувство притяжения.

— Не говори глупости, — произнесла Нина сквозь зубы.

— А почему, собственно, глупости? — пожал плечами Леша. — Я давно подозревал в тебе какое-то извращение. Но это только украшает современную женщину.

— Я не хочу продолжать этот нелепый разговор, — сказала Нина. — Речь идет не о моих извращениях, а о твоих. Ты здесь не останешься, так и знай.

— Ты так думаешь? — спросил он с явным интересом. — Но пока я не слышал в твоих словах никаких убедительных аргументов. Может, если ты продолжишь свою мысль, получится лучше?

Нина почувствовала, как внутри нее поднимается волна раздражения против этого беспринципного, наглого и безусловно обаятельного мерзавца. Не желая продолжать разговор, она поднялась, но тут Леша вдруг приблизился к ней.

— Ты куда? — Он схватил ее за руку. — Разве мы закончили? Ты же не затем пришла, чтобы пилить меня за Анютку. Ведь так?

— Пусти меня, — процедила Нина, пытаясь вырваться.

— Нет, голуба, от меня еще ни одна женщина не уходила неудовлетворенной. — Он обхватил ее руками, прижал к себе, и его громкий шепот буквально оглушил ее: — Могу признаться, мне нравятся самые невероятные варианты. Почему бы нам с тобой не составить пару?

— Подумать только, — отвечала Нина насмешливо, — и это после Надюхи?!

— Да забудь ты эту дуру, — проговорил он сквозь зубы. — Вообще про все забудь. Сегодня наш праздник, детка… Пошли.

— Как бы не так, — сказала Нина и резко ударила его коленкой в пах.

Леша заорал от боли, кажется, даже собирался замахнуться и вмазать ей. Но тут он ненароком увидел глаза Нины — и словно получил второй удар, еще сильнее первого. Он мигом отшатнулся от нее и, согнувшись, вернулся в комнату, кряхтя и ругаясь.

— Ну ты дура, — только и смог проговорить он, покачивая головой. — Так ведь и весь наследственный аппарат порушить можно!

Нина рассмеялась.

— Меня мало интересует твой наследственный аппарат, — сказала она. — Но если ты не съедешь отсюда в ближайшую неделю, я буду приходить каждый день, и вот тогда тебе придется всерьез задуматься о продолжении своего рода.

— Пошла в жопу, дура, — буркнул Леша со злостью.

— Я хотела бы убедиться, что ты меня понял. — Она была уже рядом с дверью.

— Я тебя понял, — отвечал Леша. — Мы решим эту проблему в ближайшее время, будь уверена.

Нина рассмеялась не столько оттого, что ей было весело, сколько от очевидности той перемены, что произошла с Лешей. Теперь он уже не был роковым любовником, но заурядно злился на свою неудачу и потому терял всю свою инфернальность.

— Я зайду завтра в это же время, — сказала она и вышла.

— Ну сука, — проскрипел ей вслед Леша. — Я тебе устрою сеанс прямой космической связи…

Нина спустилась к себе в бодром состоянии и нашла Аню на кухне рыдающей над сгоревшей яичницей.

— Ну-ну, глупая, — рассмеялась Нина. — Ничего страшного… Сварим макароны с томатным соусом…

— Что он тебе сказал? — спросила Аня, вытирая слезы.

— Как ему удалось у тебя прописаться? Аня горько вздохнула.

— Он обещал на мне жениться.

— Поразительно, — рассмеялась Нина. — Какие же вы, бабы, дуры, даже представить трудно.

Аня виновато улыбнулась, но спросила:

— Почему «вы»? Ты разве сама не баба?

Нина тяжело вздохнула, задумчиво хрустнула пальцами и произнесла:

— Нет, я не баба. Ну ладно, ставь кастрюлю с водой, будем варить макароны. Мне никто не звонил?

— В том-то и дело, что звонил, — сказала Аня. — Пока я с ним болтала, яйца и сгорели…

— Кто звонил? — насторожилась Нина.

— Твой Феликс, — отвечала Аня. — Представляешь, он меня сразу узнал, расспрашивал о моих делах. Я ему про Лешку рассказала. — При этом она горестно вздохнула.

— Он ничего не просил передать?

— Да, просил… Он позвонит ровно в двенадцать, у него важное дело.

Нина глянула на часы, было без двадцати двенадцать.

— Есть еще время заняться макаронами, — сказала она. Когда подошло время и зазвонил телефон, макароны только-только закипели, и Нина невольно подумала о том, что без ее участия макароны постигнет судьба яичницы.

— Помешивай, пожалуйста, — попросила она, взяв трубку.

— Ты уже дома? — донесся до нее знакомый старческий голос. — Что там у тебя за разборки? Может, надо помочь?

— Обошлось, — сказала Нина. — Ты давно не звонил. Куда-нибудь уезжал?

— Да, — ответил он неопределенным тоном, и Нина почувствовала, что он не хочет об этом говорить. — Но вот пришлось вернуться.

— Значит, дело появилось, — произнесла Нина, уже предчувствуя начало нового дела и даже заранее готовясь к нему.

— Подарок для тебя есть, — сказал Феликс не слишком охотно. — Признаться, я долго думал, надо ли тебе о нем говорить.

— Надо, — сказала Нина. — Говори, а то у меня макароны варятся.

— Короче, — вздохнул Феликс, — появился клиент из твоего списка.

Нина затаила дыхание. — Кто?

— Маркарян.

Она промолчала, чувствуя, как Феликс на другом конце провода прислушивается к ее дыханию.

— Где? — спросила она.

— Вечером он гуляет в гостинице «Космос» с неким Григорьевым, — сказал Феликс — Потом поедет отдыхать к приятелю в Шмитовский проезд.

— Шмитовский проезд? — повторила Нина. — Да, я знаю, где это.

— Разумеется, ты знаешь, — буркнул Феликс сердито. — Там жил Гудимиров. Я потому и не хотел говорить.

— Подумаешь, — сказала Нина. — Чушь какая… Сколько времени прошло?

— Три месяца, — сказал Феликс. — Но дело висит, и это может явиться опасным совпадением.

Нина помолчала.

— Давай адрес, — сказала она наконец. Феликс протяжно вздохнул.

— Ну записывай…

3

Мое очередное суточное дежурство по городу (иногда мы — следователи Генеральной прокуратуры — помогаем москвичам) пришлось на вторник. Не самый плохой вариант, учитывая, что уныние понедельника уже прошло, а бесшабашность пятницы еще не началась. Иришка с мамой жили на даче, и я мог всецело отдаться работе. Кроме того, вместе со мной дежурил Сережа Семенихин, и мне было интересно разобраться в феномене грядущего поколения. Конечно, о том, чтобы разобраться в нем окончательно, нечего было и думать, но подходы наметить было возможно.

С самого утра начали обнаруживать трупы. Где бомж замерз, где давнего покойника разыскали, а где явились результаты самой недавней трагедии. Так уж выходит, что большинство тяжких преступлений совершается ночью, а с восходом солнца находят их следы. Впрочем, ничего значительного пока не произошло, и после нескольких выездов обстановка стабилизировалась. После двенадцати выдалось время для перерыва, и Сережа Семенихин вдруг неожиданно предложил зайти к нему перекусить. Я было удивился, но затем решил, что молодые люди взяли меня в обработку. Сначала было приглашение Лары, а потом этот ленч у Сережи. Конечно, вплотную занимаясь вопросами воспитания, я должен был предвидеть и ответные действия воспитуемых. Я тотчас принял приглашение, и мы отправились к нему, в небольшую квартирку на Самотеке, где он обитал с родителями и сестрой-студенткой. Я ожидал вегетарианский стол, но он порадовал меня котлетами маминого рецепта под острым соусом да еще с гречневой кашей. Во всем остальном он остался неизменен: речь его была немногословна, жесты сдержанны и жвачка во рту появилась тотчас же после того, как он допил свой кофе. Он даже мне предложил жвачку, сославшись на телевизионную рекламу. Я ни в коей мере не позволил себе выразить к этому свое отношение и молчаливой сосредоточенностью только усугубил неопределенность ситуации. Счет матча оставался ничейным.

Во второй половине дня серьезные преступления в городе носили в основном дорожно-транспортный характер. При этом Сережа созванивался с Ларой, которая сидела за компьютером в прокуратуре, и пару раз это дало мгновенный результат. Сережа каждый раз после этого сдержанно торжествовал, я же только снисходительно усмехался. После пяти было обнаружено сомнительное самоубийство в Сокольниках, потом случилась перестрелка на Черемушкинском рынке и даже нападение на пункт обмена валюты. С приближением вечера в обществе, по обычаю, закипали страсти — и нам следовало ждать серьезных выплесков этих страстей.

Во время очередного перерыва между выездами на место происшествия в девять часов я решился на ответное приглашение и затащил стажера к себе на Фрунзенскую, где в отсутствие супруги было не так уютно, но тем не менее мило. Матч продолжался. Я в чем-то разыгрывал басню о лисице и журавле: если дома у Сережи мы не обменялись и десятком слов, на своей территории я засыпал его вопросами. Мало того, я подал ему кофе без сахара, поставил пластинку с «Травиатой» и даже нечаянно капнул на него вишневым вареньем. И следует честно признать, Сережа вышел из испытаний с достоинством, твердо и решительно попросил сахар, проигнорировал мою неловкость с вареньем, а на множество моих вопросов отвечал кратко, но содержательно. Я так и не смог подобраться к нему поближе, как ни старался. Мне следовало лишь признать поражение по очкам и открыться со всеми своими мелкими провокациями, но тут очень вовремя зазвонил телефон и дежурный сообщил, что в Шмитовском проезде совершено убийство. Я распорядился срочно выслать за нами машину.

Старший опер МУРа майор Грязнов уже поджидал нас у подъезда. Неподалеку стояли «скорая помощь» и милицейский «рафик». Когда мы подъехали, санитары загружали в машину носилки с телом потерпевшего.

— Услыхал, что твое дежурство, и решил приехать, — сообщил мне доверительно Грязнов. — Похоже, — наше это дело, Саша. «Стрелки».

Я уже не помнил, кто первый назвал этих убийц «стрелками». Название это шло от того, что в каждом случае был произведен всего лишь один выстрел, и это говорило о мастерстве исполнения. Я познакомил Грязнова с Сережей, потом спросил:

— Что известно?

— Убитый, Маркарян Ашот Нерсесович, уроженец Армавира, приехал в Москву по делам. Вечером он с друзьями был в ресторане, а здесь проживал на квартире у приятеля.

По возвращении из ресторана был убит на лестнице. Выстрела никто не слышал, работали с глушителем.

— Убит в подъезде, — повторил я задумчиво. — Что это напоминает, господин следователь?

— Убийство банкира Гудимирова, — ответил Сережа.

— Кстати, это и произошло неподалеку, — напомнил Грязнов.

— Как он был убит? — спросил я.

— Нынешний? — не сразу понял Грязнов. — Выстрелом в переносицу. Профессиональная работа, скажу я вам. Залюбуешься.

— Профессионалы не работают в одном и том же районе дважды, — заметил я.

— Мало ли, — пожал плечами Грязнов. — С момента того убийства уже три месяца прошло.

— Оружие на месте преступления есть?

— Да, гильза валяется от «Макарова», да и пулю должны извлечь.

— «Макаров»? — чуть разочарованно произнес я. — Странно. Я ждал какой-нибудь «люггер» или браунинг. Гудимирова замочили из «люггера».

— В том-то и дело, — вздохнул Грязнов. — Но почерк тот же. Может, кончились у них «люггеры», а?

— А «Макаровы» начались? — хмыкнул я. — Ладно, пошли глянем на место происшествия.

Место происшествия не представляло ничего интересного. Дом был постройки тридцатых годов, но заново отреставрированный и значительно улучшенный по части комфорта. Квартиры здесь покупали люди не самого большого достатка, но и не бедные. Позволить себе отсутствие лампочки на площадке второго этажа они не могли. Но лампочки там не было.

— Убийца выкрутил, — сказал Грязнов. — Ему так удобнее было, жертва поднималась с освещенной площадки, а этот стоял в темноте.

— Пожалуй, — сказал я. — А как он до лампочки дотянулся?

Грязнов усмехнулся и указал на брошенное неподалеку пустое ведро.

— На ведро вставал. Но следов не оставил.

— Прекрасно, — отметил я. — Роста среднего, вес незначительный.

— Прямо Шерлок Холмс, — рассмеялся Грязнов. — Шел бы ты, Саша, к нам оперативником, цены бы тебе не было!

— Свидетели есть? — спросил я, заметив слабое движение губ, подобие улыбки, у Семенихина.

— Есть, — сказал Грязнов. — Свидетельница. Красотка Марго, она же Люся Бердянская, проститутка из «Космоса». Маркарян ее в ресторане снял и привез на квартиру на предмет, так сказать, случайной связи. С ней истерика была, врач ее валерьянкой отпаивал. Сейчас сидит в машине, ждет допроса. Я бы, конечно, и сам ее допросил, но по части проституток не силен. Дай, думаю, Саша Турецкий ею займется. Ведь душевный же человек.

Я посмотрел на него с негодованием и ответил достойно:

— Мой опыт общения с проститутками ограничивается двумя-тремя друзьями, которых я иногда имею повод назвать соответствующим эвфемизмом.

— Во завернул, — оценил Грязнов. — Меркуловская школа! Но девка прелюбопытная, хотя еще совсем девчонка. Похоже, она у кого-то из наших орлов осведомителем числится.

Закончив составление протокола осмотра места происшествия, я был в принципе свободен. Для проведения допроса соседей и работы с экспертами-криминалистами я оставил на месте Семенихина, а сам отправился в МУР допрашивать свидетельницу. Грязнов на прощание назвал меня неблагодарным животным, посетовал на то, что он без необходимости убил на меня свободный вечер, и потребовал компенсации в виде пива.

Красотка Марго действительно оказалась совсем девочкой, но сильно накрашенной. От слез и переживаний краска потекла, и потому ее круглое личико напоминало собой картину Кандинского в период расцвета абстракционизма. По дороге на Петровку она еще жалобно всхлипывала, но, после того как мы прошли пустыми ночными коридорами и вошли в дежурную часть, совершенно успокоилась. Закурила сигарету, предварительно спросив разрешения, положила ногу на ногу и даже расстегнула пару пуговичек на кофточке. Она пыталась говорить со мною на своем языке.

— Ну что, деточка, — начал я ласково. — Успокоилась? Я понимаю твои переживания. Но ты у нас единственный очевидец случившегося, и потому на тебя все наши надежды.

— Ой, можно подумать, я там что-нибудь видела, — произнесла она сипло. — Это же как по голове обухом!..

— Давай по порядку, — предложил я. — С самого начала.

— Ну, в «Космосе» мы познакомились, — начала она не очень уверенно. — Я там с подружкой была. Мы просто так зашли…

Я на мгновение пожалел, что оставил Семенихина на месте происшествия, уж он-то со своим компьютером быстро бы дал мне раскладку ее приводов и задержаний. Судя по ней, таковые в ее жизни случались.

— Давай так, — предложил я. — Мне не надо знать, что ты делала в «Космосе» и как вы познакомились. Будем считать, что вас объединила любовь к почтовым маркам и ты отправилась к нему посмотреть его коллекцию.

— Ну да, так и было, — заулыбалась она. — Классные, говорит, у меня марки…

— Приехали на такси?

— Частника стрельнули. Он еще хотел подрулить к киоску, шампанского взять, но я и без того уже накачалась. По пьяному делу, сами понимаете, марками любоваться никак нельзя.

Она заулыбалась уже совсем легкомысленно, и ее глаза заблестели.

— Вы вошли в подъезд, — прервал я ее. — Что дальше?

— Да шли себе, болтали о глупостях… Он какой-то анекдот рассказывал, смеялся. А тут — бабах! Я чуть в обморок не грохнулась.

— Что еще за «бабах»? — недоуменно переспросил я. — Не было же никакого «бабах»! Никто из соседей никакого выстрела не слышал!..

— Не знаю, — нервно отвечала Люся. — По мне, так там долго палили… Может, это Ашот что-то закричал или ведро какое-нибудь рядом грохнулось.

Я вспомнил найденное Грязновым ведро и подумал, что Марго, может, и не ошиблась.

— Видела, как он падал?

— Конечно, он же, падая, меня к стене оттолкнул!.. Я башкой в батарею отопления врезалась, ничего не соображаю. Гляжу, а у него голова вся красная, вместо лица какое-то месиво… Я орать хочу, а горло перехватило, шепнуть и то ничего не могу. Этот тип спокойно мимо меня прошел и свалил. Даже не глянул. Может, и хорошо, что не глянул, а?

— Теперь вспоминай, — сказал я. — Как он выглядел?

Она на мгновение попыталась сосредоточиться, понимая всю важность своих показаний. Снова закурила, почесала нос, сморщилась.

— Роста он среднего, — наконец начала она. — Одет в черное, но в светлых туфлях. Специально я не смотрела, но теперь думаю, что это он в кроссовках был. На голове черная вязанка, но лицо было открыто. Я его сбоку видела, но кое-что приметила. Физиономия вытянутая, губы пухлые, нос прямой. Не красавец, но симпатичный.

— Завтра тебе надо будет поработать над фотороботом, — сказал я. — Знаешь, это такая штука…

— Знаю, — бросила она, и я поверил — действительно знает.

— Цвет волос?

— Шатен. Может, даже русый, там ведь не так уж и светло было. Но крепкий парень, широкоплечий, мощный…

— Если встретишь, узнаешь? — спросил я.

— Что я, дура, что ли? — скривилась она. — Конечно, не узнаю! У него свои дела, у меня свои. Нам пересекаться нет никакого смысла.

— Но приметы его ты же нам даешь, — усмехнувшись, заметил я. — Не боишься ведь.

— Так попробуй я не дать! — почти воскликнула Люся. — Вы же меня завтра же в двадцать четыре часа за эти самые марки, чтоб им сгореть!.. А чем, скажите, на жизнь зарабатывать?

Я смотрел на эту чумазую шестнадцатилетнюю девчонку, сбежавшую из своей провинции года два-три назад и с тех пор живущую волчонком в огромном равнодушном городе, и не знал, что ей сказать. Что кончит она плохо? Так она сама об этом знает лучше меня, это ей спать не дает. Что жизнь себе испортит? Так ведь та жизнь, от которой она сбежала в столицу, мало чем и отличалась от существования гостиничной проститутки, разве что там за это не платили.

— Куда ты сейчас? — неожиданно спросил я.

Она глянула на меня удивленно и, поняв мой вопрос по-своему, усмехнулась.

— Есть предложения, господин следователь? У меня ведь рабочий день еще не закончился, может, я и успею еще пару коллекций осмотреть. Так, может, и у вас что найдется?

Она затянулась сигаретой, выпустив струйку дыма. Теперь, в образе шлюхи, она уже не вызывала во мне сочувствия, но я понимал, что этот образ для нее не более чем рабочий костюм.

— Тебя отвезут на машине, — сказал я. — Ты дала нам важную информацию, а это надо поощрять. Так куда тебя, в «Космос»?

Она по-взрослому грустно вздохнула и ответила устало:

— Какой теперь «Космос», господин следователь? Домой, в Чертаново, куда же еще.

— Завтра к одиннадцати снова сюда, на Петровку, — напомнил я. — Это очень важно.

— Тогда везите поскорее, — сказала Люся. — Я обычно до полудня сплю, как бы фоторобот ваш не проспать.

Я попросил помощника дежурного по МУРу проводить девицу к машине, и мы распрощались с проституткой Люсей. По крайней мере, теперь я мог бы при случае похвастаться своим близким знакомством с их кругами.

4

Когда поздно ночью Нина вернулась домой, Аня спала в ее постели, свернувшись калачиком, невольно походя на маленького котенка. Нина сняла кожаную куртку, специально подбитую так, чтобы в ней она походила на мужчину, стянула джинсы, широкие и бесформенные, сбросила кроссовки. Несмотря на позднее время, она набрала полную ванну воды и окунулась в нее с чувством глубокого облегчения. То, что произошло совсем недавно в Шмитовском проезде, ее уже не волновало, эта работа была сделана, и следовало подумать о будущем.

В ванной ей почему-то всегда вспоминались дети, ее Васечка и круглолицый Сережик. Они всегда радостно плескались в ванне, разбрызгивая воду вокруг, повизгивали от восторга и спорили из за очередности мытья головы. Эти воспоминания никогда не нагоняли на нее грусть, напротив, это было счастье ее прошлой жизни, и вернуться к нему в мыслях было даже приятно. Страшно было вспоминать о последующем кошмаре — гибели семьи, и Нина испытывала лишь глухую тоску. В эту ночь можно было себе позволить предаться воспоминаниям, потому что дело ее жизни продвинулось еще на одну ступень.

Выбравшись из ванны, она зашла в комнату, взяла с книжной полки старый фотоальбом и прошла на кухню. Поставила на огонь чайник, села к столу и раскрыла альбом. Иногда она ловила себя на том, что ее беседы с фотографиями вполне могут показаться со стороны тихим помешательством, но эта мысль лишь веселила ее, но не настораживала. Она была уверена, что с головой у нее все в порядке, и знала, что люди с больной психикой не способны вынести всего того, что вынесла она.

— Коля, я опять сделала это, — сказала она, разглядывая фотографию своего мужа.

На фотографии он был молодым лейтенантом и жизнерадостно улыбался в объектив. Ему тогда было только двадцать два, и, хотя они в то время уже были знакомы, до свадьбы оставалось еще около года.

— Ты его должен был знать, — продолжала Нина. — Это Маркарян, он у нас был заместителем Резника. Конечно, ты знаешь о нем больше меня, но я о нем тоже успела кое-что узнать. Он вернулся из ресторана с подругой, девчонкой лет пятнадцати. Она так глупо хихикала, когда они поднимались по лестнице… Я не стала ничего говорить, просто выстрелила ему в лоб и ушла. Та девчонка пыталась кричать, но у нее от страха пропал голос. Кажется, она думала, что я буду убирать свидетеля.

На другой фотографии они уже были вместе, но еще без детей. Нина держала в руках пистолет и смеялась, а Коля делал вид, что он ее очень боится.

Закипел чайник, и Нина поднялась заварить чай. Время было позднее, ее стало клонить ко сну, но альбом лежал открытый, и на следующей странице уже появились дети. Нина заулыбалась.

— Здравствуйте, миленькие мои, — прошептала она, поглаживая фотографию. — Я так рада снова повидаться с вами… Вы не беспокойтесь, я в порядке. Просто у меня был трудный день, я весь вечер провела в засаде. Но все кончилось хорошо, так что сейчас я пойду спать. С вашей стороны было бы очень мило навестить меня во сне.

Она попила чаю без сахара, погасила на кухне свет и отправилась спать. Кровать у нее была большая, они вполне поместились на ней вдвоем с Аней, и, собираясь заснуть, Нина вспомнила утреннюю встречу с Лешей и тихо рассмеялась. День заканчивался, и сделано было немало.

Аня спала так сладко, столько детского было в ней, что Нина невольно погладила ее по голове. В этот момент Ане наверное что-то приснилось, потому что она очень радостно улыбнулась и снова деловито засопела. Нина вздохнула и легла рядом на спину. Вероятно, какие-то мысли о совершенном убийстве в ней и бродили, но в этот момент она чувствовала лишь тяжелую и приятную усталость. Эпоха сомнений прошла еще полгода назад, и, решив для себя этот вопрос окончательно, Нина не намеревалась к нему возвращаться. Убитый ею человек ни по какой классификации не принадлежал к числу тех, на кого распространялись библейские заповеди. Потому что совершенное с его участием преступление когда-то взорвало жизнь Нины и перевернуло все нравственные категории.

В этот момент Аня что-то простонала и, закинув руку, обняла Нину, прислонившись головой к ее плечу. Нина почувствовала при этом неожиданный прилив нежности, повернулась на бок и погладила Аню по растрепанным волосам. Аня спросонок что-то промычала и, собрав губы трубочкой, потянулась с поцелуем. Она воображала себя рядом с возлюбленным, в то время как сам возлюбленный наверняка не терял времени даром.

Острое чувство жалости заставило Нину прижаться к девушке и ответить на ее поцелуй. И тут началось уже нечто совсем невообразимое: Аня принялась целоваться взасос, закидывая при этом ногу на Нину и возбужденно дыша. Нина оттолкнула ее и в смятении воскликнула:

— Ты с ума сошла, что ли?..

— Прости, Нинуля, — всхлипнула та. — Я размечталась, знаешь ли…

— У тебя ребенок в животе растет, а ты все об утехах мечтаешь, — укорила ее Нина.

— Но у нас-то с тобой детей не будет, — хихикнула Аня.

— Погоди, — насторожилась Нина. — Так это ты все же со мной целовалась или с твоей мечтой?

— Какая тебе разница? — спросила Аня с досадой. Нина посмотрела на нее с сомнением.

— Да, действительно, — сказала она. — Но ты больше так не делай, хорошо?

— Конечно, я больше не буду, — радостно подтвердила Аня. — Только ты обними меня, а то мне холодно.

— Обойдешься, — сказала Нина. — На это одеяло есть.

Некоторое время Аня подавленно молчала, потом тихо спросила:

— Ты на меня не сердишься?

— Уже нет, — ответила Нина. — Спи.

Сама же она заснула не сразу, осмысляя неожиданный порыв девушки, которую она считала чистой и наивной. Конечно, случалось ошибаться и ей, но в этом случае ошибка казалась особенно невероятной. Если эта девочка действительно не видит разницы в том, с кем она целуется, то это уже совсем другого сорта существо. Засыпая, она решила назавтра же серьезно поговорить с Аней обо всех ее приключениях и пристрастиях.

Впрочем, наутро она уже об этом забыла, потому что и Аня рано ушла на работу, и погода выдалась солнечная и весенняя, и настроение вышло совсем другим. Нина позавтракала, убралась в доме, замочила белье, давно приготовленное к стирке, и к одиннадцати часам отправилась в центр, где в скверике на Яузском бульваре дожидался ее тот самый Феликс.

Подобно многим старичкам пенсионерам, он сидел на лавочке и читал газету. Даже газета у него была всегда неизменная — «Правда». Не то чтобы он исповедовал коммунистические идеи, скорее, это была давнишняя, укоренившаяся привычка, ломать которую в его возрасте было немыслимо.

Остановившись неподалеку, Нина некоторое время наблюдала за ним, пытаясь понять, что же он для нее значил. Она очень хорошо запомнила их встречу около года назад, когда еще не очень понимала, зачем осталась жить. Она шла по следу Щербатого, того самого зверя, что терзал ее детей, и в какой-то момент поняла, что переоценила собственные силы. Уйдя из милиции, она потеряла надежду на помощь товарищей, столь же потрясенных убийством, как и она сама, но зато это развязывало ей руки по части приведения в исполнение приговора, который она уже вынесла убийцам. Припугнув нескольких мелких воришек, она нашла место пребывания Щербатого, но он ушел оттуда за неделю до ее появления там. И тут у нее опустились руки, возникло гнетущее чувство отчаяния, сопряженное к тому же с полным одиночеством. В какое-то мгновение она была близка к самоубийству, и потому звонок Феликса однажды ночью показался ей голосом с неба.

— Милая, — сказал он, — имей в виду, за тобою хорошо смотрят. Ты только думаешь, что ты одна.

— Я не понимаю, о чем вы, — сказала она тогда, но это было неправдой. Она сразу поняла, о чем он говорит.

— Я не буду от этого страдать, — заметил ее ночной собеседник. — Но вот что я хотел тебе сказать… Виктор Юхнович по кличке Щербатый нынче гуляет в компании. Ты его в лицо знаешь?

— Да, — прошептала Нина.

— Тогда записывай, — сказал ночной собеседник и продиктовал адрес.

Помнится, тогда она еще долго сидела у телефона и не могла сообразить, действительно ей кто-то звонил или это была ее галлюцинация. Но бумажка с адресом в ее руке была вполне реальной, и она быстро собралась. Это было самое начало, и она ничего не умела, кроме как стрелять из пистолета. До дачного поселка она добиралась пешком, долго плутала в темноте и нашла нужный домик едва ли не под самое утро. Гулянка давно закончилась, и гости спали вповалку кто где. Нина некоторое время не могла поднять руку с пистолетом, хотя ее и душили слезы. Потом, когда кто-то пошевелился, она задержала воздух на вдохе и всадила три пули в Щербатого. Никто не проснулся, потому что пули шли через глушитель, заранее ею предусмотрительно навинченный. Она чувствовала себя легко и свободно, возвращаясь с дачи домой. Когда к ней пришел давнишний друг Коли майор милиции Деменок с рассказом об убийстве Щербатого, она даже расплакалась, причем совершенно искренне.

А через три дня снова позвонил ночной благодетель и предложил встретиться в «Новороссийске». И был это невыразительный старичок, гэбэшник на пенсии, еще сохраняющий многочисленные связи в органах и строивший утопические планы борьбы с преступностью.

Сам едва ли не изгнанный с позором из комитета из-за каких-то давнишних историй, он был одержим мечтой о создании некоего тайного карающего органа, который, по его мнению, должен был выражать интересы широких народных масс. Впрочем, о массах Феликс Захарович Даниленко говорил лишь в те редкие мгновения, когда они встречались в каком-нибудь незатейливом заведении, где подавали качественное вино — некачественное он презирал, — и после третьего бокала начинался его монолог о грядущем общечеловеческом счастье. До того как такие встречи стали возможны, Нина прошла непростой путь, который начался с той памятной беседы в «Новороссийске», где они встретились впервые.

— Понимаете, душенька моя, — говорил старичок, кряхтя и сопя, — наша с вами профессия очень специфична. Я, знаете ли, никогда не связывался с диссидентами, я занимался валютчиками и контрабандистами, и надо же было так случиться, что именно мои клиенты пришли к власти!

— Вы хотели, чтобы я его убила? — спросила Нина. Он кивнул.

— Конечно, я этого хотел. Это было очень важно как для вас, так и для меня. Это была наша с вами совместная операция. Теперь можно сказать, что счет 1:0 в нашу пользу.

— Откуда к вам попала эта информация? — спросила Нина.

— Из компетентных источников, — хихикнул старик.

— Если это было известно органам, почему же его не брали? Он же убийца и маньяк!

— Тут я вас могу удивить, — произнес старичок задумчиво. — Не всякий убийца непременно является врагом общества. Некоторые из них весьма полезны. Вы, к примеру.

— Я не убийца, — решительно заявила Нина. — Если хотите, я — мститель.

— Так вот, — продолжал Феликс, не заметив ее реплики. — Существуют убийцы, необходимые обществу. Печальной памяти господин Щербатый иногда выполнял задания органов — за это ему прощалось многое.

— Не хотите ли вы сказать, — испуганно спросила Нина, — что моего мужа и детей уничтожили по заданию органов?

— Когда я выясню это окончательно, — пообещал Феликс, — я вам доложу.

Он так окончательно и не выяснил этого. Во всяком случае, именно благодаря ему Нина составила список тех, кто хоть каким-то образом участвовал в том страшном убийстве. Список этот был далеко не полным, Феликс сам признавал, что большинство в нем — это уголовники и дельцы мелкого пошиба. Большинство из них покинули Краснодарский край, и для погони за ними нужны были и средства, и информация из компетентных источников. Феликс предложил ей эту помощь, вплоть до квартиры в Москве и обеспечения оружием. Квартира ей пригодилась, но от оружия она отказалась. Для совершения мести у нее оставался пистолет мужа, и она считала, что, стреляя из него, она делает это вместе с мужем. Но помощь Феликса была небескорыстна. Начав отстрел своих врагов, Нина должна была время от времени участвовать и в операциях Феликса. У него был свой список врагов, их тоже следовало уничтожать. Нина Ратникова должна была стать профессиональным убийцей, киллером. И она пошла на это с легкостью, удивившей даже ее саму. Тот ужас, что был пережит ею в день убийства ее семьи, действительно что-то сдвинул в ее восприятии жизни. Люди, которых она убивала, не были людьми в ее понимании. И она шла по адресам и стреляла, считая это чем-то сродни работе уборщицы.

— Что пишут? — спросила она, подойдя к Феликсу и склонившись над ним.

— Да вот, опять кого-то убили. Присаживайся, девушка.

Нина села, и никто бы из прохожих ни за что не заподозрил их в чем-либо непозволительном. Внучка повстречалась с дедом.

— Видела тебя эта сыкуха, — сказал Феликс. — Поет про тебя в полный голос. Здоровенный громила, говорит, с автоматом — высадил два магазина. Перепугалась вусмерть.

— Я могу ее понять, — сказала Нина. — Но все произошло очень быстро, заметить что-либо было невозможно.

— Зреет маленький переполох в рядах преступных масс, — удовлетворенно добавил Феликс. — Таким образом, начинается раскрутка операции «Народная воля». Знаешь, кто ее разрабатывал?

— Знаю, — сказала Нина. — Ты. Старик радостно хихикнул.

— Я! А теперь ты даже не представляешь, какие силы к этому подключаются.

— Какие силы? — насторожилась Нина.

— Государственные, — прошептал Феликс. — Серьезные люди относятся к нашим идеям с большим интересом.

— А ты не боишься, что эти самые государственные люди начнут использовать тебя в своих целях?

— Я был бы полным идиотом, если бы не учитывал этого в своих построениях, — сказал Феликс. — Вопрос в том, кто кого больше использует?

— Значит, твоя инициатива все-таки нашла поддержку? — задумчиво спросила Нина.

— Ты не очень-то обольщайся, — сказал Феликс — И инициатива была не только моя, и суть дела не совсем та, что предполагалась первоначально. Но это уже дело, это поддержка, и в этом я нахожу большое утешение.

— Кто-нибудь из твоих новых начальников знает про меня? — неожиданно спросила Нина.

— Конечно, знают, — хихикнул Феликс. — Ты же знаменитый киллер Бэби!

— Почему Бэби?

— Потому что баба.

— Разве «бэби» значит «баба»? — спросила Нина насмешливо.

— Нет, разумеется, — сказал Феликс. — Но мой учитель, светлая ему память, полковник Синюхин всегда учил нас давать агентам клички маскировочного характера. Например, у меня в одной работе была кличка Борода, хотя я никогда не носил бороды. Я вообще хотел дать тебе кличку Хромой, но это уже перебор. А два «б» в кличке все-таки дают намек на твое истинное лицо. Но этого уже никто не должен знать. Впрочем, и я не знаю других агентов. Это азбука конспирации.

— Зачем ты меня звал? — спросила Нина, вдруг почувствовав некоторую неприязнь к этому человеку, долгое время бывшему для нее чуть ли не единственным другом.

— Есть дело, — сказал Феликс, — и очень серьезное.

— Какое же? — спросила она.

— Понимаешь, то, что я тебе предложу, сильно смахивает на террористический акт. Я всегда говорил и буду говорить, что политика меня не интересует. Но в среде высших политиков скрывается немало преступных элементов! Как тут быть, скажи, пожалуйста?

— Кто? — спросила Нина.

Феликс посмотрел на нее с сомнением, шмыгнул носом и сказал:

— Есть такой депутат Кислевский, питерский воротила и настоящий мафиози. Недавно по его указанию расстреляли целую конкурирующую контору — восемь человек!

— И кто заказывает это дело? — спросила Нина безучастно.

— Тебе это знать ни к чему, — буркнул Феликс, — но я скажу. Он приговорен Судом Народной Совести.

5

В пятницу с утра меня вызвал к себе Меркулов. Вряд ли кто из подобных мне следователей по особо важным делам бывал у заместителя генерального прокурора чаще, чем я. Что говорить, сам прокурор Москвы, бывало, дожидался в приемной, а я проходил в кабинет, приветливо ему кивнув. Мне это нравилось, хотя систему отношений и подрывало. Когда я вошел, у Кости в кабинете находились посетители, представительные граждане с бегающими глазками. Они даже пытались высказать свое неодобрение моему бесцеремонному вторжению, но Меркулов объяснил:

— Товарищ по срочному делу. Что у вас, Александр Борисович?

Я включился мгновенно.

— Колется, Константин Дмитриевич, — объявил я радостно. — По всем пунктам колется. Но требует вашего личного присутствия, потому что не доверяет, мерзавец, такой мелочи, как я.

При этом я жизнерадостно заулыбался, и посетители тоже понимающе засветились. Все это был чистый блеф, но я, привыкший понимать Костю с полуслова, догадался, что посетители ему до чертиков надоели и он мечтает избавиться от них. Так оно и случилось. После моего «срочного сообщения» те вынуждены были извиниться и подняться.

Меркулов тяжело и глубоко вздохнул.

— Что за «чайники»? — спросил я с любопытством.

— Избавь меня от своего жаргона, — скривился он. — Один — прокурор области, второй — генерал из МВД. А вон те трое, как ты сказал, «чайники», — представители администрации на местах. Меня покупали, и ты пришел в тот момент, когда они уже были готовы назвать свою цену.

— Значит, я поторопился?

— Напротив, пришел вовремя, — сказал Меркулов. — Или ты считаешь, что мне следовало поторговаться? Это не тот случай, Саша.

— Неужто не интересно узнать себе цену? Он усмехнулся.

— Я ее знаю. Как твои дела?

— По нашим «стрелкам» кое-что прояснилось, — сказал я. — Это действительно разные люди, Костя. Но у них наметилось нечто общее.

— Террористическая организация? — усмехнулся он. — Не вздумай об этом где-нибудь брякнуть.

— Круг целей общий, — сказал я. — Оружие однотипное. Ты был прав, гэбэшники этот склад с немецкими пистолетами то ли потеряли, то ли разворовали. Никаких бумаг не осталось.

— Там фигурирует «Макаров», — напомнил Меркулов. — Что о нем известно?

— Да, с «Макаровым» они прокалываются, — согласился я. — Я даже подумал, что это постороннее вмешательство. Цели у «Макарова» пожиже, мелкота всякая. Но этого коренастого парня видели свидетели на месте убийства Кручера. Нет никакой уверенности, что убивал именно он, но внешность совпадает. Мы показывали свидетелям фоторобот, составленный по данным Бердянской, и те подтверждают его идентификацию. Мы уже разослали ориентировку по регионам.

— И потом, «Макаров» единственный повторяется дважды.

— Трижды, — сказал я. — Из того же «Макарова» убит некий Петечка Волкодав, профессиональный киллер из Твери.

— Интересно, — отметил Меркулов. — Волкодав, потом этот Райзман и, наконец, Маркарян. Что их объединяет, а?

— Мы над этим работаем, — сказал я.

Он посмотрел на меня чуть насмешливо и покачал головой. Сколько уже раз и он, и я, да и все наши коллеги отвечали этой дежурной фразой на начальственную распеканцию. К тому же я догадывался, что он в курсе моей воспитательной работы с новым поколением следователей, но его позиция в этом вопросе меня не устраивала, и эту тему в наших беседах я старался обходить.

— Сколько тебе лет, Саша?

— Не знаю, — сказал я. — После тридцати я перестал считать. Много, наверное, потому что девушки перестали реагировать. Скоро начнут место в метро уступать.

— Я понимаю твою трагедию, — сказал он. — С самовлюбленными людьми так и случается, стоит хоть одной девушке пройти мимо, не глянув на тебя, сразу начинается уныние и ненависть к новому поколению.

— Ты это о чем? — не понял я.

— О твоих помощниках, молодых следователях, — сказал Меркулов. — Слышал, они там всю следственную часть переворошили.

— В каком-то смысле безусловно, — согласился я. — Погоди, они что, жалуются на меня? До тебя дошли слухи?

— Разве они на это способны? — спросил Меркулов с интересом.

Я пожал плечами.

— Это поколение для меня загадка. Впрочем, жаловаться им самолюбие не позволит. Между прочим, я завтра приглашен ими на вечеринку.

— Надеюсь, тебе это поможет избавиться от надуманных переживаний, — заметил он. — Ирина в городе?

— Она тоже приглашена, — сказал я. — Я вчера ее привез. Сейчас, в ее состоянии, она такая смешная, похожа на шар.

Меркулов улыбнулся и кивнул. Он был большим другом нашей семьи и ждал продолжения нашего рода даже с большим нетерпением, чем я сам.

— Я тебя позвал, чтобы пригласить с собой, — сказал Меркулов и глянул на часы. — Сегодня в двенадцать я вызван на слушания в депутатскую комиссию по законности и правопорядку. Народные избранники обеспокоены состоянием законности в стране. Пойдешь со мной?

— Я? Зачем я? — удивленно спросил я.

— Может, пригодишься, — пожал плечами Меркулов. — Помимо слушаний я надеюсь повидаться с одним человеком. Тебе будет интересно.

— А что такое эти слушания? — спросил я недоуменно. — Собираются депутаты и начинают вас слушать, да? Вопросы задают?

— Вообще-то это, конечно, все полная ерунда, — сказал Меркулов, скривившись. — Видимость демократии. Они, дескать, проявляют заботу, а мы, значит, заботы не проявляем. Но в принципе это обычная форма парламентского исследования общественных проблем. Наши только начинают ее осваивать.

— А человек, он кто? — спросил я.

— Эксперт одной из комиссий Верховного Совета, — пояснил Меркулов. — Славный старикан, и, возможно, он кое-что знает о твоих секретных складах.

Я всегда поражался обилию нужных знакомых у Кости Меркулова, чуть ли не в каждом деле у него появлялся нужный человек сверху, как козырный туз у матерого шулера. При этом я никогда не слышал, чтоб он был завсегдатаем светских тусовок или старался пролезть поближе к начальству. Нет, его знакомые появлялись каким-то неизвестным образом, то ли из созвучия душ, то ли по какой-то высшей необходимости. Просто когда возникало безвыходное положение, он напрягался и каким-то чутьем отыскивал нужного человека. Очень часто только это нас и спасало. Тот мудрец, кто поставил Костю заместителем генерального, вероятно, хотел использовать именно этот талант Меркулова.

До отъезда в «Белый дом» оставалось еще время, я поднялся к своим кибернетикам, потому что ждал от них новостей. Накануне в телефонном разговоре Слава Грязнов подал идею поискать наш «Макаров» среди тех, что были похищены или утеряны в органах милиции. Мысль была простая, ведь табельное оружие регистрировалось. Лара с Сережей восприняли подсказку как личное оскорбление, но не могли не признать ее своевременности. За клавиатурой сидела Лара, воистину богиня технического прогресса, а Сережа Семенихин толковал с ней на каком-то неудобоваримом языке.

— Что у вас? — спросил я, делая вид, что просто проходил мимо и спрашиваю лишь на всякий случай, без всякой надежды на успех. — Работает ваш телевизор?

— Да-да, мы работаем, — сухо кивнул мне Сережа, а Лара напомнила:

— Александр Борисович, мы вас ждем завтра в гости!

— О, могу ли я забыть! — воскликнул я. — Я ведь только об этом и думаю. Жену специально для этого оторвал от дачного безделья. Она у меня, знаете ли, в интересном положении.

— Да, на шестом месяце, — сказала Лара, не отрывая глаз от мелькания цифр и значков на экране монитора. — Как ее самочувствие?

— А там про это ничего нельзя узнать? — с суеверным подозрением поинтересовался я, кивнув на компьютер.

Лара позволила себе усмехнуться, но Сережа ответил:

— Можно, но это займет много времени.

— Избави Бог, — сказал я. — Она в порядке, и вы с нею скоро познакомитесь.

В кабинете у меня на столе лежала целая стопка уголовных дел. Все эти дела были связаны нашими «стрелками», и потому я практически был занят расследованием одного многоэпизодного дела. От пуль предположительно трофейных немецких пистолетов в Москве уже погибло шестнадцать человек. Я вел все эти шестнадцать дел, самое давнее из которых приближалось к годовщине своего возбуждения, плюс еще три убийства из «Макарова», и формально мог явиться примером для остальных сотрудников. На самом деле все эти дела висели на нас тяжким грузом, и мы пытались вытянуть их за хилые ниточки.

В дверь кабинета постучали, и мы с Лавриком Гехтом, следователем, с которым я делил кабинет, невольно переглянулись. У нас в прокуратуре не было обыкновения стучать, и мы должны были решить, кто из нас должен встать и впустить посетителя. Лаврик моложе, но толще, причем значительно. Он всегда вел дела хозяйственных нарушений, и бегать за преступниками или от преступников ему не приходилось.

— Войдите! — закричал он, вставая и тем самым признавая мое старшинство.

Я удовлетворенно откинулся за стуле. Лаврик был неплохим соседом, большинство своего рабочего времени он проводил в различных ведомствах, в кабинетах хозяйственных руководителей в разных городах страны, так что я подчас считал его залетным гостем у нас в прокуратуре.

Вошел незнакомец в форме старшего лейтенанта милиции, растерянный человек с вытянутым лицом.

— Здравствуйте, товарищ Турецкий, — сказал он Лаврику. — Я к вам Вот…

Он положил ему на стол принесенную папку, и Лаврик фыркнул.

— Не ко мне, дорогой.

— Простите, — пролепетал старший лейтенант, забрал папку и повернулся ко мне. — Здравствуйте, товарищ Турецкий. Я к вам.

Второй заход он провел даже с той же интонацией, что и первый. Я был озадачен его появлением, потому что никого подобного не ждал.

— Что это? — спросил я, раскрывая папку.

— Материалы экспертизы по делу об убийстве гражданина Маркаряна в Шмитовском проезде, — отрапортовал старший лейтенант.

— Наконец-то, — буркнул я, потому что со времени последнего убийства прошло уже немало времени. — Так вы, старший лейтенант, посыльный от Грязнова, так, что ли?

— Никак нет, — сказал старший лейтенант. — Прикомандирован к вам из Второго отдела МУРа для совместной работы. Старший лейтенант Дроздов.

Он вытянулся и отдал честь. Я таких карикатурных милиционеров видел только в кино. Он покорял простотой нравов и знанием устава.

— И откуда же тебя, сердечного, выковыряли? — спросил я ласково.

Он моей ласки не понял и переспросил:

— В каком смысле?

— Откуда ты взялся, Дроздов? Я, слава Богу, Второй отдел знаю и таких занятных старших лейтенантов еще ни разу не видел.

— Новая волна, — подал голос Лаврик. — Согласно плану усиления органов московской милиции ободрали все районные отделы в области. Вы, мил человек, откуда? Чехов, Подольск или, может, Дмитров?

Нельзя сказать, чтобы этот парень совсем не реагировал на наше веселое хамство. Он моргал. Моргал, глядя на Лаврика, который и головы не поднял, потом моргал, глядя на меня. Наконец он понял, что мы от него хотим, и ответил:

— Я из Свердловской области приехал. Из Екатеринбурга.

— Ого! — хором произнесли мы с Лавриком.

Лаврику конечно же было весело, но мне было не до веселья, ведь этот уникум из Свердловской области должен был работать по делу о «стрелках». Я попросил его сходить попить газированной воды на втором этаже (он тотчас отправился!), а сам, игнорируя веселый смех Лаврика, стал названивать полковнику Романовой, легендарной Шуре Романовой, муровской начальнице.

Она подняла трубку после третьего звонка.

— Романова.

— Александра Ивановна, — начал я, — нижайший вам поклон из прокуратуры.

— Турецкий, ты, что ли? — спросила она. — Ну не тяни, чего надо?

— Это что же за кадры вы нам посылаете? — спросил я с глубокой обидой в голосе. — Я что, по-вашему, велосипедным наездом занимаюсь?

— Знаю я, чем ты занимаешься, — буркнула она. — Дроздов дошел до тебя или нет?

— Да уж как же, согласно уставу представился. Давно он у вас?

— С полгода уже. Ты не думай, он хлопец дельный, только прикидывается валенком. Говорит, у него имидж такой. Понимаешь, Саша, Слава Грязнов у нас политическую забастовку объявил.

— Чего?! — ахнул я.

— Именно так Позвонил вчера с утра и объявил забастовку. Кажется, у него канализацию прорвало. Матерится на чем свет стоит, даже меня, женщину, не стесняется…

— Дурака вы там валяете в своем МУРе, — раздраженно заметил я. — Я вот сегодня на парламентские слушания иду, так я там про вас все выдам.

— Не ты идешь, а Константин Дмитриевич, — поправила меня Романова. — А чем ругаться, ты бы послушал, что тебе Дроздов расскажет. Он до того, как ко мне попал, участковым был. Ты его спроси про это. Я потому его к тебе и направила.

Мы еще поговорили, Александра Ивановна рассказала мне анекдот про милиционеров, который хоть и принадлежал к ушедшей эпохе, но смешил ее до слез, на что я ответил чукотским циклом. Чувствовалось, что в МУРе все спокойно, несмотря на разгул преступности.

В половине двенадцатого мы с Костей сели в его служебную черную «Волгу» (как говаривали раньше, «Волга» партийного цвета) и поехали к «Белому дому». Я боялся, что чиновничество когда-нибудь начнет одолевать Меркулова, и потому каждый раз посматривал на него с подозрением — не началось ли? Он смеялся над моими подозрениями, но в его обращении с помощниками и секретарями уже появлялись нотки капризного барина, и я не мог этого не замечать. Я никогда не радовался его высокому назначению, понимая, что в его лице прокуратура потеряла опытного и талантливого следователя, не приобретя при этом ценного начальника. Когда он рассказывал о своих аудиенциях в верхних эшелонах власти, это было особенно заметно.

— Только не начинай снова, — предупредил он меня, почувствовав мое обличительное настроение. — Мне надо собраться для выступления. Понимаешь, парламент всегда исполнял роль социального театра. Нужна демонстрация деятельности, а не сама деятельность. Им нужны два-три афоризма и столбик цифр для антуража.

— Цинизм, — сказал я. — Вот еще одна черта закоренелого чиновника.

— В городе совершается уйма преступлений, — сказал Меркулов, глядя на московские улицы за окном. — Уголовники проникают в коммерцию и банковское дело, а о чем мы будем говорить на слушаниях?

— Знаю, знаю, — сказал я. — Об очередях на квартиры, о низкой зарплате и нехватке материального обеспечения. Кстати, это тоже правда. У Грязнова прорвало канализацию, и он уже второй день, вместо того чтобы ловить бандитов, вычерпывает дерьмо.

Он посмотрел на меня насмешливо, вздохнул и молвил:

— Надеюсь, это не все, что ты об этом думаешь.

— Я думаю только о том, зачем ты меня взял с собою, — заметил я.

Меркулов молчал, продолжая разглядывать улицы, как какой-нибудь турист из дальнего зарубежья. Забравшись высоко наверх, он был отгорожен от всех нас стеной секретарей, помощников и референтов. Но иногда и у него возникали проблемы, решить которые в кругу замов было немыслимо.

— В общем, после парламента заедем ко мне, — сказал он. — Там поговорим обо всем. А пока ты — мой референт, и вот тебе папка, которую ты будешь за мною носить.

Он передал мне папку, в которой был лист бумаги с цифрами судебной статистики, количеством преступлений по категориям и процентом их раскрываемости.

Я попытался щелкнуть каблуками, что плохо получается в сидячем положении, и отчеканил:

— Слушаюсь, гражданин начальник

6

Депутат Кис невский вел активную политическую жизнь, очень редко появляясь в Верховном Совете, но постоянно толкаясь в коридорах правительства и министерств. Рядом с ним постоянно находились двое телохранителей, тяжеловесных Мордоворотов из частного агентства. Нина специально заходила в это агентство поинтересоваться условиями найма и прейскурантом и выяснила, что нанимают туда в основном бывших спортсменов и демобилизованных десантников, а бывших милиционеров на дух не переносят. Во всяком случае, из этого вытекало, что депутат Кислевский не мучился финансовыми проблемами.

Это была ее работа — ходить за своей будущей жертвой и искать подходы. Она выяснила место расположения служебной квартиры Кислевского, его обычный маршрут, основные места пребывания и даже имена некоторых знакомых. Из газет она узнала, что Кислевский представлял избирателей какого-то уральского округа, хотя сам был родом из Молдавии. Противники называли его лоббистом промышленной мафии и теневым дельцом, на совести которого были уже миллиарды долларов, осевшие в зарубежных банках, но сторонники почитали его истинным демократом и «новым русским». Парламентская деятельность интересовала его меньше всего, и наличие хорошо оплаченной охраны было обусловлено вовсе не партийной борьбой.

Он был хорошо прикрыт, этот Кислевский, и, чтобы найти хоть какой-нибудь подход к нему, Нине пришлось поломать голову. Все рабочее время он находился в охраняемых учреждениях, проникнуть куда было возможно, но выбраться после выстрела было бы проблематично. На улице его охраняли мордовороты, а дом был под служебной охраной. Вечером он иногда загуливал в престижных питейных заведениях, в основном подпаивал нужных чиновников и деловых партнеров, но там его охраняли еще тщательнее. Оставались только выходные дни, когда он позволял себе маленькие слабости, например — выезд за город по воскресеньям или бассейн «Олимпийский» по субботам. Еще он играл в теннис и занимался выездкой, но нерегулярно.

Чтобы собрать эту информацию, Нина должна была на некоторое время «прилипнуть» к клиенту, следить за ним и изучать его жизнь. Надо было разговаривать с людьми, разъезжать за ним на машине, благо Феликс предоставил ей по доверенности старенький «Москвич», даже пришлось заигрывать с охранником депутатского дома. Она меняла одежду и маскировалась, хотя, может, нужда в этом была небольшая, но привычка и опыт подсказывали ей эту необходимость. По вечерам она возвращалась домой усталая и встречалась там с вечно заплаканной Аней, которая хоть и готовила ей ужин, и убиралась по дому, но все же оставалась человеком неблизким, да к тому же с подозрительными наклонностями. Она все обещала еще раз зайти, припугнуть Лешу и даже намеревалась через Феликса добиться против наглого захватчика каких-то официальных мер, но так и не успела.

Вечером в субботу она вернулась домой, приблизительно уже выстроив план покушения и думая теперь только о деталях. В таких делах детали составляли суть проблемы, и относиться к ним надо было серьезно. Было уже поздно, и она, едва успев поприветствовать Аню, направилась в ванную. Ее не насторожила какая-то особенная подавленность девушки, испуганно бегающие глаза и виноватый вид, она думала о своем и торопилась смыть с себя грязь и усталость недели. А Аня, услышав звук льющейся воды, тихонько подошла к двери и, осторожно ее открыв, вышла на лестничную площадку. Как была, в халате и тапочках, поднялась наверх и позвонила в дверь своей оккупированной квартиры. Леша, открывший дверь, был уже навеселе, но, увидев Аню, спросил сухо и деловито:

— Пришла?

Аня сглотнула слюну и кивнула, преданно глядя на него.

— Ясно, — сказал Леша. — Все, Датый, все… Пошли делом заниматься, — позвал он собутыльника.

Аня осторожно заглянула через дверь в свою квартиру, и сладкое чувство родного дома заставило ее умилиться. Появился Датый, коренастый тип с короткой прической, в кожаной куртке, надетой на грязную майку.

— Оформим как надо, — пробормотал он. — О! — увидел он Аню. — А ты хто, голуба? Иди, я тебе фокус-покус покажу…

— Оставь ее, — рявкнул Леша, закрывая комнату на ключ. — Пошли…

— Может, я дома посижу? — робко спросила Аня.

— Нет, с нами пойдешь.

— Лешенька, не надо, — взмолилась Аня. — Я дверь оставила открытой, зачем я вам еще?..

— Я тебе потом объясню, — хихикнул Датый, дыхнув на нее вонью выпитого и съеденного.

— Быстро, — сказал Леша.

Они спустились по лестнице и вошли в квартиру Нины, стараясь не шуметь. Сама Нина еще находилась в ванной, но вода уже не лилась, и она там чего-то напевала. Вошедшие закрыли за собой дверь, Аня прошла в комнату, не находя себе места от волнения, а Датый снял свою куртку и повесил на вешалку в прихожей. Подмигнув Леше, он сделал жест, вполне демонстрирующий его намерения в отношении Нины, и даже крякнул при этом с восторгом. Леша приложил палец к губам, велев ему помалкивать.

Тут зазвонил телефон, и парни вместе посмотрели на Аню, а та в свою очередь испуганно уставилась на них.

— Позови, — прошептал Леша, указывая пальцем на дверь ванной комнаты.

Аня же поняла его по-своему и подняла трубку.

— Кто спрашивает? — неестественно звонко спросила она. — Ее нет, она в ванной. Да, перезвоните…

Она положила трубку, и Леша показал ей сжатый кулак.

— Я сказал, позови ее! — потребовал он.

Аня послушно кивнула и закричала, не сходя с места:

— Нина! Тебя к телефону!..

Щелкнула щеколда двери, и Нина, поспешно застегивая халат, крикнула:

— Спасибо, я уже иду!..

Первым она увидела Датого, который, ухмыляясь перекошенным от волнения ртом, шагнул к ней, протягивая руки, и Нина отшатнулась от него, тотчас угодив в руки Леши.

— Нет, — вскрикнула она, пытаясь вырваться, но что она могла сделать против двух крепких и возбужденных мужчин? Они потащили ее в комнату, бросили на диван, сорвали халат.

— Держи ее, — приказал Леша, расстегивая ремень на джинсах.

Датый навалился на Нину, держал ее за руки и кусал зубами в плечо и шею, сопя и рыча при этом. Аня, вся дрожавшая от ужаса, медленно пошла к двери, но Леша, расстегивавший уже брюки, заметил это и гаркнул:

— Анюта!.. Здесь!..

Аня заплакала, прижавшись к стене, потом медленно сползла и села на пол. Леша уже навалился на Нину, легко преодолев ее сопротивление, и уже терзал ее, хрипло дыша, а Датый жадно смотрел на них и дрожащей рукой вытирал лицо. Нина уже вовсе обмякла, прекратив всякое сопротивление, и только изредка стонала от боли. Отвернув голову, она закусила губу чуть не до крови, чтобы не зарыдать, потому что не могла себе позволить такой слабости, чтобы с ней ни делали. Леша все пыхтел и пыхтел на ней, так что диван шатался и скрипел, и Датый не выдержал и воскликнул:

— Да кончай же ты!..

Леша обернулся в его сторону, криво усмехнулся и хрипло выкрикнул, кивнув на Аню, сжавшуюся у стены:

— Вон ее делай!..

Датый глянул на Аню, которая испуганно подняла на него глаза, шмыгнул носом и буркнул:

— Ладно, я подожду.

Леша наконец закончил и тяжело поднялся. Нина лежала перед ним, как половая тряпка, о которую он вытер ноги. Он ткнул ее в живот указательным пальцем и заявил:

— Вот для чего ты нужна, сука подзаборная!.. Давай, Датый, делай ее…

— Это мы могем, — радостно объявил Датый, вскакивая. Застегивая брюки, Леша подошел к Ане, и та испуганно смотрела на него снизу вверх.

— Ты все поняла? — спросил Леша.

— Да, Лешенька, я поняла, — пролепетала та.

— То-то, — буркнул Леша и ушел на кухню выпить воды. Датый меж тем перевернул безвольную Нину на живот, приговаривая:

— Щас, голуба, я тебя пригрею… Вот так, хорошо. Теперь давай ходи на меня!..

Аня вскочила и выбежала на кухню. Леша пил воду из стакана, жадно ее глотая.

— Лешенька, — взмолилась Аня. — Скажи ему, чтобы он этого не делал!..

— Чего — не делал? — не понял Леша.

Тут из комнаты вскрикнула Нина и злорадно захохотал Датый. Леша выскочил с кухни, но через некоторое время вернулся, криво усмехаясь.

— У каждого свои заморочки, — сказал он. — Ты вот тоже не без особенностей в этом вопросе, не так ли?

— Но она-то здесь при чем? — всхлипнула Аня. — Что она вам сделала?

Опять простонала из комнаты Нина, и Аня сжалась..

— Если хочешь знать, она мне чуть яйца не отшибла, — . сказал Леша. — Я бы ее вообще придушил…

— Вы больше ничего ей не сделаете? — спросила Аня, плача.

— Да ничего с ней не будет, — ответил Леша, махнув рукой. — Бабы — твари, им такие упражнения только в охотку. Но если она рыпаться начнет, я ее пришью. Так и передай, поняла?

— Как — передать? — испугалась Аня. — Вы что, меня здесь оставите? Я же не могу здесь оставаться, Лешенька!..

— Останешься, — твердо произнес Леша, — и передашь все, что я тебе сказал. Потом придешь, расскажешь.

— Но как же я могу? — недоумевала Аня. — Ведь это я сама ее подставила…

— Сможешь, — сказал Леша.

Они уже ушли, а Аня все сидела у кухонного стола и рассматривала большой кухонный нож. Она взяла его в руки, жалобно заплакала и даже приготовилась резать себе вены, как вдруг услыхала стон из комнаты. Она вскочила и бросилась туда.

Нина лежала на животе, и рука ее безвольно свисала на пол. Аня осторожно подошла, накрыла ее одеялом, и Нина открыла глаза.

— Кто? — спросила она.

— Это я, Нинуля, — жалобно пропищала Аня. — Как ты? Нина чуть повернула голову, посмотрела на нее и криво усмехнулась.

— Я — прекрасно, — произнесла она, едва шевеля губами. — А ты?

Аня заплакала и села на пол рядом.

— Прости меня, Нинуля, родная… Это же все из-за меня!..

— Да я уже поняла, — проговорила Нина.

— Он запугал меня, — всхлипывала Аня. — Даже задушить хотел… Каждый день приходил и запугивал!.. Обещал с квартиры съехать…

— Раз обещал, значит, съедет, — сказала Нина.

— Я ничего не могла сделать… — хныкала Аня.

— Ладно, проехали, — сказала Нина, поднимаясь на локте.

— Ты меня прощаешь? — спросила с надеждой Аня.

— Мне сейчас не до тебя, — сказала Нина.

— Тебе помочь? — спросила Аня.

— Да, помоги, — кивнула Нина, намереваясь подняться. — В ванную меня отведи, отмыться… Телефон ведь действительно звонил, не так ли?

— Да, это Феликс, — подтвердила Аня. — Он еще позвонит.

— Это хорошо, — кивнула Нина. — Он мне нужен.

Аня довела ее до ванны и даже помогла сесть и включить воду.

— Хочешь, я тебя помою? — предложила она почти просительно.

— Так мы не услышим звонок, — сказала Нина. — Если он позвонит, когда я буду в ванной, то принеси телефон сюда, поняла?

— Да, конечно, — сказала Аня.

— И больше никому двери не открывай, — добавила Нина. — Хватит с нас на сегодня гостей.

Аня охотно улыбнулась в ответ на эту шутку и жалобно всхлипнула. Ей опять хотелось плакать.

Она прошла в комнату, стала у окна и принялась размышлять, что будет, если она выпадет из окна Нининой квартиры. Нина жила на третьем этаже, и никакой вероятности в скором смертельном исходе не было. Люди падали и из более высоких окон и оставались в живых. Но сам процесс падения казался Ане чрезвычайно привлекательным. От этого переживания ее отвлек телефонный звонок, и она схватила трубку.

— Але!.. — сказала она. — Феликс?

— Для кого Феликс, — услышала она в ответ, — а для кого и Феликс Захарович. Где там Нина?

— Знаете, она опять в ванной, — сказала Аня. — Но она просила, если что, нести телефон прямо туда.

— Хорошо хоть — не в туалет, — проговорил Феликс. Аня вошла в ванную с телефоном и шепнула:

— Это он.

— Спасибо, — сказала Нина, лежавшая в ванне без всякого движения.

Она взяла трубку, указала, куда поставить аппарат, и произнесла: — Я.

— Что-то ты долго моешься, подружка, — заметил насмешливо Феликс.

— Я испачкалась уже после того, как помылась, — ответила Нина.

— Что-нибудь случилось? — насторожился Феликс.

— Ничего, — сказала Нина. — Это личное. Какие новости?

— Все новости нынче у тебя, — сказал Феликс. — У меня что, так, мелочь всякая. Он через неделю в Швецию намыливается, с делегацией. Надо бы провернуть наше дело до его отъезда.

— У меня все готово, — ответила Нина.

— В самом деле? — искренне удивился Феликс. Нина промолчала.

— Ну молодец, — сказал Феликс — Какая нужна помощь?

— Никакой, — отвечала Нина жестко.

— И когда?

— Ровно через неделю, — сказала Нина. — В следующую субботу.

Феликс на другом конце провода глубоко и шумно вздохнул.

— Приемлемо, — сказал он.

7

Слушания проходили в одном из небольших залов «Белого дома», и, входя туда, я не мог не вспомнить эпопею августовского путча. Самому мне находиться здесь не пришлось, мы «отсиживались» под арестом, приговоренные уже по самому крупному счету, но «Белый дом» Российского Верховного Совета и для нас был символом освобождения. Я не мог не испытывать благоговения перед этой архитектурной громадиной.

Меркулов расположился в компании с рядом официальных лиц из прокуратуры, Министерства внутренних дел и службы контрразведки, я же разместился среди гостей и ротозеев. Я представить себе не мог, сколько в здании Верховного Совета было этих самых ротозеев — просителей, ходатаев, родственников и знакомых. Все они слушали выступления не слишком внимательно, постоянно ведя между собою какие-то разговоры, обмениваясь бумагами, хихикая и сплетничая. Выступления того стоили, ибо были исполнены формальной презентабельности, без какого-либо намека на реальное решение реальных проблем. Это действительно был социальный театр, и задача его состояла в том, чтобы убедить граждан страны в значительности проводимой здесь работы. Реплики и вопросы депутатов были порой резки и интересны, они вызывали реакцию среди гостей, вплоть до смеха и аплодисментов, но я не видел большого смысла в публичном избиении официальных лиц. Ведь они играли в ту же игру, что и депутаты. В этом ряду Костя Меркулов запомнился, пожалуй, только краткостью своего выступления.

Когда на него тоже накинулись депутаты, он отвечал им с таким достоинством, что даже среди гостей, которые изначально были настроены против представителей правительства, к нему возникла очевидная симпатия. Я был горд за своего начальника и простил ему заигрывание с молодежью.

Депутатский буфет вопреки доходившим до меня слухам не потрясал изобилием, но мы перекусили вполне удовлетворительно. Искомый эксперт уже ждал нас в кабинете, куда надо было подниматься на лифте и идти по коридору под бдительным присмотром охранника с автоматом. Кабинет эксперта был небольшой, но уютный, а сам хозяин оказался сухоньким старичком с остатками седых волос на голове и орденскими планками на груди. Меркулов нас представил. Старичок оказался Леонардом Терентьевичем Собко. Рука у него была маленькая и горячая, и при пожатии он пытливо заглядывал в глаза, сразу вычисляя новых знакомых. Чем-то он мне сразу напомнил компьютер Лары и Сережи.

— Вот работаю, — похвастался он, обводя рукой свой кабинет. — Я ведь был уже лет пять на пенсии, когда меня позвали.

— Мы к вам зашли не просто в гости, Леонард Терентьевич, — начал Костя. — У нас дело.

— Могу догадаться, — улыбнулся он. — Что-нибудь связанное с комитетом?

— Да. Нам стало известно, что после войны были созданы секретные склады, где хранилось трофейное стрелковое оружие. Надо думать, оружие предполагалось использовать в оперативных действиях. Сейчас это оружие начинает всплывать в действиях криминальных.

Старичок с таким затейливым именем понимающе кивнул.

— Да, я слышал об этих складах. Это не было очень большим секретом комитета, как вы понимаете. У американцев тоже складируется наше оружие, мало ли… Вы хотите узнать адреса?

— Вряд ли это нам поможет, — сказал Костя Меркулов. — В период реорганизации там все так перепуталось, что теперь концов не найти. Хотелось бы выйти на персоналии, Леонард Терентьевич. Кто и как за все это отвечал, что предполагалось с этим оружием делать, какие были предусмотрены меры на случай чрезвычайный, ну и так далее.

Старик смешно наморщил нос и втянул воздух. Улыбка, которая последовала за этим, была хитрая и веселая.

— Константин Дмитриевич, дорогой, я старый, извините за грубое слово, коммунист, и со мной можно говорить открыто. Вы что же, подозреваете комитет в том, что там заранее готовились криминальные базы?

Я не вполне был согласен с тем, что старые коммунисты представляли собою оплот открытости, но старик глядел в корень. Так глубоко я даже и не смотрел.

— Вы считаете это невозможным? — спросил Костя осторожно.

— В комитете не было ничего невозможного, — ответил ветеран сухо. — Но если что-то подобное и готовилось, конспиративность здесь должна была быть повышенной.

— Вероятно, так оно и было, — сказал Костя, — если принять вашу версию, Леонард Терентьевич. Но возможны и другие варианты. Например, преступная халатность или просто продажа казенного имущества.

Собко вновь захихикал:

— Не любите вы, господа прокуроры, комитет, да? Не богатый вы мне даете выбор: или криминальный заговор, или преступная халатность. А если и не то, и не другое?

— То есть? — не сразу понял Меркулов.

Поскольку сам Собко тянул многозначительную паузу, я нашел уместным высказать свое понимание:

— Леонард Терентьевич хочет сказать, что оружие по-прежнему в надежных руках, не так ли?

Но даже моя подсказка не вызвала в нем реакции, и он молчал еще с полминуты, пристально глядя на Меркулова. Будто гипнотизировал его. Наконец склонил голову и проговорил:

— Вопрос в том, что можно считать надежными руками. Тут существуют самые различные мнения, как вы наверное знаете.

— Но стволы в работе, — напомнил Меркулов. — Мы регистрируем уже шестнадцать жертв!

— Но вы же не думаете, что количество пистолетов на складах измерялось десятками, — сказал Собко. — Шестнадцать выстрелов — это даже не капля в море. Счет шел на тонны.

— То есть перспектива у нас есть, — усмехнулся Меркулов.

Старик неторопливо достал носовой платок и высморкался.

— Думаю, надо вести речь о внеслужебной инициативе, — произнес он. — Я вполне допускаю, что кто-то из лиц, облеченных доверием, в трудную минуту распада нашего славного сообщества… — Он чуть улыбнулся и пояснил: — Я имею в виду Комитет государственной безопасности, как вы понимаете. Так вот, вполне могло случиться так, что кто-то прикрыл эти склады от разграбления в момент разрушения. Вы меня понимаете?

— Это я понимаю, — кивнул Меркулов. — Но вот каковы его дальнейшие шаги?

— Об этом вам известно лучше, чем мне, — сказал Собко.

— Значит, по-вашему, это одинокий герой, выступивший в рыцарский поход против преступности?

— Я не настаиваю на его одиночестве, — заметил Собко. — Вполне вероятен и круг единомышленников. Почему бы и нет?

Меркулов кивнул, глядя на старика с уважением.

— Какая-нибудь «Народная воля», — предположил Собко со смешком.

— Значит, это идеологическое преступление? — спросил Меркулов. — Но все же как вы сами к этому относитесь, Леонард Терентьевич?

— Друг мой, что вы хотите от старого мухомора? Представьте только, я еще помню выступление товарища Берии на расширенном оперативном совещании! Нас всегда приучали не иметь собственного мнения.

— Но ведь это преступление! — напомнил Меркулов. — А вы всю жизнь были представителем закона, Леонард Терентьевич. Не могу поверить, чтобы вы могли одобрить эту «Народную волю».

— Посмотрите на это дело с другой стороны, — посоветовал Собко. — Как вы помните, это название уже было использовано сто с лишним лет назад. Можете ли вы сказать, что деятельность тех террористов была безуспешна?

Меркулов промолчал.

— Боевики создали новый менталитет, — продолжал Собко почти пламенно. — Они были героями своего времени, и общественное мнение было на их стороне. Как вы полагаете, в нашей нынешней обстановке как отнесется широкое общественное мнение к деятельности новых народовольцев?

— Значит, это заговор? — спросил Меркулов.

— Не требуйте от меня конкретных выводов, — усмехнулся Собко. — Я очень серьезно отношусь к подписке о неразглашении служебных тайн. Я лишь фантазирую вместе с вами, не более. Если когда-нибудь выяснится, что проект «Народная воля» существует в действительности, я буду удивлен не меньше вашего.

— Но может, вы вспомните хоть кого-нибудь, кто находился к этому делу поближе? — спросил Меркулов с надеждой.

— Это не обязанности консультанта, это дело осведомителя, — буркнул Собко. — Но одно имя я могу вам дать. Это мой давний приятель, полковник Синюхин Егор Алексеевич. Расспросите его, если сможете.

— Что значит — если сможете? — насторожился Меркулов.

— Ну, могут возникнуть трудности, — усмехнулся Собко. — Вы должны проявить настойчивость.

Мы распрощались и спустились на лифте вниз. Меркулов мрачно молчал, а когда мы вышли на улицу, сказал:

— Теперь так, Саша, дальше это дело пойдет под моим пристальным контролем. Запомни, отчитываешься только передо мною.

— Чего это ты так резко замандражировал? — не понял я. — Тебя этот мухомор напугал? Лично я ему не очень-то верю.

— Это лишь одно из мнений, — сказал Меркулов. — Теперь вот что. Визит ко мне отменяется или, если хочешь, откладывается. В прокуратуру доберешься сам, а я съезжу по срочному делу в другую сторону. Вопросы есть?

— Один, и небольшой, — сказал я. — Объясни мне толком, чего ты испугался?

— Нигде и никому не рассказывай о Собко, — твердо произнес Меркулов. — Мы просто засиделись в депутатском буфете.

— От этих предупреждений мое любопытство разгорается еще больше, — заявил я решительно. — Гражданин начальник, мы в свободной стране, а Большой Брат давно на пенсии!

— Когда-нибудь ты поймешь, — сказал Меркулов невыносимо отеческим тоном, — что на пенсии он становится еще страшнее.

На этом мы расстались. Он уехал на своей партийной «Волге», а я поплелся на метро «Краснопресненская». Хотя и просидел молчаливым пнем всю беседу больших начальников, пустым я оттуда не вышел. Конечно, версия о криминальных базах КГБ отдавала дешевой сенсацией и так и просилась на первые страницы газет, но ее разработка сулила немало ярких переживаний. Не то чтобы я соскучился по переживаниям, но мне уже поднадоело плестись след в след за моими арифмометрами. В прямом контакте с противником компьютер редко помогает, и это давало мне некоторое преимущество. Поэтому я в хорошем настроении отправился домой, чтобы, подхватив свою шарообразную Иринку, отправиться на тестовое испытание к Ларисе Колесниковой.

8

Машина у Феликса Захаровича Даниленко была старенькая, «Жигули» одного из первых выпусков, с корпусом, местами проеденным ржавчиной, с трещиной на лобовом стекле, с тарахтевшим багажником. Ездил он на ней осторожно, но уверенно — опыт вождения исчислялся десятилетиями. В воскресенье, на другой день после телефонного разговора с Ниной, он отправился на Востряковское кладбище, купив по дороге цветы.

Остановив машину на стоянке у входа, он неторопливо выбрался, привычно огляделся, машинально отмечая двоих парней в серой «Волге», продавщицу цветов, попрошаек Все они могли за ним наблюдать, и это следовало иметь в виду.

Могила, которую он разыскивал, была в дальнем конце кладбища, и он неторопливо побрел к ней по аллее, мимоходом разглядывая памятники и изредка читая надписи. Пару раз он присаживался на скамейки, чтобы отдохнуть и осмотреться — давно выработанное внутреннее чувство осторожности. Как будто все было спокойно, но дополнительная проверка никогда не бывала липшей. Наконец он свернул с аллеи по тропинке направо, прошел еще немного среди старых могил и остановился у небольшого типового памятника со звездой. Здесь, за небольшой оградой, которую даже Феликс Захарович мог бы легко перешагнуть, стояла скамейка со спинкой, и Даниленко, положив цветы на могилу, присел. Надпись на памятнике гласила: «Синюхин Егор Алексеевич. 11.08.1922 — 23.08.1991».

Феликс Захарович сидел молча, поглядывая на памятник с каким-то непонятным неодобрением, изредка вздыхал и время от времени оглядывался. Время шло к полудню, небо было ясное, день выдался приятный.

Он услышал мягкое покашливание и обернулся. Грузный человек лет пятидесяти стоял позади него и насмешливо улыбался.

— Что, Феликс, потерял бдительность, а?

— Как сказать, — отозвался Феликс Захарович. — Вообще-то я твоих парней уже на входе определил. Один из них передатчиком воспользовался, я и понял, что ты уже поблизости.

— Сделаем замечание, — сказал мужчина, подходя. Он глянул на могилу, постоял молча.

— Кажется, он был твоим приятелем? — спросил он.

— Мы были друзьями, — ответил Феликс Захарович.

— Я слышал о нем, — сказал мужчина. — Легендарная личность была. Как он умер?

— Инфаркт.

— Он что, был связан с ГКЧП?

— Нет, — сказал Феликс Захарович. Мужчина глянул на него, усмехнулся.

— Ну-ну, — сказал он. — Если я сяду, эта лавочка не повалится?

Феликс Захарович молча подвинулся, и мужчина сел рядом. Достал пачку папирос, закурил.

— Слушаю, — сказал он.

— Все готово.

— Когда?

— В субботу. Он классно все продумал. Это мой лучший агент.

— Кто?

— Бэби.

Мужчина медленно выпустил струю дыма.

— В воскресенье они улетают.

— Ты сомневаешься в моем агенте? — удивился Феликс Захарович.

— Ты же сам понимаешь, первая часть операции подходит к концу, — сказал мужчина. — Сейчас очень важно не проколоться.

— Я это понимаю, — согласился Феликс Захарович. — Я только не понимаю, почему этот Кислевский оказался во главе списка. Я хорошо помню, его имя было во второй сотне. Это уже третий этап, а не первый. Что там произошло?

— Тебе это интересно? — спросил мужчина, стряхивая пепел.

— Да. Список был утвержден коллегией Суда.

— Кислевского поставили в первую очередь по личной просьбе Председателя, — сказал мужчина неохотно. — Мне самому это не слишком по душе, но тут какие-то финансовые интриги. Ты можешь выразить протест.

Феликс Захарович пожал плечами.

— Я не буду выражать протест, — сказал он. — Но мне это не нравится. Стоит один раз отойти от порядка, и начнется произвол.

— Речь идет о большой сумме денег, — сказал мужчина.

— Меня никогда не интересовали деньги, — буркнул Феликс Захарович.

— По окончании первого этапа соберется коллегия, — сказал мужчина. — Ты сможешь сказать там все что хочешь. Ты же знаешь, тебя уважают.

— Что слышно о расследовании?

— Они как-то вышли на информацию по складу. Теперь ищут. В общем, все по плану операции, разве что там примешался еще один клиент, который уже уложил троих человек из «Макарова». Он работает в той же манере, и его приплели к нашему делу. Ты не знаешь, кто это может быть?

— Нет. Чем это может нам помешать? Пусть ищут, этот парень поведет их за собой.

— А если это кто-то из наших парней работает самостоятельно? Ведь при такой системе контролировать их невозможно.

Феликс Захарович вздохнул, громко сопя носом.

— Вам лишь бы контролировать! Пойми ты наконец — это система безотказная! Эти убийства станут кошмаром московской милиции! Стоит завести бюрократию, и дело накроется в течение трех месяцев.

Мужчина согласно кивнул, поскреб щеку пальцем и сказал:

— А ты не боишься, что из всего этого может получиться совсем не то, что предполагается по плану операции «Народная воля»?

— А что?

— Не знаю. Я не понимаю социальной психологии. Эти парни, которые исполнители, они что, по-твоему, нормальные? Пойти и застрелить незнакомого человека — это нормально? Я еще понимаю, когда это исполнение приказа, когда за всем этим высокая целесообразность. Но ведь они никакой целесообразности не ощущают.

— Ваня, не лезь ты в эти дебри, — усмехнулся Феликс Захарович. — Егор был гением, когда-нибудь человечество поставит ему памятник. Он все рассчитал точно, будь уверен.

— Я сам в каком-то роде всего лишь исполнитель, — вздохнул мужчина. — Меня устраивает развитие событий, я согласен с выводами анализа, но есть в этом плане что-то пугающее. Такое чувство, что мы растим в инкубаторе Змея Горыныча.

— Ты погряз в своих коммерческих махинациях, — сказал Феликс Захарович. — Ты забыл вкус оперативных действий. В этой операции роль исполнителей куда значительнее наших коллегий и постановлений. Это они, парни с пистолетами, являются зародышами нового общества. Наша задача дать им вырасти. Да, в каком-то смысле мы растим дракона, но почему это пугает тебя? Ты хорошо себя чувствуешь в закрытом клубе богатеев?

Тот пожал плечами и усмехнулся.

— Не жалуюсь.

— В этом твоя слабость, Ваня. Очнись и вспомни, на кого ты работаешь.

— Кстати, — мужчина достал новую папиросу и закурил. — Это хороший вопрос, Феликс. А на кого мы работаем?

Феликс Захарович хмыкнул, качнув головой.

— В самом деле, — сказал мужчина. — Вот ты, старый мудрый змий, ты веришь, что эта самая наша коллегия Суда, это собрание клопов и пауков, что они искренне думают о судьбах Отечества?

— Достаточно того, что об этом думаю я, — сказал Феликс Захарович.

— Но ты ведь работаешь на них!

— Я не очень понимаю, что тебя беспокоит, — заметил Феликс Захарович спокойно.

— Ты пойми меня правильно, я готов подчиняться, но дайте же мне личность! Дайте мне вождя, хоть фюрера наконец! А слушать бредни старых маразматиков и делать вид, что меня восхищает их глубокомыслие, — увольте!

Феликс Захарович улыбнулся и кивнул.

— Все правильно, Ваня. Собственно говоря, ты высказал существо плана операции «Народная воля». Не нервничай, так оно и будет в конце концов. Но что касается старых маразматиков, как ты их назвал… Это не совсем так. В их руках ключ. Они должны открыть дверцу.

— Скажи, вот ты, один из авторов плана, почему ты не являешься постоянным членом коллегии Суда? Тебя отодвинули, да? Ведь там идет внутренняя грызня, верно? Ведь так, признайся!..

— Потому что так было определено изначально, — сказал Феликс Захарович. — Ты мыслишь прошлыми категориями, Ваня. И довольно об этом. Держи себя в форме, и рефлексия оставит тебя.

Он достал из нагрудного кармана пиджака лист бумаги и передал мужчине. Тот взял, развернул, недоуменно посмотрел на Феликса Захаровича.

— Что это?

— Это ты передашь Секретарю. Здесь приложения к плану завершения первого этапа.

Мужчина озадаченно повертел в руках лист, пожал плечами.

— И на каком это языке? Что за детские приемы конспирации?

— Тебя это сильно беспокоит? — спросил Феликс Захарович, внимательно глядя на него.

Мужчина уловил этот взгляд и нервно хмыкнул.

— Ну знаешь, если мы начнем друг друга подозревать…

— Начнем, — сказал Феликс Захарович с усмешкой. — Непременно начнем. В конце второго этапа среди нас такое начнется!..

— Господи, что вы там еще затеяли? — испуганно воскликнул мужчина.

Феликс Захарович рассмеялся дребезжащим смехом.

— Говорю же тебе, не лезь ты в эти дебри, Ваня. Мы ведь с тобой действуем, как правило, по первому плану, ну иногда разве по второму, и то немножко. А Егор копал глубоко.

Мужчина поднял голову, посмотрел на могильный памятник, на бронзовую доску с надписью, потом глянул на Феликса Захаровича.

— А он действительно от инфаркта умер?

— Говорят, — ответил Феликс Захарович и протяжно вздохнул.

Мужчина кивнул.

— Понятно.

— Будем прощаться? — спросил Феликс Захарович после несколько затянувшейся паузы. — Передавай поклон Председателю.

— Передам, — сказал мужчина. — Только ты уж меня предупреди, когда у вас по плану должна грызня начаться.

— Если успею, — отвечал Феликс Захарович.

Мужчина поднялся, рассеянно похлопал старика по плечу и ушел, лавируя среди могил. Феликс Захарович посидел, нежась на солнышке, потом кряхтя поднялся, не поленился подобрать оба брошенных его собеседником папиросных окурка и неторопливо пошел к выходу.

На шоссе его остановил с текущей проверкой инспектор ГАИ, и Феликс Захарович, не выходя из машины, показал ему удостоверение. Инспектор отдал честь и отпустил его без слов. И хотя даже это было приятно, но Феликс Захарович помнил прежние времена, когда его машину узнавали просто по номеру. Тогда остановка машины гэбэшника для инспектора ГАИ была приравнена к самоубийству.

Жил он в тихом доме на Пречистенке, где и место для машины у него было постоянное, и соседи подобрались приятные, и магазины нужные все были поблизости. Семьи у него никогда не было, и, выбирая себе квартиру в те годы, когда это было проще, он не гнался за количеством комнат. Две небольшие, но уютные комнатенки вполне его устраивали. В одной был кабинет с библиотекой, телефоном и персональным компьютером, в другой — спальня. Два раза в неделю его навещала штатная уборщица, мыла полы, вытирала пыль, забирала в стирку белье. Феликс Захарович не жаловался на жилищные условия.

Вернувшись с кладбища, он поставил на плиту чайник, приготовил себе бутерброд с сыром, налил стакан минеральной воды и выпил. Потом прошел в кабинет и включил компьютер. Пока аппарат заряжался программой, Феликс Захарович успел налить чашку кофе, поставил ее на деревянный поднос, добавил тарелочку с бутербродом и унес все в кабинет. Там он сел в любимое кресло на колесиках, откусил кусочек от бутерброда и запил глотком кофе. Потом стал щелкать клавишами компьютера. На экране мелькали цифры, символы, рисунки. Добравшись до нужного окна, Феликс Захарович набрал дату и, откинувшись на спинку кресла, стал ждать. Он успел еще откусить бутерброд и отпить кофе, прежде чем в окне появились цифры телефонного номера. Не сводя взгляда с экрана, Феликс Захарович пододвинул к себе телефон и набрал указанный номер. После семи звонков отозвался автоответчик.

— Вы говорите с диспетчером связи, — произнес автомат. — Если у вас есть сообщение, говорите после сигнала. Спасибо.

Феликс Захарович дождался сигнала и произнес:

— Сообщение Франта. Встреча с Василиском состоялась в Зеленом парке. Василиск, кажется, приболел. Бедняга подхватил вирусный грипп. Засолка огурцов продолжается по плану, но Бригадир своевольничает, нарушает распорядок дня. Вопрос по существу: что его связывает с номером сто шесть из прейскуранта? Степень важности вопроса умеренная.

И положил трубку.

9

Идя в гости к Ларисе, Ирина нервничала больше, чем я сам. Приобретя новые формы, она начала комплексовать, и мне приходилось по десять раз на дню объяснять ей непреходящую красоту беременных женщин. Еще у нее появились пятна на щеках, и она совершенно напрасно пыталась загримировать их косметическими средствами. Я посмеивался над нею, а она очень авторитетно объясняла мне, что нервировать будущих мамаш нельзя, ибо все сказывается на ребенке.

— Ну, дорогая, это уже шантаж, — заявил я решительно. — Я хоть и не прокурор, но законы чту, и потому воздействовать на меня средствами криминального давления бесполезно.

В этот день весна опять отступила, ведя арьергардные бои, и ветер гнал по улице хлопья мокрого снега. Я вел машину очень осторожно, причем жену предусмотрительно посадил на заднее сиденье, и она оттуда засыпала меня расспросами о прошедшей неделе, в течение которой она отдыхала от меня на даче. Я очень подробно рассказал ей о свидетельнице Люсе Бердянской, с которой у меня заладились отношения, и она посмеивалась при этом не слишком искренне. Она полагала, что, оставшись на время без ее женской ласки, я непременно пущусь во все тяжкие.

Лариса Колесникова проживала в высотке на площади Восстания, потому что восходила к роду какого-то университетского светила. Светило был ее дедом, умер он лет пятнадцать назад, и в квартире вместе с единственной дочерью проживали папа и мама. Родители участвовали в вечеринке на равных, и папа к концу хорошо наклюкался. Отношения Лары с родителями определялись, во-первых, тем, что она была их единственным ребенком, а во-вторых, они сами, в силу того что находились очень долгое время под крылышком именитого родственника, в чем-то оставались детьми. Папа, приняв третью стопку водки, приглашал меня поиграть в компьютерную игру, которую на досуге спрограммировала сама Лара. Мама же целиком переключилась на Ирину, так что к концу вечеринки они оказались чуть ли не лучшими подругами.

Миф о романтических отношениях между Ларисой и Сережей Семенихиным рухнул сразу. Сережи не было вовсе, зато присутствовал некий молодой человек, вышедший целиком из эпохи моей юности. Он был длинноволос и неопрятен, свободен от массы условностей, а зарабатывал тем, что продавал иностранцам расписных матрешек на Арбате. Лариса его обожала, но в этом обожании я почувствовал что-то похожее на отношения с любимым плюшевым мишкой. Звали ее избранника Жаком, но он отзывался также и на Яшу. Поначалу от его пошлой экзотичности повеяло тоской, но, когда он принялся обличать компьютерное мышление своей возлюбленной, я его зауважал. Лариса на все это счастливо улыбалась, поглядывая на меня с какой-то гордостью. Впрочем, при всей забавности их отношений я почему-то не видел во всем этом перспективы.

Помимо хозяев и Жака присутствовали еще друзья и подруги, многие усиленно жевали жвачку, но в этом я уже не видел вызова. Признаться, я быстро размяк и окунулся в смиренное благодушие.

— Я знаю, о чем вы думаете, Александр Борисович, — сказала мне Лариса, когда общение за столом распалось на мелкие компании.

Поскольку я в этот момент думал о том, где бы стрельнуть тысяч сто на то, чтобы обеспечить будущую мамашу фруктами (на столе в вазе среди апельсинов расположился роскошный ананас), то ее замечание не могло меня не удивить.

— Да? — сказал я, вежливо улыбнувшись.

— Конечно, — сказала Лара. — Вы надеялись найти здесь царство арифметической бездуховности, не так ли? На вашем лице написано разочарование.

— Не гневите Бога, Лара, — сказал я. — Вы устроили прекрасный вечер, мне нравятся ваши родители, я в восторге от ваших друзей, а ваш жених просто прелестен.

Она радостно улыбнулась, и я понял, зачем она так настойчиво зазывала меня к себе на день рождения. Ей страстно хотелось показать эту сторону своей жизни, такую далекую от того-образа, который я себе создал.

— Ваша жена тоже очень приятная женщина. Чем она занимается?

— Странно, что вы этого не знали, — сказал я. — Она музыкант.

Немедленно возникла идея устроить импровизированный концерт, и мы расчехлили рояль, наличие которого могло дать понятие о величине их гостиной. Ирина стала решительно отпираться, ссылаясь на отсутствие практики, и кто-то из друзей Лары взял на себя начало концерта, исполнив нам очень приятную джазовую импровизацию. Это успокоило Ирину, и она села за инструмент, чтобы сыграть какую-то свою пьеску в подражание Шонбергу. Я этого Шонберга ненавидел всей душой, но благовоспитанная публика преисполнилась благодарности за приобщение к атональным экспериментам. Дальше она порадовала мое сердце исполнением попурри на темы «Битлз» и даже сорвала аплодисменты, изящно исполнив Шопена. Все это странным образом связалось, и из обыкновенной пьянки вечер превратился в снобистскую тусовку.

Сережа Семенихин все же появился, но позже, когда выпивка на столе уже кончилась и мы перешли к чаю с тортами различных видов. Он тоже был здесь своим человеком, со всеми был знаком, кроме моей жены, и, знакомясь с нею, он вполне оправдал выданный мною аванс. Его улыбка могла бы стать образцовой для жителей ледяного королевства. Потом, — попивая кока-колу, он сообщил мне между делом:

— Александр Борисович, я сегодня был на Петровке, у нашего Дроздова. У них там машина не в пример нашей и прямой выход на эмвэдэшную сеть.

— Тебя туда пустили? — удивился я.

— Суббота, — сказал он. — Этот Дроздов просто гений проникновения в недоступные места.

— Вот бы ни за что не подумал, — сказал я.

— Мы там нащупали кое-что.

— Ну? — спросил я.

Он неторопливо отпил еще глоток колы.

— Этот «Макаров», — сказал он, — числится в розыске. Похищен во время убийства милиционера в Краснодаре года полтора назад.

Я не сразу ответил, переваривая информацию. Вокруг веселились гости, играла музыка, кто-то танцевал. Ирина шушукалась с мамой Ларисы, наверняка та делилась своим полузабытым опытом.

— Все?

— Нет. Из него помимо наших уже убито четверо человек.

Дело двинулось, отметил я про себя. Наша история начиналась там, в Краснодаре, и надо было срочно ехать туда.

— Спасибо, Сережа, — сказал я. — Это очень важно. Только почему ты отправился на сверхурочную работу, не поставив в известность руководителя, то есть меня?

— Дроздов позвонил мне домой утром, — пояснил Семенихин. — Такой шанс нельзя было упускать.

— А Грязнов знает?

— Конечно, ведь это его наводка.

Пока я готовился к светскому рауту, ребята занимались делом. Мне даже стало немного досадно от такого расклада, и я сказал:

— Как бы там ни было, в Краснодар ехать мне. Говоришь, Дроздов гений?

— В своем деле, — поправился Сережа. — Но он очень своеобразен в общении.

Я кивнул.

— Значит, он со мной и поедет. Пообщаемся.

С вечеринки мы ушли первыми, благо состояние Ирины это оправдывало, и Лариса с Жаком провожали нас. Жак на прощание отдал мне честь, приложив два пальца к полям своей широкополой шляпы в стиле «Б. Г.» и вытянувшись в струнку, а Лариса расцеловалась с Ириной. Все было мило, но мне было немножко стыдно за мои подозрения.

Воскресенье мы провели в прогулке по городу, и Ирина сама предложила зайти к Меркуловым. Когда-то она учила Лиду, дочь Кости, основам музыкальной грамоты; после ряда совместных приключений Меркулов считал ее уже чуть ли не своей родственницей. Я позвонил Косте из автомата, и Лида, страшно обрадовавшись моему звонку, сказала, что хозяин отсутствует, вызванный на какую-то загородную встречу в верхах. Мы вместе посокрушались о тяжкой доле нашего ответственного чиновничества, но визит я отменил. Когда мы вернулись домой, Костя позвонил сам.

— Что же вы не подождали? — сокрушался он. — Я так давно не видел Ирину, да и Лидочка была бы рада.

— У нас состояние, — напомнил я, чувствуя, что использую этот козырь слишком часто. — Ничего, это был дежурный выгул маленького бегемота. — Ирина немедленно хлопнула меня по затылку за такое определение. — Но я хотел доложить, что следствие не дремлет.

Я рассказал ему о находке Семенихина, и Костя все понял правильно. Разногласия по вопросам проведения следственных действий у нас вообще были редкостью.

— Вопрос в том, связан ли «Макаров» со «стрелками»? — сказал он. — Может, это случайность?

— Погоди, дай разобраться с краснодарской историей, — сказал я. — Надо выяснить, кого там убили, за что и кто замешан.

— Зайди ко мне с утра, — сказал Костя. — Только с самого утра, а не к двенадцати. Ко мне завтра французы нагрянут, нечего им тебя видеть. По понедельникам ты особенно выразителен.

— Я всегда выразителен, — сказал я. — Но завтра я предполагал ехать в Краснодар.

— Успеешь уехать, — буркнул Костя. — Привет жене и матери!

Матери я передал привет, когда вечером отвез Ирину на дачу. Погода была мерзкая, возвращаться в темноте по скользкой дороге мне не хотелось, и я остался на ночь там. Полночи Ирина излагала мне свои сомнения относительно предстоящего процесса деторождения, и мне пришлось это сносить, потому что я помнил о влиянии нервного состояния матери на психику ребенка. Даже если бы я этого не помнил, она напоминала не реже двух раз в час. Я заснул с мыслью о том, что новорожденное существо должно быть ограждено от возможных ссор родителей, их разгоряченных споров или громких голосов. Мне остро захотелось родиться вновь.

Утро вышло ничуть не лучше вечера, погода оставалась мерзкой, и я плелся до прокуратуры больше часа. Меркулов Оказался на совещании у генерального, но приказ о моей командировке в Краснодар уже существовал и был подписан. Когда я получал деньги в бухгалтерии, Галина Викторовна, секретарша Кости, нашла меня и передала срочный вызов. Я едва успел позвонить в МУР, чтобы вызвать пресловутого Дроздова, и тот самодовольно отвечал, что уже заказал два билета на самолет. Он меня этим здорово осек.

В кабинете Меркулов с кем-то разговаривал по телефону, но, когда появился я, поманил меня пальцем и сказал в трубку:

— Я прошу прощения, перезвоните через часик, у меня срочное оперативное совещание.

Он положил трубку и посмотрел на меня.

— Лечу через полтора часа, — сказал я. — У тебя там, в Краснодаре, нет какой-нибудь наводки?

— Я позвоню, — сказал он. — Ты никому не говорил о нашей встрече в «Белом доме»?

— А разве нужно? — спросил я.

— Ты, юноша, не до конца все понимаешь, — произнес он терпеливо. — Поэтому руководствуйся моими прямыми распоряжениями. Помолчи о нашем доброжелателе, хорошо?

— Костя, ты вынуждаешь меня в пятый раз прокручивать в памяти этот разговор, — сказал я. — А память у меня плохая, и процесс этот для меня мучителен. Что такого особенного он сказал?

— Он сказал больше, чем хотел, — мрачно буркнул Меркулов. — Между прочим, я уже навел справки. Синюхин Егор Алексеевич умер в августе девяносто первого года.

— До или после? — спросил я.

— После.

— В связи?

— Этого я не знаю.

— Значит, дедушка с нами пошутил?

— Не думаю, — покачал головой Меркулов. — Ты помнишь, он говорил, что мы должны проявить настойчивость. Он не мог не знать о смерти своего давнего приятеля и наводил нас не на человека, а на факты. Тут надо покопаться.

— Бог в помощь, Константин Дмитриевич, — сказал я. — Что до меня, то я полагаю, дедушка напускал на себя значительность. Человеку время от времени хочется почувствовать себя причастным к тайнам бытия.

— Это не значит, что тайн бытия не существует, — ответил Меркулов.

— Когда я вернусь, ты мне расскажешь, что он имел в виду, — сказал я.

Дроздов приехал на патрульной машине, и это значительно упростило наше продвижение в аэропорт. Я боялся, что будет объявлена нелетная погода, но нам повезло, самолеты летали. Из аэропорта я позвонил Семенихину, назначил его временно замещающим меня и попросил провести системный анализ фактов, с тем чтобы классифицировать наших убийц. Мы предполагали наличие четырех-пяти подозреваемых, но компьютер мог посчитать и по-своему. Про системный анализ я услышал в машине по радио, когда возвращался утром с дачи, и мне захотелось поразить Сережу своей компетентностью в сфере его проблем. Тот отреагировал по обыкновению холодно.

Старший лейтенант Дроздов тем временем уже раздобыл на дорожку какое-то чтиво. Чем больше я за ним наблюдал, тем меньше понимал. Этот человек был, вероятно, прирожденным актером, но трудно было постичь, зачем это прирожденный актер пришел в органы правопорядка. Он очень свободно переходил от образа к образу, подчас меняя их радикально. При первом появлении он поразил нас своей простотой, зато покорил потом Сережу Семенихина своей невозмутимостью в момент проникновения в компьютерный зал МУРа. Судя по всему, они там все же нарушили какие-то инструкции, но пострадавших не оказалось. Теперь он упреждал все мои желания, даже бутылку минеральной воды поднес.

— Тебя как зовут, Дроздов? — спросил я.

— Василием, товарищ Турецкий, — отвечал он. — Можно просто Вася.

— Ты у себя в Свердловской области чем занимался? — спросил я.

— С преступностью боролся, — охотно ответил он. — Хотите, я расскажу вам, как меня внедряли в банду заезжих домушников?

— Внедрили? — спросил я, подозревая в этом фантазию провинциального участкового.

— Так точно, внедрили, — скромно склонил голову Дроздов. — Я у них за главаря стал. Сколько мы добра награбили, вспомнить страшно.

— Это как? — не понял я.

— Так мы же по наводке ОБХСС работали, — усмехнулся он. — Беспроигрышная лотерея, одним словом. Теперь сидят и те, и другие. То есть и форточники, и их жертвы.

— Я думаю, тебя потому в Москву направили, Вася, что ты у себя в Свердловской области уже всю преступность поборол, — сказал я.

— Да нет, — вздохнул Дроздов. — В одной области я оказался слабее, чем думал. Проституцию я так и не одолел.

Мне очень хотелось рассмеяться, но я слишком ясно понимал его шутовство и потому только ободряюще похлопал по плечу.

— Вот отпуск у меня наступит, поедем вместе, Вася, внедряться в вашу проституцию.

Тут рассмеялся он, на мгновение открывшись, и оказался парнем действительно простым и веселым. Я подумал, что его ненавязчивая клоунада идет откуда-то из глубины души, где бьется у него юмористическая жилка. И решил принять нового оперативника со всем его провинциальным багажом.

10

Возвращаясь с работы на квартиру Нины, Аня уже начинала чувствовать себя как дома. Она понимала, что Нина не всегда будет столь терпелива и приветлива, но что было гадать о будущем? Ниной она восхищалась до преклонения. Она были искренне влюблена, и ей не хотелось думать о том, что подумает об этом сама Нина.

Аня никогда не задумывалась больше чем на пару дней вперед, может, от этого все ее проблемы. Выйдя замуж, когда ей едва исполнилось шестнадцать лет, она от первой супружеской близости получила почти шоковое разочарование и развелась с таким же неопытным мужем, как и сама, еще до наступления совершеннолетия. Воспитанная на эротических сценах из зарубежных фильмов, она ждала экстаза от первых прикосновений и, не получив его, просто перепугалась. Еще будучи замужем, она искала удовлетворения в случайных связях с однокурсниками по институту и такую при этом приобрела репутацию, что была исключена за безнравственное поведение. Уже после развода, оставшись одна в отдельной квартире, получив все возможности для разгульной жизни, она тем не менее остыла, стала работать в каком-то солидном учреждении, куда устроил ее отец, разведенный с матерью и давно женатый на другой женщине. Она позволила своему начальнику, степенному и женатому человеку, соблазнить себя, и он занимался с нею любовью в служебном кабинете в обеденный перерыв. Он ей совершенно не нравился, но ей непременно хотелось завлечь его, испортить ему жизнь, разрушить семью. В лице этого преуспевающего мелкого чиновника она мстила и отцу, и своему бывшему мужу, и всем мужчинам, что пользовались ею. Но опыта для значительной интриги ей не хватило, и история закончилась ее увольнением. Папа опять нашел ей синекуру, и после непродолжительного успокоения она вновь стала подыскивать себе цель, но тут ее нашел и вычислил Леша, который меньше всего думал о том, чтоб доставить удовольствие ей. Он владел ею не столько в постели, где она так и не смогла преодолеть своего испуга и лишь притворялась удовлетворенной, сколько, подавив ее волю, доставлял ей наслаждение, каждодневно унижая и угнетая. Она смутно понимала, что получать от этого удовольствие как бы и нехорошо, но что делать, если ей было приятно. Даже когда он чуть ли не на ее глазах пользовал толстую Надюху, она испытывала не боль, не обиду, а восторг унижения. А когда он бил ее, случалось что-то похожее на тот самый экстаз, о котором она мечтала.

Но все же следовало признать, что Леша слишком легко ее вычислил и, презирая в душе, издевался над нею, над ее чувством, над сладким ожиданием боли. Она начинала сознавать, что жизнь с этим человеком должна закончиться трагедией, и уж он-то, конечно, не позволит, чтобы несчастье постигло его. Значит, страдать придется ей, и страдать по большому счету. Именно поэтому появление Нины было для нее светом в окошке. Ночью, прижимаясь к ней, спящей, Аня ощущала истинную страсть, ей до слез хотелось гладить, целовать и ласкать ее, но опыта женской любви у нее не было, да и реакции Нины она побаивалась. Ей было приятно находиться под волевым давлением Нины, но потерять ее она не хотела. Ее любовь оставалась безответной. И даже когда случился этот кошмар с изнасилованием, когда она сама как бы предала свою возлюбленную, на самом деле ей казалось, что все это делалось еще и для того, чтобы встряхнуть Нину, доказать ей мерзость мужской любви, обратить тем самым ее внимание на нее, терпеливую и смиренную Аню.

Нина смутно чувствовала нарастающее притяжение с ее стороны и после первого чувства гадливости даже успела притерпеться к необъяснимому подобострастию Ани, к ее якобы случайным касаниям, к поцелуям в щечку. При этом она, еще помнившая ласки любимого мужа, и в мыслях не могла себе позволить приблизиться к этой теме. Аня была для нее больная и испорченная девушка, к тому же беременная, и ей следовало прощать многое. У Нины же было дело, настоящее, поглотившее ее целиком, и некогда было отвлекаться на мелкие неприятности. Даже зверски изнасилованная, она не стала предпринимать никаких мер против своих обидчиков, отложив это на потом, после дела.

В эти дни она была вплотную занята подготовкой. Она изучала обстановку, готовила пути отхода, легенду при возможном задержании. Депутат Кислевский, ничего не подозревая, продолжал суетиться, пробивать свои сделки, вкусно есть в ресторанах и спать с роскошными проститутками, а меж тем время его конца неотвратимо приближалось.

Однажды, ведя дежурное наблюдение за клиентом, она вдруг обнаружила, что за ним ведется слежка. Серая «Волга» с частным номером шла за «мерседесом» депутата почти параллельно с «Москвичом» Нины. Это встревожило девушку, она переключила внимание на конкурентов и даже заметила, как они из салона машины переговариваются с кем-то по радиотелефону. Ей приходилось быть особенно бдительной, чтобы не попасть случайно в поле их внимания, но опыт у нее был, и она справилась. Неизвестные сыщики вели Кислевского вплоть до Измайловского парка, после чего, снова переговорив с кем-то по радио, развернулись и уехали. Заинтригованная, Нина вышла из машины и пошла за вышедшим на прогулку депутатом.

Тот шел, сопровождаемый телохранителями, причем шел шагом отнюдь не прогулочным, он спешил. На территории парка стояло какое-то административное здание за оградой, Кислевский, переговорив с охранником у калитки, вошел туда, а телохранители остались снаружи. Он пробыл там около часа, вышел раздосадованный и даже накричал за что-то на охранников. Дальше его день продолжался по расписанию.

Вечером, воспользовавшись телефоном-автоматом, Нина набрала номер, по которому связывалась с Феликсом. Как правило, там работал автоответчик, и она рассказала о слежке за депутатом, назвала номер машины и описала домик на территории Измайловского парка. В тот момент, когда она собиралась положить трубку, неожиданно включился Феликс:

— Алло, Бэби! Больше за ним не ходи, поняла? В субботу он будет на месте как штык. Проверено.

— Чья это слежка? — спросила Нина.

— Я проверю, но это те дела, в которые нам лезть не надо.

— А ты убежден, что в субботу слежки не будет? Я бы не хотела светиться.

— Убежден, — буркнул Феликс.

Нина понимала, что ей нет необходимости знать все подробности дела, но она терпеть не могла вот так натыкаться на барьер умалчивания. Разговор с Феликсом оставил в ней чувство острой досады.

В четверг вечером Аня пребывала в особенном томлении, и, когда усталая Нина вечером вернулась домой, она решилась подсыпать ей в чай растолченную таблетку снотворного. Она с каким-то внутренним содроганием рисовала себе картины умопомрачительных осязаний, предвкушая самое изысканное наслаждение. Нина выпила чай машинально, обратив внимание на необычный вкус, но не отреагировав на него. У них за столом шел спор о том, надо или не надо было подавать заявление на насильников. Аня горячо доказывала, что надо, а Нина пожимала плечами и отмалчивалась. Она ушла спать, почувствовав сонливость, а Аня осталась мыть посуду. Она волновалась, как девочка перед первым свиданием, даже чашку разбила.

Нина спала. Она спала и после того, как Аня поцеловала ее в шею, обняла и прижалась к ней. Она не чувствовала, как Аня горячим языком лизала ее тело, как елозила по ней, насыщаясь извращенным осязанием близости, как всасывалась в соски ее маленьких грудей и, дойдя до истерики, плакала, уткнувшись носом в низ живота. Она спала, а Аня испытала неведомое ей доселе наслаждение, сполна обладая любимым человеком.

Впрочем, наутро Нина что-то почувствовала, потому что посматривала на Аню с подозрением. Та, перед тем как уходить на работу, и кофе приготовила, и гренки поджарила, даже полы успела помыть, а Нина угрюмо наблюдала за ней и пыталась понять, что же произошло.

Одевшись, Аня наклонилась над ней для поцелуя.

— Все, я ухожу.

— Погоди, — сказала Нина сипло. — Принеси воды. Аня принесла стакан с водою, подала ей, и Нина сказала:

— Сядь, Аня.

— Нинуль, я опаздываю, — сказала она жалобно, но села. Нина смотрела на нее в упор.

— Ты думаешь, я спала? — спросила она. Аня страшно перепугалась.

— О чем ты?

— Я говорю о прошедшей ночи, — сказала Нина. — Мало тебе, что меня твои любовники изнасиловали, так ты и сама решила поучаствовать?

— Нинуля, милая… — пролепетала Аня, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

— Аня, это гадко, — сказала Нина, скривившись.

— Прости меня… — пролепетала Аня.

— Чем ты меня опоила?

— Снотворным, — призналась Аня. — Это неопасно, я сама часто пользуюсь.

— Но зачем?

Аня не выдержала и заплакала.

— Ты не понимаешь?.. Я же… Я же люблю тебя!.. — И она зарыдала.

Нина смотрела на нее с неподдельным ужасом, как смотрят на прокаженных.

— Я никогда не смогу этого понять, — сказала она.

— Я больше не буду, — всхлипнула Аня. — Честное слово, Нинуля… Только не выгоняй меня, пожалуйста!.. — Она рыдала горько и безутешно.

Нина не пожелала ее утешить. Она действительно была ошеломлена. Сквозь тяжелый ночной сон она чувствовала, как кто-то мнет и тискает ее, целует и лижет, и сил не было проснуться и остановить этот ужас. Только утром, вспоминая ночные переживания, она вдруг поняла, что с нею произошло, что все эти упражнения были излиянием любви робкой и трогательной Ани. Что вот эта девочка, которую, казалось бы, можно убить одним правильно направленным ударом, использовала ее, как надувную куклу для своих наслаждений. Понять это она не могла, ничего, кроме чувства гадливости, она при этом не ощущала, но, глядя на рыдающую Аню, не чувствовала в себе решимости, чтобы прогнать ее.

— Ладно, ступай, — сказала она со вздохом. — Вечером поговорим, как нам дальше жить.

— Ты меня не выгонишь?.. — с надеждой спросила Аня.

— Там видно будет, — сказала Нина. — Иди уж. А то опять погонят с работы, будешь потом…

Аня жалобно улыбнулась ей, утерлась платочком, поднялась и со склоненной головой ушла.

Нина приняла душ, оделась и села завтракать. Ночные переживания ушли от нее, как досадная незначительность, а подумать следовало о завтрашнем дне. Завтрашний день был субботой.

Зазвонил телефон, она подняла трубку. Обычно сюда ей звонил или Феликс, или кто-то по ошибке. — Да?

— Шестой вариант, — хрипло произнес Феликс. — Срочно и чисто.

Он положил трубку, а Нина некоторое время слушала короткие гудки, пытаясь понять, что могло случиться. Шестой вариант означал лишь место встречи, а упоминание о чистоте предполагало повышенную бдительность, но за день перед акцией устраивать открытые встречи было не принято. Это означало, что обнаруженная ею накануне слежка чем-то осложнила ситуацию.

Шестой вариант предполагал встречу на ВДНХ. Там среди дальних аллей легко было найти место для уединения. Как обычно, Феликс оказался там первым, хотя она и пришла минута в минуту.

— Отменяется? — спросила она вместо приветствия. Он глянул на нее с сомнением и вздохнул.

— Ты сама это должна решить, девочка. Входные данные такие: Кислевского пасет контрразведка. Он впаялся в какую-то международную аферу, отмывает чьи-то грязные деньги, и они начали под него рыть.

— Вчера ты сказал, что в бассейне их не будет, — напомнила Нина.

— А сегодня я этого не утверждаю, — сказал Феликс. — Но дело только в самом начале, глобального наблюдения не будет.

— А с кем он встречался в Измайловском парке?

— Фээскашники устроили ему рэкет, — сказал Феликс. — Предложили отстегнуть долю через западные банки. Так вот он их послал.

— Значит, у него хорошее прикрытие, — сказала Нина.

— Это меня и смущает, — сказал Феликс. — Тут вообще какая-то темная история, понимаешь ли. Этот Кислевский не входил в число первостепенных фигур нашего списка, но неожиданно его передвинули. Мне очень хотелось бы знать, кому это понадобилось.

— Перестань, дед, — сказала Нина. — Это с самого начала было грязным делом, и ты сам мне неоднократно об этом говорил. Чего же теперь кривиться? Я пойду.

— Да, я тоже хотел бы, чтобы ты пошла, — кивнул Феликс. — Мне неприятна мысль, что операцию начинают использовать в личных целях, но суть дела такова, что даже это ее не испортит.

— У тебя все готово? — спросила Нина.

Он покосился на нее удивленно, после чего улыбнулся.

— У меня всегда все готово.

— Что там приготовлено?

— Твой любимый парабеллум, — сказал он. Нина усмехнулась:

— Знаешь, откуда это название?

— Нет. Откуда?

— Не помню точно, как это правильно по-латыни… Что-то вроде «Civis pacura, parabellum», что означает: «Хочешь мира, готовься к войне».

— Все-то ты знаешь, — усмехнулся Феликс, глядя на нее с любовью.

— Встречаемся как всегда?

— Если не случится ничего непредвиденного, — сказал Феликс. — Если случится, я тебя сам найду.

Она поднялась со скамейки и протянула ему руку.

— Пожелай мне удачи, дед.

— Удача — это прежде всего четкий расчет, — буркнул тот. — Ладно, удачи тебе.

Она махнула ему рукой, повернулась и пошла.

Он смотрел ей вслед, чувствуя и тревогу и гордость за нее. Никогда в жизни не имевший семьи, он только теперь, в старости, открыл для себя радость почти отеческую, и, хотя ясно понимал, что это может помешать развитию операции, радость эта была ему куда дороже даже самого светлого будущего для всего человечества.

11

Встречали нас по линии МВД, и потому инициативу контактов с местными властями Дроздов взял на себя. Теперь он играл в столичного сноба, на местные обстоятельства посматривал снисходительно и не принимал возражений. Надо было видеть, как он глянул на «Жигули», которым было предназначено везти нас в город. Так и напрашивался вопрос: а почему не «мерседес»?

Зам начальника областного управления полковник Коршиков принял нас быстро и в деловом стиле. У нас на глазах он резво пощелкал на клавишах своего компьютера и нашел, к кому нас направить для прояснения обстоятельств интересующего нас дела. Сам он об этом знал немного, потому что пришел на должность только лишь полгода назад, приехав в Краснодар из суверенного Казахстана, но, судя по всему, то дело вышло шумное.

— Это было не просто убийство милиционера, — объяснял нам полковник. — Это было наглое и зверское убийство. На его глазах замучили его маленьких детей, можете себе представить? Затем жестоко убили самого. Жена его потом с ума сошла.

По его вызову явился некий майор Деменок, сидевший в управлении на кадрах, и ему было поручено ввести нас во все подробности.

— Видел, как он на компьютере щелкает? — сказал я Дроздову. — Первый случай в моей жизни, когда начальник знает, куда нажимать.

Майор Деменок на это что-то невразумительное хмыкнул, а Дроздов широко заулыбался.

— Доверчивый вы человек, Александр Борисович, — сказал он. — Справка эта у него на дисплее с самого начала стояла, ему надо было только любую клавишу нажать. Простейший фокус, расчет на «чайников».

Майор Деменок глянул на Дроздова внимательно, после чего хохотнул и сказал:

— Это верно.

Сам он, несмотря на принадлежность к другому поколению, тоже был с кибернетикой на «ты», и Дроздов, задав ему два-три вопроса на птичьем языке, сразу купил его. Теперь я понял, чем он обаял Сережу Семенихина.

— Впрочем, в сторону технику, — сказал майор, когда мы устроились в его кабинете. — Я дам вам оперативное дело об убийстве капитана Ратникова, и вы сами познакомитесь со всеми деталями. Должен вам сказать, Коля Ратников был моим близким другом. До сих пор не могу успокоиться…

— Я люблю знакомиться с документами, — сказал я, — но еще больше люблю знакомиться со свидетелями. Люди часто в интонациях, в своем отношении к происшедшему говорят много больше, чем их слова. Расскажите нам об этом своими словами, господин майор.

Я заметил, как он даже чуть напрягся. Уставные отношения не предполагали еще обращения «господин», но я его уже внедрял где мог. Кому-то это нравилось, кому-то нет. Деменку, похоже, было непривычно.

— Коля Ратников служил в органах, что называется, с младых ногтей. Отец его был ветераном милиции, мать тоже работала в нашей системе, даже жена и та была инструктором в городском управлении. Прекрасная была семья, знаете ли.

— Расскажите об этом убийстве, — попросил я. — Что это было, случайное нападение, месть или что еще?

— Кто же это может сказать, — вздохнул Деменок. — Мы всегда считали, что это было связано с тем расследованием, что он вел. Но следователь, который вел дело, установил разбойное нападение.

— Дело прекращено или приостановлено?

— Дело прекращено ввиду смерти обвиняемого, — сказал Деменок. — Главный подозреваемый был вскоре убит при загадочных обстоятельствах.

— Что за расследование вел капитан?

— Какое-то темное дело о криминальных махинациях во властных структурах. Замешаны были и административные органы, и преступные группировки, выходы шли на Москву и даже зарубеж. Дело шло о каких-то очень больших деньгах, так что убивать его было за что. Непонятно, почему они детей не пожалели.

— То дело тоже было закрыто?

— Не сразу. Апарин, следователь прокуратуры, с которым Коля сотрудничал, пошел на повышение, потом оно и закрылось. Сами знаете, как это бывает.

— Табельный пистолет был похищен именно тогда?

— Да. Расследуя такое дело, он носил пистолет с собой постоянно, в наплечной кобуре. Кобура была на нем, но пустая.

— Где это произошло?

— В загородном доме Ратниковых, точнее в станице. Станица небольшая, но удачно расположенная, мы там часто пикники устраивали. Дело было в выходной, выехали туда всей семьей. Как водится, что-то забыли, и его жена вернулась на машине в город, что-то там купить в магазине. Соседи показали, что подъехали к дому сразу три машины. Одна бабка, услыхав крики, осмелилась подойти, так ее от калитки отвернули, причем грубо, с матом. У одного из соседей телефон оказался, он в милицию позвонил, ну а когда приехали, там уже все кончено было. Даже граната на входе была заложена, подарок, так сказать, спасибо, участковый оказался человеком наблюдательным.

— А жена?

— Приехала позже. Можете себе представить, что она пережила.

— Она сошла с ума?

— Говорят. Я ее уже давно не видел, но, когда видел, всегда ужасался. Она совсем черная стала, дикая какая-то, ни о чем говорить не могла, только о Коленьке и детях. Я часто думаю, что, может, для нее лучше было бы вместе с ними тогда оказаться.

— Пытки детей ясно указывают на то, что преступники что-то искали. Что дала оперативная разработка в этом направлении?

— Ничего не дала. Апарин установил, что никакой серьезной информации у Ратникова быть не могло, и речь может идти только о недоразумении. Так сказать, о дезинформации. Налицо немотивированное убийство.

Я кивнул и посмотрел на Дроздова. Тот с невозмутимым видом что-то отмечал в своей записной книжке, но, уловив мой взгляд, кашлянул и спросил:

— Скажите-ка, Артем Иванович, родители капитана живы?

— Отец еще до того случая помер, — сказал Деменок. — А мать после всех этих ужасов слегла. Тоже вскоре отошла, как говорится. Она же во внуках души не чаяла, а тут такое…

— Не мог он хранить что-то у своих родственников, близких людей?

— Мы проверяли… Понимаете, он был таким парнем!.. Его все любили, и потому все хотели поскорее найти убийц. Поэтому в параллель с официальным следствием мы, его друзья, вели негласное расследование. Разработали немало линий, до которых следствие и не дошло.

— Например? — заинтересовался я. Деменок пожал плечами.

— Например, ревность. Жена его, Нина, хоть и не красавица была, а притягивала, знаете ли. Когда-то, до свадьбы, она с самим Сосновым знакомство имела.

— Сам Соснов, это кто? — спросил сухо, как и подобало столичному оперативнику, Дроздов.

— Это наш депутат, — пояснил Деменок. — В Верховном Совете заседает, возглавляет комиссию по борьбе с организованной преступностью. Тогда он еще комсомольским лидером был, перестраивал здесь все подчистую, так что даже в Москве о нем знали. Из партии один из первых вышел. В общем, большой человек.

— И что же, — спросил я, — эту версию вы тоже разрабатывали?

Деменок тяжко вздохнул.

— Негласно. Наши этого Соснова не очень любят, вот и заинтересовались. Дело было на депутатских каникулах, Соснов накануне был у них в гостях, вот и вся версия. Допрашивать его мы не стали, сами понимаете.

— А со вдовой он встречался? — спросил Дроздов, сделав очередную пометку в своем блокноте.

— Ну на похоронах, только. Понимаете, он сам теперь женат, и хорошо женат…

— Ладно, — сказал я. — Остальное в деле. Вы сказали, что главный подозреваемый был убит при загадочных обстоятельствах. Что это значит?

— Труп нашли в реке, — стал объяснять Деменок. — Но когда занялись расследованием, выяснилось, что в нем три огнестрельные раны, послужившие причиной смерти. Восстановили события, нашли всех участников той компании, в которой этот тип пьянствовал накануне, и установили, что там каждый подозревает других. Пьяные были, поди разбери.

— Ну а орудие убийства нашлось?

— Эти идиоты, проснувшись наутро, решили спрятать концы в воду. И гильзы и пули выбросили в реку вместе с покойным. Тоже специалисты, понимают, что к чему. Так и висит это убийство до сих пор. Следствие приостановлено.

— Чисто сработано, — отметил Дроздов. — А у вас не возникало сомнений?..

— Возникали, — кивнул головой Деменок. — Вся оперативная часть городского управления были друзья Коли Ратникова, и шлепнуть убийцу-маньяка им ничего не стоило. Тем более что в этом деле оказалось замешано местное управление КГБ.

— Это еще каким образом?

— Потом выяснилось, когда их реорганизовывали, они тоже интересовались этим Щербатым. Он проходил у них в списке нештатных агентов. Уж не знаю, как они его использовали.

Дроздов даже присвистнул. Будучи человеком из провинции, он еще не привык к присутствию Большого Брата в особо важных делах. Лично меня это не удивило.

— Но там было три машины соучастников, — напомнил я. — Из этих кого-нибудь нашли?

— Дело было так, — стал объяснять Деменок. — Вся эта команда, дельцы и уголовники, действительно проходила по материалам его расследования. Собрались, напились и поехали разбираться. Серьезной организации преступления тут не было, во всяком случае по версии следователя. Людей понимающих тут смущало многое, например особая жестокость, но после смерти главного ублюдка решили не ворошить эту кучу.

— Разумно, — насмешливо произнес Дроздов. — Чего людей беспокоить? Пусть убийцы гуляют на свободе!

Деменок посмотрел на него задумчиво.

— Дело в том, что все они разбежались кто куда. Перепугались.

— И найти их было невозможно, да?

— А зачем? Дело же было прекращено ввиду смерти обвиняемого.

— Это все очень любопытно, — пресек я их препирательства. — Значит, следствие располагало данными о всех соучастниках преступления?

— Да, конечно, — хмуро подтвердил Деменок. — Они есть и в оперативном, и в следственном деле.

— Хорошо, — сказал я. — Как насчет «Макарова»? Деменок посмотрел на меня вопросительно.

— Что — насчет «Макарова»?

— Мы приехали к вам по следу этого самого «Макарова», — пояснил я. — Этот ствол в Москве всплыл, в ряде случаев неочевидных преступлений. Выяснилось, что он и у вас тут пострелял немало.

— Простите, — сказал Деменок. — Мне про это мало известно. Это точно наш «Макаров»?

— Точно, — подтвердил я.

— Хотелось бы знать, какая же сволочь им пользуется? — произнес Деменок. — Может, кто из нашего списка?

— А вы покажите список, — предложил Дроздов. Деменок пожал плечами, взял заранее приготовленную папку с оперативным делом об убийстве капитана Ратникова, раскрыл ее и полистал.

— Вот наш список. Зачитать?

— Будьте любезны. Он стал читать:

— Юхнович Виктор, кличка Щербатый, Овчинников Андрей, кличка Пепел, Райзман Владимир, Савельев Николай, Черкасов Петр, Волкодав…

— Петечка, — сказал я, вдруг вспомнив эту кличку.

— Да, Петечка, — сказал Деменок. — А вы откуда знаете?

— Вы сказали, Райзман Владимир. Гляньте-ка, не Владимир ли Михайлович?

Даже не глянув, Деменок ответил:

— Точно, Михайлович. Вы его знаете?

— А нет ли там Ашота Маркаряна? — спросил я. Деменок медленно закрыл папку и ответил:

— Есть.

— Так, — сказал я. — Очень интересно… Что скажешь, Вася?

— Готов спорить, — сказал Дроздов, — что гражданин Щербатый, или как его там, был застрелен из пистолета системы «Макаров», доступного к идентификации по факту пропажи.

— Вы хотите сказать, что его тоже убили из ратниковского пистолета? — спросил Деменок.

— Во всяком случае, Райзмана, Петечку и Маркаряна грохнули именно из него, — сказал я. — Это вам ни о чем не говорит, господин майор?

Тот пожал плечами.

— О чем это мне должно говорить?

Тут Дроздов противно захихикал, играя при этом под группенфюрера Мюллера из легендарного фильма «Семнадцать мгновений весны».

— Это должно говорить, товарищ майор, о том, что пистолет этот мог быть и не похищен. Что кто-то из друзей капитана Ратникова шмаляет из этого пистолета весь предоставленный вами списочный состав. Так вы говорите, много у него друзей было, да?

— Много, — сказал Деменок. — Все городское управление.

— Значит, есть из кого выбрать, — сказал Дроздов.

— Спокойно, — сказал я. — Вы меня простите, майор, но мне непонятно, почему никому из вас не пришла в голову эта самая простая версия. Если Щербатый был прикрыт гэбэшниками, то кто же, как не оперативный розыск, мог на него выйти? И потом, мне что-то не очень верится, что вы ничего не знаете о выстрелах из этого «Макарова»; Не томите, майор, расскажите.

Он тяжело вздохнул и долго выпускал воздух, надув щеки.

— Разумеется, такая версия есть, — сказал он. — Три убийства из этого пистолета совершены в Ростовской, Волгоградской областях и в Ставропольском крае. Все трое убитых входят в список, но, поскольку дела эти расследовались местными органами, обобщений не делали.

— Но вы об этом знаете, — отметил я. — Почему же вы сами не подняли шум? Вы понимаете, что тем самым навлекаете на себя подозрение в соучастии?

— Вы субъективно рассматриваете эту связь, — сказал Деменок, на глазах краснея. — Почему бы не предположить, что идут разборки внутри преступных структур? Следствием установлено, что пистолет похищен преступниками, у нас нет причины отходить от этой версии.

— И один из них так расчувствовался, что решил замочить всех остальных, — сказал я. — Хорошая версия.

— Во всяком случае, что-то их напугало, — сказал упрямый Деменок. — Даже после того, как дело было официально прекращено после смерти Щербатого, они не осмелились вернуться.

— Сколько их там всего? — спросил я, кивнув на папку с делом. — Успеем мы хоть кого-нибудь застать в живых?

— По нашим расчетам, там было десять человек, — сказал Деменок. — Восемь из них установлены, двое неизвестны. Из этих восьми получается, что семеро убиты. В живых остался известный аферист Григорий Люсин, кличка, соответственно, Люся.

— О, — обрадовался Дроздов. — На зоне такие клички особенно любят.

— Местонахождение неизвестно, — сказал Деменок. Я поднялся, разминая затекшие мышцы.

— Ясно, — сказал я. — Дело я возьму с собой, может, еще чего почерпну. Сейчас напишу постановление и расписку. Кстати, надо будет взять в прокуратуре и следственное дело. А вы, господа, займитесь анализом личного состава. Уточните, кто из близких друзей капитана Ратникова за это время выбыл из состава управления, кто мог участвовать в серии убийств, и вообще, поищите надежных свидетелей.

— Эти подозрения оскорбительны для личного состава нашего управления, — проговорил майор Деменок, не поднимая глаз.

— Вы так считаете? — переспросил я. — А вот если начистоту, майор? Вы сами смогли бы заняться этим, я имею в виду определить подозреваемых среди коллег Ратникова, будь у вас такая возможность?

Он посмотрел на меня изумленно.

— Вы меня что, на пушку берете, товарищ следователь по особо важным делам?

— Какая там еще пушка, — вздохнул я. — Я бы смог.

12

Утром в субботу депутат Кислевский проснулся от кукареканья будильника. Девица, спавшая рядом, недовольно проворчала:

— Господи, петух-то откуда?

— Разговорчики, — пробормотал Кислевский, поднимаясь. — Даю тебе пять минут на все про все, иначе выставлю в коридор в чем есть. Действуй!..

Он жил в ритме, заданном временем. Чтобы преуспеть в этой жизни, надо было не просто крутиться, а крутиться в темпе. Слабые отпадали, а он не считал себя слабым. Жизнь его была посвящена делу, а на маленькие удовольствия оставались лишь крохи свободного времени. Взять хотя бы эту девицу, ведь не шлюха профессиональная, сотрудница родственной фирмы, сидит на клавишах, соображает, что к чему. Он снял ее после того, как встретился с нею в курилке. Две-три реплики глаза в глаза, и взаимопонимание достигнуто.

Конечно, ведь она жила в том же ритме. Когда он через пять минут вышел из ванной, она действительно была уже готова.

— Даже не умылась, — сказала она смущенно.

— Дома умоешься, — сказал Кислевский.

— Мы сегодня увидимся? — спросила она.

Приятно было сознавать, что она приходит к нему не за деньгами, а за лаской и вниманием. Кислевский пользовался платными услугами, но одновременно презирал этих женщин.

— Да, конечно, мы вечером в Доме кино, — напомнил он. — Ресторан после премьеры. Один знакомый жлоб вбухал миллиард в производство фильма, и теперь по этому поводу еще и банкет устраивает. Смехота!..

— Ты заедешь за мной?

— Да, но подниматься не буду. Я позвоню предварительно, ты спустишься и будешь ждать меня у подъезда.

Он поспешно оделся, причесался, взял заранее приготовленную сумку и вышел, пропустив девушку вперед.

Телохранители ждали его у подъезда, с ними тоже была договоренность. Девушку они подвезли до ближайшей станции метро, после чего отправились к бассейну «Олимпийский» на проспекте Мира. Машину вел один из парней, другой сидел рядом на переднем сиденье, а Кислевский, сидя позади, просматривал заметки в своей электронной записной книжке. Какое-то неприятное чувство угнетало его, и, на мгновение прикрыв глаза, он прислушался к своему самочувствию, пытаясь разобраться, что же его беспокоит. Конечно, подумал он, гэбэшники, сволочи, или как их там теперь?.. Нынче кругом одни бандиты, даже в органах государственной безопасности. Что из того, что они накрыли его трансферт? Пусть попробуют подобраться!.. Когда они узнают, в чей огород они влезли, сразу остынут. Это его успокоило.

Между тем Нина уже была на месте. Она пришла пораньше, успела переодеться в служебный халат, взяла ведро со шваброй и занялась уборкой помещения. Когда бригадирша спросила, кто она такая, она смело сослалась на имя-отчество начальницы, которое разузнала накануне. Работы было много, и потому ее приняли без слов. Другое дело, что на ней был светлый парик, а во рту пластины, меняющие внешность, и лицо было покрыто искусственными морщинами. Она даже вставила контактные линзы, меняющие цвет глаз. Теперь она выглядела лет на пятьдесят, и это ее вполне устраивало.

Кислевский разделся, сложил одежду в своем персональном шкафчике в раздевалке, постоял под душем, надел плавки и прошел в бассейн. Народу там было уже немало, но его персональная дорожка принадлежала лишь ему одному. Он всерьез намеревался в будущем снимать для себя одного сразу весь бассейн, но пока такая финансовая операция была ему не по карману. Плавал он для того, чтобы сохранять форму. Перед его глазами было немало примеров, когда преуспевающий деловой человек забывает о физической форме, расплывается, толстеет и очень скоро выпадает из гонки с инфарктом или с какой другой болезнью. Кислевский был намерен идти до конца, и потому забота о физической форме была в числе его приоритетов.

Нина несколько раз прошла мимо бассейна, наблюдая за тем, как он плавает. Плавал он без азарта, старательно, точно зная, какое количество килокалорий он должен потратить. Телохранители находились здесь же, одетые, один стоял в одном конце плавательной дорожки, другой — в другом. На них были кожаные куртки, которые они не могли снять из-за наличия пистолетов в наплечной кобуре, и потому оба потели. Субботние дежурства у Кислевского считались формой наказания.

Плавал он ровно пятьдесят минут. Жизнь, которую он вел, требовала буквальной точности цифр, потому и во всех своих делах он тщательно придерживался именно цифрового ритма. Может, ему и хотелось поплавать еще, да и время позволяло, но заданность цифр требовала своего, и он вышел из бассейна.

На это был расчет Нины. Выходя за десять минут до окончания сеанса, Кислевский оказывался в душевой комнате в одиночестве. Он всегда старательно принимал душ после купания, зная, что вода в бассейне хлорированная и следует обязательно смыть с поверхности кожи ее следы. Нина вошла в душевую, когда Кислевский, уже скинув плавки, стоял под душем. Он увидел ее и грубо спросил:

— А ты, дура старая, чего тут?

— Я тут работаю, — отвечала Нина.

— Сосешь, что ли? — фыркнул Кислевский и повернулся к ней спиной.

Нина посмотрела вокруг, достала из своего ведра парабеллум с глушителем, подняла его и выстрелила. Последовал хлопок, как банку пива открыли. Пуля разнесла затылок преуспевающего депутата, и он упал в душевой кабине, не успев охнуть. Кровь, смешиваясь с водой, потекла в сток.

Нина неторопливо вернулась, прошла вдоль бассейна, успев заметить, что телохранители спокойно направились в раздевалку, вышла на другую сторону. Зашла в женский туалет и в кабинке быстро переоделась, избавившись заодно от парика, пластин во рту, служебного халата. Все это она сложила в сумку вместе с пистолетом. Торопливо стерла грим и вышла из кабинки. Затем она спокойно вышла из здания бассейна с сумкой на плече, как и все, кто сюда приходит. Ближе было пройти к станции метро, но она предпочла заранее выбранный маршрут по Олимпийскому проспекту, на троллейбусе и далее. Спустя некоторое время она оказалась на набережной Москвы-реки, где и избавилась от сумки с принадлежностями уборщицы. Пистолет был разобран и выброшен в реку отдельно. Никаких доказательств ее пребывания в бассейне «Олимпийский» не осталось.

Об убийстве стало известно буквально через несколько минут после того, как Нина вышла из дверей здания. Кто-то из следующей смены пловцов проходил мимо и заметил, что Кислевский лежит на полу в душевой кабине. Вода из душа продолжала литься, и потому не сразу сообразили, что он мертв. А когда сообразили, подняли крик. Телохранители услыхали эти крики, ворвались в душевую с пистолетами и минут двадцать держали под прицелом голых людей, дожидаясь появления милиции. Они понимали, что провалили работу, и потому спешили компенсировать провал энергичными действиями по расследованию.

По телефонному звонку сначала подъехала патрульная машина, потом вызвали районную опергруппу, а те, когда разобрались, кого здесь убили, срочно позвонили в МУР. В эту субботу бассейн был закрыт для посещения до самого вечера. Сама Шура Романова приезжала сюда ознакомиться с результатами предварительного осмотра. Грязнов появился позже, его вытащили из зоопарка, куда он водил племянников.

— Круто работают, — сказал он Романовой.

— Опять твои «стрелки»? — спросила та мрачно. — Долго ты будешь с ними цацкаться, Слава? Где Турецкий, это же его дело!

Вместо Турецкого на месте оказался дежурный следователь городской прокуратуры, который хоть и пытался упорядочить работу, но перспективы эта деятельность не сулила. Грязнов позвонил Семенихину, и Сережа примчался на такси. Он привез с собой и Лару, вытащив ее из дома, где Жак создавал семейный портрет Колесниковых на кухонной доске.

— Вот господа следователи, — сказал Грязнов. — Разбирайтесь. Только быстро, а то скоро такой шум поднимется, что друг друга не услышишь.

— Что думаете делать, молодые люди? — спросила их Романова.

— Прежде всего допросим свидетелей, — сказал Сережа.

— Надо классифицировать убийство, — сказала Лариса. — Мы подобрали некоторые характерные компоненты…

— Понятно, — кисло кивнула Романова и повернулась к Грязнову — В общем, так, Слава, пока Турецкий на югах чалится, берись-ка ты резко за оперативную разработку. Пусть его помощники классифицируют что хотят, а ты мне найди этого гада, хотя б по описанию. Меня ж сегодня же к вечеру к министру потянут, не иначе! Соберите мне хоть что-то, чтоб не стыдно было.

В душевой и раздевалке уже копошились эксперты, криминалисты, фотографы, оперативники, множество людей было задержано для дачи показаний, и их допрашивали наскоро в различных помещениях бассейна. Позже нагрянули представители прессы и телевидения. Романова поспешно уехала, и Грязнов стал наводить во всем этом хаосе порядок. Время убийства и орудие убийства были установлены быстро, благо большие цифровые часы были у всех на виду, да и охранники внимательно следили за временем. С девяти утра до без десяти десять пострадавший Кислевский плавал в бассейне, и его видели, по крайней мере, человек двадцать. Ни с кем ни в какие разговоры не вступал, вошел в душевую комнату, и через восемь минут его нашли там мертвым. Подозрительных людей никто не видел, хотя охранники и пытались свалить преступление на какого-то типа, который в фойе обратился к Кисловскому с просьбой дать ему закурить. Персонал бассейна тоже ничего не мог рассказать, потому что текучесть кадров здесь была значительная, и новых людей появлялось немало чуть ли не каждый день. О новой уборщице бригадирша вспомнила позже, когда в конце этого сумасшедшего дня проверяла сдачу инвентаря. Кого она ни спрашивала, никто не мог сказать, куда та делась. Правда, были свидетели, которые утверждали, что видели, как ее допрашивали милиционеры, но уверенности в этом не было. В общем, бригадирша решила рассказать следователям о загадочной уборщице, хотя во время рассказа выяснилось, что ничего загадочного в этом и не было. Пришла новая женщина, а тут такие страсти, вот и сбежала подальше, перепугавшись. Во всяком случае, показания бригадирши в протокол внесли и к делу подшили.

Дело приняла к производству городская прокуратура, но Грязнов обещал членам группы Турецкого, что, как только вернется Турецкий, все уйдет к нему. Сам майор из всей этой суматохи вынес одно: было исполнено заказное убийство, хорошо подготовленное и отлично исполненное. В его распоряжении было два десятка описаний людей, вышедших из здания бассейна в тот короткий период, когда по предположению должен был уйти убийца, но он знал им цену. Хорошо понимая, что ни одно из этих убийств не будет раскрыто, пока не произойдет чуда, Грязнов был занят только тем, чтобы продемонстрировать хоть какую-то работу. Не то чтобы он не стремился поймать этих неуловимых «стрелков», но, как опытный охотник, он умел ждать.

Сережа Семенихин и Лариса после допросов отправились в прокуратуру к своему компьютеру, чтобы все-таки классифицировать убийцу. Они недаром просидели сверх рабочего времени целый вечер накануне, вырабатывая программу поиска. Теперь они знали, что в деле действовало трое профессиональных убийц, у каждого из которых были свои особенности. Компьютер улавливал эти особенности, хотя внешне все убийства были очень похожи. Введя в компьютер самые свежие данные убийства Кислевского, они получили ответ: характер убийства идентифицируется исполнителем под номером три. Это был тот самый убийца, данные которого вполне накладывались на преступления, совершенные с помощью пистолета системы «Макаров». И хотя эта классификация очень мало что давала следствию, и Сережа, и Лариса после этого вывода почувствовали себя счастливыми. На радостях поделили пополам последнюю пластинку жвачки и, довольные собою, отправились по домам.

В тот же вечер известие об убийстве депутата Верховного Совета прошло во всех программах телевидения, где сообщались новости дня. На экранах показывали общий вид бассейна, гладь воды, дорожку, по которой плавал Кислевский в то утро, а также следователя Московской городской прокуратуры, который говорил, что это гнусное и циничное преступление, на раскрытие которого будут брошены лучшие силы. В довершение давали краткие реплики известных политиков, которые были убеждены, что речь идет о криминальной атаке на демократию. Шуру Романову действительно срочно вызвали в министерство, а потом вместе с министром она же поднялась еще выше. Председатель Верховного Совета с экрана телевизора заявил, что, если в надлежащие сроки убийцы депутата не будут найдены, парламент разгонит всю московскую милицию.

Нина вернулась домой, когда Аня смотрела по телевизору как раз этот момент. Председатель Верховного Совета был зол, и его можно было понять, но почему злился и поливал грязью московскую милицию желчный представитель оппозиции, понять было трудно. Убитый Кислевский вовсе не принадлежал к его партийным соратникам.

— Слыхала, что делается? — спросила Аня.

— Убили кого? — спросила Нина устало.

— Депутата какого-то, — сказала Аня. — Так им и надо, горлопанам.

— Он тебе сделал что-то плохое? — спросила Нина.

— Нет, почему, — Аня пожала плечами. — Не по душе мне эта говорильня, вот что.

— Это их работа, — сказала Нина.

Они сели ужинать, но Аня все не могла успокоиться.

— Как ты думаешь, сколько они за это получают? — спросила она, наворачивая на вилку длинные спагетти.

— Кто? — переспросила Нина, хотя и поняла вопрос.

— Убийцы, — объяснила Аня. — Ведь наверняка немалые суммы, а?

— А тебе что? — спросила Нина.

Аня некоторое время жевала макароны, глядя на Нину;

— Понимаешь, — сказала она, дожевав, — мне кажется, я тоже смогла бы.

— Смогла бы убить?

— Да. А ты смогла бы? Нина не ответила.

— То-то… — вздохнула Аня, поняв ее молчание по-своему. — Тут нужно особое состояние души.

— Ешь, — сказала ей Нина и отпила глоток мандаринового сока.

13

Самое интересное, что я в это время был поблизости, точнее за городом, на даче. Мы с Дроздовым ударно отработали неделю в Краснодаре, прошлись по списочному составу управления внутренних дел, допросили два десятка человек, нарыли, в общем, материал. В пятницу я звонил на дачу соседям, они позвали маму, и та рассказала, что Ирине приснился какой-то страшный сон, и она себе места не находит. Мы обсудили ситуацию с Дроздовым и решили, что я могу на выходные мотануть домой, а он останется работать в плане поиска мстителя. У нас к тому времени уже наметились интересные фигуры, и искать их следы надо было срочно, не прерываясь на выходные дни. Дроздов взял это на себя.

Я вылетел ночным самолетом, рано утром был дома, сел в машину и помчался по Минскому шоссе за город. Как водится, Ирина разрыдалась, увидев меня, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы ее успокоить. Она пыталась изложить мне свой сон, так ее поразивший, но я ничего из этого не понял. Однако, памятуя между прочим житейские советы мудрого Дроздова, я объявил себя знатоком толкования снов и очень быстро определил, что паника была основана на недоразумении и описанный сон предвещает отнюдь не неприятности, а, напротив, много приятных и полезных забот. Я прямо намекал на грядущее прибавление семейства, но Ирина поняла это как начало ремонта квартиры, который я действительно когда-то обещал провести в рекордные сроки до появления малыша. В общем, день был посвящен семейной суете, и только вечером, включив телевизор, я узнал о действительном характере «приятных и полезных забот». Стараясь не волновать жену, я быстренько собрался, сел в машину и отправился в ночь назад в город.

Как и ожидалось, МУР в эту ночь не спал. Тряханули их очень прилично, и потому нужно было демонстрировать работу без дураков. Для этих целей были задействованы все резервы, срочно вызвали на Петровку, 38, многих осведомителей, чесали преступность, что называется, частым гребнем. Допросы вели все, даже сама Шура Романова. Оперативные совещания собирались чуть ли не каждый час, по городу рыскали утроенные патрули и подметали бомжей, вытрезвители в этот вечер оказались переполнены. К нашему делу это, увы, не имело никакого отношения.

Слава Грязнов моему появлению хоть и порадовался, но скорее с сочувствием. Давая краткий обзор оперативных действий, он больше ругался, чем рассказывал. Его профессиональное достоинство опытного охотника было в очередной раз оскорблено. Во-первых, он считал, что депутат Кислевский ни в коей мере не заслуживал той скорби, что теперь на него изливалась. Во-вторых, речь шла о высокопрофессиональном подходе к делу и метать икру в такой ситуации было просто бессмысленно. Он безусловно сочувствовал семье и близким, но, давно настроившись философски, раздражался, когда слышал фальшивые рыдания.

— Эти парни попадутся только после того, как нашлепают человек тридцать, — предвещал он. — Ежу понятно, это организация. Пока мы не уловим систему, пока не поймем принцип выбора, нам тут делать нечего.

— Ты так и скажешь журналистам? — спросил я.

— С журналистами будет говорить Шура, — усмехнулся Грязнов. — Как же, они уже даже фоторобот составили неизвестно с кого.

— И все же, — сказал я, — не может быть, чтоб он не оставил хвостов.

— Идет системная проверка, — сказал Грязнов. — Чешем по абонементам, кто входил, кто выходил, кто себя неправильно вел. Конечно, во всем этом есть свой смысл.

Прослышав о моем появлении, в кабинете у Грязнова появилась Шура Романова, непривычная в форме полковника. Закрыв дверь, она немедленно расстегнула пуговицы кителя и сняла галстук.

— Фу, — сказала она. — А метеорологи, псы, говорят о похолодании!.. Ну что, орлы боевые, чем вы меня спасать будете?

— Надавали по попке? — спросил Грязнов.

— Ага, по попке, — хмыкнула Шура. — Так задницу надрали, что ой-ей-ей!.. В общем, быть или не быть, понятно?

— Мы там в Краснодаре нащупали выход на одного из «стрелков», — заметил я — Я оставил Дроздова еще покопаться.

— Милый, если надо, мы тебе экскаватор туда доставим, только выкапывай чего-нибудь поскорее, — сказала Шура. — Слава, у тебя кофею какого-нибудь нету? Я уже качаться начинаю.

— Коньячку, — предложил Грязнов. — Он бодрит.

— Может, кого и бодрит, а меня усыпляет, — призналась Шура. — Вот если с кофе…

— Александра Ивановна, — ахнул я, — это же до какого уровня упала атмосфера, если у начальницы кофе нет?

— Милый, весь выпили, — сказала Шура. — Такая орава, на всех разве хватит! Кстати, а где Костя Меркулов? Дело это его в первую очередь касается!..

— Тоже где-нибудь на уик-энде, — со вздохом сказал Грязнов.

— У Кости Меркулова своя версия, — сказал я. — Он до сих пор не может успокоиться по части ГБ.

Романова с Грязновым переглянулись.

— То-то я гляжу, фээскашники вокруг замаячили, — сказала Шура.

— Шура, — ахнул Грязнов. — А что, если…

— Перекинуться на коллег? — угадала Шура.

— Точно! — воскликнул Грязнов. — Намекни, что господин Кислевский был в разработке у контриков, и пусть свободная пресса за них возьмется!

Шура выпрямилась и стала застегивать галстук.

— Не дело говоришь, товарищ Грязнов, — сказала она строго. — Мы все вместе боремся с преступностью, и делить нам нечего… Но суть предложения интересная, — закончила она, улыбнувшись. — Турецкий, с меня бутылка!..

Она поспешила к себе проводить очередное оперативное совещание, с тем чтобы вытащить на свет Божий версию с ФСК и немедленно ее задействовать. Была уже глубокая ночь, и задействовать версию можно было лишь наутро, в воскресенье. Я рассказал Грязнову о наших наметках в Краснодаре, и мы, несмотря на позднее время, решили позвонить Дроздову. Номер в гостинице не отвечал.

Я посчитал свое участие во всей этой суете достаточным и отправился домой досыпать. Выспаться мне все равно не удалось, потому что рано утром позвонил Сережа Семенихин и принялся хвастаться своими вечерними достижениями. Из его сообщения я ничего не понял, но мы договорились встретиться в прокуратуре. А пока я одевался, мне позвонил Грязнов, похвастался тем, что урвал два часа сна в кресле, и сообщил, что «контрики» раскололись. Они вели наблюдение за депутатом Кислевским, потому что раскручивали дело о финансовых махинациях. На портрет народного избранника ложилась большая тень. Во всяком случае, теперь было что ответить на гневные выпады депутатов.

Российская Генпрокуратура хоть и не кипела, как МУР накануне, но тоже бурлила, несмотря на воскресный день. Меня уже дожидался «важняк» из Московской прокуратуры Костя Дьяконов, которого я прекрасно знал.

— Будем работать совместно, Саша, — сообщил он без особой радости. — Как думаешь, это не полный голяк?

Я покосился на пухлую папку в его руках, материалы вчерашних допросов, протоколы осмотра и прочее.

— Это только пятая часть всего, — рассмеялся Костя.

— Розыск лиц ведется? — спросил я. — Тех, кто выходил?

— Уже допрашивают, — сказал Костя. — В наличии двадцать шесть человек.

— Вот и займись ими, — сказал я. — Кто-то из них наверняка видел убийцу.

— Более того, — добавил Костя, — кто-то из них сам может оказаться убийцей.

— Правильно рассуждаешь, — сказал я, забирая у него пухлую папку. — Действуй. Считай, что я уже включил тебя в свою следственную группу.

Мой деловой подход к сотрудничеству не вызвал у него энтузиазма, и он даже сказал:

— Может, вам тут еще полы помыть?

— Это потом, — сказал я. — Сначала дело, потом удовольствие.

Сережа Семенихин вместе с Ларой были на боевом посту у компьютера. Тем не менее они нашли мгновение поздороваться со мной и пригласить поближе к светящемуся экрану. Началась популярная лекция о достижениях всеобщей компьютеризации, которую я резко прервал:

— Короче, господа юнкера! Что вы раскопали?

— Это третий, — сказала Лара. Я помолчал.

— Почему третий? А первый кто?

— Мы их так классифицировали, — объяснила Лара. — По времени совершения преступления. Всего их трое.

— Почему трое? Мы же говорили, как мне помнится, о четверых-пятерых.

— Это мы говорили, — сказал Сережа. — А машина говорит: трое. Поверьте, Александр Борисович, это достаточно доказательно.

— Хорошо, — я пожал плечами. — Я рад тому обстоятельству, что их всего трое. Что это дает нам теперь?

— Третий, — терпеливо объяснил Сережа, — это тот самый тип, который время от времени пользуется «Макаровым».

Я заторможенно поднял голову и посмотрел на него.

— Что с вами, Александр Борисович? — забеспокоился Сережа.

— Мне очень не хочется этого говорить, — вздохнул я, — но вы вышли на очень важный факт. Дело в том, что у нас приготовлен список лиц, кто мог бы предположительно пользоваться этим пистолетом. Соображаете?

— Конечно, — воскликнула Лара. — Мы можем его вычислить по тем свидетельским показаниям, что собраны в бассейне.

— Именно, — сказал я. — Только тихо. Я перейду в вашу веру, ребята, не раньше, чем вы мне представите этого типа. А теперь садитесь на телефон и ищите опера Дроздова, который пребывает в Краснодаре. Все документы у него.

Мне было приятно, что наша поездка в Краснодар пришлась на нужное время. Теперь я уже посматривал на компьютер без той решительной антипатии, что вначале, когда эту обыкновенную счетную машинку хотели представить суперсыщиком. Супер не супер, а толк в ней был.

Костя Меркулов появился около полудня, провел совещание у генерального прокурора и вскоре после этого вызвал меня. Контроль за этим особо важным делом, естественно, поручили ему.

Я рассказал все, что знал — и про наш краснодарский след, и про выводы моих помощников, и про участие в деле ФСК. Теперь все дело смотрелось не так туманно, как в начале.

— Все правильно, — сказал Костя, — но не забывай, пожалуйста, еще про один фактор. Я имею в виду «Народную волю».

— Насколько помню, — заметил я осторожно, — этот фактор исчерпан уже в семнадцатом году.

— Ты знаешь, о чем я говорю, — сказал заместитель генерального прокурора.

— Нет, не знаю, — признался я, дойдя в этом вопросе до отчаяния. — Ты заваливаешь меня многозначительными намеками, но ничего не сообщаешь прямо. Ты подозреваешь в деле подпольную организацию бывших кагэбэшников, так, что ли? Я не понимаю, почему ты из этого делаешь какие-то тайны мадридского двора!

Он устало протер глаза ладонями, после чего улыбнулся.

— Конечно, ведь это сенсационная тема для бульварной газеты, да? Об этом уже наверняка кто-то писал, и это прошло и ушло.

— Разве нет?

— Продолжай, Саша, — предложил Меркулов. — Представь себе, что в стране начинает действовать подпольная террористическая организация, карающая — обрати внимание! — не самых популярных в народе деятелей. Я убежден, что, когда через несколько дней всплывет портрет убитого Кислевского, тон выступлений средств массовой информации изменится.

— Ну и к чему ты это все ведешь? — поинтересовался я.

— Знаешь, в какой области был специалистом этот Синюхин, о котором говорил Собко?

— В какой?

— Он был аналитиком, специалистом в области социальной психологии.

— И что?

— Представь, он был в числе тех, кто разрабатывал фундаментальные основы перестройки. Более того, он был руководителем аналитического отдела. Понимаешь? Все эти перемены замысливались в секретных отделах КГБ.

— И что же, августовский путч он тоже запланировал? — недоверчиво спросил я.

— Я тоже об этом задумывался, — сказал Меркулов. — Во всяком случае, в этой смерти от инфаркта очень много неясного. Это сильно смахивает на примитивное убийство.

— Погоди, — насторожился я. — А кого же ты в этом обвиняешь? Ты вспомни, мы же сами чуть ли не плясали, когда все кончилось! Ты отказываешься от самого себя, Костя?

— Прекрати истерику, — скривился он. — Я вовсе не обвиняю кого-либо лично из нынешнего руководства. Шагни дальше, Саша.

— Прости, не понял?

— Подумай о том, кто мог превратить в грандиозную провокацию всю нашу жизнь. Кто сейчас потирает руки, наблюдая все происходящее, и готовит нам какие-то новые испытания, преследуя при этом свои цели.

— Опять Большой Брат? — спросил я с сомнением.

— А тебя никогда не беспокоило, почему КГБ так легко позволил себя упразднить? Министерства какого-нибудь ненужного хозяйства стоят насмерть, забастовки устраивают и демонстрации, а мощнейший аппарат насилия и провокаций безропотно подчиняется и послушно самораспускается.

— Я думаю, у них не было выхода. В этом случае общественное мнение было как никогда единодушным.

— И ты способен поверить в то, что они этого не учитывали?

Я покачал головой.

— Костя, извини, но я не верю в заговор больших негодяев. Это фольклор, персонажи детских комиксов. В стране идет борьба интересов, но не идеологий.

— Я ни словом не обмолвился об идеологии, — сказал Меркулов. — А что касается больших негодяев, то они существуют при любой идеологии. Но коль речь зашла о социальной психологии, представь на мгновение, что информация об этой самой «Народной воле», или как ее там, пройдет в прессу. Ответь мне честно, как отреагирует подавляющее большинство населения на деятельность этих молодцов?

Я пожал плечами. Представить такое было несложно, в обывательской среде, к коей относил и себя, мечтания о народных мстителях принадлежали к числу наиболее приятных. Еще недавно я сказал майору Деменку, что поступил бы так же, как убийца Щербатого.

— Теперь ты осознаешь, что несет с собой эта провокация? — сказал Меркулов. — Это будет радикальный сдвиг в общественном сознании.

— Пожалуй, — неохотно согласился я.

— Вся система правопорядка окажется бесполезной против этого всеобщего сочувствия террористам. Дети будут играть в «Народную волю», и имена обнаруженных и осужденных преступников станут символами народного противостояния.

— Я не думаю, что все произойдет так резко, — попытался спорить я.

— Это и не должно быть резким, — сказал Меркулов. — Это будет вползать постепенно, от случая к случаю. Если я правильно понял Леонарда Терентьевича, то мы имеем дело с тщательно разработанной системой. Синюхин в этом плане был большим специалистом.

— В таком случае, я не вижу, как этому можно противостоять, — сказал я.

Меркулов мрачно кивнул.

— Самое ужасное, что я тоже этого не вижу.

14

Согласно инструкции, встреча с агентом не должна была происходить ранее, чем через трое суток после акции, но Феликс не выдержал, позвонил Нине уже в понедельник и вызвал на встречу в Сокольники. Он дожидался ее с цветами, впервые за время их отношений. Даже поднялся и поцеловал ей руку, когда она подошла.

— Что случилось, Феликс? — улыбнулась Нина. — Ты получил Государственную премию?

— Больше, гораздо больше. Понимаешь, мы завершили первый этап операции «Народная воля».

— Это для тебя такое потрясение?

— Да, — сказал Феликс, тряхнув седой головой. — Это для меня если не потрясение, то в какой-то мере сюрприз. Реакция на акцию превзошла все ожидания, и этим мы достигли необходимого уровня психологической готовности. Скоро все изменится, вот увидишь.

— Что изменится? — насторожилась Нина.

— Все. Вся наша жизнь. Давай сходим сегодня в «Славянский базар»? Когда-то там отменно кормили.

— Ты как ребенок, — сказала Нина. — Может, отложим празднование? За мною долг. Меня не интересуют этапы вашей операции, мне нужно найти тех троих.

— Я же говорил тебе, мы установили Люсина, и сейчас его ищут по всей стране.

— Его установили еще в самом начале, — сказала Нина. — Но почему до сих пор не установили тех двоих? Что это за загадочные фигуры, скажи мне. Феликс поморщился и поскреб щеку.

— Там есть какая-то тайна, — сказал он. — Ведь что-то они искали! Может, ты все-таки знаешь, а?

Нина отрицательно покачала головой. По дальней аллее молодая мамаша катила коляску, а за нею следом на маленьком велосипедике ехал второй малыш. Она невольно засмотрелась на них.

— Значит, он скрывал это даже от тебя, — вздохнул Феликс. — Понимаешь, эти двое не принадлежали к компании Щербатого и прочих. Но они появились, и их сразу послушались. И поехали на дело. Тут пахнет серьезными силами, тебе не кажется?

— Коля не мог ничего от меня скрыть, — произнесла Нина жестко. — У него не было ничего, что могло бы интересовать серьезные силы. Если бы он рисковал семьей, он бы сказал нам об этом!

Феликс вздохнул.

— По-разному случается, — сказал он. — Во всяком случае, надежду терять нельзя. Пойдешь в ресторан?

Нина отказалась. Воспоминания о муже навеяли на нее грусть, и ей больше всего хотелось уединиться со своим альбомом с фотографиями дорогих ей людей.

— Жаль, — вздохнул Феликс. — Ну и я без тебя не пойду.

— Прости, — сказала Нина.

— По делу замечания есть?

— Нет, все прошло, как было задумано. Ты не знаешь, за ним в тот день слежки не было?

— Не было. А что?

— Я подумала, а вдруг они вход снимают на видео? Когда выходила, воротником прикрылась.

— Молодец, — сказал Феликс — Пока все в порядке. У тебя впереди свободная неделя, можешь отдыхать. Только домой в Краснодар ехать не надо.

— Почему?

— Следователь прокуратуры ищет следы твоего «Макарова». Ни к чему вам с ним видеться.

Нина промолчала, сжав губы, и Феликс глянул на нее просительно.

— Может, ты все же выбросишь его, а? Понимаю, дело такое, память и все прочее… Но ведь подведет он тебя под монастырь, точно подведет…

— Мы это уже обсудили, — сказала Нина. — Я избавлюсь от «Макарова» только после того, как покончу со всеми делами. Давай не будем к этому возвращаться.

— Как хочешь, — буркнул Феликс. — Имей в виду, за последнее дело тебе премия полагается. Сумма вознаграждения будет удвоена.

После этого они расстались, и Феликс Захарович ушел раздосадованный тем, что ему не удалось поделиться своей радостью с Ниной. Вместо «Славянского базара» он перекусил в столовой, прикупил кое-что из продуктов и вернулся домой. И все же даже холодность Нины не смогла испортить ему настроение, и, присев на диван с газетами, он улыбался.

Когда позвонили в дверь, он не сразу поднялся. Очень мало кто знал, где он живет, и совсем единицы могли навестить его. Он не стремился ко внеслужебному общению, его жизнь была посвящена работе, и все его встречи последних лет в большинстве своем носили рабочий характер. Единственным человеком, кого бы он хотел видеть была Нина. Но в дверь позвонили снова, и он поднялся. В любом случае у него не было никаких шансов защититься от непрошеных гостей, если те проявят настойчивость.

— Кто там? — спросил он, заглядывая в глазок. Человек, стоявший за дверью, был незнаком Феликсу Захаровичу, но в его поднятой руке был значок, который говорил о многом. Феликс Захарович неспешно открыл дверь.

— Вы позволите? — спросил пришедший.

Феликс Захарович невольно выглянул посмотреть, нет ли там еще кого, и мужчина чуть усмехнулся.

— Я от Збаровского, — произнес он тихо.

— Проходите, — сказал Феликс Захарович.

Гость вошел, и Феликс Захарович закрыл дверь. Указав рукой на вешалку, он буркнул:

— Раздевайтесь. Вот тапочки.

Мужчина снял плащ, послушно разулся, надев старенькие тапочки, которые обычно надевала домработница, и прошел следом за хозяином в кабинет.

— Вы говорите, от Збаровского, — Феликс Захарович устроился в кресле. — И что же, кроме значка он вам ничего не дал?

Мужчина достал из нагрудного кармана сложенный лист бумаги и подал Феликсу Захаровичу. Пока старик читал письмо, гость огляделся, подвинул поближе кресло для гостей и сел.

— Судя по письму, — произнес Феликс Захарович, — вы представляете команду Чернышева?

— Именно так, — сказал гость. — Моя должность при генерале Чернышеве, это руководство аналитическим отделом. Полковник Рогозин Александр Александрович.

Он протянул Феликсу Захаровичу свою визитную карточку, и тот положил ее перед собой.

— Чем же это я заинтересовал такую важную персону, как Виталий Ефремович? — не без кокетства поинтересовался Феликс Захарович.

— Я пришел к вам с целью проконсультироваться по вопросам второго этапа плана «Народная воля», — отвечал полковник спокойно. — Вы, наверное, знаете, что на втором этапе начинает действовать наше подразделение. У нас свой, узкий сектор деятельности, но люди настроены очень серьезно. Они истосковались по настоящей работе, знаете ли.

— Почему вы пришли ко мне? — скрипучим голосом спросил Феликс Захарович. — Я не являюсь ни координатором, ни распорядителем, от меня ничего не зависит.

Полковник Рогозин располагающе улыбнулся.

— Конечно, дорогой Феликс Захарович, вы всего лишь пенсионер, незаслуженно обойденный вниманием властей. Насколько я понимаю, именно вы являетесь хранителем архива безвременно ушедшего от нас Егора Алексеевича? Я имею честь быть учеником Синюхина. Он никогда не рассказывал вам о нашей совместной работе?

— Консультации в Монте-Карло? — буркнул вопросительно Феликс Захарович.

— Видите, как он вам доверял, — улыбнулся полковник. — А между тем об этих консультациях кроме генсека знали лишь три человека.

— Что вы от меня хотите? — спросил Феликс Захарович. — Почти весь архив изъят у меня в девяносто первом году.

— Почти, — кивнул Рогозин. — Это правильно. Они взяли все, кроме ключа. Что вы хотите от дилетантов, которые едва знакомы с основами оперативной деятельности. Они думали взять дело в свои руки, и где же дело?

— Он располагающе улыбался, как бы приглашая и самого Феликса Захаровича посмеяться над незадачливостью упомянутых дилетантов. Но Феликс Захарович не имел оснований смеяться над ними.

— Я не понимаю, с каких позиций вы выступаете? — сказал он. — Эти люди, о которых вы говорите как о дилетантах, все же остались единственной действенной силой в социальном процессе.

— Не обманывайте себя, Феликс Захарович, — сказал заботливо Рогозин. — Вы же лучше меня знаете, что они лишь воспользовались ситуацией. В конце концов, это ведь они поспособствовали смерти Егора Алексеевича.

— Это бездоказательное обвинение, — прохрипел взволнованно Феликс Захарович. — В то время как все разбежались, заботясь лишь о себе, эти люди нашли в себе силы возродить движение…

— Что касается меня, — сказал Рогозин, — то я попросту был брошен в Западной Европе без средств и связей. Вряд ли про меня можно сказать, что я разбежался. В конце концов я вернулся и тоже нашел в себе силы возродить движение, как вы выражаетесь. Только я никак не могу сказать, что мне по душе нынешнее руководство движения. И мне кажется, что в этом вы со мною готовы согласиться, не так ли?

— Нет, не так, — буркнул Феликс Захарович. — Будьте уверены, я немедленно сообщу резиденту о вашем визите. Сейчас нам как никогда нужна солидарность, а такие, как вы, на все обиженные…

Тут полковник Рогозин неожиданно рассмеялся. Феликс Захарович осекся и посмотрел на него с удивлением.

— Браво, браво, Феликс Захарович, — сказал он. — Вы прошли этот тест. Но мы проверяли, ваша квартира чиста, опасаться нечего. Те, кто считают себя вашими хозяевами и кого вы так успешно шантажируете ключами к архиву Синюхина, никогда ничего не узнают о нашей беседе. Нет, Феликс Захарович, я не буду служить этим людям. Вы должны свести нас с истинными хозяевами. Понимаете?

Феликс Захарович промолчал.

— Разумеется, я не требую однозначного ответа немедленно, — сказал Рогозин. — Я понимаю все сложности. И генерал Чернышев, и все офицеры нашего отдела не намерены устраивать демонстрации. Мы будем работать согласно уставу, но мое предложение остается условием нашего послушания. Иначе в организации могут возникнуть непредвиденные сложности.

— И это говорите мне вы? — не выдержав, воскликнул Феликс Захарович. — Вы, объявивший себя учеником Синюхина! Неужели вы думаете, что ваши непредвиденные сложности не были учтены в плане? Почему бы вам не представить, что внутренняя смута нужна для развития дела?

Полковник холодно усмехнулся.

— Тогда и мой приход к вам тоже должен был быть запланирован, не так ли? И какое решение там предложено?

Феликс Захарович покачал головой.

— Кто санкционировал ваш визит? Где вы взяли адрес?

— Я представляю только себя и генерала Чернышева, — сказал Рогозин. — Но можете поверить, мы выражаем широкое общественное мнение.

— Ни о какой массовости не может быть и речи, — сказал Феликс Захарович. — Если разговор состоится, то только с вами двоими. Но вы знаете, чем вы рискуете?

— Догадываюсь, — сказал Рогозин.

— Тогда прощайте, — Феликс Захарович поднялся. — Исполняйте все согласно плану, обо всем остальном с вами договорятся без меня.

Полковник легко поднялся.

— Спасибо, Феликс Захарович. Поверьте, я бесконечно чту память Егора Алексеевича и искренне рад тому, как развиваются его идеи.

Феликс Захарович проводил его до дверей, закрыл за ним и вернулся в кабинет. Включил компьютер и постоял над ним, пока машина заряжалась программой. На лице его неожиданно возникла торжествующая улыбка.

Проведя определенную операцию, он выяснил кодовый номер телефона и тут же набрал его.

— Вы говорите с диспетчером связи, — вежливо произнес записанный голос. — Если у вас есть сообщение, произнесите его после сигнала.

Дождавшись сигнала, Феликс Захарович сказал:

— Сообщение Франта. Состоялся визит представителя группы поддержки, высказано желание получить высшее образование. Состояние удовлетворительное. Обращаю внимание на то, что события начинают ощутимо опережать график. Прошу активизировать поиски поставщика фруктов. Степень срочности возрастает.

Он еще подумал, вздохнул и сказал:

— Это все.

И положил трубку.

Нина с букетом цветов поднялась к квартире Ани, где теперь проживал Леша, и нажала кнопку звонка. Леша оказался дома, открыл дверь и остолбенел. Нина улыбалась ему, протягивая цветы.

— Заходи, — пробормотал он растерянно. Отступая, он впустил ее в комнату.

— Чего случилось, что ли? — спросил он.

Поскольку цветы он так и не взял, Нина бросила букет на диван.

— Я деньги получила, — сказала она. — Решила раздать долги.

— Ты мне ничего не должна, — буркнул Леша.

— Разве? — усмехнулась она.

— Ладно, хватит, — сказал он. — Если ты трахаться пришла, то раздевайся, а болтать мне некогда.

Нина покорно вздохнула и стала расстегивать плащ. Леша криво усмехнулся.

— Я знал, что придешь, — сказал он. — Я таких, как ты, на нюх определяю. Ладно, давай побарахтаемся, сучка ты подзаборная.

Последняя фраза была вовсе не оскорблением, а скорее наоборот, благожелательной похвалой ее решимости. Каково же было его разочарование, когда в руке у Нины возникла резиновая дубинка.

— Ты че? — заревел он. — Да я тебя в бараний рог, вонючка ты паскудная!..

И тотчас получил основательный удар в солнечное сплетение. Он согнулся, задыхаясь и хрипя, но Нина немедленно и безжалостно нанесла удар по почкам. Леша заорал и отшатнулся к стене. И снова она ударила его, и снова очень больно, а потом еще и еще. Сознание его помутилось от боли и бессилия, как он ни пытался уйти от этих ударов, она ухитрялась бить его снова и снова. Наконец он упал, закрывая голову руками, и тогда она нанесла последний удар, может самый болезненный и жестокий. Леша истошно заорал и согнулся калачиком. Нина, хоть и дышала тяжело, но выглядела спокойной. Неторопливо надела плащ, спрятала в рукав дубинку, огляделась и пошла к выходу. Букет цветов остался лежать на диване.

15

Дроздов появился только во вторник, когда нетерпение начальства достигло высшей точки. Он позвонил мне прямо из аэропорта, и я направил за ним нашу служебную машину. За это время я со своей бригадой перерыл невероятную массу бесполезного материала, и все без ощутимого результата. Результат ожидался лишь от разработки краснодарского следа.

— Ну и погодка у вас, — заявил Дроздов, появляясь в моем кабинете. — То ли дело на югах, красота!..

Костя Дьяконов из городской прокуратуры в это время сидел у меня, мы обсуждали дальнейшие ходы, и с его точки зрения появление милицейского пентюха, каким представился ему Дроздов, положения не спасало. Мне пришлось наскоро ознакомить его с краснодарским материалом, и только после этого он включился в работу как настоящий исследователь, а не созерцатель.

Итак, за прошедшее время из рядов краснодарской милиции были уволены или переведены на другое место службы пятнадцать человек, достаточно близко знавших капитана Ратникова. Пятерых из них Дроздов раскопал и отбросил на месте ввиду бесперспективности. Двое успели погибнуть, благо в рядах органов внутренних дел это теперь не сложно. Из восьмерых оставшихся трое продолжали службу в городах России, один уехал на Украину с целью постоянного проживания, еще один с той же целью уехал в Германию. Интерес для следствия представляли оставшиеся трое. Один из них мне показался особенно перспективным, капитан-оперативник, любитель лихих атак, ранее отличавшийся необычайной решительностью при задержании особо опасных преступников. Он ушел из органов через месяц после убийства Ратникова, то есть успел найти только одного Щербатого. Остальных он разыскивал без прикрытия милицейского мундира, если это, конечно, был он. Второй был менее выразителен, из рядов его уволили за злоупотребление алкоголем, зато именно он на похоронах клялся найти и отомстить убийцам. Дроздов считал это существенным, но я не слишком верил пьяным клятвам. Наконец третий был самым молодым из троицы подозреваемых, он был как бы учеником капитана Ратникова, и хотя ни в чем не клялся да и в оперативной работе отметиться не успел, но основания для преследования убийц у него были.

— Капитан Кудинов, — рассказывал про первого Дроздов, — по предположениям проживает в Москве и работает в частном агентстве. Капитан Букин, который пьяница, завербовался на работу на Север. Впрочем, это предположение соседей. Наконец, лейтенант Сорокин пошел наемником в Карабах.

— Как я понимаю, это все слухи, и не более.

— Так точно, — отозвался Дроздов. — Я привожу их как деталь в расследовании. Если правда про Кудинова, то ему легче других было бы обслужить клиентов. Трое последних обнаружены на территории, близкой к столице.

— Красиво излагает, собака, — произнес Костя Дьяконов со вздохом.

— Мог и Букин пойти по скользкой дорожке, — заговорил Дроздов, обнаружив благодарного слушателя в лице Кости. — Может, почувствовав всю меру своего падения, он именно в этом решил найти свое возрождение?..

— Хватит, — сказал я. — Ступай к Семенихину и попытайся обработать свой материал на их машине. У них есть какая-то система идентификации, может, и сработает.

Дроздов ушел, а Костя спросил меня:

— Не слишком ли ты уповаешь на эти ящики?

— Дорогое оборудование, — сказал я. — Нечего ему простаивать.

В тот же день к вечеру Грязнов нашел искомого Люсина, последнего представителя заветной восьмерки. Когда захочет, Слава работает с фантастическим везением. Прежде всего он обнаружил московских знакомых Люсина, тоже каких-то аферистов, ныне процветающих на ниве приватизации, и под угрозой расследования их коммерческой деятельности вызнал у них, что гражданин Люсин решительно порвал с прошлым до того, что даже поменял фамилию, имя и отчество. Под легким нажимом они вспомнили новые реквизиты гражданина Люсина, и после дополнительного расследования выяснилось, что наш Люся спокойно себе работает не где-нибудь, а на брянской таможне Поздно вечером Грязнов явился ко мне домой и предложил немедленно отправляться в Брянск. Срочность эта диктовалась тем, что наутро его вызывали к министру с отчетом по делу об убийстве Кислевского. Я с ним согласился, сообщил об отъезде дежурному прокурору Генпрокуратуры, и мы уехали с Киевского вокзала ночным поездом.

Настроение было такое, будто мы идем по горячему следу. Можно было сомневаться в Кудинове или Букине, но что это один из трех, сомневаться не приходилось. Нам казалось, мы вытянули счастливую карту, оставалось только получить свой выигрыш.

Гражданина Люсина, или, как он именовался в новой жизни, Луценко, мы обнаружили утром на месте постоянного проживания. Он как раз завтракал, когда мы вошли. Внешне выглядел очень респектабельно, с ним жила женщина, представившаяся женой, и вообще все было так прилично, что мы не решились разоблачать Люсю в атмосфере семейного благополучия. Разговор мы начали, выйдя на улицу.

— Я уже понял, — кротко сказал Луценко после первых же наших слов. — Вы ко мне по прошлым делам, не так ли?

— Да, — сказал я. — Будете ли вы отрицать, что вы Люсин Григорий, кличка Люся?

— Буду, — проговорил он нерешительно. — Вы должны знать, что свое переименование я провел совершенно официально.

— Что-то у нас это не зафиксировано, — бросил Грязнов.

— Конечно, — сказал Люсин. — Потому что это радостное событие состоялось на территории Украины. Там это даже поощряется.

— Простите, — сказал я, — значит, вы являетесь гражданином Украины?

— Вот этого не надо, — возразил Люсин решительно. — Родину я не предавал. Если они так подумали, то только по ошибке.

Мы переглянулись.

— Люблю я эти командировки, — сказал Грязнов. — Каждый раз узнаешь что-то новое. И поди-ка придерись, а!..

— Ладно, Люсин, это ваши проблемы, — сказал я. — Вы нам нужны как свидетель. Конечно, не все так думают, но, поскольку обвинение в убийстве вам не предъявлялось, вы проходите по делу как свидетель. Я имею в виду дело об убийстве капитана Ратникова в Краснодаре. Лицо афериста помрачнело.

— Позвольте полюбопытствовать удостоверением? — спросил он отчужденно.

Я дал ему удостоверение, он внимательно его осмотрел. Крякнул и вернул, виновато скривившись.

— Я только на всякий случай. Моя нынешняя работа учит бдительности, знаете ли… Вы говорите, в Краснодаре? Между прочим, прекрасный город. Там, на Кубани, теперь открываются большие возможности.

— Почему же вы оттуда уехали?

— Как вы понимаете, не по своей воле, — со вздохом отвечал Люсин.

— А по чьей?

— Был там один жуткий мерзавец по кличке Щербатый, — стал рассказывать Люсин. — Он меня терроризировал. Просто проходу не давал!

— Не надо гнать туфту, Люсин, — сказал Грязнов. — Ты уехал после убийства Щербатого. В деле есть твой допрос.

— В самом деле? — переспросил Люсин. — Значит, я что-то путаю.

— Послушайте, Люсин, — вмешался я, — вы верите, что мы можем значительно осложнить вашу жизнь?

— Верю, — тотчас ответил Люсин.

— Поэтому давайте начистоту. Что произошло в тот вечер?

— Это было так давно, — стал ныть Люсин. — И потом, я все уже рассказывал следователю. Я не понимаю, что вы от меня хотите.

— Так, — сказал Грязнов. — Ладно, Саша, оформляй задержание. Я сам буду его конвоировать.

— Но у вас нет оснований! — вскрикнул Люсин.

— У нас есть основания, — сказал я. — Речь идет об особо опасном государственном преступлении. Не мне вам рассказывать, как нетрудно сейчас засадить в кутузку любого человека, тем более того, против которого есть улики. А против вас улик предостаточно! Так будете рассказывать?

— Конечно, буду, — буркнул Люсин.

…В тот вечер собравшаяся компания вовсе не представляла собой дружный коллектив собутыльников. Одна половина собравшихся угощала другую половину. Первая половина — местные шулера и аферисты, а вторую составляли люди дела, уголовники насильственного уклона. Это была попытка объединить усилия в совместном противостоянии хаосу. Володя Райзман мыслил себя лидером, он надеялся организовать солидный рэкет, и мысли у него были подходящие. Ашот Маркарян брал на себя производственную сферу, а Люсин устремлялся в просторы биржевых спекуляций. Им нужно было солидное прикрытие, и они собирались прикрыться ребятами Щербатого. Все шло к согласию, когда на вечеринке появились незнакомцы. Двое серых, неприметных молодых парней, которые представились Щербатому, назвав несколько имен уголовных авторитетов. Казалось, они заявились только для того, чтобы посидеть у огонька и выпить на халяву. Как бы не так! Люсин сразу почувствовал с их стороны волну недоброжелательности. Он бы с радостью ушел, но это было невозможно. Новые парни как-то быстро оказались лидерами компании, и с их стороны стало ощущаться жесткое давление. Одни уголовники ничего не замечали, привыкшие к такой форме отношений. Наконец возникла тема милицейского расследования капитана Ратникова, который как раз копал и под Володю Райзмана, и под Анюта. После разговоров о том, какой негодяй этот самый капитан, кто-то из вновь пришедших сказал, что капитан этот нынче в своем доме за городом, и хорошо бы было его проучить. Все дружно поднялись и отправились на трех машинах за город — проучить капитана. Никто ясно себе не представлял, во что это может вылиться. Лично он, Люсин, полагал, что все ограничится угрозами. Но вышло иначе.

Парни эти были почему-то очень злы на несчастного капитана. Сначала они действительно его только пугали, требуя от него чего-то…

— Стоп! — сказал я. — Тут очень важный момент. Чего они от него требовали?

— Я не очень понял, — признался Люсин. — Речь шла о том, что он куда-то влез, куда ему влезать не следовало. Кажется, они от него что-то требовали.

— Бумаги, вещи, драгоценности? — спросил я.

— Что-то такое необычное, — сказал Люсин. — Я перепуган был до смерти, не запомнил.

А дальше началось ужасное. Один из парней стал колоть ножом сына капитана. Сначала только пугая, а потом очень серьезно. Остальное Люсин помнил плохо: хохотал Щербатый, хрипел чего-то капитан, плакали и кричали дети. Потом Люсина увели в машину и увезли. Так для него все кончилось в тот вечер.

— Но продолжилось потом? — спросил я.

— Да, — вздохнул он.

Уже на другой день после этого ужаса его навестил Володя Райзман и объяснил, что парни, которые втянули их во всю эту заваруху, очень крутые. Что дело это надо забыть как можно скорее, а еще лучше и вовсе свалить. Если дойдет до серьезных разборок, они грозят перестрелять всех свидетелей. Этой же теме был посвящен вечерок в загородном ресторане, где помимо жуликов был и Олег Арбузов по кличке Жбан, тоже присутствовавший на памятной вечеринке. Жбан рассказал, что Щербатый говорил об этих парнях как об очень деловых, но в то же время выходило, что это заезжие исполнители и задерживаться в Краснодаре они не собирались. Однако расследование шло серьезное, и участники дела долго еще чувствовали себя неспокойно, не решаясь предпринимать что-либо. Лишь после убийства Щербатого они сообразили, что расправа началась, и, не сговариваясь, бросились в разные стороны.

— Так можете вы меня обвинить в том, что я поменял имя? — спросил Люсин, напрашиваясь на сочувствие. — Учтите, до меня дошло, как они поступили с Колей Савельевым и Пеплом.

Я знал, о чем он говорит. Николай Савельев и Андрей Овчинников, по кличке Пепел, были первыми жертвами «Макарова» в районах ближней досягаемости. Он еще не знал о гибели Жбана и остальных.

— Я не очень понимаю, почему они вас преследуют, — заметил я. — Дело давно прекращено, да и знаете вы не так уж много.

— Я тоже не понимаю, — сказал Люсин. — Но что это меняет? Мы ничего не понимаем, а они нас стреляют.

— Вы твердо убеждены, что это те самые крутые парни.

— Да?

— Еще бы не убежден! — сказал он. — Вы извините, но я их видел. Это двое профессиональных убийц, у них в глазах пустота.

— Но они не были знакомы ни с кем из вас?

— За всех не ручаюсь, — сказал Люсин. — У меня было подозрение, что Щербатый их знает. Когда он попытался поприветствовать их, они сразу начали представляться, чтобы он знал, что они пришли под другими именами. Это уловил не только я, даже Жбан почувствовал. Но он говорил, что Щербатый боится их не меньше нашего.

— Вы сказали, они начали представляться, — обратил внимание Грязнов. — Что-нибудь вспоминается или как?

— Это был набор каких-то кличек, — объяснил Люсин. — Дескать, тебе передавали поклон такие-то и такие-то. Ничего не запомнилось.

— Ладно, Люсин, — сказал я. — Как будем дальше жить?

— Честно, — сразу ответил Люсин. — Я ведь уже полгода как Луценко.

— А как вы на таможне оказались? — спросил Грязнов, посмеиваясь.

— Через друзей, — сказал Люсин. — Надеюсь, вам не нужны фамилии? У меня так много друзей, что я их постоянно путаю.

— Не заблуждайтесь, Григорий Яковлевич, — сказал я. — Меня вовсе не умиляет ваша житейская ловкость. Уверен, что здесь тоже есть в чем покопаться. Но мне некогда, и я оставляю, вас на месте без последствий. Имейте в виду, я сильно надеюсь на ваше сотрудничество.

— И правильно делаете, — серьезно кивнул Люсин. — На меня можно положиться. Кстати, вам машина шифера не нужна?..

Грязнов лениво потянулся, оглядываясь вокруг.

— Хорошие у вас места, — сказал он. — Остаться, что ли, разобраться с этой машиной шифера, а?

— Я пошутил, — деланно улыбнулся Люсин.

— Сидите здесь и не вздумайте дергаться, — предупредил я. — Я не буду ничего сообщать местным органам, но контроль будет налажен, имейте в виду.

— Как говорит наш Дроздов, вы у нас на дискете, — подсказал Грязнов.

— Как вы сказали? — неожиданно заинтересовался Люсин.

— Это шутка, — объяснил Грязнов.

— Да, я тоже веселый человек, — согласился Люсин. — Так вот вам мой подарок в дорогу, господа. Эти парни требовали у Ратникова какую-то дискету. Честное слово, понятия не имею какую.

16

В один из ближайших дней Нина зашла в квартиру Леши спросить о его самочувствии. Леша не вставал с кровати и крикнул, чтоб открывали и входили. Нина вошла, и он, увидев ее, даже позеленел.

— Ты чего пришла? — закричал он хрипло. — Ты знаешь, что мне врач сказал? У меня яйца как арбузы распухли!

— С чего бы это? — сказала Нина равнодушно.

— Ну вот, она еще издевается, — простонал Леша. — Ты думаешь, я шучу? Да я без пяти минут инвалид, садюга ты долбаная!..

— Леша, мне плевать на твое состояние, — сказала Нина. — Я бы не заплакала, даже если бы ты умер. Я тебя предупреждала и повторяю предупреждение.

— Слушай, ты! — закричал он. — Да мне посадить тебя ничего не стоит! У меня уже и справка есть, и мент знакомый…

Нина пожала плечами и вынула из рукава плаща резиновую дубинку. Леша побледнел и пролепетал:

— Ты что, больная? Прикончить меня хочешь, да?.. Она ткнула дубинкой ему в живот и сказала:

— Ты козел, Леша! Ты не хочешь понимать нормального языка. После того что вы со мной сделали, я бы должна тебя убить. И я тебя убью, когда мне этого захочется, понял?

— Ладно, ладно, остынь, — пробормотал он испуганно. Нина кивнула и резким ударом дубинки разнесла на мелкие кусочки стоявший на тумбочке небольшой магнитофон. Леша крякнул, но не произнес ни слова. Похоже, он бывал в подобных ситуациях и понимал, что ему лучше заткнуться.

Нина наклонилась, похлопала его по щеке и сказала:

— Выздоравливай.

Это был своего рода психологический экзерсис, проверка формы, и, вернувшись домой, Нина не могла сдержать довольной улыбки. И хотя она безжалостно ломала психологию другого человека, он не вызывал в ней чувства сострадания. Достаточно было вспомнить, как они ее терзали, и это исключало всякое сочувствие.

Паузы между делами всегда тяготили ее, и она заполняла их посещениями кинотеатров, выставок, концертов. Ее тянуло в толпу, в коллективные переживания, она насыщалась и коллективным смехом, и общей болью. Бывало, она шла в дома престарелых или больницы, разносила конфеты, печенье, сладости. Она пыталась вызвать в себе чувство жалости, но старики всегда раздражали ее, казались ей неблагодарными эгоистами, и на продолжительную благотворительность ее не хватало. Иногда она заходила в церковь, покупала сразу кучу свечей и ставила куда попало. В эти моменты она казалась себе верующей, на глазах ее появлялись слезы умиления, и лики с икон смотрели на нее с пониманием. Но подставить другую щеку она не могла, и после недолгого пребывания под сенью образов она спешила на улицу, чувствуя облегчение в осязании грешного мира.

Иногда она представляла себя потерявшейся девочкой, сидела в зале ожидания на вокзале и страдала от своей брошенности. В каком-то смысле это было правдой: оставленная без дела, она действительно оказывалась в космическом одиночестве, и лишь наличие Ани дома немного разгоняло непроходимую тьму. И когда в таком состоянии ее застала сомнительной внешности девица с синяком под глазом, предложившая хрипло: «Что, подруга, вмажем слегка?» — Нина подумала и согласилась.

Девица привела ее в закуток за продовольственным магазином, взяла с нее деньги и на время исчезла. Рядом трое забулдыг распивали свою не первую порцию и оживленно беседовали, широко используя популярные выражения. Нина не успела испугаться, как вновь появилась девица, принесшая бутылку вина и два бумажных стаканчика.

— Ну давай, — предложила она, разливая вино. — Тебя как зовут?

— Аня, — сказала Нина.

— А меня — Вера. Будем знакомы.

Вино было мерзкое, крепкое, и, выпив стакан до дна, Нина передернулась от отвращения. Подруга ее скривилась еще пуще.

— Ух, — сказала она. — Зараза!.. Закуси, Анюся.

Она протянула ей кусок мягкого белого хлеба. Нина взяла и стала жевать. В голове у нее поплыло, настроение сразу поправилось, мир вокруг показался веселым и занятным.

— Третий день не просыхаю, — сообщила девица. — Вчера кто-то фонарь навесил, так я и не помню кто.

— С чего ты гуляешь? — спросила Нина участливо.

— А хочется, — усмехнулась Вера. — Сама-то ты тоже не шибко радостная.

— Теперь я радостная, — усмехнулась Нина. — А еще по одной вмажем, так я и петь начну.

Вера поняла ее по-своему и налила еще по стакану.

— С мужиками как? — спросила она.

— Чего — как?

— Имеешь дело? У меня есть один кобель на примете, но его кормить-поить надо. Если хочешь, я звякну.

— Хорошая мысль, — улыбнулась Нина, подняв кверху палец. — Я подумаю…

— Резче думай, — сказала Вера. — Поехали.

Нина чокнулась с нею бумажным стаканчиком и чуть выплеснула вина на землю. Вера выругалась и тремя глотками выпила свое вино. Нина рассмеялась и опрокинула свой стаканчик, вылив все на землю.

— Ты чего, дура! — рявкнула Вера. — Зачем губить-то?..

— Чего хочу, то и делаю, — отвечала Нина бесшабашно. — Слушай, Вера, а пошли в «Славянский базар», а? Только я не знаю, где это.

Вера радостно рассмеялась.

— Ты чего, богатая, да?.. Так подкинь мильончик на бедность.

— Фиг тебе на бедность, — сказала Нина. — Пропьешь все, стерва синюшная. Говорю тебе, пошли в кабак! Я угощаю.

— Все, идем, — сказала Вера согласно. — Только давай по-людски, добьем пузырь, и вперед. Ага?

— Наливай, — согласилась Нина.

Они выпили еще по стаканчику вина, и Нине стало плохо. Вера услужливо поволокла ее куда-то, потом толкнула, и Нина покатилась по ступенькам. Очнулась в полной темноте, испугалась и стала кричать, звать на помощь. Через некоторое время послышались чьи-то голоса, ее осветили фонариком, потом потащили наверх. Она не очень понимала, что с ней делают, до тех пор, пока не оказалась в отделении милиции. Здесь она быстро стала трезветь и на вопросы дежурного отвечала уже почти связно. Вот ее паспорт, вот прописка, только вот сумочка куда-то исчезла… Ничего значительного там не было, косметичка, ключи от квартиры, кошелек. Нет, денег было немного. Тут она вспомнила про Веру, стала соображать, что к чему, но дежурному рассказывать не стала. Пусть порадуется пьянчужка.

Домой она вернулась почти в полночь, и Аня уже лежала в постели. Поднимаясь на ее звонок, Аня перепугалась, долго спрашивала, кто пришел, потом открыла дверь на цепочку, и только после этого, заохав и запричитав, впустила хозяйку домой. Раздеваясь в прихожей с ее помощью, Нина ругала ее разными оскорбительными словами, в основном напирая при этом на ее извращенные влечения, но потом, когда обиженная Аня плача спряталась в кровати, Нина пришла, ухмыляясь, склонилась над нею и спросила:

— Значит, ты моя, да?

— Да, — дрожащим голоском ответила Аня. — Возьми меня, если хочешь…

Нина грубо икнула и пробормотала:

— Если бы я еще знала, как это делается!.. Спи, курва. Сама она ушла в ванную и попыталась привести себя в чувство. В комнату вернулась вся мокрая и упала на кровать поверх одеяла, заснув мгновенно. Некоторое время Аня испуганно прислушивалась к ее дыханию, а потом принялась раздевать ее, чтобы уложить нормально. Стянула мокрый халат, столь же вымокшую комбинацию, сняла белье. Нина лежала перед нею голая и беззащитная. Аня утробно заурчала и жадно прильнула к ней…

Наутро Нина была в подавленном состоянии, а Аня, напротив, светилась от радости.

— С чего это ты напилась? — спрашивала она весело.

— Из познавательного интереса, — сказала Нина. — Слушай, я как себя вела?

— Прекрасно, — сказала Аня, смеясь. — Ты была нежна и пленительна.

— Приставала, что ли? — не поняла Нина.

— Не то слово, — отвечала Аня. — Я и не подозревала, что в тебе столько энергии. Ты меня просто изнасиловала!..

Нина посмотрела на нее с подозрением.

— Стоп, стоп, стоп, — сказала она. — Кто кого изнасиловал? Слушай, рожа помойная, ты что, опять меня вылизывала?

Аня посмотрела на нее с шутливым удивлением.

— Как можно, что ты! Это же противоречит моральному кодексу строителя коммунизма.

— Если я тебя еще поймаю, — сказала Нина сипло, — ноги повыдергиваю.

— Сначала поймай, — отвечала Аня бойко.

— Я не шучу, — предупредила Нина.

— А я тоже не шучу, — отвечала Аня уже не столько весело, сколько надрывно, — да, я тебя целовала, и что? Выгонишь меня? Убьешь?.. Давай!..

Нина мрачно отпила глоток воды и покачала головой.

— Слушай, — сказала она. — Может, тебе к врачу обратиться?

— К врачу? — Аня истерично засмеялась. — К какому врачу?

— Ну к психиатру, наверное, — пожала плечами Нина. — Это же ненормально!

— Не говори глупости, — раздраженно ответила Аня. — Это исключение, да, но ничего ненормального тут нет. Существует определенный процент людей с тонкой психикой, которым обычные формы отношений не подходят.

— Хорошо, у тебя тонкая психика, а я при чем? — спросила Нина.

— А что тебе от моей ненормальности? — пожала плечами Аня. — Я ведь тебя не трогаю. Это все внутри…

— Как же, внутри, — буркнула Нина. — Трешься постоянно, как кошка. По ночам спать спокойно не даешь. Ведь дождешься, выгоню я тебя! Тем более Леша уже настроен переезжать.

Губы у Ани задрожали, на глазах появились слезы.

— Зачем ты так? Я же люблю тебя!.. Нина покачала головой, усмехаясь.

— Дура ты, Анюта. Ладно, ступай на работу, а то опять выговор схлопочешь.

Аня ушла, а Нина упала на кровать, положив полотенце на голову. Проблемы Аниной психики мало волновали ее, и даже извращенные устремления уже не вызывали в ней первичного брезгливого отторжения. Это была дуреха Анютка со своими дурацкими проявлениями вроде неискоренимой способности бить посуду и рыдать по малейшему поводу. Она превращалась для нее в домашнее животное вроде кошки, которую можно было время от времени гладить, держа на руках, но порою следовало и наказывать. Но вчерашняя история смущала ее неожиданным срывом. Удачный финал подзаборной пьянки был чистой случайностью, и вела она себя при этом недопустимо легкомысленно. Эти паузы ее только расхолаживали.

Она заставила себя подняться, одеться и начать действовать. Пропажа сумочки не являлась большой трагедией, но принципиально она не должна была допускать с собою такого обращения. У нее было сухо во рту, кружилась голова, ныли суставы, и в желудке совершалось неприличное бурление, но она шла на место вчерашней встречи, как будто там ее ждало освобождение от всех этих неприятностей.

Зрительная память не подвела ее. Она нашла магазин, тот дворик, где они выпивали с Верой, даже определила, где располагалась вчерашняя соседняя компания забулдыг. Время было раннее, она села на ящик и стала ждать. Милицейский опыт говорил ей, что эта задрыга должна появиться здесь с целью похмелиться.

Прошло около часу, и немало смурных и перекошенных физиономий прошли мимо нее, прежде чем появилась вчерашняя Вера. Она была не одна, с нею был какой-то субтильный юноша в очках.

— Здорово, — сказала ей Нина, шагнув навстречу. Вера остановилась, словно натолкнулась на стену.

— Э, Анечка!.. Здорово, милашка!.. Куда это ты вчера отвалилась?.. А я вот кадра подцепила, студента!

— Здравствуйте, — промямлил студент.

— Значит, так, — сказала Нина, — деньги, которые там были, можешь оставить себе, но сумочку отдай. Иначе я тебя, гадину, на полоски разорву.

— Что происходит? — не понял студент.

— Помолчи, — сказала ему Вера, отмахнувшись. — Значит, ты меня на полоски разорвешь, да? Ты знаешь, сучара, что я с тобой сделаю?..

— Девочки, вы чего? — испугался студент.

Вера решительно отодвинула его и шагнула к Нине. Та не стала дожидаться, ударила ее ногой по голени и, когда Вера, охнув, согнулась, ухватила ее за волосы. Для начала слегка ткнула ей коленкой в физиономию, потом спросила:

— Что ты сказала, я не расслышала?

— Пусти, — выдавила Вера.

Нина отпустила ее, и та распрямилась, вытирая лицо рукой.

— Ты что же, дуреха, думаешь, я их коллекционирую, — сказала она. — Выбросила я ее сразу же… Иди поищи вон в том ящике.

— Мне почему-то думается, ты сама хочешь поискать, — сказала Нина, посматривая на нее настороженно.

Вера не стала возражать, пошла к мусорному ящику, на который указала. Наклонившись, подняла палку, и Нина отошла на шаг.

— Ну-ка не дури!

— Что я, рукой там копаться буду? — хмыкнула Вера.

С постным выражением лица она поковырялась в мусоре, и таки выковыряла оттуда грязную и помятую Нинину сумку.

— Эта?

Нина взяла сумку, осторожно раскрыла ее и вывернула на асфальт. Оттуда выпали ключи, косметичка, носовой платок и даже кошелек. Пустой, конечно. Нина все это бережно подобрала под насмешливым взглядом Веры и испуганным — студента.

— Ничего не пропало? — спросила Вера, поигрывая палкой.

— Кое-что пропало, — сказала Нина. — Выпало, наверное.

— Так поищи, — с улыбкой предложила Вера. Нина холодно улыбнулась в ответ.

— Я думаю, ты это сделаешь лучше.

Она резко заломила ей руку за спину, ткнула головой в мусорный ящик и, подхватив за ноги, опрокинула ее туда, так что лишь болтающиеся ноги торчали наружу да доносились изнутри какие-то сдавленные стоны.

— Да зачем же так? — чуть не плача говорил студент.

— А иначе не получается, — отвечала Нина, тяжело дыша после немалого физического усилия.

Вера выбралась из мусора, вся облепленная картофельными очистками, яичной скорлупой и шелухой от семечек. Она плевалась и ругалась, а рядом заливисто хохотал, хлопая себя руками по ляжкам, беззубый небритый алкаш.

Нина тоже улыбнулась, повернулась и ушла.

17

Следователя краевой прокуратуры Апарина, с которым сотрудничал капитан Ратников в своем краснодарском деле, нашел опять-таки Грязнов. Искомый Апарин теперь был прокурором города Тихорецка и на вопросы нагрянувшего Славы отвечал немного нервно. Да, он хорошо помнит Колю Ратникова, у них было что-то вроде дружеских отношений, и дело было совместное, но сути его прокурор не запомнил. Что-то о местной номенклатурной мелочи, не выходящее за рамки края. Никаких серьезных материалов у Ратникова и быть не могло. Он, Апарин, был сам несказанно поражен жестокости убийства, это вовсе не соответствовало масштабу расследуемого дела.

В новой версии эти двое неизвестных, которых никто в краевой милиции не знал, медленно, но уверенно переползали на ведущее место в ряду подозреваемых. Конечно, мы продолжали искать и троицу верных друзей убитого капитана, но приоритетным направлением становились инициаторы убийства. Было ясно, что именно они, эти двое, неизвестно откуда взявшиеся, организовали все дело, прикрывшись бандой местных уголовников, и теперь вставал вопрос, чего они при этом добивались? Мы рыли в краевом архиве дела покойного Щербатого, искали подельников и близких знакомых.

А тем временем Лариса Колесникова со своим компьютером разыскала бывшего капитана Букина. Он был не только бывший милиционер, но и бывший алкоголик, потому что теперь он оказался послушником подмосковного монастыря, работал там строителем и размышлял о загробной жизни. Мы проверили его по времени совершенных убийств и отмели ввиду полного алиби его кандидатуру начисто. О временах службы в милиции он даже вспоминать не хотел, но об упокоении душ убиенных коллег, в том числе и Николая Ратникова, молился регулярно.

Прошло чуть больше недели со дня убийства депутата, и, несмотря на то что в прессе появились материалы, ставящие под сомнение политический характер убийства, созданная при Верховном Совете специальная комиссия по расследованию этого дела вызвала нас на отчет в «Белый дом». Были там и генеральный прокурор, который лихорадочно ознакомился с текущим положением дел уже по дороге в парламентскую комиссию, в машине, и министр внутренних дел, выразительно скорбевший по убитому депутату, и даже начальник ФСК. Депутатскую комиссию возглавлял председатель комитета по законности и правопорядку Вадим Сергеевич Соснов. Глядя на то, как ловко и уверенно он ведет заседание, я вспоминал о его нечаянном участии в нашем деле.

Начальники бойко отчитались, перечислив поражающие воображение цифры проведенных следственных мероприятий, но депутаты тоже были не дураки, вызвали следователей, и мне пришлось рассказывать им об объеме и направлении расследования. Как я понял, членами этой комиссии были, как правило, юристы, в основном бывшие сотрудники органов, поэтому вешать им лапшу на уши было бесполезно. Шура Романова в своем выступлении поддержала меня, ну а контрразведчики, проводившие свое расследование, дополнили нас обширным докладом о преступной деятельности покойного депутата. В этом вопросе они даже перестарались, потому что вызвали у депутатов обратную реакцию.

— Он мог быть исчадием ада, — сказал председатель комиссии Соснов, — но это не лишает его права быть защищенным нашими органами правопорядка, не защитившими депутата от смерти.

В общем, нас там хорошенько пропесочили, обнаружив в нашей работе и халатность, и злоупотребления, и даже непрофессионализм. Особенно злобствовал один из членов комиссии, известный тем, что был уволен из органов за организацию забастовки милицейских работников. Он жил идеей радикальной реформы структуры органов правопорядка, и всякий наш промах был для него бальзам на раны. Тем не менее Соснов был человеком спокойным и рассудительным, он решительно осаживал эмоциональные всплески своих коллег, хотя общую тенденцию давления и жестокого контроля поддерживал беспрекословно. Наблюдая все это действо, я думал о том, что присутствую при зарождении нового поколения политических деятелей. Они безусловно не во всем мне нравились, но их характерное личное проявление было мне симпатично. Я вздрогнул, когда посреди нашего заседания в зал вошел Леонард Терентьевич Собко и тихонько устроился в задних рядах.

По окончании разбирательства я набрался наглости и догнал в коридоре Соснова. Тот шел, сопровождаемый секретарями и помощниками, но, когда я окликнул его, тотчас остановился и обратился ко мне со вниманием.

— Простите, Вадим Сергеевич, — сказал я. — Не могли бы вы уделить мне несколько минут? Это касается нашего дела.

Он глянул на часы, перевел взгляд на миловидную секретаршу и спросил:

— Что у нас, Леночка?

— Есть полчаса до перерыва, — сказала она. — Потом запарка.

— Вот, — улыбнулся мне Соснов. — У вас даже полчаса. Пройдемте в мой кабинет.

Кабинет у него был роскошный, я просто провалился в мягкое кожаное кресло и расслабился.

— Я не хотел вас отвлекать, — сказал я, — но так получается, что вы тоже оказываетесь причастны к этому делу.

Он мило улыбнулся, не выказав никакого беспокойства.

— Каким же образом?

— Видите ли, Вадим Сергеевич, цель этих убийств связана с одним давнишним делом в Краснодаре. Вы же знали капитана Николая Ратникова?

На мгновение с него сошла респектабельность, он растерялся.

— Ратникова? Колю? Конечно, я знал его. Впрочем, не столько его самого, сколько его жену, Нину. Там произошла ужасная история…

— Да, — сказал я. — И эта ужасная история сейчас снова становится предметом нашего расследования.

— Да? — удивился он и потянулся к сигаретам. — Курите?

Я не мог отказаться. Он прикурил сам и подал мне зажигалку.

— Как же это связано?

— Мы еще не все знаем, — сказал я, — но можно сказать, что след ведет туда. Простите, могу я вам задать вопрос о том деле?

Он улыбнулся.

— Значит, это допрос?

— Да нет, что вы… Просто выяснение ситуации. Нас беспокоит одна странность в этой истории, и мы проверяем все возможности.

— Странность?

— Да, особая жестокость преступления. Мы не знаем, чем она вызвана. По показаниям свидетелей, убийцы искали у Ратникова какую-то дискету, но никто из ближайших друзей и сотрудников не знает, о чем идет речь.

— Как же я могу об этом знать? — удивился Соснов.

— Вы были у них в гостях накануне, — напомнил я. — Конечно, трудно вспомнить подробности разговора такой давности, но, может, тогда хоть что-нибудь промелькнуло? Понимаете, я спрашиваю об этом у всех.

Соснов медленно затянулся, склонил голову, вздохнул.

— Если честно, я хорошо запомнил тот вечер. Это был славный вечер, встреча друзей, приятный душевный разговор. Вы наверное уже знаете, что у нас с Ниной были когда-то особые отношения. Когда-то давно она предпочла мне Николая, начинающего сыщика. И вот я уже давно не мелкий провинциальный функционер, меня встречают на высшем уровне, а в ее глазах я все тот же милый и обиженный ею Вадик. После всех этих официальных приемов в их доме я впервые ощутил покой. И хотя прежде Николай мне казался слишком примитивным для нее, теперь даже он виделся мне иначе. Я полюбил их как родных…

— Потом вы виделись с Ратниковой? — спросил я. — После всего.

— Да, я был на похоронах, — сказал он. — Зашел на поминки, но не задержался. Конечно, с Ниной тогда было невозможно разговаривать, а для всех остальных я был лишь большим начальником. Вот и все, что я могу сказать.

— И вы не знаете, что с ней потом стало?

— Нет, — сказал он. — А что с ней стало?

— Говорят, она сошла с ума. Он чуть сжал зубы и кивнул.

— Это можно было предположить. Я поднялся.

— Можете мне поверить, Вадим Сергеевич, мы действительно приложим все усилия.

— Да, — сказал он и затушил сигарету. — Если вам понадобится помощь, можете обращаться в любую минуту.

— Спасибо.

Я вышел, Шура Романова, как мы и договаривались, поджидала меня внизу в своей служебной «Волге». День выдался жаркий, и она попивала минералку.

— О чем это ты с ним болтал, Саша? — спросила она с подозрением. — Имей в виду, этот кадр ох как не прост. Поговаривают, что с его подачи завалили кандидатуру начальника московского управления.

— Он был знаком с капитаном, которому принадлежал наш «Макаров», — сказал я. — А вообще, это все очень интересно.

— Что? — не поняла Шура. — Трогай, Николай Васильевич, — сказала она водителю.

— Демократия, — сказал я. — Вроде бы такой же человек, как я, и образование схожее, и возраст приблизительно один, но вот он наверху, а я тут.

Машина тронулась. Милиционер на посту нас заметил и отдал честь.

— Завидуешь? — хихикнула Шура. — Так и тебе никто не мешает, начни кампанию, собери сторонников, выдвини себя — и тоже, глядишь, наверху окажешься. Будешь меня с докладами вызывать.

— Нет, я не завидую, — сказал я решительно. — Чтобы там оказаться, надо прежде всего отказаться от самого себя. Знаешь, в чем-то мне его даже жалко.

Как только я появился в МУРе, Грязнов немедленно подхватил меня под руку, усадил в патрульную машину, и мы отправились в небольшой подмосковный городок Одинцово, где, как оказалось, проживал согласно прописке бывший капитан краснодарской милиции Кудинов, близкий друг убитого Ратникова, а ныне сотрудник охранного агентства.

— Вот, говорят, при нашей системе прописки, дескать, любого можно найти в считанные секунды, — ругался Грязнов по дороге. — Фиг там, в считанные секунды! Ведь этот Кудинов не скрывается, живет открыто, по закону, а мы его полнедели ищем, найти не можем. А ты говоришь, компьютеры!

— Что у них за агентство? — спросил я.

— Обычное, — сказал Грязнов. — Охрана офисов, учреждений и частных лиц. Между прочим, с правом ношения огнестрельного оружия. Не хухры-мухры…

— Значит, лапа у них в министерстве, — подал голос водитель. — Нынче огнестрельное оружие частникам пробить очень трудно.

— Лапа в министерстве, — хмыкнул Грязнов. — Да у них в председателях комиссар милиции в отставке.

Водитель восхищенно присвистнул, а я сказал:

— Вот валяете дурака, а там люди по пять-шесть твоих зарплат имеют.

— Поболе, — вздохнул мечтательно Грязнов.

Машину остановили за квартал до нужного дома, прошли пешком. Жил Кудинов в пятиэтажной хрущобе, зато в трехкомнатной. Из личного дела мы знали, что он дважды разведен, платит алименты, так что в этих трех комнатах он мог проживать и не один.

Так и оказалось, открыла нам заспанная молодуха в халате.

— Кого вам?

— Кудинова Бориса Михаиловича, — сказал Грязнов, заглядывая в бумажку. — Не ошиблись?

Наблюдая за ним, я вспоминал Дроздова, и вообще всю актерскую школу МУРа. Все же артистизм у них был, отрицать это было невозможно. Вот и теперь с девицей беседовал не матерый оперативник Слава Грязнов, легенда МУРа, а участковый валенок, чья перспектива — это скорая пенсия и загородный участок.

— Не ошиблись, — буркнула девица. — Вышел он за хлебом. У меня тут не убрано, так что вы во дворе посидите подождите.

— Отставить, — сказал я решительно, пресекая ее попытку закрыть дверь. — Мы подождем внутри, гражданка.

Она фыркнула, но впустила, из чего следовало, что она нас не обманывала, Кудинова дома не было, и мой порыв был лишним. Теперь Грязнов наблюдал за мной с улыбкой, потому что теперь был мой выход.

— Вы здесь прописаны? — спросил я, злясь на самого себя.

— Вам-то что за дело? — удивилась она. — Вы за мной пришли или за Борькой?

— Ни за кем мы не пришли, — вмешался Грязнов, снимая фуражку и вытирая пот платком. — Разговор у нас к Борису Михайловичу, и не более. Ваше присутствие, гражданка, смутить нас не может, но установление вашей симпатичной личности было бы не лишним.

Она нашла свою сумочку, достала удостоверение и подала Грязнову. Тот внимательно ознакомился и передал мне. Девица оказалась сотрудником того самого агентства «Стража», в котором работал и сам Кудинов.

— Нет вопросов, — буркнул я, возвращая ей удостоверение.

Послышался звук поворачиваемого в замке ключа, и вскоре в квартиру вошел крепкий высокий мужчина спортивного типа, вполне узнаваемый по имеющимся фотографиям как Борис Кудинов. Он не сразу нас обнаружил, а когда обнаружил, только удивился.

— В чем дело, ребята? — спросил он компанейски.

— Разговор, — сказал я. — Где бы нам уединиться?

— Дуйте в кабинет, — сказала коллега Кудинова. — Я прибрала.

Кабинет представлял собой маленькую комнатку с письменным столом, парой кресел и кушеткой. Висела здесь книжная полка, но там лежали лишь журналы.

— Слушаю вас, — сказал Кудинов, плюхаясь в кресло за столом. — Чем могу помочь? Я ведь сам бывший сыскарь.

— Нам это известно, — сказал я. — Мы как раз по этому поводу.

Раскручивать Кудинова следовало осторожно, не возбуждая подозрений, но он так охотно нам отвечал, так у него все было в порядке, что я по ходу допроса начал паниковать. Грязнов поспешил мне на выручку, подхватил разговор на доверительной ноте, потянул нить дальше. Но я уже понял, что Кудинов тут ни при чем. Я понял это, еще когда услышал, каким тоном проживающая здесь сотрудница направляла нас в кабинет. Кудинов был не тот человек.

— Конечно, я тоже долго долбился с этим убийством, — делился он своими переживаниями о деле Ратникова. — Когда Щербатого шлепнули, у меня уже тогда возникли подозрения. Но что мы могли? К тому же фээскашники наложили лапу на все материалы против Щербатого, а он у них в осведомителях числился. В общем, махнул я рукой и уехал. Жаль, конечно, Коляна, детей жаль, да и Нинку тоже, но мы же тоже не всемогущи.

Возвращались мы уже в другом настроении, и, хотя водитель настойчиво пытался вернуться к теме оплаты частных агентов, мы с Грязновым отмалчивались. Они завезли меня в прокуратуру, и Грязнов поднялся со мною в мой кабинет. Лаврик Гехт уехал чуть ли не в Норильск, и потому я распоряжался помещением единолично.

— Не кажется ли тебе, Саша, — сказал Грязнов, пока я включал в сеть мой электрический чайник, — что эта самая ФСК замелькала что-то слишком часто?

— Кажется, — сказал я.

— А не кажется ли тебе еще, что эта самая ФСК появляется прямо с краснодарских событий?

— Тоже кажется, — сказал я.

— Это дает новое направление поискам этих приятелей гражданина Щербатого, не так ли? — вкрадчиво сказал Слава.

— Подумай, о чем ты говоришь, — сказал я. — С какой нужды контрразведчики будут убивать детей Ратникова?

— Я не знаю, — сказал Грязнов, — но могу предположить. Они пошли бы на все, если бы в руках у Ратникова оказался какой-нибудь крутой компромат.

18

Утром, договорившись о встрече по шестому варианту, Феликс Захарович уже к полудню проклинал свой собственный выбор. Небо было затянуто тучами, и с полудня начался затяжной моросящий дождь. Придя на место встречи, Феликс Захарович мок под зонтиком, не решаясь сесть на мокрую скамейку. Как только появилась Нина, он немедленно увел ее к ближайшему открытому кафе, где они заказали по чашке горячего кофе.

— Будет дело? — спросила Нина.

— А что? — усмехнувшись, вопросом на вопрос ответил Феликс.

Ему нравилась ее постоянная готовность к делу. Ему все в ней нравилось.

— Я уже дурею от простоя, — сказала Нина. — Недавно даже напилась с горя.

— Серьезно? — насупился Феликс.

— Не очень, — сказала Нина. — Что там у вас предполагается на втором этапе?

— Этого, дорогуша моя, никто не знает, — со вздохом сказал Феликс. — Хотя многие бы хотели. У нас, понимаешь ли, полное разделение труда. Тексты у одного, ключи у другого, а толкование у третьего. Я смутно догадываюсь, как все должно пойти, но конкретные решения буду принимать не я. Во всяком случае, работы будет много.

— Я думала, ты меня для работы позвал, — разочарованно сказала Нина.

— Будет работа, — кивнул Феликс уверенно. — Тут вот что… Кое-что всплыло из той давней истории.

Она даже не спрашивала, о какой истории идет речь. О других историях они и не разговаривали.

— Что всплыло?

— Короче, эти парни требовали от твоего мужа вернуть какую-то дискету. Понимаешь?

Она покачала головой.

— Что такое дискета?

— Пластинка такая, — объяснил Феликс. — Деталь компьютера. На ней сохраняется информация.

— Коля ничего не понимал в компьютерах, — сказала Нина. — Это какая-то ошибка.

— Он мог взять дискету, даже ничего в этом не понимая, — сказал Феликс. — Тут много ума не надо.

— А что такого важного могло быть там записано?

— Ну этого пока никто не знает, — сказал Феликс — Я думал, ты сможешь нам что-то объяснить.

Нина покачала головой.

— Это недоразумение, — сказала она. — Если бы у Коли была эта пластинка, он бы обязательно мне сказал.

— Ладно, — сказал Феликс. — Не знаешь, и Бог с ним. Тут другое появилось. Эти опера нашли-таки твоего Люсина.

У Нины сразу учащенно забилось сердце. — Где?

— Погоди, — осадил ее Феликс. — Давай поговорим спокойно. Сейчас уже ясно, что ни Люсин, ни Райзман, ни Маркарян к делу причастны не были. Щербатый — да… Может быть, еще Волкодав. Но основную работу выполняли эти двое неизвестных. Может, хватит крови, Нина?

Нина судорожно вздохнула.

— Я уже объясняла тебе, — сказала она. — Эти люди, можно сказать, попали под поезд. Я ни в чем их не обвиняю, понимаешь? Но они должны умереть. Когда водитель на скользком асфальте задавит ребенка, он тоже не слишком виноват.

— Его же никто не убивает.

— И напрасно, — сказала Нина. — Смерть есть смерть. Если хочешь, это древнее право кровной мести. Мой Коля, мои дети не успокоятся, пока не умрет последний из их убийц.

— Я никогда этого не понимал, — проговорил Феликс.

— Я понимаю, они, может, сами и не убивали, — согласилась Нина. — Но ведь могли, должны были остановить убийц! Они же ничего для этого не сделали! И ты хочешь их оправдать?

— Нет, не хочу, — сказал Феликс. — Согласен, это твое право. Но адрес Люсина я тебе пока не скажу.

— Феликс! — воскликнула Нина. — У нас с тобой святой договор! Я убивала людей, которые виновны передо мною еще меньше!

— Я не сказал, что я никогда его не скажу, — поправился Феликс. — Ты узнаешь все, но чуть позже. Я не могу ручаться за твою выдержку, а сейчас новое убийство совсем некстати. Твой «Макаров» слишком хорошо знаком оперативникам.

— А что такое замышляется сейчас? — спросила Нина. — Почему сейчас нельзя, а потом можно?

— Потому что начинается второй этап, — сказал Феликс. — Это слишком важное событие, для того чтобы рисковать по мелочам. Дай срок, и ты получишь своего Люсина тепленьким.

— У меня есть роль в этом втором этапе? — спросила Нина.

— Разумеется, — улыбнулся Феликс. — Куда же мы без тебя?

— Я жду, — сказала Нина.

Казалось бы, ничего особенного старик не сказал, даже адрес не назвал, а все же встреча сразу переменила ее настроение, и она шла к метро, внутренне улыбаясь. Это было странно, потому что погода к улыбкам не располагала.

Феликс же выждал положенное по инструкции время и поспешил к южному входу, где у него стояла машина. Все нынешние встречи были запланированы заранее, но разве можно было запланировать эту слякотную погоду, при которой даже обычная средняя скорость представляется рискованной. Как он ни старался, а на Востряковское кладбище все-таки опоздал.

Грузный мужчина сидел на лавочке у могилы Синюхина и держал огромный зонтик. Со стороны можно было подумать, что он переживает очень глубокую скорбь, так что даже не замечает мерзкой погоды. На самом деле он все замечал, но не спешил выражать свои чувства. Это было ему несвойственно.

— Прости, Ваня, с этой дорогой я замучился, — сказал Феликс Захарович, протягивая ему руку. — Как ты? Что-то я не заметил твоих ангелов-хранителей.

— Я теперь лишаю их премии каждый раз, когда кто-то из клиентов их заметит, — сказал Ваня. — Как твое настроение?

— По погоде, — сказал Феликс Захарович. — Что слышно о коллегии?

— Пока сигнала к созыву нет, — сказал Ваня меланхолично. — Вы все радуетесь, а меня этот второй этап только пугает. Кто знает, а вдруг я тоже окажусь в списке?

— Ты должен был принести мне инструкции, — напомнил Феликс Захарович.

— Не слишком много этих инструкций, — сказал Ваня. — В связи с началом второго этапа намечена ликвидация всех исполнителей. Ты должен избавиться от своего Бэби.

Феликс Захарович почувствовал, как у него холодеют ноги. До сих пор он этого не чувствовал, хотя были все основания, а вот тут почувствовал.

— Не понимаю зачем, — произнес он в замешательстве. — Это же проверенные кадры…

— Не понимаешь? — усмехнулся Ваня. — А ведь это идеи твоего Егора. Второй этап предполагает активизацию стихийности, а ваши исполнители были лишь послушными роботами. Им нет места в новой схеме.

Феликс Захарович не отвечал.

— В общем, после выхода Стукача предполагается многоходовая комбинация. Твой Бэби убьет Стукача как изменника, а Дюк должен кончить Бэби. Теперь ты можешь сказать, кто такой твой Бэби, — усмехнулся Ваня.

— Тебя это всегда интересовало больше, чем нужно, — сказал Феликс Захарович сердито.

— Очень просто, я любопытен, — рассмеялся Ваня… — Я ведь знаю и Стукача, и Дюка. С Дюком мы даже работали вместе в Японии. Жаль его, хороший парень.

— А с ними что случится?

— Что-нибудь непременно случится, — сказал Ваня. — Так откуда взялся твой Бэби, дед? Ты всех заинтриговал своими секретами.

Феликс Захарович тяжело вздохнул и произнес:

— Я не согласен!

Ваня повернулся к нему без интереса и, скучая, спросил:

— С чем не согласен?

— С ликвидацией. Я не верю, что это запланировано Егором. Я подозреваю, что толкователи начинают свою собственную игру.

Ваня молча протянул ему зонт, и Феликс Захарович взял его за ручку. Ваня достал пачку папирос, сунул одну из них в рот, прикурил от зажигалки.

— Значит, не согласен, да?

— Да. Я требую проверки этого пункта.

— А что тебя так волнует в этом решении?

— Отношение к людям, — сказал Феликс Захарович взволнованно. — Если мы начнем убивать своих, то кто нам поверит?

Ваня широко, но отнюдь не искренне улыбнулся.

— А кто меня недавно пугал всеобщей грызней в конце второго этапа, а? Разве расправа с исполнителем не позволит избежать этого?

Феликс Захарович покачал головой и ничего не ответил.

— То-то, — сказал Ваня. — Когда мне плохо, это план такой, да? А когда тебе плохо, это, значит, вопреки плану?

— Когда тебе было плохо? — спросил хмуро Феликс Захарович.

Ваня щелчком выбросил папиросу и сказал:

— Мне теперь всегда плохо, дед. Меня уже мутит от всех ваших планов и операций. Я чувствую, что мы все не доживем до третьего этапа.

— Это невозможно, — сказал Феликс Захарович. — Стихия стихией, но процесс необходимо стимулировать, подстегивать и контролировать.

— Да, но не нам. Мы меченые, мы же «красная капелла», от нас шарахается весь цивилизованный мир! Мы в этом деле всего лишь фитиль, сгорим и истлеем. Взрывать мир будут другие.

— Да, — вздохнул Феликс Захарович. — Представляю, как тебе тяжело с такими мыслями. Только не вздумай дергаться, Ваня.

— А то что? — спросил тот угрюмо.

— Поймают, — просто ответил Феликс Захарович. — Ты же лучше меня знаешь, как это делается.

— А ты? — спросил Ваня. — Пойдешь до конца, да? Феликс Захарович печально усмехнулся, глянув на могильный памятник рядом.

— Мой конец не так уж далек, — сказал он. — Значит, и идти недолго.

Ваня скривился и буркнул:

— Поколение камикадзе… Ты дашь мне ключ или нет?

— Я предоставлю его коллегии Суда, — сказал Феликс Захарович. — Мне хотелось бы убедиться, что мы правильно исполняем план Егора.

— Это называется — демарш, — сказал Ваня.

— Тебе видней, — пожал плечами Феликс.

— Но я тебя поддержу, — пообещал Ваня. — Не знаю, чего ты гонишь волну, но мне интересно узнать предел их сопротивляемости.

— Спасибо, — кивнул Феликс Захарович.

Они распрощались, и Феликс Захарович ушел первым. Он шел, не замечая ни дождя, ни луж под ногами, ни удивления людей, с которым те на него смотрели. Седые волосы его намокли, капли воды стекали за воротник плаща, и из-за этого никто не замечал, что по его окаменевшему лицу текут слезы. Все было списано на дождь.

Впрочем, вернувшись домой, он прогрел ноги, выпил аспирин и даже хлопнул рюмку водки. Теперь ему было ради чего жить, и торопиться уходить не следовало, даже если рушились устои.

Снова он узнавал номер телефона по компьютерному коду, и, когда автоответчик привычно отозвался: «Говорит диспетчер связи. Если у вас есть сообщение, произнесите его после сигнала», — Феликс Захарович произнес:

— Говорит Франт. Срочно нуждаюсь в личном контакте. И дрожащей рукой он положил трубку.

День продолжался в обычном порядке. Легкий ленч, газеты, послеобеденный отдых. Он даже вздремнул на диване в кабинете, прикрывшись пледом. После трех зашла домработница, приготовила из полуфабрикатов обед, забрала белье в прачечную и поинтересовалась насчет надбавки к зарплате. Феликс Захарович, хоть и был покороблен ее прямотой, пообещал ходатайствовать.

— Сами же понимаете, — сказала домработница, — за ценами не угонишься.

Ликвидировать Бэби? Кому это могло прийти в голову? Его лучшего агента, исполнителя самых сложных и рискованных акций… Нет, это была не та аргументация. Лучшие агенты тоже переживали свои сроки, и дело не в качестве. Дело в том, что он с нею сроднился, он считал ее почти дочерью, и сама мысль об устранении Нины казалась ему дикой. Всегда понимавший важность дисциплины, всегда исполнявший приказы беспрекословно, сегодня он восстал против бессмысленности приказа и потому чувствовал, что перешел какой-то невидимый рубеж. Его нынешний демарш уже внесен в его личное дело, и что бы он теперь ни предпринял, на нем будет печать ослушника. Ему надо привыкнуть к этому. Теперь ему будет значительно ограничен допуск к секретной информации, ему уже не видать места в коллегии Суда, да и все остальное тоже будет сильно урезано. Но что это могло значить в сравнении с жизнью Нины?

Ожидаемый им человек пришел уже вечером, когда за окном стемнело. Такие у них были отношения, что тот сам открыл дверь своим ключом. Этот ключ мог был быть использован один раз в жизни или, напротив, никогда не использован вовсе, но он всегда был в распоряжении тех людей, от кого Феликс Захарович теперь ждал помощи.

— Здравствуйте, — сказал вошедший, приветливо улыбаясь. — Вы прекрасно выглядите, Феликс Захарович. Вы меня непомните? Мы с вами вместе отдыхали на Кипре.

— Леонид Андреевич? — спросил осторожно Феликс Захарович.

— Именно так, — удовлетворенно улыбнулся гость. — Славно мы тогда повеселились, не так ли?

— Значит, вы тоже в этом деле? — спросил Феликс Захарович.

— Мне было очень приятно узнать, что мы работаем вместе, — сказал Леонид Андреевич. — Позвольте сесть?

— Да, конечно, — спохватился Феликс Захарович.

Он не мог скрыть некоторой растерянности. Когда два года назад оказался на Кипре, то меньше всего он там веселился. Там проходил закрытый семинар по плану «Народная воля», и его нынешний гость членом семинара не являлся.

— Можете не сомневаться, — улыбнулся гость, заметив его нерешительность, — у меня к вам письмо от Главного. Где же это оно?.. — он искал письмо по карманам своего пиджака и наконец нашел. — Ага, вот!..

Феликс Захарович взял письмо и бегло прочитал. Обычное письмо старого друга, и никто бы никогда не смог вычитать из него той информации, которую сразу увидел Феликс Захарович. Письмо ясно говорило о том, что доверять новому гостю нельзя, что Главный в беде и надо предпринять все возможное, чтобы его из этой беды вызволить. Тут же была и дополнительная информация.

— Прошу прощения, — сказал Феликс Захарович и отошел к компьютеру. Кажется, ему удалось скрыть свое смятение, может потому, что он сразу не принял этого человека.

Несколько нажатий клавиш — и он все понял. Эти добрались до Главного и теперь пытаются взять игру в свои руки.

— Так что же срочного вы хотели сообщить? — спросил Леонид Андреевич, вежливо улыбаясь.

— Мне сегодня предложили разработать операцию с целью устранения агентов первого этапа, — сказал Феликс Захарович, смяв письмо Главного и положив его в пепельницу. — Мне показалось, в этом есть некий произвол. Эти люди заслужили, чтобы их оставили в покое.

Леонид Андреевич печально кивнул.

— Да, я уже знаю. Увы, дорогой Феликс Захарович, это неизбежный поворот. Вы же понимаете, теперь, на втором этапе, эти люди должны стать легендой. А легенды не нуждаются в живом оригинале.

— На мой взгляд, такое отношение к людям развращает административные структуры, — сказал Феликс Захарович. — Я бы хотел встретиться с Главным. Мне есть что сказать.

Леонид Андреевич согласно кивнул.

— Хорошо, я запишу вас на прием. Но вы представляете все сложности?

— Безусловно, — кивнул Феликс Захарович. — Я бы хотел, чтобы исполнение указания относительно исполнителей было отложено до нашей беседы с Главным.

— Этого я обещать не могу, — ответил гость. — Это не в моей компетенции. Я постараюсь, но вы должны в любом случае исполнить приказ в тот момент, когда он поступит. Вы это сознаете?

— Да, — сказал Феликс Захарович. — Сознаю.

19

Этот неуловимый лейтенант Сорокин оставался нашей последней надеждой. В противном случае мы ныряли в межведомственную склоку и началась бы история, в которой успех был проблематичен, а неприятности гарантированы. Потому что в противном случае мы должны были обвинить в убийстве капитана Ратникова службы ФСК.

Мы собрались у Меркулова — я со своими помощниками и Грязнов с Дроздовым — на небольшое оперативное совещание, и тема ФСК ходила среди нас призраком. Она всплыла, когда с остальными версиями более или менее разобрались, оставив под подозрением, как надежду, лейтенанта Сорокина. Грязнов выступил с висевшей в воздухе идеей участия в деле ФСК, и наше обсуждение перешло в другой план. Как-то все, не сговариваясь, согласились, что вероятность участия пресловутых контрразведчиков в деле максимальная, и решались вопросы технологические, как подобраться к ним поближе и взять за горло. Соответственно компьютерщики советовали искать секретные файлы. Дроздов предлагал себя для внедрения, а Грязнов считал необходимым все начинать с Краснодара. Сам Костя Меркулов, хозяин кабинета, как ни странно, долго отмалчивался и наконец сказал:

— Господа! Я готов согласиться с тем, что в Краснодаре поработали контрразведчики. На это достаточное количество оснований. Но объясните мне, зачем они после этого так долго и так настойчиво разыскивают своих совершенно случайных подельщиков?

— Может, там произошла утечка, — предположил я для начала.

— Конечно, — подхватил Дроздов. — Люди поняли, что это гэбэшники, вот и началась ликвидация.

Меркулов не спорил, он только кивал и улыбался. И от этого его молчания веры в нашу гипотезу у нас становилось все меньше, а сомнений все больше.

— Все, я понял, — сказал Дроздов наконец. — Константин Дмитриевич совершенно прав. Если бы гэбэшники затевали убийство, а оно так и было, судя по всему, они бы не тащили на место всю команду, от которой потом пришлось бы избавляться.

— Тогда зачем они их тащили? — спросила Лариса.

— На подставку, — сказал Грязнов. — Это и ежу понятно.

— Чего же не подставили? — спросила Лариса. Меркулов опять улыбнулся.

— Ну это еще можно объяснить попыткой замести след, — заметил я. — Сдавать Щербатого как агента им не хотелось, а на остальных милиция так и не вышла.

— Давайте на чем-то остановимся, — предложил Меркулов. — Мы решили, что убийство Ратникова совершено с участием краснодарских чекистов — это раз. Что они искали у него какую-то дискету с секретной информацией — это два. И не нашли ее — это три. А через месяц после убийства, в течение которого следствие топталось на месте, был убит Щербатый, и так началась эпопея пистолета «Макаров». Потом убийца оказывается в столице и помимо своих кровных врагов начинает стрелять также заказные фигуры в компании с другими «стрелками». Вопрос: как выйти на убийцу?

— Если вас послушать, товарищ заместитель генерального прокурора, — сказал Дроздов, — так это совершенно безнадежно.

— Кто знает, — задумчиво вздохнул Меркулов. — По всем расчетам, это не должно быть безнадежно.

Тогда мы еще не понимали, что означают эти загадочные слова. Да и откуда нам было знать, что как раз в эти минуты на другом конце города в редакцию популярной «Свободной газеты» пришел некий молодой человек в кожаной куртке и потребовал встречи с главным редактором. Когда секретарша спросила, по какому поводу он ему нужен, вошедший заявил:

— Я владею уникальной информацией об убийстве депутата Кислевского.

Вошедший немедленно был пропущен к редактору, и тот, человек чуткий и живой, спросил сразу:

— Что-нибудь серьезное или гипотеза?

Вошедший упал в мягкое кресло для посетителей, откинувшись на спинку. Было видно, что он устраивается надолго.

— Тут вот что, шеф. Я собрался идти с повинной в МУР и решил перед этим сделать заявление для прессы. Кто знает, подумал я, вдруг там, в милиции, меня поймут неправильно, навешают на меня всех собак и бросят в какое-нибудь болото. Я ведь прав?

Редактор машинально кивнул.

— Это вы убили Кислевского? — спросил он. Гость редакции улыбнулся и покачал головой.

— Нет, не я. Но я знаю, кто его убил и по чьему приказу. Мы работаем в одной команде. Это называется Суд Народной Совести.

Какое-то мгновение редактор соображал, как ему поступить.

— Все понял, — сказал он, подняв руку. — Вы поступили совершенно правильно, дружище. Мы сделаем для вас все… Одну минуту.

Он нажал кнопку селектора и заговорил скороговоркой.

— Клара, быстро!.. Собери всех имеющихся в наличии репортеров и фотографов, не забудь Диму с камерой. Будет сенсационная пресс-конференция. Кофе хотите? — спросил он гостя.

— Я бы предпочел пиво, — сказал тот.

— И пиво, — добавил редактор в селектор. Буквально через пять минут вся эта команда собралась в зале, используемом в редакции для совещаний, и гость появился там в сопровождении главного редактора. Они сели в кресла на подиуме, и редактор начал:

— Начинаем нашу пресс-конференцию для корреспондентов одной газеты. — Он улыбался. — Этот парень готовится отправиться с повинной, чтобы рассказать о серии убийств в Москве и области. Он только один из команды исполнителей. Последнее дело этой команды — убийство депутата Кислевского.

Народ загудел, фотографы защелкали вспышками. Телеоператор Дима начал съемку любительской телекамерой.

— Меня зовут Алексей Стукалов, — начал гость редакции. — В известных кругах меня знают под кличкой Стукач. Сами понимаете, кличка не слишком авторитетная, но не я ее выбирал. Вот пришло время, и я решил реализовать свою кличку в деле.

Репортеры дружно засмеялись, оценив шутку.

— Да, — продолжал Стукач, — я решил пойти с повинной, потому что то, что сейчас готовится, уже переходит рамки моей профессии. Прошу заметить, я не отрекаюсь, я профессиональный убийца. На моей совести убийства теневика Кольцова на даче в Баковке, рэкетира Туза в Кунцеве, бомбардира Вити Никитина по кличке Бульдог и, наконец, валютчика Кручера.

— Обратите внимание, мы реагировали на каждое, — отметил редактор.

— Все начиналось с группы единомышленников, — продолжал Стукач. — Мы служили в ОМОНе, постоянно сталкивались с преступными элементами, и каково же нам было, когда после того, как мы с риском для жизни задерживали какую-нибудь банду, все они через некоторое время выходили на свободу и продолжали свои дела. Мы считали это несправедливым.

— Кто — мы? — спросили из зала.

— Группа единомышленников, — сказал Стукалов. — Потом некоторых из нас уволили из ОМОНа, причем без видимой причины, за особое старание в борьбе с преступниками. Тогда и появился Суд Народной Совести. Конечно, название может показаться чересчур громким, — он виновато усмехнулся, — но мы считали, что выражаем интересы народа.

— Кто заседает в Суде? — послышался еще вопрос.

— Это хороший вопрос, — отметил Стукалов. — Потому что потом оказалось, что над нашей группой единомышленников выросла целая команда аналитиков, стратегов и тактиков. Пользуясь сохранившимися связями в органах правопорядка, мы начали вычислять преступные элементы и после решения коллегии Суда приводили приговоры в исполнение.

— Убежден, что в руководстве Народного Суда оказались комми, — вскочил какой-то прыткий юноша.

Стукалов кивнул.

— Разумеется, в руководстве полно бывших, — сказал он. — Ветераны внутренних дел, КГБ и армейские чины. Но система конспирации, с самого начала очень толково разработанная, не способствовала горизонтальным связям, — он хмыкнул. — Кажется, это так называется? Я не смогу назвать никого из тех, кто нами руководил. Я знал лишь своего ведущего, который определял мне цель, снабжал оружием, снаряжением и деньгами.

— Тогда откуда вам известно про руководство?

— Вы забываете о том, что я был в деле с самого начала, — сказал Стукалов, — когда мы скрипели зубами и намечали цели. Все это строилось при мне. Мы преследовали благородную цель — навести порядок путем скорого народного суда. Но дело обернулось новой номенклатурой. Именно поэтому я здесь, не потому, что считаю себя в чем-то виновным.

При этом он посмотрел в зал по-особому, как бы прицеливаясь, и у многих присутствующих пробежали мурашки по спине.

— Сколько всего человек приговорено?

— Мне известно о семнадцати акциях, — сказал Стукалов.

Кто-то в зале присвистнул, кто-то охнул.

— И вы знаете, кто убил Кислевского?

— Да, конечно.

— Кто же?

Он выдержал паузу, чуть усмехнувшись.

— Это мой приятель, омоновец по кличке Бэби. Я не знаю его имени, но в лицо узнаю. Это самый жестокий из исполнителей, но и самый профессиональный. Кажется, он успел ухватить Афганистан. Укладывает клиентов с одного выстрела.

— Сколько всего исполнителей?

— Вы будете удивлены, но нас всего трое. Я, Бэби и Дюк. Дюк ухлопал Клементьева, помните?

— Значит, вы готовы сдать своих друзей? Почему? Стукалов скривился и засопел.

— Я не собираюсь сдавать своих друзей, — сказал он. — Все, что я о них знаю, это клички. Ни имен, ни адресов. Я пришел к вам потому, что мы стоим на пороге нового этапа в деятельности Суда. Они уже заготовили десятки новых исполнителей, приговорены уже сотни людей. Они готовы начать настоящую войну против преступности. И я спрашиваю себя: а чем, собственно, мы отличаемся от тех же самых преступников? И я не могу найти ответа. Конечно, правильнее было бы свалить подальше, я неплохо заработал на этих заказухах, но боюсь их преследования. Я решил прийти с повинной и хоть чем-то помочь органам остановить эту страшную машину.

Репортеры загомонили, перебивая друг друга:

— Скажите, сколько вам платили?

— Где вы проживали все это время?

— Как с вами связывался ваш ведущий?

— Вы что, мечтали о роскошной жизни?

Стукалов закурил сигарету, положил ногу на ногу и стал отвечать. Платили прилично, и он не намерен открывать тайну вкладов. Квартиру он оставил своей девушке, за нее заплачено сполна, и он не хотел бы, чтобы ее конфисковали. Его ведущий, бывший работник МВД, встречался с ним в указанных местах в определенное время. Он не стремился к роскошной жизни, но, может, устремится к ней после того, как отсидит положенное.

Хорошо, у Славы Грязнова везде были свои информаторы. Один из таких информаторов работал в «Свободной газете», он позвонил в МУР сразу после начала пресловутой пресс-конференции. Звонок перевели на кабинет Меркулова, и вот в разгар наших сомнений Грязнов сообщил нам, что один из «стрелков» колется перед репортерами. Он с Дроздовым немедленно отправился брать предполагаемого убийцу, распорядившись выслать туда группу захвата, мои помощники ушли на свидание с машиной, и мы с Меркуловым остались одни.

— Что это может значить? — спросил я Костю. — Прокол в организации?

— Продолжай, — сказал он. — Или дальний прицел.

— Или дальний прицел, — сказал я.

— Если я прав, — вздохнул Меркулов, — если есть хоть доля смысла в словах Леонарда Терентьевича, то это начало обширной пропагандистской кампании.

— Пропаганда террора? — переспросил я.

— Да, — сказал Меркулов. — И лозунг давно готов. Грабь награбленное!

— Но если этот парень колется, мы возьмем всю организацию вместе с планами на ближайшую пятилетку и бухгалтерским отчетом за последний квартал.

— Уверен, что тут все рассчитано точно, — сказал Костя. — Тип этот выдаст строго отмеренную порцию показаний, только чтобы возбудить воображение. Газеты за него додумают подробности, развернут такое историческое полотно, что любо-дорого! А организация останется нетронутой.

— Костя, после того как ты возглавил следственный коллектив страны, направление твоих мыслей приобрело исключительно умозрительное направление, — сказал я. — А между тем правительство и народ ждут от нас раскрываемости преступлений. Можешь ты порадоваться хотя бы тому, что четыре убийства из многоэпизодной серии у нас уже раскрыты?

— Конечно, я в восторге, — сказал Меркулов с раздражением. — Может, тебе еще и премию за это выписать?

— Спасибо за заботу, — сказал я. — Пойду-ка я, пока ты ее в самом деле не начал выписывать.

Я направился к двери, и он меня окликнул:

— Саша!

Я обернулся от дверей. — Ну?

— Не сердись, — сказал он. — В ФСК пойдем?

— Когда?

— Хоть завтра. Ты же не думаешь, что ваш стукач сдаст вам всю организацию? Дело надо продолжать.

Он еще не знал кличку Стукалова, но суть его подвига угадал верно. Я приложил руку к уху и сказал:

— Есть!

Сережа и Лариса в который раз пытались идентифицировать убийство капитана Ратникова по признакам, которые они выявили в серии дел наших «стрелков». Кто-то из них никак не мог расстаться с гипотезой гэбэшного преследования свидетелей преступления. Увы, к убийству капитана Ратникова наши «стрелки» отношения не имели. Ребят это огорчало, а меня почему-то радовало. Может, я становился жертвой пропаганды, которой так опасался Меркулов? Мы сели к компьютеру вместе, я стал задавать вопросы, и они по мере сил пытались на них ответить. В частности, они попытались вычислить вероятность работы «Макарова» в режиме одиночного поиска. Это позволило установить, что «Макаров» работал никак не один.

— Его вели, — сказал Сережа. — Его наводили на новые жертвы. Чтобы разыскать их, нужна была информация на уровне МВД или ФСК.

Я не успел ответить, позвонил Грязнов.

— Все, — сказал он. — Он у нас в руках. Подъезжай ко мне на Петровку, поболтаем с молодым человеком. У меня магнитофонная запись его выступления перед репортерами. Говорят, очень интересно выступал.

— Сейчас буду, — сказал я и отправился в МУР.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

20

Полковник Рогозин в пятницу выехал за город по Ярославскому шоссе и, машинально глянув в зеркальце обзора, почему-то сразу обратил внимание на старенькие «Жигули», что пристроились следом за ним. Жизненный опыт научил его отличать хвост от случайного попутчика, и тут он тоже недолго сомневался. За ним следили, причем не слишком скрываясь. Он не стал форсировать события хотя бы потому, что на данном этапе скрываться ему было не от кого. Решил подождать.

Уже миновав Мытищи, он обратил внимание, что шедшая за ним машина мигает ему фарами. Рогозин замедлил ход, свернул на обочину и остановился. Преследователь остановился чуть позади и еще не выбрался из кабины, а Рогозин уже определил, что это Феликс Захарович Даниленко. И хотя он до этого не слишком беспокоился о нечаянном преследователе, но все же испытал невольное чувство облегчения.

Феликс Захарович вышел из машины и подошел к нему. Рогозин открыл ему заднюю дверцу, и старик забрался на заднее сиденье.

— Рад встрече, — сказал Рогозин, разглядывая его в зеркало. — Только не говорите, что вы здесь оказались случайно.

— Я и не собираюсь, — сказал Феликс Захарович. — Я веду вас от самого вашего дома.

— Да? — сказал Рогозин. — Браво! Я заметил вас только перед кольцевой дорогой. Возникла какая-то необходимость?

Феликс Захарович тяжело вздохнул.

— Разумеется. Я, как и вы, понимаю смысл инструкций и не стал бы нарушать их без нужды.

— Наш предыдущий разговор получил развитие? — спросил Рогозин.

— Очень неожиданное, — сказал Феликс Захарович. — Я жду от вас откровенности, Александр Александрович.

— Простите? — удивился Рогозин. — Я не очень понял, что конкретно вы от меня ждете?

— Вы говорили о желании встретиться с высшим руководством проекта, — напомнил Феликс Захарович. — Что вас не устраивает в нынешних представителях?

Рогозин ответил не сразу.

— У меня свое понятие о чести, Феликс Захарович, — сказал он. — Я не был убежденным коммунистом, но я работал на государство. Мне нелегко принять мысль, что моего государства больше нет. Люди, которые заняты в реализации проекта «Народная воля», в большинстве своем не более чем выскочки перестроечного периода. Они воспользовались смутой, чтобы взять в руки не принадлежащее им наследство.

— Знакомы ли вы с теми, кто реально контролирует проект?

— Не то чтобы знаком, — улыбнулся Рогозин. — Но я приблизительно представляю, что это за фигуры.

Феликс Захарович опять вздохнул.

— Понимаете, Александр Александрович, я участвовал в разработке структуры управления этого проекта. Мы предвидели вероятность попыток захватить бразды правления со стороны различных политических групп. Именно для этого была предложена столь сложная, законспирированная и многослойная форма контроля.

— Масонская ложа, — сказал Рогозин.

— Что? — не понял Феликс Захарович.

— Пирамидальная структура характерна для управления масонских организаций, — пояснил Рогозин. — В свое время я внедрялся в «Гранд ориент», и мне пришлось изучить их структуру.

— Да, возможно, — согласился Феликс Захарович, который структуру масонской ложи не изучал, но о масонах кое-что знал. — Таким образом, в сфере управления процессами развития плана «Народная воля» участвуют сразу несколько равноправных групп. Я представляю команду, которая следит за реализацией положений принятого плана. Другие ищут и определяют цели, третьи разворачивают формы пропаганды и рекламы. Но вот уже в течение некоторого времени я стал замечать, что система начинает давать сбои. Какая-то отдельная группа начинает диктовать свою волю всем остальным.

— И что вы предприняли? — заинтересовался Рогозин.

— Вы должны кое-что понять, — сказал Феликс Захарович. — После смерти Егора Алексеевича я являюсь главным специалистом в вопросах проекта. И когда я вижу, как начинают попираться основы, я не могу бездействовать.

— Попираться основы? — усмехнулся Рогозин.

— Да. Проект рассчитан на возрождение сильного государства, в нем задействованы новейшие открытия в области социальной психологии. Мы формируем новое мировоззрение, а не устраиваем заговор с целью захвата власти. К сожалению, не все хотят это понять. Многие просто жаждут реванша.

— Я, например, — сказал Рогозин.

— Боюсь, вы не совсем меня поняли, — терпеливо произнес Феликс Захарович. — Речь идет о возбуждении социальной стихии. Но мы способны контролировать только первые этапы этого процесса.

— Я вам говорил, что был хорошо знаком с Егором Алексеевичем, — сказал Рогозин. — Все эти новейшие открытия, о которых вы говорите, были почерпнуты им на закрытых семинарах Римского клуба.

— Какое это имеет значение? — не понял Феликс Захарович.

— Не обольщайтесь насчет стихий, — сказал Рогозин. — Настало время, когда социальные стихии формируются в кабинетах власти. Какие бы утопические идеи ни стояли в основе вашего проекта, он нужен властолюбивым людям для того, чтобы укрепиться в новом мире.

— Это не так, — сказал Феликс Захарович, покачав головой. — Это не может быть так! Все попытки умозрительного подхода к политической жизни общества провалились! Человеческий фактор непреодолим!

Рогозин сдержанно вздохнул и спросил:

— Что вы от меня хотели?

— Я полагал, — проговорил Феликс Захарович, — что встречу в вашем лице единомышленника. Сожалею, что ошибся.

Он собрался было выходить, но Рогозин остановил его.

— Погодите. Я высказал свое разочарование в порядке заказанной искренности. Я тоже воспринимал перестройку как грандиозный эксперимент по изменению сущности нашей страны. Но когда к власти пришли эти негодяи…

Феликс Захарович уныло хмыкнул.

— К слову сказать, эти негодяи, как вы выражаетесь, являются порождением стихийного процесса. Они и выражают настоящую сущность нашего общества.

— Но не меня лично, — отвечал Рогозин.

— Меньше всего я собираюсь спорить о политических пристрастиях, — сказал Феликс Захарович. — Но я пытался найти в вашем лице сторонника нашей конспиративной демократии. Организация под угрозой диктатуры, и я надеялся, что вы поможете мне оказать сопротивление.

— Конкретно что вы от меня ждете?

— Главный Контролер, — сказал Феликс Захарович, — человек, от решений которого зависит финансирование проекта, в настоящее время не имеет возможности осуществлять свои обязанности.

— Арестован? — спросил Рогозин.

— Можно сказать и так, — сказал Феликс Захарович. — Вам не надо объяснять, о каких финансах идет речь.

— Да уж, — буркнул Рогозин. — Кто же это его схватил?

— Как это ни печально, представители нового поколения, — сказал Феликс Захарович. — Те, на кого мы так полагались. Они торопятся, они не хотят подчиняться положениям проекта. Они надеются прийти к власти и тем похоронить все дело.

— Что мы можем сделать? — спросил Рогозин.

— Вероятно, мы должны вмешаться, — сказал Феликс Захарович. — Нужны решительные люди.

— Чего-чего, а этого добра у нас хватает, — сказал Рогозин. — Значит, вы предлагаете внутренний переворот?

— Да, — сказал Феликс Захарович. Рогозин помолчал, сжимая руками руль.

— Я не уполномочен говорить за генерала Чернышева, — сказал он наконец, — но хочу вас уверить, что мы с ним мыслим одинаково. Ваша конспиративная демократия чрезвычайно благоприятствует совершению переворотов, — добавил он не без ехидства.

— К сожалению, — согласился Феликс Захарович. — Но это только на первом этапе.

— Я поговорю с генералом, — сказал Рогозин, — и мы с вами свяжемся.

— Вот еще что, — вспомнил Феликс Захарович. — Начались мероприятия второго этапа. Вы не должны отказываться от участия в них.

Рогозин чуть усмехнулся.

— Разумеется. У вас еще есть предложения?

— Нет, спасибо и на том, — сказал Феликс Захарович. — Дело, которое мы затеваем, должно быть тщательно подготовлено.

— Я с вами согласен, — отозвался Рогозин.

Феликс Захарович еще попытался сказать какую-то банальность, но вконец стушевался и распрощался с Рогозиным очень сухо. Впервые в жизни он затевал серьезную операцию по собственной инициативе, и это его волновало, как ребенка.

Он подождал, пока машина Рогозина отъедет подальше, развернулся на шоссе и покатил назад, в Москву. Сейчас, почувствовав себя лидером значительного процесса, он ощутил настоятельную необходимость общения с человеком близким, с кем не надо было бы подбирать каждое слово и беспокоиться о последствиях своей откровенности. Он хотел повидать Нину.

Нина, которая редко интересовалась газетами, увидав по телевизору выступление Стукалова в редакции «Свободной газеты», а его транслировали, как сенсацию, прямо в записи на бытовую кассету, была шокирована. С утра она поспешила в газетный киоск, купила последний номер «Свободной газеты», в которой уже были комментарии к прозвучавшей прежде сенсации, не удовлетворилась этим и накупила еще различных изданий, где эта новость вовсю обсуждалась, и села в скверике у дома на лавочку прочитать все это. Сам поступок Стукалова ее искренне возмущал, но то, что он рассказывал, его очевидная ложь о знакомстве с Бэби — то есть с нею самой! — описание «его» особых зверских навыков Нину просто шокировали. Она не могла понять, то ли действительно так задумывалось руководителями проекта, то ли это вдохновенная импровизация самого Стукача. В любом случае — она понимала это теперь особенно ясно — с этого момента у нее должна была начаться новая жизнь. Теперь она была «кровавым Бэби», садистом и человеконенавистником. Хоть плачь, хоть смейся.

Феликс Захарович, остановив машину на некотором расстоянии от ее дома, шел к ней пешком и заметил Нину в скверике совершенно случайно. Увидев рядом кипу газет, он понял ее состояние и сел рядом молча.

— Ты? — удивилась Нина.

— Почему тебя удивляет мое появление? — спросил Феликс.

— Я ничего не понимаю, — сказала Нина. — Кто такой этот Стукач? Он действительно работал на вас?

— Конечно. Все, что он рассказывает, правда. Она усмехнулась.

— И про Бэби тоже? Феликс Захарович рассмеялся.

— Они про тебя ничего не знают, вот и напридумывали. Это ведь не я составлял текст его выступления. Тебя это что, беспокоит?

— Я просто перепугалась, — призналась Нина.

— Это начало второго этапа, — объяснил Феликс. — Теперь мы обеспечиваем гласность судопроизводства. — Он хихикнул.

— Хотите напугать всю страну? — спросила Нина. — Зачем?

— Не беспокойся, вся страна не испугается, — сказал Феликс. — Совсем даже наоборот. Мы ждем активной поддержки населения.

Нина посмотрела на него с удивлением, она никогда не задумывалась о том, куда все это направлено.

— А что в этом случае должна делать я?

— Свое дело, — сказал Феликс.

— Кстати о моем деле, — вспомнила тотчас же Нина. — Ты обещал назвать мне адрес Люсина. Второй этап начался, где же адрес?

— Сначала дело, потом удовольствие, — сказал Феликс. — Предполагается твое участие в одной сверхсложной операции. Мы должны ликвидировать Стукача.

У Нины от удивления даже рот раскрылся. Машинально указывая пальцем на газеты, она спросила:

— Стукача? Вот этого самого?

— Да, — сказал Феликс жестко. — Этого самого.

— Но ведь он работает на вас?!..

— Не совсем так, — уклончиво ответил Феликс. — У нас ведь тоже не все в порядке. Он работает на команду, которая пошла против течения.

Нина потрясенно покачала головой.

— Слушай, но ведь это значит… Значит, и меня когда-нибудь тоже…

— В том-то и дело, — сказал Феликс со вздохом. — Если мы не опередим их, они опередят нас. И тебя, и меня, и еще целый ряд товарищей.

— Куда же это мы с тобой вляпались? — спросила Нина сокрушенно.

— В политику, — сказал Феликс. — Теперь нам нужна сосредоточенность и дисциплина.

Нина кивнула и протяжно вздохнула.

— Мне-то деваться некуда, — сказала она. — Я к тебе цепями прикована. Ты что-нибудь узнал про тех двоих?

— Ищем, — сказал Феликс и улыбнулся. — Ну что, внучка, пойдем в «Славянский базар»?

— Только базара мне сейчас и Не хватает, — печально улыбнулась Нина.

Феликс только рассмеялся. Они поднялись, и он проводил ее до подъезда ее дома. Настроение у него было приподнятое, и он говорил Нине убежденно:

— Мы все перевернем, милая. Мы заставим их считаться с очевидным. Надо только решиться и сделать последний шаг.

— Я не очень представляю себе, как подобраться к этому Стукачу, — сказала Нина. — Он, наверное, в Лефортово?

— В Бутырке, — сказал Феликс. — Но операция пройдет в другом месте. Не волнуйся, на этот раз все организовывает фирма, твое дело только выстрелить.

— Нет проблем, — сказала Нина. — Но после этого ты дашь мне адрес Люсина?

— Конечно, — сказал Феликс, улыбаясь. — Тотчас же!

21

Стукалов пел, как канарейка. Он теперь был суперзвездой российского преступного мира, его фотографии были во всех газетах, его слова повторялись всеми. Его допрашивали в МУРе, в федеральной прокуратуре, в Московской городской и даже на Лубянке. Телевизионщики жаждали устроить грандиозное шоу с его участием, министры в обширных интервью комментировали его появление, депутаты устроили закрытое заседание Верховного Совета, чтобы ознакомиться с показаниями этого мерзавца. Конечно, больше всего их интересовал список лиц, приговоренных Судом Народной Совести, это было главной темой дня, и даже популярные телевизионные передачи с модными ведущими были полны измышлений на эту тему. Например, пригласили с десяток молодых дельцов и интересовались их мнением о существовании Суда Народной Совести. Дельцы были уверены, что это провокационная вылазка «бывших», говорили о грандиозной пользе, какую они приносят обществу, но выглядели при этом очень жалко.

В эти дни я виделся с героем дня чаще других, потому что оказался ведущим следователем по его делу. А если быть более точным — следователем, ведущим его дело. Знакомые названивали мне, чтобы выяснить, не включили ли и их в этот пресловутый список, но Стукач не называл ни одного имени. Даже мать была убеждена, что мой бывший отчим, бессовестный делец Паша Сатин, приговорен Судом НС, и умоляла предупредить его об опасности. Она не знала, что сам Паша названивал мне чуть ли не каждый вечер, хотя помнил, что наше расставание не предполагало возобновления отношений. Вместе со многими другими нуворишами Паша собрался отсидеться где-нибудь на теплом Западе, и я пожелал ему счастливого пути.

После первых звездных выступлений Стукалов быстро стал сникать, начал путаться в показаниях, дерзить и врать. Из него выжали условное имя его ведущего, некоего Гризли, как он уверял, бывшего сотрудника девятого отдела КГБ, отдела личной охраны видных партийных и государственных деятелей. Проверкой было установлено, что этот самый Гризли, Григорий Злобин, был уволен из рядов чекистов еще при Чебрикове и никогда не занимал значительных постов. Самого Злобина не нашли, но его ближайшие родственники уверяли, что не видели его лет пять. Во всяком случае, официально он выписался с места проживания еще весной девяносто первого года и с тех пор формально являлся как бы бомжем. Грязнов полагал, что это гэбистские фокусы с консервированием агентов, но у меня и у Меркулова все это вызывало серьезные сомнения.

Таким же образом, настойчивостью и упорством, мы вытянули из Стукалова его адрес. Судя по его выступлениям, он не был москвичом, и квартира у него была служебная. Оказалось, его однокомнатная квартира перешла к нему от одинокого старичка, умершего за год до всех наших событий, которого он якобы опекал. Поскольку сам он появился в Москве лишь восемь месяцев назад, до этого проходя службу в астраханском ОМОНе, то и опекал старичка не он. Так открылась новая форма нелегального распределения жилой площади в столице. Сколько еще старичков опекали люди из Суда Народной Совести, было неизвестно. Теперь по закону квартира принадлежала Стукалову, и проживавшая там девица предъявила нам документы на право владения ею. Мы (я и Дроздов) для порядка пригрозили ей конфискацией жилья и имущества, но уверенности в том, что мы имеем на это право, у нас не было.

В остальном же многое из того, о чем пел Стукалов, было не более чем вольной импровизацией, его свободным толкованием разговоров с Гризли, и практического интереса для следствия не представляло.

— Так все-таки чего же ты пришел сдаваться? — недоумевал я. — Все твои сотни будущих «стрелков», это же что-то вроде коммунизма в светлом будущем. Нет же никаких мстителей, одни разговоры.

— Это вы так думаете, — отвечал Стукалов.

— Ты их видел? Хоть одного?

— Послушайте, следователь, — горячилась суперзвезда. — Не хотите ли вы сказать, что все эти Гудимировы, Клементьевы и Кисловские скончались от обжорства? Вы сами прекрасно знаете, что их шлепнули, а значит, и мстители есть.

Где он действительно стоял насмерть, так это в вопросе денег. Тут уж ни упорством, ни настойчивостью пронять его было невозможно.

— Поймите сами, — говорил он вполне откровенно, — это моя главная надежда. Пройдет волна, закончится мой срок, и я заживу спокойно и честно. Вы же хотите, чтобы я жил честно, так ведь?

Но тут оставалось место для большого сомнения.

— Слушай, Стукалов, — наседал на него я. — Я ведь считать умею. Нынче в Москве заказное убийство стоит три — пять тысяч долларов. Ты прихлопнул четверых, значит, твоих запасов, если вычесть всякие расходы, максимум тысяч пятнадцать — двадцать. Это деньги, которые какой-нибудь банкир выбрасывает за неделю проживания где-нибудь в Монте-Карло. И за такие деньги ты пришел сдаваться по подрасстрельной статье?

— Явка с повинной, — начинал считать он, — да содействие следствию. Плюс общественное мнение, смею надеяться, сочувствующее. Какой там расстрел, мне даже пятнашку не дадут. Максимум червонец. А там мало ли какие перемены могут быть в нашем обществе?

— За двадцать тысяч баксов? — настаивал я.

— Кто знает, — не выдержав, хихикнул он, — может, у вас, Александр Борисович, с арифметикой нелады.

— Вот тут, — ухватился я, — ты прав. С арифметикой я мог и ошибиться. Если тебе заплатили не только за убийства, но и еще за что-то, а?

Я научился нутром чувствовать подследственных, и, когда у Стукалова забегали глаза после моего вопроса, я понял, что попал в точку.

— Так за что же тебе могли заплатить? — стал я размышлять вслух. — Может, за явку с повинной, а? Сиди, мол, Алексей, спокойно, а мы тебе отстегнем.

— Кто же теперь за это платит? — криво усмехнулся он.

— Вот и я об этом думаю, — кивнул я. — По моей арифметике тебе за эту явку должны отстегнуть больше, чем за дела. Так кто же за это платит?

— Выдумываете вы все это, гражданин следователь, — отвечал Стукалов.

— Кто знает, — сказал я. — Только в таком варианте ты должен понять одно, Стукалов. Может так случиться, что не придется тебе радоваться своему богатству. Не доживешь ты до счастливых дней свободы.

Тут он даже занервничал.

— Чего это вы меня пугаете? Я к вам со всею душой…

— И душа у тебя тут не вся, — возразил я. — И пугать тебя мне вовсе не хочется. Но в таком раскладе избавиться от тебя должны именно они, твои заботливые хозяева.

— Какой им прок? — не понимал Стукалов. — Я уже выложил все, что знал, а им никакого убытка!

— В том-то и затея, — сказал я. — Если они будут продолжать начатую игру, то должны продемонстрировать себя ярко и однозначно. Суд Народной Совести непримирим к отступникам. Понятно?

Было видно, что он понял и испугался, но, совершив над собой усилие, заставил себя улыбнуться.

— Как страшно вы рассказываете, гражданин следователь! Аж мурашки по спине. Но это неправда, и вы сами это знаете. Придумали вы все.

— Ладно, не пугайся, — сказал я. — Мы будем тебя охранять, Стукалов. Ты у нас сейчас как примадонна в заезжей опере, даже когда сфальшивишь, мы все равно аплодируем. Деваться некуда.

Кто меня в этом вопросе искренне поддерживал, так это Меркулов. Он с самого начала всей шумихи чувствовал в ней прежде всего пропагандистское звучание и страстно негодовал, видя разворот дела в прессе и на телевидении. Я принес ему газету с цветным снимком, где какой-то тип в маске целился в объектив из автомата и подпись гласила: «Бэби стреляет в вас!»

— Прекрасно, — произнес он сквозь зубы. — Нам сразу стало легче.

— Между прочим, мы и сами им в этом помогаем, — заметил я. — Ты, можно сказать, единственный заместитель генерального, кто не допрашивал Стукалова лично. Его допрашивали все, включая самого генерального прокурора.

— Я рисовал себе картины их прорыва в прессу, — сказал Костя, — но даже я не мог себе представить такого!..

Он раздраженно швырнул мою газету с портретом Бэби на стол.

— Я к нему уже подбираюсь, — сказал я. — Он уже задумался. В самом деле, откуда рядовой исполнитель мог знать про этого Бэби, про Дюка?

— Имей в виду, возможно, что его вывели на такой поворот и без прямой подсказки, — предложил Меркулов.

— Вряд ли, — ответил я. — Уж очень точно было все рассчитано. Пресса, телевидение, явка с повинной. Он слишком уверенно себя чувствовал.

— Да, наверное, — согласился со мною Меркулов. — Самое удивительное то, что все это было легко предугадываемо. Я мог бы нарисовать весь план этой явки с повинной еще за неделю до его появления. Они не утруждают себя даже придумыванием оригинальных путей воздействия!

— Что же тебя так мучает? — не понял я.

— Меня не хотят понять, — буркнул Меркулов. — Я доложил свои соображения генеральному, и тот только посмеялся. Что делать, я не могу ссылаться на нашего дедушку из Верховного Совета.

— Кстати, — заметил я, — а ты не считаешь необходимым допросить его в качестве свидетеля?

Он посмотрел на меня насмешливо.

— Какого свидетеля, Саша? Ты думаешь, он хоть что-нибудь скажет?

— Так на чьей он стороне? — спросил я.

— На своей, — буркнул Меркулов. — Надеюсь, вы не заклинились на показаниях одного Стукача? Как идет разработка остальных направлений?

Я доложил. Лейтенанта Сорокина продолжали искать по всем возможным вариантам. Конечно, если он до сих пор оставался в Карабахе или даже с ним там что-нибудь случилось, то наши поиски имели мало шансов на успех. Но главным направлением нашего расследования стал след ФСК. Мы искали выходы на эту организацию.

— Не надо ничего усложнять, — сказал Меркулов. — Я попытаюсь выйти на руководство. Сейчас со всей этой шумихой они не посмеют нам отказать.

Оставив его раздраженным, но настроенным по-деловому, я вернулся к себе, к моим компьютерщикам, которые были активно заняты проверкой показаний Стукалова, просеивая их сквозь сито своих цифр. Они подтвердили ту часть его показаний, которая касалась перечисленных им убийств. Действительно, всех этих людей, по их расчетам, убил один исполнитель, да и параметры психологического портрета Алексея Стукалова чисто накладывались на их выводы. Они даже попытались по признакам убийств нарисовать мне психологический портрет всех трех киллеров. Я относился к этому как к игре взрослых детей.

— Вы напрасно сомневаетесь, Александр Борисович, — говорила мне с укором Лара. — Наклонности человека в такой экстремальной ситуации, как совершение убийства, выражаются очень четко. Мы даже думаем разработать таблицу штампов поведения преступников, по которой можно будет определять виновных, как по отпечаткам пальцев!

— Тогда убийц начнут вербовать исключительно в актерской среде, — усмехнулся я. — Уж они-то вам сыграют в экстремальной ситуации любой типаж.

— Это не так просто, — буркнул Сережа.

— Смотрите, что у нас выходит, — оживленно продолжала Лара. — Номер первый, или Дюк. Возраст от тридцати до сорока…

— Точнее, от тридцати двух до тридцати семи, — уточнил Сережа.

— Сложение астеническое.

— Это какое? — спросил я. — На всякий случай спрашиваю, вдруг я его в метро повстречаю.

— В общем, худой, — не сдержав улыбки, ответила Лара. — Имеет романтический склад характера.

— Это очень существенно, — заметил я иронично.

— Там шкала характеров, — буркнул неохотно Сережа. — Он проходит как романтик, но это не значит, что он сочиняет стихи или поет серенады под балконом своей женщины.

— Кстати, Сережа тоже проходит у нас как романтик, — оповестила меня Лара. — В органах правопорядка, как и в рядах преступников, очень много романтиков.

Я насторожился.

— А меня вы в этом плане проверяли?

— А как же, — радостно подтвердила Лара. — Но вы не романтик, Александр Борисович. Вы интуитивист.

— Только моей жене не говорите, — сказал я. — Что там дальше с Дюком?

— Волевой, собранный, сосредоточенный. С хорошо развитым инстинктом цели. Но расточительный, дружелюбный и покладистый. Вполне вероятно, что любит бывать с друзьями в ресторанах. Когда у него бывают деньги, — добавила она.

— Я думаю, они у него всегда есть, — сказал я. — Насчет отпечатков пальцев там ничего нет?

— Нет, этого нет, — рассмеялась Лара.

— Теперь насчет Бэби, — сказал Сережа. — Лара, расскажи.

— Да, насчет Бэби, — кивнула Лара. — Очень интересная фигура, знаете ли. На него у нас больше всего материала, но меньше всего результатов.

— А в чем проблемы?

— Он чрезвычайно скрытен, — сказала Лара. — Такое впечатление, что он работает под гипнозом. Его проявления двойственны: то он жутко волевой, то расслабляется до безвольности.

— Это в чем же? — не понял я.

— Ну хотя бы в случае с Маркаряном, — сказала Лара. — Помните, там в решающий момент по лестнице ведро загремело.

— Ага, — понял я. — Так это он расслабился.

— Во всяком случае, привлек к себе внимание. Это не показатель собранности.

— У меня на этот счет свое мнение, — сказал Сережа. — С этим ведром все было не случайно, это создало эффект отвлечения.

— Но свидетельница видела его! — воскликнула Лара. — А кто видел в лицо Дюка или того же Стукача?

— Я не считаю это случайным, — упрямо сказал Сережа. Лариса скорчила мину и сказала:

— Он тащится от этого Бэби.

— Что такое? — насторожился я. — Куда он тащится?

— Не говори глупости, — буркнул Сережа. — Никуда я не тащусь. Но я вам говорю: с этим Бэби нам еще придется здорово повозиться. Это далеко не мордоворот с двумя извилинами, это личность неординарная.

— Он даже нашел в нем проявления женственности, — фыркнула Лара.

Она ревновала Сережу к Бэби! Чего только не случается в коридорах прокуратуры.

— Продолжайте, — покровительственно сказал я. — Это все очень интересно и важно. Возможно, этим вы прославите свое имя в истории криминалистики.

На лице Сережи мелькнуло слабое подобие улыбки, и я понял, что к славе он не стремится.

22

На срочное закрытое заседание коллегии Суда Народной Совести Феликс Захарович был приглашен, что называется, прямо с улицы. Он прогуливался неподалеку от своего дома, когда к нему подошла женщина и передала приглашение на коллегию в форме поздравительной открытки от несуществующего племянника. Тут же его посадили в машину, ненавистный для Феликса Захаровича «мерседес», так легко запоминающийся случайными свидетелями, и через полчаса езды доставили на базу Суда в районе Серебряных прудов.

И приглашение, и срочность Феликсу Захаровичу не понравились сразу. На заседании присутствовали кроме судей и Председателя с Секретарем также приглашенные эксперты, руководители служб и отделов. Феликс Захарович успел — подумать, что за время их работы организация здорово разрослась. Среди прочих находился здесь и генерал Чернышев, и его присутствие Феликса Захаровича не обрадовало.

— Я приношу извинения тем, кого пригласили сюда слишком неожиданно, — начал Председатель. — Вопрос нынешней коллегии — это организация текущей акции, а также проблемы внутренней жизни. Господин Секретарь, доложите разработанный план акции.

Несмотря на спокойное начало заседания, Феликс Захарович почувствовал неладное. Пресловутые «проблемы внутренней жизни» могли коснуться непосредственно его. Генерал Чернышев, даже при всем хорошем, что о нем было известно, вполне мог вспомнить и о своей рубашке, которая к телу ближе. Авантюра по наводке никого не представляющего Феликса Захаровича могла сулить некоторые дивиденды в будущем, но требовала больших усилий. Сдача же Феликса Захаровича давала чуть меньше, но сразу и без хлопот. Понимая это, Феликс Захарович чувствовал себя бездарным организатором.

— Из всех объектов, куда возят сейчас Стукача, самое подходящее — помещение Московской городской прокуратуры, — говорил меж тем Секретарь, некогда бесславный партийный функционер, успевший мелькнуть в качестве реформатора никому не нужной коммунистической партии на заре перестройки. — Наш агент должен проникнуть в здание прокуратуры, что не представляется слишком сложным, туда же в условленное место будет доставлено оружие. Стукач будет убит во время прохода по коридору, намечено даже местонахождение агента. Мы полагаем, что этим агентом должен стать Бэби.

— Что вы скажете на это, господин Архивариус? — спросил Председатель.

Кличку Архивариус ему придумал еще Синюхин, и Феликсу Захаровичу она всегда казалась нелепой и легкомысленной. Теперь же, в такой напряженный момент, она прозвучала как оскорбление. Феликс Захарович протяжно вздохнул.

— Мы впервые разрабатываем акцию, — сказал он. — Это, как я понимаю, направление новой политики руководства, но я бы хотел понять ее целесообразность. Прежде мы определяли места наибольшей уязвимости клиентов, а агенты сами определяли свои действия.

— Что вас беспокоит? — холодно спросил Председатель. — Мы начинаем второй этап проекта, и здесь появится много новых деталей. Вы должны знать это не хуже меня.

— Я действительно знаю это не хуже вас, — заметил Феликс Захарович с достоинством. — Но меня смущает умозрительность такого подхода. Ни мы, ни уважаемый Секретарь не можем похвастаться опытом разработки практических акций, а тут предстоит дело, как я понимаю, чрезвычайной важности. Странно, что все это решается столь поспешно и поверхностно.

— Уверяю вас, — сказал Секретарь, — что разработка шла достаточно серьезно и участвовали в ней профессионалы. Вы можете определить недостатки нашей схемы?

— Меня смущает выбор места, — сказал Феликс Захарович. — Слишком сложно будет уходить с места акции.

Секретарь усмехнулся и ответил:

— Ему не надо будет уходить, Феликс Захарович. Ваш агент будет убит после совершения всех дел.

Феликс Захарович предвидел такой поворот и потому сдержался.

— Прикажете так ему все и объяснить?

— Поскольку вы отвечаете за работу вашего агента, — сказал Секретарь, — то вы ему все и объясните. Не думаю, что он должен знать действительно все. Как вы его настроите по части отхода, это ваша проблема.

В этом был открытый вызов, и Феликс Захарович от возмущения даже головой покачал, но сказать ничего не успел, потому что заговорил Председатель:

— Поскольку эта тема так важна для нашего Архивариуса, давайте остановимся на этом подробнее. Насколько мне известно, вы заявили свой протест относительно планов ликвидации агентов первого этапа.

— Я нахожу это безнравственным, — заявил Феликс Захарович взволнованно.

Собравшиеся зашумели, на глазах разворачивался скандал.

— Разве это не входит в план «Народная воля»? — спросил один из судей.

— Я не убежден в этом, — заявил Феликс Захарович. — Мне даже кажется, что положения плана стали грубо подправляться в угоду чьим-то личным интересам.

— Чьим же? — спросил Председатель при полном молчании остальных.

— Вероятно, вашим, господин Председатель, — сказал Феликс Захарович.

— Вы же знаете, что вся наша работа находится под контролем, — напомнил Председатель. — Если бы я позволил себе хоть малейшее отклонение от коллегиальных решений, меня бы быстро поставили на место.

Конечно, он его завлекал, приглашал огласить свои обвинения вслух. Феликс Захарович почувствовал это и не стал продолжать.

— Какие-то у вас странные отношения с агентом, — заметил кто-то из руководителей служб. — Он вам случайно не родственник?

— Я протестую! — заявил Феликс Захарович. — Мое отношение к моему агенту вполне согласуется с уставом, я должен заботиться о его безопасности. Это людоедское положение о ликвидации агентов идет вразрез с целями нашего общего дела.

— Прекрасно, — сказал Председатель. — Есть среди присутствующих еще кто-нибудь, кто хотел бы высказать протест относительно ликвидации агентов?

Сначала было долгое молчание.

— Есть, — сказал генерал Чернышев. — Я против. Феликс Захарович сдержанно перевел дыхание.

— Ваши аргументы, господин Распорядитель? — спросил Председатель невозмутимо.

Тут Феликс Захарович даже вздрогнул. Пост Распорядителя принадлежал прежде другому человеку, кого он считал если не своим сторонником, то сочувствующим, и перевод на это место генерала Чернышева, человека из кадрового резерва, был повышением значительным. Такое повышение следовало заслужить. Чем же он его заслужил?

— Я хорошо понимаю господина Архивариуса, — сказал генерал. — Я был на войне и знаю, что такое терять своих бойцов. Я тоже не могу понять необходимости этой ликвидации.

— Подумайте, о ком вы говорите, — заговорил Секретарь горячо. — Это наемные убийцы, они получали за свое дело деньги! Можно ли сравнивать их с бойцами?

— Эти люди исполняли ваши приказы, — напомнил Чернышев.

— Речь не идет о наказании, — заговорил Председатель. — Речь идет о целесообразном продолжении проекта. Напомню, в нем предполагалось на первом этапе совершить ряд террористических акций руками наемных людей, с тем чтобы на втором этапе перейти к организации массового террора. Для решения задач второго этапа нужны особые психологические предпосылки. Существенной предпосылкой должна стать смерть героев народного сопротивления. Они должны погибнуть, как бойцы народного фронта.

Генерал Чернышев кивнул.

— Да, это меняет дело. Но мне бы хотелось уточнить: те деньги, что заработали эти люди, у них же и остаются?

— Безусловно, — подтвердил Секретарь с готовностью. — Мало того, планируются значительные премии в пользу наследников. Я просто не успел об этом сказать.

— У моего агента нет наследников, — сказал Феликс Захарович.

— Но он вправе распорядиться своими деньгами так, как ему будет угодно, — возразил Секретарь. — Я хотел сказать, что соображений материальной выгоды тут нет.

— Я не хочу ставить вопрос на голосование, — сказал Председатель. — Прежде всего ввиду очевидности результата. Господин Архивариус, вы по-прежнему выражаете свой протест?

Феликс Захарович промолчал.

— Когда назначена акция? — спросил кто-то из судей.

— В четверг. Подследственный будет на допросе у городского прокурора. Другого такого случая может не представиться.

— Господин Архивариус должен дать нам четкие гарантии участия в этом деле его агента, — заявил Председатель.

— Феликс Захарович, — повернулся к нему Чернышев, — я знаю вас как человека долга. Вы можете дать нам такую гарантию?

Феликс Захарович тяжело вздохнул и ответил сквозь зубы:

— Да. Он там будет.

— Ну вот и все, — сказал Председатель. — Мы можем считать этот вопрос исчерпанным.

— Так будут убиты Бэби и Стукач, — сказал Феликс Захарович. — Я хотел бы знать, что произойдет с Дюком.

Председатель улыбнулся.

— Надо же оставить что-то и на долю правоохранительных органов, не так ли? Не беспокойтесь, Дюк будет ликвидирован при большом стечении народа. Эта операция уже детально разработана, но она нас сегодня не интересует.

— Позвольте перейти к деталям? — спросил Секретарь.

— Да, пожалуйста, — кивнул Председатель.

Началось изложение деталей, изучение плана помещения Московской городской прокуратуры, месторасположение кабинета прокурора Москвы, куда предполагалось доставить Стукача, местонахождение агента. Разрабатывались подробности проникновения в здание прокуратуры с подложным пропуском, а также способы передачи оружия. Способ был хрестоматийный — через бачок в туалете.

— Похоже, разработчики операции полюбили фильм «Крестный отец», — заметил с улыбкой Председатель по этому поводу.

Далее указывалось, что ликвидация агента поручена человеку из внутренней милицейской охраны прокуратуры, который в момент акции окажется неподалеку от агента. Разработчики настаивали на широком оповещении публики, и потому предполагалось пригласить на это время представителей независимой прессы под благовидным предлогом. Феликс Захарович внимательно слушал и думал о том, как из всего этого выбираться.

Когда наконец закончили с операцией, передав Феликсу Захаровичу необходимые документы для предварительной подготовки агента, Председатель произнес:

— Теперь я бы хотел поднять тему внутренней дисциплины. Я никогда не оспаривал принципа организации нашего дела, хотя со времени его начала прошло уже немало времени и некоторые коррективы просто необходимы. Теперь же, когда возникают подозрения, вроде только что высказанного, я настаиваю на проведении расширенного заседания Суда с участием всех контролирующих структур. Мы должны оценить пройденный путь и сделать необходимые исправления, если таковые понадобятся.

Судя по всему, для большинства собравшихся это заявление не было новостью, но Феликс Захарович сразу почувствовал, куда направлены предполагаемые коррективы.

— Не могли бы вы уточнить, уважаемый Председатель, что вы собираетесь менять? — спросил он.

— Разумеется, это не секрет, — сказал тот. — В настоящий момент мы слишком зависимы от настроения отдельных членов команды. В частности, стоит хотя бы нашему уважаемому Архивариусу встать в позу, и мы сразу лишаемся необходимой информации, нужной для продвижения дела. Я сказал это только для примера, — холодно улыбнулся он в сторону Феликса Захаровича.

— В этом смысл всей затеи, — отвечал тот. — Все важные решения должны приниматься в полном согласии всех членов Узла Управления. Что предлагаете вы, волю большинства?

— Если вас не устраивает простое большинство, — сказал Председатель, — мы можем ввести принцип квалифицированного большинства или что-либо подобное. Но нельзя ставить дело в зависимость от отдельного человека.

— Но это же и есть принцип нового порядка! — воскликнул Феликс Захарович. — Странно, что вы только сейчас начинаете это понимать! Дорогие мои, мы ни в коем случае не должны возвращаться к пресловутой коллегиальности, та система не оправдала себя. Главным субъектом нового общества должна стать личность!

Ему никто не возразил, но победителем он себя не почувствовал. Председатель выдержал длительную паузу и сказал:

— Вот об этом мы и поговорим на расширенном заседании коллегии. Надеюсь, наше предложение дойдет до контролирующих структур.

Последнее он произнес с улыбкой, и по своей легкомысленности замечание это было уже за пределом официального собрания. Заседание внеочередной коллегии было завершено.

— Феликс Захарович! — позвал Председатель, когда все пошли к выходу. — На минутку.

Феликс Захарович задержался, предчувствуя неприятный разговор. Когда все вышли, Председатель вздохнул и произнес:

— Поверьте, дорогой Архивариус, я искренне уважаю ваш опыт и ваш вклад в наше дело. Действительно, большая часть дел первого этапа была проведена вашими агентами, и слава вашего Бэби становится весомым фактором всей нашей пропаганды. Я не понимаю, в чем вы меня подозреваете.

Звучало все очень искренне, но Феликс Захарович знал цену этой искренности. Он промолчал.

— Сначала вас испугало перенесение фигуры Кислевского в первые ряды, — напомнил Председатель. — Вы заподозрили в этом мой меркантильный интерес. Но теперь, положа руку на сердце, сможете ли вы отрицать, что именно эта акция резко приблизила нас к началу второго этапа?

— Я не убежден в том, что это было необходимо, — буркнул Феликс Захарович.

— Теперь больше, — продолжил Председатель. — Кажется, вы готовы обвинить меня в устранении Главного Контролера, в попытке узурпации власти!

Феликс Захарович почувствовал, как краснеет. Так и есть, Рогозин с Чернышевым сдали его, не моргнув глазом.

— Предъявленное мне письмо содержало оповещение об этом, — выдавил он из себя с трудом. — Я был обязан реагировать.

— Вы не проявили в этом большого таланта, — сказал Председатель язвительно. — Но я не хочу вас в чем-то обвинить. Я хочу объяснить. Пресловутое оповещение было лишь проверкой вашей бдительности, тестом выявления вашей готовности к действию. Главный Контролер по-прежнему на своем месте, и его не надо освобождать от уз. Обратите внимание, я мог бы использовать это недоразумение для раскручивания большого скандала, ведь вы считаете меня представителем ненавистного нового поколения. Я не хочу пользоваться вашей слабостью, я надеюсь работать с вами и дальше. Ступайте, Феликс Захарович, и подумайте спокойнее о моих предложениях к расширенной коллегии.

Он даже не помнил, как вышел, кажется, его вывели. В голове все смешалось, ему казалось, что все вокруг смеются над ним и тычут в него пальцами. Его везли домой все на том же «мерседесе», и он ясно чувствовал снисходительное презрение водителя.

Первое, что он сделал, перешагнув порог своей квартиры, это включил компьютер. Совершив все необходимые операции, он вышел на сегодняшний телефон Контролера и схватил телефонный аппарат. Прозвучало семь гудков, после чего автоответчик произнес свои обычные слова:

— Вы разговариваете с диспетчером связи. Если у вас есть сообщение, произнесите его после сигнала.

— Прошу подтвердить информацию о тестовой проверке, — произнес Феликс Захарович нервно и возбужденно. — Прошу объяснить, что происходит! Кого мне слушаться и кому верить?

И тут впервые за всю историю его отчетов автоответчик переключился на прямую связь, и хриплый старческий голос произнес:

— Довольно метаться, Феликс. Исполняй все, как тебе указано.

— И по вопросу агента тоже? — спросил Феликс Захарович, не успев даже удивиться живому голосу Контролера.

— По всем вопросам, — отвечал Контролер. — Это все.

23

Измочаленного допросами Стукалова на время оставили в покое, даже на телевидении его имя вспоминали не так часто, как прежде. Реакция на появление Суда Народной Совести была бурная, но прошла на удивление быстро, что не могло нас не радовать. Тем не менее обстановка нагнеталась, и мы ощущали это очень явственно. Все понимали, что наступившее затишье предвещает скорый взрыв.

В среду мне позвонил Меркулов:

— Быстро ко мне, мы едем на очередную конспиративную встречу. Форма одежды повседневная. Никому ни слова.

Я сразу сообразил, куда мы едем, но вида не подал. Мы спустились вниз, сели в его служебную машину и тронулись в путь.

— Слушай, Костя, — заговорил я, шокируя фамильярностью молодого шофера. — Как тебе кажется, отчего они не оказывают нам сопротивления? Вспомни, раньше, бывало, шаг в их сторону сделаешь, как тотчас начинаются всякие гадости, а тут мы у них на хвосте висим, а они благодушествуют, киллеров нам сдают.

— Наверное, все дело в том, — сказал Костя, — что мы действуем в их интересах.

Я кашлянул.

— Прошу прощения. Ты уточни, ты меня в предательстве подозреваешь или Грязнова?

— Я никого не подозреваю в предательстве, — сказал Костя. — Это операция совсем не того рода, к каким ты привык Просто мы мыслим шаблонно, и они этим пользуются.

— Но пока не слишком-то, — заметил я.

— Ты же понимаешь, они готовят новую акцию, — сказал Меркулов. — Сдача Стукалова была лишь первым шагом.

— Это я еще способен понять, — согласился я. — По всей видимости, следующим шагом должно быть устранение Стукалова.

— Да, — кивнул Меркулов. — Конечно.

— В тюрьме его достать будет сложно, — продолжал я развивать идею. — Значит, доставать его будут на переездах. Надо бы распорядиться об усилении бдительности.

— Генеральный уже распорядился, — сказал Меркулов. — Не тебе одному это в голову пришло. Но почему ты решил, что его будет сложно достать в тюрьме?

Я виновато пожал плечами.

— Инерция мышления, — извинился я. — Конечно, в тюрьме у них тоже могут быть свои люди. Только мне кажется, что им надо побольше шуму.

Меркулов задумался.

— Его уже все допросили? — спросил он.

— Все кто мог, — сказал я. — Ты думаешь, его могут шлепнуть в учреждениях правоохранительных органов? Риск большой.

— Кто их знает, что они придумали, — пробормотал Меркулов. — Ладно, не будем опережать события. Мы едем к бывшему заместителю министра безопасности, которого прочат в большие чины ФСК. Человек сидел на кадрах, можешь себе представить, что ему известно.

— Конечно, ему известно многое, только скажет ли?

— Должен, — сказал Меркулов. — У него случилось зависание, против него есть небольшой компромат, и ему нужны сторонники.

Большой чин встречался с нами на конспиративной квартире в районе станции метро «Авиамоторная». Квартира не представляла собой ничего примечательного, образец типичной серости. После того как она мне сразу резко не понравилась, я обнаружил, что письменный стол точно такой же, как у меня дома.

Что касалось хозяина, то это был приятной наружности мужчина лет около сорока, внешность которого во всем выдавала чиновника, но добродушный, простой и гостеприимный. Устраивая нас в кабинете, он жаловался на то, что квартира плохо укомплектована, что кроме грузинского чая там нет никаких напитков. От чая же мы предусмотрительно отказались, расположились в типовых креслах и начали разговор.

— Дмитрий Сергеевич, — обратился к нему Меркулов, — я должен предупредить сразу, что расследуемое нами дело не делает чести органам безопасности. Я бы не хотел, чтобы вы посчитали нас врагами вашей конторы.

— В свою очередь, и я попрошу не считать меня врагом всего прогрессивного человечества, — с улыбкой отвечал хозяин. — Я допускаю возможность злоупотреблений и преодоление их считаю необходимым для нашей организации.

Меркулов удовлетворенно кивнул и повернулся ко мне.

— Саша, изложи, пожалуйста, краснодарское дело.

Я начал излагать скорбную историю убийства капитана Ратникова, не опуская важных подробностей. В частности, я несколько даже усугубил связь Щербатого с органами безопасности и в сцене появления незнакомцев так расставил акценты, что их принадлежность органам безопасности не вызывала сомнений.

Дмитрий Сергеевич слушал внимательно, иногда чуть кивая и вздыхая.

— Я понимаю ваше смущение, — сказал он в конце. — Конечно, признать такое преступление за нашей фирмой тяжело. Должен вам сказать, что в органах прежней эпохи не церемонились с людским материалом, но до убийства детей дело не доходило.

— Признаемся и мы, — сказал Меркулов. — Связь этих парней с органами еще не до конца высвечена. Но подозрения на этот счет самые серьезные.

— Я могу навести справки, — сказал Дмитрий Сергеевич. — В то время в Краснодаре действительно творились темные дела. У вас есть время?

Мы переглянулись не без удивления. По нашему представлению, такие справки требовали не менее нескольких дней.

— Вы хотите навести справки по телефону? — спросил Меркулов недоуменно.

Тот улыбнулся.

— Нет, не по телефону. В соседней комнате стоит компьютер, соединенный с нашей служебной сетью. Это займет минут десять — пятнадцать.

Он вышел в эту самую соседнюю комнату, а я сказал:

— От этих компьютеров совсем житья не стало.

— Да-да, — усмехнулся Меркулов. — Твою точку зрения на этот счет я уже знаю.

— Знаете, до чего мои дошли? — сказал я. — Определяют психологический портрет убийц. Дюк у них романтическая фигура, а Бэби страшно непоследовательный.

Меркулов кивнул, думая о чем-то своем. Я поднялся, чтобы посмотреть книги на книжной полке (типовые книги на типовой книжной полке), но тут Дмитрий Сергеевич позвал нас:

— Константин Дмитриевич, Александр Борисович! Идите сюда!..

Мы поспешили к нему в комнату, совсем не типичную для наших квартир, чистую до стерильности, уставленную неведомыми приборами. Единственный известный мне прибор был компьютер на столе. На экране дисплея ползли какие-то строки.

— Вы ведь связаны со служебными запретами на публичные выступления, — спросил прежде всего Дмитрий Сергеевич. — Я хочу поделиться с вами государственными секретами.

— Да, конечно, — отвечал Меркулов. — Что вы выяснили?

— Ваш Щербатый, он же Виктор Юхнович, действительно находился на нашем учете, — сказал Дмитрий Сергеевич. — Был исполнителем, что называется, грязных дел. Убит при загадочных обстоятельствах.

— Это нам известно, — заметил я. — Есть ли там что-нибудь об убийстве капитана Ратникова?

— Не думаю, что это должно быть в нашем архиве, — заметил Дмитрий Сергеевич. — Тут другое интересно.

— Что? — спросил Меркулов.

— Именно в это время в тамошнем управлении раскручивалась одна затейливая интрига. Целый ряд руководителей края, в том числе и начальник управления службы безопасности, обвинялись в торговле оружием. Работала депутатская комиссия. То есть страсти накалились до предела.

— И чем все кончилось? — спросил Меркулов.

— Сейчас, — сказал Дмитрий Сергеевич.

Он так уверенно скользил пальцами по клавишам, что невольно напомнил мне Сережу Семенихина. Я все больше начинал чувствовать свою неполноценность перед компьютерным поколением.

— Вот, — сказал он. — Кое-кто полетел. В общем, гора родила мышь. Ничего особенного.

— Стоп, — сказал я, набравшись нахальства. — А нет ли там упоминания о некой заветной дискете, в которой могла храниться важная информация?

Он посмотрел на меня с сожалением, как смотрят на слабоумных.

— Где, по-вашему, должно быть это упоминание? — спросил он терпеливо.

— В материалах расследования, — сказал я, не сдаваясь. Он пожал плечами.

— Я попробую поискать. Тут в программе есть возможность поиска слова в определенном диапазоне… Жаль, диапазон нам не известен.

— Все равно, это потрясающе, — заявил я.

Меркулов смотрел на меня, как на расшалившегося ребенка, но не вмешивался.

Некоторое время Дмитрий Сергеевич щелкал клавишами, пытливо вглядываясь в экран дисплея, упорно разыскивая упоминания о моей дискете, и в тот момент, когда даже я готов был сдаться, он произнес:

— Вот!

— Что? — вскинулись мы оба, и я и Меркулов.

— Есть упоминание о дискете, — сказал Дмитрий Сергеевич, сам невольно удивляясь этому обстоятельству.

— И что там говорится? — жадно спросил я. Дмитрий Сергеевич ткнул пальцем в экран.

— Похоже, вы близки к истине. На разбирательстве дела в депутатской комиссии пропала дискета с каким-то компрометирующим материалом. Материал поступил в распоряжение комиссии и был грубо похищен. Об этом есть докладная записка секретаря комиссии.

— Откуда взялся этот материал? — спросил я торопливо.

— И происхождение материала, и характер содержащейся информации решено было в выводах комиссии, не отражать. Дело расследовалось местным управлением безопасности.

— Не милицией? — переспросил я.

— Нет, разумеется, — сказал Дмитрий Сергеевич, чуть усмехнувшись.

— Тогда скажите, там должно быть отмечено, — сказал Меркулов, — кто возглавлял депутатскую комиссию?

Дмитрий Сергеевич чуть глянул на него, вернулся к клавишам, пощелкал и сказал:

— Да, тут есть. Комиссию возглавлял депутат Соснов Вадим Сергеевич. Вам это о чем-то говорит?

Мне-то это говорило о многом, но я промолчал. Спросил только:

— Он был связан с органами безопасности? Дмитрий Сергеевич покачал головой, показывая этим, что мы хотим от него слишком многого, что его гостеприимство на грани дозволенного, но вернулся к компьютеру, пощелкал клавишами и сообщил:

— Это уже секретная информация, и я вынужден полагаться на вашу честность, господа.

— Что там? — спросил Меркулов, у которого даже глаза разгорелись.

— Ну, в общем, депутат Соснов был секретным агентом органов безопасности, так называемым сексотом.

Я вспомнил свою встречу с депутатом Сосновым и испытал легкое разочарование. Не то чтобы он произвел на меня глубокое положительное впечатление, но человек показался мне симпатичным.

— В чем это выражалось? — спросил Меркулов. Дмитрий Сергеевич посмотрел на него с изумлением.

— Вы что, хотите поднять личное дело агента?

— Ведь это возможно, — сказал Меркулов.

— Разумеется, — кивнул Дмитрий Сергеевич сухо. — Я вижу, вы немедленно хотите узнать все про КГБ.

— Только то, что касается нашего дела, — сказал Меркулов. — Вы не забыли, что мы ведем дело чрезвычайной государственной важности? Конечно, мы можем пойти и прямым, официальным путем.

— Я полагал, что речь идет о небольшой справке, — хмыкнул Дмитрий Сергеевич. — Хорошо, я попробую заглянуть в файл внештатных агентов.

Дальнейшую работу он продолжал без вдохновения, попутно объясняя нам ситуацию в органах:

— Вы же знаете, в последние годы комитет вовсе не был однородной системой. Он раскололся на группировки, партии, поколения… Порою борьба шла такая, что напоминала времена гражданской войны. В этих условиях краснодарское дело приобрело значение, выходящее за рамки края… Вот, Соснов Вадим Сергеевич, секретный агент по кличке Лесник.

— Как все просто, — пробормотал Меркулов.

— Это вовсе не так просто, — буркнул чуть обиженно Дмитрий Сергеевич. — Вы, конечно, могли пойти по прямому, официальному пути, но это вовсе не гарантировало вам выход на секретные файлы. Даже я не знаю всего, что закодировано в памяти архивов.

— Чем занимался Соснов? — нетерпеливо спросил я.

— Тут его биография, — сказал Дмитрий Сергеевич. — Он родом из Краснодара, закончил юридический факультет, работал в милиции, прокуратуре, суде. Был комсомольским функционером, деятелем перестройки. Завербован во время съезда комсомола в Москве, после чего начал активную политическую жизнь. Вы спрашиваете, чем он занимался, да? Так вот он не был стукачом, как вы можете подумать.

— А кем?

— Он был организатором новой политики, если вам угодно.

— Значит, это все организовывал комитет?

— Я уже говорил о партийной борьбе внутри организации, — вздохнул Дмитрий Сергеевич. — В комитете тоже были как сторонники прогрессивного направления, так и противники его. Ваш Соснов работал при поддержке прогрессивной части комитета.

Он отчаянно отстаивал честь своей организации, хотя мы и не думали на нее нападать. Я так много сталкивался с отрицательными сторонами их работы, что с радостью приветствовал наличие положительных. Почему бы и нет?

— Вы же понимаете, Дмитрий Сергеевич, куда мы клоним, — мягко сказал Меркулов. — Нам хотелось бы прояснить роль Соснова в расследовании того дела с продажей оружия.

— Я способен это понять, — сказал Дмитрий Сергеевич, начиная нервничать. — Но и вы поймите, наконец, что в комитете были не только убийцы и людоеды.

— Лично я в этом никогда не сомневался, — немедленно заявил я.

Он посмотрел на меня с подозрением, фыркнул и покачал головой. Мое лицемерие разрядило атмосферу.

— Разумеется, он был занят проблемами не только депутатскими, — буркнул он. — Но если вы думаете, что он был занят спасением чести краснодарского управления…

— Мы уже не думаем, — сказал Меркулов.

Дмитрий Сергеевич еще посопел некоторое время и сказал:

— В его задачу входило, напротив, потопить краснодарское управление. Там собрались махровые мракобесы, знаете ли… Он постарался, сделал все что мог, но этого оказалось тогда недостаточно. Дело хоть и спустили на тормозах, но вопреки стараниям Соснова. Вот так, хотите верьте, хотите нет.

24

После того как в среду Стукалова никто не вызвал на допрос, соседи по камере в следственном изоляторе шутили:

— Позабыли тебя, корешок, кончилась твоя слава. Все, теперь до суда будешь мариноваться.

Соседи относились к Стукалову уважительно, до них доходили газетные сообщения о его подвигах. В числе нескольких человек в его камере были рэкетиры, финансисты и хулиганы, и среди них террорист являлся фигурой экзотической.

Но в четверг его снова вызвали на допрос, и соседи снова почтительно загудели. Рэкетиры с хулиганами протянули ему ладони, и он поочередно по всем хлопнул.

— Поклон гражданину начальнику, — буркнул проштрафившийся финансист, и Стукалов помахал ему рукой.

Для него каждый вызов на допрос уже был своего рода выходом на аплодисменты к приветствующей его публике. Он шел уверенно, довольный собой, не слишком вникая в существо собственного положения. Когда следователь Турецкий пытался образумить его предупреждением о возможной ликвидации, он испугался только вначале. Потом вспомнил, как с ним разговаривали перед отправкой сюда, вспомнил пачку денег, оставленную в надежном месте, и страхи сами собою отошли. Он знал, что связан с серьезной, солидной организацией, и верил, что они не станут его подставлять.

Возили его в специальной бронированной машине, с сопровождением, на большой скорости, и, слыша сирену, он в очередной раз внутренне ликовал, сознавая собственную значительность. Его, как ребенка, волновали все эти встречи с солидными политическими фигурами, он говорил с ними на равных, и это искупало все неудобства его пребывания в изоляторе. Он вполне мог представить, что и потом, в лагере, слава его будет ему щитом и опорой. От этих мыслей жить становилось веселее.

На этот раз его привезли в городскую прокуратуру. Он уже бывал здесь у следователя Дьяконова, но на этот раз его еще раз вызвали для персонального разговора с прокурором Москвы. Они уже встречались, прокурор считал Суд Народной Совести собранием маразматиков и искал возможности выйти с ними на переговоры. Своей эмоциональностью и хитростью он вызывал у Стукалова лишь неприязнь, и потому предстоящая беседа была тягостна для подследственного.

Часа за два до его появления в прокуратуре Феликс Захарович подобрал Нину с условленного места и повез на дело. Нина была спокойна, как всегда, и этим своим сверхъестественным спокойствием перед самыми ответственными делами она внушала Феликсу Захаровичу почти суеверное восхищение.

— Сегодня твой бенефис, — говорил Феликс Захарович, ведя машину к центру города. — На нас все прожектора, к нам пристальное внимание критиков, а мы поем с галерки, — он хихикнул.

— Надеюсь, ты все продумал, — сказала Нина.

— Я-то продумал, — говорил Феликс — Да грош цена моим думам, если чего не так пойдет. Ты эту винтовку знаешь?

— Все винтовки одинаковы, — отвечала Нина. — Был бы прицел на месте. Мне бы из нее пострелять, привыкнуть.

— Увы, — сказал Феликс, — привыкать уже нет времени. Но ты будь уверена, с ней поработали специалисты, прицел выставлен. Кстати, он там оптический, японский, с просветленными линзами, хотя я и не знаю, что это такое.

— Пули?

— Соответственно припилены как надо. Да ты не волнуйся, там всего-то метров, может, двести расстояния. Для тебя это словно в упор.

— Они что же, не учитывают такой возможности?

— Когда-то, может, и учитывали, — сказал Феликс. — В прежние времена вокруг наших зданий все крыши контролировались. А теперь где людей взять, кто им платить будет? Полный развал.

— Может, тебе не стоит меня ждать? — предложила Нина. — Вряд ли они будут оцеплять район. Пройдусь до метро, поеду как все люди.

— Конечно, правильнее было бы бросить винтовку на месте, — согласился Феликс. — Но я хотел бы ее забрать. У меня насчет нее есть кое-какие соображения. Если будешь выходить из минуты, бросай ее немедленно. Если же сможешь разобрать, то лучше унести.

— Ладно, я попробую, — сказала Нина.

Он считал, что она не волнуется вовсе, но это было не так. В моменты сосредоточения она переходила в какое-то особое состояние, ее сознание словно деревенело, и она действовала, следуя лишь инстинкту. Порою она даже ухитрялась наблюдать за собой со стороны, и ей казалось, что это состояние близкое к ознобу, к болезни, но, когда в результате все получалось отлично и сознание оттаивало, она восхищалась своими собственными действиями.

Дом, выбранный Феликсом для операции, стоял через дорогу от здания городской прокуратуры. Место было оживленное, на первом этаже дома были магазины, в квартирах сталинских времен жили люди в основном состоятельные. Когда Феликс Захарович готовил операцию, он изучил их подробно. Хозяйка квартиры на четвертом этаже, чьи окна выходили на центральный подъезд городской прокуратуры, жила одиноко, работала в каком-то министерстве и пропадала там с утра до вечера. Ее уход на работу Феликс Захарович проконтролировал лично. В этой операции он уже не полагался на агентов, все делал сам.

Он остановил машину у тротуара на параллельной улице, метрах в пятидесяти от места предполагаемой акции. Они вышли из машины вместе, он провел ее до подъезда нужного дома, по дороге давая последние наставления.

— Если что, ты направляешься к Клавдии Петровне Онучкиной, она проживает в шестнадцатой квартире на четвертом, последнем этаже. Можешь не волноваться, она на работе. На площадке три квартиры, но одни соседи на работе, а другие за двумя дверьми ничего услышать не могут. Там одна старуха остается, она даже в случае взрыва открывать не будет. Смело поднимайся, открывай дверь и действуй.

— Когда ты только успел подобрать ключ? — покачала головой Нина.

— Я успел столько, сколько не успевал никогда, — вздохнул Феликс. — Винтовка снабжена и глушителем, и пламегасителем. Единственная проблема — это окно. Открывать его по такой погоде — это привлекать внимание. Хорошо бы использовать форточку.

— Каким образом? — поинтересовалась Нина. — Залезть на шкаф?

— Ладно, открывай окно, — согласился Феликс Захарович. — Но прикрой его сразу после выстрела. После результативного выстрела, разумеется.

— Успокойся. Все получится. Феликс Захарович только усмехнулся.

— Эх, милая… Все самое интересное только после этого и начнется!

На этом они расстались. Нина вошла в подъезд, а Феликс Захарович прошел к киоску, купил пакетик орехов и пошел назад к машине.

Она поднялась по лестнице, никого не встретив. За спиной у нее был рюкзак с винтовкой, и по общему стилю одежды она выглядела как современный молодой человек спортивного типа. Из маскировочных средств она на этот раз использовала только пластину под нижней губой и черные очки. Волосы были под вязаной шапочкой, куртка скрывала фигуру, и ее шаг был энергичен и порывист, как у подростков. На лестничной площадке четвертого этажа она огляделась, достала ключ и легко открыла нужную квартиру.

Шорох, который она услыхала, замерев в прихожей, заставил ее напрячься. Через некоторое время она осмелилась шагнуть в комнату и увидала толстого рыжего кота, который устраивался в кресле среди забытых газет. На появление незнакомой женщины кот отреагировал, только глянув на нее с подозрением, и мяукнул. Нина глянула на часы, сняла рюкзак и стала осваиваться.

Подъезд прокуратуры просматривался неплохо, разве что ветви деревьев чуть мешали. Хорошо, листва еще не появилась, иначе вся операция сорвалась бы. Нина сбросила куртку, раскрыла рюкзак и стала собирать винтовку. Она едва успела изучить ее сборку, но справилась с делом легко и быстро. Оптический прицел стал на место, пламегаситель с глушителем тоже не доставили хлопот. Она вынула патроны из магазина, изучила их и выбрала для выстрела тот, что понравился ей больше других. Когда закончила с винтовкой, стала готовить место. У нужного ей окна стоял письменный стол, и это было очень удобно. Она даже могла сесть в кресло, что было вообще верхом комфорта для такой работы. Устроившись, она навела прицел на человека, который стоял у подъезда, и некоторое время изучала его через оптику. Промахнуться с такого расстояния казалось ей немыслимым, но чем ближе подходил момент выстрела, тем больше возникало сомнений.

Феликс Захарович сидел в своей машине и тоже нервничал. Он решительно пошел против плана коллегии и пока не очень представлял себе, чем для него все это может кончиться. То есть, конечно, варианты поведения он уже продумал, но реакция руководства пока была для него трудно предсказуема. Председатель Суда, молодой и напористый функционер, подчас ставил его в тупик своими действиями.

И вдруг Феликс Захарович увидел такое, от чего мгновенно вспотел, несмотря на прохладную погоду. По другой стороне дороги в расстегнутом длинном плаще с развевающимися полами спешила в сторону собственного дома Клавдия Петровна Онучкина, хозяйка квартиры на четвертом этаже, где сейчас расположилась Нина. Феликс Захарович заставил себя успокоиться, посчитав до двадцати, потом неторопливо вышел из машины и подошел к ближайшему телефону-автомату. Подобные ситуации были заложены в схему операции, и волноваться не следовало. Он набрал номер квартиры Онучкиной и после трех звонков перезвонил снова. Нина взяла трубку.

— Хозяйка неожиданно вернулась, — сказал Феликс Захарович, стараясь говорить спокойно. — Можешь действовать по плану экстремальной ситуации.

Нина положила трубку и огляделась. Ей предстоял выбор: либо спрятаться на время в ванной и уповать на то, что хозяйка туда не заглянет, или встретить хозяйку в соответствии с ситуацией. В последнем случае она получала свидетеля.

Колебания ее продолжались до того самого момента, как послышался звук поворачиваемого в замке ключа. Прятаться было поздно. Нина стала за дверь и сжала в руке резиновую дубинку.

Хозяйка вошла, задыхаясь от спешки.

— Тимоша, дорогой мой, я так виновата… — успела сказать она, входя в комнату.

Кот из кресла кинулся к ней, но Нина уже опустила дубинку на голову его хозяйки, и та упала на ковер. Кот жалобно замяукал.

— Спокойно, Тимоша, — проговорила Нина. — Если речь идет о завтраке, то ты его получишь.

На этот случай в рюкзаке был широкий медицинский пластырь. Нина связала хозяйку, стараясь не причинять ей лишних неудобств, залепила ей рот, чтобы она не подняла шум, придя в себя раньше времени, и уложила ее на тахту. Потом, видя как крутится вокруг хозяйки обеспокоенный кот, Нина прошла на кухню, нашла кошачьи консервы и положила их ему в мисочку. При этом она внимательно следила за тем, чтобы не оставить следов. Кот посматривал на нее по-прежнему недружелюбно, но голод вынудил его принять пищу из рук врага.

Машина со Стукаловым подошла к подъезду точно по расписанию Феликса Захаровича. Нина проследила через оптический прицел, как Стукалова выводили из машины и заводили в подъезд. Времени для выстрела было достаточно, но окно было еще закрыто. Следовало ждать выхода.

Феликс Захарович в это время стоял на другой стороне улицы и грыз орешки. У него, несмотря на преклонный возраст, еще оставались для этого зубы, чем он не уставал гордиться. Он позвонил из автомата Нине, опять через уговоренные три предварительных звонка, и та подтвердила свою готовность.

— Хорошо, — сказал Феликс Захарович. — У тебя не будет много времени, когда его поведут назад.

Рама открывалась вовнутрь, и это было хорошо. Ей не было необходимости распахивать окно настежь, достаточно было лишь приоткрыть его. Потом она села в кресло и стала ждать. Кот Тимоша устроился на тахте рядом с хозяйкой и урчал от сытости. Нина подумала, что она сейчас тоже похожа на кошку, которая сторожит мышку у норки.

Разговор у прокурора был недолгий. Тот снова предложил Стукалову обеспечить контакт с представителями Суда, и снова Стукалов отказался, мотивируя это возможной местью со стороны коллег.

— Что вы можете им предложить? — говорил он. — Деньги? Я не убежден, что они в них сильно нуждаются. Власть? Но они не согласны делиться! Поймите, им нужны ваши трупы, не меньше.

Прокурор столицы понимать этого не хотел, он верил, что идет хитрая политическая игра, и пытался понять правила этой игры. После получаса бесплодной беседы он отпустил подследственного.

Выходя из кабинета прокурора и проходя по коридору, Стукалов обратил внимание, что вокруг было как-то уж слишком много людей с оружием. Сам он был в наручниках, да и не собирался бунтовать, и такие предосторожности его лишь рассмешили.

— Мужики, — сказал он весело, — в городе разгул преступности, а вы тут ошиваетесь!

— Иди, иди, — мрачно подтолкнули его охранники.

И вот он вышел из дверей прокуратуры, и Нина напряглась.

— Перекурить бы, — сказал Стукалов охраннику.

— В машину, быстро, — буркнул тот, подхватывая его под руку.

Нина выстрелила. В конце концов у профессиональных убийц вырабатывается определенная привычка, они стреляют в одно и то же место. Нина стреляла в голову. Пуля угодила Стукалову в висок, разворотила ему череп и вышла чуть ли не под лопаткой. Он умер еще до того, как упал на землю.

Охранник поначалу решил, что он споткнулся. Выругался, стал его поднимать, позвал напарника.

— Эй, — сказал напарник, — он себе, кажется, башку разбил. Смотри, кровь.

— Где? — не понял первый. — Да поднимайся ты, козел!..

Но «козел» уже подняться не мог, и, чтобы понять это, охранникам потребовалось некоторое время.

В это время Нина уже закрыла окно и спешно разбирала винтовку. В голове ее словно стучал секундомер, наступило время спринта. В этот момент пошевелилась на тахте хозяйка, и Нине пришлось подняться и натянуть ей на глаза вязаную шапочку, пока та не увидела слишком много. Собрала все вещи в рюкзак, опрыскала все дезодорантом и вышла из квартиры.

Когда она закрывала дверь на ключ, послышался звук открываемой соседней двери. Нина быстро отвернулась, надела черные очки и поспешила вниз по лестнице. Она успела заметить, как из двери вышла старушка, глянувшая ей вслед с подозрением. На площадке первого этажа ей навстречу попалась девочка, возвращавшаяся из школы, а в подъезде она столкнулась с почтальоншей. Нина вела себя уверенно, но вполне могла себе представить, что в случае проведения тщательного расследования эти свидетели непременно что-то про нее скажут.

Феликс Захарович, наблюдавший суматоху у подъезда горпрокуратуры с другой стороны улицы, неторопливо дошел до своей машины, сел в нее, завел двигатель и почувствовал, что сжимает руль слишком сильно. На часах бежала секундная стрелка, время уходило, а Нина все не появлялась. Когда постучали в боковое стекло, он даже вздрогнул. Нина подошла с другой стороны незамеченной.

— На «Полежаевскую» подвезете? — спросила Нина с улыбкой.

— Садись, — выдохнул он. — Сделаем.

25

Гроза грянула. Алексей Стукалов был убит на пороге Московской городской прокуратуры. Я узнал об этом, находясь в кабинете криминалистики у Моисеева, который зазвал меня обсудить некоторые свои пророчества относительно дела «стрелков». Эпопея с его уходом на пенсию еще продолжалась, об этом говорили все заинтересованные лица, и в первую очередь сам Семен Семенович, но дальше разговоров дело не шло.

— Понимаете, Саша, — объяснял он мне, одновременно просматривая какое-то дело, — ваши «стрелки» люди профессиональные, это безусловно. Но они не преступники по характеру мышления. Они ведут войну, вы улавливаете мою мысль?

— Пытаюсь, — сказал я со вздохом.

— Я не думаю, что они понимают ту роль, которая им предоставлена, — продолжил Семен Семенович.

— А какая роль им предоставлена? — поинтересовался я.

— Роль Робин Гудов, — ответил Семен Семенович. — Во всяком случае, из них делают таких, знаете ли, народных мстителей. Но они по натуре не таковы.

— Это очень интересно, — заметил я, выразительно зевнув.

Семен Семенович понимающе улыбнулся и сказал:

— Сыграйте на их внутреннем конфликте. Заставьте этих исполнителей воевать против своих хозяев.

— Интересное предложение, — сказал я. — Как только я с ними повстречаюсь, непременно подскажу им эту мысль.

— У вас есть Стукалов, — напомнил Моисеев. — Дайте ему понять, что он подставлен, и он сам захочет их найти.

Вот где-то в этот момент меня и нашел Сережа Семенихин со срочным сенсационным сообщением о гибели Стукалова. Он выпалил это неожиданно эмоционально, но я этому уже не удивился.

— Видите, Семен Семенович, — сказал я, — они не дают мне даже такого шанса!

Так начался новый виток отчаянной нервотрепки, лихорадочных действий и удручающих допросов. Когда я прибыл к зданию горпрокуратуры, окружающий район уже усиленно патрулировался, у граждан на улице проверяли документы, а в остановленных легковых автомобилях проверяли содержание багажников. По расчетам Грязнова, у убийцы было не меньше получаса для того, чтобы смыться. За это время он мог уехать за пределы Москвы.

По удивительному совпадению в этот день в прокуратуре оказались корреспонденты популярных газет, которым следователь Костя Дьяконов обещал пресс-конференцию по делу Стукалова и всего Суда Народной Совести. Они конечно же собрали богатый урожай, наснимали немало сенсационных кадров, и уже к вечеру ожидался невиданный шум со стороны телевидения. Никто не осмеливался прогнать их вон, пока об этом не распорядился я. Прокурор Москвы был в невменяемом состоянии, пил корвалол и вздрагивал от каждого телефонного звонка.

— Вы же понимаете, — пытался я к нему пробиться, — что убийца должен был заранее знать об этом допросе! Кто был в курсе?

Он только жалобно простонал в ответ, но присутствовавший при разговоре Костя Дьяконов мрачно сообщил:

— Об этом знали многие.

— Почему? — удивился я. — Вы об этом помещаете объявления в стенгазете?

— Ты же сам понимаешь. Я ведь репортеров позвал, приурочивая их к этому допросу.

Я развел руками. Мы обсуждали с Костей вероятность покушения на Стукалова не далее как вчера. Конечно, эти ребята сами себе устроили большие неприятности, но вместе с ними попадал в переплет и я.

Долго не могли установить точку, с которой производился выстрел. Пулю нашли, определили импортное производство оружия, предположительно маузер. Я сразу почувствовал присутствие склада военных трофеев. Лишь к вечеру поступил анонимный звонок из телефона-автомата в дежурную часть городского управления внутренних дел о том, что в квартире № 16 дома напротив горпрокуратуры, где уже ходили по квартирам муровские оперы, происходит что-то непонятное. На такие звонки дежурные реагируют редко, но на этот раз дежурил толковый малый, он сразу определил, что звонок касается интересующего нас района, и передал сообщение нам. Мы поднялись на четвертый этаж дома, и Грязнов опытным приемом взломщика вскрыл замок в присутствии понятых.

Хозяйка квартиры, Клавдия Петровна Онучкина, связанная, с залепленным пластырем ртом, безуспешно пыталась освободиться, совершая конвульсивные движения. По квартире метался обезумевший кот и отчаянно орал. Он успокоился лишь после того, как освобожденная от пластыря хозяйка разрыдалась в истерике. Кота это устраивало, это было привычно, и он улегся отдыхать в кресло.

Грязнов глянул в окно и щелкнул пальцами.

— Точно, — сказал он. — Это произошло здесь.

Квартиру немедленно заполнили эксперты-криминалисты и баллистики, хозяйку стали успокаивать, началась текущая работа. Ничего существенного Клавдия Петровна сообщить не могла, потому что получила по голове в тот самый момент, когда вошла в квартиру.

— Я с утра забыла покормить Тимошу, — объясняла она. — Спохватилась, когда уже время к одиннадцати подошло. Отпросилась, бросилась домой, а тут вот такое…

Никаких пропаж и перемен в доме она не обнаружила, речь, безусловно, шла не о грабеже. Да даже если бы убийца и взял что-нибудь для видимости, никто бы и не подумал об ограблении. Все было предельно ясно.

Начался тотальный опрос соседей, кто что видел и где. Я вернулся в прокуратуру, а Грязнов остался на оперативной работе в доме. Городской прокурор уже пришел в себя и принялся искать возможность утечки информации где угодно, но только не в родном учреждении. Его следователи уже разрабатывали следственный изолятор в Бутырке. Я все же продолжил свои изыскания в прокуратуре, и Костя Дьяконов по моей просьбе составил список лиц, ознакомленных с фактом проведения допроса Стукалова на данный день и час. Впервые в жизни я должен был допросить прокурора Москвы, бывшего своего шефа. Давно ли я трепетал от одного упоминания этой должности?

— Саша, — сразу же доверительно сообщил мне прокурор, — ты же понимаешь, Стукалов тут ни при чем. Это не в него стреляли, это в меня стреляли!..

— Но попали в него, — возразил я. — Скажите, насколько обоснован был этот допрос? Дело ведем мы с Костей, то есть Генеральная прокуратура, зачем вам понадобилось вмешиваться?

— Ты же знаешь, как всех лихорадит, — отвечал он горячо. — Я попытался со своей стороны выйти на этих «народных судей», чтоб им пусто было.

— Вы хотели выйти на переговоры с этими террористами? — спросил я удивленно.

— Да, — сказал он прямо. — Всем ясно, это не простые террористы. Это политическое дело, Саша.

Я понял, что оперативной ценности его показания не имеют, и потому после нескольких дежурных вопросов допрос прекратил. Вторым в моем списке стоял мой напарник по делу, член моей бригады, следователь по особо важным делам Московской прокуратуры Костя Дьяконов.

— Я хотел бы знать, насколько серьезны твои подозрения, — сказал он. — Я должен понимать это в том смысле, что ты сбрасываешь меня на полной скорости, да?

Он тоже был перепуган и толком не мог ответить ни на один вопрос. К этому времени меня уже нашел по телефону генеральный прокурор и потребовал немедленного отчета по проделанной оперативной и следственной работе. Имелось в виду, что его с этим отчетом ждали на самом верху, и потому надо было предоставить полный набор следственных мероприятий. Со своей стороны министр внутренних дел провел содержательную беседу с Шурой Романовой, которая тотчас приехала к нам, чтобы призвать товарищей проявить высокую сознательность.

— Все, Турецкий, — сказала она мне. — Если твои «стрелки» еще кого-нибудь возьмут на прицел, то мы с тобой, считай, уже выставлены вон без выходного пособия.

— Готовьтесь, Александра Ивановна, — отвечал я сокрушенно. — Во всяком случае, устроим двойной банкет. Правда, я считал, что мне до пенсии еще лет двадцать — тридцать, но, может, я сбился со счета.

— Что ты думаешь делать? — спросила она. — Последнее время вы все в этом деле заняты лишь тем, что исследуете следы. А толку с гулькин нос.

— Это преступление нового типа.

— Да кого это трогает? — сказала Шура. — Мы должны раскрыть убийство и предоставить им виновных, а толковать о составе преступления найдутся охотники и без нас.

Я посмотрел на нее испытующе:

— А что бы вы сказали, Шура Ивановна, если бы я предположил, что в этом деле напрямую замешаны властные структуры.

Она прищурила глаза.

— Ты кого это имеешь в виду? Говори конкретно. Я вздохнул.

— Знали бы вы все, как мне все это надоело!.. Готов спорить на бутылку, что все это лишь предвыборная провокация.

Она почесала нос.

— На бутылку, говоришь?

Нас нашел Грязнов. Кто-то из оперативников дал ему бутылку пива, и он пил из горлышка прямо на глазах у начальницы.

— Есть кое-что, — сказал он. — Видели его, этого парня. Среднего роста, коренастый, спортивного сложения…

Я невольно хмыкнул, и Шура посмотрела на меня.

— Тебе эта фигура знакома, да?

— Еще бы, — буркнул Грязнов.

— Только тихо, — сказал я. — До сих пор он работал пистолетом, но почерк есть почерк. Я хочу проверить своих умников, смогут ли они его вычислить.

— Да кто же это? — спросила в нетерпении Шура.

— Можете доложить начальству, Александра Ивановна, — сказал я. — Личность преступника установлена. Это небезызвестный Бэби.

— Ага, — только и смогла произнести она.

— Все-таки это не наши клиенты, — сказал Грязнов, качая головой. — Это контрразведчики должны раскручивать, вот что. У них же все интересы политические!

— Александра Ивановна, подтверди, — сказал я, забирая у Грязнова протокол осмотра места происшествия, — я только что говорил то же самое. Извините, я на минутку.

Лариса с Сережей конечно же находились рядом, вели опрос лиц, которым было известно про время допроса Стукалова. Я освободил их от этой маеты, обязав в кратчайшие сроки идентифицировать преступника по их компьютерной схеме. Вероятно, в моем предложении был момент вызова, потому что Лариса усмехнулась.

— Да, — сказал я. — Некоторые обстоятельства дела позволяют пролить свет на эту проблему, но я хотел бы знать ответ вашего телевизора.

— Сделаем, — сухо ответил Сережа, но Лара не выдержала и сказала:

— Тут не может быть сомнений, Александр Борисович. Это Бэби.

— Мы предоставим полный отчет, — перебил ее Сережа, забирая у меня стопку протоколов допроса свидетелей. — Сегодня же к вечеру.

— Действуй, — сказал я уже без энтузиазма.

Срочное заседание у генерального состоялось уже около четырех часов дня. Я шел на него с легкой душой, потому что героем дня предстояло быть прокурору Москвы, а у меня был козырь: я уже почти знал убийцу. Так оно и случилось, вокруг столичного прокурора собрались темные тучи, а мое сообщение о Бэби прозвучало так, будто он был нами уже пойман. Тем не менее досталось и мне — за пассивное ведение дела и отсутствие четкого плана следственных мероприятий, а также за то, что я проглядел этапирование подследственного на никчемный допрос, закончившийся его смертью. Я поймал на себе внимательный взгляд Меркулова (это был условный знак) и решительно поднялся.

— Тогда я должен сделать заявление, — сказал я, неожиданно напугав этим генерального прокурора.

— Что это значит, Турецкий? — спросил он. — Что за заявление. Вы чем-то недовольны, вас не устраивают условия работы? В чем дело? Может, вас перевести на другой участок работы?

— Мне кажется, — начал я, — что уже ни для кого не секрет, что речь идет о грандиозной политической провокации. Я всегда был далек от политики и потому не смогу определить, какие направления тут борются, но то, что в деле замешаны интересы власти, это бесспорный факт. Для расследования подобных дел мне уже не хватает возможностей федеральной прокуратуры, нужно объединить усилия самых разных служб. В частности, нам необходимо проникновение в секреты служб государственной безопасности. Нас не может устраивать работа с доброхотами, нам нужны официальные формы сотрудничества. Я прошу поставить вопрос об этом перед правительственными кругами. Эпоха Большого Брата, как мне кажется, ушла безвозвратно, и службы безопасности должны отвечать на вопросы прокуратуры с той же обстоятельностью, что и все остальные ведомства и простые граждане.

Мое пламенное выступление вызвало всеобщее одобрение. Прокурор Москвы, почувствовав в моих словах поддержку, решительно принял мою сторону, тут же пожаловавшись на московское управление службы контрразведки. Никто не пытался защитить контрразведчиков, и это было особенно характерно. В результате генеральный прокурор закруглил совещание и отправился на верхние этажи в приподнятом настроении, имея возможность переложить ответственность на соседнее ведомство.

Меркулов увел меня в свой кабинет, по дороге интересуясь подробностями совершенного убийства. Я помнил наши пророчества и мог бы восхититься точностью наших прогнозов. Но этого чувства, к сожалению, у меня не возникало.

— Что ты хочешь от ФСК? — спросил он прямо. — Скажем, завтра, когда Президент на них рявкнет, что ты от них потребуешь в первую очередь?

— Убийц капитана Ратникова, — сказал я.

— А чем это поможет тебе найти убийц Кислевского, Гудимирова, Маркаряна?

— Ты не понимаешь? — удивился я. — Бэби напрямую связан с тем убийством!

— Бэби всего лишь исполнитель, — сказал Костя. — Он случайно оказался в системе Суда Народной Совести. А ведь ты сейчас борешься против них, против этих номенклатурных борцов за народное счастье. И когда ты поймаешь Бэби, он никак не поможет тебе приблизиться к ним. Более того, я почему-то уверен, что он станет следующей жертвой.

Я неспешно переварил это новое начальственное пророчество, поднял удивленный взгляд на Костю и сказал:

— Но ведь Бэби при таком раскладе должен погибнуть от нашей руки?

— Именно это я и имею в виду, — мрачно кивнул Меркулов.

26

Снова газеты выходили с заголовками, в которых склонялось название Суда Народной Совести, а с экранов телевизоров досужие комментаторы запугивали зрителей своими фантастическими гипотезами. Уже поползли слухи о разрастании движения, уже появились листовки с подписью СНС в провинции, угрожая расправой местным воротилам и паханам. Реакция общественности вполне соответствовала плановым показателям, но этот успех не очень-то радовал Феликса Захаровича. Наступили другие времена.

Теперь уже было не до своеволия, Феликс Захарович почувствовал за собой слежку буквально уже на следующее утро. Он именно почувствовал ее, а не заметил визуально. Это был инстинкт старого чекиста. Но он жил прежней жизнью, гулял в скверике, покупал газеты в киоске и читал их, сидя на лавочке. Днем он сходил в кинотеатр, посмотрел какой-то занудливый фильм о разложении нравов и мафии, а когда вернулся домой, то застал у себя в квартире гостей. Здесь были Секретарь, генерал Чернышев и давешний связник, с которым они встречались на Востряковском кладбище, его бывший сотрудник Ваня Лихоносов, ныне состоятельный финансист, один из директоров преуспевающего концерна, торгующего нефтью.

— В чем дело? — испуганно воскликнул Феликс Захарович, увидев их.

Испуг был чрезвычайно искусен, так что Секретарь даже улыбнулся очень самодовольно.

— Не ждали? Это удивительно, Феликс Захарович. Вы должны были нас ждать.

Феликс Захарович прошел к столу, сел в кресло и некоторое время приходил в себя. Собственно говоря, хотя он их и ждал, но все равно ему потребовалось некоторое время, чтобы сосредоточиться.

— Согласно инструкции, — проговорил он, — никакие контакты в пределах трех суток после совершения акции не допускаются.

— Конечно, как мы могли забыть, — иронично воскликнул Секретарь. — Вы же знаток инструкций. А что говорят инструкции относительно нарушения решения коллегии Суда?

— Насколько я понимаю, — произнес Феликс Захарович медленно, — решение коллегии Суда исполнено с блеском. Все газеты заполнены самыми эпатажными комментариями.

— Решение коллегии касалось не только исполнения казни Стукалова, — сказал Секретарь, — но и ликвидации Бэби.

— Да? — спросил Феликс Захарович. — А мне показалось, что гибель Бэби проистекала из невозможности выбраться оттуда. Но нам это удалось.

— Полно, Феликс, — сказал Ваня Лихоносов. — Не считай нас дураками.

— Вы должны сдать Бэби, Феликс Захарович, — произнес Чернышев. — Теперь это просто необходимо.

— Необходимо? — удивился Феликс Захарович. — Из чего же рождается эта необходимость?

— Сколько можно объяснять! — воскликнул Секретарь. — В материалах того самого проекта, которым вы так гордитесь, необходимость ликвидации агентов обосновывается самым решительным образом. Это положение вашего любимого Синюхина! И очень справедливое положение. Но вы решительно не хотите нас понять! Поневоле возникают самые фантастические подозрения.

Лихоносов даже фыркнул при этих словах, и Феликс Захарович, сообразив, в какую сторону распространяется фантазия коллег, даже покраснел.

— Наш человек в прокуратуре повис, — стал объяснять генерал Чернышев. — Мы должны дать ему шанс. Он должен выйти на Бэби и ликвидировать его.

— Почему же не на Дюка? — спросил Феликс Захарович. — Вот вам подходящая фигура для первой жертвы.

— Кстати, я тоже отстаиваю кандидатуру Дюка, — сказал Чернышев. — Но ваше упрямство, Феликс Захарович, вызывает только ответную реакцию. Коллегия настаивает на устранении Бэби. Вы сами их к этому подвели.

— Могли бы быть снисходительны к своему легендарному герою, — сказал Феликс Захарович. — Он только что провернул такое дело!..

— В чем дело, Феликс? — вдруг не выдержал Лихоносов. — Чего ты за него так держишься? Эта твоя тайна становится уже нестерпимой!..

— Потому что — да! — я с ним сроднился, — не выдержав, воскликнул Феликс Захарович. — Потому что это мой агент, я его нашел и воспитал, он мне как сын! Я не хочу отдавать его в жертву ради каких-то сомнительных психологических авантюр!

Все трое смотрели на него изумленно.

— Феликс, — сказал Лихоносов, — это же ваш проект! Ты же сам с таким упоением толковал про органическое социальное устройство!

— Я и сейчас не отрекаюсь от органического общества, — ответил взволнованно Феликс Захарович. — И я всеми силами работаю на него. Но для кого мы его строим, если ликвидируем своих же людей? Дайте мне хоть какое-нибудь обвинение в их адрес, так ведь нет! Высшая целесообразность!..

— Полно вам, Феликс Захарович, — произнес Секретарь снисходительно. — Вы же сами только что предложили в жертву Дюка, хотя его вина ничуть не больше вины вашего Бэби. Нет, тут не гуманные интересы, тут вполне конкретный человек, которого вы выгораживаете. И вам, ветерану движения, это менее всего к лицу.

Феликс Захарович тяжело вздохнул, кивнув.

— Да-да… Может быть, вы и правы.

— Ты сдашь Бэби? — спросил Лихоносов.

— Твой-то, Ваня, какой здесь интерес? — покосился на него с досадой Феликс Захарович. — Ты здесь вообще на птичьих правах.

— Был, — сказал Лихоносов.

— Вы должны знать, — сказал Секретарь почти торжественно. — На заседании кадровой комиссии было решено дать вам полномочного заместителя. Вы же сами понимаете, ваш возраст уже не тот, что прежде. С продвижением проекта потребуется еще большее напряжение сил. Иван Аркадьевич, которого вы хорошо знаете и который вас тоже хорошо знает, начнет перенимать ваш опыт, с тем чтобы стать вам на смену, когда это потребуется.

Феликс Захарович иронично улыбнулся.

— Я благодарен Председателю за его заботу.

— Между прочим, Председатель был против, — сказал Чернышев. — Он думал, что вы воспримете это как попытку вытеснения вас из организации. Но вы должны понять, Феликс Захарович, мы не можем полагаться на удачу. Жизнь есть жизнь.

. — По уставу нашей организации, — сказал Феликс Захарович, — вы можете назначить мне заместителя лишь при моем личном согласии.

— Да, — сказал Секретарь. — Вот и скажите нам, вы согласны или нет?

Феликс Захарович ответил не сразу. Конечно, он понимал прямой смысл этого назначения. Они боялись, что в один прекрасный момент он откажется снабжать их кодовой информацией и тогда деятельность организации потеряет всякий смысл. Ведь все эти коды не только ключ к раскрытию проекта, но еще и ключ к финансовому обеспечению, ключ к банкам, к хорошо упрятанным материальным средствам, к целым конспиративным группам, до времени бездействующим, но всегда готовым выполнять устав. Это был замысел Егора Синюхина — уравновесить их всех полномочными поручениями, чтобы тем самым создать основу для единения. Теперь Феликс Захарович все больше чувствовал, как выпадает из этого единения, как на него натравливают молодых и резвых адептов, и понимал, что как организация без него испытает известные трудности, так и он в изоляции будет лишен смысла существования.

— Я согласен, — произнес он. — Мне даже кажется, что Ваня Лихоносов — самая подходящая для этого фигура.

Секретарь вытянул губы трубочкой, а Ваня Лихоносов благодарно улыбнулся. Генерал Чернышев немедленно подхватил:

— Вот если бы мы в таком же согласии решили и второй вопрос, то напряжение, раздирающее организацию на нынешнем этапе, можно было бы немного погасить.

— Да, — сказал Феликс Захарович. — Я не мог не думать об этом. Фактически я уже распрощался с ним и готов расстаться, как мне это ни больно. Я готов сдать Бэби.

— Вот и прекрасно, — воскликнул Секретарь, хотя и с наигранным воодушевлением. — Давайте адрес. Его будет брать спецназ.

— Каким образом эта информация дойдет до властей? — спросил Феликс Захарович тоном обессиленного человека.

— Анонимный звонок по телефону, — сказал Секретарь сердито. — Я не говорю о том, что это будет звонок нашему человеку.

Феликс Захарович кивнул.

— Ладно. Когда вам это надо?

— Немедленно, — сказал Секретарь.

Тут Феликс Захарович нашел в себе силы упрямо покачать головой.

— Нет, — сказал он. — Только не сейчас. Завтра, если угодно.

— Прекрасно, — сказал генерал Чернышев. — Давайте завтра. Вы позвоните по дежурному телефону и назовете адрес этого человека. Договорились?

Феликс Захарович не стал отвечать, только кивнул.

Секретарь и Чернышев поднялись, распрощались и ушли, но Ваня Лихоносов остался. Именно он закрыл дверь за ушедшими гостями, а потом вернулся в комнату и присел на стул.

— Пойми меня правильно, Феликс, — произнес он чуть виновато. — Я не игрок. Ты сам знаешь мое отношение ко всем этим начальникам. Я спокойно занимал свое место и забот не знал, но меня вызвали, просветили насчет твоей усталости и назначили. Если ты думаешь, что это я под тебя рою…

Он ждал, что Феликс Захарович перебьет его, но тот промолчал, и Лихоносов осекся. Возникла томительная пауза.

— Нам с тобой надо решить, — сказал Лихоносов, — как мы будем всем этим заниматься. Ты же понимаешь, у меня и своих забот хватает.

— Да, конечно, — согласился Феликс Захарович. — Об этом надо хорошенько подумать. Это очень важно и серьезно.

— Конечно, — подтвердил Лихоносов, не замечая его издевки.

— А начнем мы вот с чего, — сказал Феликс Захарович и поднялся.

Он включил свой персональный компьютер, подождал, пока машина зарядится, а потом подозвал Ваню Лихоносова.

— Ты ведь банкир, — сказал он, — компьютерной грамоте обучен.

— Разумеется, — кивнул тот. — Моя машина будет даже поприличнее, не в обиду тебе будет сказано.

— Для отчетности перед Контролером используется телефон, — стал объяснять Феликс Захарович. — Каждый день другой номер. Всего их, как мне кажется, штук тридцать. Неправильно определенный номер автоматически переводит тебя в режим перепроверки, и ты на месяц выпадаешь из доверенных лиц.

— Ты напрямую отчитываешься перед Контролером, — с пониманием произнес Лихоносов.

— Это не только отчет, — сказал Феликс Захарович, — это еще и диалог. Я могу задавать вопросы, выражать какие-то требования, обращать внимание на недостатки.

— И как же они тебе отвечают? — ухмыльнулся Лихоносов.

Он, как и большинство сотрудников среднего звена, был убежден, что контролирующие органы представляют собой неких олимпийских богов, которые все видят и неотвратимо наказывают отступников.

— Смотри, — сказал Феликс Захарович и стал определять номер сегодняшнего дня.

Лихоносов внимательно наблюдал за всеми его действиями, фиксируя их в памяти. Разобраться в программе было несложно, но там были нюансы, ловушки для профанов, защищающие секрет. Старик не спешил делиться с ним тайной этих ловушек.

— Вот, — сказал Феликс Захарович, когда на экране появился телефонный номер. — Спасибо.

Он набрал номер на аппарате, и послышались гудки.

— Имей в виду, — сказал Феликс Захарович, — надо считать гудки. Если будет больше или меньше семи, то отчет отменяется.

Лихоносов хмыкнул и качнул головой.

— Докладывает Франт, — произнес Феликс Захарович в трубку. — Только что меня навестили Секретарь, Распорядитель и Связник, назначенный решением коллегии моим заместителем. По их настоятельному требованию я был вынужден согласиться на ликвидацию Бэби. Начинаю ознакомление Связника с практикой работы Архива. Считаю необходимым дать Связнику новое обозначение. Пусть он сам его определит.

И он передал трубку растерявшемуся Лихоносову. Тот спросил:

— Что говорить?

— Назови свою новую кличку, — сказал Феликс Захарович.

— Какую новую кличку?

— Придумай. Это система кличек для Контролера, она должна быть отличной от других систем. Любое именование, ну!..

Лихоносов посопел, вздохнул и произнес в трубку:

— Говорит… Лихач. Начинаю осваивать новое дело. Больше докладывать не о чем, все.

Он вопросительно посмотрел на Феликса Захаровича, тот улыбнулся и сказал:

— Клади трубку.

Они вышли вместе, и Феликс Захарович воспользовался машиной финансиста. Лихоносов водил свой «БМВ» сам, уверенно и ловко вырулил в потоке проходивших машин и помчался, опережая всех, как какой-нибудь молодой ухарь. Феликс Захарович усмехнулся.

— И правда Лихач, — сказал он. — Выбросишь меня возле метро.

— За тобой следят? — спросил тот участливо.

— Тебе это лучше знать, — буркнул Феликс Захарович. Он нырнул в гущу пассажиров метро, предпринял целый ряд действий с целью уйти от предполагаемой слежки, вышел в центре и некоторое время внимательно приглядывался, нет ли за ним хвоста. Только тогда сел в такси и поехал к Нине.

Окончательно убедившись, что слежки нет, он позвонил ей на квартиру из телефона-автомата. Пока звучали гудки, он прислушивался к ударам своего сердца. Теперь он был готов открыто пойти против всей организации, и это был тот Рубикон, после которого возвращение было невозможно. Трубку подняла Аня.

— Да, она дома, — отвечала она своим нежным детским голоском. — Мы обед готовим. Позвать?

— Да, — сказал Феликс Захарович.

Сколько посторонних людей невольно вовлечены в их внутренние дрязги, подумал Феликс Захарович вдруг. Вот и эта Аня, прилипала, тоже ни за что пострадает. Она ведь и не догадывается, что через несколько минут останется совсем одна.

— Слушаю тебя, дед, — услыхал он низкий голос Нины.

— Слушай, дочка, и очень внимательно слушай, — сказал Феликс Захарович. — Помнишь, я тебе рассказывал про время цветения кактусов?

После недолгого молчания она ответила:

— Да, помню… Это время подошло?

— Да. Встреча по нулевому варианту.

— Могу я… Попрощаться?

— Нет. Время пошло, Нина. Действуй. Он повесил трубку.

Ждать пришлось недолго, минут десять, не больше. Нина показалась из подворотни и пошла по улице к остановке троллейбуса. Феликс Захарович догнал Нину и взял ее сумку.

— Привет, — сказал он.

Нина без слов кивнула, скрыв свое удивление. Феликс Захарович шел рядом с нею, задумавшись. Молчала и Нина. Они подошли к троллейбусной остановке и стали ждать троллейбус.

— Что случилось? — спросила она через некоторое время.

— Тебе непременно хочется это знать? — нервно усмехнулся Феликс.

— В рамках дозволенного, — сказала Нина. — Я ведь могу знать, то ли это моя промашка и на хвост сели органы, то ли твои коллеги затеяли многоходовую комбинацию.

— Коллеги, — сказал Феликс коротко. Нина грустно улыбнулась.

— Я знала, что этим кончится, — вздохнула она.

— Откуда ты могла это знать?

— Ты идеалист, дед, — сказала Нина. — Ты напрочь игнорируешь человеческую природу. Вы создали систему, позабыв, что элементами этой системы являются люди.

— Напротив, — сказал Феликс упрямо. — Именно на человеческом факторе и строится весь проект.

— Значит, и моя гибель была в нем заложена?

— Возможно, — сказал он, — но не в такой форме. Вероятно, ты действительно должна была погибнуть в ходе одной из акций, но это бы произошло без подтасовок и лжи. Ты же сама понимаешь, нельзя безнаказанно убивать людей, которых так охраняют. Рано или поздно конец должен был тебя настигнуть. Но они спешат и потому фальшивят. Я же считаю, что система не терпит фальши.

— Значит, ты тоже ждал моего конца? — задумчиво спросила Нина.

Феликс промолчал. Конечно, он мог возразить, и это возражение шло из глубины его сердца, но даже свою искренность он считал в данном случае фальшью. Пусть девочка думает как хочет.

— Что же теперь?

— У нас несколько вариантов выхода, — сказал Феликс. — Используем простейший. Ты просто меняешь образ жизни. Отныне Нина Ратникова исчезла, попала под трамвай, утонула… Я делаю тебе новые документы, новую легенду, все новое.

— Ее будут искать, — проговорила Нина.

— Кто? — спросил Феликс. — Соседи? Аня скажет, что ты уехала на время. Квартиру продадим через маклерскую контору, все будет по закону.

— Аня будет искать, — сказала Нина. — Она ко мне привязалась.

— Я с ней поговорю, — сказал Феликс. — Она хорошая девочка, она должна понять.

Нина посмотрела на него с усмешкой, но ничего не сказала.

— В общем, — сказал он, — у тебя начинается новая жизнь. Мы еще посмотрим, чем тебе в ней заняться.

— Не обманывайся, дед, — сказала Нина. — Что бы там ни началось, а дело у меня уже есть. Я жду адрес Люсина.

— Да-да, — кивнул он. — Я помню.

Подошел троллейбус, и они поднялись в салон вместе с другими пассажирами.

27

Мой демарш на оперативном совещании у генерального прокурора возымел решительное действие, и уже на следующее утро ко мне в кабинет явился майор контрразведки Николай Скачков с предложениями о сотрудничестве. Костя Меркулов поведал мне потом, что генеральный в своем выступлении наверху очень резко говорил о противодействии органов безопасности следствию, проводимому федеральной прокуратурой. Майор был столь энергичен в своем расположении, что я даже начал ощущать укоры совести.

— В общем, так, — сказал я, введя его в курс наших проблем. — Мне нужно знать, действительно ли там были чекисты, и если да, то кто? В конце концов, этот самый Щербатый, как агент краевого управления контрразведки, был обязан дать по начальству докладную о совершившемся преступлении. Они не могли не потребовать ее! Следовательно, не могли не знать о том, что вырезана целая семья!

— Все логично, — согласился майор Скачков. — Но компьютерная связь с региональными управлениями до сих пор не налажена, и если мы сегодня пошлем запрос, то через месяц они попросят уточнить суть операции. Вы же понимаете, речь идет об их чести.

— Не понимаю, — сказал я. — Вы хотите сказать, что все безнадежно?

— Я вовсе не утверждаю, что все безнадежно, — возразил мне майор. — Только отсюда, из Москвы, мы эту вашу проблему решить не сможем.

Я вспомнил, как ловко щелкал клавишами компьютера Дмитрий Сергеевич, и испытал сильное искушение оспорить утверждение Скачкова. Но, поразмыслив, я решил, что еще одна поездка в Краснодар не будет лишней, если в ней примет участие майор Скачков.

— Хорошо, когда едем? — спросил я решительно.

— Куда едем? — чуть растерялся он. — Простите, я не могу никуда ехать, у меня достаточно дел и здесь. Но я могу оказать вам протекцию…

— Протекцию? — переспросил я. — Ага. Значит, протекцию…

Я выразительно усмехнулся, покачал головой и потянулся к телефону. Он наблюдал за мной с нарастающим беспокойством.

— Куда вы хотите звонить?

— Согласно субординации, — сказал я, — своему начальству. Оно свяжется с президентскими структурами, а уже оттуда дадут указание вашему начальству. Как и положено.

— Погодите, Александр Борисович, — остановил он меня. — Я ведь не отказываюсь вам помочь! Но ведь ваше дело не имеет ко мне никакого отношения, почему я должен туда ехать?

— Николай… э-э?..

— Витальевич, — подсказал он, по-прежнему ласково улыбаясь.

— Николай Витальевич, — сказал я. — Я понимаю, что вы здесь ни при чем, но вы, надеюсь, понимаете, что дело действительно особой важности. Это не моя прихоть, генеральный прокурор каждодневно названивает в администрацию Президента с отчетом, и потому мы должны действовать максимально эффективно. Я понимаю, ваша протекция может помочь, но дела это не ускорит.

Он поморщился, но понимающе кивнул. Конечно, он надеялся ограничиться добрым советом и звонком в краснодарское управление, но ситуацию он понимал правильно и потому долго сопротивляться не стал.

— Когда вы хотите отправиться? — спросил он, вздохнув.

— Во второй половине дня есть самолет, — сказал я. — Совсем недавно мы туда уже летали. Кстати, там уже настоящая весна.

— Хоть это приятно, — кивнул Скачков.

Чтобы сочетать практические действия с воспитательными функциями, я решил взять с собой Сережу Семенихина. Они уже совсем запарились, работая на своих арифмометрах чуть ли не по две смены в тщетной надежде выявить Бэби из списка личного состава армии, службы безопасности и милиции, но затея эта у них не прошла, потому что сеть была не та. Машина дала им список в несколько тысяч возможных Бэби, и критериев, по которым этот список можно было бы сократить, у них не было. Лара уже это поняла, но Сережа в силу своего особого характера не сдавался, и, чтобы его отвлечь от своей идеи фикс, я приказал ему срочно собираться в командировку — шерстить краснодарский КГБ. Он принял мою руку помощи с достоинством, дав понять, однако, что работа над списками будет продолжена по его возвращении.

Съездить на дачу я уже не успевал и потому позвонил соседям, чтобы они предупредили маму и Ирину, что отбываю на несколько дней в командировку. Я попросил особенно учесть то обстоятельство, что в тех местах уже весна и я собираюсь немножко загореть.

Присутствие Сережи Семенихина в нашей маленькой экспедиции майора Скачкова никоим образом не тронуло, он с ним вежливо познакомился, после чего перестал замечать вовсе, обращаясь лишь ко мне. По дороге в аэропорт он живописно охарактеризовал творившуюся в контрразведке чехарду, которая началась после разгона КГБ и продолжается до сих пор. Оказалось, сам майор привлечен в органы из пограничной службы, где был политработником, и его политическое прошлое здорово ему вредит.

— Типовое мышление, — говорил он с досадой. — Если замполит, то, значит, бездельник и блатной. Меня до сих пор изводят призывами повышать политический дух.

— А на самом деле? — спросил с интересом Сережа.

— Погода портится, — ответил он рассеянно. — Как бы нам не застрять.

В самолете он занял место рядом со мною, и я испугался новой порции его внутрислужебных откровений, но весь полет он проспал, предоставив мне возможность прочесть припасенный в дорогу детектив. Сережа Семенихин листал журнал на английском языке, и я готов был заключить пари, что это был компьютерный журнал. В общем, каждый из нас прекрасно провел время, и, когда мы вечером оказались в Краснодарском аэропорту, там была настоящая весна.

Теперь нас встречал заместитель начальника краевого управления контрразведки, причем в его обращении к Скачкову я заметил некоторую подобострастность, хотя заместитель был полковником, а Скачков лишь майором. Впрочем, оба были в штатском, И отношения их тоже были далеки от армейского устава. Заместитель активно интересовался нашим делом, но успел предложить нам и бассейн, и сауну, и даже приличный ресторан. Скачков отвечал, что это было бы прекрасно, но мы еще не знаем, как у нас будет со временем.

Был поздний вечер, и, доставив нас в гостиницу, полковник увез Скачкова с собой. Учитывая то обстоятельство, что познакомились они буквально на наших глазах, это позднее свидание должно было быть вызвано легкой паникой в рядах местных контрразведчиков в связи с прибытием столичного майора. Видимо, дело было не только в количестве звездочек на невидимых погонах.

Наутро майор выглядел свежим и энергичным, видимо, поздний разговор привел его в хорошее настроение. Мы отправились прямиком к начальнику управления и были приняты немедленно. Начальник был из молодых, но уже обретал необходимую солидность в речи и жестах.

— Краевое управление обновлено едва ли не полностью, — сказал он после того, как мы объяснили нашу задачу. — В свое время здесь такое вскрылось!.. Конечно, могло быть и по-вашему, борьба тут шла не на жизнь, а на смерть.

— Кто бы мог нам помочь в прояснении ситуации? — спросил я.

— Да вот Андрей Федорович, — указал начальник на полковника, встречавшего нас. — Ему мы поручили опекать вас, с ним и решайте все вопросы. Если возникнут сложности, обращайтесь ко мне без всяких… Мы заинтересованы поскорее изжить прежние грехи, даже если мы в них и не замешаны.

Не так уж много времени прошло, думал я, переходя в соседний кабинет Андрея Федоровича. Как же это они успели так решительно обновиться?

— А что, — спросил я у полковника, — тут действительно все новые люди?

— В абсолютном большинстве, — отвечал он.

— А почему потребовались такие перемены? Он в некотором замешательстве посопел.

— Перемены в обществе, — он широко улыбнулся. — Это между нами, но местные комитетчики загремели в полный рост, как говорится. Эта самая комиссия их под монастырь подвела.

— Какая комиссия? — не понял я, хорошо помня, что, по данным Дмитрия Сергеевича, комиссия Соснова лишь чуть погладила их против шерсти.

— Депутатская, — подсказал полковник. — Да вы наверное знаете, депутат Соснов Вадим Сергеевич.

Я растерялся.

— Но у меня есть данные, что работа комиссии не вызвала больших потрясений.

— Давайте сначала уточним, о какой комиссии идет речь, — благожелательно улыбнулся полковник. — Сначала депутатская комиссия расследовала дело о продаже оружия. Там наш комитет проходил разве, что исполнителем, и потому больших потрясений действительно не произошло. Но позже была создана еще одна комиссия, уже не депутатская, а по прямому поручению Президента, но по инициативе того же Соснова, для расследования исключительно комитетских внутренних дел. Работа той, второй комиссии проходила в условиях строжайшей секретности, так что вы могли о ней ничего не знать.

— Действительно, так оно и есть, — кивнул я. — А вы, господин майор, что об этом знаете?

— Я же говорил вам, тут были вскрыты большие нарушения.

— Значит, в первом случае Соснов спас честь комитета, — отметил я, — а во втором случае он его же и похоронил?

— На этом он стал председателем комитета, — сказал полковник.

— Мы можем ознакомиться с материалами той, второй комиссии?

— Конечно, — улыбнулся полковник. — Компьютером владеете?

Я глянул на молчаливого Сережу Семенихина и заметил, как тот сразу воспрял, выпрямился в кресле и важно поправил очки.

— Вполне, — сказал я.

Мы перешли в компьютерный зал и сели к машине. Вначале майор Скачков наблюдал за действиями Сережи с некоторой снисходительностью, но, когда тот прошел несколько порогов секретности, ожил, заинтересовался, стал задавать вопросы. Сережа сунул в рот жвачку и потому отвечал коротко и чуть свысока. Полковник, сидевший рядом, ничего не понимал и потому поощрительно улыбался.

Потом Сережа чем-то щелкнул, и из принтера полезла бумага.

— Александр Борисович, это вас заинтересует, — сообщил он.

Оказалось, это протокол комиссии, где черным по белому было написано, что дискета с оперативной информацией компрометирующего характера была вручена депутату Соснову одним из сотрудников краевого управления службы безопасности, но исчезла из вещей депутата после обыска в вечер накануне убийства капитана Ратникова.

— Интересно, — отметил я. — Дело об убийстве капитана в то время еще не было закончено, но информация об этом к ним так и не поступила.

— Все и без того было ясно, — отвечал полковник.

— Вот еще, — произнес Сережа, и принтер выдал еще одну интересную бумагу.

Оказалось, во время работы первой комиссии депутат Соснов был подвергнут шантажу со стороны отдельных работников управления. Ему угрожали раскрытием его сотрудничества с КГБ в качестве сексота.

— Но он оказался крепким и стойким борцом, — закончил я на высокой ноте.

— Но так оно и было, — осторожно заметил Скачков, уловив мою иронию.

— Сережа, — сказал я, — давай имена. Кого он с этой дискетой завалил персонально и кто мог этому решительно противостоять.

— Не понял, — сказал Сережа.

— Короче, — сказал я. — Кто убил Ратникова?

— Я вижу, вы настаиваете на своей версии, — сдержанно произнес Скачков, — но признайтесь, для этого нет оснований.

— Почему же, — возразил благодушный заместитель начальника. — Все могло быть, знаете ли.

Обновив прежний состав управления, новички были не прочь раскопать против прежних побольше компромата. Их, как и всех гэбэшников, терзал неизжитый комплекс неполноценности.

— Есть, — сказал Сережа без эмоций.

Я с нетерпением ждал, пока появится из принтера новый лист. Это оказался документ, перечисляющий выявленные неблаговидные дела некоего начальника отдела, чьи подчиненные были уличены в прямой уголовщине. Инкриминировалось ему и использование в качестве агентов различных аморальных личностей, к примеру Виктора Юхновича, кличка Щербатый. Этот начальник отдела заблаговременно отравился, но его подчиненные пошли под нож.

— Сережа, — сказал я взволнованно, — ныряй в личные дела!

— Ну вряд ли это возможно, — усмехнулся Скачков. Сережа Семенихин фыркнул и стал манипулировать компьютерной мышью. Я всегда с большим интересом наблюдал, как он это делает. В этом было, я должен признаться, что-то творческое. Если бы он еще перестал ритмично двигать челюстями, я бы назвал его в такие моменты вдохновенным. По-своему, разумеется.

— Г-хм, — пробормотал майор Скачков, и я понял, что Сережа преодолел их секретные барьеры. — Похоже, полковник, нам надо пересмотреть наши допуски.

— Могу вас уверить, у нас все по уставу, — сказал полковник.

— Александр Борисович, нашел, — объявил Сережа, и я услышал в его голосе торжество, что было для него не характерно — эмоции он выражал чрезвычайно редко.

— Нашел убийц? — спросил я, взволнованный не меньше его.

— Ну уж, так сразу и убийц, — пробормотал Скачков.

— Да, — сказал Сережа. — Это пока только подозреваемые. Сейчас я выведу их на принтер.

— Кто же это? — занервничал и полковник.

— Успокойтесь, Андрей Федорович, — сказал Скачков, широко улыбаясь. — Речь идет о выявлении лиц, чье участие в том деле могло быть вероятно.

Принтер вывел четыре страницы, на каждой из которых были выдержки из личных дел сотрудников краевого управления службы безопасности. Все четверо представляли собой фигуры крайне несимпатичные, и на каждого из них было навешано по нескольку обвинений в совершении преступлений разной тяжести. Убийство капитана Ратникова инкриминировано им не было, о нем в досье второй, президентской комиссии не было и речи.

— Они все уже уволены из рядов, — не без облегчения заметил полковник.

— Это делает вам честь, — сказал я.

— Успокойтесь, Александр Борисович, — мягко сказал мне Скачков. — Мы хотим вам помочь, вы же видите. Покажите-ка.

Он взял принтерные выписки из личных дел, перебрал их, рассматривая чуть на расстоянии, как все, страдающие дальнозоркостью.

— Кошмарные фигуры, — сказал он. — Вы что же, Александр Борисович, полагаете, что кто-то из них входит в команду пресловутого Суда Народной Совести?

— Это не исключено, — сказал я, менее всего собираясь давать им какие-то объяснения.

— Да, — сказал Скачков. — Я верю, такие могут убить кого угодно. Мы можем узнать их дальнейшую судьбу, Андрей Федорович?

Полковник, в свою очередь просмотрев листы, пожал плечами.

— Тут же сказано, материалы переданы в прокуратуру. Наверное, там надо спросить.

— Как странно, — улыбнулся Скачков. — Мы возвращаемся к прокуратуре. Я надеюсь, Александр Борисович, что там моя помощь вам уже не потребуется.

— Спасибо, Николай Витальевич, — ответил я ему так же вежливо. — Вы нам очень помогли. Откуда можно позвонить?

— Я вас провожу, — поднялся полковник с готовностью.

— Господин полковник, — подал голос герой дня Сережа Семенихин. — Вы мне позволите еще немного поработать с вашим банком?

Полковник на мгновение растерялся, но, натолкнувшись на выразительный взгляд майора Скачкова, ответил:

— Конечно, пожалуйста. Вам поможет наш сотрудник старший лейтенант Харченко. Витя, помоги товарищу, если понадобится.

Молодой человек в белом халате, работавший неподалеку, неохотно оторвался от своего компьютера и ответил:

— Есть, товарищ полковник.

Чем-то он мне очень напомнил самого Сережу.

Я позвонил в Москву Меркулову, вызнал у него про местного краевого прокурора и лишь после этого позвонил в родственное заведение. Мой звонок перепугал местных работников, и для встречи со мной краевой прокурор приехал на работу, поднявшись чуть ли не с больничной койки.

Прежде всего я их успокоил, отрекся от всякой инспекционной миссии и попросил поднять давнишние дела о расследовании дел сотрудников краевого управления службы безопасности. Прокурор, закутанный в мохеровый шарф, несмотря на явную весну, беседуя со мной, говорил:

— Я хорошо помню ту шумиху, Александр Борисович. Надо было примерно наказать, и в то же время не заронить сомнений. Официальные лица настояли на закрытом судебном заседании, что еще более придало делу дух сенсационности.

— Каков был приговор? Прокурор пожал плечами.

— Сначала дело вернули на доследование. Следствие было спешным и очень поверхностным, кампания, так сказать, по отстрелу кагэбистов. А судьи прежней закалки, для них КГБ — ум, честь и совесть правопорядка. Двум дали по два года условно, а еще троих просто оправдали за отсутствием улик. Понимаете, они просто заволокитили дело и, когда Соснов уехал, спустили его на тормозах.

— Но управление-то разогнали!..

— Это Вадима Сергеевича работа, — сказал прокурор с удовлетворением. — Он сюда самого министра безопасности привозил. Да, хороший сквознячок тогда пронесся… — После упоминания о сквозняке он закашлялся, уткнувшись в платок.

Собственно, прокурор кратко и ясно рассказал мне все, что было нужно. Их, группу гэбистов, судили за валютные махинации, рэкет и шантаж должностных лиц, одним словом, за злоупотребление служебным положением. Никто не связывал это дело о злоупотреблениях с убийством капитана Ратникова и его семьи. Я поблагодарил коллег за выданную информацию, раскланялся и ушел в гостиницу.

Из номера я позвонил своему знакомому по прежнему приезду майору Деменку из управления внутренних дел, и он меня сразу вспомнил.

— Мне уже доложили о вашем прибытии, — сообщил он. — Но на этот раз, как мне сказали, вы по линии контрразведчиков, да?

Я не стал перед ним отчитываться о проделанной работе, только спросил, не известно ли ему что-нибудь о судьбе лиц, выявленных нами в кадровом архиве службы безопасности. Он записал все фамилии и обещал назавтра перезвонить.

28

Всю ночь Аня не могла уснуть. Неожиданный уход Нины и ее отсутствие без всякого предупреждения очень беспокоил ее. Она просто не находила себе места, а наутро даже решила не идти на работу, потому что надеялась, что Нина может позвонить и объяснить свое исчезновение. Время от времени она воображала какое-нибудь несчастье и от этого начинала плакать. Когда утром к ней пришел Феликс Захарович, девушка была вся в слезах.

— Где она? — требовательно спрашивала Аня. — Вы что-нибудь знаете? Скажите скорее!..

— Спокойно, милая, — начал успокаивать ее Феликс Захарович. — С ней все в порядке… Ну в том смысле, что она жива и здорова. Собственно говоря, она меня и прислала, чтоб я тебя успокоил.

— А позвонить она не могла? — с горькой обидой спросила Аня.

— Нет, не могла, — ответил Феликс Захарович.

Сам он был тоже в лихорадочном состоянии, но по другой причине. Начав активные действия против организации, он вдруг обнаружил, что не все до конца продумал. Теперь он искал выход из этого тупика, куда сам себя загнал. Спрятать-то он ее спрятал, а вот что делать дальше, пока не представлял.

— Ты ведь с нею дружна, да? — спросил он.

— Да, — кивнула Аня. — Очень.

— Вот и представь, что над ней нависла угроза. Аня испугалась.

— Какая угроза? Это Леша, да? Это он ей угрожает? Феликс Захарович нахмурился.

— Что это еще за Леша? Аня насупилась.

— Это мой сожитель… Он меня из дома выгнал.

— Как это он мог тебя из дома выгнать? — не понял Феликс Захарович.

— Выгнал, и все, — буркнула Аня.

Феликс Захарович потребовал подробностей, и Аня последовательно рассказала ему и про то, как ее сожитель ее обманул, прописался, а потом выгнал, и про то, как Нина за нее вступилась и как ее изнасиловали, и про то, как Нина потом его избила. Феликс Захарович слушал ее и удивлялся тому, как судьба сама подсказывала ему дальнейшие ходы.

— Нет, Анечка, увы. Твой Леша — это так, мелкий негодяй, не более. На Нину покушаются настоящие бандиты.

Историю, которую он ей рассказал, была придумана буквально по дороге сюда, но выглядела она вполне реально.

Нина оказалась свидетельницей страшного преступления, и бандиты разыскивали ее с целью устранения. Он даже преступление назвал: расстрел в ресторане «Нарва» пятерых мафиози боевиками соперничающей группировки. Об этом преступлении в Москве много говорили. Во всяком случае, Аня все приняла на веру, глаза ее расширились, дыхание участилось, и волновало ее только одно:

— Как же она теперь, а?

— Временно, — сказал Феликс Захарович, — пока милиция ищет преступников, она должна скрываться. Потом все вернется на свои места. Имей в виду, кто бы тебя ни спрашивал, ты про Нину ничего не знаешь.

Аня кивнула.

— Передайте ей, что я ее очень люблю и жду, — попросила она.

Феликс Захарович пообещал. Попросил налить чайку, осторожно продолжил расспросы о Леше, о его занятиях, о друзьях. Все получалось очень красиво.

Когда Леша в тот день вышел с утра поболтать с друзьями за кружкой пива, он и внимания не обратил на старенькие «Жигули», в которых сидел седенький старичок. А старичок выбрался из машины, взяв с собой большую сумку, вошел в подъезд, поднялся к Лешиной квартире и вошел в нее, воспользовавшись ключом, аккуратно изъятым во время посещения Ани. Там он поспешно раскрыл сумку, достал кожаную куртку, в которой Нина выходила на свои акции, но уже избавленную от маскировочных подкладок, бросил на кровать черные очки, а рюкзак с винтовкой положил в кладовку. Потом достал из кармана вороненый пистолет системы «Макаров» и положил в карман кожаной куртки. Застегнул сумку и вышел.

Леша в тот день не спешил возвращаться домой, потому что напал на щедрых друзей и хорошенько нагрузился пивом. В состоянии легкого опьянения он навестил некую Галю, продавщицу из магазина спортивной одежды, и подтвердил свое приглашение на вечер. Ожидались еще друзья, и Галя дала ему деньги на легкое угощение.

Он отоварился в соседнем продуктовом магазине, не удержался от еще одной бутылочки пива и в хорошем настроении вернулся домой. Феликс Захарович, просидевший в машине не один час, проводил его взглядом, полным ненависти.

Он неторопливо выбрался из машины, размял затекшие члены, прошел к телефону-автомату и набрал номер.

— Служба сервиса, — отозвался на его звонок дежурный связной.

— Здравствуй, милый, — сказал Феликс Захарович чуть хрипло. — У меня тут для вас заказ есть…

— Что вы хотите? — спросил дежурный.

Каждый день у них бывали и случайные попадания, на этот счет имелись дежурные ответы с отговорками.

— Ваш начальник спрашивал меня про адресок моего парня, — сказал Феликс Захарович. — Он говорил, ему нужен хороший паркетчик. Нашел я его…

— Паркетчик? — чуть растерялся дежурный, но тут же трубку у него вырвал кто-то другой.

— Да-да, что там насчет паркетчика?

— Есть такой, — сказал Феликс Захарович. — И нынче как раз дома оказался. Записывай адрес.

И он стал диктовать.

Дальнейшие события развивались уже без его участия. В четвертом часу дня в московскую городскую прокуратуру поступил звонок, звонивший интересовался, как ему найти следователя, который ведет дело террористов. После недолгого разбирательства звонок этот переадресовали Косте Дьяконову. Считалось, что он ведет это дело. В действительности же после убийства Стукалова он от расследования этого дела был практически отстранен. Костя взял трубку и услышал:

— Вам нужен Бэби? Я знаю, где он живет.

Костя дал коллегам сигнал выяснить телефон звонившего, а сам спросил:

— Вы имеете в виду террориста Бэби, который замешан в деле Суда Народной Совести, не так ли?

— Записывай адрес, — сказал человек на другом конце и продиктовал.

Потом он просто повесил трубку. Косте принесли результат проверки номера телефона. Оказалось, что ему звонили из телефона-автомата, расположенного предположительно на проспекте Мира. Он немедленно помчался к прокурору Москвы, а когда того не оказалось на месте, ворвался к его первому заместителю.

— Адрес Бэби, — сказал он, положив перед заместителем бумажку. — Только что был анонимный звонок.

— Ты что, Костя, — сказал заместитель, пивший в это время кефир. — Знаешь, сколько у Турецкого таких анонимных звонков?

— Знаю, — сказал Костя. — Но именно таких не было. Заместитель пожал плечами.

— Ну действуй… Только хорошо бы Турецкого предупредить, а?

— Он в отъезде, — сказал Костя уже с порога.

По звонку «важняка» Мосгорпрокуратуры было поднято подразделение спецназа для захвата особо опасного преступника. Уже к пяти часам дом, где проживал бедняга Леша, был практически блокирован. Грязнов прослышал об этой операции случайно и примчался, когда спецназовцам давали команду ворваться в квартиру. Слава умолял командира отряда открыть квартиру тихо и взять Бэби живым, но его аргументы не были приняты во внимание.

Феликс Захарович все рассчитал правильно. Вернувшийся навеселе Леша поначалу немало удивился появлению кожаной куртки в своей квартире. После недолгого колебания он надел ее, покрутился перед зеркалом и решил, что носить ее будет не стыдно. Он подумал, что это кто-то из его баб таким образом пытается его подмаслить. Уже потом совершенно случайно он нащупал тяжесть в кармане и вытащил оттуда пистолет. Это его ничуть не испугало, благо он считал себя парнем крутым, и пистолет тоже был принят за подарок. В общем, когда спецназовцы выбили дверь и ворвались в его квартиру, он был в кожаной куртке и с пистолетом в руке. Его расстреляли на месте, не дав даже охнуть.

Аня слышала топот сапог по лестнице и выглянула из любопытства, но ее грубо затолкали назад, приказав закрыться и не высовываться. Потом сверху донесся грохот выстрелов, и с нею случилась истерика. Поэтому когда Феликс Захарович чуть позже позвонил ей, предложив на время укрыться за городом, она тут же согласилась. Она вышла из подъезда, где в тот вечер было какое-то вавилонское столпотворение, и на предложение участкового задержаться для допроса пообещала вернуться через пять минут.

Феликс Захарович переживал не лучшие времена своей карьеры. Уже когда операция была в самом разгаре, он вдруг с ужасом вспомнил об Ане, которая в такой ситуации может наболтать слишком много, и еще раз понял, что в таком состоянии дело начинать нельзя. Решение родилось буквально на ходу, он увез ее в Мытищи, где у него было на примете необходимое убежище с покладистой хозяйкой, оставил Аню там и пообещал ей достать медицинскую справку на время ее отсутствия на работе. Аня все пыталась рассказать ему, что творилось сегодня у них в подъезде, но толком так ничего и не рассказала.

Грязнов вошел в квартиру Леши уже с муровской оперативной группой. Квартира пропахла порохом, стены были изрешечены пулями, мебель перевернута. Грязнов всегда был против применения брутальных форм захвата, а тут и вовсе. Словно стадо слонов устроило здесь дискотеку.

Грязнов был расстроен. Парень в кожаной куртке, которого после предварительного осмотра увезли в морг, отождествлял для него целый период противостояния муровцев террористам, и закончился этот период слишком неожиданно и бездарно. Во всем этом была какая-то скомканность, торопливость и непрофессионализм.

— Все, — говорил возбужденный Костя Дьяконов, — раскрыто дело! И не одно!

— Сдали они его, — вздохнул Грязнов. — Народная совесть… Козлы вонючие!..

— Я сразу говорил, что это подонки, — отвечал Костя Дьяконов. — Все эти разговоры о народной совести не более чем маскировка. Ты не согласен?

Грязнов только пожал плечами. Что касается оперативных действий следователя-«важняка» Московской прокуратуры Кости Дьяконова, они тоже не вызывали у него симпатий. На его взгляд, операция была бездарно провалена.

— А если бы это был фальшивый звонок? — недоумевал он. — А вы дверь вышибаете и врываетесь с автоматами… Как ты на это пошел, Костя?

— Это не я, — возразил Костя. — Это ребята из спецназа. Мы же с участковым сюда пришли, узнали, что к чему. Тип этот нигде не работает, а живет припеваючи. Прописался еще неизвестно как Подходит по всем статьям, понимаешь? Вот ребята и решили штурмовать. Во всех газетах написано про то, как метко он умеет стрелять, ты же сам знаешь.

Грязнов осмотрел пистолет в пластиковом мешочке.

— Похоже, ты не ошибся, — сказал он. — Тот это «Макаров». Сердцем чувствую.

— Да все ясно, — махнул рукой Костя. — Кончился Бэби. Крышка!..

— Что еще Турецкий скажет, — сказал Грязнов.

— Это будет нашим сюрпризом, — сказал Костя весело. Ему было отчего веселиться. Весть об уничтожении опаснейшего террориста быстро неслась по Москве. Уже через полчаса после выстрелов примчались репортеры не только московских газет, но и зарубежных, телевизионщики со своими камерами и лампами для подсветки, а затем и милицейское начальство. Начальник Московского ГУВД вместе с Александрой Ивановной Романовой, чины федеральной Прокуратуры, фээскашники и прочие слуги народа, вплоть до отдельных известных депутатов. Тут же, на пороге подъезда, давали интервью, комментарии, выступали с заявлениями. Сам Костя Дьяконов был именинником, его снимали фотографы и телеоператоры, его слова шли через останкинскую программу на всю страну.

Винтовку с рюкзаком нашли быстро, и эксперт сразу определил:

— Маузер, тот же калибр. И оптический прицел при ней… Она это, Слава.

— Вижу, что она, — вздохнул Грязнов. — Почему же он от нее не отделался?

— А «Макаров»? — напомнил эксперт.

— «Макаров» другое дело, — сказал Грязнов. — А винтовка — это заказ, это Суд Народной Совести. По этим убийствам мы еще ни одного орудия преступления не нашли.

— Прокололся, — пожал плечами эксперт-криминалист.

— Это да, — согласился Грязнов. — Основательно прокололся.

Лара Колесникова тоже не теряла времени даром. Она успела побывать на месте преступления, распорядилась, чтобы все протоколы шли в федеральную прокуратуру, а не в городскую, а потом срочно поехала в гостиницу «Космос», где разыскала Люсю Бердянскую.

Красотка Марго «охотилась» в одном из ресторанов и на появление следователя федеральной прокуратуры отреагировала совсем не так, как должна реагировать сознательная гражданка. Она даже попыталась скрыться, но Лара сумела ее перехватить.

— Не надо нервничать, — сказала Лара, придерживая ее за руку. — Ты нужна для опознания. Срочно.

— Я никого не знаю в этом городе, — истошно вопила Люся. — Кого я могу опознать? Пусти, вешалка…

Ларисе пришлось ее слегка встряхнуть, и Люся поняла, что погорячилась.

— Еще раз дернешься, — сказала Лариса, — и ловить тебя будут за Уралом.

— Ладно, ладно, — миролюбиво произнесла Люся. — Я все поняла. Так вы его поймали, этого Бобика?

— Поймали.

— Но мы же договорились, что я в стороне, — напомнила Люся с укором. — А вдруг он выйдет? Потом бегай от него…

— Он убит, — отрезала Лариса холодно. Люся посмотрела на нее испуганно.

На месте происшествия меж тем активно допрашивали соседей. Жизнь людей, проживающих в этом доме, не отличалась сплоченностью, и убитого некоторые даже припомнить не могли. Зато уверенно утверждали, что в той квартире проживала когда-то девушка по имени Аня. Участковый подтвердил, что в квартире прописана некая Анна Назарова, впрочем, вместе со своим женихом Алексеем Дугановым. Каким образом там удалось прописаться жениху, никто сказать не мог.

— Подмазали кого надо, — предположил сосед по площадке.

Он больше других знал о пребывании Леши в квартире Ани, потому что однажды, сам будучи в подпитии, решил выступить против шумного поведения соседей. Ему за это побуждение досталось по физиономии, и потому теперь он был исполнен злорадства и веры в справедливость.

Грязнов не покидал квартиры Леши, чувствуя во всем этом деле какую-то натяжку и пытаясь в этом чувстве разобраться. Время от времени оперативники звали его послушать отдельные показания свидетелей, но общей картины это пока не проясняло. Убитого часто видели в компании молодых людей, отпивающихся около продуктового магазина и в близлежащей пивной. Однажды он выходил из иностранной машины, за рулем которой была шикарная женщина. Пару раз видели, как друзья тащили его домой пьяным. Что-то это никак не вписывалось в психологический портрет киллера Бэби.

А вокруг продолжали кипеть страсти, приходили и уходили ответственные чины, щелкали вспышки фоторепортеров, скороговоркой произносили тексты телевизионные ведущие. Дроздов оставил на время дело о похищении любовницы известного биржевого магната и приехал сам удостовериться в случившемся, но он тоже в отличие от Дьяконова удовлетворения не испытывал.

И уже поздно ночью, когда все работы на месте происшествия были закончены, дверь опечатана и служебные машины разъезжались от подъезда, появилась Лариса Колесникова и поймала Грязнова за рукав.

— Слава!.. Ой, простите, господин майор…

— Ничего, — хмыкнул тот. — Слава мне больше нравится. Что, Турецкий уже в курсе?

— Я не о том, — сказала Лариса. — Я возила в морг Люсю Берлинскую. Помните, свидетельницу по делу Маркаряна. Она видела Бэби в лицо!

— И что? — насторожился Грязнов.

Лариса судорожно вздохнула и почему-то улыбнулась.

— Это не он.

— Та-ак!.. — протянул Грязнов и почувствовал, что сам начинает улыбаться.

29

Теплой краснодарской ночью закончился, как я его потом назвал, голубой период нашего следствия и начался период розовый. Я себе спокойно спал, не подозревая ни о чем плохом, происходящем в это время в Москве, как вдруг меня поднял телефонный звонок. Несмотря на обширную практику, я все еще не привык к ночным звонкам и потому реагировал не слишком приветливо.

— Что там еще?

— Простите, мне нужен Александр Борисович Турецкий.

— Вам повезло, — я широко зевнул. — Это я.

— Вы знаете Семенихина Сергея Андреевича?

Я почему-то решил, что это какой-то глупый розыгрыш и немедленно начал плести — какую-то чушь о том, что знаю Семенихина Сергея Андреевича как отпетого алкоголика, злостного неплательщика алиментов и носителя вируса СПИД. На том конце провода это, чувствовалось, произвело какое-то странное впечатление.

— Простите, это вам из больницы «Скорой помощи» звонят. Сергей Андреевич у нас с тяжелыми телесными повреждениями. Он просил сообщить вам об этом.

Некоторое время я приходил в себя. Нельзя сказать, что в этот момент я гордился своим чувством юмора.

— Давайте адрес, — сказал я. — Еду.

Я слишком смело пообещал прибыть туда немедленно, потому что пришлось долго ловить такси. Ночная жизнь города совершенно замерла, и случайная машина подошла к гостинице лишь через час. Мы проехали по указанному адресу, и я еще долго пробивался к Сереже в палату, потому что была ночь и его соседи благополучно спали. Дежурный врач сообщил мне, что повреждения незначительные, сломан палец на ноге и есть подозрения на сотрясение мозга.

— Говорить он способен? — спросил я.

— Да, вероятно, если не спит. Он очень вас ждал и долго не мог заснуть. Но сейчас, может, уже и спит.

— Проверьте, — сказал я.

Он прошел в палату и вернулся, на мой взгляд, слишком быстро.

— Спит, — сказал он. — Вам придется подождать. Вслед за ним из палаты донесся чей-то голос, и врач смущенно покраснел.

— Кажется, проснулся…

Сережа лежал на койке с перевязанной головой и с синяками под глазами.

— Александр Борисович, — сипел он, — мне надо вам сказать…

— Спокойно, — приказал я. — Ты разбудишь людей. Доктор, эта кровать на колесиках?

— Не хотите ли вы выкатить его в коридор? — возмутился дежурный врач.

— Именно это я и хочу сделать, — сказал я. — Помогайте!

Его возмущение вырвалось наружу каким-то бульканьем, но я уже двигал кровать, и ему оставалось только помогать. Мы выкатили Сережу в коридор, и я сел на стул рядом с ним.

— Теперь излагай, — сказал я. — Кто это был?

— Они остались на положении платных агентов… — стал рассказывать Сережа. — Я нашел их в списке действующих агентов под новыми кличками.

— Кого? — спросил я.

— Тех, кого уволили… После суда их взяли на работу снова, понимаете?

— Понимаю, — согласился я. — Но суд их оправдал, Сережа. Они даже могли подать встречный иск и возместить потери. Тут нет криминала.

— Они виновны в более серьезном преступлении, — отвечал Сережа упрямо. — Иначе зачем они на меня напали?

— Так это они на тебя напали? — спросил я с изумлением.

— Да. Я слышал кличку Птенчик.

— А как они могли так быстро все узнать? Я имею в виду твою причастность к следствию.

— Утечка, — сказал Сережа.

— Что они от тебя хотели?

— Просто пьяная истерика. Они обвиняли меня в том, что такие, как я, сломали им жизнь. Этот самый Птенчик был готов меня убить, но друзья его увели.

— Хорошенькое дело, — сказал я.

— Александр Борисович, — прошептал Сережа устало, — если их сейчас прижать, можно узнать про капитана Ратникова.

— В самом деле?

— Я не хочу вас учить, — Сережа страдальчески поморщился. — Просто сделайте это, пожалуйста. Прижмите их.

— Да, — сказал я, поднимаясь. — Против волшебного слова устоять трудно. Я еще зайду.

Я вошел к дежурному врачу, который собирался устроиться на кушетке, показал ему свое удостоверение и сел за телефон. Прежде всего я поднял майора Скачкова и ввел его в курс дела. Вторым номером я задействовал дежурного по управлению ФСК и затребовал в больницу ответственных лиц. Потом я таким же образом поднял начальство ГУВД. Картина перед ними предстала страшная: следователя по особо важным делам Генпрокуратуры избили во вверенном им городе. Переполох поднялся немалый, и вскоре в больницу явились и заместитель начальника ФСК, и заместитель начальника ГУВД полковник Коршиков, с которым я тоже был уже знаком. На них лица не было.

— Я распорядился об усиленном патрулировании, — сообщил Коршиков. — Уже есть первые задержанные. Ваш коллега сможет их опознать?

— Сможет, — сказал я, — когда поймают кого надо. Андрей Федорович, должен вам заявить, что утечка прошла из вашего учреждения.

Контрразведчик покраснел от смущения.

— Из чего это вытекает? — спросил он хмуро.

— Из показаний потерпевшего, — ответил я. — Его избили те самые сотрудники, чьи личные дела мы сегодня с вами смотрели.

— Не может быть, — пролепетал он испуганно.

— Более того, — сказал я, — эти славные парни продолжают находиться у вас на службе, в списке секретных агентов. Будьте любезны предоставить органам милиции их адреса, для того чтобы взять их немедленно.

Рядом возник майор Скачков, слушавший меня строго и внимательно.

— Это невероятно, — сказал он. — Андрей Федорович, вы что-нибудь знали об этом?

— Как я мог об этом знать? — чуть ли не плача сказал контрразведчик. — Работа с агентами ведется на уровне личных контактов!.. Разве мне докладывают, кого они там себе вербуют?

— Успокойтесь, Андрей Федорович, — с ласковой заботой произнес полковник Коршиков. — Распорядитесь дать нам адреса, и мы сами все сделаем.

Я был готов спорить, что полковник внутренней службы ликовал от того, что у его коллеги неприятности. Поскольку Андрей Федорович не спешил с действием, трубку телефона сорвал Скачков. Он вызвал дежурного по управлению и почти закричал на него:

— Немедленно разыщите старшего лейтенанта Харченко и доставьте в компьютерный зал. Прикажите ему поднять личные дела, которые разыскал московский следователь. Жду доклада об исполнении в течение получаса!

Андрей Федорович при этом только глубоко вздохнул.

— Ситуация становится угрожающей, — заявил Скачков, поглядывая на Андрея Федоровича с неприязнью. — Налицо то самое сращивание уголовных элементов с правоохранительными органами, о котором говорили на последнем совещании.

— Вы лучше меня знаете, — огрызался Андрей Федорович, — что мало поменять начальство. Местная система безопасности была коррумпирована сверху донизу, и изменить ее по-щучьему велению в мгновение ока невозможно.

Полковник Коршиков кашлянул.

— Сажать надо, — сказал он. — Так что, мне поднимать ОМОН?

— Нет необходимости, — сказал Скачков. — Мы сами их заберем. Александр Борисович, не лучше ли нам отправиться в помещение управления ФСК?

— Николай Витальевич, — сказал я, — но ведь вы же понимаете, что преступление носит характер сугубо уголовный. Я не вижу тут политического мотива. Нет необходимости тревожить покой контрразведки. Единственно, что меня интересует, так это утечка информации. Эти парни узнали о находке Семенихина раньше меня.

— Это мы выясним в ближайшее время, — пообещал Скачков.

— Было бы замечательно, — кивнул я и, повернувшись к Коршикову, приказал: — Вызывайте ОМОН, господин полковник.

Старший лейтенант Харченко появился на рабочем месте ровно в назначенное Скачковым время, но для того, чтобы допустить его к работе на компьютере, потребовалось присутствие Андрея Федоровича как минимум. Только после этого стали известны адреса предполагаемых преступников и спецгруппы ОМОНа пошли на захват. Троих полусонных, дышащих похмельным перегаром мужчин доставили в дежурную часть ГУВД уже под утро.

— Сдурели, начальники? — говорил один из них, проходивший у нас под кличкой Хахаль. — Выспаться бы дали, со мною щас толковать бесполезняк!..

— А чего вы хотели? — интересовался второй, по кличке Шершень. — Может, мне адвокат понадобится!

— Козлы вы, — процедил упоминаемый Сережей Птенчик, действительно ангельского вида мерзавец. — Позвоните в контору, вам там жопу разорвут…

Я слушал их кивая. Коршиков сидел рядом за столом, а в комнате вместе с нами находились мордовороты из ОМОНа.

— Короче, — сказал я, — контора от вас отрекается, ребята. С такой сволотой, говорят, дел не имеем. Теперь мы с вами будем дела иметь.

— А ты что за фрукт? — недоуменно покосился на меня Хахаль.

— Давайте, Сергей Николаевич, — предложил я Коршикову, — берите на себя этого недоспавшего юношу, а я оставлю себе Птенчика. Господин Шершень пусть пока отдохнет.

Мы разошлись по кабинетам, и я насел на Птенчика. Как я и предполагал, это был лидер всей команды, бывший капитан службы безопасности, крутой и хамоватый. Он еще не очень понимал положение, в котором оказался, и именно этим я должен был воспользоваться.

— Тебе не повезло, Птенчик, — я сочувственно покачал головой. — Ты вляпался в опасное дело. Следователь, которого ты нынче отметелил, набит полномочиями по самые унта. Расследуется дело о государственном терроризме, понимаешь, чем тебя зацепило?

— Срал я на ваш терроризм, — отвечал он нагло. — И говорить ничего не буду. Ночные допросы запрещены законом, буду жаловаться прокурору края.

— Это не допрос, — сказал я. — Так, собеседование. Допрос будет в Москве. Знаешь, что такое психоделические средства расследования?

Это его проняло, глаза у него испуганно забегали. Еще бы не забегать! Я бы и сам испугался, потому что тоже не имел понятия, что такое психоделические средства дознания. Я их придумал минуту назад, и звучало это красиво.

— На пушку берешь, — скривился он. — При чем тут я?

— Я же тебе объясняю, — терпеливо сделал я новый заход. — Следователь приехал копать дело, по которому два раза на дню министр отчитывается у Президента. А тут вы навалились. Случайно?

Он помолчал, глядя на меня с ненавистью. Я вполне мог допустить, что он был готов убить Сережу Семенихина. Ни за что, просто — хочется.

— Кончай давить, командир, — сказал он. — Чего ты от меня хотел?

— Били следователя? — спросил я прямо.

— Ну? — сказал он. — Ведь не убили.

— А кто навел?

— А, — догадался он, — продолжаете органы чистить? Без меня.

— Да мы уже об этом через пятнадцать минут будем знать, — сказал я.

— Тогда и спрашивать незачем, — отрезал Птенчик.

— Ну и как мне это определить? — спросил я. — Терроризм? Бандитизм?

— Да простая хулиганка это, — сказал Птенчик. — Он нам нагрубил, вот мы и вспылили немного.

Я покачал головой.

— Хорошо жить хочешь. Но я тебе не дам хорошо жить. Раскрутим тебя по полной, со всеми забытыми делами. Сам понимаешь, нам по этому делу жертвы нужны.

Я говорил очевидные мерзости, но это была игра, и играть в нее следовало по правилам, известным ему. Так что он меня понял правильно.

— Чего звереешь, командир? Где я тебе дорожку перешел?

— Ты мне до лампочки. Но ты крайний оказался. Знаешь, какой подарок тебе готовится? Убийство при отягчающих обстоятельствах.

Тут он испугался, это было очевидно. Я в его глазах был истинным пауком, каким и должен был быть следователь, и мои паучьи намерения выглядели очень убедительно.

— Какое еще убийство? — прохрипел он.

— Сам знаешь, — сказал я. — Убийство капитана Ратникова.

Я пристально смотрел на него и потому не мог не заметить, как вспышка искреннего недоумения перешла в явное облегчение. Птенчик не был замешан в том убийстве, но что-то про него знал.

— Бона куда тебя занесло, — сказал он насмешливо. — Только тут ваши не пляшут, гражданин следователь. Примеривали ко мне это дело, да отвалили.

— Кто примеривал? — спросил я недоверчиво.

— Нашлись доброхоты, — усмехнулся Птенчик — Не в пример тебе, душегубу. Правительственная комиссия шила мне этого капитана, да не пришила.

— Соснов? — спросил я.

— Он, родимый, — просипел Птенчик с ненавистью. — Коллега!..

— Им не удалось, — сказал я, — так, может, мне удастся.

— Спохватился, — буркнул Птенчик. — Чего ты завелся с этим капитаном, дядя? Раскрыто дело-то!

— Кем раскрыто? — искренне изумился я.

— Кем надо, — ответил он неохотно. — И хлопцы эти уже свое получили. Все там уже закончено.

— Да говори же толком! — не выдержав, рявкнул я. — Я же ради этого и приехал!

Он криво улыбнулся.

— А ты у самого Соснова спроси, — сказал он.

Я сразу остыл. Депутат Соснов давно уже привлекал мое следственное внимание, и я не мог не согласиться с предложением Птенчика.

Вошел милицейский сержант и положил передо мной записку от Скачкова. Впрочем, это был целый протокол. Он действительно определил, что от старлея Харченко информация о работе Сережи Семенихина с личными делами агентов дошла до некоего капитана Оганесяна, который работал с ними и держал эту троицу на коротком поводке. Он испугался, что будет раскрыта его забота о бывших сослуживцах, и позвонил на квартиру Хахаля, чтобы предупредить. Он хотел только, чтобы они на время покинули город. Но они некстати гуляли с бабами, и потому предупреждение было воспринято очень воинственно. Птенчик сам выяснил, где расположился московский следователь Семенихин, и они втроем направились поговорить с ним по-мужски. Ждали его в холле гостиницы, попивая пиво. Как только он появился, они подхватили его и вывели на задний двор. Из желания попугать выросла жестокая драка, и Сережа в бессознательном состоянии был доставлен «скорой помощью» в больницу. Теперь капитан Оганесян посыпал голову пеплом и божился, что взял их на работу из сострадания.

Я велел отправить Птенчика в камеру, а сам вышел позвонить Скачкову. Меня интересовало, что стало с оставшимися двумя агентами, отданными под суд в ходе того памятного разбирательства. Скачков сообщил, что компьютерный зал опять опечатан, но первое, чем там займутся наутро, будет информация о судьбе агентов.

Полковник Коршиков вышел, потягиваясь.

— Есть дело, господин следователь, — сказал он.

— Да? Слушаю.

— Я забыл вам сказать, — добавил он виновато. — Тут из Москвы информация пришла… Вашего Бэби убили при задержании.

— Как? — переспросил я. — Уже?

— Да, — подтвердил полковник, кивая. — А вы не рады? Я не ответил. Чего мне было радоваться, если в этой поездке я искал следы того самого Бэби, которого уже без меня вычислили, вернее убили, в Москве. Я был крайне разочарован, но нашел в себе силы поблагодарить полковника и попросил у него машину, чтобы меня доставили в гостиницу досыпать.

Наутро я сначала заехал в больницу и заглянул к Сереже Семенихину, так и оставленному на койке в коридоре. Он не спал.

— Нашли? — спросил он.

— Нашли, — ответил я. — Они уже признались.

— А в убийстве?

Я покачал головой.

— Это не они, Сережа. Но они дали наводку, как найти тех… Впрочем, сейчас это уже не так важно.

В его глазах мелькнула тревога.

— Почему не важно?

— Потому что, — сказал я, — пока мы здесь роемся в этом дерьме, в Москве нашли и убили Бэби.

Я вдруг заметил, как он закусил губу чуть ли не до крови, и испуганно спросил:

— Сережа, ты чего? Может, доктора вызвать?

Он повернул ко мне перебинтованную голову с заплывшими глазами и холодно улыбнулся.

— Это неправда, Александр Борисович. Бэби жив.

— Это правда, Сережа. Вся Москва уже гудит.

— Попомните мое слово, — сказал Сережа. Я не стал с ним спорить.

30

Теперь они требовали от него подробный отчет о деятельности Алексея Дуганова, кличка Бэби, с обязательным приложением биографии, характеристики и детального описания всех его убийств. Проблема была в том, что Феликсу Захаровичу ничего не было известно о жизни Алексея Дуганова, кроме эпизодов, рассказанных Аней Назаровой. Судя по всему, он и появился-то в Москве гораздо позже, и в биографии его не было никаких следов достаточной физической и профессиональной подготовки. Это был просто альфонс, покоритель женских сердец и к тому же пьяница. Мальчик приехал пожить красивой жизнью, и сделать из него рокового убийцу было сложно.

На помощь ему пришли утренние газеты, где было не только изложение прошедшей операции, но и предварительная информация о Дуганове. Родом он был из-под Тамбова, учился в техникуме, служил в армии, в строительных войсках. Был женат, развелся. У себя дома влип в какое-то дело с ограблением квартир, уехал в Москву прятаться и искать лучшей жизни. Нашел ее в лице Ани Назаровой. Был компанейским парнем, подружился со всеми окружающими алкашами. Бабы к нему липли как мухи, и он им не отказывал во внимании. Чуть побольше ума и опыта, и он смог бы действительно хорошо устроиться. Газеты полагали, что агрессивность была у него в крови, но из чего это следовало, понять было трудно.

Ко всему появился Ваня Лихоносов.

— Ты уже знаешь? — спросил он, принеся кипу газет. Феликс Захарович холодно кивнул.

— Они его пристрелили при задержании. Интересно все получается, а?

— Да, — сказал Феликс Захарович.

— Ты даже не расстроился?

— К этому шло, — пожал плечами Феликс Захарович. — Что толку протестовать?

— Он был твоим лучшим агентом, — сказал Лихоносов. — Теперь ты можешь хоть что-нибудь рассказать о нем?

Феликс Захарович указал на газеты.

— Вот они тебе все расскажут. Ты с чем пришел? Лихоносов пожал плечами.

— Во-первых, с соболезнованиями. Я понимаю, как ты к нему привязался.

— А во-вторых?

— Во-вторых, во исполнение решения коллегии я обязан входить в должность твоего заместителя, Феликс. Я договорился на сегодня в своей фирме на первую половину дня. Можно начинать.

Это было совсем некстати.

— Компьютер ты знаешь, — сказал Феликс Захарович. — Пошуруй пока сам. У меня утренний моцион, проход по магазинам.

— Может, мне сходить? — предложил Лихоносов. Феликс благодарно улыбнулся, но качнул головой.

— Это же моцион. Я и без того днями из дома не выхожу, а ты у меня хочешь последнюю возможность отнять. Посиди пощелкай, я скоро приду.

Моцион как таковой существовал в действительности, но Феликс Захарович в последние дни позабыл о нем. Хватало и других забот. Для видимости посетив пару продовольственных магазинов, он прошел через черный ход в одном из них, вышел во двор дома, в котором снимал конспиративную квартиру с телефоном-автоответчиком. Он ждал звонка от Нины, но она молчала, и это его беспокоило. До нее не могла не дойти информация об убийстве «Бэби». Зато вместо звонка Нины там было записано гневное обращение хозяйки квартиры в Мытищах.

— Знаете, Глеб Евгеньевич, я уже устала от вашей подопечной. У нее постоянная истерика, она все время плачет… Как посмотрела телевизор, где говорили об убийстве террориста, так и плачет. Больная, что ли?

Сидя в казенном кресле на убогой конспиративной квартире, Феликс Захарович вдруг осознал, что он не является мастером оперативных мероприятий. И хотя подставка Леши прошла гладко, но проблемы росли с каждой минутой. Надо было что-то делать с Аней. Надо было объясняться с Ниной. Наконец, квартира эта была казенная, и сюда могли прийти чужие люди и прослушать все его сообщения. Он не был готов в одиночку противостоять организации.

Но надо было действовать. Он позвонил к себе домой, объяснил Лихоносову, что встретил знакомого и сидит у него пьет чай, после чего отправился в Мытищи. Приехав туда, долго ждал местный автобус и был изрядно помят в давке. Все это надо было стерпеть, потому что он не был уверен, что его машина не начинена какой-нибудь электроникой. Наконец он добрался до нужного дома, и рыдающая Аня накинулась на него с упреками:

— Я хочу домой!.. Я не хочу здесь оставаться!.. Где Нина?.. Почему его убили, скажите мне!

И все это сопровождалось судорожными всхлипываниями, слезами и активной жестикуляцией. Феликс Захарович терпел.

— Ты не понимаешь, — сказал он негромко, но со значением. — Ты думаешь, кто его убил?

— Кто? — озадаченно спросила она.

— Мафия, — сказал Феликс Захарович. — Они Нину искали.

— Но по телевизору сказали, что какой-то террорист…

— Это для дураков, — отмахнулся Феликс Захарович. — Это было нападение группы боевиков, а уже потом нагрянули спецназовцы. Лешу убили бандиты, но для следствия лучше, чтобы думали по-другому. И ты хочешь в такую напряженную минуту туда вернуться?

Аня судорожно вздохнула и всхлипнула.

— Я не знаю… Мне страшно. Зачем они его убили?

— Убрали как свидетеля, — буркнул Феликс Захарович. — Сиди здесь и не высовывай носа. Там уже вышли на их след, надо подождать чуть-чуть. Нина передавала тебе привет и просила слушаться меня.

— Могла бы хоть записку написать, — обиженно буркнула Аня.

— Какая записка? — зашипел возмущенно Феликс Захарович. — Ты не понимаешь, как это опасно?

Она не понимала, но была готова понять. Эта проблема понемножку решалась, надо было только поощрить хозяйку на терпение к «бедной девочке» выплатой непредусмотренного премиального пособия, и та пообещала заботиться о ней, как о родной дочери. Феликс Захарович поехал в Москву.

Время шло к полудню, и он смело вернулся домой — Лихоносов должен был скоро уходить.

— Извини, Ваня, дела, — сказал Феликс Захарович. — Поешь со мной? Правда, у меня только кефир да булочки.

— Спасибо, — отвечал тот не без некоторого раздражения. — Пошуровал я в твоей программе… Неужто это все Синюхин делал?

— На него пять институтов работало, — с теплотой сказал Феликс Захарович. — Тут столько всего заложено!..

— И когда я получу ключи? — спросил Лихоносов.

— Когда время подойдет, — ответил Феликс Захарович. — Будешь кефир?

— Спасибо, — Лихоносов поднялся. — У меня другая диета. Когда мы увидимся?

— Я всегда к твоим услугам, — сказал Феликс Захарович.

— А ты знаешь, — не отставал Лихоносов, — хотя я и не пробрался через ваши заслоны, но кое-что уловить успел. Твоя программа развивается.

— Этого не может быть, — твердо заявил Феликс Захарович.

Лихоносов улыбнулся, не скрывая торжества.

— Ну хоть чем-то я смог тебя удивить.

— Да, ты меня удивил, — согласился Феликс Захарович. — Но ключей ты пока не получишь. Будешь у Председателя, передавай поклон.

Тот что-то бросил на прощание и ушел.

Феликс Захарович не торопясь выпил кефир, заев его булочкой, посмотрел газеты, принесенные Лихоносовым, даже вознамерился вздремнуть. Но уже через три минуты он открыл глаза, поняв, что нет смысла обманывать самого себя. Нужно было поскорее ехать к Нине.

Сил на общественный транспорт уже не оставалось, и он, проверив, нет ли за ним хвоста, взял такси. Водитель покосился на него с подозрением, у Феликса Захаровича была внешность бедного пенсионера, но тот буркнул:

— Плачу, плачу…

Нина скрывалась в однокомнатной квартирке в спальном районе на Юго-западе, но Феликс Захарович остановил машину загодя и добрался до места на автобусе. Он предусмотрительно постоял в соседнем подъезде, чтобы еще раз проверить, нет ли за ним хвоста, и только после этого перешел в другой, где на одиннадцатом этаже находилась квартира Нины.

Шел второй день ее заточения, но то, что она узнала из телевизионных передач об убийстве «Бэби», ее ошеломило. Еще больше она изумилась, когда показали фотографию Леши. Конечно, он был изрядный негодяй, но не убивать же его за это. Она даже порывалась выбежать, позвонить Феликсу и потребовать объяснений, но быстро поняла, что именно теперь ей и надо сидеть не высовываясь. Ее положение изменилось кардинально, и надо было решить, как ей поступать дальше.

Когда появился Феликс Захарович, она готовила себе обед. Холодильник был забит полуфабрикатами, и готовка не требовала особых сил.

— Будешь обедать? — спросила она после приветствия. Он некоторое время наблюдал за нею, пытаясь угадать, смотрела она сегодня телевизор или нет.

— С удовольствием, — ответил он на приглашение. — Есть там что-нибудь молочное?

— Каша, — отвечала Нина и стала греть молоко.

— Какая ты хозяйственная, — похвалил Феликс Захарович. — Квартира сразу ожила.

— Только пыль стерла да полы помыла, — сказала Нина. — Чай или кофе?

— Кофе тут, по-моему, какой-то мерзкий, — сказал Феликс Захарович. — А чай приличный. Давай чай.

Это было вроде детской молчанки, кто первый не выдержит и проговорится. Феликс Захарович даже улыбнулся, и Нина заметила это.

— Тебя что-то радует? — спросила она. — У тебя, наверное, все в порядке?

— Более или менее, — подтвердил тот.

— А где Аня? — спросила Нина. — Куда ты ее отправил? В Салехард или Владивосток?

— Не так далеко, — усмехнулся он. — Она в Мытищах, у моей хорошей знакомой.

— Я должна тебе сказать, — произнесла Нина, стоя к нему спиной, — что верю в твою порядочность. Если с нею что-нибудь случится, это подорвет мою веру.

— Не валяй дурака, — буркнул Феликс Захарович. — За кого ты меня держишь?

Нина села на табурет напротив него и пытливо посмотрела ему в глаза.

— Ты ведь его совсем не знал. Как это пришло тебе в голову?

— Меня Аня просветила, — сказал Феликс Захарович. — Я как раз искал фигуру для подставки. Представь, я думал использовать своих агентов, людей, которые мне безмерно доверяли. Вот до чего я дошел.

— Феликс, милый, — вздохнула Нина. — Неужели ты не понимаешь, что эта туфта долго не продержится. Что ты думаешь делать дальше?

— Время работает на нас, — сказал он уверенно. — Скоро начнутся новые приключения неуловимых, и им будет уже не до Бэби.

— А мне что делать?

— Жить, — он улыбнулся. — Ты это заслужила, Нина. Она поднялась к плите и сказала, стоя к нему спиной:

— Мне не хочется тебя разочаровывать, Феликс, но за тобой должок.

Он этого ждал, но тем не менее ответ его прозвучал резко:

— Ты с ума сошла. Сейчас это невозможно.

— Ты обещал, — напомнила Нина.

— Но обстоятельства изменились… Она покачала головой.

— Ничего не изменилось, дед. Я жива, и он жив. Это не может продолжаться долго.

— Ты должна знать, — сказал Феликс Захарович. — Я сдал им твой «Макаров». И куртку, и винтовку…

Она посмотрела на него изумленно.

— Как ты мог, Феликс? Как ты нашел его?..

— Прятать надо лучше, — произнес он раздраженно. — Я твой тайник вычислил еще три месяца назад.

— Но ты же знаешь, что он для меня значил?

— Пойми, Нина, — возразил он, оправдываясь, — игра пошла по-крупному, тут не до самодеятельности. Они должны поверить, что это Бэби!

— Ты все испортил, — она обреченно села.

— Перестань психовать, — он вскочил. — Придумала себе святыню!.. Это вполне можно сделать и другим оружием.

— Да, — сказала Нина задумчиво. — Ты ничего не понимаешь.

— Да понимаю я, понимаю, — махнул рукой раздраженно Феликс. — Может, все мои беды оттого, что я понимаю.

— Ты меня здорово подкосил, — сказала Нина и поднялась делать ему молочную кашу.

Он наблюдал за ней чуть ли не с восхищением.

— Слушай, — предложил он. — А давай я сам это сделаю?

— Что сделаешь?

— Люсина. Чтоб тебе не рисковать. Она посмотрела на него насмешливо.

— Ты стрелять-то умеешь?

— Обижаешь, — сказал он. — Нас каждый год в тир на стрельбы гоняли.

— Одно дело в тир, — сказала она, — и совсем другое — палить в живого человека.

— Выстрелю как-нибудь, — сказал он беззаботно. Она покачала головой.

— Это не самый лучший способ испытывать себя, — сказала она. — Это слишком серьезно. И для меня это многое значит.

— Ну нельзя тебе светиться, — почти простонал Феликс Захарович. — Сейчас, когда они думают, что Бэби умер… Ну подожди хоть неделю!

— Нет! Я и так ждала слишком долго. И запомни, для этого дела мне нужен «Макаров»..

Он с трудом перевел дыхание и буркнул:

— Делай как знаешь. Будь что будет.

Она улыбнулась, поставила перед ним кашу и сказала:

— Приятного аппетита.

31

Вопрос о личности убитого Алексея Дуганова решался, как ни странно, на расширенном оперативном совещании у генерального прокурора. Я только-только приехал из Краснодара, оставив там Семенихина на попечение местных контрразведчиков, и выяснил попутно, что не удостоенные внимания криминальные кагэбэшники Чекалин и Тверитин хотя и получили по два года условно, но из-под наблюдения краснодарской милиции выпали, исчезнув в неизвестном направлении. Я же вдруг почувствовал, что наконец напал на след убийц капитана Ратникова, но кому теперь были нужны эти убийцы?

На совещании, где кроме прокурора Москвы и нас присутствовала и Александра Романова с Грязновым, мнения разделились. Прежде всего всем было понятно, что после всероссийской шумихи по поводу ликвидации легендарного «Бэби» признаться в том, что мы немного ошиблись, было бы затруднительно. Кроме того, в наличии были улики: кожаная куртка, пистолет «Макаров», винтовка «маузер» с прекрасным оптическим прицелом. В другой ситуации этого хватило бы за глаза. Но оставалось свидетельство красотки Марго, накладки с его биографией, а главное — этот парень из-под Тамбова никаким образом не мог быть пристегнут к делу капитана Ратникова.

Конечно, прокурор Москвы настаивал на том, что убит именно Бэби, а всякие сложности с его биографией — это лишь маскировочная легенда, разработанная опытными специалистами. Костя Дьяконов тоже отстаивал полную идентичность Бэби, но это было понятно, ведь именно с этим захватом был связан его головокружительный успех. Милиция отмалчивалась, хотя Грязнов и дал понять, что дело-то не закончено, жив еще Дюк, а с ним и весь Суд Народной Совести. Молчал и Меркулов, чем меня немало озадачил. По возвращении из Краснодара я успел забежать к нему с новостями по делу об убийстве Ратникова, но это не произвело на него впечатления. Выходило, что главным сомневающимся оставался лишь я.

— Давайте рассудим здраво, — сказал я. — Можете вы представить себе Бэби, который дома красуется перед зеркалом в куртке с пистолетом, да еще винтовку держит в кладовке. Согласитесь, это немыслимо.

— У вас, Александр Борисович, уже сложился образ опытного и решительного убийцы, — заметил с улыбкой генеральный. — А ведь он тоже человек, тоже не без слабостей. Ну не успел избавиться от винтовки, вот и бросил ее в кладовку.

— Вот именно, — подхватил прокурор Москвы. — Вспомните хотя бы Стукалова, как он тут петушился перед камерами.

— Бэби не таков, — вмешался Грязнов.

— Кроме того, — я поднял бумагу со свежей информацией, — мне сообщают из Тамбова, что в то время, как Бэби здесь, в Москве, уже убивал Горелова и Натансона, Дуганова неоднократно вызывали на допрос в городское управление внутренних дел. Конечно, легко можно представить, что он вылетал ночным самолетом в Москву, а утренним возвращался, но Натансон был убит среди бела дня. К тому же и подходящих рейсов там нет.

— Это пока только предварительные сведения, — заметила Романова. — Может, это вовсе никакой и не Дуганов. Шлепнули Дуганова по приезде в первопрестольную и работали под него.

— Он опознан по фото, Александра Ивановна, — заметил я с укором.

— А то ты не знаешь, как это делается, — буркнула она. — Я вообще не понимаю, о чем вы тут спорите. Настоящий Бэби, ненастоящий — дела-то это не меняет! Следствие продолжается.

— Минутку, Александра Ивановна, — остановил ее генеральный. — Это меняет дело, и я бы сказал — основательно. Так у нас практически раскрываются, э… — Он попытался сосчитать в уме, и я подсказал:

— Четырнадцать убийств.

— Вот видите, — сказал он. — Триумф и восторг, можно сказать. А если наоборот?

— Если наоборот, — подытожил Меркулов, — то нами убит невинный человек.

Только после этого все посмотрели на Костю Дьяконова, и тот густо покраснел. Видимо, он тоже рассматривал этот вариант.

— Представляете, что подымется в прессе? — задумчиво произнес прокурор Москвы.

— Если на то пошло, то позвольте и мне сказать, — не выдержал Грязнов. — Конечно, дело прошлое, назад не вернешь, но уж слишком все поспешно провернули. Спецназ, стрельба… Почему не выследить, не установить контакты…

— Вы же понимаете, что это был за преступник! — нервно воскликнул Дьяконов. — Особо опасный! Вы же сами нарисовали образ некоего супермена, стреляющего с обеих рук и всегда результативно. О какой слежке могла идти речь, когда он мог в любую минуту уйти.

— Что теперь говорить, — вздохнул я. — Я тоже виноват, разъездился, понимаете ли… Был бы я на месте, нашел бы адекватную форму ареста.

— Конечно, теперь легко говорить, — огрызнулся Костя Дьяконов.

Прокурор Москвы решительно поднялся.

— Товарищ генеральный прокурор, я протестую. Здесь готовится форменная обструкция действиям моего подчиненного. Я считаю, что он действовал правильно, и буду отстаивать свою точку зрения на всех уровнях.

— Сядьте, — одернул ему генеральный. — Никто тут ничего не готовит, вы же сами понимаете, что все не так просто. Но факт есть факт, публично признать ошибку нам нельзя. Такая волна поднимется, что всех нас смоет.

— Я не понимаю, — вмешался я. — Мне искать настоящего Бэби или закрыть дело?

Генеральный шумно вздохнул и решительно кивнул.

— Ищите, Александр Борисович. Продолжайте следствие. А вы, товарищи, — обратился он к представителям городской прокуратуры, — продолжайте расследование по своей линии. Я думаю, нет необходимости предупреждать, что речь идет о строго секретной служебной информации.

— Вы будете говорить об этом наверху? — спросил один из заместителей генерального.

— А что, — он пожал плечами. — Скажу, что у нас сохранились еще пытливые следователи, которые не успокаиваются на достигнутом. Все, товарищи, я вас больше не задерживаю.

Меркулова он все же задержал, и я остался в коридоре дожидаться его. Дьяконов вернулся, подошел ко мне и сказал с обидой:

— Что ты со мной делаешь, Саша?.. Ты меня посадить хочешь?

— Да Бог с тобой, Костя, — улыбнулся я приветливо. — Но мне парня жалко, он-то здесь на самом деле ни при чем. Пал жертвой служебного рвения.

— А пистолет! — воскликнул Дьяконов. — А винтовка! Ни при чем!..

— Подставка, Костя, грубая подставка.

Он махнул рукой и ушел. Другой Костя, Меркулов, вышел из кабинета шефа минут через пятнадцать.

— Меня ждешь? — спросил он.

— Да, хотелось бы получить некоторые объяснения, — сказал я. — Ты-то на чьей стороне, Константин Дмитриевич?

— Я на стороне закона, — с улыбкой ответил он, проходя вместе со мной по коридору к своему кабинету. — Просто ситуация цугцванговая — как ни выберешь, всюду проигрыш.

— Ты куда-то торопишься? — спросил я, едва поспевая за ним.

— Да, извини, — сказал он. — У меня ответственная встреча, и, кстати, по нашему делу. Я тебе завтра все расскажу.

— Погоди, Костя, — попытался остановить его я. — Мне нужен выход на депутата Вадима Сергеевича Соснова. Как к нему подступиться?

Костя остановился, заинтересовавшись.

— А что ты от него хотел?

— Хотел допросить по делу об убийстве капитана Ратникова.

Костя подумал и понимающе кивнул.

— Хорошо, я попытаюсь тебе помочь.

Он поспешно ушел, а я остался. Мои подозрения относительно его врастания в коррумпированную чиновничью систему начали получать ощутимые доказательства.

Грязнов в моем кабинете пересказывал Ларе в подробностях драматургию нашего совещания. Лара угощала его кофе, и он размяк.

— Секретная информация, — начал я, подняв палец.

— Я только что об этом подумала, — поняла меня Лара. — У меня подруга есть в «Московских новостях», вот бы она репортаж сделала!

— Сереже звонила? — спросил я.

— Он сам звонил, — ответила Лара. — Из управления внутренних дел. Плевать он хотел на больничный режим, его Бэби интересует. Уж он-то убежден стопроцентно, что Бэби жив и здоров.

— Если уж говорить о процентах, — сказал Грязнов, — то я бы оставил парочку на случай совпадений. Но дело действительно швах!..

— Чего же ты молчал? — спросил я с укором.

— Ты же понимаешь, шум поднимать действительно нельзя, — сказал Грязнов. — Нас просто похоронят.

— Но ведь человек убит! — воскликнула Лара. Грязнов отпил кофе и кивнул.

— Кстати, там еще подружка его куда-то пропала. Я набрал номер майора Скачкова.

— Николай Витальевич, — обратился я к нему вежливо, — это опять Турецкий говорит. Вы обещали посмотреть насчет наших парней?

— Александр Борисович, дорогой мой, — прогундел Скачков недовольно, — я ведь только что с самолета, о чем вы говорите!.. Но я распоряжусь.

— Вы знаете, я тоже с самолета, — сказал я. — Тут намечается встреча в верхах, и начальство жаждет иметь козыри в руках. Я подумал, что для вас тоже будет небесполезно, если Президент узнает о вашей оперативности.

Он хмыкнул в трубку.

— Хорошо, я позвоню вам в течение часа.

Но в течение этого часа события развивались непредсказуемо. Из проезжавшей грузовой машины с крытым кузовом в дверь федеральной прокуратуры был произведен выстрел из гранатомета, разнесший ее в щепы. Никто не успел и опомниться, как машина свернула за угол и исчезла. Через полчаса ее нашли неподалеку, на территории стройки. Еще через час на факсе у дежурного выползла бумага со словами: «Это вам за Бэби. Привет от Дюка». Немедленно нашли почтовое отделение, с которого отправлялся сей незамысловатый факс, и там сообщили, что это «поздравление» было подано веселым молодым человеком в джинсовом костюме, который уверял, что речь идет о поздравлении в связи с рождением ребенка. Вопрос об идентификации Бэби постепенно вытеснялся проблемами первоочередного значения. Во всяком случае, прокурор Москвы не упустил случая позвонить мне в кабинет и выразить соболезнование. Впрочем, жертв не было.

Опять началась паническая лихорадка в органах правопорядка, были усилены патрули, арестовывались десятки подозрительных личностей, провели ряд облав. Ведущие телевизионных новостей говорили о начале уличных боев. Я же немедленно позвонил соседям на дачу и предупредил жену, что со мной и со всеми близкими все в порядке. Впрочем, она все равно нервничала, не упустив лишний случай напомнить мне о том, как это ей вредно.

Грязнов пошел по следу, как хорошая гончая. Быстро выяснилось, откуда была угнана машина, был составлен фоторобот по показаниям работницы почтового отделения, десятки мобилизованных сотрудников МУРа и розыскников из местных подразделений вели широкий опрос возможных свидетелей. Нашлись люди, кто запомнил водителя грузовика, сторож на стройке видел, как преступники скрывались. По его наводке в бадье с дождевой водой мы нашли гранатомет. Еще были свидетели того, как с территории стройки поспешно вышли два человека, один из которых был в джинсовом костюме, и сели в стоявшую на обочине машину. Тот, что был в джинсовом костюме, даже радостно вскинул руку, почему его и запомнили. Потом раскопали водителя, чья машина стояла позади той, — он запомнил несколько цифр. Это уже было похоже на дело!

Около почтового отделения эту машину никто не приметил, но по описанию парень в джинсах узнавался стопроцентно. Это был Дюк, и сыщики стали к нему подбираться.

— Да, это не Бэби, — повторял Грязнов, как заклинание.

Огромный список машин, выданный службой ГАИ, быстро таял в результате оперативной проверки. Отпадали машины другой марки, другого цвета, находящиеся в ремонте, выехавшие за пределы города, стоящие в гаражах и прочие. Остальные шли через сито проверки хозяев. Кто-то из них, или Дюк, или его водитель, по идее должен был быть хозяином этой машины. Я в это не очень верил и был склонен предположить, что машина была краденая, но Грязнов уверял меня, что для такого дела краденая машина не подходит.

И что самое удивительное, он оказался прав. Я находился рядом с ним в дежурной части, когда он ткнул пальцем в одно имя на экране дисплея.

— Смотри! — воскликнул он. Я не сразу его понял.

— Что? — спросил я.

— Прочитай это имя, — потребовал он лихорадочно.

— Дукельский Юрий Кириллович, — прочитал я, и сообразил: — Бог мой, Слава, это же Дюк! Он взял себе кличку по аббревиатуре!

Грязнов не мог говорить, только торжествующе кивнул.

— Но этого не может, быть, — сказал я. — Кто же так делает? Ведь это противоречит всем законам конспирации!

— Это он! — отмел Грязнов мои сомнения. — Ты Лару спроси, она тебе про Дюка все расскажет. Пижон он, Саша! И это его погубит!..

Немедленно было поднято дело гражданина Дукельского, и мои сомнения стали отпадать сами. Это был бывший пятиборец, мастер спорта, нигде не работающий, но ведущий загульную жизнь. Участковому инспектору он говорил, что охраняет товарные склады, но проверить эту информацию не удалось. К вечеру у нас была фотография Дукельского, весьма походившая на фоторобот, а также показания задержанных о его поведении. Считалось, что он бешеный, и в конфликт с ним вступить решился бы не всякий. Агенты МУРа были посланы по ресторанам, где бывал Дукельский с друзьями, и очень скоро его обнаружили в «Праге». Когда-то ресторан «Прага» считался филиалом КГБ, говорили о том, что все столики там прослушиваются, а официанты имеют офицерские чины. Позже эту информацию никто не подтвердил, но и не опроверг. Теперь Грязнов стягивал туда своих оперов, чтобы брать Дюка.

Потом Грязнов рассказывал, как все это произошло. Дюк гулял в компании двух роскошных проституток и часто поглядывал на часы. Состояние его было нервное, и под курткой угадывался пистолет. Девки его, похоже, знали и побаивались, потому что вели себя подобострастно. Люди Грязнова быстро оделись официантами, и в этом была их ошибка, потому что они не могли воспроизвести вышколенность официантов «Праги». В решающий момент у одного сдали нервы и он уронил на пол поднос с посудой. Первое, что он сделал, это испуганно глянул на Дюка, и тот все понял. Он не спеша полез в карман и вынул гранату Ф-2. Девки в ужасе завизжали, когда Дюк рванул кольцо.

— Спокойно! — закричал он надрывно. — Нервных просят удалиться!.. Сколько вас тут, командир? — спросил он у побледневшего официанта, вынимая пистолет из наплечной кобуры.

В одной руке у него была граната с сорванной чекой, а в другой пистолет. Грязнов кинулся туда, но толпа гостей не позволила ему сделать это быстро. Дюк выстрелил в официанта, попав ему в плечо, и другой официант, тоже из грязновской школы сервиса, выстрелил в него. Оскалившись, Дюк упал на столик и выпустил гранату… Взрывом было убито трое гостей и человек пятнадцать ранено, в том числе и грязновские парни.

Так славной и романтичной смертью погиб в ресторане «Прага» известный террорист Дюк.

32

Нина узнала о смерти Дюка из радиосообщения в поезде. Она ехала в Брянск в общем вагоне — миловидная женщина в голубом плаще, с большой сумкой, и работающее радио поначалу страшно раздражало ее. Когда рано утром после тяжелой ночи, проведенной ею в сидячем положении, соседи вновь включили радио, она была готова к тому, чтобы устроить скандал. Но тут в новостях сообщили об убийстве террориста Дюка в московском ресторане «Прага», и всякие мысли о скандале улетучились. Следом пошла передача, целиком посвященная проблеме Суда Народной Совести. Нина заворожено слушала рассказ о том, как три террориста держали в напряжении всю московскую милицию и как их наконец ликвидировали. Перечислялись убитые, в основном представители криминальной экономики, и какие-то солидные социологи пытались прогнозировать развитие ситуации. Поговаривали уже о действиях Суда Народной Совести в провинции, что воспринималось там без резкого осуждения. Чья-то попытка провести анализ мнений привела к ошеломляющему результату более половины опрошенных одобряли действия террористов. Специалисты объясняли это отсутствием в наших массах правового сознания.

Нина никогда всерьез не задумывалась о том, на кого она работает. Она знала, что в этих акциях реализуется утопическая идея Феликса о зарождении нового органического общества, но как и почему это общество должно зародиться, она не понимала. Она даже не очень ясно воспринимала социальный аспект своей деятельности, для нее убитые были представителями абстрактного зла, и, убивая их, она в чем-то продолжала дело погибшего мужа. Теперь, услыхав об одобрении этих убийств большинством респондентов опроса, она была даже поражена. Ей было приятно сознавать, что на ее стороне мнение огромного числа людей.

Она никогда не была в Брянске и потому некоторое время посвятила знакомству с городом. Сумку оставила в камере хранения на вокзале (Феликс ее убил бы за такую неосторожность), а сама пошла гулять. Нашла улицу, где проживал Люсин, определила его дом. Погода была теплая, и она с удовольствием посидела в скверике на лавочке, наблюдая за его подъездом.

Из автомата она позвонила ему домой и узнала у поднявшей трубку женщины, говорившей с сильным украинским акцентом, что Григорий Яковлевич на работе и вернется только часам к шести. Это устраивало Ниву, и она решила сходить в кино.

Под плащом у нее был спортивный костюм, так что, для того чтоб переодеться, ей понадобилось совсем немного времени. Специально заготовленная куртка снова сделала ее похожей на мужчину, в куртке у нее был «Макаров» с глушителем, в боковом кармане «люггер», а на ноге крепился маленький браунинг. Еще под курткой у нее была резиновая дубинка, в общем — целый арсенал. Теперь, после услышанной истории про гибель Дюка, она подумала, что совсем неглупо было бы носить с собой и гранату.

Пластины под губой, черные очки и вязаная шапочка завершили дело. Вновь сдавая сумку в камеру хранения, она выглядела уже совсем по-другому.

Был теплый вечер, и на улицах было много народу. Кое-кто посматривал на Нину с опаской, вид у нее был действительно бандитский, и эти взгляды смущали ее. Она бы предпочла раствориться в толпе.

Двое подвыпивших парней, стоявших у входа в пивную, тоже обратили на нее внимание.

— Эй, фрукт, — сказал один. — Ну-ка иди сюда!..

Нина не отозвалась, продолжая свой путь к намеченной цели.

— Сюда, я сказал! — закричал парень грубо и пьяно. Нина презирала эту шпану и потому ответила холодно:

— Сдохни, козел.

Ее низкий голос вполне походил на мужской.

Парни захихикали, и этот смех не предвещал скорого завершения конфликта. Нина ускорила шаг, но вскоре услышала за собой рев мотоциклетных двигателей. Ее нагоняла целая команда мотоциклетных хулиганов, рокеров. Первый же, проезжая, пнул ее ногой, и она упала. Прохожих на улице было мало, и, когда рокеры окружили ее, даже те, кто был неподалеку, поспешили скрыться.

Нине конфликт был совсем ни к чему. Заметив неподалеку переулок, она рванула туда и сразу резко остановилась — это был тупик. Радостно хохочущие парни въехали туда следом за ней, и она оказалась прижатой к стене.

Мотоциклы остановились с работающими двигателями, и один из парней достал нож со щелчком выскочило лезвие, парни засмеялись.

— Будем тебе операцию делать, землячок, — сказал тип с ножом.

— Погоди, Вареный, — балагурили его друзья. — Может, он хороший…

— Пусть прощения попросит, — предлагали другие.

— Пусть на колени станет…

— Пусть землю жрет…

У Нины не было времени на препирательства. Она сунула руку в карман и вытащила «люггер». Перед нею опять было абстрактное зло, и она холодно выбирала цель.

— Ух ты, — сказал тип с ножом. — А дядя упакованный. Ты что же, сучья лапа, думаешь, я так сразу и отвалю?

— Мочи его, сучару!..

Кто-то подобрал кирпич и кинул в нее. Нина увернулась.

— Считаю до трех, — сказала она. — Я шутить не собираюсь.

— Тю-тю-тю… — сказал главарь.

Он безусловно испугался, но перед друзьями не смел это выказать. Нина даже на мгновение пожалела его.

— Раз… два… три, — она выстрелила.

Пуля угодила парню в лоб, и он отвалился на спину. Рядом тарахтели мотоциклы, и звук выстрела едва ли был слышен на этом фоне. Парни на мгновение застыли, не веря в происшедшее.

— Падла! — закричал один, самый нервный. — Да мы тебя…

Договорить он не успел, потому что очередной выстрел «люггера» раздробил ему челюсть, и он упал, истекая кровью. Этого было достаточно. Остальные немедленно повернули мотоциклы и рванули вон из проклятого тупика.

Нина сунула пистолет в карман, перешагнула через труп главаря и спокойно вышла вслед за ними.

В другое время она бы непременно испугалась смерти этих обнаглевших юнцов, кричала или бежала бы от них. Но теперь она не была сама собой, теперь она была безжалостным убийцей Бэби, и горе было тому, кто становился на ее пути. В этот момент она забыла о том, что когда-то была матерью, нежила детей и любила мужа, теперь она была средоточием холодной ненависти. И самое удивительное, ей это нравилось.

Именно в таком состоянии она пришла к дому Люсина и, позвонив из автомата, назвалась представительницей крупной торговой фирмы, которая желает поговорить с ним конфиденциально. Она говорила своим естественным женским голосом, и Люсин даже по телефону принялся с нею любезничать. Наконец он согласился выскочить на несколько минут, и Нина пообещала ждать его в представительском «мерседесе». Положив трубку, она направилась в подъезд.

Сначала было тихо, только кошка где-то наверху жалобно мяукала у дверей. Потом хлопнула дверь, но это оказался какой-то юноша, проскочивший мимо нее, даже не глянув. Наконец показался Люсин.

Она не знала его в лицо и потому должна была спросить:

— Простите, это вы — Люсин Григорий Яковлевич?

— Не совсем, но похоже, — улыбнулся он. — Я так понял, вы водитель «мерседеса»?

Продолжать разговор не было смысла. Нина достала «Макаров» и подняла его для выстрела. Люсин мгновенно стал белым.

— Погодите, зачем же…

Хлопнул выстрел, и он упал. Нина прислушалась, оттащила его в темноту под лестницу и вышла из подъезда.

Ощущения победы не было, на этот раз ей было жаль убитого. Он был настолько благополучен, умиротворен и благодушен, что убивать его представлялось покушением на мировой порядок. Нина возвращалась на вокзал и пыталась отогнать от себя ощущение собственной неправоты. Стреляя в хулиганов, она ни секунды не испытывала сомнений, а вот здесь, в главном теперь деле своей жизни, она вдруг засомневалась. Она представляла, как заголосит та женщина, которая отзывалась по телефону, и это напомнило ей собственные слезы над телом убитого мужа.

В поезде, уже обретя свой женский облик, она попыталась оправдаться. Да, конечно, личной вины за Люсиным не было, но он был там. Он присутствовал при этом ужасе. Пусть сам он не виноват, но Нина верила, что пока она не расправится со всеми, она не найдет настоящих убийц. Теперь список был исчерпан.

Брянская милиция обнаружила трупы рокеров с огнестрельными ранениями лишь наутро, когда в тупичке появились дворники. Приблизительно в то же время нашли и тело Люсина-Луценко. И хотя жившая с ним женщина еще с вечера звонила в милицию с сообщением о его исчезновении, искать его никто не стал. Когда взялись за расследование, выяснилось, что он должен был встретиться с какой-то женщиной, представительницей солидной торговой организации. Было ясно, что там решались дела с таможенными пропусками. Став пограничным городом, Брянск превратился в средоточие криминальных интересов. Дело об убийстве Люсина легло в толстую папку с аналогичными происшествиями. Что же до рокеров, то хотя участковый нашел парней, которые рассказали о стрельбе в тупичке, дело тоже продвинулось не слишком. Местные газеты попытались воспользоваться этим двойным убийством, чтобы в очередной раз поднять тему подростковой преступности, потом состоялись грандиозные похороны, на которые собралась шпана со всего города, демонстрируя свою солидарность, но тем дело и кончилось. Легенда о заезжем убийце еще долго ходила по пивным, обрастая все более невероятными подробностями. Люсин был похоронен гораздо скромнее, и хотя их похороны состоялись чуть ли не в один день, никому в голову не пришло связывать эти преступления.

Феликс Захарович, который ждал от этой акции окончательного провала, был удовлетворен. По Москве шла волна, порожденная смертью Дюка, на стенах домов появились надписи «Не забудем Бэби», «С нами Дюк» и другие. На заседании коллегии Суда Председатель высказал глубокое удовлетворение развитием ситуации и предложил ускорить подготовку новых операций. Из провинции приехали представители региональных организаций, которые говорили о полной готовности к проведению террористических акций. Цели были намечены, оружие заготовлено, люди ждали команды.

— Я против всяких ускорений, — заявил на коллегии Феликс Захарович. — В проекте есть строгая ритмичность, и, нарушив ее, мы можем выбиться из ритма.

— Ритмичность проекта событийная, — попытался спорить с ним Секретарь. — Продолжение предполагается после возникновения стихийного движения. Но мы же видим, стихийные всплески становятся обычным делом. Мне кажется, мы должны поддержать инициативу молодых людей рядом ярких акций.

— Между прочим, — отметил Председатель с улыбкой, — я только вчера слышал по одной из молодежных радиопрограмм песенку про нашего Бэби. Вы не слышали? Очаровательная глупость. Нам бы поспособствовать ее распространению.

Секретарь заулыбался в ответ и кивнул. Феликс Захарович подумал, что тот еще долго не избавится от номенклатурной подобострастности. Старая закалка, хотя самому нет и сорока.

— И все-таки меня пугает неуправляемость стихийного движения, — глубокомысленно заметил генерал Чернышев. — Почему бы нам не внести в это дело элемент организации. Внедрить наших людей, помогать им средствами».

Они ничего не понимали в проекте Синюхина, подумал Феликс Захарович. Трагедия в том, что исполнение безупречного замысла поручено людям, изначально порочным. Пресловутая новая генерация оказалась сборищем карьеристов и эгоистов. В очередной раз поймав себя на обличительных мыслях, Феликс Захарович погрузился в печаль одиночества.

— Я хочу еще раз объяснить некоторым товарищам, — сказал он, — что сутью проекта является именно зарождение стихийного движения. Наша организация — это катализатор пробуждения народных масс, и мы должны заранее расстаться с надеждами возглавить стихию.

Это был вопрос, на котором выявлялись настроения руководителей. Секретарь, к примеру, ненавидел идею стихийности и не упускал случая облить ее грязью. Председатель был более мудр.

— Я не думал, — заметил он, — что с переходом на стихийность нас всех обяжут сделать себе харакири. Вероятно, у нас еще появится возможность найти себя в новом мире, когда волна обновления схлынет.

— Вероятно, — согласился Феликс Захарович. — Может, все дело в том, что я не надеюсь дожить до тех времен, когда волна схлынет.

Заседания коллегии в последнее время участились, и это настораживало Феликса Захаровича. Он, считавший себя одним из главных деятелей первого этапа, начинал подозревать, что на втором этапе ему готовится роль свадебного генерала. Новые люди приходили в структуры организации с новыми взглядами и новыми предложениями, и никакого благоговения перед проектом «Народная воля» у них не было.

В своих донесениях Контролеру он не уставал указывать на опасность ревизии основных положений проекта, призывал усилить контроль именно над вопросами адекватной реализации положений плана, и когда Контролер удосуживался разговаривать с ним напрямую, Феликс Захарович просил провести открытую проверку соответствия последних решений коллегии плану Синюхина.

— Мой помощник Ваня Лихоносов, — добавил Феликс Захарович, — утверждает даже, что проект претерпевает изменения.

— Тебя это очень пугает? — спросил Контролер усталым старческим голосом.

— Конечно. Что мешает негодяям изменить программу действий по своим узким корыстным интересам? О каком органическом обществе тогда может идти речь?

— Мы посмотрим, что можно сделать, — пообещал Контролер, как всегда немногословный. — И кончай ты, Феликс, свою фронду. Съедят они тебя.

Это мрачное пророчество еще долго звучало в ушах Феликса Захаровича даже после того, как он положил трубку. Старик Контролер никогда ничего не говорил зря.

Единственным человеком, кого хотел увидеть в этот момент Феликс Захарович, была Нина. Он приехал к ней без звонка, привез продукты и благодушно наблюдал за тем, как она готовит. Вернувшись из Брянска, Нина стала еще более замкнутой, сосредоточенной. Феликс Захарович уже знал, что она побывала в Мытищах, где скрывалась Аня, навестила подружку с обещанием скорого избавления от этой напасти и даже была настроена вывезти ее к себе. Хозяйка, верный пес интересов Феликса Захаровича, стала стеной и не позволила Ане покинуть дом. Теперь Феликс Захарович ждал продолжения событий.

— Ну и что дальше? — спросил он.

— Ты о чем? — не поняла Нина.

— Список исчерпан, — напомнил Феликс Захарович. — Бэби больше нет. Как думаешь жить?

Нина подумала и покачала головой.

— Пока живы эти двое, жив и Бэби, — сказала она.

33

Во искупление своих чиновничьих замашек Костя Меркулов приехал в воскресенье к нам на дачу, что было даже для меня полной неожиданностью. В этот день у нас гостила Эльвира, дочь моего бывшего отчима Павла Петровича, у которой с матерью были близкие дружеские отношения, и они вдвоем выпали из нашего общества, живо и конспиративно обсуждая очередное душевное потрясение немолодой уже девушки.

Ирина была очень рада появлению Кости, я и сам был польщен, что ко мне приехал, можно сказать, член правительства.

— Чего же ты своих не привез? — Спросил я.

— Ничего, — замялся он, — это, можно сказать, деловой визит.

Пока готовили стол, Костя беседовал с Ириной, передавая ей приветы и многочисленные пожелания, а также интересуясь здоровьем. Поскольку эта тема была теперь для Ирины основной, то разговор у них состоялся насыщенный.

Накрывая стол, я то и дело переходил от переживаний своей беременной жены к переживаниям душевно надломленной Эльвиры.

Наконец мы сели к столу. Эльвира, знавшая про Меркулова понаслышке, была рада его появлению. Тема террористов немедленно возникла и не угасала вплоть до чая. Потом мы с Костей оставили женщин, поднялись на второй этаж и вышли на огромный балкон. Дачу в свое время строил Павел Петрович на имя матери, и именно ему мы были обязаны этой роскошью.

День был солнечный, разве что легкий ветерок нагонял прохладу. Мы сели в плетеные кресла, впервые вынесенные туда после зимы, и некоторое время блаженно щурились на солнце. Я курил, но Костя нашел в себе силы воздержаться. Видимо, его специальные сигареты начали давать результат.

— Я потому приехал, — начал он, — что в прокуратуре теперь буду появляться не часто.

— Что такое? — насторожился я. — Тебя от нас забирают?

— Временно, — сказал Костя. — Я сам на себя накликал. В общем, организована президентская комиссия для противодействия пропаганде Суда Народной Совести. Именно об этом я там в четверг и разговаривал.

— С Президентом? — восхитился я.

— Нет, но с его ближайшими помощниками. Это команда, которая вырабатывает все его решения. Очень серьезные люди, хотя и молодежь.

— Значит, они тебя поддержали? Он вздохнул.

— Не совсем.

— Что значит — не совсем?

— Они согласны со мной, что речь идет о промывке мозгов, что кто-то пытается спустить на нас лавину, но они считают эту проблему лишь одной среди многих. Я даже подумал, что они знают об этом больше, чем я сам.

— Интересный вариант, — кивнул я.

Он покосился на меня с иронией, отметая тем самым мои подозрения.

— Я имею в виду, что они тоже наблюдают за ситуацией и делают выводы.

— А я имею в виду, — сказал я, — что уровень организации очень высокий. В прежние времена это мог быть только комитет. Ну а в нынешние…

Я многозначительно промолчал.

— Отставить, — буркнул Меркулов. — Ты человек прошлой эпохи, Саша. Ты никак не избавишься от подозрительности в отношении правительственных кругов. Тебе трудно понять, что к власти пришли другие люди.

— Почему же, я это прекрасно понимаю. Они связно говорят, научились лучезарно улыбаться, и может, даже полны самых светлых идеалов. Но власть есть власть, Костя. Это как радиоактивность. Ходишь, радуешься жизни, а она накапливается. Очнулся, а ты уже инвалид.

— Какой ты сегодня мрачный, Турецкий, — вздохнул Меркулов.

Он всегда реагировал так или подобным образом на все мои сентенции по поводу власти и номенклатуры. Сам являясь элементом этой власти, этой новой номенклатуры, он наверное не мог поступать иначе. Я вдруг подумал, что эта конспиративная комиссия для Кости может стать ступенью к посту генерального прокурора.

— Так что же они сказали? Меркулов пожал плечами.

— Сначала они меня долго проверяли. Интересовались политическими симпатиями и связями. Это был темный момент в нашей беседе.

— Как ты на них вышел?

— Написал письмо прямо Президенту с моими мыслями о Суде Народной Совести. Я так или иначе связан с людьми, близкими к аппарату Президента, как тебе известно.

— По-моему, вы и лично с ним встречались, — напомнил я.

— Это уже давно забыто, — вздохнул Меркулов. — Другая эпоха. Так вот, я изложил им все мои мысли о том, что речь идет о социальной провокации, что в деле чувствуется опытная организация, что они наступают неотвратимо, потому что мы ничего не делаем в этом плане. Я предложил ряд мероприятий, о которых думал в последнее время. Хватит фантазировать, давайте рассуждать реально. Ведь речь идет не о народных заступниках, это лишь очередной виток борьбы за власть. Значит, и разоблачать их надо как авантюристов и обманщиков.

— Хорошая идея, — согласился я. — Только даже я могу ее оспорить. Все твои разоблачения вполне покрываются гранатой Дюка. Уж он-то никого не обманывал, он вышел на бой и славно погиб. Конечно, когда во всем разберемся, мы выясним, что и эта сцена была подстроена, но заявлять это сейчас невозможно.

Он задумчиво кивнул.

— В том-то и дело. Нужны дела, а не слова. Нужно внедряться.

— Это ты умно придумал, — сказал я с иронией. — У Грязнова уже наготове с десяток оперативников для внедрения. Если бы был хоть один канал!

— Короче, они рассуждали похоже, — кивнул Меркулов. — Дескать, вы прокурор, вам и карты в руки. Воюйте.

— Правильно рассуждали.

— Да неправильно это! — с досадой воскликнул Меркулов. — Для этой войны нужна не только прокуратура, нужны люди, газеты, средства… Потому что скоро начнутся акции, рожденные уже не планом организации, а стихийным порывом одиночек. У нас накапливается огромная масса безработных, их только направь.

— А самое страшное, что и я, и ты их прекрасно понимаем. Это зло рождено вовсе не Судом Народной Совести, Костя.

Он посмотрел на меня долгим и внимательным взглядом.

— Ты давно так изменился? — спросил он.

— Это не я изменился, — с горечью сказал я. — Это ты изменился. Так что тебе еще сказали светочи новой политики?

Некоторое время он молчал.

— Пришел Анохин, — сказал он. — Один из ближайших соратников Президента, помощник по безопасности. Он и изменил ситуацию. Президент тоже обеспокоен ростками терроризма и ждет от нашего совещания реальных предложений. Тогда и было решено создать закрытую комиссию для противодействия разлагающей идеологии. Средства на комиссию пойдут из президентского фонда. Отчет только перед Президентом.

— Ну а чем вы там будете заниматься? — спросил я недоуменно. — Контролировать работу правоохранительных органов?

— Нет, речь идет о контрпропагандистской работе, — ответил Меркулов. — Создание общественного мнения, обратного идеям Народной Совести.

— Разве это твоя профессия? — спросил я с сожалением.

— Что делать, если никто больше не хочет этим заниматься.

— И ты ясно чувствуешь необходимость такой работы?

— Да! — воскликнул он. — Ясно чувствую. Саша, ты тоже попал под их вредное влияние! Ты чудовищно романтизируешь этих бездушных убийц, тайно восхищаешься ими. Очнись! Кучка замшелых партократов пытается раскрутить новый виток классовой ненависти! Тебе это надо?

Я закурил еще одну сигарету.

— Но это такая профанация, — сказал я. — Теперь ты будешь мелькать в президиумах на собраниях общественности, где одни и те же люди будут говорить одни и те же слова об опасности пробуждения стихии.

— Собраний не предполагается, — с достоинством отозвался он.

— А что предполагается?

— Проблемные статьи, передачи телевидения, использование элементов народной пропаганды… Я имею в виду анекдоты, слухи. Предполагаются даже встречные акции.

— Короче, широкая операция в духе славной памяти КГБ, — восхитился я.

Он сдержанно вздохнул и кивнул. — Да.

Ему и самому этот путь не казался идеальным, но других путей он не видел. Я даже пожалел его в этот момент, но не сдержался и спросил:

— А встречные акции какого рода? Цепь убийств бывших членов Политбюро?

Он улыбнулся, это было признаком здоровья.

— Нет, там предполагаются какие-то провокации, — стал он рассказывать без большой охоты. — Например, неудавшееся покушение и моментальный арест террориста сразу снимает с него ореол неуязвимости. Не все же такие, как твой Бэби. Обнаружение склада с оружием говорит о том, что организация явно не стихийная, перехваченные счета с большими суммами и все такое. Еще они хотят организовать показательные судебные процессы над членами Суда Народной Совести, где не будет убийств, а будут общественные приговоры, гневные речи и сожжение чучел уголовной мафии на площадях перед ресторанами.

Я потрясенно молчал, и он встревоженно спросил:

— Тебе это не нравится?

— А тебе?

Он пожал плечами.

— Это работа, Саша. Конечно, я надеялся на большую открытость, гласность, искренность, если хочешь. Но политика делается другими средствами. И вообще, они больше всего обеспокоены нарастанием конфликта Президента и Верховного Совета. Некоторые даже считают, что этот конфликт отодвинет на второй план Суд народников, отвлечет внимание от террористических актов, если такие возобновятся, и сведет на нет всю их пропаганду.

— Чтобы затмить терроризм, надо довести этот конфликт до гражданской войны, — сказал я.

— Знаешь, я ведь пришел к тебе все рассказать не для того, чтобы ты меня поучал. Я сам переполнен сомнениями. Но если ты такой остроумный, то предложи свое решение.

— Сажать надо, — сказал я, вспомнив краснодарского полковника Коршикова. — Это мое главное предложение. Я считаю, что Бэби жив и что он приведет нас к этому самому Народному Суду.

Он покачал головой и усмехнулся.

— Кстати о Верховном Совете, — вспомнил я. — Я просил тебя организовать встречу с депутатом Сосновым.

— Сегодня вечером он прилетает из Голландии, — сказал Меркулов. — А завтра в одиннадцать ждет тебя в своем кабинете в «Белом доме».

— Надо торопиться, — сказал я. — Пока конфликт не разгорелся.

В общем, он не показался мне вдохновленным, но и значительного разочарования в нем не замечалось. Если я мог себе позволить снисходительное отношение к президентской рати, то он был обязан верить в их устремленность к светлым идеалам. К моей радости, он все еще не нашел себя в номенклатурной среде правительственных чиновников.

В понедельник я созвонился с секретаршей Соснова, чтобы уточнить время возможной беседы, и она подтвердила приглашение на одиннадцать часов. Ровно в одиннадцать я вошел в его приемную, и милашка секретарша дежурно мне улыбнулась.

— Вы — Турецкий? Проходите, Вадим Сергеевич вас ждет.

В этом кабинете мы уже беседовали, поэтому ничего нового из сладкой жизни наших депутатов я для себя не открыл. Соснов, просматривая какие-то бумаги, поздоровался со мной и предложил сесть. Большого внимания он ко мне не проявил, но и грубым этот прием не казался. Просто мне подсказывали, что депутат чрезвычайно занят и я должен ценить предоставленное мне право беседовать с ним.

— Так что, Александр Борисович, — спросил он, заглянув в свои записи, чтобы вспомнить мои имя и отчество, — вы опять по тому же делу?

— Да.

— Всплыли новые факты?

— Всплыли, — подтвердил я. — Например, про дискету. Он нахмурился.

— Про какую дискету? Простите, но я ведь не могу помнить все.

— Про дискету, из-за которой убили Ратникова. Там был компрометирующий материал для вашей комиссии. Ведь так?

Он смотрел на меня мрачно и неприветливо.

— Кто это вам рассказал?

— Об этом говорится в материалах другой комиссии, — напомнил я. — Вы ведь в ней тоже работали, не так ли?

— Да, работал, — кивнул он. — Но ничего об этой работе рассказать не могу.

— Какая жалость, — сказал я. — А ведь я только ради этого и пришел.

Он сощурился.

— Чего вы добиваетесь, Турецкий? Вы что, меня в чем-то подозреваете?

— Ну что вы, Вадим Сергеевич. Конечно, нет. Еще не хватало подозревать председателя комиссии по законности и правопорядку.

— Тогда к чему этот нелепый разговор?

— Все материалы той, второй комиссии у меня в деле, — предупредил я. — Вы спокойно можете об этом ничего не говорить. Но вы не сможете теперь утверждать, что вам ничего не известно о дискете.

Он раздраженно выдвинул ящик стола, достал пачку сигарет и раскрыл ее.

— Курите, — предложил он мне. Я не посмел отказаться.

— Конечно, я помню про эту дискету, — сознался Соснов. — Хотел бы забыть, да не получается.

— Почему они искали ее у Ратникова? — спросил я.

Он помолчал, покуривая и стряхивая пепел чуть ли не после каждой затяжки.

— Понимаю, куда вы клоните, — сказал он наконец. — К сожалению, вы недалеки от истины. Это произошло из-за меня.

Я дал ему время объяснить все, но он курил и молчал.

— Как это случилось?

— Не знаю, — сказал он. — Это случайная оговорка. Кому-то по телефону, который, как мне было известно, прослушивался гэбэшниками, я сказал, что спрятал дискету у хорошего друга. Мог ли я предвидеть, чем это кончится?

— А на что вы рассчитывали?

— Я думал таким образом высветить, кто этой дискеты больше всего боится. Вот и высветил…

— Но ведь вы сознательно поставили под удар семью своего друга?..

— Как я мог это знать! — воскликнул он с досадой. — Чтобы КГБ использовал маньяков-садистов!.. Это мне и в голову прийти не могло.

— А дискета? Она действительно пропала?

— Никуда она не пропадала, — вздохнул Соснов. — Она все время была у меня, да и информация, там содержащаяся, уже пришла к нам по другим каналам. Но после того, что там случилось, я уже не мог ею воспользоваться.

— Хорошо, Вадим Сергеевич, я вас прекрасно понимаю. Глупое и трагическое недоразумение. Но потом была вторая комиссия, и вы приехали, как мне кажется, отомстить. Не так ли?

Он пожал плечами.

— Может быть.

— Вы знали убийц Ратникова? Он кивнул.

— Чекалин и Тверитин? — спросил я. Он посмотрел на меня чуть удивленно.

— Вы-то как на них вышли? По этому вопросу не осталось никакой документации.

— Что с ними стало? Один из их бывших коллег сказал мне, что они были наказаны. Поскольку два года условно наказанием назвать нельзя, я хотел бы знать, что с ними.

— Они погибли, — сказал Соснов.

— Как и когда?

— Вскоре после этого нелепого суда. В составе спецназа их направили в Карабах и там попросту пристрелили.

— Вы сами об этом позаботились?

— Нашлись люди. Что вас еще интересует?

Он и так сказал мне слишком много, и даже если бы у меня еще оставались вопросы, я бы не стал их задавать. Мы очень сухо распрощались, и я оставил его роскошный кабинет.

А по возвращении меня ждала бумага из ФСК, где сообщалось, что бывшие сотрудники Краснодарского краевого управления службы безопасности лейтенант Георгий Чекалин и лейтенант Андрей Тверитин действительно были завербованы в состав добровольческого формирования для ведения боевых действий в районе Нагорного Карабаха на армянской стороне. Оба пропали там без вести в первые же дни. Предполагается гибель во время боевого задания.

34

Нина добилась своего, Аня снова проживала вместе с ней. Она и сама не знала, зачем ей это понадобилось, но, видимо, ей нужно было все время проявлять заботу о ком-то слабом и беззащитном. Аня для этого вполне подходила.

Жизнь их на Юго-западе была весьма бестолковой. Ели, пили, смотрели телевизор, гуляли в лесополосе неподалеку, ходили по магазинам. Спали раздельно, и, хотя Аня то и дело порывалась перевести отношения в большую близость, Нина ее грубо осаживала.

— Вот родится у тебя малыш, — говорила она мечтательно, — и будут у него сразу две мамы. Не так уж плохо, а?

— А на что мы будем жить? — спрашивала Аня, которая уже длительное время не показывалась на работе.

— Как-нибудь, — отвечала Нина. — А то давай уедем отсюда, а? К югу поближе. На юге жить легче, там солнца больше.

— Как хочешь, — Аня только сладко улыбалась.

— Сначала давай родим, — сказала Нина. — Тут столица, медицина на уровне. У нас знаешь какой процент детской смертности был?.. Жуть.

Она полагала, что сведения об истинных убийцах мужа придут к ней каким-нибудь чудесным путем, вроде откровения во сне или нечаянной встречи. Устроив целый ряд убийств людей, связанных с гибелью ее детей, она считала это длительным восхождением к поднебесной истине. В ней просыпалась древняя языческая вера в гармонию небесных сфер, и она служила восстановлению этой гармонии. Теперь она могла и пожалеть убитых ею людей, но даже сейчас она не отказывалась ни от одного из убийств.

Феликс Захарович появлялся у них не слишком часто. Его не радовало размещение Ани в той же квартире, но спорить с Ниной он не стал. В это время в организации начинался период активной деятельности, и он был подолгу занят. Однажды он пришел среди дня и довольно резко попросил Аню сходить в магазин за хлебом.

— У нас полно хлеба, — сказала Аня обиженно.

— Тогда за чаем, — сказал Феликс Захарович.

— Да и чай у нас есть.

— Ветчины у вас нет, — сказал Феликс Захарович. — Вот и сходи.

Она ушла в обиженном недоумении, а Нина спросила:

— Что нибудь случилось?

— Ну во-первых, — сказал Феликс Захарович, — этот следователь из прокуратуры, Турецкий его фамилия, так вот он нашел-таки тех двоих.

Нина медленно поднялась.

— Как? — произнесла она тихо.

— Да вот раскопал, — развел руками Феликс Захарович. — Но ты не радуйся. Они уже давно покойники.

Нина покачала головой.

— Не может быть.

— Проверено, — отрезал Феликс Захарович. — И даже поговаривают, их специально там подставили, чтобы они не позорили ряды. Они ведь из наших были, из комитетчиков.

— КГБ? — спросила Нина. — Моих детей убили люди из КГБ?

— Да бандиты они, — буркнул Феликс Захарович. — Одуревшие от безнаказанности маньяки. Мы таких и раньше вылавливали. Такая у нас практика была, изменников до суда не доводить. Вот и их подставили или шлепнули. Можешь не сомневаться.

— Нет, — сказала Нина. — Во мне нет чувства, что я сделала все. Они, должно быть, живы.

Феликс Захарович не стал спорить.

— И второе, — сказал он. — Пора тебе обретать постоянное место жительства.

— О чем ты? — не поняла Нина.

— Не здесь же тебе век коротать? — Феликс обвел взглядом ее пристанище. — Есть у меня для тебя и квартира, и документы, и даже машина подходящая. Будешь ты шикарной бабой, дорогуша. — Он заулыбался.

— А Аня? — спросила Нина. Феликс Захарович пожал плечами.

— Ей документы не понадобятся. Она со своими может жить.

— Мы там разместимся вдвоем? — спросила Нина. Он радостно улыбнулся.

— Я надеюсь.

— И ты будешь нас навещать? — спросила Нина. Феликс Захарович протяжно вздохнул.

— Всенепременно. Но я должен тебе сказать, что мое положение может измениться каждую минуту. Я остаюсь оплотом консервативных сил, и со мной решительно борется новая генерация. Если они меня поборют, я останусь не у дел.

— Тебе давно пора остаться не у дел, — сказала Нина. — Зачем тебе эти склоки? Сам говоришь, деньги у тебя есть. Вот и шел бы на пенсию.

— Я не за деньги работаю, — обиделся Феликс Захарович. — Я, можно сказать, последний рыцарь идеи. Когда я уйду, от идей органического общества не останется даже воспоминаний.

— Я никогда не понимала твоего органического общества.

— Конечно, — кивнул Феликс Захарович. — Сегодня это мало кто может понять. Это общество будущего.

— Коммунизм? — усмехнулась Нина.

— В каком-то смысле да. Но без тоталитаризма, без догматизма, без подлецов в президиуме. Это развитие самых лучших идей, малышка. Ни социализм, ни капитализм, ни какой иной «изм» планету не спасет. Нужны новые идеи, объединяющие людей. Сейчас у нас в России идет рождение этих идей. Понимаешь, мы отказываемся определять за людей пути их развития, мы призываем их к инициативе, но не для одного только самовыражения, а для общего развития.

— Все равно понять трудно, — сказала Нина. — Я что-то не вижу этих новых идей, если ты не имеешь в виду ваучеризацию.

Феликс Захарович усмехнулся.

— Речь идет о прорастании, — сказал он. — Новые идеи еще в земле, еще солнце не пригрело. Они уже закалены морозами и готовы активно расти. Дайте время, и вы не узнаете этого мира.

Нина улыбнулась, покачав головой.

— Ты мечтаешь, дед. Тебя ничему не научил опыт построения коммунизма. В конце концов в президиумах опять окажутся подлецы, только лозунги уже будут ваши, про счастливое органическое общество.

— Не будем спорить, — только и сказал он.

На самом деле ему очень хотелось спорить, доказывать, убеждать, потому что его вера в светлое органическое будущее была безмерна. Конечно, он мог бы рассказать ей о проблемах западного общества, о том, как основы органического социума обсуждались на совместных совещаниях, о том уповании на успех в России новых идей, которое имеют люди, фактически управляющие миром. Нет, это не было очередной утопией, это был проект мирового масштаба.

Но Нина, когда не занималась какой-нибудь очередной акцией, становилась обычной женщиной, милой, где-то даже обаятельной, заботливой, и растолковывать ей основы органического общества было немыслимо.

Он вернулся домой и застал там Ваню Лихоносова, активно занятого работой на компьютере.

— Это что значит? — спросил Феликс Захарович с подозрением.

— Председатель срочно требует ключ к шестому параграфу двенадцатого раздела, — пояснил тот, ничуть не смутившись. — Я пытаюсь пробиться согласно твоим указаниям.

— Он так и попросил, — поинтересовался Феликс Захарович, — чтобы ты искал ключ без меня?

— Нет, он этого не касался, — сказал Лихоносов. — Но я уже битых два часа сижу у тебя дома, а тебя все нет. Вот я и занялся попытками… Ты знаешь, я тут почерпнул кое-что и для себя.

Феликс Захарович не удостоил его ответа, сел к компьютеру и занялся работой. Одной рукой он щелкал клавишами, другой водил мышью. Лихоносов наблюдал за ним с улыбкой.

— А известно ли тебе, старче, — сказал он, — что в рядах федеральной прокуратуры не спешат признавать смерть твоего Бэби за действительную.

Феликс Захарович на него даже не глянул.

— В каком смысле? — спросил он холодно.

— Сомневаются они, — сказал Лихоносов. — Вот если бы ты сам его опознал, то было бы дело, а так что!..

Феликс Захарович посмотрел на него озадаченно.

— Ты серьезно?

— Ты же видел фотографии, — продолжал Лихоносов, — значит, можешь сказать, он это или нет.

— Ты издеваешься, что ли? — рассердился Феликс Захарович. — Чушь какая-то…

Он включил принтер, нажал кнопку печати, и вскоре оттуда выполз лист с текстом.

— Вот твой ключ, — сказал он, подавая лист Лихоносову. Тот посмотрел, пожал плечами.

— Кто придумал эту ступенчатость? — недоумевал он. — Почему не довести проект до всех желающих, чтобы мы знали, что строим?

— В свое время, — сказал Феликс Захарович. — Чего ты там наплел про Бэби? Кто в нем сомневается?

— Следователь Турецкий. — Лихоносов уже хорошо знал фамилию. — Такой прыткий молодой человек. Я все думаю, а почему бы ему не попасть под машину, а?

— Наши акции могут касаться лишь заведомо враждебных обществу персон, — возразил Феликс Захарович. — Чем он тебе насолил, этот следователь?

— Плетет интриги против нашего человека в прокуратуре, — сказал Лихоносов. — Такой, знаешь, шустрый молодой человек. Из тех, что святее самого римского папы.

— Ты понимаешь, что ты говоришь? — гневно повернулся к нему Феликс Захарович. — Ты вообще понимаешь, чем мы занимаемся?

Лихоносов улыбнулся и беззаботно покачал головой.

— Не-а, не понимаю. Все мне пытаются объяснить, а я не понимаю. Мне кажется, этого никто не понимает.

Феликс Захарович смотрел на него с некоторым изумлением, как на животное, которое вдруг заговорило. Он вполне допускал, что глубинную суть проекта постигают лишь немногие, но он никогда не думал, что кто-то по этому поводу испытывает переживания. Меньше всего он ждал этого от Вани Лихоносова, который прекрасно устроился в новой жизни.

— Во всяком случае, в проекте категорически запрещены всякие выступления против органов власти, — наставительно произнес Феликс Захарович. — Психология нового общества строится на благоговейном уважении властных структур. Без этого немыслимо единство.

— Ну это не ваше изобретение, — протянул в ответ Лихоносов. — Понятие божественного происхождения власти возникло еще у шумеров.

— В проекте нет ничего нового, — улыбнулся Феликс Захарович. — Это свод положительного опыта человеческой истории.

— Все это попахивает примитивным масонством, — буркнул Лихоносов. — Тайна, чрезмерно преувеличенная конспирация, знаки и шифры. — Он указал пальцем на лист с ключевыми обозначениями. — Мне это всегда представлялось какими-то детскими играми взрослых людей.

— Я не собираюсь тебя переубеждать, — сказал Феликс Захарович. — Но ты охотно вовлекся в эти игры, не так ли? Они приносят тебе немалую выгоду.

— Организация забирает большую часть моей выгоды, — буркнул Лихоносов, — но я не собираюсь роптать. Мне бы только хотелось яснее понять правила этой игры. В детстве мои родители часто закатывали преферанс с друзьями в гостиной, и я из своей комнаты слышал их фразы: «Вист, пас, мизер» — и прочее. Мне это казалось каким-то волшебным царством. Но уже в двенадцать лет я обыгрывал своих родителей в преферанс, и волшебное царство растаяло.

— Да, — улыбнулся Феликс Захарович. — Все повторяется.

Финансовые дела не позволяли Лихоносову находиться в квартире у Феликса Захаровича столько, сколько ему несомненно хотелось. Феликс Захарович понимал это и специально вел много разговоров на общие темы, не спеша вводить его в секреты ключевой программы. Впрочем, и сам Ваня как будто не проявлял особого рвения, понимая, что старик должен сдавать дела не сразу, а постепенно. Со стороны послушать, они были чрезвычайно деликатны и вежливы, но это была не более чем чиновничья дипломатия. Когда-то Ваня Лихоносов был подчиненным Феликса Захаровича, но любви к начальнику не испытывал никогда. Начальник это всегда понимал и не требовал от него большего, чем он мог дать.

Уже на пороге, надев легкий плащ и легкомысленную молодежную шляпу, Лихоносов обернулся к провожавшему его Феликсу Захаровичу и, чуть улыбнувшись, спросил;

— Скажи мне, пожалуйста, а на что тебе эти бабы, которых ты содержишь на Юго-западе? Ты еще на что-то способен?

Ему бы надо было покраснеть, но Феликс Захарович чувствовал, как кровь, напротив, отливает от лица. Он давно не испытывал такого страха.

— Зачем ты за мной следишь? — спросил он, пытаясь контролировать свои интонации.

— Случайно получилось, — усмехнулся тот. — Вижу, ты закрутился, пытаешься от хвоста избавиться. Дай, думаю, посмотрю, к кому это он с такими предосторожностями пробирается. Остальное — дело техники.

— Это моя внучатая племянница, — сказал Феликс Захарович. — Она сбежала от мужа-алкоголика из Твери, и я ее временно прячу у себя.

Двусмысленная улыбка не сползала с лица Лихоносова.

— Ну-ну, — сказал он ехидно. — Которая из двух?

— Вторая — ее подруга.

— Ну передавай поклон, — он коснулся рукой полей шляпы. — Я заходил к ним под видом соседа, дожидавшегося жены с ключом, и мы познакомились. Милые девушки.

— Я передам, — сухо сказал Феликс Захарович. Лихоносов хмыкнул, жизнерадостно улыбнулся и ушел, насвистывая что-то веселенькое.

Лишь только за ним закрылась дверь, Феликс Захарович почувствовал, как у него подогнулись колени. Он неожиданно сел на пол в прихожей, прислонившись спиной к стене. Все, что он считал прекрасно организованной акцией, теперь разваливалось на части. Надо было думать о радикальных срочных мерах.

35

Они позвонили мне в воскресенье утром. В субботу я допоздна задержался на работе, увлеченный моими неутомимыми помощниками, которые искали свои, компьютерные пути поиска Бэби, и потому на дачу собрался ехать с утра в воскресенье. Поэтому, когда рано утром раздался звонок, я уже завтракал.

— Александра Борисовича Турецкого можно к телефону? — раздался вкрадчивый мужской голос.

— Безусловно, — ответил я. — Он, собственно, уже у телефона. С кем имею честь?

— Вы, может, меня уже не помните, — заговорил мужчина извиняющимся тоном. — Я из Краснодарского управления внутренних дел. Мы с вами беседовали об убийстве капитана Ратникова. Майор Деменок Артем Иванович. Я тут случайно в Москве оказался, дай, думаю, позвоню, авось не забыли.

— Не забыл, Артем Иванович, — сказал я благодушно, хотя в тот момент вспоминал его внешность с трудом. — С чем вы у нас?

— Да мы, собственно, к вам, Александр Борисович. Пока у меня выходные, я решил к вам человека привезти одного. Может, вам будет интересно с ним поговорить.

Мне заранее было неинтересно. Я лихорадочно соображал, как мне вежливо и тактично избавиться от нечаянных гостей, но тут Деменок сказал:

— Это Сорокин Витя. Бывший сослуживец Коли Ратникова.

Признаюсь, я не сразу вспомнил, о ком идет речь. Но, вспомнив, сразу оставил все свои дачные затеи, назвал им свой адрес, объяснил, как ко мне добираться, и немедленно стал звонить на дачу, предупреждать Ирину о невозможности там появиться ввиду неотложных дел. При этом надо было учесть, насколько вредно могло сказаться мое отсутствие на нервной системе будущего ребенка. Но моя жена слишком хорошо меня знала и обещала не нервничать по пустякам. Я поцеловал ее в трубку, и она захихикала.

Гости появились где-то через час, то есть добирались вдвое больше, чем это того требовало. Не так уж плохо для провинциалов! Деменок был таким же скучным и серым, каким он показался мне в Краснодаре, а вот так лихорадочно разыскиваемый нами Витя Сорокин представлял собой мечту геббельсовской пропаганды — стройный высокий блондин с голубыми глазами. Впрочем, воплощенный сверхчеловек вел себя не слишком уверенно, растерянно оглядывался по сторонам и нервно жевал жвачку.

Я пригласил их на кухню, напоил кофе, накормил яичницей, а по ходу всего этого ритуала Деменок рассказывал о делах краснодарского управления, о цифрах раскрываемости преступности и интересовался самочувствием Сережи Семенихина. Последнее вернуло меня к делу, я позвонил Сереже и приказал пулей лететь ко мне.

— След Бэби, — произнес я ключевое слово, и он побил все рекорды передвижения воскресным городским транспортом.

Они уже допивали кофе, когда появился Сережа, и Деменок радостно с ним обнялся. Сам Сережа не стремился к излиянию чувств, но, подружившись с майором во время своего пребывания в больнице Краснодара, был с ним вполне приветлив.

— Это Виктор Сорокин, — сказал я, ткнув пальцем в супермена. — Помнишь, кто это?

— Конечно, — кивнул Сережа.

— Давай, Витя, — сказал я, — выкурим по сигаретке и поговорим.

Как всякий приличный супермен, Витя не курил, но к разговору был готов. Собственно, ради этого разговора он и приехал в Москву, позволив Деменку себя уговорить. Дело капитана Ратникова тоже жгло его сердце.

— Я успел поработать с ним только год, — сказал он. — Чего там говорить, человек был душевный. Я и дома у него бывал, и жену его знал… Да она у нас в управлении работала — инструктором по стрельбе. Такое вдруг на нее свалилось!..

— Почему же вы не довели дело до конца? — спросил я без укора.

Он пожал плечами.

— Так ведь прекратили расследование. Как Щербатого убили, так и закрыли.

— А вам известно, — спросил я, — что с тех пор убили еще шесть человек, присутствовавших на месте убийства?

— Нет, не известно, — сказал он осторожно. — И кто же их?

— Как раз над этим мы и работаем, — сказал я. — У вас есть на этот счет какие-нибудь соображения?

Он задумчиво покачал головой.

— Нет у меня соображений. Напрасно это…

— Почему напрасно?

— Ни при чем они.

— А кто при чем?

Он глянул на меня, как бы очнувшись, и заулыбался.

— Так откуда же мне знать, гражданин следователь! Я-то вообще за тридевять земель от всего этого был.

Я кивнул.

— И как вы туда попали? За тридевять земель? Он пожал плечами.

— Пригласили. Я ведь в десанте служил, в диверсионной группе. Вызвали в военкомат, предложили. Наши армяне сколачивали группу, обещали хорошо платить.

— Армяне сколачивали или военкомат? Он усмехнулся.

— Ну вы же знаете, как это делается. Военком на этом, наверное, тоже кое-что получил, а как же. Рыночная экономика ведь. — Тут он вздохнул.

— И не обидели вас армяне? — спросил я.

— Как сказать, — произнес хмуро Сорокин. — Я ведь оттуда сбежал.

— Как — сбежали? — удивился я.

— Своим ходом, — Сорокин усмехнулся. — Я вербовался инструктором в лагеря. Мне людей убивать ни к чему. Какая между ними разница, что армяне, что азербоны эти. Такие же черные, такие же говорливые и платят одинаково. Я ведь их всех до сих пор своими считаю.

— Чего же пошли?

— За деньгами, конечно, — усмехнулся он. — Наобещали ведь горы… А там ни обмундирования подходящего, ни оружия нормального. На третий день меня в бой бросили с ребятами. А как стрельба пошла, там уже пьянеешь, там уже за жизнь свою борешься. Прорвались мы, вошли в их аул, или как там… Старухи плачут, детей на руках держат, старики волками смотрят… Армяне сразу по домам пошли, боевиков разыскивать — крики стоят, плач!.. Они ведь дикие все, что те, что эти. Собрали человек пятнадцать молодых парней и тут же всех расстреляли. Я так и не понял за что.

— Долго вы там воевали?

— Да почти с полгода, — вздохнул Сорокин. — То в заслоне стоим, то на прорыв идем. В этих горах война чисто бандитское дело — засады сплошные, мины…

— А как же ты сбежал? Почему просто не ушел?

— Уйдешь оттуда, как же… Контракт на год, а пунктов о преждевременном прекращении действия не предусмотрено. Они умные, эти вербовщики. На покойниках большие деньги экономят. Из десятка парней до конца года доживают три — пять человек.

— Но ты решил уходить. Почему?

— Кисло стало, — сказал Сорокин уклончиво. — Один гад девочку изнасиловал и потом штыком приколол. Армянин. Наши видели, хотели его на месте кончить, так не дали. Устроили суд, увезли его. Ничего ему не было…

— Вас это возмутило?

— И меня, и ребят. Конфликты начались… Потом, когда одного нашего с пулей в затылке из боя принесли, тут мы задумались. Ну и рванули.

— На ту сторону?

— А куда же!.. Там всего две стороны, гражданин следователь. Нас потом по их телевидению показывали, все про зверства армян расспрашивали. Если по совести, так там не одни армяне зверствуют. Но мы, сами понимаете, говорили то, что они от нас ждали. При другом раскладе они могли нас к стенке поставить, ведь так?

— Скажите-ка, — включился в разговор Сережа, — вы там, в Баку, встречали русских пленных?

— Ну были там ребята вроде нас, — сказал Сорокин. — Нас ведь тоже опять уговаривали воевать, только уже на другой стороне.

— Не встречались ли вам такие фамилии — Тверитин и Чекалин? — спросил Сережа, явно угадав при этом мой вопрос.

Некоторое время Сорокин вспоминал, потом покачал головой.

— Нет, не встречались. Да там, гражданин следователь, под своими фамилиями не ходят.

Я вспомнил, что у меня дома находятся копии документов из личных дел этих самых Чекалина и Тверитина, доставленных нам из ФСК по ходатайству майора Скачкова. Я забрал их домой в папке с бумагами, думая поразмышлять о деле на дачном досуге. Оказалось — кстати.

Я достал из папки фотографии предполагаемых убийц и протянул Сорокину.

— А может, все-таки видели?

Он взял фото в руки, присмотрелся, и по тому, как изменилось его лицо, я понял — мы попали в точку! Сердце мое гулко забилось.

— Видел, — буркнул он. — Эти подонки в Баку охранниками в лагере работают. Зверье, поганки…

— Оба? — спросил я.

— Он кивнул.

— Они ведь кореша! Говорят, в России им делать нечего.

— Это да, — сказал я и откинулся на спинку кресла. Сережа Семенихин довольно улыбался, и я, наверное, тоже.

— Они как-то связаны с делом капитана Ратникова? — спросил Деменок, тоже разглядывая фотографии бывших гэбэшников.

— Самым непосредственным образом, — сказал я. — Это и есть убийцы капитана.

У майора Деменка после этих слов вытянулось лицо, а Витя Сорокин озадаченно раскрыл рот, покачал головой и произнес:

— Вот не знал!..

Гостей мы проводили со всеми почестями, потому что получили от них важнейшие данные. Весь вечер просидели с Сережей у меня дома, планируя дальнейшие действия. На следующее утро я едва дождался появления начальства. За отсутствием Кости Меркулова, занявшегося социальными провокациями, мое дело курировал второй заместитель генерального прокурора тоже бывший мой коллега по городской прокуратуре, Пархоменко Леонид Васильевич. Я ворвался к нему в кабинет, когда он только снимая плащ, вешая его в шкафу.

— Леонид Васильевич, нужна дипломатическая акция, — начал я с ходу.

Он пренебрежительно скривился. Наши отношения складывались по-разному, прямых конфликтов не было, но он представлял другую, не меркуловскую культуру, И потому сблизиться мы не могли принципиально.

— Чего у тебя, Турецкий? Все шлангом прикидываешься, «стрелков» своих ищешь?..

— Есть информация, — сказал я, — что особо опасные преступники, разыскиваемые за убийство милиционера с семьей в Краснодарском крае, находятся в Азербайджане, в Баку. Я хотел бы узнать, какие у нас возможности потребовать их выдачи?

— Возможностей у нас полно, — буркнул заместитель генерального прокурора. — Потребности нету. Ты что же, расследуешь убийство сотрудника милиции из Краснодара?

— Это убийство связано с нашим делом.

— Каким боком?

— Наш Бэби связан с этим краснодарским убийством. Он убивает всех проходящих по тому делу подозреваемых.

Пархоменко усмехнулся и покачал головой.

— И что? Ты хочешь продолжить дело твоего Бэби, да?

— Мы же договорились, я продолжаю искать Бэби, — напомнил я несколько обескураженно.

— Кончилась наша договоренность, — рявкнул он грубо. — Хватит дурака валять! Полгода твое следствие на месте топчется, еще хочешь побездельничать? Давай, дружок, впрягайся-ка ты в настоящее дело? В общем, заканчиваем мы с твоим Бэби. Кончено!

— Минутку, — я начинал закипать. — Решение о продолжении следствия было принято на совещании у генерального, и дать новое указание о прекращении дела может только сам генеральный.

— Ты что? — сощурился Пархоменко. — Решил меня на место поставить? Я тебя знаешь куда задвинуть могу? Сашенька…

Я наклонился к нему и ответил в его же стиле:

— Обломится тебе, Ленечка…

Он даже рот раскрыл. Потом закрыл и кашлянул.

— Ладно, не будем бодаться, — сказал он уже другим тоном. — Есть указание генерального прокурора включать тебя в работу по уральскому делу. Будешь помогать Сиренко. Там работы воз, разбираться и разбираться… Дело запутано неимоверно. Все, ступайте.

— Извольте дать мне письменное указание о прекращении дела, — потребовал я столь же официально. — Председатель депутатского комитета законности и правопорядка Соснов Вадим Сергеевич держит наше дело под личным контролем, и мне будет важно сослаться на документ, подписанный замом генерального, когда он начнет нас долбать на сессии.

— Ты чего, больной? — Пархоменко опять вернулся к своему стилю. — Ты под кого роешь, паря? Ты же под себя роешь, не понимаешь?

— Я рою единственно под нарушителей законности, — отвечал я с достоинством. — И вообще, известно ли тебе, Леня, что Костя Меркулов теперь каждый день с Президентом завтракает? Ты, наверное, думал, он в опале, да?

Последняя информация его задела. Не то чтобы они с Костей были смертельными врагами, но было время, когда Костя перед ним отчитывался и исполнял его начальственные указания. Несколько лет назад Пархоменко занимал должность начальника следственной части Мосгорпрокуратуры, а «важняк» Меркулов находился у него в подчинении. Он натянуто улыбнулся.

— Я радуюсь успехам своих товарищей, Турецкий, — сказал он. — А что касается письменного указания о прекращении дела в отношении убитого преступника, то оно поступит к вам немедленно. Не смею вас задерживать.

Я возвратился в свой кабинет преисполненный негодования и, когда обнаружил там Лаврика Гехта, вернувшегося откуда-то с Камчатки или Чукотки, почему-то рассердился еще больше. Бедняга Лаврик был исполнен самых дружеских чувств, привез мне сувенир, какое-то существо из моржового клыка, именуемое Евражкой, а я лишь очень сухо поблагодарил, откланялся и ушел в компьютерный зал.

— Нашу бригаду расформировывают, — сказал я Ларисе и Сереже, уже сидевшим за своими экранами.

— Как? — испугалась Лариса.

— Дело наше приказано прекратить, — сказал я. — Считается неприличным тратить народные деньги на удовлетворение частного любопытства.

— Они не верят в то, что Бэби жив? — спросил Сережа, продолжая жевать жвачку.

— Теперь мы будем заниматься мафиозными делами уральских финансовых групп. Подлоги, контрабанда, дача взяток в особо крупных размерах. Будет что посчитать на ваших арифмометрах.

Сережа не ответил, а Лара сказала:

— Это несправедливо. Я кивнул.

— Зато целесообразно. Они собираются потушить огонь, заливая его бензином. Пусть попробуют.

— А Бэби? — спросил Сережа. — Мы ведь с ним чуть не познакомились. За местонахождение этих подонков он бы сдал нам весь Народный Суд.

— А вот это им не надо, — злорадно проговорил я. — Я начинаю думать, что этот самый совестливый орган тоже является элементом государственной политики.

— Ну, Александр Борисович, — покачала головой Лариса.

Именно в этот трагический момент в зале появился сияющий Слава Грязнов, принесший мне забытого в кабинете Евражку.

— Ой, какая очаровательная обезьянка! — воскликнула Лара, всплеснув руками.

— Это Евражка, — авторитетно пояснил Грязнов. — Чукотский домовой. Чего это вы взгрустнули?

— Дело Бэби прекращают ввиду смерти обвиняемого, — сказала Лара. — Вся наша работа насмарку.

— Представляешь, — объяснил я, — мы нашли этих гадов, убийц Ратникова. Все, даже ФСК, считают их убитыми, а они благоденствуют в Баку. Вот была бы приманка для Бэби!

— Все, — сказала Лариса замогильным голосом. — Нет больше Бэби.

— Но дело его живет, — сказал Грязнов, продолжая ухмыляться.

Я посмотрел на него с недоумением.

— Ты чего это сияешь, как блин.

— Прошу прощения, — кивнул Грязнов. — У вас трагедия, у нас трагедия… В стране убивают каждую минуту несколько человек, представляете!

— О чем это ты? — с подозрением спросил я. Грязнов ткнул себя пальцем в грудь.

— Знаешь, Саша, сердце старого сыскаря после определенного количества раскрытых дел начинает работать в собственном режиме. Вот, дернуло меня посмотреть сводки по Брянской области, что там, дескать, происходит? И что ты думаешь?

— Ну? — выдавил я;

— Верно, — вздохнул Грязнов с печалью на лице. — Гражданин Люсин, он же Луценко Григорий Яковлевич, убит уже около недели назад. Кстати, из пистолета системы «Макаров».

Я обессилено выдохнул и сел в кресло. Лара засветилась, и даже Сережа Семенихин удовлетворенно улыбнулся, продолжая жевать жвачку.

36

Теперь каждую минуту, даже лежа в постели, Феликс Захарович панически ощущал, как затягивается на его шее зловещая петля страха и подозрительности. Он уже не мог по-прежнему беззаботно выйти прогуляться или посидеть на лавочке в скверике, потому что кожей чувствовал, как сразу несколько пар враждебных глаз бдительно наблюдают за ним. Он знал, что такое попасть под подозрение коллегии, и не питал на этот счет иллюзий. Ему было необходимо вырваться из-под этого наблюдения, даже если оно существовало лишь в его воображении.

Он даже не думал о том, что подошла к концу его длительная карьера, в которой он совершил так много разных поступков, руководствуясь верой в истинность избранного пути. Иногда эти думы наплывали на него с безысходной тоской вкупе, но он гнал их, потому что осталось дело, которое он не успел завершить.

Однажды, собравшись с духом, он все же выбрался из дому, посидел на лавочке, наслаждаясь весенним солнцем и игрой детей на площадке неподалеку, а потом, проходя мимо троллейбусной остановки, неожиданно запрыгнул в отходящий троллейбус. Глянув в заднее окно, он сразу вычислил одного из наблюдателей, немедленно кинувшегося к телефону-автомату, да и другой, на машине, тоже высветился отчетливо. Чтоб не привлекать к себе внимания, они не использовали радиофицированных машин, и это давало небольшой шанс.

Он вышел у станции метро, вместе с толпой пассажиров вошел туда, а вместе с другой толпой вышел на другой стороне. Неподалеку стоял трамвай, и Феликс Захарович немедленно сел в него. Трамвай увез его на окраину, и там он пересел на автобус до другой станции метро.

Вопрос был в том, сообщил ли Лихоносов коллегии о его «внучатой племяннице». В излишней верности идее органического общества Ваню Лихоносова обвинить было нельзя, он очень скептически относился к проекту, да и руководящие лица не вызывали в нем благоговения, но отколоться не смел, потому что его финансовый успех зависел от решений коллегии. Феликс Захарович добрался до дома на Юго-западе пешком от предыдущей автобусной остановки, поймал какого-то малыша и попросил его отнести записку Нине. Проводив его взглядом, Феликс Захарович вздохнул, повернулся и отправился подальше от дома, где временно проживали Нина с Аней.

А в доме в это время было вот что. Как только утром Аня отправилась на работу, прикрыв свое отсутствие там солидной справкой, сработанной Феликсом Захаровичем, в дверь позвонили, и Нина увидела через глазок улыбающуюся физиономию давешнего «соседа». Она открыла, и Ваня Лихоносов вошел к ней вместе со своими личными телохранителями. Нина растерянно впустила их, спросив только:

— Что-нибудь, случилось?

— Ничего особенного, — ухмыльнулся Ваня Лихоносов, без спроса усаживаясь в кресле у стола. — Я ищу своего давнишнего приятеля, Феликса Захаровича Даниленко. Он мне срочно нужен.

— Почему вы ищете его здесь? — спросила Нина, начиная успокаиваться.

— Только не говорите, что вы его не знаете, — сказал Лихоносов. — Только вчера он сказал мне, что вы его внучатая племянница, сбежавшая от мужа-алкоголика. Хочу сказать, вы не похожи на женщину, которая бегает от мужа.

— Что вам надо? — спросила Нина.

— Хотел бы узнать, кто вы, милочка? — сказал Лихоносов. — Документы у вас хоть и надежные, но они из конспиративного резерва нашей конторы. Вам их дал Феликс, не так ли?

— Я не буду вам отвечать, — отрезала Нина. Лихоносов жизнерадостно рассмеялся.

— Вы слышали, ребята? Она не будет отвечать!..

— Она будет отвечать, шеф, — сказал без улыбки один из охранников.

Нина глянула на него испуганно и поежилась. Ей это удалось.

— Я не знаю, почему вы себя так ведете? Ну и что?.. Даже если я и не его внучатая племянница, разве я не могу рассчитывать на его поддержку?..

— Хотите сказать, что у вас связь? — спросил Лихоносов, радуясь.

— Я не обязана вам отвечать, — проговорила Нина смущенно. — Я ведь не проститутка какая…

— А ваша подружка здесь на каких ролях? — спросил Лихоносов. — Или старика хватает на двоих?

Нина помолчала, собираясь с мыслями. Ей было противно говорить то, что она говорила.

— Ну и что?.. Есть же разные способы…

— Солнышко, — воскликнул Лихоносов. — Она же лесбиянка! Я с такими красотками работал, когда ты еще в школу ходила. Замечала, у нее губа дергается?

Нина пожала плечами.

— И что?

— И то. Это от вожделения. Если бы вы с дедушкой затеяли какие-нибудь непозволительные игры, она бы тебя убила. Единственно, что я могу в этом плане представить, так это то, что старик любовался вашей любовью.

Нина вздохнула, покачав головой.

— Не отпирайся, — сказал Лихоносов. — Так?

Нина вскинула голову, собираясь возмутиться, но передумала.

— Так, — сказала она, смущенно глядя в сторону. Лихоносов понимающе кивнул и рассмеялся.

— Ай-ай-ай, — сказал он. — Вот вам налицо вырождение правящего класса. А ведь это гвардия, орден меченосцев!.. Новое общество строят.

— Вы все узнали? — спросила Нина. — Может, хватит?

— Это еще только начало, — сказал Лихоносов со вздохом. — Вы еще должны рассказать, кто вы такая, откуда взялись, как познакомились с Феликсом, как часто он здесь бывает, и главное — даты, адреса, телефоны.

— У нас нет телефона, — буркнула Нина.

— Только дурой не притворяйтесь, — бросил с презрением Лихоносов. — По какому телефону вы звонили Феликсу?

Охранники уже расслабились, расселись на тахте и на стуле, разглядывали бедную обстановку квартиры и кривились. Их клиенты, как правило, проживали в других условиях.

Разговор продолжался тягостно и томительно. После долгих проволочек Нина назвала телефон, по которому звонила Феликсу на автоответчик, назвала некоторые точки, где они встречались. Долго рассказывала о конспиративных правилах, которым он ее якобы учил. Когда Лихоносов, резвясь, попросил рассказать о ночных оргиях, она отвечать решительно отказалась, и это послужило темой почти пятнадцатиминутного препирательства, в котором помимо самого Лихоносова с радостью приняли участие и охранники со своими пошлыми шутками. И когда раздался звонок в дверь, Нина попыталась вскочить, но Лихоносов сделал знак оставаться на месте. Он послал к двери одного из охранников, и тот на всякий случай вынул пистолет. Он о чем-то поговорил через дверь, потом открыл и втащил в квартиру испуганного упирающегося мальчика.

— Дяденьки, вы что, не надо!.. — бормотал он жалобно. Охранник протянул Лихоносову записку, переданную для Нины.

— Успокойся, — сказал Лихоносов мальчику. — Никто тебя не тронет. Мы из милиции, ловим преступников. Понял?

Он развернул бумагу и прочел:

— «Опять пришла пора цветения кактусов. Двенадцать». Интересный текст, а?

— Это он сам написал, — сказал мальчик, шмыгнув носом.

— Где он?

— Он стоял внизу, у соседнего подъезда.

— Справа, слева?

— Вон там, — указал мальчик рукой.

— Ну-ка, ребятки, быстро, — приказал Лихоносов своим охранникам, и те резво вскочили. — И ты, мальчик, ступай, — добавил Лихоносов для мальчика. — Спасибо тебе, ты нам очень помог.

Счастливый мальчик ушел, а Лихоносов поднялся, потягиваясь.

— Ну что, девушка. Подходит время последнего акта. Ваш извращенный воздыхатель скоро будет у ваших ног.

— Зачем вам это надо? — спросила Нина устало.

— У меня в этом деле свои интересы, — сказал Лихоносов. — Дед должен работать на меня, и мне нужно накинуть на него удавочку. Не волнуйтесь, он будет жить, и даже ваши игрища будут продолжаться, но уже под мою музыку.

Он торжествующе улыбнулся.

— Только непонятно, почему вы используете для свиданий кодированный текст. Он что, записал вас в штат своим агентом?

— Да, — сказала Нина мрачно.

— Понятно, — усмехнулся Лихоносов. — И здесь кумовство.

— Это не кумовство, — возразила Нина. — Я работала… Я вам сейчас покажу!..

Она открыла ящик письменного стола и стала доставать какие-то бумаги.

— Вот, — говорила она лихорадочно. — Вот еще… Лихоносов глянул на нее снисходительно.

— Ладно, ладно. Я тебе верю. Конечно, именно таких агентов он и набирает. У тебя, наверное, и кличка была соответствующая?

— Да, — кивнула Нина.

— Ну и как тебя кликали?

— Бэби, — сказала Нина.

Она дала ему время удивленно повернуться к ней и увидеть направленный на него ствол «Макарова» с глушителем. Потом пуля попала ему в глаз, и он больше ничего не видел.

Охранники возвращались поодиночке, потому что отрабатывали разные направления возможного бегства Феликса Захаровича. Ни тому, ни другому не повезло с поисками, но одно то, что они вернулись с перерывом в несколько минут, было для них значительным везением. Если бы они вернулись вместе, то Нине пришлось бы их убить, а так хватило резиновой дубинки. Она хороша тем, что достаточно даже не очень сильного удара, надо только знать, куда бить.

Потом она в пять минут собрала сумку и поспешно покинула квартиру на Юго-западе, решив больше никогда сюда не возвращаться. Ее волновала судьба Ани, которая должна была вернуться вечером после работы, но она надеялась позвонить ей из автомата.

Феликс Захарович ждал ее в условленном двенадцатым вариантом месте, неподалеку от Битцевского парка. Он читал газету, сидя на лавочке автобусной остановки. Нина села рядом и протянула ему удостоверение личности Вани Лихоносова. Тот недоуменно взял.

— Это еще что такое? А-а…

— Знаешь его?

— Конечно, — усмехнулся Феликс Захарович. — Мой ученик и помощник. Это он у тебя был?

— Да, — сказала Нина.

Феликс Захарович понимающе кивнул.

— Он хотел накинуть на тебя удавку, — сказала Нина. — Служебные интриги, не более.

— Более, — сказал Феликс Захарович. — Гораздо более, милая моя. Следствие вышло на убийство Люсина.

Нина пожала плечами.

— Рано или поздно это должно было произойти, — сказала она.

— Он был один?

— С ним были гориллы.

— Что ты с ними сделала?

— Гориллы валяются без сознания.

— А он?

Нина промолчала.

— Ну что ж, — сказал Феликс Захарович. — Светлая память. Надо уметь удавки накидывать.

— Я должна позвонить Ане, — вспомнила Нина. — Она еще ничего не знает.

— Нет, никаких звонков, — предупредил Феликс Захарович. — Я постараюсь ее предупредить. Пусть возвращается на собственную квартиру, рассказывает что хочет про свое отсутствие, а у тебя другая планида.

— Что с нею будет?

— Пропасть не дадим, — уверенно отвечал Феликс Захарович. — Теперь так. Слушай внимательно, что ты немедленно должна сделать…

Она слушала, и вместе с изумлением от яркости приближающейся новой жизни ее не покидала какая-то томительная тревога. Все, что предлагал Феликс, было прекрасно, но она не была уверена, что имеет право на это. Ей казалось, что главное дело еще не закончено.

— Когда я смогу вернуться? — спросила она. Он рассмеялся.

— Ты погоди, окунись во все это, ощути… Может, тебе и возвращаться не захочется.

— И все-таки?

Он некоторое время молчал. Он дарил ей новую жизнь, но она осталась Бэби. От этого никуда не денешься.

— Пережди какое-то время, — сказал он. — По самочувствию… Как почувствуешь, что можно, так и возвращайся.

Они поднялись. Наступил момент прощания, и Феликс Захарович ощутил, как заныло сердце.

— Ты будешь меня встречать? — спросила Нина.

— Непременно, — сказал Феликс Захарович. — Даже если… — Он недоговорил.

— Ничего с тобой не случится, — улыбнулась Нина. — Ты бессмертный.

— Разве что, — сказал он. — Все, милая. Мы теперь долго не увидимся.

«Никогда», — вопило его сердце.

— Тем приятнее будет встреча, — Нина заглянула ему в глаза. — Не беспокойся, дед. Я очень скоро вернусь. У меня предчувствие.

Она поцеловала его в гладко выбритую щеку, и он прослезился.

— Прощай, — произнес он еле слышно.

Она поднялась на подножку автобуса, помахала ему рукой и уехала.

Он же долго сидел все на той же скамейке, приходя в себя. Ему было очень тяжело, он переживал огромную душевную потерю, но одновременно радовался тому, что успел провернуть отход Нины за мгновение до полного раскрытия. Это была победа, и ему было чем гордиться. Но это было и поражение, потому что теперь, после гибели Лихоносова, его жизнь и карьера были закончены. Он не строил на этот счет иллюзий.

Теперь ему не было нужды скрываться от слежки. Он вернулся домой на такси, поздоровался с соседями, тяжело поднялся по лестнице на второй этаж, открыл дверь и вошел.

Двое парней немедленно подхватили его под руки и буквально втащили в комнату, где находились генерал Чернышев и сам Председатель. С ними был невыразительный щуплый человечек, скромно сидевший в углу, и Феликс Захарович с ужасом вспомнил, что это самый лютый комитетский палач.

— Присаживайтесь, Феликс Захарович, — начал Председатель. — Расскажите нам про Бэби.

Феликс Захарович упал в кресло, не в силах вымолвить ни слова. Это был настоящий конец.

— Что вас интересует? — едва проговорил он.

— Где он? — рявкнул Чернышев. — Сегодня он убил Лихоносова!

— Я не знаю, — тихо сказал Феликс Захарович.

Надо было только решиться. Не надо было ничего кусать, резать вены или глотать. Игла с ядом была в его перстне на руке, и надо было только решиться. Он много раз представлял, как это будет.

— Старый негодяй, — проговорил генерал. — Кого ты думал обвести вокруг пальца?

— Вы намерены отвечать? — спросил Председатель. Феликс Захарович молчал.

— Что ж, — сказал Председатель. — Вы же знаете, что вас ждет.

Парни ухватили его за руки и принялись пластырем приматывать их к ручкам кресла, а он все еще не мог решиться, все еще ждал чего-то. И только после того, как виновато улыбающийся палач шагнул к нему, он повернул перстень, нажал куда надо и ощутил спасительный укол в основании пальца.

К удивлению собравшихся, он вдруг улыбнулся и сразу обмяк Палач кинулся к нему, пощупал пульс, глянул веко и разочарованно произнес:

— Я так и знал. Он отравился!..

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

37

Даже очевидность убийства Люсина не явилась достаточным доказательством для руководства прокуратуры в вопросе идентификации убитого Бэби. Сколько я ни бился, объясняя, что таможенные разборки тут ни при чем, что Люсин относится к списку Бэби и мог быть убит только им, мне не хотели верить. Главным противником поисков Бэби был, конечно, заместитель генерального Леонид Васильевич Пархоменко, для которого вопрос оказался неожиданно принципиальным. Сам генеральный жалобно напоминал, что может ожидать нас, когда история об убийстве невиновного Алексея Дуганова дойдет до прессы и высшего руководства страны, но сам при этом определенной позиции не занимал. Он был бы не прочь позволить нам продолжать расследование, но Пархоменко встал стеной, угрожая огласить служебную тайну в случае, если наши поиски будут продолжаться. Я пытался найти Костю Меркулова, но он со своей комиссией вообще выбыл из пределов досягаемости.

А в это время где-то в Тюмени было совершено «дерзкое нападение» на известного нефтяного магната, в результате которого были арестованы сразу пятеро агентов Суда НС. Они сказали, что являются наемниками, что им платят сумасшедшие деньги в долларах, и история эта была широко подхвачена средствами массовой информации. Правда, в ответ на это были убиты крупные мафиози в Волгограде и Воронеже, но даже при том, что там были оставлены протоколы заседания Суда Народной Совести, милиция посчитала это внутренними разборками враждующих кланов, прикрывающимися политической спекуляцией. В Новосибирске прошло открытое заседание Суда Народной Совести, где судьями были возмущенные безработицей работяги, пенсионеры и домохозяйки. Результатом их заседания было осуждение террора и принятие обращения к Президенту и Верховному Совету. Естественно, что при такой активности «народных судей» отыскать Меркулова было немыслимо.

И тут грянуло убийство бизнесмена Лихоносова, которое мы поначалу вовсе не думали вносить в наш список. Тело нашли на квартире, в криминальных связях убитый замечен не был, поговаривали о каких-то женщинах, к которым ходил убитый. Но когда поступили результаты баллистической экспертизы изъятой на месте преступления пули, Грязнов прилетел к нам в прокуратуру, будто на крыльях.

— Снова он! — воскликнул Слава. — Тот самый «Макаров», что и в Брянске. Ребята, это Бэби!..

Я с новыми силами штурмовал кабинет генерального прокурора, воспользовавшись отсутствием нашего принципиального заместителя, и генеральный, все выслушав, вздохнул.

— Я все понимаю, Александр Борисович. Вы, безусловно, правы, Бэби наверняка жив, но не могли бы мы повременить с объявлением?

— Я не жажду славы, — возразил я. — Дайте только свободу действий. А то Леонид Васильевич наверняка заподозрит меня в уклонении от исполнения служебных обязанностей.

— Все, — отрезал генеральный решительно. — Я поручаю вам расследование дела об убийстве Лихоносова и родственного ему случая в Брянске. Вас это устраивает?

— Вполне, — сказал я. — Но там еще четырнадцать нераскрытых дел…

— Это мы будем держать в уме, — заверил меня генеральный.

Итак, мы официально вернулись к нашим баранам и даже отметили это пивом в моем кабинете. Грязнов с постановлением генерального прокурора в руках отправился изымать дела Лихоносова и Люсина из родственных организаций, а Сережа с Ларисой засели за свои машины.

Бэби был, конечно, фигурой неординарной. Мы уже почти открыто восхищались им, потому что действия его не укладывались ни в какие рамки. Какой бы преступник не воспользовался уникальным случаем с убийством Дуганова, чтобы хотя бы отсидеться, отдохнуть. Он мог избавиться от четырнадцати убийств, но он посчитал это недостойным себя. Но если бы он, как тот же Дюк, жаждал славы, он бы нашел случай объявиться и другим способом. Но нет! Он презирает славу, он презирает открывающиеся возможности выйти сухим из воды, он знает только свое кровавое ремесло и занимается им без всяких сомнений. Конечно, на нем было достаточное количество заказных убийств, но главным делом его жизни была месть за убийство капитана Ратникова. И при этой удивительной целеустремленности мы никак не могли его определить!

Но теперь, когда в руках у нас оказался козырь с парнями в Баку, мы вполне могли рассчитывать на успех. Надо было только все это как следует проработать, все рассчитать, и Бэби был бы наш. Честно говоря, рассматривая планы его захвата, мы не столько думали этим победить его, сколько привлечь на свою сторону против Суда Народной Совести. У него были все основания не любить своих прежних хозяев.

— Прежде всего, — говорил Грязнов, — этих подонков следует этапировать сюда.

— Каким образом? — интересовалась Лариса, в нашей группе признанный скептик.

— Да просто потребовать выдачи как уголовных преступников!

— Вы забываете, господин майор, — сказала Лариса, — что преступниками они объявлены не были. Официальное расследование по делу об убийстве капитана Ратникова прекращено по причине смерти обвиняемого. Им не предъявлялось постановление о привлечении в качестве обвиняемых.

Я слушал их перепалку и невольно обращал внимание на то, что напряжение между ними превышало необходимый уровень. Это заставляло меня приглядеться к ним пристальнее. Конечно, у Грязнова была семья, а у Ларисы существовал Жак, но чего только в этой жизни не случается!..

— Если нельзя организовать официально этапирование, надо как-то заманить их в Россию, — сказал Сережа.

— Как? — спросил я.

— Ну не знаю. Наследство, родственники, еще что-нибудь…

Я покачал головой.

— Есть другое предложение, — сказал я. — Нам надо выкурить их из Баку, из Азербайджана.

— А это как? — поинтересовался Сережа.

— Это уже проще, — ответил Грязнов. — Они там на птичьих правах, стоит только замешать их в какое-нибудь грязное дело… И их выдворят из солнечного Азербайджана.

— Но это же… — растерялась Лариса, — это же… не по закону!

— Ты хотела сказать, подло, — подсказал я. — Не стесняйся, Слава не будет обижаться. Это действительно не слишком законно, но разумно. Мы имеем дело с такими негодяями, Лариса, которые не знают понятия чести. И мы сделаем все, чтобы закон до них добрался.

— И у меня на этот счет есть хорошая идея, — сказал Слава Грязнов, подняв указательный палец.

Речь шла о торговле наркотиками. Стоял когда-то у Курского вокзала киоск, торгующий мороженым. Обычный киоск, такой же как все, я сам пару раз брал там мороженое в жаркую погоду. Но когда сменились времена, то сменились и мороженщики. В частности, в том самом киоске у Курского вокзала появились какие-то азербайджанцы, которые из простого киоска сделали настоящую крепость, хотя продолжали продавать все то же мороженое. Всегда в киоске было непременно двое продавцов, хотя ассортимент у них был самый никудышный, и тот единственный стаканчик мороженого, который был виден за стеклом, выглядел музейным экспонатом, настолько он был дряхл. Основная торговля шла через заднюю дверь, обращенную к стене дома, и там продавали не мороженое, а наркотики. Это знали почти все, об этом возмущенные люди писали в газету, но киоск продолжал стоять, и когда участковый инспектор заходил туда с проверкой, его встречали, как лучшего друга.

Конечно, прихлопнуть киоск вместе с участковым инспектором было бы проще всего, и, на мой взгляд, правильнее. Но в МУРе мудрые головы рассудили иначе и держали этот киоск под пристальным наблюдением, регистрируя и покупателей, и поставщиков, и просто прохожих. Конечно, с помощью этого наблюдения было решено немало дел, но меня лично всегда раздражало, что он продолжал стоять, все так же там продавалась всякая дрянь, и это убеждало людей в безнаказанности наркомафии.

Грязнов решил использовать именно этих парней, они его тоже давно раздражали. Он дождался момента, когда к ним поступила партия товара (не мороженого), и нагрянул туда с милицейской группой захвата. Азербайджанцы страшно перепутались, предлагали какие-то деньги, потом потребовали вызвать их адвоката.

Грязнов позволил им позвонить, и они чуть успокоились. Разговор был прослушан, они звонили не адвокату, а некоему Рустаму Мамедову и просили о помощи против «чужих ментов». Грязнов приехал на квартиру к этому Мамедову еще до того, как тот успел начать действовать, потому что жил тот рядом, на «Новокузнецкой».

Открыв дверь, он был ошарашен появлением целой группы оперативников, но нашел в себе решительность потребовать:

— Ордер имеете?

— Ага, — улыбнулся Грязнов и показал свой пистолет. — Подходит?

Тот развел руками и впустил их.

— Ты все понял? — был первый вопрос Грязнова.

— Чего тут непонятного, — вздохнул тот. — Остается выяснить — сколько?

Грязнов усмехнулся, спрятал пистолет и бросил милиционерам:

— Все, ребята, свободны.

Он упал в кресло и вытянул ноги.

— Только имей в виду, командир, — предупредил Мамедов. — Я уже плачу, и те, кому я плачу, могут оказаться повыше тебя.

— Ты что, сдавать их надумал? — спросил Грязнов на всякий случай.

— За «чайника» меня держишь? — нахмурился Мамедов.

— Тогда вот что, Мамедов, — сказал Грязнов. — Тут недоразумение вышло. Моя фамилия — Грязнов, может, слышал?

Мамедов налил себе газированной воды из сифона и спросил:

— А чего ты тогда мелочевкой промышляешь, Грязнов? Ты же из МУРа, если ты, конечно, тот Грязнов.

— Я тот, — подтвердил Слава, — и мелочевкой не промышляю. Ты понял, что ты у меня на крючке?

— Тут можно поспорить, — уклончиво заметил Мамедов. — Но мне интересно, а что ты, собственно, хочешь?

— У вас в Баку, — объяснил Грязнов, — есть лагерь для русских военнопленных. Тех, кто на стороне армян. В этом лагере работают охранниками два типа. Они нужны мне здесь, в Москве.

— А почему ты ко мне обратился? — спросил Мамедов.

— Я не к тебе, Мамедов, — усмехнулся Грязнов. — Я к вам. Я терплю вас уже пять лет, и терпение мое кончается. Тебе рассказать, что начнется потом, когда оно кончится?

— Э-э… — отмахнулся Мамедов. — Зачем нам портить друг другу настроение. Тебе их нужно доставить в упаковке или сам паковать будешь?

— Сам, — сказал Грязнов. — Вы их вербуете на выгодное дело в любом городе России. Остальное наша забота.

— А с киоском как? — спросил Мамедов.

— Слушай, Мамедов, не наглей, — рассердился Грязнов. — Ты вот здесь, на «Новокузнецкой», живешь, а я каждое утро от «Выхино» до Петровки своим ходом. Чувствуешь разницу?

— Чувствую, — кивнул Мамедов. — Если бы ты только захотел, майор, то уже бы на улице Горького жил.

— Чтоб киоском этим там больше не пахло, — сказал Грязнов.

— А если я его узбекам продам? — спросил Мамедов с заискивающей улыбкой. — Они ко мне давно подкатывают, а?

Грязнов покачал головой.

— Ну вы жулики, — сказал он. — Да продавай, аллах с тобой. Я им все равно жизни не дам.

— Так это им, — заулыбался Мамедов. — Куда тебе звонить, говори.

И хотя Грязнов рассказывал про этот эпизод с плохо скрытым восторгом, я слушал его хмуро. Меня эти близкие контакты с мафией никогда не радовали, и я прекрасно знал, что добрую треть всех преступлений совершают люди, состоящие осведомителями милиции и контрразведки. Но дело было особым, и выбирать средства, которые бы устраивали всех, нам не приходилось.

Константин Дмитриевич Меркулов появился на своем рабочем месте в среду, словно упав с неба. У него состоялся краткий и содержательный разговор с генеральным, потом он принял нескольких ответственных посетителей и, наконец, вызвал к себе меня. Вид у него был совершенно измученный, смотреть жалко.

— Да, — покачал я головой, — укатали сивку президентские горки… Можно подумать, это ты сам в Тюмени на этого типа нападал.

— Что, очень мерзко получилось? — спросил он с сожалением.

— Шито белыми нитками, — ответил я. — Чего еще ждать в ближайшие дни?

— Узнаешь из газет, — буркнул он. — У тебя нет желания поработать в президентской комиссии?

— Ни малейшего, — сказал я. — Тем более что если все пойдет, как мы планируем, то сдадим вам весь ваш Суд Народов очень скоро.

— Это каким же способом? — спросил Меркулов равнодушно.

— Способом умело проведенной операции. Мы выходим на Бэби, Костя! Можно сказать, что он у нас в руках.

— Зациклились вы на вашем Бэби, — вздохнул Меркулов. — А он уже и не игрок, а так, хулиган на трибуне. Если он начнет мелькать, его прихлопнут в минуту.

— Мы рассчитываем на обратную реакцию, — сказал я.

— То есть?

— Хотим направить его праведный гнев на бывших хозяев.

Эта простая мысль так его поразила, что он даже некоторое время задумчиво покачивался в кресле.

— Глупости, — сказал он. — Он никого не знает.

— Это же Бэби, Костя! Как он узнал про Люсина, а? А как он вышел на Стукалова? Ты хочешь сказать, что все произошло случайно? Без наводки?

— Мне не нравится ваше отношение к этому убийце, — хмуро заметил Меркулов.

— Я сам об этом часто думаю, — сказал я. — Меня мои ребята заразили. Они на почве своих кибернетических извращений занимаются черной магией: одушевляют протокольные фигуры. Это они придумали Бэби и характер, и какие-то слабости, и даже рисуют ему психологический портрет. Но подумай сам, как он себя ведет! Ты бы себя так повел?

— Вряд ли, — сказал Меркулов с усмешкой.

— И я бы нет, — сказал я. — Это психосоциальный феномен.

— Это кто определил?

— Сережа, разумеется. Но этот Бэби действительно так выразительно плюет на всю нашу возню, что это не может не восхищать.

Он хмыкнул и ничего не ответил, его волновали другие заботы.

— Ты-то как? — спросил я. — Думаешь к родным пенатам возвращаться?

— Мечтаю, — вздохнув, ответил Меркулов.

38

Вначале все действительно походило на сказку. В день расставания с Феликсом Захаровичем уже вечером она с чужими документами на руках поднималась на борт самолета, улетавшего в Рим. Все произошло как по мановению волшебной палочки. Она пришла на указанную квартиру, ее встретил незнакомый человек и вручил билет, деньги и документы. Для нее были заготовлены вещи, целый чемодан вещей, и все свое она была должна оставить для дальнейшего уничтожения.

Ей очень мало что говорили, сказали только, что в Риме ее встретят и все объяснят. Но в Риме она успела лишь проехать на автобусе с дешевой экскурсией, которую проводил какой-то эмигрант с жутким еврейским акцентом, — вначале это звучало очень мило, но к концу экскурсии она совсем перестала его понимать. Проведя в Риме два дня, и из них лишь несколько часов в прогулках по городу, она отправилась на Сицилию. Ей опять пообещали, что там ей все объяснят. Только в дороге она обнаружила, что у нее снова новые документы.

На Сицилии ей дали понежиться в приличном пансионе несколько дней, но она не знала языков и потому чувствовала себя очень неуверенно. Какая-то женщина проводила с ней курс обучения французскому языку и жаловалась на ее слабые способности. Однако после трех дней интенсивного обучения она уже без труда могла заказать себе обед в ресторане.

Из Палермо она улетела в Испанию, где ее ждала новенькая машина, чудный и простой «фиат». Права на нее уже были готовы, но кое-какие навыки она должна была приобрести, и с нею занимался милый молодой испанец, очень хорошо говоривший по-русски. Именно здесь, в Барселоне, с ней впервые поговорили по существу.

— Дорогуша моя, это операция по внедрению, — говорил ей седой человек с верблюжьими губами. — Вас водят, чтобы потом не смогли отследить. Вы уже знаете, что вы побывали замужем?

— Я не понимаю, — пожала плечами Нина. — Я действительно побывала замужем, ну и что?

— Не то, — возразил седой «верблюд». — Вы должны хорошенько запомнить свою легенду, Ниночка. После смерти своего первого мужа, капитана Ратникова, вы некоторое время провели в депрессии и попали в психушку.

— Это легенда? — спросила Нина.

— Да. Выйдя из психушки, вы не смогли оставаться в родном городе и уехали в Сочи. Там вы случайно познакомились с немолодым французом Гюставом Шимом, запомните?

— Мне это еще предстоит? — спросила Нина.

— Да нет же! — воскликнул ее собеседник, выходя из себя. — Это уже было! Мало того, вы уже развелись с этим самым Шимом и оставили себе фамилию Шимова. Нина Алексеевна Шимова.

— Но у меня другие документы, — сказала Нина.

Этот терпеливый человек поднялся и вышел в соседнюю комнату. Нина невольно досадовала на саму себя, потому что никак не могла проникнуть в замысел Феликса. После долгого отсутствия седой вернулся и принес ей документы на имя Нины Шимовой.

— Теперь вы удовлетворены? Нина пожала плечами.

— А когда я смогу вернуться домой? Он смотрел на нее с изумлением.

— Вы уже хотите вернуться?

— Да, — сказала Нина.

Он распрямился и сунул руки в карманы.

— Если честно, — сказал он, — я ведь ничего не знаю о ваших делах, Нина. Но вы меня поражаете. Предполагается, что вы поживете здесь не меньше полугода.

— Это невозможно, — сказала она. — У меня много дел.

— Так для этого вас сюда и направили, — пояснил седой. — Вы должны вернуться домой к своим делам с чистой биографией. Понимаете, ведь по легенде вы уже полтора года живете во Франции. Для этого надо хоть немного действительно пожить во Франции.

— Сколько? — спросила она. Он развел руками.

— Я не могу вам подсказывать. Как только вы почувствуете себя готовой к вашей легенде, можете возвращаться.

— Что я должна для этого сделать?

— Ничего такого, что могло бы вам не понравиться, — улыбнулся он. — У вас есть машина, у вас есть документы, у вас есть деньги. Вы должны поехать во Францию и пожить там не менее трех недель. Никто не собирается вас контролировать, с этого момента вы свободный человек, и даже ваше возвращение домой будет делом вашего личного выбора.

— Значит, я могу ехать? — спросила Нина.

— Разумеется, — произнес он с некоторым сожалением. — Но вы все-таки подумайте, сколько сил и средств вложено в вашу легенду, и не делайте поспешных поступков.

Единственное, что он ей дал, — это свой телефон в Барселоне на случай непредвиденных осложнений.

Через три дня она пересекла границу Испании и Франции, начиная новую жизнь. Конечно, она рвалась домой, чувствовала себя очень неуверенно, да и язык понимала с трудом, но, привыкшая к дисциплине, она поставила себе цель освоиться во Франции за три недели и стремилась к этому всеми силами. Прежде всего она определилась с местом проживания, выбрав для этого небольшой курортный городок во французских Альпах, где без труда нашла недорогой и уютный пансион. Ее выбор был сознателен, она никогда не бывала в горах и именно таким путем могла приобрести новый стиль жизни. Ее неуверенное катание с гор вызывало смех у местных ребятишек, ее попытки объясниться с продавцами в магазине собирали целые группы подсказчиков и помощников, ее нарушения правил местного дорожного движения стали привычным делом для местных полицейских. Скоро уже почти весь городок знал про эту странную русскую женщину, что развелась с французом и ищет утешения в провинции.

Инструктор по горным лыжам с труднопроизносимым именем Жерар Фонтанель первым попытался разделить ее одиночество. Сначала это ей показалось просто забавным, его ухаживания, повышенное внимание, галантность, но, когда после ее падения он поднял ее на руки, она почувствовала, что у нее закружилась голова. Некоторое время она просто пряталась от Жерара, думала уехать, потому что ситуация грозила выйти из-под ее контроля, но не решилась. Одиночество и расслабленность сказались, она вдруг страстно возжелала мужского внимания. Слишком долго она была мужеподобным существом, и впервые за долгое время ей удалось почувствовать себя женщиной.

И она отдавалась своей судьбе. Уже первый невинный поцелуй при встрече заставил ее почувствовать прилив внутреннего восторга. Потом был вечерний ресторан в горах, долгие и страстные объятия в машине, и, наконец, он поднялся к ней в номер. Ее возмущало его самоуверенное поведение, ей казалось, что он слишком рано посчитал себя победителем, она даже искала причину, чтобы прогнать его вон, но так и не нашла. И когда Жерар начал медленно расстегивать «молнию» на ее платье, она уже ничего не соображала. Как он томительно тянул со всеми этими приготовлениями, как долго и нежно целовал ее, как гладил и ласкал!.. В момент близости она испытала бурю чувств, она едва не рыдала от счастья и боготворила своего мужчину, а он весело над нею посмеивался и снова и снова повергал ее в огонь любовного восторга. Она никогда в жизни не была так переполнена счастьем.

Уже на другой день их отношения изменились, она уже не уходила от его внимания, даже тянулась к нему, зато он уже почувствовал себя хозяином и даже несколько раз, посмеиваясь, осаживал ее. Вторая ночь тоже была преисполнена переживаний, но в них уже не было новизны, и если и была в этом какая-то радость, то чисто физиологического свойства. Но память о той, первой ночи не угасала в ней, и ее страстно тянуло к этому человеку, открывшему в ней женщину. Это было чувство, ей неподвластное, и когда на третий день в лесу он поставил ее перед собою на колени, прямо на снег, и преподал ей урок французской любви, она исполнила все со сладким ужасом унижения. Но это уже был предел, за которым начиналось отрезвление. В тот же вечер он стал жаловаться на финансовые трудности, которые мешают ему отдавать ей все свое время, и она, давая ему деньги, уже чувствовала, как кончается его магическая власть над нею.

Вечером он пришел к ней с каким-то журналом, где демонстрировались позы любви. В конце концов, он отрабатывал свои деньги, и Нина подумала, что у нее нет никаких шансов объяснить ему свое неприятие. Она просто сослалась на женское недомогание и всю ночь проплакала от досады. Никто не хотел ее обмануть, она обманулась сама, и теперь злилась сама на себя. В чемодане лежал ее заветный альбом с фотографиями, но она не решилась открыть его. Ей показалось даже, что она не скоро на это решится. Наутро она собрала вещи, расплатилась с хозяевами и уехала из городка, так и не попрощавшись с Жераром.

Следующим этапом своего внедрения в новую биографию она избрала Париж. Она сразу была сильно разочарована тем обстоятельством, что Париж не состоял из одних Елисейских полей, площади Этуаль и Триумфальной арки. Большая часть этого огромного города показалась ей довольно-таки бестолковой. Но она исправно посетила все упомянутые в проспектах достопримечательности города, заглянула даже в российское посольство, чтобы напомнить о своем существовании и предупредить о возможном скором возвращении. Оказалось, в бумагах посольства было упоминание о гражданке Шимовой, российской подданной, временно проживающей во Франции, и некий молодой сотрудник даже изъявил желание провести ее по тем местам в Париже, где она не успела еще побывать. Нина предусмотрительно отказалось от его услуг, почувствовав в сердце боль от недавно пережитого.

В баре гостиницы она подружилась с парой американских студенток, которые приехали в Париж на каникулы и говорили на французском приблизительно так же, как и она. Именно они затянули ее ради смеха в стрипбар для лесбиянок, где девушки на сцене медленно и томно совершали танец осязательной любви. Американки краснели и бледнели, а Нина невольно вспоминала Аню Назарову с ее патологическими влечениями, и жалела, что ее в этот момент не было рядом. Она все еще не понимала этой патологии, но уже чувствовала глухую тоску по любви, не обремененной унижением. Встреча с миловидным и обаятельным Жераром Фонтанелем все же изрядно ее травмировала.

В одну из воскресных поездок за город, куда они выезжали втроем, к ним прицепились юнцы на мотоциклах. Почему-то они были убеждены, что американки дочери Нины, но предлагали свои услуги всей семье сразу. Нина показала им свой газовый пистолет, и юнцы немедленно отстали.

Американки были восхищены ее «подвигом» и принялись расхваливать ее на все лады. Ночью одна из них пришла к Нине со слезами, упрекая ее в том, что она отбивает у нее подружку. Набравшись ярких впечатлений в баре лесбиянок, теперь эти девочки уже понимали ее одиночество по-своему, и ей не хотелось их разубеждать. Она даже попыталась приласкать симпатичную заплаканную американочку, и та сразу принялась с нею неумело целоваться, что отнюдь не вызвало в Нине ответного порыва. Конечно, американки приехали познать Европу, но зачем приехала сюда она?

Она продала по дешевке свой «фиат», купила комфортный и вместительный «джип» и собралась возвращаться в Россию. Американки увязались с нею до Берлина, и в дороге они немало повеселились, пытаясь объясняться с немцами на англо-французском языке. Последняя остановка была в Берлине, где Нина предполагала провести три дня. С американками она распрощалась, устроив шикарный вечер в ресторане, и они плакали, целуясь с нею в последний раз. Потом она принесла огромную охапку цветов к памятнику советским воинам в Трептов-парке, чем вызвала недоумение окружающих. Наконец, уже совсем собравшись в путь, она решила позвонить седому человеку в Барселоне. Звонила она из гостиницы, где уже стояли готовые в дорогу чемоданы, и, когда телефон долго не отвечал, уже собралась повесить трубку, как вдруг на том конце отозвались. Кто-то произнес несколько слов на испанском, и она сказала:

— Алексея Петровича можно?

— Это я, — сухо отозвался человек в Барселоне. — С кем я говорю?

— Это Нина Шимова, — сказала Нина. — Вы меня помните?

Некоторое время он молчал, возможно, вспоминал.

— Где вы находитесь? — спросил он.

— В Берлине, — сообщила Нина. — Я собираюсь возвращаться домой и хочу с вами попрощаться.

— Погодите прощаться, — сказал он. — Я завтра же буду у вас. У меня есть для вас важное сообщение.

— Как? — растерялась Нина. — А я уже расплатилась…

— Прекрасно, — сказал он. — Переезжайте в другой отель и перезвоните мне через полчаса. Завтра в это же время вы поедете домой, будьте уверены.

Нина сделала все, как он сказал: переехала в другой отель, позвонила ему снова и пообещала никуда не выходить из номера, пока он не появится утром.

Но он появился раньше. Она еще не легла, сидела в кресле в халате и смотрела по телевизору французскую программу, радуясь тому, что понимает хоть одно слово из пяти. В дверь постучали, и она крикнула на английском, чтоб входили, забыв, что уже закрыла на ночь дверь. Вспомнив, она поднялась и пошла открывать. Перед ней стоял улыбающийся седой «верблюд».

— Вот и я, — объявил он весело. — Можно к вам?

— Заходите, — буркнула Нина. — Я вас ждала завтра утром.

Перед тем как войти, он глянул по сторонам, и это Нину сразу насторожило. Да и веселость его была какая-то противоестественная.

— Что-нибудь случилось? — спросила Нина.

— Кое-что, кое-что, — сказал он, проходя в комнату и устраиваясь в кресле, в котором только что сидела она. — Ага, — отметил он, глянув на телевизор, — значит, язык вы уже начали понимать, не так ли?

— Чуть-чуть, — сказала Нина.

— Вы садитесь, садитесь, — сказал ее гость, усмехаясь. — У нас с вами будет серьезный разговор.

Нина запахнула халат и села на диван.

— Может, выключить телевизор, — предложила она.

— Пусть работает, — махнул рукой гость из Барселоны. — Так даже удобнее. Вы своего хозяина хорошо знаете?

— Хозяина? — не поняла Нина. — Хозяина гостиницы? Он хмыкнул.

— Нет, не гостиницы. Я имею в виду того человека, который направлял вас на операцию прикрытия. Вы с ним хорошо знакомы?

Нина насторожилась.

— В общем, неплохо… А в чем дело?

— И как его зовут? — спросил седой.

— Феликс Захарович Даниленко, — отвечала Нина. — Разве вы не знали?

Он кивнул.

— Я-то знал, — сказал он. — В том-то и дело, что я единственный и знал. Больше никто. Вы чувствуете?

— Ничего не чувствую, — сказала Нина.

— О вашей связи с Феликсом больше никто не знает, — сказал седой.

— А какое это имеет значение?

— А теперь поговорим о значении, — развеселился гость. — Я должен вас огорчить, дорогая моя. Очень огорчить. Наш общий друг Феликс Захарович Даниленко скоропостижно скончался.

Нина мгновенно окаменела, почувствовав где-то глубоко в очерствевшем сердце острый укол боли.

— Когда это произошло?

— Произошло это давно, — сообщил седой. — Чуть ли не в день вашего отъезда. Но известно стало несколько позже. Кто обращает внимание на смерть одинокого безработного пенсионера, а?

Ей стало понятно угрюмое настроение Феликса в день прощания, он-то прощался с нею навсегда. Она предполагала встречу при возвращении, и он не спорил с нею, а сам уже прощался.

— Тем более мне пора возвращаться, — сказала она. — Если бы я узнала об этом раньше, я бы вернулась немедленно. Его убили.

Он посмотрел на нее очень внимательно, и в улыбке, возникшей на его губах, была настороженность.

— Не хотите ли вы мстить за него? — спросил он.

— Во всяком случае, хочу разобраться, — упрямо сказала она.

— Деточка моя, — сказал он сострадательно. — Подумайте сами, что вы такое без своего шефа? Вы просто ничто, пустое место, ноль. Вы понимаете?

— Что вы хотите мне предложить? — спросила Нина.

— Сами можете догадаться, — сказал он. — Я предлагаю вам работать на меня.

Нина не спешила отвечать. В этом предложении был разумный резон, но в поведении ее гостя не было искренности.

— Что я должна буду делать?

— А что вы делали для Феликса?

— Работу, — буркнула она.

— Для начала, — предложил он, — вы мне напишете подробный отчет о всей проделанной вами работе. Я, к сожалению, не знаю, что за операцию он затевал с вашим участием, но это не беда. Дел у нас много, без работы не останетесь.

— Какого рода работа мне предстоит? — поинтересовалась Нина, чувствуя в себе нарастание привычного рабочего озноба.

Он усмехнулся.

— На какую работу может рассчитывать женщина, в которую вкладывают столько средств? Не смущайтесь, милая, но ваша работа — это быть красивой женщиной.

— Мне кажется, — возразила Нина, — я недостаточно красива для той роли, которую вы мне предлагаете.

— В вас есть изюминка, — улыбнулся он. — Многим это нравится. Будь вы сексуальной куклой, мы бы с вами говорили по-другому.

— Еще что? — спросила она.

— Еще, — произнес он чуть смущенно, — вы сдадите мне все ваши кредитные карточки. Старик явно питал к вам слабость, он решил сделать вас миллионершей. В этом нет необходимости, тем более что это казенные средства.

— Вы возвратите их в кассу? — спросила она чуть насмешливо.

— Это мои проблемы, — ответил он с вызовом. — Если вы думаете, что я собираюсь с вами церемониться, то не заблуждайтесь. Будете зарабатывать работой, и только работой.

Теперь в его голосе звучала даже угроза.

— Я должна возвращаться домой? — спросила Нина кротко.

— Да, — сказал он. — Но поездом. Машина останется здесь, мне она нужнее.

— Что я должна делать дома?

Он раздраженно выхватил из кармана разорванный конверт.

— Вот ваши инструкции, я их прочитал. Предполагаю, однако, что там вам тоже готовится райская обитель. Не рассчитывайте на нее.

— А если это гонорар за проделанную работу? Он даже рассмеялся от возмущения.

— Что это за работа, которую так оплачивают? Не надо со мной играть, душечка, это та самая операция, необходимость в которой уже отпала. Я позволяю вам все это принять, но имейте в виду, все это моя собственность!

— Ваша? — спросила Нина. — Или организации?

— Забудь про организацию, детка, — заявил гость резко. — Для тебя организация — это я. Ты будешь делать все, что я тебе скажу. Посмей только ослушаться меня!

Он все более возбуждался, становясь грубым и агрессивным. Нина подумала, что это от сознания собственной неправоты.

— И что будет, если я попытаюсь вас ослушаться? Он даже удивился наглости этого вопроса.

— Ты не понимаешь? Стоит мне полслова сказать о том, что твое прикрытие готовил Феликс, и тебя уберут в секунду. От тебя и следа не останется!..

— Да, — сказала Нина, — но ведь вы сами признались, что, кроме вас, об этом никто не знает.

Он некоторое время соображал, хмуря лоб.

— Не думаешь ли ты мне угрожать, курва плоскодонная? — произнес он.

Нина вынула из кармана халата свой газовый пистолет и сказала:

— Только не надо шевелиться. Я попадаю в глаз не целясь с расстояния двадцати пяти метров.

— В какой глаз, дура! — проговорил он хоть и напористо, но не очень уверенно. — Вспомни, где ты находишься!.. Положи свою игрушку и не смей со мной так разговаривать!..

В конце этой фразы он метнулся к ней, вытянув руку, но она увернулась и ударила его по затылку рукоятью тяжелого пистолета. Верблюдоподобный гость из Барселоны рухнул на ковер.

Остальное было делом техники.

39

Никаких сигналов от Грязнова не поступало, и я продолжал пребывать в сомнениях относительно средств, им избранных. Хотя дело Бэби оставалось для меня главным, но Леонид Васильевич Пархоменко, дабы я не скучал на рабочем месте, все же подкинул мне несколько нераскрытых убийств, совершенных в Московской области. Не знаю, хотел ли он таким образом выявить мою непрофессиональность, но, когда я уже после первых допросов определил и выявил сразу двух убийц, он поздравлял меня с очень кислой миной на лице. Там-то все было ясно, никакой политики, одна затяжная пьянка, в ходе которой иногда пускаются в ход ножи и прочие подручные средства. Наш Бэби был героем другого романа.

В среду во второй половине дня ко мне зашла Галина Викторовна, секретарша Кости Меркулова:

— Александр Борисович, не могли бы вы помочь мне отыскать Константина Дмитриевича?

— А в чем дело? — насторожился я.

— Какой-то посетитель требует его немедленно, — сказала она растерянно.

— Галина Викторовна, вы меня пугаете, — сказал я. — Неужто вы не умеете отделываться от назойливых посетителей?

— Это человек из Верховного Совета, — сказала она чуть обиженно, — к тому же явный ветеран труда, они все нервные и агрессивные.

— Ветеран труда из Верховного Совета? — насторожился я. — Его случайно не Леонардом Терентьевичем Собко величают?

Она посмотрела на меня с уважением.

— Именно так, — сказала она. — Леонардом Терентьевичем. Ужасно, да?

— Пойдемте, — сказал я, — попытаюсь вам помочь.

Леонард Терентьевич Собко, тот самый старый мухомор, который вывел нас на Суд Народной Совести еще на заре больших дел, сидел в приемной заместителя генерального прокурора этаким суровым и принципиальным просителем.

— Здравствуйте, Леонард Терентьевич, — радостно шагнул к нему я. — Вы меня помните? Я был у вас с Константином Дмитриевичем.

Он некоторое время вспоминал, я бы даже сказал — идентифицировал.

— Да, я вас помню. Александр… Э-э?..

— Борисович, — подсказал я. — Вы к Меркулову, не так ли?

— Да, но мне говорят, что его нет.

— Увы, — вздохнул я. — Константин Дмитриевич на важном государственном задании. Не мог бы я вам чем-нибудь помочь?

Он подумал и кивнул.

— Да, могли бы. Помогите мне срочно найти Константина Дмитриевича.

— Это вам совершенно необходимо? — спросил я еще на всякий случай.

— Совершенно, — подтвердил он.

Я кивнул, наклонился к нему и тихо предложил:

— Тогда давайте пройдем в мой кабинет. Я попробую что-нибудь сделать.

Он сразу встал и пошел за мной. Мы поднялись на наш этаж и вошли в мой кабинет, где находился Сережа Семенихин с какими-то распечатками.

— Александр Борисович, — обратился он ко мне, — тут у меня товарищи Ратникова по военной службе.

— Эти-то тебе зачем? — удивился я.

Я никоим образом не поощрял их рвение по части поисков кандидатов в Бэби, но они и без этого уже просмотрели тысячи разных лиц. Они слепо верили в компьютерное следствие и горели желанием доказать мне его широкие возможности. Пока получалась одна насыщенная цифрами статистика, а следствие не шло.

— Между прочим, он служил в батальонной разведке, — сказал чуть обиженно Сережа. — Это то, что сегодня называется спецназ.

— Он что, поддерживал с ними отношения? — спросил я.

— Это и надо проверить, — сказал Сережа. Я махнул рукой.

— Проверяй. По солнечногорскому делу анализ провел? Тут он засиял.

— Все, Александр Борисович. Преступник уже арестован, дает показания.

Это был для меня сюрприз — ребята без меня раскрыли одно из наших параллельных дел, не отходя от своего компьютера.

— Подробности потом, — сказал я, кивая на Собко. — У меня важное дело. Но я восхищен!»

Он ушел, и я предложил Леонарду Терентьевичу присесть. Старик внимательно за мной наблюдал, и у меня было неприятное ощущение, будто я нахожусь в рентгеновском кабинете.

Я позвонил на квартиру Меркулова и застал там его дочь Лиду.

— Лидочка, детка, — сказал я, — мне срочно и смертельно нужен Костя.

— Саша, ты же знаешь, он замотался со своими делами, — пожаловалась мне в ответ Лида. — Третий день торчит где-то на Урале и каждый вечер звонит с обещаниями вернуться в ближайшие дни.

— На Урале, — повторил я. — Ну ладно. Когда вечером он позвонит, скажи ему, что все самое интересное происходит все-таки в Москве.

Я положил трубку и тяжело вздохнул.

— Секретная командировка, — сказал я. — Будет в ближайшие дни.

Собко усмехнулся и покачал головой.

— И с каких пор выезды заместителя генерального прокурора стали обставляться такой секретностью?

— Он там вовсе не как заместитель генерального, — возразил я. — Он там как член президентской комиссии по наведению порядка в стране любыми средствами.

— Вот как? — чуть удивился Собко. — Так, значит, он тоже в этом участвует?

— В чем — в этом? — переспросил я.

— В этой глупой затее с провокациями против «Народной воли».

Конечно, любой нормально мыслящий человек мог и сам вычислить эту комиссию по сообщениям в печати, но я почему-то обиделся за Костю.

— А что вы об этом знаете? — спросил я с вызовом.

— Я знаю об этом больше, чем сообщается в прессе, — сказал Собко. — Вы забываете, что я работаю в аналитическом отделе Верховного Совета. Ничего глупее они и придумать не могли, мне досадно, что Константин Дмитриевич оказался замешан в этой суете.

Мне тоже было досадно, но признаваться в этом я не собирался.

— Кто знает, — сказал я, — может, и до вас не все доходит. Во всяком случае, вся эта работа начата с вашей подачи, Леонард Терентьевич.

Он посопел, сдерживая свое негодование.

— Я говорил вам о «Народной воле» вовсе не для этого.

— В прессе принято другое наименование этой организации, — заметил я. — Суд Народной Совести.

Он вздохнул.

— Первоначальный проект носил название «Народная воля», а появление этого самого Суда — это демагогическая выдумка нового поколения.

Я выдержал паузу, чтобы предельно уважить его откровенность.

— Леонард Терентьевич, — сказал я, — вы понимаете, что только что вы признали себя участником противоправительственного заговора.

Он посмотрел на меня все еще в нерешительности.

— Но вы действительно являетесь доверенным лицом Константина Дмитриевича?

— Смотря в чем, — сказал я. — Он полностью доверяет мне в выборе напитков, но приготовление, скажем, бараньих ребрышек на углях он не доверит никому. Вы знали эту сторону его личной жизни?

— Я говорю с вами совершенно серьезно, — сказал Собко. — Я действительно был деятельным участником проекта «Народная воля», с некоторых пор меня отставили, но пришел я не для того, чтобы жаловаться на жизнь.

— Буду серьезен и я, — сказал я. — Я занят именно вашей «Народной волей», и Костя, как вы правильно догадались, тоже. Когда-то вы позволили себе лишь слегка намекнуть на существование подобной организации, но теперь нам нужен серьезный материал, Леонард Терентьевич.

— Я слишком стар для того, чтобы становиться осведомителем, — сказал Собко. — И дело это начиналось с благословения самых высоких лиц государства. Беда в том, что во главе движения оказались недостойные люди, и все перевернулось.

— И что же вы можете нам рассказать? — спросил я.

— Не знаю, могу ли, — сказал он. — В той, предыдущей нашей беседе я дал вам ключ, но вы не воспользовались им. Затеяли какие-то провокации, от которых движение только укрепляется.

— Это не наша идея, — сказал я. — Костя только хотел обратить на это внимание государственных мужей, а они затеяли эти игры. Что вы хотите от интеллектуалов? А какой ключ вы давали нам тогда?

— Я назвал вам имя Синюхина, — напомнил Собко. — Он был своего рода генеральным конструктором проекта.

— Но он умер!

— И вы не удосужились шагнуть дальше! А как он умер, почему и кому была выгодна его смерть — на другой день после путча.

— Если вы подталкивали нас к расследованию его смерти, то это было сделано очень деликатно, — сказал я. — А потом, время уже ушло. Никакая эксгумация уже не поможет.

— Вот именно, — сказал он. — Я и не помышлял об эксгумации. Я полагал, что вы хотя бы изучите сферу его деятельности. У него была работа, значит, были и сотрудники.

— Для расследования, Леонард Терентьевич, нужен состав преступления в действиях подозреваемых, — сказал я со вздохом.

— Так ведь его убили!

— А почему вы сразу не подняли шум?

Он перевел дух, потом ткнул пальцем в мой графин. Я налил ему стакан воды, и он запил какую-то таблетку.

— Сердце? — спросил я с сочувствием.

— Неважно, — отмахнулся он. — Если бы вы проявили старание, то вышли бы на его ближайшего помощника Феликса Захаровича Даниленко. Этот человек знал о «Народной воле» больше, чем кто-либо другой.

Я уловил прошедшее время в описании заслуг вышеуказанного лица и потому спросил:

— Мы опоздали?

— Увы. Даже я узнал об этом только недавно. Он умер.

— Когда?

— Об этом вы можете узнать и сами, — буркнул Собко. — Но я убежден, что его убили. Можете вы по моему заявлению возбудить дело?

— Это надо обсудить с генеральным прокурором, — осторожно сказал я.

— Его убили именно потому, что из команды мечтателей и утопистов «Народная воля» превратилась в сборище карьеристов и негодяев. Он был последним, кто мешал им повернуть все по-своему.

Я почесал нос и сказал:

— История учит нас осторожно относиться к мечтателям и утопистам.

— Поверьте, — сказал Собко, — это были лучшие люди прежней системы.

— Но, Леонард Терентьевич! — воскликнул я. — Террор омерзителен в любых руках!..

— Террор — это только средство пробуждения народной воли, — сказал он мечтательно. — Стихия народной глубинной инициативы могла бы стать энергией созидания нового общества. Вы можете говорить что угодно, но мы верили в наш народ. А те, кто пришли, верят уже в другие ценности.

— Вы можете назвать какие-нибудь имена? — спросил я. Он покачал головой.

— Я их просто не знаю. Только предупреждаю, не считайте их бандой недобитых партийных функционеров. Там есть всякие, это да, но среди прочих могут оказаться и люди нынешней власти. Учтите это.

— Не понял, — сказал я. — Зачем им устраивать заговор против самих себя?

— Потому что речь идет не о видимых инструментах власти, — горячо ответил мне Собко. — Речь идет о власти тайной. Или, может, вы из тех, кто верит в демократию? — Он посмотрел на меня с насмешкой.

— До сих пор мне казалось, что эта форма правления меня устраивает, — сказал я уклончиво. — Но ваши слова заставляют меня задуматься.

На самом деле я понял одно, старик дал нам ниточку к Суду НС, и ею надо срочно воспользоваться. Его политические сентенции меня уже не волновали, и я думал лишь о том, как спровадить старика без обид. Он еще попросил воды, но уже не запивал лекарство, а просто выпил, после чего, к моей радости, стал подниматься.

— Во всяком случае, — произнес он на прощанье, — передайте мои слова Константину Дмитриевичу.

— Я и сам попробую предпринять какие-то шаги, — пообещал я. — Могу я пользоваться вашей информацией со ссылкой на ваше имя?

Он важно кивнул.

— Я их не боюсь, — сказал он, — но если со мною произойдет несчастный случай или приступ эпилепсии, то знайте — это их работа.

Он ушел, а я срочно метнулся к Пархоменко с предложением о возбуждении уголовного дела и проведении эксгумации трупа Феликса Захаровича Даниленко. Основание — заявление гражданина Собко. Превентивно подозрительный к моим инициативам Пархоменко долго изучал поданный мною рапорт и вынес из этого документа, что я вышел на дело, никак не связанное с Бэби.

— Наконец-то вы начали работать по-настоящему, — буркнул он, имея в виду и наши подмосковные успехи.

Я позвонил в МУР, разыскивая Грязнова, и, узнав, что он на какой-то операции, велел передать ему, что срочно его разыскиваю. Потом я направился к членам своей пока не расформированной бригады и провел с ними кратенькое производственное совещание, мобилизовав их всеми силами налечь на установление данных в отношении Феликса Захаровича Даниленко. Некоторое время после этого я был занят другим делом, ко мне на допрос привели одного из подмосковных убийц, и я провел его на образцово-показательном уровне, добившись от подследственного целого ряда важных признаний. Впрочем, большой моей заслуги в этом не было, потому что убийца уже совсем размяк и ради содействия следствию был готов на все.

К концу рабочего дня Сергей нашел упоминание о Феликсе Даниленко в архивных документах КГБ. Во время войны выполнял задания командования в тылу врага, после войны — тоже. Сообщалось, что за выполнение государственного задания на территории зарубежного государства он был представлен к награде, ордену Красного Знамени. Перешел на аналитическую работу еще в конце семидесятых, работал под руководством полковника Синюхина. В конце восьмидесятых благополучно ушел в отставку, обличаемый молодыми реформаторами от КГБ в беспринципности и аполитичности. Вряд ли из этой информации можно было извлечь криминальный подтекст.

Грязнов позвонил в конце дня, сообщил, что занят по уши ликвидацией владимирской бандитской группировки, но сообщений от Мамедова не было. Я рассказал ему вкратце про дело Даниленко, и он пообещал включиться, как только освободится. Эксгумация умершего пенсионера его не интересовала, и я даже обвинил его в бессердечности.

— Не расстраивайтесь, Александр Борисович, — сказал мне Семенихин. — Проведем эксгумацию совместно с Семеном Семеновичем и медиками из Московского бюро судебной медицины. Только что мы будем делать с этим трупом, даже если окажется, что смерть насильственная?

— О чем ты? — не понял я. — Если смерть насильственная, расследуем дело и начнем хоронить «Суд народников».

— В том-то и дело, — возразил Сережа. — Судя по секретности, этот Даниленко так прикрыт, что к нему на вонючей козе не подъедешь.

— Подъедем, Сережа, — сказал я уверенно. — Была бы только коза…

40

Возвращение ее было утомительным и затяжным. Многочисленные таможенные инспектора очень внимательно изучали ее машину, содержимое ее чемоданов, да и ее саму, напрашиваясь то ли на взятку, то ли еще на какое встречное предложение. Придраться было не к чему, и она их игнорировала. Проезжающие водители посматривали на нее с интересом, а в Белоруссии ее даже попыталась остановить пара прытких «Жигулей». Нина легко ушла от них, но при переезде в Россию стала искать возможность приобретения оружия. Она понимала, что представляет собою великий соблазн для дорожных грабителей, и потому обзавелась в Смоленске милицейской резиновой дубинкой, парой газовых баллончиков и даже гранатой со слезоточивым газом. Какой-то подозрительный тип предлагал ей автомат Калашникова, но она предусмотрительно отказалась. Гаишники по дороге останавливали ее так часто, что она успела привыкнуть к их стандартным расспросам и отвечала столь же стандартно. Они надеялись, что она иностранка, и под надуманным предлогом пытались вытянуть из нее штраф без квитанции, но она была знакома с правилами дорожного движения даже лучше их и каждый раз сажала их в лужу.

— Командир, — говорила она снисходительно, — я, между прочим, сама старший лейтенант милиции в прошлом, так что мне не надо заливать.

Обычно этот аргумент становился решающим. Очевидность совершившихся с нею перемен производила на них вдохновляющее впечатление.

К Москве она подъехала в особенно жаркий день, и кондиционер в ее машине своим гулом вызывал у нее головную боль. Последний раз ее остановил инспектор ГАИ на въезде, внимательно проверил документы, осмотрел машину, покачал головой.

— На таких «джипах» только рэкетиры ездят, — сказал он.

— Не хотите ли вы сказать, что вы их регулярно останавливаете? — усмехнулась Нина.

Он вернул документы и отдал честь.

— Отнимут, — сказал он со вздохом. — Вы ее продайте лучше.

— Разберемся, — сказала Нина.

В конверте, который ей передал бывший житель Барселоны, был адрес почтамта, куда ей следовало обратиться за письмом до востребования. Хотя она и прожила в Москве почти год, но город знала плохо и потому изрядно поплутала, пока нашла нужное почтовое отделение. Ей передали старый, потрепанный конверт и даже сказали:

— Долго же вы за ним шли.

Нина глянула на почтовый штемпель, конверт был послан на имя Нины Шимовой еще в то время, когда она готовилась к убийству Стукалова. Феликс действительно готовился ко всему загодя.

«Милая моя девочка, — писал он еще тогда, — странно прощаться с тобою, когда все мы живы, дела идут неплохо, и еще некоторое время мы с тобой будем работать в предельной близости. Но время подходит, я это чувствую, и потому я запускаю эту программу. Конечно, за свою работу ты получила какие-то деньги, но к тому времени, как ты получишь это письмо, от них и следа не останется. По моим расчетам, ты должна пройти длительную адаптацию за рубежом, после чего вернешься в новом облике для продолжения уже своих личных дел. Я знаю, ты не успокоишься, пока не найдешь всех своих врагов. Если все будет хорошо, я сам тебя встречу, но если это письмо попало к тебе в руки, значит, все не так уж хорошо. Ты осталась одна. Но не пугайся, у меня в Москве остались друзья, которые смогут тебе помочь. Прежде всего отправляйся по указанному адресу и поселяйся в той квартире, что будет тебе предоставлена. Она со всем своим содержимым приготовлена для тебя. Тебя также ждет новая машина и валютный счет в банке. Надеюсь, экономическая ситуация к тому времени не ухудшится настолько, чтобы все это было аннулировано. О деньгах этих не думай, они твои. Не так чтобы очень много этих денег, но больше я достать уже не смог. Они оформлены, как наследство твоего мужа, умершего полгода назад, и налог за них уже уплачен. Каждый, кто сунется к тебе с попыткой отстегнуть свою часть, заслуживает пули. Но оружие тебе уже придется добывать самой. Итак, квартира, машина, деньги и несколько телефонов, по которым тебе окажут помощь, вот и все мое наследство. Ты спросишь, почему я так поступаю? Наверное, потому, что чувствую тебя родной. Я вовлек тебя в грязное политическое дело, я сам во многом оказался обманут и должен буду заплатить за свои ошибки, но ты должна жить, Нина. Ты молода, у тебя еще будет любовь, будут дети, и жизнь продолжится. Думая об этом, я считаю, что прожил жизнь не зря. Прости мне эти сентиментальные строки, я стал стар и чувствителен. Любящий тебя Феликс Даниленко.

Кто-то постучал в стекло, и Нина отвлеклась от воспоминаний. Какой-то кавказец приятной внешности, лучезарно улыбаясь, предлагал ей выйти и побеседовать с ним. Нина опустила стекло и спросила:

— Что, купить хочешь?

— Зачем купить? — расплылся кавказец. — Туда-сюда, шашлык, шампанское… Не пожалеешь, да?..

— Ладно, — кивнула Нина. — Жди здесь, на углу. Я сейчас подъеду.

И она тронула машину с места. Конечно, было весело представить этого болвана, дожидающегося ее здесь полдня, но веселиться в этот момент ей не хотелось. Голос Феликса звучал в ее ушах, его старческое лицо, всегда гладко выбритое, с грустными глазами, всплывало перед ее взором, снова безмолвно прощаясь с ней. Она вдруг поняла, что с самого начала безоговорочно приняла его опеку именно потому, что чувствовала это родство душ, приняла его отеческую заботу и держалась за него, как за единственно близкого человека во всем свете.

Дом, в котором располагалась ее новая квартира, находился в районе Строгино, но вдали от многоэтажных жилых построек, недалеко от берега Москвы-реки. Таких домов было несколько, они образовывали отдельный район и ярко выделялись как неординарными формами, так и внешней респектабельностью. Когда Нина вышла из машины, у двери дома ее встретил охранник в пятнистой униформе. Он успел заметить ее машину и потому был вежлив:

— Вы к кому?

— Мне нужен управляющий, — сказала Нина, заглядывая на оборотную часть письма, где была вся информация. — Сенькин Аркадий Глебович.

— Он у себя, — сказал охранник, указывая на дверь служебного помещения.

Нина прошла в указанную дверь и оказалась в кабинете управляющего. Это был мужчина средних лет, чуть полноватый, но приятной внешности. Он сидел за столом без пиджака и работал на маленьком компьютере.

— Вы по делу? — спросил он. — Или зашли познакомиться?

— И то, и другое, — сказала Нина. — Я Шимова Нина Алексеевна, у вас должны быть документы на мою квартиру.

Он сразу отвлекся от своей работы, выключил компьютер и стал надевать пиджак.

— Наконец-то, — сказал он. — Наконец-то вы вернулись. Насколько мне известно, вы долго жили во Франции, не так ли?

— Извините, я устала, — сказала Нина. — От самого Парижа я добираюсь на автомобиле.

— На автомобиле? — удивился Сенькин. — Но у нас в гараже уже стоит ваш автомобиль, новенькая «девятка».

— Прекрасно, — сказала Нина. — Вы мне покажете мою квартиру?

— Конечно-конечно, — воскликнул Сенькин. — Мы сразу же пройдем туда.

Они вышли в холл, и Сенькин первым делом обратился к охраннику.

— Вадик, доставай свой «Поляроид». Извините, Нина Алексеевна, это необходимая, так сказать, формальная часть.

Охранник достал из ящика стола фотоаппарат, поставил Нину к стене и сфотографировал ее.

— Зачем это? — спросила она.

— Для охраны, — пояснил Сенькин. — Они должны знать жильцов в лицо, но пока познакомятся, будут узнавать их по фотографиям. Пойдемте, у вас второй этаж.

Этажи здесь были значительно выше, чем Нина привыкла, так что потолки в квартире были действительно высоки. Сенькин открыл дверь и тут же с улыбкой отдал Нине связку ключей. Они вошли, и она испытала внутренний восторг. Такие квартиры она видела только в кино. Хотя те отели и пансионы, в которых она успела пожить за границей, тоже не были совсем нищими, но здесь все было куда добротнее, уютнее и надежнее. Чувствовалось, что оформление внутреннего интерьера производилось специалистами — дизайнерами, вся мебель в комнатах была подобрана удивительно гармонично.

— Вам нравится? — спросил Сенькин, наблюдая за нею с улыбкой.

— Нравится, конечно, — сказала она, — но сколько же все это стоит?

— Хороший вопрос, — согласился он. — Лично я такую квартиру себе купить не могу, признаюсь сразу. Мало того, недавно пара американских бизнесменов восторгалась одной из квартир в соседнем подъезде, но цена их остудила. Они утверждают, что такие квартиры даже в Нью-Йорке дешевле, но это неправда. Они здесь стоят столько же, сколько и в Нью-Йорке.

— Муж купил ее? — спросила Нина.

— Да, — сказал Сенькин. — Видимо, он очень любил вас.

— Вероятно, — отозвалась Нина. — Я не успела это оценить, мы быстро развелись. А во что мне обойдутся расходы по содержанию?

— Ну, поскольку мне известен ваш счет в банке, они вам по силам, — сказал Сенькин, улыбнувшись.

— Вам известен мой счет в банке? — удивилась Нина.

— Вы забыли, что ваши финансовые документы у меня.

— Но у меня еще есть несколько кредитных карточек, — вспомнила Нина.

— Можете положить их в сейф, — предложил Сенькин и, открыв настенную дверцу, закрытую картиной, продемонстрировал ей домашний сейф с наборным диском.

— А как он открывается? — спросила Нина.

Сенькин улыбнулся, снял с ручки сейфа запечатанный конверт и сказал:

— Здесь код вашего сейфа. Имейте в виду, он напечатан на особой бумаге, и, после того как вы его прочтете, цифры в течение пяти-шести минут исчезнут. Если вы забудете свой код, придется обращаться в фирму-изготовитель.

— Как все сложно, — заметила Нина.

— Это не сложно, — сказал Сенькин. — Тут больше рекламного рвения, чем действительной необходимости. Открывайте конверт, я отвернусь.

— Да ладно, — сказала Нина, — я вам верю.

Код был простой, четыре поворота диска в разные стороны. Она бросила бумагу с цифрами на журнальный столик и тут же попыталась открыть сейф. Он открылся, и внутри оказалась бутылка шампанского с письмом на французском языке.

— Вероятно, это письмо от вашего мужа, — предположил Сенькин.

— Я успею его прочитать, — сказала Нина.

Бумажка с цифрами на журнальном столике меж тем действительно потемнела, и различить на ней что-либо было уже невозможно.

— Вы теперь одна из самых богатых вдов Москвы, — заметил Сенькин.

— Мне бы меньше всего хотелось этой славы, — сказала Нина. — Я не представляю, как я со всем этим буду справляться.

— Мы будем вам помогать, — сказал Сенькин. — Имейте в виду, вы можете обращаться ко мне с самыми разными вопросами и предложениями. Уборку, стирку, даже готовку мы вам обеспечим без проблем. А также доставку продуктов, услуги рассыльных, даже ресторанную кухню.

— А кто мои соседи? — спросила Нина.

— В основном иностранные и отечественные бизнесмены, — сказал Сенькин охотно. — Мужья пропадают допоздна на работе, и жены большей частью общаются между собой. Если вы хотите познакомиться с соседями, я мог бы оказать вам содействие.

— Нет-нет, — отказалась Нина. — Я должна со всем этим освоиться. Боюсь, я не смогу сразу войти в этот круг.

— Вы напрасно этого боитесь, — рассмеялся Сенькин. — Никакого круга нет, он только формируется. Наши бизнесмены, как вы наверное знаете, выходцы из самых разных слоев.

— Спасибо вам, — вздохнула Нина. — Я бы хотела отдохнуть. Тут, я надеюсь, уже подключены все коммуникации? Вода, газ, телефон?..

— Я распоряжусь об этом немедленно, — сказал Сенькин. — Отдыхайте. Вадик принесет ваши чемоданы, а вашу новую машину поставим рядом с вашей же «девяткой». Вы не против?

— Делайте, как вам будет удобно, — сказала Нина. — Возьмите ключи от машины, они лежат на столике у входа.

Сенькин распрощался и вышел, а она начала осматривать свою квартиру, ликуя от восторга, заглядывая в каждый ящик каждого шкафа. Здесь была роскошная спальня, прекрасный кабинет с компьютерной техникой, книгами на полках, кожаными креслами на колесиках, гостиная с огромным телевизором, видеомагнитофоном и музыкальным центром, видеотекой и набором лазерных дисков. Квартира представляла собой какое-то грандиозное рекламное шоу, и Нина буквально купалась во всем этом благополучии. Кухня со всей бытовой техникой, о которой только можно было мечтать, привела ее в восторг. Но холодильник был пуст, да и вообще, кроме обилия кухонной посуды, она не нашла там ни крошки съестного. Но в этот момент раздался мелодичный звонок, и она пошла впустить охранника Вадима, поднявшегося с ее чемоданами.

— Скажите, — спросила она, — тут Аркадий Глебович говорил о возможности заказа продуктов. У меня совершенно пустой холодильник, не могла бы я сделать заказ?

— Я скажу ему, — сказал Вадим, — он пришлет к вам человека.

Нина по европейскому обычаю попыталась сунуть ему несколько марок, оставшихся у нее еще с Германии, но он решительно отказался.

— Нам здесь хорошо платят, — сказал он.

Лишь только он ушел, Нина отправилась в ванную, снова приведшую ее в восторг обилием косметических и моющих средств, полотенец и халатов, а главное — удивительной ванной. Вода уже была, и холодная, и горячая, и она искупалась, чувствуя приятное расслабление. Ей все еще не верилось, что она дома, что все это великолепие принадлежит ей, но она отгоняла сомнения, откладывая их на потом.

Вежливый молодой человек зашел к ней чуть позже, записал все, чем ей пожелалось наполнить холодильник, а также составил вместе с Ниной список некоторых необходимых в обиходе вещей и пообещал доставить все в ближайшее время. Он оставил ей свой телефон, по которому она теперь могла совершать каждодневные заказы.

Потом она в халате упала на широкую кровать и немедленно заснула.

Когда она проснулась часа через два и открыла глаза, то не сразу вспомнила, где находится. Опять нахлынул восторг, расслабленная радость достигнутого, но в это же время она почувствовала, что в ней присутствует какое-то большое сомнение. Она села на кровати, но именно в этот момент принесли провизию, и она отложила самокопание на потом. Только теперь она вспомнила, что в этот день едва успела утром что-то перехватить в дорожном кафе. Она с удовольствием приготовила себе бутерброды, выпила чашку густого кофе и почувствовала себя значительно лучше. И только после этого вернулся вопрос, который ее мучил: а дальше что? Эта квартира, этот дух сытого благополучия тянули ее совсем в другую сторону от той дороги, что она себе избрала. Феликс хотел, чтобы она получила свободу, но одарил ее самыми крепкими цепями — благополучием. И главное, здесь она вдруг остро почувствовала свое одиночество, какого никогда не чувствовала в своей скромной квартирке на «Полежаевской». Конечно, она легко могла найти себе партнера (со сладкой смесью ужаса и волнения вспомнился Жерар), но разве не будет это лишь утверждением одиночества? Ее жизнь была посвящена делу, и она не должна была топить ее в болоте сытого безделья.

Телефон все еще не работал, и она, надев джинсовый костюм, приготовленный для нее еще по программе Феликса, спустилась вниз, к Сенькину. Он пообещал решить вопрос с подключением телефона в ближайшее время, а пока дал ей свой спутниковый телефон.

— Имейте в виду, — сказал он, — даже если вы звоните в квартиру этажом ниже, он соединяет вас через спутник над Скандинавией.

— Включите это в мой счет, — сказала Нина.

Она вернулась к себе, села в мягкое кресло и снова перечитала письмо Феликса. Кроме адреса в Строгино там еще были четыре телефонных номера, рядом с каждым из которых стояли имена ближайших друзей Феликса с указанием рода деятельности. Там был юрист со связями в Верховном Совете, человек из МИДа с возможностями в производстве нужных документов, какой-то православный священник из Подмосковья и, наконец, некая темная личность под именем Барсуков Евгений Петрович, с кличкой Бук, к которому можно было обращаться по всем вопросам. Именно Буку она и позвонила в первую очередь.

41

Первое же погружение в дело умершего пенсионера Феликса Захаровича Даниленко дало поразительный результат. Выяснилось, что ветеран КГБ, уволенный из рядов чуть ли не со скандалом, все это время жил на служебной квартире бывшего КГБ, состоял на служебном обеспечении и имел в кабинете компьютерную систему с модемом для выхода на оперативные программы нынешних правоохранительных служб! Когда я позвонил майору Николаю Витальевичу Скачкову, который продолжал оставаться нашим консультантом со стороны ФСК, и сообщил об этих открытиях, он уже через полчаса был у нас в прокуратуре.

— Я ничего не понимаю, — заявил он недоуменно. — Нет у нас никакого Даниленко, и квартира эта снята с учета! Да и кто бы додумался подключать пенсионера к секретной служебной информативной системе!

— Мало того, — сообщил Сережа Семенихин, — в компьютере заложена кодированная программа на полтыщи мегабайт со всякими прибамбасами.

— С чем-чем? — не понял Скачков.

— С программными сюрпризами, — сказал Семенихин. — Кто-то непосвященный уже пытался влезть туда, и программа занялась самоуничтожением. Практически любое включение компьютера только уничтожает ее.

— Где этот компьютер? — спросил Скачков решительно.

— В нашей лаборатории, — сказал я. — Не надейтесь, Николай Витальевич, вы его не получите.

— Опять вы меня в чем-то подозреваете, — скривился Скачков. — Я только хотел помочь вам.

— Вы можете нам помочь, — согласился я. — Разберитесь с этим Даниленко, кто он такой, за какие подвиги получил в вечное пользование служебную квартиру, чем занимался и все такое. Найдите его соратников, друзей, членов семьи.

— Я попытаюсь, — пообещал чуть ли не клятвенно Скачков. — Только, умоляю вас, не делайте поспешных выводов. Комитет чистили и переименовывали уже несколько раз, но по-прежнему на нас смотрят как на ведомство Лаврентия Павловича Берии.

Он ушел, а я отправился к Семену Семеновичу Моисееву, который уже произвел экспертизу трупа Даниленко. В перерыве между делами Семен Семенович еще продолжал песню про близкую пенсию, но, когда к нему обращались за помощью, он работал охотно и старательно, как и прежде.

— Боже мой, — встретил он меня, — кто нас навестил! Прометей, похититель огня из-под носа высокого начальства. Вы, наверное, хотите знать, Саша, как умер ваш Даниленко?

— Ни в коем случае, — сказал я. — Я зашел навестить ветерана труда и справиться о его здоровье. Как ваши пенсионные дела, заявление уже подписали?

— Саша, вы злой и бестактный молодой человек, — сказал Семен Семенович. — И хотя у меня есть для вас ценная информация, я перешлю ее вам, согласно распорядку, в начале будущей недели.

— Все ясно, — сказал я. — Заявления об уходе на пенсию, я вижу, вы еще не написали. Это какой-то кошмар, ведь нам придется терпеть ваши капризы еще с десяток лет.

— Его отравили, — сказал Семен Семенович, прекращая нашу пикировку.

— Что за яд? — спросил я.

— Цианид. Мгновенная смерть. — Способ введения?

— Вот тут начинается самое интересное, — сказал Моисеев. — Желудок чист, следов на теле почти нет. Малозаметный укол под безымянным пальцем левой руки, как вам это нравится?

Я почесал нос и заметил:

— Какой-то изысканный способ отравления, не кажется ли вам? Может, предполагалось упрятать следы?

— По-моему, все еще проще, — сказал Моисеев. — На безымянном пальце левой руки отмечены следы долго носимого перстня. Он сам себя уколол. Способ экзотический, но верный. Еще Борджиа использовали его, правда, для третьих лиц, а не для себя.

— Он покончил с собой?

— Саша, вы все упрощаете, — поморщился он. — Вы представьте себе человека, который носит на пальце этот перстень. Уж наверняка он ждал каких-то неприятностей.

— И дождался, — понял я.

— Вы должны выяснить, кто занимался его похоронами, — сказал Моисеев наставительно. — Этот перстень сам собой не исчез, его сняли. Там даже царапина осталась, посмертная.

Я кивнул и поднял указательный палец.

— Семен Семенович, с меня коньяк!

— Э, — сказал он, — вы только обещаете…

Конечно, заняться похоронами было правильнее всего.

Увы, Грязнов по-прежнему игнорировал новое направление наших поисков, но я сумел привлечь к делу старшего лейтенанта Дроздова, которого встретил в коридоре прокуратуры после того, как он завершил работу для кого-то из наших следователей. На мое обращение согласно субординации Шура Романова возражений не имела, но заметила, что за ее доброту я буду обязан походатайствовать перед Меркуловым о расширении прав оперсостава МВД. Они все были уверены, что Костя занят реформой правоохранительных органов. Я пообещал, и Дроздов немедленно был прикомандирован к моей бригаде.

Очередной выходной оказался у меня свободным, и я с охотой отправился на дачу, где меня заждалась Ирина. В последнее время я не часто баловал ее свободными уик-эндами и потому на этот раз, приехав в субботу утром, привел ее в восторг, в чем, как выяснилось, так нуждалась ее нервная система. Мама сообщила, что соседка по картам определила мне блестящий взлет в ближайшее время, и посоветовала быть внимательнее в делах.

— Тут недавно нас навестил Константин Дмитриевич, — вставила она между делом.

— Хорошо бы он навестил также и свой рабочий кабинет, — сказал я ворчливо. — У меня назревает конфликт с руководством. Что новенького он вам поведал?

— Знаешь, это был странный визит, — сказала мама. — Если бы я не знала, на каких верхах он теперь располагается, я бы решила, что вы опять вляпались в дела рискованного толка.

Мама самонадеянно полагала, что она в курсе моих дел, выслушав несколько моих рассказов. Я никогда не позволял себе делиться с ближними своими служебными проблемами, кроме тех случаев, когда ближние в них сами оказывались замешанными.

Кое-что разъяснила Ирина, когда мы остались одни.

— Знаешь, Костя просил тебе кое-что передать, — сказала она. — Интересно, что помешало ему воспользоваться телефоном?

— Это зависит от того, что он хотел передать, — сказал я, насторожившись.

— Он просил тебя составить и передать ему подробный отчет о твоем разговоре с каким-то старичком. Кажется, его фамилия Собко.

— Составить подробный отчет? — переспросил я с недоумением. — Почему он не может навестить меня на рабочем месте или даже дома, на Фрунзенской?

— Я тоже об этом спросила, — вздохнула Ирина. — Он просто отшутился. Я бы хотела переадресовать этот вопрос тебе, Саша. Чем таким страшным вы сейчас заняты?

— Это недоразумение, — сказал я. — Дело, которым я занят, не представляет секрета. Что еще он просил передать?

— Ну, во-первых, что отчет следует передать через меня, он приедет на будущей неделе, и очень важно, чтобы твоя случайно здесь не оказалось. Похоже, за ним хорошо следят, Саша.

— Вопрос, кто следит? — сказал я. — Я ничего не понимаю, Костя работает в президентской комиссии!..

— Ты напишешь этот отчет?

— Если это ему так надо… — я пожал плечами. — Это все?

— Попросил быть осторожнее, — сказала Ирина. — Этот Собко вывел вас на опасный след. Саша, это мафия, да?

Я посмотрел на нее, вспомнил о нервной системе, улыбнулся и погладил ее по голове. Моя жена не должна была тревожиться, тем более что я сам не знал, что серьезного в моем нынешнем расследовании. Мне удалось ее успокоить, и вскоре она заснула у меня на плече. Некоторое время я пытался понять, что обеспокоило Костю и отчего он устраивает эти конспиративные спектакли, но в голову не пришло ничего дельного, и я заснул.

А наутро в воскресенье ко мне приехал Сережа Семенихин, добравшись до моей дачи на электричке, и сообщил голосом, срывающимся от волнения:

— Александр Борисович!.. Я ничего не понимаю… Из Нашей лаборатории исчез конфискованный у Даниленко компьютер.

Я впервые видел его таким взволнованным и потому даже залюбовался проявлением человеческих чувств в этом доселе каменном молодом человеке.

— Как он мог исчезнуть, Сережа, — не сразу осознал я важность ситуации. — Это же Генеральная прокуратура, а не какой-нибудь сарай. Когда ты это обнаружил?

Он стал рассказывать срывающимся голосом, и я занервничал вместе в ним. По своему обычаю и в нарушение существующего порядка он приходил поработать в компьютерный прокуратуры и в выходные дни. Точно так же пришел он и накануне, горя желанием проникнуть в тайну конфискованного компьютера, и не нашел его на месте. Он вначале не обеспокоился, принялся искать, проверять документы, даже спросил у дежурных охранников, но никто не мог ему ничего объяснить. Вчера вечером на его глазах закрывали зал, и злополучный компьютер стоял на своем месте, а в половине первого в субботу его там уже не оказалось.

— И никаких следов? — спросил я недоуменно.

— Абсолютно!.. — подтвердил он. Я покачал головой.

— Что ты предпринял?

— А что я мог предпринять? — сказал он. — Поехал к вам.

— Ты понимаешь, что это чепе? — спросил я. — Ты хотя бы дежурному сообщил о пропаже?

— Разумеется, — буркнул он обиженно. — Что я, не понимаю?

— А теперь сообрази, кто мог совершить это похищение? — предложил я.

— «Народная совесть», конечно, — вздохнул он.

— Ты понимаешь, — сказал я, — впервые в этом деле они забеспокоились! Мы их зацепили, Сережа!

— Да, — мрачно согласился он, — но они сорвались.

Пришлось немедленно, с соблюдением всех мер необходимой осторожности, оповестить супругу о срочных делах, уверив ее, что никакой опасности там и быть не может, а потом мчаться в Москву.

— Это похищение, если, конечно, оно действительно имело место, является событием грандиозным. Ты это понимаешь? — пытался я встряхнуть Сережу.

— Да, — все так же мрачно отвечал он, — прозевали мы этот компьютер, Александр Борисович.

— Да Бог с ним, с компьютером, — воскликнул я. — Они на такой риск пошли, потому что почувствовали, что мы вышли на важный след. Это впервые в нашем деле мы не плетемся за ними, а атакуем!

— Приятно, что это вас радует, — не менял тона Сережа. — Теперь хорошо бы вам осознать, что масштаб их возможностей куда значительнее того, что мы предполагали.

— А что мы предполагали? — с интересом переспросил я.

— Мы предполагали подпольную коммунистическую организацию террористическо-пропагандистского толка, — сказал Сережа. — Разве нет?

— А почему теперь твое мнение изменилось?

— Потому что, для того чтобы вынести компьютер из здания Генеральной прокуратуры, мало иметь набор киллеров. У них есть агенты в наших рядах, Александр Борисович.

— Я, собственно, в этом никогда и не сомневался, — заметил я. — Ты представляешь, какую кашу мы можем заварить на основании этого похищения?

— Меня не интересуют каши, — надменно произнес Сережа, — меня интересует программа этого компьютера. Возможно, там было все о «Народной совести».

— Не волнуйся, Сережа, — успокоил я его. — Мы их найдем.

По прибытии в прокуратуру я начал широкие наступательные действия. Начальник милицейской охраны здания, поначалу отнесшийся ко мне довольно легкомысленно, очень скоро понял, что я намерен поднять высокую волну, и переполошился. Был немедленно составлен протокол о краже с охраняемого объекта особо важного вещественного доказательства, и вскоре в прокуратуру были вызваны все охранники, стоявшие на посту в ночь с пятницы на субботу. Начальник охраны сам начал следствие, умоляя меня дать ему шанс. Я не имел ничего против, и он принялся рыть землю, пока мы с Сережей рыскали по лаборатории в поисках хоть каких-то следов преступления.

Наконец кое-что стало проясняться. Утром в субботу в прокуратуру явились двое парней с соответствующими бумагами для проведения срочного ремонта компьютерной техники. Оказывается, из прокуратуры поступил запрос на такой срочный ремонт. Поскольку ремонт оказался сложнее, чем предполагалось ранее, парни предложили вывезти указанный в квитанции компьютер в свою мастерскую. По этому поводу согласно инструкции был составлен акт с перечислением всех реквизитов ремонтной организации. Самая приблизительная проверка этих данных показала, что никакой такой организации не существует в природе, а все оставленные «ремонтниками» документы были прекрасно изготовленной липой. Добросовестные охранники записали номер машины, на которой приехали ремонтники, и срочная проверка выявила, что машина похищена из гаража фирмы, торгующей компьютерами. Сработано было чисто.

_ Ну, — сказал я подполковнику милиции — начальнику охраны, — что будем делать?

— Я просто не представляю себе, как это могло произойти, — сказал он, вытирая платком пот со лба.

— Готовьте рапорт объяснительного характера для генерального, — сказал я со вздохом.

Оставался еще один небольшой след — заказ на ремонт из прокуратуры. Этот заказ можно было оформить только изнутри нашей правоохранительной организации, и это расследование могло вывести на какой-то след. Однако каково же было наше изумление, когда выяснилось, что заказ на ремонт компьютера поступил от юриста второго класса Сергея Семенихина, что и было официально зарегистрировано в соответствующих документах.

— Александр Борисович, — лепетал растерянно Сережа, — я вам клянусь…

— Ты с ума сошел, — оборвал его я. — Я ни секунды не сомневался в тебе, Сережа, хотя расчет у этих подонков очень точный. Когда начнется служебное расследование, тебе придется попотеть.

Срочно был доставлен в Генпрокуратуру начальник хозяйственного управления Аркадий Иванович Минин, оформлявший этот заказ, и он сообщил, что бумага с требованием оказалась у него на столе в числе многих других и он немедленно пустил ее в дело, понимая важность нашего расследования.

Тут я насторожился.

— О каком расследовании вы говорите, Аркадий Иванович? — переспросил я с улыбкой.

— О вашем, конечно, — отвечал тот, и я заметил, как он вдруг побледнел. — О нем вся прокуратура говорит.

— Интересно, — сказал я. — И что же мы расследуем? У него даже губы задрожали, но он прикусил их.

— Саша, не наседай, — попросил он, улыбаясь при этом довольно жалко. — Я говорю о «Народной совести», конечно..

Я поднялся, уперся руками в стол и навис над ним.

— Аркадий Иванович, — сказал я, — кто вам сказал, что компьютер был связан с делом о «Народной совести»?

Он смотрел на меня затравленно.

— Разве нет?..

Я не стал отвечать.

— Будьте любезны, предъявите бумагу с этим фальшивым требованием, — сказал я решительно.

— Пожалуйста, — пролепетал он. — Она здесь, у меня… Увы, бумаги на месте не оказалось, — и, обнаружив это, Аркадий Иванович затрепетал.

— Я ничего не понимаю, — бормотал он, — все бумаги должны быть здесь…

— Не трудитесь, — сказал я. — Займитесь составлением объяснения на имя генерального прокурора. Ваш допрос будет проводить, наверное, он сам.

Конечно, нервный и трепещущий начальник, пришедший к нам после сокращений в КГБ, не мог не вызвать моих подозрений, но я почему-то решил, что он здесь фигура подставная. В любом случае я был обязан обеспечить за ним наблюдение и потому отдал соответствующее указание вовремя появившемуся Дроздову. Тот немедленно позвонил в МУР, вызвал нужных людей, и я мог успокоиться. Пока Сережа вводил Дроздова в курс дела, я размышлял над происшедшим, прикидывая возможные пути расследования, и уровень работающей против нас организации внушал мне все больше уважения. Операция была проделана блестяще, и мы потеряли много времени.

— Все ясно, — сказал Дроздов. — Крупную дичь вы ухватили, ребята.

— Что ты узнал про похороны Даниленко? — спросил я.

— Ничего такого, за что можно было бы зацепиться, — сказал Дроздов со вздохом. — Заключение о смерти липовое, хоронил старичка похоронный кооператив, а присутствовал на похоронах только адвокат. Он же все и оплатил.

— А имя этого адвоката?

— Тополев, но в списках московской городской коллегии адвокатов такой защитник не значится, — сказал Дроздов.

42

Зал шикарного ресторана в подвале дома на Арбате был погружен в полумрак. На столиках горели разноцветные свечи, а на сцене медленно танцевала пара полуголых танцоров. Пресловутый Бук оказался грузным мужчиной с тяжелой челюстью, и в его взглядах, время от времени обращаемых к Нине, был усталый интерес с оттенком плохо скрытого презрения. Этот Бук был хозяином ресторана и, судя по всему, мог себе позволить все что хотел. Теперь он думал, чего бы ему еще захотеть.

— Как вы с ним познакомились? — спросил он с подозрением.

— Почему вас это интересует? — спросила Нина, пожав плечами.

— Потому что я ничего о вас не знаю, — сказал он. — Вы находитесь в очень скверном положении, девушка. Вашего покровителя больше нет, а вы пытаетесь изображать из себя значительную фигуру.

— Он сказал, что я могу полагаться на его друзей, — призналась Нина.

Бук хмыкнул.

— Старик был неисправимым романтиком, — со вздохом сказал он. — Он верил в бескорыстную дружбу. Конечно, будь он сейчас жив, это имело бы смысл, но почему я должен помогать вам теперь, когда его нет?

— Значит, вы — реалист? — спросила Нина, подняв бокал.

Он кивнул и усмехнулся.

— И я всегда им был. Феликс переоценивал мою дружбу, которая строилась всегда на взаимных интересах. Для того чтобы я начал помогать вам в том объеме, на который вы рассчитываете, я должен иметь в вас значительную заинтересованность.

Нина отпила глоток вина и бросила взгляд на танцующих.

— И чем же я могу вас заинтересовать?

Бук хмыкнул, выпил залпом свой коньяк и потянулся к сигаретам.

— Во всяком случае, ваше женское обаяние меня мало интересует, — сказал он прямо. — Вы должны понимать, что в этом деле я особенно взыскателен.

— Я, собственно, и не собиралась об этом говорить, — сказала Нина.

Он прикурил сигарету и глубоко затянулся.

— Но вам придется об этом говорить, — сказал он.

Удовлетворение — это единственное, чем вы сможете меня склонить на свою сторону.

— Я не понимаю, — сказала Нина. Он похотливо улыбнулся.

— Вы должны меня удовлетворить, детка. После этого я начну смотреть в вашу сторону. Понятно?

Нина выдержала его взгляд и ответила:

— Боюсь, у меня это не получится. Кажется, мне придется обойтись без такого покровителя, как вы.

Он наколол на вилку маринованный шампиньон и со смаком принялся его жевать.

— Я забыл вас предупредить, — холодно произнес он. — Со мной нельзя вот так. Если вы отказываетесь от моего покровительства то я заберу все. Понятно?

Нина горько усмехнулась.

— Неужели?

— Я не выношу самонадеянных женщин, — сказал он. Нина не ответила, принявшись за крабовый салат. Пока ела, она чувствовала, что собеседник наблюдает за ней.

— Вы хорошо знали Феликса? — спросила она.

— Достаточно.

— Тогда вы должны были знать и Бэби.

— Бэби мертв, — поспешил, ответить Бук. Нина усмехнулась.

— Вы так полагаете?

— Разве нет? — спросил Бук почти равнодушно.

— Бэби убивал разных мафиози, — продолжала Нина. — У него это ловко получалось.

— Детка, — удивленно произнес Бук, — вы мне угрожаете?

— Это вы мне угрожаете, — заметила Нина. — Я-то пришла сюда с самыми добрыми намерениями.

— Плевать я хотел на вашего Бэби, — Бук распалялся все больше. — Я сам наводил Феликса на своих конкурентов. Ваш Бэби просто дешевка.

— Тогда вам не следует нервничать, — успокоила его Нина.

Он хмыкнул и налил себе коньяку.

— Вы начинаете меня интересовать, Ниночка, — он поменял тон. — Что вы знаете об этом Бэби?

— Он не даст меня в обиду, — отвечала Нина с улыбкой.

— У вас есть на него выход?

Нина продолжала есть салат.

— Я могу дать ему работу, — предложил Бук.

— Я тоже, — сказала Нина.

— Проклятье! — пробормотал Бук. — Тогда зачем вы пришли ко мне, интересно знать?

— Нам нужна помощь.

— Но почему я должен вам помогать?

— Конечно, вы не должны, — сказала Нина. — Оставим этот разговор. Здесь мило, не правда ли?

Бук смотрел на нее пристально, пытаясь понять.

— Стоит мне пошевелить пальцем, и вас упрячут так глубоко, что ни один Бэби вас не достанет, — сказал он.

— Откуда вы знаете, — сказала Нина, — может, он сейчас сидит рядом и слушает нас. В этом чудном полумраке он всадит в вас всю обойму и выйдет из ресторана незамеченным еще до того, как убийство обнаружат. Вы же знаете, он работает с глушителем.

— Никто не посмеет диктовать мне свои условия, — прошипел Бук.

Нина протянула руку и погладила его волосатую кисть.

— Довольно, Бук Вышло недоразумение, я, как и Феликс, была полна романтических идей о мужской дружбе. Я не знала, что вы всего лишь гэбистский осведомитель.

Бук фыркнул и отбросил ее руку.

— Все равно я вам благодарна, — сказала Нина — Здесь приятное обслуживание, прекрасное вино и чудный салат. Думаю, триста долларов за все хватит?

Она положила деньги на столик и поднялась. Бук не пошевелился, видя, как она уходит.

Нина прошла по многолюдному ночному Арбату, не удержавшись, глянула на себя в зеркальную витрину и еще раз убедилась в том, что парикмахер совершил с ней маленькое чудо. Заодно она определила неприметного парня, который шел за нею в толпе. Бук продолжал свою игру, хотя всякий интерес к нему у Нины уже пропал.

На Смоленской площади она взяла такси и поехала прямо к себе в Строгино. Ее преследователь сел в машину, стоявшую на стоянке у МИДа, и поехал за ней. Какой в этом был смысл, она не понимала. Конечно, она постаралась обидеть этого Бука но он ведь и сам был виноват. Правильнее всего было бы забыть друг о друге, но задетые амбиции могли завести этого пахана очень далеко. Теперь Нина даже досадовала на себя за свою несдержанность.

В подъезде дежурил знакомый охранник Вадим, и Нина, поздоровавшись с ним, попросила:

— Вадик, поднимитесь ко мне на одну минуту.

— Конечно, Нина Алексеевна, — сказал дисциплинированный охранник.

Они поднялись к ней, и, когда за ними закрылась входная дверь, Нина спросила:

— Вадик, вы можете достать мне пистолет? Тому для ответа понадобилось мгновение.

— Конечно.

— Мне нужен пистолет с глушителем и патроны к нему.

— Какую марку предпочитаете? — спросил Вадим.

— Отечественную, — сказала Нина. — Скажем, «Стечкина».

— Но он такой большой, — попытался возразить Вадим.

— Это не имеет значения, — сказала Нина. — Я плачу также и за конфиденциальность, вы понимаете?

— Я сделаю, — пообещал Вадим. — Вы завтра будете дома?

— Если надо, то буду, — сказала Нина.

Он вернулся на свой пост, а Нина почувствовала некоторую уверенность. Да, Бэби был еще жив, и она могла надеяться на его защиту.

Телефон зазвонил около полуночи.

— Послушай, тетка, — раздраженно заговорил Бук. — Хватит мне заливать! Я все про тебя выяснил, последний год ты была за бугром и не можешь знать никакого Бэби.

— Что ты от меня хочешь, Бук? — устало спросила Нина.

— Я имею все права на часть наследства Феликса, — заявил Бук — И вы с Бэби должны работать на меня, поняла?

— Поняла, — вздохнула Нина. — Но ничего из этого не выйдет, старый жлоб. Ни я, ни тем более Бэби с тобой работать не будут. Слушай, забудь обо мне и не возникай больше, ага?

— Ты, сучка! — захрипел Бук — Ты сидишь на дармовых миллионах и не хочешь делиться, да? Да я тебя на ленты порежу!

— Дурак, — оборвала его Нина. — Это не мои деньги, старый идиот. А те, кому они принадлежат, поделятся с тобой разве что пулей в лоб. Пойми, дуралей, я же не хочу тебя втягивать.

Бук посопел в трубку и буркнул:

— Я не прощаюсь…

Когда он положил трубку, Нина даже рассмеялась. Почему-то теперь она совсем не боялась этого медведеподобного пахана, и ей было весело от собственных придумок в этом легкомысленном состоянии она улеглась спать.

На следующее утро она направилась к Сенькину и продублировала заказ на пистолет у него. Она вошла, поприветствовала управляющего и протянула ему листок бумаги:

— Аркадий Глебович, вы не могли бы мне помочь с бытовой техникой?

Тот прочитал на листке: «Срочно нуждаюсь в пистолете для защиты», кивнул и сказал:

— Конечно, такого рода агрегаты редки, но бывают в нашей системе. Я позвоню вам сегодня же вечером.

Настроение ее еще больше улучшилось. Будучи когда-то инструктором по стрельбе из пистолета, она убедилась в необходимости огнестрельного оружия в экстремальных ситуациях. Теперь она оказалась именно в такой ситуации и оружие ей было просто необходимо.

С Буком вышел прокол, но она не оставляла надежды. Снова перебирая оставленные Феликсом телефоны, она выбрала человека из Верховного Совета, который мог вывести ее на нужную информацию. Усмехнувшись, она подумала, что священник из Подмосковья может понадобиться ей меньше всего.

Набрав номер, она некоторое время слушала гудки, но никто не брал трубку. Испытав легкое чувство досады, она на всякий случай повторила звонок, но на том конце провода вновь никто не ответил.

Вадим появился после полудня, принес какой-то конверт для предлога и пакет.

Нина развернула пакет и достала из картонной коробки пистолет Стечкина, оружие прицельной стрельбы с широкими возможностями. Такие пистолеты были на вооружении у правительственной охраны, пока она не перешла на импортные системы. Глушитель тоже был фирменный, в смазке, и, прикасаясь к нему, Нина испытала легкий восторг.

— Где бы мне с ним позаниматься? — спросила она.

— Да выезжайте за город и палите сколько угодно, — сказал Вадим, улыбнувшись. — А зачем это вам, Нина Алексеевна?

— Видите ли, Вадик, — сказала Нина, — я в прошлом спортсменка, занималась стрельбой…

— С глушителем? — усмехнулся Вадим.

— По-разному бывало, — улыбнулась в ответ Нина. — Во всяком случае, я вам очень благодарна.

Он ушел, получив свои деньги, а она немедленно занялась пистолетом, протерев его тщательно, потом снова смазав скользящие детали, зарядив обойму и вставив ее. В собранном виде пистолет не помещался в ее сумочку, но для такого случая она приготовила другую, более вместительную сумку.

Теперь она была во всеоружии и могла подумать о некоторых шагах. Конечно, глупо было с ее стороны говорить о Бэби чужому и к тому же враждебно настроенному человеку. По всем законам конспирации, она должна была его ликвидировать, но, думая об этом, она не находила в себе решительности для совершения этого дела. Это было похоже на дуэль, в которой она присваивает себе право первого выстрела.

Во всяком случае, она села в свою «девятку» и поехала в город понаблюдать за рестораном Бука. Напротив входа в подвальный ресторан было небольшое кафе под открытым небом, и она присела за столик, взяв себе бутылочку «Пепси» и какое-то пирожное. Она просидела там минут сорок и за это время успела лишь заметить того самого парня, который накануне шел за ней. Парень вышел из ресторана вместе с длинноногой девицей в мини-юбке, и, судя по их беседе, это не было деловой встречей. Возможно, у парня был выходной, и он развлекался с подружкой. Бука Нина так и не заметила, хотя и надеялась. Она поднялась, оставив пирожное нетронутым, и вернулась к своей машине. Она понимала, что настоящая работа могла потребовать много времени, но все же испытала легкое разочарование.

Вечером ее навестил Аркадий Глебович и принес еще один пистолет, на сей раз небольшой браунинг, который вполне помещался в сумочке. Оплачивая его услугу, Нина объяснила:

— Вы сами понимаете, одинокой женщине следует быть предельно осторожной в наше время.

— Надеюсь, вы сумеете им воспользоваться в случае необходимости, — сказал Сенькин.

Нина угостила его рюмкой коньяка из тех запасов, которые заготавливал сам Аркадий Глебович, и он не отказался.

— Я наблюдаю за вами, — заметил он доверительно, после того как закусил коньяк долькой лимона. — Вы не слишком обременяете себя делами, не так ли?

— У меня не так много дел, — сказала Нина.

— У вас нет друзей в Москве?

Нина на мгновение задумалась. Она прожила в Москве около года, но друзей у нее действительно было немного. Вдруг ее кольнула мысль об Ане Назаровой. Как она могла о ней забыть?

— Я по природе отшельница, — сказала Нина. — Мне бы не хотелось, чтоб кто-нибудь нарушал мое одиночество. Но, возможно, скоро здесь появится моя близкая подруга.

— Подруга, вот как, — понял все по-своему Сенькин.

Он ушел, а Нина повторила звонок человеку из Верховного Совета. Опять долго никто не отвечал, но на этот раз в конце концов трубка была поднята.

— Алло, — сказала Нина. — Добрый вечер. Могу я поговорить с Леонардом Терентьевичем?

— Простите, — проговорили на том конце, — а вы кто?

— О, — запнулась Нина, — мы не знакомы с Леонардом Терентьевичем. Я звоню ему по рекомендации общего знакомого.

— Дело в том, что… Ну, в общем, Леонард Терентьевич умер. Простите, но я не могу продолжать разговор. Извините…

43

Аркадий Иванович Минин, которого мы подозревали в связях с «народниками», на третий день после инцидента слег в больницу с диагнозом дистония головного мозга. Дроздов лично проверял врачей, ставивших диагноз, они клялись, что у Минина на самом деле повышенное давление, плохие сосуды и угроза инсульта более чем вероятна. Сережа Семенихин уверял, что такой приступ можно вызвать специальными лекарствами, но я никак не мог представить, чтобы кто-то добровольно пошел на угрозу инсульта ради того, чтобы избавиться от и без того сомнительного подозрения.

Дело с похищением компьютера подняло много шума. Сам генеральный собрал по этому поводу совещание, чтобы решить, то ли это происки внутреннего врага, то ли ухищрения врага внешнего, то есть Суда Народной Совести. Успокоились на том, что это скорее всего враг внешний, и потому надо максимально активизировать усилия по его выявлению. Главной же, стратегической, можно сказать, задачей было скрыть факт хищения от высокого начальства. На этом совещании я выступил с гневной и взволнованной речью, весь пафос которой был обращен против пресловутой халатности, хотя я намеревался поднять проблемы более актуальные, в частности, отношения с заместителем прокурора Пархоменко.

Вернувшись в раздраженном состоянии в кабинет, я немедленно вызвал своих помощников на оперативное совещание и излил на них свое неудовольствие по поводу долгих и безуспепшых поисков.

— Представить только, — восклицал я, — они уже почти год безнаказанно творят свои преступления, а что за это время сделали мы? Только бездарно и уныло шли у них на поводу.

К этому времени по линии СНС поступали сигналы из различных областей страны, в которых были и убийства преступных элементов, и дерзкие грабежи, и множество листовок, писем с угрозами, предупреждений. Все мои попытки взять все эти случаи в наше общее дело успеха не имели, потому что линией федеральной прокуратуры было замалчивание и игнорирование. Идею эту выдвинул конечно же Пархоменко, и она была принята большинством, потому что не требовала сил и средств для своей реализации.

Мы же продолжали расследование дел о смерти Даниленко, убийстве Люсина и похищении компьютера. Что касается похорон одинокого пенсионера, Дроздов выяснил, что таинственный адвокат Тополев, распоряжавшийся похоронами, был выписан специально для этого дела из Риги и уехал домой сразу по окончании всех хлопот. Мы поручили Семенихину с Ларисой поискать информацию об этом адвокате, и те таки нашли кое-что. Адвокат Тополев принадлежал к числу «мучеников совести», был выслан из страны и долгое время жил в Швеции, наравне с правозащитной деятельностью занимаясь делами коммерческого толка. После больших перемен он вернулся в страну уже в качестве западного бизнесмена и успел сколотить капиталец в мутной водице нашей перестройки. Теперь, оставаясь шведом по гражданству, он имел свою фирму в Риге и широко торговал сырьем из России. То, что он оказался в Москве для организации похорон Даниленко, могло означать лишь одно: диссидент это был липовый, исполнял в Швеции кагэбистские функции и здесь его использовали как удобную фигуру для срочного дела.

— Хорошо бы организовать утечку информации в прессу, — мечтательно вздыхал Дроздов. — Пусть этого субчика там, в Латвии, поджарят.

— Наивный ты, Дроздов, — сказал я. — В Латвии у этого субчика все в порядке, потому что он отстегивает кому надо и сколько надо. Но следует иметь в виду, что у этих ребят хорошо подготовленные позиции для отхода.

Линию убийства Люсина разрабатывал Грязнов, нашел там какой-то след Бэби, но и все. Конечно, интересно было узнать, откуда Бэби получал наводку для своей кровной мести, но подобного рода расследование могло строиться на предположении, что в наши ряды затесался враг, а предположить такое наше руководство не могло принципиально.

Что же касалось похищения компьютера, то там все заглохло еще раньше, после того как Минин улегся в больницу со своей дистонией. Собственно говоря, служебное расследование было проведено, но выявило лишь халатность милицейской охраны Генеральной прокуратуры.

В один из дней, когда мы мучительно искали пути продолжения следствия по делу Бэби, в кабинете зазвонил телефон, и я, подняв трубку, услышал голос Кости Меркулова.

— Как вы там? — спросил он устало.

— Вашими молитвами, гражданин начальник, — сказал я. — Могу ли я поверить? Неужто это сам член президентской комиссии нас осчастливил?

— Я прочитал твой рапорт, — сказал Костя. — Только он опоздал, к сожалению. Кажется, я совершил большую глупость, когда согласился работать в этой комиссии.

— Почему глупость? — спросил я, внутренне с ним полностью соглашаясь.

— Потому что я тут стал помощником режиссера, — сказал он. — Занимаюсь не своим делом. Ты уже знаешь про Собко?

Я похолодел.

— Что Собко?

— Умер.

— Не может быть! — воскликнул я. — Когда?

— Позавчера, — отвечал Меркулов. — Оказывается, у него рак.

— Костя, — сказал я взволнованно. — Я там в рапорте не написал, но когда он от нас уходил, то предупредил, что умирать не собирается и всякий несчастный случай с ним следует рассматривать как умышленное убийство.

Костя помолчал.

— Мне сказали, там ясный и окончательный диагноз, — проговорил он наконец.

— Его уже похоронили?

— Похороны завтра. Организуй судмедэкспертизу, Саша. Съезди к его семье, поговори. Если был рак, они не могли не знать.

— В качестве кого я там буду? — спросил я. — Дело об убийстве Собко еще не открыто, как мне известно.

— Возбуди следственное дело по факту врачебной ошибки и сомнения в постановке диагноза, — сказал Костя. — Если что, можешь прямо ссылаться на меня.

— Есть, — сказал я. — Когда появишься в наших краях?

Я не мог его прямо спросить, что означали его конспиративные предосторожности, хотя интересовало меня именно это.

— Авось появлюсь, — сказал он уклончиво. — Ты меня сильно заинтриговал, Саша. Если высветится что-нибудь со смертью Собко, позвони Лидочке. Скажи, что ждешь моего звонка, ага?

— Ага, — сказал я.

Снова определился кончик следа, и мы объявляли аврал. Быстро выяснилось, что тело Собко находится в морге, и мы отправили Семена Семеновича Моисеева. Дроздов помчался выяснять, кто ставил диагноз, а мои компьютерщики занялись поисками информации в отношении Собко. Сам я отправился к его родственникам.

Родственников было двое: сестра Валерия семидесяти с лишком лет и племянница Аделаида. Имена в этой семье определялись по каким-то особым святцам, понял я. Леонард Терентьевич жил с сестрой и одинокой племянницей в большой трехкомнатной квартире, и когда я там появился, то первым делом увидел завешанное в прихожей трюмо.

Встречавшая меня племянница была лет сорока с небольшим и представляла собой типичную серую мышь, библиотекаршу или работницу архива. Она была в черном, на плечах у нее была темная шаль, несмотря на лето, и она щурилась на меня через очки.

— Я из прокуратуры, — представился я. — Видите ли, у Леонарда Терентьевича были с нами кое-какие дела, и нам хотелось бы получить информацию.

— Проходите, — позвала она в гостиную. — Мама у себя, но она очень плохо себя чувствует. Это все так неожиданно.

Мы прошли в гостиную, и там серая мышь неожиданно закурила сигарету, что в ее образ никак не вписывалось. Впрочем, я знал, что она работала отнюдь не в библиотеке или архиве — она была налоговым инспектором.

— Вы сказали, это было так неожиданно, — ухватился я за ее слова. — Разве это не развитие долгой болезни?

— Нет-нет, что вы, — она замахала рукой, разгоняя дым. — Дядя Леня был вполне здоров.

— Простите, — растерялся я. — Но от чего же он умер?

— Я не очень поняла, — призналась Аделаида, — но, кажется, это что-то сердечнососудистое. Врач сказал, что в его возрасте это обычное дело.

— Это был ваш участковый врач? — спросил я.

— Нет, другой… Он приехал на «скорой помощи».

— Вы сами вызывали «скорую помощь»?

— Нет, ведь дядя… Вы ничего не знаете? Он упал прямо на улице, и его привезли на «скорой помощи» домой.

— Вам не показалось это странным? — заметил я. — Обычно «скорая помощь» отправляет больных людей в больницу.

— Да, действительно, — только теперь удивилась она.

— Он был жив, когда его привезли?

— Да. Он тяжело и часто дышал и стонал… Врач сделал ему укол и сидел с ним около получаса. Он умер на его глазах.

Я кивнул. Это был какой-то необычный врач.

— Вы мне не покажете свидетельство о смерти?

— Да, конечно. — Она поднялась. — Но свидетельство это нам выдали потом в больнице, на основании справки.

— Но диагноз там должен стоять.

Она принесла свидетельство о смерти, и я прочитал диагноз: «Последняя стадия злокачественной опухоли мозга».

Я прочитал этот диагноз вслух для Аделаиды, и та мне не поверила.

— Какая еще злокачественная опухоль! Это какая-то ошибка, я вас уверяю.

Она указала мне, где ей выдавали свидетельство о смерти, и я помчался туда. Простота, с какой провернули это дело с Собко, казалась мне возмутительной. Упал на улице?.. Как бы не так!

Уже по дороге в больницу я обдумывал сложившуюся ситуацию в стратегическом плане. Собко был убит тихо, незаметно, почти как Даниленко. Его устранили за то, что он начал говорить, в частности, вывел нас на Даниленко. Кто-то узнал об этом и распорядился покончить с Собко. Видимо, он знал что-то еще, чего они опасались.

В больнице меня интересовала лишь бумага, оставленная загадочным врачом, и мне ее представили. В этой справке, написанной очень неразборчиво, диагноз был указан на латыни, но, когда я попросил специалистов объяснить мне, что, собственно, там диагностировано, они разошлись во мнениях.

— Почему же в свидетельстве о смерти написан рак мозга? — недоумевал я.

— Первое, что пришло в голову, — сказал мне мой консультант. — Подумайте сами, кого может заинтересовать смерть семидесятитрехлетнего старика?

В общем, я выяснил, что диагноз был написан наобум, и в этом злая воля проявилась в меньшей степени. Но меня интересовал врач, написавший справку, и тут мне неожиданно помог случай. Хотя печать с фамилией врача была неразборчива, женщина в регистратуре узнала почерк на справке.

— Это Иван Семенович, — сказала она. — Работал у нас долгое время терапевтом, а потом ушел в частную клинику.

Да, тут они прокололись. Увы, от случайностей в этой жизни никто не защищен. Пресловутый Иван Семенович был определен по данным отдела кадров уже через четверть часа, а еще через десять минут оперативная группа отправилась отлавливать его по месту жительства и работы.

Когда его доставили ко мне в кабинет, у меня на столе уже лежала справка судмедэксперта о причине смерти Леонарда Терентьевича. Иван Семенович хоть и был сильно напуган, но держался бодро, даже пытался неуклюже шутить.

— Что, я похож на какого-нибудь убийцу? Надеюсь, не на маньяка.

— Александр Борисович, — сообщил мне доверительно оперативник — Этот гражданин как раз собирался выехать на зарубежный курорт.

— У вас отпуск? — спросил я.

— Ну, в этом-то большого криминала нет, — нервно улыбнулся Иван Семенович. — Да, взял путевку на Адриатику. Надо же и отдохнуть.

— После трудов праведных, — закончил за него я.

— Представьте себе, — сказал он. — Мы действительно работаем.

— Я вас, собственно, поэтому и пригласил, — кивнул я. — Третьего дня вы были на работе?

— Разумеется, — произнес он, и я заметил, как он начинает бледнеть.

— А со «скорой помощью» ваша работа никак не связана?

— Не понимаю, о чем вы, но догадываюсь. Представьте, во время обеденного перерыва еду на машине домой, и вдруг этот дед чуть ли не падает мне под колеса. Ну вышел, помог добраться до дома, оказал посильную помощь…

— Почему вы представились родственникам врачом «скорой помощи»?

Он пожал плечами.

— Чтобы не пускаться в объяснения.

— А чемоданчик с инструментами вы с собой принесли для этих же целей?

— Не понимаю, в чем вы меня подозреваете, — стал он волноваться. — Да, оказал больному первую помощь. Что же в этом плохого?

— А чем он был болен? — спросил я."

— Скорее всего, стенокардия, — он пожал плечами. — Очень острый приступ.

— Увы. Вскрытие ваш диагноз не подтвердило.

— Да? Надо же… А что у него было?

Первый испуг у него прошел, и он снова набирался уверенности.

— У него было, — сказал я, — умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах.

Он посмотрел на меня с прекрасно разыгранным изумлением.

— Убийство? Вы хотите сказать, ему что-то вкололи?.. Я кивнул.

— Поразительно, — протянул он. — Ведь все симптомы…

Тут вошел Сережа Семенихин, посмотрел на допрашиваемого и положил передо мной компьютерную распечатку. Я внимательно все прочитал, поблагодарил Сергея и, дождавшись, когда он выйдет из моего кабинета, мягко спросил:

— Скажите, Иван Семенович, вы к КГБ как относитесь? Он как будто чуть осел, словно воздух из него выпустили.

— Почему вы спрашиваете? — спросил он угрюмо.

— Чтобы перейти к следующему аспекту нашей проблемы, — объяснил я охотно. — Тут мне принесли документ, в котором говорится, что вы были агентом КГБ еще в 1982 году.

— Это к нашему делу не относится, — буркнул он.

— Это вы так думаете, — сказал я. — А вот я очень легко могу себе представить, как вас завербовали. Наверняка был какой-то компромат, да?

Он кивнул.

— Меня шантажировали.

— Я хорошо вас понимаю, Иван Семенович, и не намерен осуждать. Но давайте сразу перейдем к нашему делу. Вот тут у меня заключение экспертизы, в котором говорится, что смерть Леонарда Терентьевича Собко произошла вследствие введения лекарства, резко повышающего давление. Я не хочу выстраивать сейчас всю цепь доказательств, но эта цепь, как вы сами понимаете, ведет к вам, Иван Семенович.

— Это произвол, — уже сипло выдавил он. — Я не буду отвечать на ваши вопросы. Я требую присутствия адвоката.

— Иван Семенович, дорогой, — сказал я, — неужели вы не понимаете, что ваш адвокат явится сюда лишь с тем, чтобы дать вам яд. Они не станут вас защищать, они просто убьют вас.

И тут он не выдержал, закрыл лицо руками и горько расплакался.

44

Она появилась в доме на «Полежаевской» лишь после того, как убедилась в том, что ее нельзя узнать. Поднялась на второй этаж, к двери в собственную квартиру, позвонила, и ей открыла незнакомая женщина.

— Простите, — сказала Нина. — Я разыскиваю Аню Назарову. Вы незнаете такую?

— Понятия не имею, — сказала женщина. — Я тут только три недели живу, никого еще не знаю. Вы других соседей поспрашивайте.

Конечно, Нине захотелось войти в квартиру, где она прожила около года, но повода не нашла и, поблагодарив женщину, поднялась этажом выше. В квартире, где некогда проживала Аня Назарова, опять были незнакомые люди, на этот раз малыш лет шести. Позже подошла его мамаша, которая оказалась беженкой из Таджикистана и получила эту квартиру для временного проживания, но она ничего не знала о проживавшей здесь совсем недавно Ане Назаровой. Нина заглянула к соседям, но тех не оказалось дома. Ее первая попытка разыскать Аню оказалась безуспешной.

Нина вернулась домой, и охранник на входе уже приветливо улыбнулся ей. Навстречу попалась соседка, жена какого-то угольного магната, едва только поселившаяся в Москве, но уже исполненная собственного достоинства. В отношении Нины все испытывали особый интерес, и потому эта королева угля остановилась, чтобы расспросить ее о парижских магазинах. Она собиралась съездить на недельку с дочерью в Париж и потому нуждалась в совете. Нина смутно помнила магазины Парижа, но назвала наугад несколько улиц, которые запомнила из автомобильного атласа. Соседка была полностью удовлетворена и даже барственно предложила:

— Хотите, Ниночка, мы и вас захватим с собой?

— Благодарю, — сказала Нина холодно. — Лето я, как правило, провожу в горах.

У соседки сразу вытянулось лицо, и она поспешила распрощаться. Нина подумала про себя, что она сама ничем не лучше этой глупой тетки, тоже пользуется деньгами, не ею заработанными, и точно так же не знает, что с ними делать.

А когда она вошла в свою квартиру, снабженную шикарными швейцарскими замками и охраняемую вооруженными парнями, там ее уже ждал Бук и двое его горилл.

— Спокойно, — сказал Бук — Это деловой визит.

— Я потребую увольнения дежурного охранника, — сказала Нина.

Здоровяк, подошедший к ней, радостно хмыкнул. Он подошел затем, чтобы отобрать у нее сумку, в которой у нее находился «стечкин».

— Ого, — сказал Бук, взяв в руки оружие. — Это для хваленого Бэби, не так ли?

Нина не ответила. Она прошла в комнату и села на кушетку.

— Чему обязана? — спросила она.

— Шикарно живешь, кошечка, — сказал Бук — Зачем тебе понадобилась «пушка»? Разве Бэби не вооружен?

— Еще, какие будут вопросы? — сдержанно спросила Нина.

— Полегче, милочка, — сказал Бук. — Стены здесь звуконепроницаемые, если мои парни начнут тебя «делать», никто ничего не услышит.

— Значит, вы пришли сюда, чтобы меня «сделать»? — усмехнулась Нина.

Бук совершил жевательное движение и ответил:

— Я еще не решил.

— Тогда решайте скорее, — ответила Нина. — У меня на вечер запланировано немало дел.

— Ты думала над тем, что я тебе сказал? — спросил Бук.

— Вы так много всего сказали, — сказала Нина. — О чем, собственно, я должна была подумать?

— О дележке, — напомнил Бук. — Чтобы жить спокойно, ты будешь мне платить по пятьдесят тысяч баксов в месяц.

— Я могу за меньшую сумму нанять киллера, — сказала Нина.

— Я не шучу, — нахмурился Бук. — Я знаю твое финансовое состояние и знаю, что такая сумма тебе вполне по карману. После уже первой выплаты я буду готов оказать тебе всевозможную помощь.

— А если я окажусь упрямой дурой и откажусь? — спросила Нина. — Вы меня пришьете?

— Сначала мы тебя выдадим замуж, — сказал Бук — У меня на примете есть подходящие кандидатуры, ты не останешься в обиде. Ну а после свадьбы отправим тебя по выбранному пути. Наследство, как ты понимаешь, останется моему кандидату.

— Значит, это у вас смотрины? — усмехнулась Нина. Бук улыбнулся.

— Послушай, красотка, мне не хочется с тобой ругаться.

Мне нравится, как ты держишься, на твоем месте девяносто девять баб из ста уже писаются от страха. Но и ты меня пойми, я не работаю без интереса. Мои ребята перестанут меня уважать, если я не возьму с тебя своей доли.

— Вы в тяжелом положении, Бук, — сказала Нина. — У вас трудный выбор.

— Могу сбавить до сорока, — сказал Бук — В память об общем знакомом.

Он очень кстати напомнил ей о Феликсе, и к ее естественному чувству протеста прибавилась еще и обида за обманутого старика.

— Нет, — сказала Нина.

— Что — нет? — устало спросил Бук.

— Я не заплачу вам ни копейки. Если бы вы иначе повели этот разговор с самого начала, то я бы еще подумала, но теперь это невозможно.

— Значит, ты из числа принципиальных дур? — спросил Бук мрачно.

— Увы, — сказала Нина. Бук кивнул и тяжко вздохнул.

— Я так и думал. У Феликса был настоящий талант отыскивать принципиальных идиотов. Но учти, Я пойду до конца, поняла?

— Будем считать, что я мечтаю выйти замуж, — сказала Нина.

— Боюсь, — сказал Бук, — брачная ночь тебе не светит. Коля, Саша… Она не хочет с нами сотрудничать.

Коля и Саша приблизились, противно улыбаясь.

— Бук, а может, мы все же устроим девочке брачную ночь? — спросил один.

— Может быть, — сказал Бук — Но только после загса. Они рассмеялись, и другой достал из сумки рулон широкого медицинского пластыря.

— Вы убеждены, что если я закричу, то никто не услышит? — спросила Нина, сидя со скрещенными руками.

— Абсолютно убеждены, — ответил парень, надвигаясь на нее.

Нина выхватила из кобуры под мышкой браунинг наставила на парней и спросила:

— А если выстрелить?

— О! — сказал парень, остановившись в трех шагах от нее.

— Не валяй дурака, — сказал Бук, не шелохнувшись. — Эти парни — профессионалы.

— Я тоже, — сказала Нина холодно. — Встань и подойди к ним.

— И не подумаю, — буркнул Бук.

Громыхнул выстрел, и хрустальная вазочка на столике перед ним разлетелась вдребезги, задев осколками его лицо.

— Шеф, это психованная истеричка, — сказал один из парней. — Вам лучше послушаться ее.

Бук сжал зубы и поднялся.

— Какой идиот забыл ее обыскать? — проговорил он сквозь зубы, подходя к своим парням.

— Теперь ты, носатый, — приказала Нина. — Возьми пластырь и скрути руки своему приятелю за спиной. Да потуже, а то я могу испугаться.

— Чего ты хочешь, милашка? — спросил тот, которому его товарищ скручивал руки. — Ну мы прокололись, и что? Будешь нас сдавать?

Нина не ответила. Ей не понравилось, что тот, второй, долго возился с пластырем. Наверняка затевал какую-нибудь пакость. Она взяла со столика «стечкина».

— Давай разойдемся по-хорошему, — сказал Бук.

— Чтобы вы пришли завтра с новыми предложениями? — усмехнулась Нина.

Тут носатый наклонился, распрямился и молниеносно прыгнул в сторону, падая за противоположную кушетку. Если бы Нина не была готова к его инициативе, она могла прозевать этот бросок, но она успела выстрелить и услышала стон раненого. Бук и второй бандит, которому носатый так и не успел связать руки, двинулись было к нему, но Нина прикрикнула:

— Стоять!..

И они остановились.

— Ты его подстрелила, дура, — прошипел Бук с ненавистью.

— Он сам напросился, — бросила Нина. — Эй, козел, выползай на обозреваемое пространство, а то я с испугу тебя прикончу.

Раненый поднялся с поднятой рукой, другую он прижимал к боку. На предплечье растекалось кровавое пятно.

— Вы вонючие шакалы, — заговорила Нина. — Правильнее было бы перестрелять вас на месте и сказать потом, что вы вломились ко мне с намерением изнасиловать и ограбить. Но мне противно вами заниматься, вот что. Теперь уходите отсюда как пришли и имейте в виду, что в следующий раз я буду стрелять не в руку, а в переносицу.

Некоторое время они стояли не шелохнувшись, потом тот, что был ранен, спросил:

— Пошли, Бук? У нее все козыри на руках.

— Идите, — процедил Бук.

— Может, мы выйдем через дверь, — предложил нераненый. — Колян не сможет прыгать со второго этажа.

— Идите как хотите, — сказал Бук раздраженно.

— Мы через дверь, ага? — обратился бандит к Нине, и та в ответ пожала плечами.

Не без возни они все же открыли входную дверь и вышли. Дверь за ними захлопнулась, и Нина спросила:

— Разве мы не обо всем поговорили?

— Ты что, не поняла? — спросил Бук — Я тебя проверял на вшивость.

— И как, проверил?

— Остынь. Не нужны мне твои баксы, просто я не вяжусь с дешевками. Ты ведь могла его убить.

— Могла, — согласилась Нина. Бук покачал головой и вздохнул.

— Откуда ты взялась такая, с баксами, «пушками», квартирой?.. Ты что, надеешься, что тебя примут вот так, без выплаты? Я ведь предложил тебе минимальную сумму, а какой-нибудь Миша Хруст будет брать с тебя «лимоны» и к тому же заставит спать со своими дружками.

— Он получит не больше твоего, — отрезала Нина.

— Одна ты не выживешь, детка, — сказал Бук.

— Я не собираюсь долго жить, — парировала Нина. Он посмотрел на нее удивленно.

— Что ты сказала?

— У меня есть дело, — сказал Нина. — Когда я с ним покончу, имущественные проблемы перестанут меня интересовать.

— Что же это за дело такое? — удивленно спросил Бук.

— Кровная месть, — сказала Нина. Бук глянул на нее недоверчиво.

— Серьезно? — переспросил он. — Так-таки кровная месть?

— Почему тебя это удивляет? — спросила Нина. — У меня есть враги, и я должна их убить.

— И для этого ты носишь «стечкина» в сумочке? — ухмыльнулся он. — Милая, это что-то из романов. Кого ты хочешь убить?

— Я еще не знаю, — сказала Нина. — Мне это еще надо выяснить.

Бук хмыкнул и покачал головой.

— И ты сможешь убить своих врагов сама? Или тебе поможет Бэби?

— Мне поможет Бэби, — подтвердила Нина. — Он уже убил восьмерых.

Бук кивнул.

— Значит, Феликс помогал тебе в этом деле, да?

— Он помогал Бэби, — сказала Нина. — Я была за границей, ты же знаешь.

— Кто он тебе, этот Бэби? — спросил Бук — Брат, любовник?..

— Это мой друг.

— Только принципиальные идиоты занимаются делами такого рода, — сказал Бук. — Я же тебе говорил, у Феликса был нюх на таких людей. Наверное, во мне тоже есть что-то похожее.

— Ты мне поможешь? — Нина почувствовала, как у нее теплеет внутри.

Бук сморщился как от зубной боли:

— Но это идет в разрез с моими планами. Я уже несколько раз прокалывался на делах подобного рода, и в этом тоже большой радости не нахожу. Что я должен для тебя сделать?

— Мне нужна информация, — сказала Нина. — Дело ведет следователь федеральной прокуратуры по фамилии Турецкий. Как мне на него выйти? Может, у тебя есть свой человек в прокуратуре?

Бук покачал головой.

— Ладно, я посмотрю, что можно сделать, — процедил он. — Рассказывай о деле.

Нина судорожно вздохнула и стала рассказывать о своем муже, о детях, о той страшной ночи. События давнего прошлого вдруг снова встали перед нею, и она опять пережила ужас и отчаяние, тупую боль потери и нарастающее желание выйти из этого кошмара через действие. Дальше было знакомство с Феликсом, который по случаю оказался на юге, и все остальное. Здесь она переключилась на легенду с участием господина Гюстава Шима, а всю стрельбу отдала верному другу Бэби. Бук все выслушал, хмыкнул и сказал:

— Чушь какая-то… Не вешай мне лапшу на уши, детка!

— В каком смысле? — спросила Нина, растерявшись.

— Тут у тебя концы с концами не сходятся, — сказал он. — Давай начистоту, а? Чем был тебе обязан Феликс?

Нина подумала и согласилась, что из ее рассказа особое отношение к ней Феликса никак не вытекало.

— Могу оставить это в тайне? — спросила она.

— Можешь, — разрешил Бук — Но я все равно все узнаю, не сомневайся. Ты познакомишь меня с Бэби?

— Это не зависит от моего желания, — сказала Нина. — Он стал очень осторожен после всего, что с ним и Феликсом сделали. Сейчас его нет в Москве.

Бук улыбнулся.

— Значит, тогда в ресторане ты брала меня на пушку? А ведь я почти поверил.

— Я так старалась, — Нина тоже улыбнулась. Расставались они уже вполне дружелюбно, но перед уходом Бук заметил:

— И все же тебе не следовало стрелять в моего человека. Мне теперь придется оплачивать его лечение.

— Вы играли, — сказал Нина, — но я-то восприняла все очень серьезно.

— Это прекрасно, — сказал Бук — Оставайся серьезной. Такой ты мне очень даже нравишься.

После его ухода позвонил охранник с вахты внизу и поинтересовался, что за странные посетители были у Нины и каким образом они к ней проникли.

— Они вошли через балкон, — ответила Нина. — Вам придется установить дополнительную телекамеру для наблюдения за этим участком.

— Господи помилуй, — воскликнул охранник. — Надеюсь, ничего серьезного не произошло?

— Обошлось, — сказала Нина. — Успокойтесь, я ничего не буду сообщать начальству, но о дополнительной камере вы подумайте.

45

Письмо пришло на адрес нашей загородной дачи, и получила его Ирина, очень удивившись, что мои письма идут по ее адресу. Она сообщила мне об этом письме как о курьезе, и я в свободный вечерок, заехав к ним на дачу, о нем бы и не вспомнил, если бы оно не попалось на глаза Ирине.

Текст был напечатан на официальном бланке, но начало письма показалось мне излишне приветливым.

«Уважаемый Александр Борисович!

Хорошо зная вас как решительного и опытного борца с преступностью, мы неизменно испытывали глубокое удовлетворение, наблюдая за вашими уверенными и в высшей степени профессиональными действиями, направленными на утверждение закона и торжество справедливости. В трудные годы становления новых государственных структур вы никогда не шли на компромиссы, порой рискуя жизнью для достижения поставленных целей. Эти ваши качества всегда выделяли вас из общей среды, и наша организация давно уже вела наблюдение за вами с целью привлечения к совместной работе…»

Тут я поднял глаза и, обомлев, прочитал название организации на бланке: «Суд Народной Совести. Президиум коллегии». Это резко изменило мое отношение к моему корреспонденту. Я продолжил чтение с повышенным вниманием.

«…с целью привлечения к совместной работе. Вам известно, что в последнее время в обществе сложилось абсолютно превратное мнение о нашей деятельности, к чему и вы сами по неведению приложили руку, но то, что происходит в самые последние дни, не может не настораживать всякого честного человека. Мы полагаем, что и вы возмущены действиями пресловутой президентской комиссии, которая под высоким покровительством творит сущий произвол. Нам известно ваше негативное отношение к действиям комиссии, и потому мы осмеливаемся предложить вам очень свободную форму сотрудничества. Ни в коей мере не покушаясь на ваш профессиональный долг, мы хотели бы просить вас для начала подумать об информативном обеспечении наших служб. Всем уже ясно, что правящий режим доживает последние дни, и для честных граждан России настало время решительного и окончательного выбора. Позвольте выразить вам наше общее уважение и надежду на будущее сотрудничество. Суд Народной Совести».

Вид у меня, должно быть, был оторопелый, потому что Ирина встревожилась и принялась допытываться:

— Что это за письмо, Саша? Это угрозы?.. Ты не должен от меня ничего скрывать!..

Я пожал плечами и отдал ей письмо на прочтение. Это письмо произвело на меня тяжелое впечатление, и я должен был еще в нем разобраться.

Во-первых, почему письмо пришло на дачу, а не на мой московский адрес, где я получаю всю свою корреспонденцию. Они хотели напугать Ирину или мать? Или этим подчеркнули свою широкую информированность? Или это скрытая угроза без малейшего намека на нее в тексте? Во всяком случае, к письму нельзя было относиться серьезно, никто не ждал от меня готовности к сотрудничеству, и всякая надежда на внедрение должна была быть оставлена, как бы соблазнительно это ни выглядело. Это был ход в дьявольской шахматной игре, и мне следовало поскорее разобраться, куда он вел.

— Что это значит, Саша? — дрожащим голосом спросила Ирина.

— Розыгрыш, — отвечал я, ухмыльнувшись. — Кто-то сильно хочет повеселиться за мой счет. У них ничего не выйдет, верно?

— Розыгрыш? — переспросила она удивленно. — Ты думаешь?

— Конечно, — бросил я беззаботно. — Я даже знаю, кто это написал.

— Кто? — спросила Ирина, переходя от беспокойства к возмущению.

— Мой приятель Геша Фролов, — соврал я нагло. — Дело в том, что такое же письмо пришло на имя Славы Грязнова, поэтому я предупрежден. Ну ничего, завтра я им устрою!..

Возвращаясь домой, я вдруг подумал о том, что моя невинная выдумка может оказаться единственно верной. Это мог быть розыгрыш, точнее, не розыгрыш, а провокация. Рассылкой таких писем могла заняться президентская комиссия с целью выявить агентов СНС в рядах правоохранительных органов. Теперь я мог бы понять, отчего вдруг Меркулов стал играть в конспирацию, уж он-то наверняка не стал бы проверять меня. Но это был лишь один из вариантов, объясняющих полученное письмо, и он вовсе не отрицал всех прочих. Письмо было запущено для смятения умов, и теперь было важно сохранить форму для продолжения дел.

А дела наши двигались как никогда. Наш врач, Иван Семенович, так удачно выловленный нами в кратчайшие сроки, уже начал выдавать информацию. Да, он был агентом, в свое время немало поездил по свету с делегациями медицинских работников, совершая попутно всякие мелкие поручения от конторы, но с 89-го года его не трогали. Он даже думал, что его досье давно уже уничтожено, но напрасно он так думал. Тот самый кагэбэшник, который руководил его действиями тогда, вынырнул, и теперь с новыми поручениями. В частности, ему было поручено сделать укол Леонарду Терентьевичу Собко и доставить его домой. Старик был уже в машине, усыпленный снотворным, и потому сделать укол не представлялось сложным. Иван Семенович уверял, что он понятия не имел, к чему это приведет, но кроме его самого этому мало кто верил. Таким путем мы вышли на кагэбэшника, и майор Скачков, понимая, как низко пал его рейтинг после пропажи компьютера, доставил нам исчерпывающие сведения об этом человеке. Специальная группа захвата устроила засаду в квартире у гэбэшника, но сумели арестовать лишь нескольких случайных людей. Но теперь у нас был наконец конкретный человек, с фамилией и внешностью, по следу которого пошла вся московская милиция плюс органы контрразведки. Суд Народной Совести, знай он конкретно о наших достижениях, должен был заволноваться.

Я немедленно отправился с полученным мною письмом к генеральному прокурору, но за его отсутствием меня принял заместитель, мой старый недруг Леонид Васильевич Пархоменко. Я без слов положил перед ним мое письмо, и он надел очки, чтоб прочитать его.

— Это что? — спросил он недоуменно.

— Получено мною по почте, — доложил я. — Я обязан ознакомить с этим непосредственное начальство.

— Они тебя хотят завербовать, что ли? — все еще не понимал он.

— Судя по всему, да, — сказал я. — Вы должны дать санкцию на внедрение, Леонид Васильевич.

Он снял очки и бросил их на стол.

— Ты понимаешь, куда это может завести? — спросил он.

— Туда, — я кивнул на письмо. — В коллегию «Суда народников».

— Ты что, оперативник? — спросил он. — Или Джеймс Бонд? С какой стати ты пойдешь на внедрение? Тут нужны как минимум подготовленные люди. И потом, не верю я им. Он ткнул пальцем в письмо и добавил:

— Это какая-то провокация.

Я думал совершенно так же, но в последнее время наши отношения так складывались, что согласиться с ним открыто я не мог.

— А все же, если поступят предложения, как мне поступить?

— Доложить немедленно, — сказал Пархоменко. — Я надеюсь, предложения поступят не сегодня. Мы успеем обсудить эту проблему на коллегии.

— Очень уж удобный случай, — продолжал я тянуть волынку. — Жаль упускать.

— И все же, — проговорил он задумчиво, — почему они обратились именно к тебе, а?

Я ждал этого вопроса.

— А вы как думаете, Леонид Васильевич?

Он посмотрел на меня задумчиво, как бы оценивая, и покачал головой.

— Ступайте, Турецкий. Мы вас вызовем.

Я оставил ему предварительно заготовленную ксерокопию, а письмо унес к Семену Семеновичу Моисееву. Было мало шансов на то, что мы сможем выйти на след по письму, но нельзя было пренебрегать никакими возможностями.

Семен Семенович, прочитав письмо, сразу нахмурил брови.

— Начальству доложил?

— Первым делом, Семен Семенович, — сказал я. — Не первый год замужем.

Он бросил письмо на стол и сказал:

— Это компьютерная работа, и бланк, и текст. Отпечатано на лазерном принтере. Судя по качеству бланка, над его производством не слишком старались. Вероятно, он был изготовлен специально для этого письма.

— А идентифицировать принтер можно? — спросил я.

— У нас таких работ пока не проводилось, — засомневался Семен Семенович. — Но, если понадобится, то наверное можно. Что ты об этом думаешь?

— Я так много всего об этом думаю, — признался я, — что сразу и не скажешь.

— Мне это не нравится, — объявил Моисеев. — Это сильно пахнет провокацией, и она направлена против тебя, Саша.

— Я учту ваше беспокойство, — пообещал я и унес письмо с собой.

Среди моих ребят это письмо не вызвало ожидаемого эффекта. Лариса сразу заявила, что это грубая подделка, а Сережа нашел даже опечатку в оформлении бланка. И он, и она советовали мне немедленно составить рапорт, чтобы обезопасить себя от неприятностей, но я успокоил их, рассказав о разговоре с Пархоменко.

— Предположим, что это письмо пришло действительно из Суда, — сказал я. — Что они хотели этим добиться?

— Первое, сбить с толку, — начала Лара.

— Отвлечь от дела, — продолжил Сережа. — Вы же сейчас мобилизуете Дроздова на разработку этого письма.

— Напугать жену, — добавила Лара. — Не зря же письмо пришло на дачу.

— Моя жена не читает писем, адресованных мне, — заявил я решительно.

— Это вполне может быть пробным камнем, — предположил Сережа.

— Дают понять, что их не волнует наше расследование, — сказала Лара.

— Намекают на беззащитность вашего семейства, — буркнул бесчувственный Сережа.

Я кивнул, сам об этом уже подумал.

— В общем, морочат мне голову, — подытожил я. — Но есть еще вариант. Это письмо написано не Судом Народной Совести.

— А кем? — спросила удивленно Лара. Сережа наморщил лоб и произнес:

— Комиссия Меркулова? Проверяют лояльность работников прокуратуры?

— Да, — сказал я. — Но не лояльность. Если такое письмо попадет к агенту Суда, то тот немедленно доложит об этом своим, не так ли?

— И что?

— А теперь прочитайте это письмо, как обращенное к коллегии «Суда народников», — предложил я.

Они перечитали, и Сережа задумчиво произнес:

— Они хотят переговоров, так, что ли?

— Судя по всему, — согласился я. — Это только вариант, но уж очень соблазнительный.

— Надо бы все-таки Меркулову сообщить, — сказала Лара.

Я только развел руками. Костя Меркулов перешел в какое-то другое пространство, недосягаемое и загадочное. Конечно, я на всякий случай позвонил Лидочке, сообщил о том, что жажду увидеть Константина Дмитриевича, но она ответила, что полностью разделяет мои чувства. Он время от времени звонил ей, но даже определитель на телефоне был не в состоянии установить, откуда он говорит.

Лаврик Гехт опять вернулся из очередной командировки преисполненный здоровья и новых сил. Он сообщил, что мне только что звонил Дроздов и просил передать, что разыскиваемый нами гэбэшник Леонид Кириллов вчера был замечен на квартире у давней любовницы и обещался прийти к ней в ближайшие дни. Дроздов договорился о засаде.

— Он правильно мыслит, тебе не кажется? — спросил Лаврик.

— Да, толковый малый, — согласился я.

Уважая мнение Лаврика, я вкратце рассказал ему историю с письмом, и он однозначно принял последний вариант, с деятельностью президентской комиссии. Но мы не успели это обсудить, потому что неожиданно появился Слава Грязнов и плюхнулся на стул перед моим столом.

— Я изнемогаю, — заявил он. — Вчера я исколесил пол Москвы и провел дюжину допросов, причем половина из них — первые.

— Пришел отдохнуть? — спросил я.

Слава на некоторое время отстранился от нашего следствия, и я за это держал на него легкую обиду. Он это понимал и потому искал возможность оправдаться.

— Расскажи, как наши дела, — попросил он. — Я слышал, Леша Дроздов землю роет. Вы раскопали какого-то деятеля Суда, да?

— Копаем, — уклонился я от прямого ответа.

Я дал ему почитать присланное мне письмо, он хмыкнул и достал из кармана почти такое же. На таком же бланке, такое же умеренно официальное, теплое, почти дружественное послание, предлагающее Грязнову стучать в пользу Суда.

— По-моему, все ясно, — заявил Лаврик, ознакомившись со вторым вариантом эпистолярной деятельности пресловутой коллегии. — Это фальшивка.

Я рассказал Грязнову о своей догадке насчет президентской комиссии, и он сразу со мной согласился.

— Еще вариант, — предположил он. — Так легко можно выявить тех, кто не обратится к начальству.

— Ну, это было бы слишком просто, — сказал Лаврик.

— Но возможно, — сказал я.

— Только все это чепуха, — сказал Грязнов. — Я к вам по другому делу, Александр Борисович.

— Излагай, — сказал я.

Грязнов набрал воздуху и улыбнулся.

— А не пойти ли нам погулять? — предложил он. — Лето на дворе…

— Сидите уж, — сказал покладистый Лаврик. — Мне все равно в бухгалтерию идти. Секретничайте.

Он ушел, сопровождаемый комплиментами Грязнова, и, как только за ним закрылась дверь, Слава сказал:

— Началось, Саша!..

— Что началось? — не понял я.

— Один из этих, — он показал два пальца, — завтра будет в Воронеже.

— Кто? — спросил я завороженно.

— Тверитин, — сказал он тихо. — Теперь давай решать, как мы все это будем оформлять?

— А второй что, заболел? — спросил я.

— Второй сейчас в Иране, — сказал Слава. — Но будет здесь в ближайшее время. Этот Мамедов оказался покладистым парнем, а?

— Мы не можем обвинить Тверитина в убийстве Ратникова, — объяснил я. — Дело давно закрыто. Под каким соусом мы будем его брать, Слава?

— Я, собственно, за этим и пришел, — сказал Грязнов. — Мне нужен именно соус. Все остальное у меня есть.

— Леонид Васильевич сожрет меня с потрохами, если узнает, что мы продолжаем искать Бэби, — сказал я.

— Давай возьмем его как наемника, — предложил Грязнов.

— А если он уже азербайджанский подданный?

— Да хрен с ним. Наемником он стал, когда был российским подданным.

— Да, — сказал я с горечью. — Тогда надо и весь военкомат брать.

Грязнов почесал щеку и спросил раздраженно:

— Но не отпускать же его?!

— Бери, — сказал я. — Бери его по линии азербайджанской наркомафии. Этот Мамедов наверняка запустил его с наркотиками.

— Точно, — обрадовался Грязнов. — Я так и сделаю. Завтра мы будем у тебя, Саша. Готовь встречу!

— Всегда готов, — отозвался я машинально.

46

С первой попытки она, конечно, успокоиться не могла и потому посетила дом на «Полежаевской» еще раз. На этот раз соседи, знавшие Аню, оказались дома, и именно от них Нина узнала про то, как несчастную Аню выжили с ее собственной жилплощади. Она долгое время где-то пропадала (об этом Нина знала сама), за этот период был убит ее муж Леша Дуганов, замешанный в делах какой-то банды, и чиновники домоуправления решили, что и Аня тоже не была в стороне от преступных дел своего сожителя. Ее таинственное отсутствие еще более утвердило их в своей правоте, и они вселили в квартиру Ани каких-то беженцев, заплативших порядочную сумму. За компанию с Аней пострадала и ее подруга Нина, жившая этажом ниже и тоже загадочно исчезнувшая после убийства Леши. Мебель в квартирах оставили, но личные вещи вынесли в подвал и хранят там на случай востребования. Аня потом появилась, плачущая и больная, но ее домой уже не впустили, а отстоять свои права она не смогла. Соседи встречали ее в компаниях алкашей у магазина, и Нина отправилась туда.

И опять в первый раз ей не повезло, но, приехав сюда в другой раз, она нашла алкашей, которые знали, где можно найти «Аньку-халявщицу». Аня проживала в каком-то подвале, где ее содержали местные подростки, прикармливая, подпаивая и устраивая там оргии. Нина появилась там с резиновой дубинкой, разогнала парочку сопливых мальчишек и вытащила на свет чудовищно опустившуюся Аню Назарову. Она была в каком-то рванье, потому что свою одежду успела продать и пропить, волосы ее были давно не мыты, а физиономия уже начинала деревенеть от попоек. Не узнав Нину, она плакала и просила ее отпустить, но Нина решительно усадила ее в свою машину и поскорее увезла подальше от подвала, где та проживала уже недели три.

Охранник дома в Строгино совершенно обомлел, когда увидел, кого привела к себе в гости Нина Шимова.

— Вам помочь, Нина Алексеевна? — спросил он вежливо.

— Спасибо, — буркнула Нина, — сама справлюсь.

Аня все еще ничего не понимала, тихо плакала и просила отпустить ее, обещая не повторять своих проступков. Нина сорвала с нее одежду, швырнув всю эту грязь в мешок с мусором, после чего забросила девушку в ванну и принялась мыть. Поначалу это было воспринято как наказание и вызвало робкое сопротивление, но по мере продолжения процесса Аня начала приходить в себя, мылась с удовольствием, осторожно поглядывая на Нину, и наконец осторожно спросила:

— А вы кто?

— Что, меня так трудно узнать? — буркнула Нина. Глаза у Ани расширились, она вцепилась руками в бортик ванны и прошептала:

— Нина?

— Наконец-то ты начала соображать, — сказала Нина Но, убедившись в своей догадке, Аня вовсе не успокоилась, а, напротив, принялась жалобно рыдать. У нее началась истерика, и Нина попросту нахлестала ее по щекам, чтобы привести в чувство. Это возымело действие.

— Я так ждала-а-а тебя-а-а, — выла Аня, успокаиваясь. — Где ты была так долго, Нина-а-а…

— Отложим объяснения на потом, — сказала Нина решительно. — Пойду поищу чего-нибудь из одежды для тебя.

Одежда Нины оказалась для Ани немного велика, но саму Аню это ничуть не смущало, а, напротив, радовало. Из ванной она вышла уже сравнительно чистой, волосы приобрели естественный рыжеватый оттенок, и на лице заиграл румянец. Переодевшись в шорты и майку, она и вовсе стала походить на подростка, если бы не появившиеся уже на лице морщины. Нина занялась ее косметической гигиеной, и к завтраку Аня выглядела уже вполне прилично.

— Ты мне расскажешь, что это с тобой случилось? — жадно интересовалась она — Это же волшебство какое-то!..

— Волшебство и есть, — сказала Нина неохотно. — Потом как-нибудь я расскажу тебе, как это делается. Лучше ты расскажи, как ты оказалась в этом подвале?

— Они меня туда затащили, — пожаловалась Аня с горечью. — Знаешь, у меня были такие заходы, что за бутылку вина я была готова человека убить. Я ведь ребенка потеряла — преждевременные роды, и вот… Мне казалось, жизнь кончилась.

— Ты сошла с ума, — сказала Нина — У тебя же есть отец!

— Он как раз уехал в какую-то командировку, — пожаловалась Аня, — а его жена меня ненавидит. А что мне еще было делать? Я такое пережила!..

— Но у тебя была работа!..

— После того что случилось, я боялась туда возвратиться.

— А что, собственно, случилось? — спросила Нина.

— Ты ничего не знаешь? — ахнула Аня. — Я возвращаюсь домой, а там такое!.. Нашего соседа убили, помнишь, он заходил к нам.

— Ты сама его нашла?

— Ну да. Я и милицию потом вызвала, но сама убежала. А дома уже кого-то поселили, мне и деваться было некуда.

— И куда же ты делась? — спросила Нина. — В подвал, детишек совращать?

— Совращать?! — возмущенно повторила Аня. — Они сами кого хочешь совратят. Если хочешь знать, они меня изнасиловали.

— Ладно, все, — сказала Нина решительно. — Прошлое ушло, будем думать о будущем. Ты вернешься на свою работу?

Она виновато пожала плечами.

— Не знаю… По-моему, меня уже уволили.

— И как ты думаешь жить дальше?

— Немного приду в себя, — сказала Аня, — и опять пойду к папе, пусть он снова ищет мне работу.

Нина кивнула.

— Хорошо, поживешь у меня, — сказала она. — Только я тебя сразу предупреждаю, ты никому и ничего не должна обо мне рассказывать. Понимаешь?

— Конечно, Нинуля, — чуть улыбнувшись, сказала она. — Я так рада тебя видеть.

— Мы с тобой давние подруги, — продолжала Нина. — Ты давно меня не видела.

— Так оно и есть, — сказала Аня.

— Мы не виделись около года, — продолжала Нина. — А познакомились в Краснодаре, понятно?

Аня испуганно моргнула.

— Но я никогда не была в Краснодаре. Нина сдержанно вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Мы познакомились в Москве, когда я была на курсах повышения квалификации, понятно?

— Понятно, — сказала Аня. — Мы познакомились в Москве. Но это правда!

— Год назад, — сказала Нина, — и с тех пор ты меня не видела!

— Успокойся, Нина, — сказала Аня. — Я скажу все, что тебе надо. Скажи, а у тебя есть что-нибудь выпить?

— Нет, — сказала Нина, — с этим мы покончили, понятно?

Аня подобострастно улыбнулась, но предложила:

— Конечно, я понимаю, но, может быть, с завтрашнего дня, а? Давай отметим нашу встречу! Я до сих пор не могу поверить, что это ты.

— Закончили об этом, — сказала Нина решительно. Аня вдруг улыбнулась и произнесла:

— Ты такая красивая.

Зазвонил телефон, Нина подняла трубку и услышала голос Бука.

— Привет, красавица! Как твои дела?

— Спасибо, — отозвалась Нина. — Есть новости?

— Кое-что есть, — сказал Бук. — Уж больно далеко ты проживаешь, милочка. Хочешь, найду тебе квартиру в центре?

— Пока в этом нет необходимости, — отрезала Нина. — Мне подъехать?

— Я понимаю, это с моей стороны свинство, но именно это я и хотел тебе предложить, — хмыкнув, сказал он. — Подъезжай ко мне на Арбат, я закажу столик на двоих.

— Закажи лучше ужин на двоих, я заберу с собой, — сказала Нина. — Я буду минут через сорок.

— У тебя кто-то появился? — насторожился Бук.

— Да, — сказала Нина. — Племянница. У нее затяжное похмелье, так что спиртного не надо.

Бук еще что-то невнятно хмыкнул и буркнул:

— Ладно, я жду.

Аня слушала ее разговор настороженно.

— Это я, что ли, племянница? — спросила она весело.

— Ты, — кивнула Нина. — Ты мне прямо скажи, ты что, уже законченная алкоголичка?

— Вот глупости, — фыркнула Аня. — По мне, что ли, не видно?

— Если приглядеться, то видно, — сказала Нина. — Мне это страшно не нравится, подруга.

Аня сжалась под ее строгим взглядом.

— Перестань, Нинуля, — попросила она жалобно. — Ничего мне не надо…

— Я уеду на пару часов, — сказала Нина. — Взять тебя с собой или ты побудешь дома одна?

Аня решительно замотала головой.

— Нет-нет, возьми меня с собой. Я боюсь…

— Я тоже, — сказала Нина, бросив взгляд на роскошный настенный бар.

— Я тебе не помешаю ведь, — проговорила Аня. — Сяду в сторонке и буду сидеть, ага?

Они вышли из дому, и охранник на выходе посмотрел на Аню с легкой улыбкой — перемена, случившаяся с нею, была очевидна. Когда садились в машину, Аня заохала, стала нахваливать ее «девятку» так, что Нина даже поморщилась.

— Ты на ней приехала, — сказала она.

— Да? — удивилась Аня. — А мне показалось, меня на милицейской машине везли.

Она села рядом с Ниной, пристегнулась ремнем и спросила:

— А ты водить-то умеешь?

— Нет, не умею, — буркнула Нина и рванула машину с места.

Остановилась она в одном из арбатских переулков, оставив Аню вместе с машиной на стоянке, а сама прошла на Арбат, к ресторану Бука. У входа толпилось несколько пар, ресторан начинал пользоваться успехом, но, когда Нина подошла, крепкий и высокий парень в дверях сразу ее заметил и пропустил.

— Шеф уже за столиком, — сказал он тихо.

На входе Нину перехватил метрдотель, предупредительно проводил к столику, спрятанному в углу, где уже находился Бук, куривший и поглядывавший в сторону зала с прищуром.

— Спасибо, Даник, — махнул он рукой метру, и тот церемонно поклонился.

Нина села за столик, и метр удалился.

— Что еще за племянница? — спросил Бук.

— Почему тебя это интересует? — усмехнулась Нина.

— Темная ты личность, — улыбнулся в ответ Бук — Но твой Бэби, судя по всему, еще темнее. В прокуратуре он чуть ли не самая популярная фигура.

— Его делом занимается следователь Турецкий, — сказала Нина.

— Правильно, — кивнул Бук. — Я про него кое-что знаю… Прыткий мент.

— Далеко они продвинулись?

— В чем?

— В поисках Бэби.

Он разлил по бокалам вино, поднял бокал и сказал:

— Они готовят ему ловушку.

Нина тоже подняла бокал и чокнулась с ним.

— Ты так много узнал, — сказала она.

— Они знают, — продолжал Бук, — что он преследует парней, которые связаны с убийством какого-то мента.

— Этот мент, — сказала Нина, — был моим мужем. Он глянул на нее с интересом и усмехнулся.

— Я уже знаю.

— Там погибли двое моих детей, — сказала Нина.

Бук кивнул, поставил бокал и потянулся за сигаретами.

— Да, я в курсе. Так вот, твой Бэби перебил массу народу, — продолжал он. — Но настоящие убийцы все еще живы.

— Живы? — спросила Нина и отпила глоток вина, потому что во рту у неё пересохло.

— Да, — сказал Бук — Сейчас менты хотят их подставить, чтобы поймать на этом Бэби.

— Они в Москве?

— Нет, еще нет. Их ищут, и наколка есть надежная, так что скоро будут. Они тебя сильно интересуют?

— Сильно, — сказала Нина.

— И ты готова подставить Бэби?

— Этот вопрос мы решим сами, — сказала Нина. — Кто эти парни?

— Гэбисты, — сказал Бук — Их хорошо упрятали, но Турецкий их нашел.

— Этот Турецкий, судя по всему, крутой сыскарь, — заметила Нина.

— Он из прокуратуры, — поправил ее Бук.

— Как ты думаешь, — спросила Нина, — с ним можно будет познакомиться?

— С ментом? — переспросил Бук.

— Хватит меня дергать, — усмехнулась Нина. — Ты же уже знаешь, что я тоже была ментом. У тебя есть выходы на Турецкого?

Бук затушил сигарету, взял вилку и принялся ковырять салат.

— У тебя самой есть прекрасный выход на него, — сказал он. — Ты жена своего мужа, а он очень интересуется всеми подробностями того дела.

— Но не могу же я отправиться прямо к нему в прокуратуру, — сказала Нина.

— Почему нет? — пожал плечами Бук — Наоборот, это очень разумно. Вдова приехала после длительного пребывания за границей и живо интересуется делом своего мужа.

— Откуда вдова могла узнать, что давнее дело ее мужа вновь поднято в федеральной прокуратуре? — спросила Нина.

Бук согласно кивнул.

— А вот эту мелочь мы уж решим, — сказал он. — Пей вино. Это рейнвейн.

Нина кивнула, поднесла бокал к губам и остановилась.

— Странно, что я об этом не подумала сразу, — сказала она. — Конечно, мне надо выходить прямо на него, на этого следователя!.. Я же должна интересоваться этим делом, не так ли? Я же имею на это право.

— Полное право, — подтвердил Бук — Другое дело, что он вряд ли станет раскрывать тебе свои секреты.

— Там видно будет. Бук усмехнулся в ответ:

— Хочу тебя сразу предостеречь, чтоб ты не рассчитывала на сексуальное приключение. Во-первых, он женат, хоть и жена его на сносях, но есть во-вторых. Любящая мужа вдова не пойдет на адюльтер даже ради следственных секретов.

Нина хмыкнула.

— Добавил бы и в-третьих, я вовсе не секс-звезда.

— С твоими деньгами это можно усовершенствовать, — пожал плечами Бук — Я знаю одну безумную бабушку, которая и в шестьдесят соблазняет двадцатилетних юнцов.

— Я не собираюсь этим заниматься, — сказала Нина. — Ты узнал про Феликса?

— Да, — сказал Бук — Это было проще. Его похоронили на Востряковском кладбище.

— Как туда добраться?

Бук достал из сумки сложенную карту Москвы и протянул Нине.

— Дорога на Востряково указана на карте. Сложнее будет на кладбище. Там прилагается план, где расположена могила, но разобраться будет непросто.

— Я разберусь, — сказала Нина.

— Там стоит пирамидка со звездой, — сообщил Бук — Он что, сам так хотел или товарищи распорядились? Имя написано масляной краской, дата смерти указана неправильно. Неприятное впечатление от всего этого.

— Мы еще поставим ему памятник, — сказала Нина. — Он заслужил.

— Во всяком случае, сейчас тебе возникать не стоит, — сказал Бук — Дело, как выяснилось, еще не улеглось. Совсем недавно совершалась эксгумация, его похоронили во второй раз буквально неделю назад.

— Они подозревают убийство? — насторожилась Нина.

— Судя по всему, — кивнул Бук — Почему ты ничего не ешь?

— Я сыта, — сказала Нина. — Ты приготовил мне ужин на двоих?

Бук прожевал, положил вилку и сказал:

— А все-таки хотел бы я видеть твою племянницу.

— Она в машине, — сказала Нина. — Если ты проводишь меня, то сможешь даже познакомиться с нею.

Бук усмехнулся и покачал головой. Он указал пальцем туда, где неподалеку, укрытый от посетителей, стоял небольшой телемонитор, на экране которого как раз была Аня, сидевшая в машине Нины.

— Все-то ты видишь, — усмехнулась она.

47

Андрея Тверитина брали в номере гостиницы, где он проживал, приехав в Воронеж из Баку по настоятельному требованию наркодельцов. Акция эта для гонца была провальной изначально, потому что клиентов в Воронеже у бакинцев не было, да и вез он вовсе не наркотики, а зубной порошок в пластиковых пакетах. Эти жлобы пожадничали на организации дела, и, будь этот самый Тверитин более осторожным человеком, все бы сорвалось еще в самом начале.

Зато уж захват Грязнов организовал просто классический. Сначала на Тверитина вывели гостиничную проститутку Клаву, а когда она к нему поднялась, то «забыла» закрыть дверь на замок Оперативники вошли, когда Тверитин уже лежал под простыней в чем мать родила и покрикивал нетерпеливо на копавшуюся Клаву. Кроме зубного порошка у него нашли пистолет, деньги в валюте и настоящий наркотик для личного потребления. Документы у него были выписаны на имя гражданина Российской Федерации, что придавало задержанию какое-то законное основание.

— Ну, гражданин Некрасов, — начал Грязнов свой допрос в Воронеже, — что имеете сказать по поводу найденных у вас наркотиков?

Он к этому времени уже знал, что наркотиков там не было, но надеялся, что сам Тверитин этого не знает.

— Кончай травить, начальник, — сказал Тверитин. — Крути дело, а об остальном мой адвокат позаботится.

— А кто ваш адвокат? — спросил Грязнов с интересом.

— А я и сам не знаю, — отмахнулся Тверитин беззаботно. — Найдут кого-нибудь.

— Хотите сказать, у вас солидные покровители? — спросил Грязнов.

— Уж не слабые, будь уверен, — сказал Тверитин. — Давай я тебе подпишу протокол и закончим это.

Держался он неплохо, это Грязнов отметил, но он ведь еще не все знал о причинах задержания. Вошел эксперт-криминалист и стал снимать у Тверитина отпечатки пальцев.

— А это еще зачем? — удивился тот.

— Для порядку, — миролюбиво объяснил Грязнов. — А вдруг ты никакой не Некрасов, вдруг ты давно разыскиваемый рецидивист. Надо ведь проверить.

Он заметил, как на мгновение Тверитин побледнел, но тут же взял себя в руки и безропотно исполнил все необходимое. Конечно, он был уверен, что его отпечатки пальцев в архиве КГБ и в воронежской милиции их быть не может.

Криминалист, сделав свое дело, ушел, и Грязнов тяжело вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Перейдем к делу, гражданин Некрасов. Документы ваши поддельные, и это заставляет нас поинтересоваться, кто вы есть на самом деле.

— А вот пальчики проверите, — сказал Тверитин насмешливо, — они вам и ответят. Или я рецидивист в розыске, или нет. Если нет, то извольте отстать.

— Допустим, мы их уже проверили, — сказал Грязнов. — И выяснили удивительную вещь. Что никакой ты не Некрасов Эдуард Петрович, а самый что ни на есть Тверитин Андрей Геннадьевич.

Тут он и вовсе побелел и произнес лишь:

— Требую адвоката.

— Оперативный сотрудник Краснодарского краевого управления КГБ, — добавил Грязнов, — уволенный из рядов за совершение ряда преступлений, одно из которых так и осталось нераскрытым.

Тверитин молчал, тяжело сопя.

— Я имею в виду убийство капитана Ратникова и членов его семьи, — закончил Грязнов.

— С-с-суки, — прошипел Тверитин с ненавистью. — Они же меня сдали, как скота на бойню!

— Начинаешь понимать, — одобрил Грязнов. — Это хороший знак. Теперь мы с тобой, Андрюша, поедем в Москву и продолжим разговор там, ага?

— Мне нечего сказать, — произнес Тверитин убито. — Слушай, начальник, сколько ты хочешь? — спросил он вдруг. — Хочешь полета грандов? Закрой ты эту канитель, не выйдет у тебя ничего, гадом буду.

— Если не выйдет, так чего же ты отстегиваешь? — удивился Грязнов.

— Да не уголовное это дело, — сказал Тверитин с досадой. — Знаю я, кто может то дело по новой раскрутить, тут компромат собирается, понимаешь? Нас большой человек прикрывает, под него и роют. Не будет тебе тут лавров, мамой клянусь!..

Последнее он произнес почти с азербайджанским акцентом.

— Ты погоди, — сказал Грязнов. — Мы еще должны твоего приятеля дождаться, что еще он скажет. Может, он еще полета грандов подкинет, вот тебе и сумма.

— Жорик не такой тюха, как я, — возразил Тверитин. — Его сюда мильоном не заманишь, у него нюх на засаду есть.

— Поживем — увидим, — сказал Грязнов мудро.

Уже на другой день Андрей Тверитин был на допросе в Генеральной прокуратуре у меня, и присутствовавший Слава Грязнов сиял, как именинник. Тверитин был небольшого роста, невзрачный, узколобый, и я бы ни за что не заподозрил в нем лейтенанта КГБ. Скорее, он походил на вора-карманника.

— Не, мужики, — говорил он отрешенно, — тут я не игрок. Тут пошла политическая склока, и мне перо в бок в камере получать неохота. Сажайте меня за что хотите, но показаний я давать не буду.

— На кого это ты все время намекаешь? — насторожился Грязнов.

— А ни на кого не намекаю, — сказал Тверитин. — Болтаю просто. Вы меня сажать будете?

— Непременно, — сказал я. — Только сначала вы нам, Тверитин, расскажете про убийство Ратникова, кто вас на него навел да чего требовал. Нет тут никакой политики, можете мне верить.

— Не знаю я ничего про это, — возразил Тверитин. — Да и дело то давно прекращено, потому что убийцей оказался Щербатый.

— Мы возобновим и проведем повторное расследование, — я старался говорить уверенно. — Вызовем свидетелей, которые тогда были с вами. Вы полагаете, вам будет легко отпереться?

Он медленно вздохнул и покачал головой.

— Ребята, — сказал он, — я ведь тоже каким-то боком юрист. Чего вы мне лапшу на уши вешаете? Если дело давно прекращено, то с какой стати начнется повторное расследование? Скажите просто: надо завалить большого начальника, тут я вам поверю.

— Ладно, — кивнул я, — нужно завалить большого начальника. Теперь ты будешь говорить?

— Теперь тем более не буду, — отрезал Тверитин. — Этому начальнику только пукнуть, и я конченый человек.

Мы отправили его в тюрьму, а сами остались обсудить ситуацию в узком кругу единомышленников. В тот вечер единомышленников оказалось особенно много, потому что помимо моих помощников, Грязнова и Дроздова к нам на огонек заглянул еще и Семен Семенович Моисеев, тоже кое-что знающий о наших делах.

— Задача теперь такая: оповестить Бэби о появлении в наших краях Тверитина, — говорил я. — Это первое. А второе, организовать Бэби возможность покушения на Тверитина.

— Сашенька, мне страшно тебя слушать, — заявил Моисеев. — Каким бы негодяем ни был этот Тверитин, но подставлять его под пули безнравственно.

— Да подставлять-то нравственно сказал Грязнов. — Но как нам до Бэби добраться?

— С момента убийства Лихоносова прошло уже около двух месяцев, — напомнил Дроздов. — Может, он вообще уехал куда-нибудь?

— Я не понимаю, чего вы вообще ждете от этого Бэби, — заявил Семен Семенович решительно. — Он же уже отыгравшая фигура, сам «Народный суд» его уже отверг. Чем он сможет вам помочь?

— Это сверхдальний прицел, Семен Семенович, — сказал я туманно.

— Надо пустить слух по прокуратуре о задержании Тверитина, — сказала Лариса.

— А если дойдет до Пархоменко? — испугался я.

— Это же наркомафия! — сказал Дроздов. — Актуальное дело, слава и почет!

— Это не мой профиль, — с сожалением напомнил я.

— Я все думаю, — сказал Грязнов, — на какого это высокого, начальника он намекает?

— Ребята, — посмотрел я в сторону помощников, — проверьте, кто тогда начальствовал в Краснодаре и кто из них остается на плаву и теперь.

Сережа кивнул, а Лариса произнесла уверенно:

— Сделаем, Александр Борисович.

Я вернулся домой поздно, когда звонить к соседям на дачу было уже неудобно, и потому принял ванну и решил лечь спать. Но в первом часу ночи зазвонил телефон, и я снял трубку.

— Александр Борисович, — услышал я далекий голос. — Это майор Деменок из Краснодара вас беспокоит. Вы помните меня?

— Конечно, Артем Иванович, — буркнул я. — Какие новости?

— Да новостей никаких, — отвечал тот. — Живем помаленьку.

«Так чего же ты названиваешь по ночам?»— хотелось спросить мне, но я сказал:

— Рад за вас. Вы там небось каждое воскресенье на море ездите купаться?

— Да, случается, — пробормотал Деменок. — Но я вас вот почему беспокою, Александр Борисович. Помните дело капитана Ратникова?

Еще бы я забыл!

— Конечно, помню, а что?

— Дело в том, что жена капитана Ратникова, Нина, сейчас находится в Москве. Вы не против, если я дам ей ваш телефон?

Я не смог сразу вспомнить, какую роль в истории играла Нина Ратникова.

— Погодите, — вспомнил я наконец. — Но она же сумасшедшая!

— Не совсем, — Деменок смутился. — Мне кажется, она в полном порядке. Она узнала от меня, что вы продолжаете расследование, и очень заинтересовалась.

— Ладно, — сказал я, — пусть звонит.

Мы еще обменялись дежурными фразами, и он положил трубку, а я немедленно заснул.

А рано утром меня снова разбудил телефонный звонок, и спокойный голос Кости Меркулова произнес:

— Саша, если тебе не трудно, подъезжай к семи часам на нашу бензоколонку.

— Есть, — я тут же стал одеваться.

Хотя мне очень хотелось спать, но свидание с Костей, да еще столь конспиративно обставленное, было явлением чрезвычайно бодрящим, так что, уже заводя машину, я был бодр и свеж, готовый к самым крутым поворотам судьбы.

Несмотря на раннее утро, на заправке выстроился хвост, потому что ожидалось новое подорожание бензина и люди спешили к нему подготовиться. Я тоже стал в очередь, достал залежавшийся в отделении для перчаток детектив и принялся перечитывать его в десятый раз, удивляясь бестолковости следователей. Костя появился минут в десять восьмого, постучал в окно машины, и я ему открыл.

— Приятная погода, не правда ли? — сказал я, пожимая ему руку.

— Ну да, — сказал он. — Чудная погода. Извини, я опоздал не по своей вине.

— Перестрелка задержала? — спросил я. — В чем дело, Костя, что за конспирация? Мы опять под колпаком у Мюллера?

Костя хмыкнул и покачал головой:

— Знаешь, что я недавно узнал? Оказывается, деятельность нашей президентской комиссии стоит отдельным пунктом в плане «Народной воли». Как тебе это нравится?

Я помолчал, соображая.

— Ну, — спросил я наконец, — и давно вы работаете на «Народную совесть», Константин Дмитриевич?

— Понимаешь, это сплошная провокация, — заговорил он возмущенно. — Мы покупаемся на это все как слепые котята. Я уже перестал понимать, с кем мы боремся и за что.

— Письма с предложениями, — вспомнил я, — это ваших рук дело?

— Какие письма? — не понял он.

Я достал из нагрудного кармана письмо от СНС и протянул ему. Он прочитал, усмехнулся и качнул головой.

— Наши орлы, — сказал он. — Как ты понимаешь, я к этому не причастен.

— Ты позвал меня, чтоб поплакаться в жилетку? — спросил я.

— Я позвал тебя, чтобы ввести в курс дела. Эта «Народная воля» оказалась совсем не тем, что мы думали. Это проект с управлением общественным сознанием, тут нет сомнений, но направление его вовсе не реваншистское. На начальных стадиях этот проект проходил экспертизу в самых крутых западных исследовательских центрах.

— Значит, надо прекращать следствие по всем делам? — спросил я.

— В руководстве проекта сменилось уже третье поколение, — продолжал Костя вдохновенно. — А начиналось все еще с подачи товарища Андропова. Знаешь, какая основная проблема стоит перед человечеством?

— Не сойти с ума, — предположил я.

— Разумные потребности, — сказал Костя. — Нам нужно общество с разумными потребностями. Иначе планета не проживет и сотни лет.

— Если хочешь знать, — сказал я, — у меня крайне разумные потребности.

— Прекрасно, — сказал он. — Ты проходишь тест. В общем, нам прививают разумные потребности, ты понял?

— И для этого убивают вредных элементов, живущих неразумно, — догадался я.

— Вероятно, — вздохнул он. — В общем, ты понял, сейчас эта самая «Народная совесть» начинает легализоваться.

— Откуда ты все это узнал? — спросил я. — Вы что, таки вышли на переговоры?

— Нет, — сказал Костя, — но у нас появился толковый консультант, полковник КГБ Александр Александрович Рогозин. Он работал с Синюхиным, знал Даниленко. Он из первого поколения «Народной совести», обеспечивал как раз ее международное звучание. Если ему верить, то это уже не «Народная совесть», а международная.

— Почему же тогда были убиты и Синюхин, и Даниленко, и Собко?

— Смена поколений, — сказал Костя. Я перевел дыхание.

— Хорошо, — сказал я, — а мне-то что делать? Мы начали широкую облаву на Бэби, с тем чтобы через него выйти на «Народный суд», а что же теперь? Вы с ними уже сговорились, да?

— Ни с кем я не сговаривался, — буркнул Костя. — Я позвал тебя для того, чтобы объяснить, что деятельность нашей комиссии контролируется этой самой «Народной совестью». Я же со своей стороны, как ведущий работник Генеральной прокуратуры, нахожу в их деятельности массу противозаконных действий и не могу это обстоятельство игнорировать. Вот я и призываю тебя мобилизовать все силы для продолжения работы в крайне сложных обстоятельствах. Запомни, они следят за тобой во все глаза. Знаешь почему?

— Почему?

— Им нужен Бэби.

Я удивленно повернулся к нему.

— Бэби? Наш Бэби? Разве они не считают его убитым?

— А разве вы сами не доказали, что Люсина и Лихоносова убил именно Бэби? Думаете, они не в курсе? Теперь они ждут результатов вашей облавы с большим нетерпением, чем вы сами.

— Зачем им Бэби?

— Подумай сам, Саша, — сказал Костя. — Феликс Даниленко покончил с собой, его бывший заместитель и друг Лихоносов убит рукой Бэби. Компьютер Феликса Даниленко похищают прямо из лаборатории Генеральной прокуратуры — это до сих пор ничего тебе не говорит?

Я задумчиво кивнул.

— Значит, Бэби был человеком Даниленко?

— Вот именно.

— И у него может находиться ключ к компьютерной программе?

— Правильно, — похвалил Костя. — Вот почему им и нужен Бэби.

Я тяжело вздохнул.

— Надо же, как все сходится на этом Бэби, — сказал я. — А он, бедолага, наверное, и не знает, как он всем нужен.

— Теперь вопрос в том, кто первым до него доберется, — сказал Костя. — И первыми в этом случае должны быть мы, Саша. Ты понял?

Я развел руками и сказал:

— Надо, так сделаем.

Я подвез его к остановке автобуса, и мы распрощались, договорившись связываться не прямо, а через своих родных. Костя выглядел очень уставшим, хотя и улыбался мне напоследок, передавая приветы всем знакомым. Я развернулся на шоссе и поехал в прокуратуру.

День начинался с совещания у Пархоменко, где тот полчаса рассказывал о состоянии правоохранительной деятельности в Красноярском крае, где побывал недавно в трехдневной командировке. Судя по его словам, все там было в этом плане удручающим, но на предложение отправиться туда с помощью откликнулся лишь Лаврик Гехт, сам только что вернувшийся с Урала. Пархоменко предложил Лаврику собрать группу и отправляться, тем более что ситуацию в крае Лаврик знал прекрасно, бывал там неоднократно и мысли на этот счет имел самые смелые.

— А поехали с нами, Саша, — предложил он мне. — Я тебе там такие места покажу — ахнешь.

— В другой раз, — пообещал я.

Я успел рассказать ребятам про разговор с Меркуловым, и мы даже успели прикинуть варианты возможного развития событий, а в десять ко мне привезли Тверитина, и мы около часа с ним беседовали на самые разные темы, кроме той, которая была нужна. Когда дело касалось капитана Ратникова, Тверитин замолкал, бычился и начинал тяжело сопеть.

— Зачем вы детей-то трогали? — спрашивал его я, пытаясь зайти с этого конца. — Дети-то что могли знать?

Он молчал и сопел.

В общем, кроме краткого, но содержательного рассказа об армяно-азербайджанской войне, я из него ничего не вытянул. Я отправил его обратно в тюрьму, а сам поднялся к себе в кабинет.

— Вот он, — сказал Лаврик в трубку телефона и позвал: — Саша, это тебя.

Я взял трубку и услышал женский голос:

— Александр Борисович? Здравствуйте. Это с вами Нина Ратникова говорит, жена капитана Ратникова. Вам Деменок не звонил?

— Ага, звонил, — вспомнил я. — Здравствуйте, Нина. Чем я могу вам помочь?

— Мне сказали, что дело об убийстве моего мужа не закрыто. Вы не могли бы мне рассказать, что там и как?

— Заходите, — сказал я. — Поговорим.

Лаврик мне подмигнул и расплылся в улыбке. Он считал меня сердцеедом и тайно завидовал.

— Когда можно зайти? — спросила вдова.

Мне не очень-то хотелось с ней беседовать, но, вспоминая о том, что ей довелось пережить, я не мог не испытывать к ней чувства жалости.

— Да прямо сейчас и заходите, — предложил я. — Я выпишу вам пропуск.

— Только выписывайте пропуск на фамилию Шимовой, — попросила вдова виновато. — У меня теперь другая фамилия.

48

Нина все это придумала сама: позвонить майору Артему Деменку в Краснодар, напроситься на свидание с Турецким. Все получилось, как она и задумывала, и когда следователь снисходительно позволил ей прийти в прокуратуру, она была готова запрыгать от радости.

Аня, которая внимательно прислушивалась к ее разговору, тотчас же спросила:

— А куда это ты собралась?

Настроение у Ани было менее лучезарное, чем накануне, именно по той причине, что ночью Нина поймала ее у бара, где та тайком потребляла виски. Нина пригрозила сдать ее на принудительное лечение от алкоголизма, и Ане пришлось много и жалобно плакать, прежде чем инцидент был исчерпан.

— На свидание, — отвечала Нина чуть взволнованно, но беззаботно. — Разве не могу я пойти на свидание?

— Ты нашла мужика? — спросила Аня испуганно. Нина глянула на нее и рассмеялась.

— Не пугайся, подруга, — промолвила она с горечью. — Это сугубо деловое свидание.

— А я дома останусь? — спросила Аня с надеждой.

— Конечно, — кивнула Нина. — Не страшно? Аня улыбнулась.

— Я за видик засяду, ага? Там классные фильмецы есть. Предварительно Нина собрала все спиртное, что было в доме, в большую сумку, и предупредила:

— Аня, выпивки в доме нет, и не пытайся ее раздобыть. Я скажу, чтоб тебя не пускали назад домой, если ты захочешь выйти.

— Да что ты, Нинуля, — сказала Аня с горечью. — Ты меня уже совсем за пропащую держишь. Я в норме.

Но Нина все же отнесла сумку с бутылками в камеру хранения, которой ведали охранники, и предупредила, чтоб ни на какие просьбы о спиртном не отзывались.

— Нина Алексеевна, — сказал охранник, — сейчас такие надежные средства есть, в один день отучат.

— Может, мне еще придется этим воспользоваться, — сказала Нина.

Конечно, Аня представляла для нее одни заботы, но иметь эти заботы оказалось для нее приятно, и с дороги она позвонила домой из машины по радиотелефону, узнала, что за «фильмец» смотрит Аня, и сказала ей несколько теплых слов. Эта двадцатичетырехлетняя девица была сущим ребенком.

И вот она уже входит в здание прокуратуры, получает в проходной пропуск, поднимается по лестнице. Ей поначалу казалось, что здесь ее непременно узнают и схватят, и она сама над собой посмеивалась. Единственным человеком, знавшим правду о Бэби, была она сама, и потому опасаться ей было нечего.

Кабинет у Турецкого был небольшой, к тому же он делил его с симпатичным толстячком, который предупредительно оставил их, когда появилась Нина. Сам следователь, как она и предполагала, был вальяжным молодым человеком, и к визиту вдовы он отнесся как к мероприятию тягостному, но необходимому.

— Присаживайтесь, Нина Алексеевна, — предложил он. — Мне очень интересно с вами познакомиться. Если позволите, я позвоню своим молодым помощникам, они тоже хотели, что называется, засвидетельствовать почтение.

— Конечно, пожалуйста, — кивнула Нина.

Ее появление произвело некоторое впечатление, потому что Турецкий наверняка ждал провинциальную вдовушку в черном платочке, а появилась вполне респектабельная дама.

— Меня очень взволновало то, что вы продолжаете дело, — сказала она после того, как он позвонил стажерам. — Скажите, там выявились новые обстоятельства?

— А какие обстоятельства известны вам? — спросил Турецкий с интересом.

— Дело было закончено и прекращено после того, как убили какого-то бандита, — ответила Нина. — Они сказали, что это и был убийца.

— Да, это уже несколько устаревшая информация, — заметил следователь. — С тех пор произошло немало событий.

— Связанных с убийством моего мужа? — спросила Нина.

— В том-то и дело, — вздохнул Турецкий. — Это целая эпопея.

— Вы мне расскажете?

— Только то, что можно, — улыбнулся Турецкий. — Как вы понимаете, много информации служебной, не подлежащей разглашению.

— Но это значит, — сказала Нина, — что убийца не выявлен.

— Теперь уже определен, — сказал Турецкий не без самодовольства.

В этот момент в кабинет пришли молодые следователи, высокая и стройная Лариса Колесникова и очкарик Сережа Семенихин. И он, и она двигали челюстями, но на пришедшую гостью посматривали с интересом.

— Я вам должен объяснить, — продолжал между тем Турецкий, — что дело вашего мужа оказалось едва ли не центральным в одном большом политическом расследовании. Именно поэтому у нас такой интерес к вам, Нина Алексеевна. Может, сначала вы расскажете о себе? Я вижу, вы прекрасно выглядите. Вы в Москве проездом?

— Нет, — сказала Нина. — Теперь я здесь живу.

— Надо же! — воскликнул Турецкий. — А мы вас искали в Краснодаре.

— Я совсем недавно живу здесь, — объяснила Нина. — Видите ли, все получилось так неожиданно, так странно… Я очень тяжело переживала смерть детей и мужа. Даже лечилась в психушке.

— Нам об этом известно, — вмешалась Лариса мягко.

— Но продолжение вас определенно удивит, — усмехнулась Нина нервно.

И она принялась излагать легенду про благородного француза Гюстава Шима, который подобрал ее на сочинском пляже и увез во Францию, про ее странную, полубессознательную жизнь за границей, про развод, также исполненный благородства, и, наконец, про ее возвращение в волшебный мир Строгино.

— Надо же, — сказал Турецкий, качая головой. — Так вы теперь преуспеваете?

— Как здорово! — восхитилась Лариса.

Один Сережа холодно жевал жвачку, никак не реагируя на эту сказку.

— Я богата, — сказала Нина. — Я знаю, что на Западе часто бывает, что назначенная награда ускоряет следствие. Если нужно, я могу назначить такую награду.

— Увы, — вздохнул Турецкий, — сейчас в этом нет необходимости.

— Я рассказала о себе, — заметила Нина, — и теперь вправе выслушать ваш рассказ.

— Да, конечно, — согласился Турецкий и принялся в ответ рассказывать об убийствах всех участников того давнего краснодарского дела, о Бэби, неожиданно оказавшемся замешанным сразу и в деле кровной мести, и в казнях по приговору Суда Народной Совести. Он достаточно подробно перечислил все дела Бэби, рассказал о выступлении Стукалова, об убийстве его тем же Бэби, о предполагаемом убийстве самого Бэби. — И в тот момент, — продолжал он, — когда уже почти все были уверены в том, что Бэби убит, вдруг последовало убийство последнего из краснодарских свидетелей, Люсина. И мы поняли, что Бэби жив.

— Кто он, этот Бэби? — спросила Нина. — Почему он мстит за моего мужа?

— Мы бы хотели переадресовать этот вопрос вам, Нина Алексеевна, — сказал Турецкий. — Вы лучше знали друзей своего мужа. Вы понимаете, чтобы так настойчиво идти по следу на протяжении целого года, надо иметь характер.

— Да, конечно, — согласилась Нина. — Вы извините, но мне этот Бэби даже чем-то симпатичен. Он ведь делает мое дело.

— И вы не можете предположить, кто бы это мог быть? — спросил Турецкий.

Нина подумала, покачала головой и сказала:

— Ничего не приходит в голову. В последнее время в моей жизни произошло столько событий, что даже не знаю… Нет, я не могу вспомнить никого, кто бы это мог быть.

— У вашего мужа не было друзей? — спросил Турецкий удивленно.

— У него были друзья, — сказала Нина. — У нас было очень много друзей, но вряд ли кому-нибудь из них пришло бы в голову мстить. Это не свойственно современному человеку, не так ли? Мы стараемся поскорее забыть тяжелые переживания, уйти от них. А мстить?.. Это что-то древнее, архаичное. У нас не было таких друзей.

— Может, кто-нибудь из кавказцев? — спросила Лариса. — У них обычай кровной мести существует до сих пор.

Нина глянула на нее и улыбнулась.

— Это чисто московские измышления, — возразила она. — Я жила на юге и знаю, что все кавказцы хорошие артисты. На самом деле они такие же люди, как и мы, и за каждым случаем так называемой кровной мести стоит солидный материальный интерес.

— Во всяком случае, этот Бэби успел еще убить московского бизнесмена Лихоносова, — напомнила Лариса, — и никакой кровной мести здесь не было.

Нина кивнула.

— Вы меня страшно заинтриговали, — сказала она. — А что он натворил еще?.

— Пока ничего, — отвечал Турецкий. — Но возможно, он затаился.

Нина неожиданно усмехнулась.

— Если я опубликую в газетах приглашение на свидание, он вряд ли отзовется, не правда ли?

— Вряд ли, — согласился Турецкий, хмыкнув.

— А как вы надеетесь на него выйти?

— Вы забываете, что двое истинных убийц остались ненаказанными, — сказала Лариса.

— Как? — ахнула Нина. — Вы уже знаете истинных убийц?

— Да, — кивнул Турецкий. — Знаем.

— И… — Нина судорожно вздохнула, — кто это?

— Двое рядовых сотрудников краевого управления КГБ, — сказал Турецкий.

Нина покачала головой.

— Этого не может быть!.. Зачем КГБ убивать моего мужа? Моих детей?..

— Это старая и запутанная история, — сказал Турецкий. — Вам знаком Вадим Сергеевич Соснов?

— Вадим? Конечно!

— Он ведь был у вас в гостях накануне, не так ли?

— Да, был.

— Дело в том, что он в это время проводил ревизию в отношении местного КГБ, и у него были компрометирующие материалы.

— На дискете, — вспомнила Нина вдруг. Турецкий удивленно поднял голову.

— А вы откуда знаете?

— Он оставил эту дискету у меня, — проговорила Нина. Турецкий даже вскочил.

— Как оставил у вас! Значит, эта дискета у вас все-таки была?

— Да, — кивнула Нина. — Я отдала ее Вадиму именно в ту ночь.

— Стоп, стоп, стоп, — перебил ее Турецкий. — Значит, в ту ночь вы возвращались в город не ради покупок, а ради встречи с Сосновым?

— Да.

— Это ничего не меняет, — произнес Сережа Семенихин.

— Но все-таки, — покачал головой Турецкий. — Я дважды беседовал с Сосновым, и он ни разу не рассказал мне об этом.

Возникла небольшая пауза, и Нина объяснила:

— Это не было любовным свиданием. Он оставил у меня дискету, просил никому не говорить, даже мужу. Накануне, перед отъездом, он попросил подвезти ее к поезду. Я придумала это возвращение, чтобы вернуть ему ее.

— Но вашего мужа убили именно из-за этой дискеты, — сказала Лариса. — Вы понимаете? Ваших детей пытали…

— Лариса, — остановил ее Турецкий. Нина тяжело вздохнула.

— Я понимаю, — сказала она.

Неожиданно лицо ее исказилось, она всхлипнула и почти пропищала:

— Извините… — и заплакала.

Турецкий налил ей воды, Лариса принялась успокаивать, и только Сережа сидел, жевал жвачку и наблюдал за всем этим молча.

Нина быстро пришла в себя, и Лариса вызвалась проводить ее в туалет, чтобы привести в порядок лицо.

— Простите меня, — говорила она Нине взволнованно. — Я брякнула, не подумав.

Нина разглядывала себя в туалетном зеркале и молчала.

— Может, валерьянки принести? — спросила Лариса.

— Нет, не надо.

— Одного из них мы уже задержали, — сказала Лариса, пытаясь ее успокоить. — Мы надеемся, что Бэби как-то узнает об этом и клюнет.

— Клюнет? — переспросила Нина. — Но как он может клюнуть?

— Мы еще не знаем, — сказала Лариса. — Можно устроить что-нибудь вроде следственного эксперимента, вывезти убийцу в город…

— Вы хотите, чтоб Бэби убил его? — удивилась Нина.

— Да нет же, — с досадой возразила Лариса. — Мы хотим только привлечь внимание Бэби. Конечно, риск есть, но мы постараемся свести его до минимума.

Нина вздохнула.

— Я не очень поняла, почему вы так стремитесь поймать этого Бэби, — сказала она.

— Тут серьезные мотивы, — сказала Лариса, доставая сигареты. — Она глубоко затянулась, выпустила струю дыма и заговорила: — Речь идет о политической акции. Может, вы слышали про Суд Народной Совести? В свое время о нем много говорили, но сейчас как-то замолчали. Это набор крутых политиканов, которые манипулируют общественным сознанием. Бэби был исполнителем их приговоров, выполняя прямые поручения одного старика, который был там большой шишкой. Но старика недавно убили, точнее, довели до самоубийства, что одно и то же. Старик владел ключом к компьютерной программе, на которой отражена деятельность этого самого «Народного суда». Он успел покончить с собой, не сказав никому, где этот ключ. Теперь весь аппарат «Народного суда» ищет Бэби, как и мы, но для того, чтобы овладеть ключом к программе. Предполагается, что Бэби знает, где ключ. Понимаете? Он выведет нас прямо на коллегию Суда! Именно это нас и интересует.

Нина кивнула. Она уже пришла в себя, подправила макияж и снова выглядела как надо.

— Интересно у вас получается, — промолвила она. — На убийцу ловите Бэби, а на Бэби будете ловить политиканов.

— Так надо, Нина, — со значением сказала Лариса. Они вернулись в кабинет Турецкого, где все еще сидел мрачно жующий Сережа Семенихин, и следователь Турецкий с порога сказал:

— Лариса, срочно к Моисееву, у него для тебя какие-то результаты.

— Лечу, — сказала Лариса. — До свидания, Нина. Мы еще увидимся, да?

— Да, конечно, — кивнула Нина, не очень представляя, как они смогут снова увидеться.

Лариса ушла, а Нина снова села к столу.

— Я вас задерживаю, — произнесла она — Простите.

— Нет, ничего, — возразил Турецкий. — Это вы нас простите. Для нас это просто дело, а вы все это пережили…

— Как фамилии этих… убийц? — спросила Нина. Турецкий промолчал, потом сказал:

— Что вам дадут их фамилии, Нина? Вы простите, но пока это служебная информация. Следственная тайна.

— Но и вреда это вам не причинит, — сказала Нина.

— Мы сообщим вам об этом чуть позже, — загадочно проговорил Турецкий.

Нина кивнула.

Зазвонил телефон, Турецкий снял трубку.

— Да?.. Кто пришел?.. Рогозин?.. Да, хорошо… Приму, ладно.

Он положил трубку, задумчиво вздохнул, потом поднял голову и виновато улыбнулся.

— Простите, Нина, срочные дела. Сережа, ты не покажешь Нине свою машину? Ей будет интересно.

— Да, конечно, — Сережа поднялся.

— До свидания, — протянула руку Нина. — Я могу еще к вам зайти?

— Конечно, — сказал Турецкий. — Вы же у нас потерпевшая по делу об убийстве.

Нина пошла вперед, а Турецкий окликнул Семенихина.

— Сережа!

Сережа задержался, вернулся к столу.

— Что, Александр Борисович?

— Когда проводишь преуспевающую вдову, — тихо сказал Турецкий, — посмотри по своим каналам, что у нас про нее есть. Просто для интереса, ага?

Сережа жеванул пару раз и ответил:

— Нет проблем, Александр Борисович.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Турецкий. — Пока! Сережа кивнул и ушел.

49

Вначале я был искренне шокирован внешностью вошедшей дамы, ибо внешность ее была отнюдь не скорбящая, но в разговоре, когда выяснилась вся ее удивительная история, я понял, что внешность не убавляет ее скорби. Эта женщина затаила боль глубоко внутри себя, и, когда она заплакала, я был даже каким-то образом обрадован, обнаружив в ней очевидное проявление человечности. Прощаясь, я даже подумал, что она мне понравилась, хотя и попросил Сережу проверить ее по компьютерной информационной сети.

Другие проблемы накатили на меня следом за визитом вдовы, ко мне заявился некий Рогозин. Если бы я не слышал эту фамилию утром от Меркулова, я бы и внимания не обратил на этого представителя комитета Верховного Совета по законности и правопорядку, но теперь я был готов к его визиту и потому даже волновался.

Рогозин оказался холеным и упитанным господином с лучезарной улыбкой и холодом в глазах. Пожав мне руку, он потом под столом вытирал ее носовым платком.

— Александр Борисович, я к вам по очень важному делу, — начал он. — Нам известно, что вы уже длительное время ведете следствие, касающееся деятельности так называемого Суда Народной Совести.

Я кивнул.

— Нам даже известно, что в руководстве находятся силы, препятствующие вашей работе.

— Надеюсь, вы не ждете, что я прямо сейчас начну вам жаловаться, — сказал я с улыбкой.

Он улыбнулся в ответ.

— Разумеется, в этом нет необходимости. Мы намерены поддержать вас всеми силами.

— Спасибо, — кивнул я. — Но кто это «мы»?

— Комитет по законности и правопорядку, — сказал Рогозин.

— Вы — депутат Верховного Совета? — спросил я.

— Нет, но я эксперт, член комитета. Вы хотите, чтоб я предъявил документы? — Он с готовностью полез в нагрудный карман, и я поспешил остановить его.

— Нет-нет, что вы, — сказал я. — Я просто хочу знать, к кому мне обращаться, когда действительно возникнут трудности.

Он кивнул.

— Вы знаете, я слышал о вас очень много хорошего от Меркулова.

— Вы знакомы с Константином Дмитриевичем? — удивился я.

— Да, — кивнул Рогозин. — Мы вместе заняты этим самым «Народным судом» в работе одной комиссии. Я ведь был в числе тех, кто начинал в свое время дело «Народной воли».

Тут я должен был крайне удивиться, и мне это удалось.

— Вы были… в числе организаторов?

— Почти, — усмехнулся Рогозин. — Я содействовал международным контактам руководителей проекта.

— Вот как, — произнес я. — Тогда, может, вы объясните цели этого… гм… проекта? Пока ведь мы рассматриваем его как сугубо преступную организацию.

— И правильно делаете, — кивнул Рогозин. — От первоначальных целей не осталось и воспоминания. Понимаете, этот проект предусматривал перестройку общественного сознания всего нашего народа.

— Ого, — не выдержал я.

— Только не спрашивайте меня, как все это реально предполагалось делать, — усмехнулся Рогозин. — Я, увы, не специалист. Но знаю, что ныне практикующийся террор в первоначальном проекте не предусматривался. Идеи были чисты, гуманны и возвышенны.

— Возвышенными идеями вымощена дорога в ад, — сказал я. — Так что же, ваша информированность не дает вам возможности вмешаться в нынешнее состояние дел?

— Информированность моя не такая уж значительная, как вы можете предположить, — со вздохом сказал Рогозин. — Но сейчас делается все, чтобы выйти на контакт с представителями «Народной воли». Выясняется, что в проект были вложены просто огромные средства, и мы не представляем, как все это может сказаться на жизни страны.

— Кто же контролирует это дело?

— Группа глубоко законспирированных политиков, — понизил голос Рогозин, — которые свои личные цели решили поставить во главу угла.

— Разве руководители государства не держали в руках нити управления? — спросил я недоверчиво.

— Разумеется, — кивнул Рогозин, — но август 91-го все спутал, так что структуры управления проектом оказались самоуправляемы. И тогда начались процессы, приведшие к нынешним преступлениям. Вы знаете, что за последний месяц по нашим данным погибло уже более четырех десятков человек, и все по спискам Суда.

— Почему об этом молчит пресса?

— Потому что действует президентская комиссия, — объяснил Рогозин. — Они убеждены, что противостоять можно только так, замалчиванием, ложью и провокациями. Я решительно против.

— Тогда как вы там оказались?

— Не так уж много людей, кто знает о проекте больше меня, — сказал он не без самодовольства. — Только поэтому они меня и терпят. А недавно едва не выгнали вон, когда я сказал, что подобные комиссии были запланированы в разделе правительственного сопротивления.

Я кивнул, усмехнувшись вместе с ним, и спросил:

— Итак, что вы хотите от меня?

— Бэби, — сказал Рогозин. — Нам всём нужен Бэби.

— Разве вы не считаете, что он убит? — спросил я удивленно.

Он покачал головой.

— Нет, Александр Борисович, нет. И вы не считаете, не так ли? Не зря же вы так холите и лелеете этого подонка Тверитина.

Я кашлянул.

— Вы знаете все? — спросил я.

— Все, что мне нужно, — весомо произнес Рогозин.

— Тогда мне непонятны причины этого визита, — сказал я.

— Причина одна, — сказал Рогозин. — Речь идет о большой политической драке за овладение проектом. Бэби неожиданно для всех стал здесь ключевой фигурой.

— А компьютер Феликса Даниленко? — спросил я. — Где он?

— Вы меня спрашиваете так, будто это я его похитил, — сказал Рогозин со смешком. — Но это не суть важно. Если у нас появится ключ, то вся коллегия приползет к нам с предложениями услуг.

— Что за странность, — удивился я. — Все повязано на программе Даниленко?

— Да, это принцип руководящих структур проекта, всеобщее согласие. Выпадение любого отдельного звена стопорит всю систему. Они успели овладеть и взять под контроль большую часть звеньев, но Даниленко был последним из могикан.

— А какой должен быть ключ? — спросил я с интересом.

— Да ключ-то простой, — промолвил Рогозин с досадой, — кодовое слово, пароль, если хотите. В других обстоятельствах быстродействующий компьютер определяет его за несколько минут, но тут та закавыка, что любое неправильно поданное слово уничтожает программу. Нужно только одно слово, правильное.

— И Бэби его знает?

— Это известно только Бэби, — Рогозин вздохнул. — Теперь вы понимаете, что стоит этот молодой человек?

— Что же вы ждете от меня? — спросил я.

— Искренности, — сказал Рогозин. — Вы уже продумали операцию?

— Нет. Нам нужен еще второй убийца. Рогозин пожал плечами.

— Зачем? Он клюнет и на этого. Вы не думали о газетной заметке о захвате вашего Тверитина?

Я покачал головой.

— Тут много сложностей, Александр Александрович, — возразил я. — Не можем же мы прямо зазывать этого Бэби. Надо все продумать.

— Я уже говорил, это надо делать очень быстро, — напомнил Рогозин. — Ситуация настолько обострена, что возможны самые неожиданные ходы с противоположной стороны. Нам бы хотелось непременно участвовать в операции по захвату Бэби.

— Вы полагаете, что мы сами не справимся? — спросил я.

— Будем рассуждать здраво. Один раз вы уже не справились. Теперь важность операции даже не удваивается, а удесятеряется! Надо быть предельно осторожными.

— Я и без того осторожен, — заметил я. — Скажите, а Вадим Сергеевич Соснов знает о вашей деятельности в президентской комиссии?

Он посмотрел на меня рассеянно и сказал:

— Нет, разумеется. Но в комитете я занимаюсь тем же вопросом, то есть делами Суда Народной Совести. Нашего председателя эта проблема, как мне кажется, не интересует.

Тут появился Лаврик Гехт, истомившийся блужданиями по чужим кабинетам, и мой гость поднялся прощаться. Я проводил его по коридору, чтобы зайти в компьютерный к ребятам, и на прощание он сказал:

— Я вас очень прошу, Александр Борисович, при первой же информации о Бэби — немедленно звоните мне в комитет. Это очень важно.

Я пообещал, и на этом мы расстались. Этот человек, как я понял, приходил меня или завербовать, или запугать. Ему не удалось ни то, ни другое.

— А где вдова? — спросил я у Сережи, который уже сидел за компьютером.

— Я проводил ее.

— Что-нибудь нашел? — спросил я, кивнув на экран дисплея.

— Ищу, — отозвался он.

— А Лара где?

— Все еще у Моисеева, — сказал Сережа, не отвлекаясь от своей работы.

— Если что узнаешь, зайдешь ко мне. Он кивнул, и я оставил его.

Конечно, можно было бы воспользоваться и одним Тверитиным для заманивания Бэби в ловушку, но я, во-первых, еще не представлял себе, что это может быть за ловушка, а во-вторых, меня страшно интересовал тот большой человек, по чьему повелению Чекалин с Тверитиным совершили налет на дом Ратникова. Я предполагал узнать про это от Чекалина.

Не успел я об этом подумать, как в прокуратуру заявился Слава Грязнов и, задыхаясь от спешки, доложил:

— Саша, он уже здесь, в Подмосковье. Едем скорее!

Конечно, участвовать в оперативных действиях следователю прокуратуры как бы не пристало, но Слава меня видел насквозь и знал, насколько все это важно для меня. Я спешно накинул пиджак, сказал Гехту, чтоб отвечал на звонки, и помчался вниз по лестнице.

В дороге разговор был об одном — о Бэби.

— Я уже думал насчет операции, — говорил Грязнов. — Нужно сделать такой мешок, чтобы ни один микроб не ускользнул, понимаешь?

— Ты лучше подумай, как нам его известить о наличии клиентов, — возразил я. — Может, у тебя есть его адресок?

— По-моему, это его заботы, — отмахнулся Грязнов. — Понимаешь, Саша, я этому Бэби верю. Если ему это надо, а ему это точно надо, то он и сам узнает.

— У него был информатор, — напомнил я. — На него работала машина «Народного суда»… А теперь что?

— Если ты начнешь ему помогать, — сказал Грязнов, — то все провалится.

— Может, ты и прав, — проговорил я задумчиво. — В конце концов, кому это больше надо, мне или ему?

Грязнов рассмеялся, и мы перешли на другие темы.

— Вчера на хуторе около Тучкова фермер рэкетиров положил, — рассказал нам водитель. — Как есть уложил, из двухствольника. Наповал.

— Тоже ведь, — хмыкнул Грязнов, — суд народной совести. А, Саша?

— Ну, там-то решения Политбюро не предусматривалось, — отозвался я.

— Умеют они, гады, народом прикрыться, — сказал Грязнов. — Радетели…

— Расскажи лучше про Чекалина, — попросил я. — Где он и что?

— Сценарий тот же, — негодовал Грязнов. — Прибыл с товаром для московских дельцов. Перевал у них в Ногинске. Туда мы сейчас и едем. Клиент отдыхает на квартире у бабы, которую ему сняли загодя.

— Бабу или квартиру?

— Обеих, — махнул рукой Грязнов. — Поведение спокойное, пьет умеренно.

— Там твои люди или местными силами? — спросил я.

— Обижаешь, — сказал Грязнов. — Все ж таки особо важное дело, как-никак.

— Этот Чекалин будет покруче своего напарника, — заметил я. — Надо быть поосторожнее.

— Ты еще укажи, как мне его брать, — буркнул Грязнов. — Скажи спасибо, что я тебя с собой взял. Уж конечно не для операции, а только для первоначального допроса, чтоб попробовать его расколоть, пока тепленький. Сиди в машине и не дергайся, товарищ следователь. Или господин?

Я не ответил. Сомнения относительно операции с облавой на Бэби снова нахлынули на меня. Я очень опасался Рогозина. Конечно, у нас не было полной уверенности в том, что он являлся человеком «Народной совести», но уж очень он для этого подходил. И потом, когда он рассказывал про ключевое слово для проникновения в программу компьютера, не слишком ли много он об этом знал? И откуда? И даже если он не из «Народной совести», то кого он теперь представляет? Может, он представитель уже следующего поколения, которое рвется к финансовой базе проекта?..

Мы подъехали на место уже во второй половине дня, и к машине сразу подскочил один из людей Грязнова.

— Товарищ майор, все готово.

— Как клиент? — спросил Грязнов, не выходя из машины.

— Час назад звонил в Москву, разговор записан. Похоже, договаривались об обратной оказии. Есть предположение, что назад он оружие повезет. Может, нам подождать, товарищ майор?

— Отставить, — сказал Грязнов. — Все по местам, через десять минут начинаем операцию.

И снова у них была задействована женщина, на сей раз сотрудница МУРа, пришедшая к хозяйке от имени какой-то женской партии уговаривать хозяйку вступать в ее ряды. Хозяйка была матерой бабищей двадцати пяти лет, держала подпольный бордель, и потому идеи женской партии были ей близки и понятны. Она и внимания не обратила, что активистка женского движения не закрыла за собой дверь. Жилец послушал из любопытства агитацию, но плюнул и ушел в свою комнату. Тогда и появились ребята Грязнова во главе с ним самим. Тихим шепотом и жестами они уговорили хозяйку вызвать жильца, чтобы выпить за женскую партию, и взяли Чекалина, когда тот, ничего не подозревая, вышел из своей комнаты.

— Жорик, они меня заставили, — завопила хозяйка отчаянно, видя, как милиция крутит ее постояльца.

— Дура, — только и сказал Жорик, хрипя от негодования.

50

На Востряковском кладбище Нина около часа искала могилу Феликса Даниленко. У нее был план, начерченный Буком, но как он мог помочь, если новые районы кладбища представляли собой огромную пустыню, усеянную могилами. Кресты, временные памятники, просто колышки с номерами и едва заметные аллеи и тропинки — вот среди чего она упорно блуждала, пытаясь сориентироваться. В конце концов могилу она нашла, но почти случайно, — машинально следуя за погребальной процессией, обратила внимание на покосившийся памятник со звездой, вспомнила слова Бука и подошла. Так и оказалось, это была могила Феликса Захаровича Даниленко. И так убого и сиротливо выглядело это захоронение среди тысяч таких же едва приметных могил, что Нина не выдержала и расплакалась.

Воистину люди в своем страхе перед смертью потеряли всякое уважение к ней, думала Нина, стоя над убогим холмиком земли, над которым стоял перекошенный жестяной памятник. Ведь не мертвым же нужна эта память, ведь это, по существу, плевок в вечность. Она невольно вспомнила кладбище в Краснодаре, где так же сиротливо расположились три могилы, одна большая и две поменьше, и новая волна слез и горечи накатила на нее. Феликс тоже был убит, это было ясно. Старый идеалист не пошел на поводу у нового руководства — и вот поплатился.

— Где же твой ключ, Феликс? — спросила Нина. — Они все ждут от меня какой-то ключ. Что я им скажу, когда они меня поймают?

Она положила цветы на могилу, поправила памятник и даже постояла некоторое время на коленях, погрузившись в меланхолическую тоску о безвозвратном.

— Ладно, дед, — сказала она, поднявшись с колен. — Я все сделаю. Никакого ключа они от меня не получат, и тем лучше. А вот дело свое я закончу непременно. Пусть ловят, ага?

Она даже заулыбалась в конце, ясно представив одобрение Феликса, и уходила уже в другом, более решительном настроении. Глупо плакать о смерти тому, кто сам посвятил свою жизнь убийству, думала она, слыша рыдания людей, провожавших в последний путь своих родственников.

Буку она позвонила из машины, и он подсел к ней на Гоголевском бульваре. Она повела машину к набережной и дальше, вдоль кремлевской стены, а сама говорила:

— Они хотят его поймать. Звучит это глупо, и как они думают это организовать, я не знаю, но мы на это скорее всего пойдем.

— Понятно, — вздохнул Бук. — От такой жизни хоть в петлю, да? Впрочем, тебе-то чего бояться, рисковать будет Бэби. Они думают, что он знает какой-то ключ, — сказала Нина. — Какой-то пароль к компьютеру, который всем нужен. А он ничего не знает. Во всяком случае, они его не убьют, верно?

— Конечно, — сказал Бук. — Так, попытают слегка.

— Он ничего не знает, — сказала Нина.

— Чтобы убедиться в этом, — сказал Бук, — надо выяснить, что он знает. Будь уверена, они возьмут его в крутой оборот.

— Но это единственный шанс добраться до этих парней!

— Глупости, — сказал Бук. — Я уже завтра буду знать, где их держат, и мои ребята приколют твоих убийц без проблем.

— Твои ребята тут ни при чем, — сказала Нина.

— А Бэби при чем? — спросил Бук. — Он здесь имеет свой интерес или просто исполняет все твои прихоти?

Нина глянула на него надменно и сказала:

— Он исполняет мои прихоти. Почему это тебя так беспокоит?

Бук вздохнул и усмехнулся.

— Жалко парня!..

— Лучше достань мне снайперскую винтовку, — сказала Нина. — С глушителем и пламегасителем. Может, нам удастся их обмануть.

— Вариант Стукача? — догадался Бук. — Не думаю, что это пройдет. Они не повторяют своих ошибок.

— Мы еще ничего не знаем о том, что они задумали, — сказала Нина. — Но приготовиться не грех. Ты достанешь винтовку или мне поискать в другом месте?

— Да хоть гранатомет, — сказал Бук. Нина подумала и ответила:

— Гранатомет не надо. Бэби никогда не стрелял из гранатомета.

— Я пошутил, — сказал Бук.

Совершив большое кольцо по бульварам, Нина вновь высадила его на Арбатской площади, и на прощание он спросил:

— И все же где ты его прячешь? У меня есть пара дел для человека, который умеет хорошо стрелять.

— Поговорим об этом потом, — сказала Нина. Направляя машину в Строгино, она рассуждала о том, действительно ли она является просто профессиональным убийцей? Ей не хотелось так думать, и она искала для себя какие-то высокие мотивы — месть за мужа и детей. Даже приговоры Суда Народной Совести она исполняла лишь затем, чтобы потом взамен получать нужную информацию о своих клиентах. Но чем больше она искала оправданий, тем страшнее ей становилось от мысли, что она, как какой-нибудь тигр-людоед, теперь обречена убивать и убивать. Ведь действительно, то особое состояние, что охватывало ее в момент совершения акции, нравилось ей, и, бывало, она шла на убийство со сладким чувством ожидания этого самого состояния. А может, то, что с ней происходит, всего лишь психическая аномалия и она больна? Больна жаждой убийства?

Когда она вошла в подъезд, то обратила внимание, что охранник у входа, поздоровавшись с нею, проводил ее каким-то странным взглядом. Она поднялась, открыла дверь и услышала какую-то возню в глубине квартиры.

— Аня! — позвала она. — Кто у тебя там?

Она машинально протянула руку к браунингу в кобуре под мышкой, но Аня уже вышла ей навстречу, в халате, взъерошенная и растерянная, несмотря на радостную улыбку.

— А, Нинуля, — протянула она. — Так рано…

Нина взяла ее за ворот халата и притянула к себе. Так и есть, от нее шел запах спиртного.

— Чего ты, Нинуля? — жалобно пропищала Аня.

— Кто у тебя там? — спросила Нина, кивнув на дверь спальни.

— Да никого там нет, что ты еще придумала!.. Нина шагнула туда, и Аня ухватила ее за рукав.

— Погоди!.. Там электрик, у меня ночник испортился вчера…

«Электрик» уже выходил из спальни Ани, глупо улыбаясь. Нина узнала его, это был один из охранников предыдущей смены.

— Здравствуйте, Нина Алексеевна, — пробормотал он. — Меня тут Аня позвала… лампочку вкрутить.

— Ширинку застегни, — сухо бросила Нина. Охранник охнул, повернулся к ним спиной.

— Ну что ты, Нинуля… — протянула Аня.

— Вот что, парень, — Нина была вне себя от ярости. — Мне говорили, что вы дорожите своей работой. Если это действительно так, то ты больше порог этой квартиры не переступишь, понятно?

— Понятно, — отвечал он смиренно. — Если бы вы сразу предупредили, я бы и сейчас не переступил. А так что же… Надо исполнять просьбы жильцов.

— И ничего спиртного! — добавила Нина. — Неужели не понятно, она же больная!..

— Ну что ты такое говоришь, — пробурчала Аня.

— Да тут и было-то две капли, — оправдывался охранник. — Я пойду, Нина Алексеевна?

— Вали, — буркнула Нина.

Охранник двинулся к двери, но у выхода остановился.

— Вы мне сразу скажите, Нина Алексеевна, вы начальнику нашему будете жаловаться?

— Я подумаю, — сказала Нина.

Он неожиданно улыбнулся и сказал:

— Это всегда лучше определенности, остается надежда. Но я вас понял, и вы можете быть во мне совершенно уверены. До свидания, Нина Алексеевна.

Он поспешно вышел, и дверь за ним захлопнулась. Аня тяжело вздохнула.

— Ну и чего ты устроила скандал?

— Это мерзко, — скривилась Нина. — Спать с мужчиной ради глотка выпивки.

— Откуда ты знаешь, что я с ним спала? — возмущенно спросила Аня. — А если спала, то почему ты решила, что только ради глотка выпивки?

— Вот как? — иронично переспросила Нина. — Значит, это любовь?

— Это не любовь, — сказала Аня с горечью, — но это тоска!.. Думаешь, приятно сидеть здесь дни и ночи, смотреть этот видик, купаться в этой ванне и ничего не ждать?

— Почему ничего не ждать? — спросила Нина.

— Потому что нечего мне ждать, — сказала Аня и заплакала.

Поначалу Нина игнорировала ее плач, ушла на кухню и занялась обедом, но поскольку плач не стихал, она все же — подошла к ней, села рядом и обняла.

— Успокойся, глупая, — утешала она подругу. — У тебя еще все впереди.

— Ты меня не любишь, — всхлипывала Аня.

— Господи помилуй, — рассмеялась Нина. — Ты опять о своем? Я думала, ты тут без меня давно уже пришла в норму. Мужиков стала приглашать, разве не прогресс?

— Это назло тебе, — сказала Аня.

— Ну радуйся, — усмехнулась Нина. — Ты меня разозлила.

— Ты такая бесчувственная, — судорожно вздохнула Аня. Нина вдруг вспомнила заведение лесбиянок в Париже, улыбнулась и стала рассказывать:

— А знаешь, я там за бугром как-то была в специальном ресторанчике, для таких дурех вроде тебя. Там такие ангелочки плясали.

— Как — плясали? — не поняла Аня, но заинтересовалась.

Нина рассмеялась.

— Голенькие, — сказала она. — Я еще подумала, вот бы тебе туда попасть. Ты бы слюной изошла.

Аня фыркнула.

— Подумаешь… Вон по видику и не такие ангелочки пляшут… А они что, целовались, да?

— И целовались, и обнимались, — сказала Нина, насмешливо наблюдая за ней. — Ладно, не заводись, а то опять под дверью вздыхать всю ночь будешь.

— Не было этого, показалось тебе.

— Ну-ну, показалось, — не стала спорить Нина и ушла на кухню.

После обеда они вместе выбрались на пляж и искупались в Москве-реке. Пляж был неподалеку от их дома, чистый и ухоженный, и они даже еще успели позагорать в свете заходящего солнца. Аня принялась играть в волейбол с какими-то немолодыми женщинами в ярких молодежных купальниках, а Нина лежала в шезлонге и любовалась пейзажем. Тем не менее вернувшись, они приняли душ, памятуя об экологии, и, облачившись в халаты, сели смотреть телевизор. Аня сначала было решила показать Нине какую-то лесбийскую порнографию, якобы для того, чтобы сравнить с парижскими впечатлениями, но Нина смотреть эту мерзость отказалась после первых же кадров, и они принялись смотреть какой-то американский боевик по московской программе.

Когда вечером пили чай на кухне, зазвонил телефон — Нина взяла трубку и услышала голос охранника снизу:

— Нина Алексеевна, вы никого не ждете в гости?

— В общем-то никого, — удивилась Нина. — А что такое?

— Юноша к вам рвется какой-то, — сообщил охранник. — Сергей Семенихин называется.

— Я такого и не знаю, — призналась Нина. — Может, по ошибке кто?

— Сейчас я ему трубку дам. Нина услышала:

— Нина Алексеевна, мы с вами знакомы. Я Сергей Семенихин, из прокуратуры. Вы утром у нас были, я вам свой компьютер показывал.

— Конечно-конечно, — улыбнулась Нина. — Проходите, Сережа, я вам сейчас открою.

Она подтвердила свое приглашение охраннику и пошла открывать.

— Кто это? — мрачно спросила Аня.

— Кавалер на свидание, — усмехнулась Нина. — Тебе назло.

Аня фыркнула. Когда Нина вышла, она взяла в руки пульт дистанционного управления и переключила телевизор снова на лесбийский фильм, увеличив звук. Это даже показалось ей забавным, и она усмехнулась.

Нина открыла дверь и увидела Сережу. Тот выглядел понуро, но попытался улыбнуться.

— Здравствуйте, Нина Алексеевна, — сказал он, кивнув. — Можно?

— Входите, Сережа. Что же вы не позвонили?

— У меня были причины, — буркнул Сережа. — Что это? Из гостиной доносились вздохи и стоны.

— Это моя сестра хулиганит, — объяснила Нина. — Проходите в кабинет, я сейчас приду.

В гостиной она дала Ане подзатыльник и отобрала неприличную кассету, потом прошла в спальню и переоделась. Когда она вошла в кабинет, Сережа уже сидел в кресле и листал журнал на английском языке.

— Вас Турецкий послал? — спросила Нина, садясь в кресло напротив.

— Нет, Нина Алексеевна, — сказал Сережа. — Я к вам, так сказать, по собственной инициативе.

— Вот как? — удивилась Нина.

— Я сейчас все расскажу, — кивнул Сережа и помялся. — Машина у вас классная, — добавил он, кивнув на компьютер.

— Эта? — переспросила Нина. — Я совсем не умею им пользоваться.

Сережа кивнул, собрался с духом и начал:

— Нина Алексеевна…

— Погодите, — перебила его Нина. — Вы чаю не хотите?

— Хочу, — сказал Сережа, — но не сейчас. Дайте я скажу, а потом сами решайте, можно ли меня поить чаем.

— Вы меня просто интригуете, — улыбнулась Нина. — И еще я хотела заметить, что хотя я и выгляжу столь ужасно, но я не намного старше вас, Сережа. Называйте меня просто Ниной.

— Выглядите вы прекрасно, — сказал Сережа. — Я даже не ожидал, что вы так выглядите.

— А как вы ожидали? Он улыбнулся.

— Я кикимору ожидал, — признался он. — Я даже не поверил, когда вас увидел.

Нина озадаченно вскинула брови.

— Я что-то ничего не понимаю, Сережа. Вы ждали… меня?

— Да, — сказал Сережа. — Вас, Нина. Видите ли, в чем дело… Я все знаю про вас. Я вас вычислил и ждал, когда вы появитесь. Я ничего не знал про все эти штучки с заграницей и потому был поначалу сбит с толку. Но теперь я разобрался и не мог не прийти к вам. Нина, ведь это вы — Бэби?

Некоторое время Нина ошеломленно молчала, а потом спросила:

— Что вы от меня хотите? Сережа тяжело вздохнул и ответил:

— Ничего. Просто я люблю вас.

51

На допросе Чекалин повел себя совсем не так, как его приятель Тверитин. Чуть ли не в самом начале он решительно заявил:

— Начальники, имейте в виду, я владею крутой политической информацией. Везите меня в Москву, потому что я вам не по зубам.

— Вот это мне нравится, — отреагировал я. — Прямо и открыто, без всяких там околичностей. А за наши зубы ты не беспокойся, Чекалин, они и не такую информацию выдерживали. Излагай по пунктам, посмотрим, что мы сможем для тебя сделать.

Услышав свою фамилию, он замер и некоторое время соображал, что бы это могло для него значить. Потом медленно вздохнул и спросил:

— Значит, вы на меня нацеленно вышли, так, что ли?

— Дружок у нас твой сидит, — объяснил я. — Андрюша Тверитин. Знаешь такого?

— Андрюха скорее язык проглотит, — сказал Чекалин. — Эх, ведь чуяло сердце-то…

Он с досады покачал головой.

— Чувствовал я, что тут какой-то подвох есть, клянусь! Деньгами купился, козел старый, да на дом родной захотелось посмотреть. Вот и посмотрел.

Он закурил сигарету и, выпустив первую затяжку дыма, спросил:

— Что, голуби, кончать меня будете?.. При попытке к бегству?

Такая постановка вопроса показалась мне неожиданной, но Слава сообразил сразу.

— Так ведь как посмотреть, — сказал он. — Кому-то ты кость в горле, а кому-то и козырный туз в рукаве. Как себя поведешь еще.

— Правильно поведу, — сказал он. — Мне дергаться смысла нет, я не пацан. Шесть лет в комитете оттрубил.

Я кашлянул и сугубо официальным тоном задал вопрос:

— Гражданин Чекалин, признаете ли вы свое участие в убийстве капитана милиции Ратникова в марте прошлого года?

— Ну ты даешь, — усмехнулся Чекалин. — Сразу весь банк взять хочешь, да? Ты мне сначала посули чего-нибудь, а потом вопросы задавай.

— Посулить? — переспросил Грязнов, сощурившись. — Ты еще торговаться будешь, гнида? Ты маленьких детей ножом колол, а мы тебе чего-то еще посулить должны, да?

— Спокойно, — поднял руки Чекалин. — Не заводись, командир, не надо… Я тоже заводной, понимаю твои чувства, но все хорошо в меру. По тому убийству дело закончено, и юридически вы ко мне никаких претензий предъявить не можете.

— Следствие возобновлено по вновь открывшимся обстоятельствам, — сказал я авторитетно. — Так что оставим в покое юриспруденцию и поговорим о фактах. Хочешь, чтоб мы организовали твое опознание?

Я бессовестно блефовал, но по-другому и не мог. Некому уже было опознавать Чекалина с Тверитиным, все свидетели благодаря стараниям нашего славного друга Бэби отошли в мир иной, но сами бандиты знать этого не могли, и мы этим пользовались. Чекалин изменился в лице:

— Тоже не хилый вариант, если подумать. Майор, который нас на дело приказом направлял, давно уже покойник, так что я всегда могу сослаться на его своеволие. Ну получу я свой червонец, и что?

— За убийство малолетних детей — червонец? — усмехнулся Грязнов.

— Да хватит тебе про детей-то! — рявкнул сердито Чекалин. — Никто не хотел их убивать, неужели не понятно!..

— Довольно об этом, — вмешался я. — Хотел — не хотел, это суд будет решать, не мы. Нам же надо определить, что за сволочь вас на этого капитана навела и с какой целью?

— А вот это уже разговор другого масштаба, — бросил Чекалин весело. — Хотел бы я знать, что вы можете мне предложить?

— Давай серьезно, Чекалин, — я старался говорить как можно убедительнее. — Этот большой человек о твоем аресте еще ничего не знает, но что будет, когда он узнает?

— Тогда и начнется самая торговля, — ввернул Чекалин уверенно.

— Или проволочная петля в тюремном туалете, — возразил я.

Он бросил на меня быстрый взгляд, по которому я понял, что и этот вариант не является для него открытием.

— На вас, ребята, надеюсь, — сказал он. — Ежели вы меня из самого Ирана вытащить сумели, значит, очень я вам нужен.

— И мы тебе тоже, — сказал Грязнов. — Ты учти, козел, что ведь мы с твоим большим человеком и договориться можем.

Он устало потер пальцами глаза, проморгал, я и спросил:

— Ну и что вы от меня хотите?

— Фамилию твоего большого человека, — спросил Грязнов.

— Ну, с этим торопиться не следует, — сказал Чекалин.

— Опоздать можешь, — бросил Грязнов. Чекалин усмехнулся.

— Ну что вы насели на меня сразу с первого допроса? Дайте освоиться, оклематься, с соседями по камере потолковать. Короче, поехали, ребята, в Москву.

Грязнов посмотрел на меня понуро, и я кивнул.

— Пойду распоряжусь о машине с конвоем. Он вышел, а Чекалин промолвил ему вслед:

— Вот это дело.

— Значит, не назовешь нам фамилию? — спросил я.

— Не назову, — покачал он головой. — Сами попробуйте отгадать.

— Подумаешь, бином Ньютона, — фыркнул я. — Тут и угадывать особенно нечего. Соснов Вадим Сергеевич.

Он медленно затянулся, тонкой струей выпустил дым, улыбнулся и спросил:

— Еще варианты у вас имеются?

— Игра твоя, Жорик, шита белыми нитками, — отвечал я уверенно. — Теперь мы просто подставим тебя под испуганную реакцию господина Соснова, и не надо будет ничего доказывать, предъявлять, убеждать. Ты получишь свое, а он получит свое.

— Сука ты беспринципная, — бросил Чекалин, улыбнувшись.

— У вас, принципиальных, научаюсь, — отреагировал я. — Наседать не буду, но когда ты подумаешь, то поймешь, что один у тебя шанс — нам все рассказать. Все остальные возможности только по дороге на кладбище.

— Ладно-ладно, — сказал он. — Я все-таки подумаю. Пришел Грязнов с конвоем, на Чекалина надели наручники и вывели, чтобы погрузить в спецмашину.

— Можно отправлять? — спросил старший конвоя.

— Отправляйте, — Грязнов махнул рукой. Нашего арестованного увели, и Грязнов спросил:

— Вышло что-нибудь? Я вздохнул.

— Не укладывается у меня это в голове, — признался я. — Все факты вроде против него, а не укладывается.

— Ты о чем? — спросил Грязнов с интересом.

— Да Соснов это, — объяснил я. — Вадим Сергеевич. Помнишь, комитет законности при Верховном Совете? Он и есть.

Грязнов медленно достал сигарету, размял ее по привычке, закурил.

— Что у тебя на него есть?

— Замешан он, — сказал я, — я это, если честно, давно чувствовал. У него с женой Ратникова какие-то дела были…

Я вдруг вспомнил, что жена Ратникова теперь в близкой досягаемости, и подумал, не использовать ли вдовушку в оперативных целях? Но, снова вспомнив, как эффектно она теперь выглядит, решил, что теперь эта женщина вряд ли захочет рисковать своим положением.

— Гиблое дело, Саша, — Грязнов выпустил клуб дыма. — Не доберешься ты до этого депутата.

— Это мы еще посмотрим, — сказал я. — Надо бы удостовериться окончательно, не подставляют ли его нам. Короче, как верно заметил гражданин Чекалин, поехали, командир, в Москву.

Мы сели в машину и отправились в обратный путь.

— Есть только один способ справиться с твоим депутатом, — проговорил Грязнов, словно очнувшись в дороге. — Это Бэби на него напустить.

— И я об этом думаю, — сказал я.

Спецмашину мы обогнали в самом начале дороги, и в Москву приехали со значительным отрывом. Чекалина Грязнов распорядился отправить в Бутырку, а сами заехали ко мне, чтобы продолжить мозговой штурм. Наши клиенты откровенничать не собирались, и надо было решить, как вести себя с ними в дальнейшем. Наконец, созрели все условия для пресловутой ловушки на Бэби.

Когда мы вошли в мой кабинет, там уже сидели полковник Рогозин с каким-то невзрачным типом, а с ними и Костя Меркулов, которого я здесь никак не мог ожидать. Судя по внешнему виду, Костя был не в лучшей форме.

— Господин Рогозин, — приветливо произнес я. — Константин Дмитриевич? Чем обязан визиту?

Грязнов сразу понял, что мозговой штурм у нас не состоится, и сказал мне:

— Ну ладно, Саша, я тогда пойду.

— Нет-нет, я попрошу вас задержаться, господин майор, — сказал Рогозин, живо поднявшись. — Проблема, как вы понимаете, у нас теперь общая. Куда вы дели арестованного Чекалина?

Грязнов удивленно посмотрел на меня и спросил:

— Саша, это кто?

— Это Александр Александрович Рогозин, — сказал я. — Эксперт из Верховного Совета. Я же рассказывал тебе про комитет по законности и правопорядку.

— А, — сказал Грязнов. — Тогда я не понимаю, господин Рогозин, что, собственно, вас интересует?

— Вы арестовали особо опасного преступника Чекалина, — сказал Рогозин сдержанно. — В нашей операции этому преступнику предназначено очень важное место. Я бы хотел забрать его в наше распоряжение.

— Простите, а кого вы сейчас представляете? — спросил я напрямую. — Разве Верховный Совет проводит оперативные мероприятия?

— В данном случае я не представляю Верховный Совет, — сказал Рогозин с достоинством. — Сейчас я представляю президентскую комиссию, противодействующую антигосударственной деятельности так называемого Суда Народной Совести. Ваш начальник, Константин Дмитриевич Меркулов, может подтвердить, что нашей комиссии поручено проведение оперативных акций, и именно данное дело возложено на меня. Со мною руководитель отряда специального назначения подполковник Свищев.

— Да, я подтверждаю, — сказал Костя, не поднимая головы.

— Надеюсь, наше руководство осведомлено о ваших инициативах? — спросил я.

— Помилуйте, Александр Борисович, — усмехнулся Рогозин. — Разве Константин Дмитриевич не представляет здесь ваше руководство?

— Это как-то все неожиданно, — сказал я.

— А что за акцию вы намерены предпринять с Чекалиным? — вмешался Грязнов.

— Ту самую ловушку на Бэби, которую вы замышляли, — объяснил Рогозин. — Нам дело представляется слишком важным, вот мы и вмешиваемся. Причем, имейте в виду, мы готовы принять от вас помощь, если таковая понадобится.

— Спасибо за доверие, — процедил Грязнов.

— Ну-ну, — заулыбался Рогозин. — Давайте, господа, без обид. Мы же делаем одно общее дело, чего же нам делить. Верно, Константин Дмитриевич?

Костя медленно поднял голову, посмотрел на него и кивнул.

— Да-да, конечно.

— Только Чекалина мы вам предоставить не можем, — сообщил Грязнов со вздохом. — Оставили на месте задержания, в Ногинске. Так что вы туда и поезжайте, если торопитесь.

— Не шутите со мной, майор, — произнес Рогозин строго. — Вы выехали из Ногинска уже после того, как вперед вас выехала машина с задержанным.

— Разве? — не моргнул глазом Грязнов. — Значит, они еще в пути, полковник.

Рогозин глянул на него, перевел взгляд на свои часы, потом посмотрел на своего подручного. Тот вытащил из сумки сотовый телефон и набрал номер. Чистое пижонство, имея в виду, что в моем кабинете стояло два телефона. Свищев что-то пробурчал в трубку, отвернувшись от нас и отойдя к столу Гехта, потом закончил разговор и вернулся к нам.

— Они отправились на Бутырку, товарищ полковник, — доложил он негромко.

Рогозин удовлетворенно усмехнулся.

— Вот видите, никаких проблем, господа. Значит, имейте в виду, арестованных Чекалина и Тверитина мы забираем.

— Как это — забираете? — возмутился Грязнов. — Куда забираете? У вас и КПЗ есть, при вашей комиссии?

— Слава! — остановил его я. — У них все есть. Ведь так, господин полковник?

— Они будут на особом режиме в Лефортово, — сказал Рогозин. — Вы успокойтесь, майор, успокойтесь. Вы ведь не все знаете, а я не имею времени и полномочий вводить вас в курс всех дел. Готовится серьезная операция…

— Но вы должны иметь в виду, — заметил я, — что у Бэби имеется источник в прокуратуре. Вряд ли он сможет что-либо узнать из Лефортово.

Рогозин улыбнулся.

— Это будет учтено, — кивнул он. — Пойдемте, Свищев.

Они решительно вышли из кабинета, а Грязнов немедленно бросился к телефону. Он поднял в МУРе какие-то службы, чтобы они немедленно перехватили спецмашину из Ногинска, идущую в Бутырскую тюрьму по служебному маршруту, и переправили ее в следственный изолятор на Матросской тишине.

— Это бесполезно, — сказал Меркулов. — Все равно они их найдут и заберут.

— Ничего, — злорадно хмыкнул Грязнов, — пусть побегают.

— В чем дело, Костя? — спросил я раздраженно. — Что это за эскапада? Кто такой этот Рогозин и чего он тут всем распоряжается?

— Я думал, ты уже понял, — сказал Меркулов устало. — Я же говорил, им нужен Бэби.

— Но почему во главе всего никому не известный Рогозин?

— Кому-то он, вероятно, известен, — возразил Меркулов. — Он работает под патронажем высокопоставленных особ, запугал их секретом Бэби и роет землю под руководство коллегии Суда.

— А вы, Константин Дмитриевич, чего отмалчиваетесь? — спросил с подозрением Грязнов. — Это же нахальство все-таки.

— Нахальство и есть, — согласился Меркулов, кивнув. — Слава, дорогой, ты еще не понял, что вся политика делается нахальными людьми?

— Я не понимаю, Костя, — сказал я. — А ты что же? Умываешь руки, да? Ты ведь тоже член этой комиссии.

— Был, — Костя печально улыбнулся. — Выперли меня на оперативном совещании сегодня утром. Мы потрясенно помолчали.

— Ты там чего-нибудь наломал? — спросил я.

— Ничего я не ломал, — сказал Меркулов. — Политика комиссии претерпела изменения.

— И что же теперь?

— Теперь они ловят Бэби, — сказал Меркулов со вздохом, — а я возвращаюсь к своей непосредственной деятельности. Слышали бы вы, как они меня сегодня благодарили за проделанную работу.

— Не иначе похвальную грамоту дадут, — предположил я. — С автографом Президента.

— Ладно тебе, — сказал Меркулов. — Если честно, то я испытал огромное облегчение. Во всяком случае, теперь никому не придет в голову предложить мне пост генерального прокурора.

— Ай-ай-ай, — Грязнов с досадой потряс головой. — А ведь мы так надеялись!..

— Это прекрасно, — сказал я. — Только не кажется ли тебе, товарищ заместитель генерального прокурора, что дело вовсе не в Бэби. Что эти парни опасны для кое-кого наверху? И что вся эта пресловутая «ловушка» имеет совсем другие цели?

Меркулов почесал нос, потянулся в кресле и предложил:

— Излагай, Саша.

Он приступал к прежней работе.

52

Дача у Сережи находилась чуть ли не во Владимирской области и представляла собою невзрачный домик, сколоченный из подручных средств, на мизерном участке. Вокруг были еще сотни таких же домиков, где копошились люди, спеша ухватить радость благодатного огородничества и садоводства в короткие выходные дни. Когда Нина подъехала, Сережа тоже копался на грядке, работая споро и умело, и она, остановив машину, некоторое время наблюдала за ним, испытывая несомненную радость.

Это было похоже на сюжетный поворот из телевизионного сериала, в тот момент, когда она лихорадочно думала, как ей избавиться от неожиданного осложнения, этот заносчивый очкарик вдруг признался ей в любви. А самое главное, она поверила ему сразу. В этом не было рассудочности, просто что-то затеплилось в сердце, и стало светло и радостно. Как после долгой сумеречной пасмурности вдруг появляется солнце. А ведь этот парень влюбился в нее, еще не зная в лицо. Ну не странно ли это?

Конечно, она старше, она не фотомодель, да и жизнь ее как будто пришла к финишу, и быть у них ничего не может, а все же мир вокруг стал намного приятнее. Она сама над собой издевалась, определенно чувствуя волнение при мыслях об этом странном молодом человеке, и все же приехала к нему сюда, за сто с лишним километров от Москвы по скверным дорогам, потому что ближе им встречаться пока было опасно.

Она хлопнула дверцей, и Сережа поднял голову. На лице его мелькнуло радостное торжество, но он быстро взял себя в руки. Неторопливо воткнул в землю лопату, отряхнулся и направился навстречу, двигая челюстью в процессе жевания жвачки. Это его не портило.

— Едва вас нашла, — сообщила Нина, надевая черные очки. — Как вы сюда добираетесь?

— Здравствуйте, — сказал он, протягивая ей руку.

Она пожала ему руку, чувствуя в его пожатии какую-то нервную дрожь.

— Я вас не отвлекла от работы? — спросила она.

— О, перестаньте, — попросил он. — Вы же знаете, я приехал сюда только для того, чтоб повидаться с вами. Проходите к домику.

Домик был маленький, но уютный, с обширной верандой и небольшой комнаткой. Она прошла на веранду и села в плетеное кресло. Сергей стоял рядом и сопел, потому что рот был занят жвачкой.

— У вас здесь мило, — сказала Нина, только чтобы не молчать.

— Да, — сказал Сережа, садясь на диван у стены. — Тут и река есть. Если захотите, можете искупаться.

— Так как вы сюда добираетесь? — спросила Нина.

— На автобусе от электрички, — сказал Сережа. — А вы нас быстро нашли.

— Я же милиционер, — сказала Нина. Сережа кивнул, улыбнувшись.

— Вы прекрасно выглядите, — сказал он. — Вы простите; Нина, но мне это действительно приятно.

— Я помню, — усмехнувшись, заметила Нина, — ведь вы ждали кикимору.

— Свидетельские показания говорили не в вашу пользу, — заметил Сережа.

— Насколько мне известно, — сказала Нина, — свидетельские показания должны были говорить о мужчине.

— Именно поэтому я и ждал кикимору, — улыбнулся Сережа.

Нина достала пачку сигарет и зажигалку.

— Вы позволите?

Он кивнул и спросил:

— А вы давно курите?

— Я вообще-то не курю, — сказала Нина. — Это часть церемонии, своего рода маленький театр. А почему вы спросили?

— Потому что я думал о вас, — сказал Сережа. — В моем воображении вы не должны были курить.

Не могла же она сказать, что к сигаретам ее приучил незабвенный Жерар, чтоб ему провалиться. Он так любил перекуривать в постели. Она виновато улыбнулась и спрятала сигареты и зажигалку.

— Хорошо, я не буду курить. Что еще вы обо мне предполагаете?

— Остальное большей частью свойства характера, — сказал Сережа. — Многое я вычислил по способам совершения преступлений, но главное вообразил сам. Знаете, я во многом угадал вас.

Нина кивнула.

— Зачем вы меня пригласили сюда? — спросила она сдержанно.

— Чтобы поговорить с вами без опаски, — сказал Сережа. — Признайтесь, вы меня хоть чуть-чуть боитесь?

— Нет, — сказала Нина. — Я вам верю.

— Спасибо, — сказал Сережа. — Сейчас для вас наступают тяжелые дни, и я счастлив оказаться именно теперь рядом с вами.

— Тяжелые дни? — удивилась Нина.

— Вам готовится ловушка, — сказал Сережа. — Чекалин и Тверитин уже арестованы. Это убийцы ваших детей, Нина.

— Вы хотите мне помочь? — спросила она. Он кивнул.

— Вы совершаете должностное преступление, — напомнила Нина. — Я бы не хотела втягивать вас в неприятности.

— Я уже втянулся, — сказал Сережа.

Она посмотрела на него с любопытством и спросила:

— Чем я вас покорила, Сереженька? Вам нравятся убийцы?

— Не говорите так, — попросил он. — Вы не убийца, Нина. Я не могу считать вас убийцей, потому что знаю о вас все.

Нина покачала головой.

— Я убийца, Сережа, и вы напрасно пытаетесь себя обмануть. Вы думаете, мне не жаль тех, в кого я стреляла? Думаете, они не снятся мне по ночам?

— Думаю, не снятся.

Нина глянула на него испуганно.

— Да, не снятся, — сказала она растерянно. — Откуда вы знаете?

— Это война, Нина, здесь другие законы.

— Какая же это война, — сказала она. — Скорее, охота.

— Война, — повторил уверенно Сережа. — Слишком многие хотели вас убить, но вы живы.

Нина покачала головой и вздохнула.

— Победителем я себя тоже не чувствую, — сказала она со смешком.

— Потому что вы были предельно одиноки, — подсказал Сережа. — Но теперь это не так. Теперь с вами буду я. Не пугайтесь меня, Нина, я не претендую на что-то большее, чем роль преданного оруженосца.

Нина кивнула. Она не очень хорошо чувствовала себя в области романтических идеалов, но искренняя прямота этого парня искупала все. Он нравился ей все больше.

— Что вы знаете о ловушке?

— У нас отобрали инициативу, — объяснил Сережа. — Дело возглавил какой-то бывший чекист, и Александр Борисович уверен, что это человек из «Народной воли». Но я попытаюсь узнать подробности предстоящей операции.

— Я обязательно должна с этим покончить, — вздохнула Нина. — Вы меня понимаете, Сережа? Они не должны жить.

— Судя по всему, — сказал Сережа, — они не будут жить в любом случае.

— Как так? — удивилась Нина.

— Тот человек, — сказал Сережа, — по чьему указанию они действовали в Краснодаре, сейчас занимает высокий пост. Он приложит все усилия, чтобы убить их. Есть версия, что вся операция затеяна с тем, чтобы убить парней и сослаться при этом на Бэби.

— Подождите, Сережа, — остановила его Нина оторопело. — Какой человек? Разве за этим убийством стояло что-то большее, чем недоразумение с дискетой?

— Это лишь гипотеза, — сказал Сережа.

— О ком идет речь?

Сережа помолчал, пожевал жвачку, потом сказал:

— О вашем приятеле Соснове.

— О Вадиме? — удивилась Нина и тотчас категорически заявила: — Этого не может быть. Вы ошиблись.

— Может, и ошиблись, — сказал Сережа. — Вы не можете рассказать мне, что там произошло, в тот день накануне убийства. Он заходил к вам?

— Это произошло не накануне, — припомнила Нина. — Дня за три, может, больше. Вадим был в городе по своим делам, о которых я ничего не знала. Когда-то он был в меня влюблен, но женился на другой, это была более выгодная партия, и мы долго были в отдалении. А тут он позвонил, разговаривал со мной как старый друг, и мне захотелось с ним повидаться.

— Ваш муж был дома?

— Да. Я от Коли никогда ничего не скрывала. Один раз скрыла, с дискетой, и вот что получилось… — Она сжала губы.

— Простите, что я заставляю вас вспоминать эти тяжелые события, — сказал Сережа. — Но это очень важно. Как Соснов общался с вашим мужем?

Нина задумалась.

— Не очень хорошо. Мне даже показалось, он хотел выставить Колю в глупом виде, задавал какие-то провокационные вопросы, язвил. Но Коля был человеком очень спокойным. — Тут она улыбнулась. — Он не реагировал на это. Я была так горда за него!

— Нина, но ведь получается, что это вы его разозлили, — сказал Сережа.

— Вадима? Нет, он не выглядел злым.

— Как он передал вам дискету?

— Коля вышел на кухню посмотреть чайник. Тогда Вадим сунул мне эту дурацкую дискету и шепотом попросил сохранить ее, никому ничего не говоря.

— И вы согласились? Сразу?

— Да, — кивнула Нина. — Потом пришел Коля и мы сели пить чай. Я не придавала этому значения, считала преувеличением Вадима, который хочет похвастаться опасностью своей работы. А потом он позвонил и попросил принести дискету к московскому поезду, вечером. Он умолял ничего не говорить Коле, и я подумала, что это правильно. Я сама разыграла эту сцену с забытыми продуктами и настояла на том, чтобы вернуться.

— Он ждал вас на вокзале?

— Да, на перроне. — Она вдруг усмехнулась. — Знаете, он почему-то надеялся, что я поеду с ним. У него был билет для меня. Это было так странно!..

— Не так уж странно, если представить, что он подстроил все это дело с дискетой, чтоб натравить на вашего мужа гэбистских садистов, — сказал Сережа.

Нина решительно покачала головой.

— Нет, я этому не верю.

— Но он знал, что вы будете за городом?

— Да, я говорила ему.

— А теперь вспомните, — потребовал Сережа настойчиво. — Когда он попросил привезти дискету, до того, как узнал о вашей поездке, или после?

Нина стала вспоминать и вдруг с холодком ужаса ясно вспомнила, как она сначала сказала ему в телефонном разговоре о поездке, а через некоторое время он перезвонил и потребовал привезти дискету на вокзал.

— Это не имеет значения, — пролепетала она.

— Имеет, — вздохнул Сережа. — Потому что главным убийцей был именно он, столичный чиновник, который с досадой обнаружил, что его бывшая возлюбленная не намерена бросаться к нему в объятия.

— Вы это воображаете, или вычислили на компьютере? — спросила Нина насмешливо.

— Вы не считаете его виновным? — удивился Сережа.

— Пока вы не представите убедительные доказательства, — упрямо сказала Нина.

— Да что с вами! — воскликнул Сережа. — Вы убивали людей только за то, что они присутствовали при убийстве!..

— Успокойтесь, — сказала Нина холодно. — Что это вы меня так настойчиво убеждаете убить Соснова? Кому это так срочно понадобилось, а?

Сережа глубоко и горестно вздохнул.

— Только не вздумайте меня подозревать, — сказал он. — Я так сроднился с замыслами Бэби, что невольно стал думать за него. Конечно, вы сами должны решить, как вам поступить с вашим знакомым.

— Я могу встретиться с ним, — предложила Нина. — Я могу сделать это в любой момент, и это даст мне возможность разобраться… Но если это действительно так?..

— То что? — спросил Сережа. Нина покачала головой.

— Это ужасно.

— Прекрасно, — сказал Сережа. — Вы так и сделаете. Только, пожалуйста, не сегодня вечером. Я хотел бы, чтобы этот вечер вы провели со мной здесь.

Нина сняла очки и протерла глаза.

— Вы наговорили столько всяких глупостей, — сказала она.

— Я замолкаю, — Сережа зажал рот рукой.

Нина улыбнулась.

— Как истинно верный оруженосец, да? Сережа покорно кивнул.

— Тогда приготовьте что-нибудь поесть, — попросила Нина. — Я с самого раннего утра крошки во рту не держала.

— Нет проблем, — вскочил Сережа и занялся приготовлением еды здесь же, у электрической плиты.

Нина откинулась на спинку кресла, наблюдая за ним. Мысли о Вадиме она гнала от себя как неприятные и неуместные, ей хотелось расслабиться, отойти от множества своих проблем, просто услышать шелест листьев. Он был прав, этот очкарик со жвачкой, она была чудовищно одинока.

Когда стол был накрыт и посреди него расположилась сковорода с яичницей-глазуньей, густо посыпанной зеленым луком, Нина вспомнила:

— А теперь, господин оруженосец, сходите к моей машине и принесите огромную сумку с заднего сиденья. В наше время считается приличным ходить в гости со своим угощением.

Он не стал спорить, сходил и принес сумку, откуда Нина извлекла еще немало всяких деликатесов, включая и бутылку хорошего итальянского вина. Сережа поприветствовал все это радостным восклицанием, и их завтрак прошел весело и приятно.

А потом, когда они устроились в плетеных креслах на траве в тени деревьев, Сережа вдруг посмотрел на нее проникновенно и сказал:

— Нина, а вы не хотите стать моей женой? Нина мечтательно улыбнулась и ответила:

— Пока нет.

— Я так и думал, — горько отметил Сережа, и Нина рассмеялась.

53

Уже во вторник Меркулов сообщил, что в президентской комиссии разработали план ловушки для Бэби. Он еще не знал его сути, но утверждал, что Рогозин пошел по простому пути. Так сообщали его друзья из комиссии.

Генеральный прокурор, весьма занятый правительственными и парламентскими делами, нашел все-таки время обратить внимание на состояние дел с СНС и провел на эту тему небольшое совещание, где главным докладчиком был Меркулов. Там мы все узнали, что в дело противостояния «Народной совести» уже вбухали огромные деньги и планируют потратить не меньше. Операции против «Народного суда» велись в самых разных регионах страны, даже там, где о существовании особой «Народно-гэбистской совести» еще и не слыхали. Чиновники обычно с радостью встречают создание комиссий, комитетов и прочих бюрократических органов, но тут они проявили особый энтузиазм, потому что деньги шли из президентского фонда и отчету не подлежали. Инициатива утонула, как полагал Меркулов, в болоте бюрократического равнодушия. Большинство чиновников, сидевших за столом у генерального, отнеслись к этим выводам с полным пониманием и приняли к сведению, что дело борьбы с преступным СНС вернулось в прежние правоохранительные структуры. Вопреки нашему с Меркуловым мнению члены совещания с большим облегчением встретили сообщение о перехвате инициативы пресловутой президентской комиссией. Они все, как мне показалось, были тайно убеждены в неизбежном провале предстоящей операции с отловом Бэби и были рады снять с Генеральной прокуратуры всю ответственность за это мероприятие. Я понял, что Бэби для них является фигурой мифической, и они хотели бы забыть о нем как можно скорее. Но в конце концов пришли к решению не ослаблять надзора за действиями «неконституционного органа» и уполномочили Меркулова употребить мою группу для этих целей.

Мы немедленно отправились звонить Рогозину, разыскали его с третьей попытки и официально сообщили ему, что Генеральный прокурор Российской Федерации настаивает на поднадзорности действий их оперативной группы.

— Мы и не собираемся ничего скрывать, — заявил чуть раздраженно Рогозин. — Операция находится в стадии разработки, и, если вы желаете подключить к делу своих специалистов, мы примем их без ропота.

Ловя его на слове, я немедленно отправил к ним Сережу Семенихина с наказом все запоминать, чтоб потом все пересказать. Сережа только хмыкнул на это, его компьютерное мышление было не способно забывать вложенную информацию.

Накануне, в воскресный вечер, просматривая телевизионные передачи в теплой семейной атмосфере, в программе новостей я увидел репортаж о прибытии из Женевы делегации Верховного Совета, где обсуждались какие-то важные вопросы. Возглавлял делегацию Вадим Сергеевич Соснов, и, слушая его уверенную речь, я чувствовал, как сомнения раздирают мое сердце. Этот неглупый и по-своему обаятельный человек нравился мне, и я не мог представить его в той роли, какая для него готовилась в нашей раскладке. В понедельник утром я связался с его симпатичной секретаршей, которая так и не смогла меня вспомнить, и напросился на деловой разговор. Мне было назначено во второй половине дня во вторник, и теперь я мог отправиться на решающее свидание.

— Может, мне с тобой пойти, — задумчиво предложил Меркулов.

— Как это будет выглядеть, — сказал я. — Напрашивался следователь, а явился зам генерального? И потом, со мной наедине он может разговориться, а если нас будет двое, он наденет такую броню, что не прошибешь.

— Ты убежден, что он и есть тот большой человек? — с сомнением спросил Меркулов.

— Если честно, — сказал я, — то я очень хотел бы, чтобы это было не так.

— Тогда будь осторожнее, — напутствовал меня Меркулов.

Соснова не оказалось на месте, когда я появился, и секретарша сообщила, что он на совещании у Председателя Верховного Совета. Мы с ней очень мило побеседовали, и я совсем уже был готов пригласить ее на кофе в депутатский буфет, как появился Соснов, буркнул мне какие-то извинения и пригласил в кабинет.

— Я снова к вам, Вадим Сергеевич, — начал я, уверенный в том, что он меня не вспомнит.

Так и оказалось.

— А вы по какому вопросу? — спросил он, копаясь в бумагах на столе.

— Я опять по вопросу убийства капитана Ратникова в Краснодаре в прошлом году, — напомнил я.

Он поднял голову и спокойно глянул на меня.

— А, — сказал он. — Вы, если не ошибаюсь, Турецкий?

— Именно так, — кивнул я.

— Что у вас нового?

— О. Целый ряд обстоятельств. Во-первых, у меня недавно была в гостях Нина Ратникова.

— Нина? — переспросил он. — Но вы, кажется, говорили, что она сошла с ума.

— Она уже вылечилась, — сказал я. — Выглядит прекрасно. Узнала о том, что мы продолжаем дело, и пришла к нам. Знаете, что она нам рассказала?

Он угрюмо кивнул.

— Представляю.

— Может, вы хотите дополнить или исправить ее показания? — спросил я.

Он тяжело вздохнул.

— В какой части?

— Я имею в виду дискету, — сказал я.

Он откинулся на спинку своего кресла, посмотрел, на меня задумчиво и предложил:

— Послушайте, Турецкий, а может, нам забыть те давние обстоятельства? Ну было это недоразумение, было, что же теперь-то… Я и так каюсь за свое легкомыслие.

— Конечно, лучше бы забыть, — сказал я. — Но, Вадим Сергеевич, что же мне забывать, если я толком еще ничего не знаю?

— Но вполне можете предположить, — буркнул он. Я согласно кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Предположим, как оно могло быть. Мне думается, в тот памятный вечер, когда вы пришли к ним в гости, вам не очень понравился Николай Ратников. Он раздражал вас своими манерами, своей уверенностью в себе, невозмутимостью. Не так ли?

— Так вполне могло быть, — сказал он.

— В кармане у вас оказалась эта дискета, вот вы и решили разыграть Нину, поделиться с ней государственным секретом. Она клюнула на этот розыгрыш, и вы были удовлетворены. Теперь у вас с нею был свой маленький секрет.

— Вы тонкий психолог, — заметил Соснов спокойно. — В жизни обычно мы не анализируем свои мотивы с такой тщательностью.

— А потом вы позвонили ей и попросили привезти дискету на вокзал. У вас даже был приготовлен билет для нее. Вы что, действительно верили, что она бросит мужа?

— Приступ романтики, — махнул он рукой. — На самом деле я всегда беру два билета, чтобы не было соседей в купе.

— А теперь скажите, это случайно так совпало, что в то самое время бандиты убивали Ратникова с детьми? Или для того были какие-то основания?

Мне удалось его встряхнуть, он потянулся к бутылке с минеральной водой. Пока он пил, я рассматривал картины на стенах.

— Вы понимаете, что вы говорите? — спросил он.

— Помилуйте, Вадим Сергеевич, — сказал я. — С момента нашей с вами первой беседы мы уже узнали столько нового, что очередное открытие уже не будет сенсацией. Может, вы хотели уберечь Нину от налета гэбистов, а?

— Чушь, — бросил он. — Я ничего не мог знать об этом налете!

— Значит, это совпадение?

— Очевидно, — буркнул он. — Придержите свою фантазию, Турецкий. Следователь должен оперировать фактами, а не домыслами.

— Я помню, — кивнул я. — Но у нас еще одна новость. Убийцы, Чекалин и Тверитин, они, оказывается, вовсе не убиты в Карабахе. Они живы и здоровы и сейчас находятся у нас.

Он окаменел.

— Как? — проговорил он едва слышно.

— Представьте себе, — сказал я. — А самое обидное, что мы не можем инкриминировать им дело убитого капитана, потому что оно давно прекращено. Но они говорят о каком-то большом человеке, чью волю они исполняли в Краснодаре. Как вы думаете, кто бы это мог быть?

— Кто угодно, от начальника краевого управления КГБ до секретаря крайкома партии.

— Но они утверждают, что он и сейчас представляет собой крупную политическую фигуру, — продолжал я свою игру. — Вы лучше меня знаете краснодарских деятелей, может, вы подскажете нам парочку кандидатов?

— Что вы думаете с ними делать? — спросил Соснов.

— Прежде всего я хотел бы с ними познакомиться.

— Я имею в виду арестованных кагэбэшников.

— Вероятно, их будут судить за спекуляцию наркотиками, — сказал я.

Соснов машинально кивнул и рассеянно произнес:

— Спасибо за информацию.

После этого он вовсе выпал из беседы, так и не дав мне никаких намеков ни на свою виновность, ни наоборот. Известие об аресте убийц действительно потрясло его, но вполне можно было предположить, что он встревожен этим обстоятельством из соображений справедливости. Я так и не смог добиться от него ясности в последующем разговоре, и вскоре секретарша Лена зашла к нему, чтобы напомнить о встрече каких-то знатных иностранцев в Шереметьевском аэропорту. Время нашей аудиенции закончилось.

Я вернулся в прокуратуру, доложил обо всем Меркулову, и тот сказал:

— Короче, ты ему выдал информацию, а он тебе нет. Очень продуктивный способ ведения допроса.

— Во всяком случае, — сказал я, — он оповещен.

Сережа Семенихин появился под вечер, и мы дожидались его в моем кабинете, попивая казенный кофе. Даже Лариса заинтересовалась планом комиссии и сидела с нами. Сережа был по-прежнему невозмутим и жевал жвачку.

— Примитив, — сообщил он. — Они устраивают открытый судебный процесс.

— Они надеются, что Бэби явится прямо в суд? — усмехнулась Лара.

— Не глупо, — вставил Меркулов. — Если он решится на свое дело, то поймать его будет нетрудно.

— Принимаю пари, — провозгласил я. — Пять к одному, что Бэби там не появится.

— А я думаю, появится, — возразила Лара. — Только убить этих подонков ему не удастся.

— Ваш прогноз, гражданин начальник? — спросил я у Меркулова.

— Я не занимаюсь прогнозами, — сказал тот надменно. — Но убежден, что бандиты будут убиты.

— Сережа, а ты? — спросил я у жующего помощника. Тот пожал плечами.

— Кто его знает…

Операция готовилась солидно, добрая треть зала заседания должна была быть наполнена агентами комиссии, в зале было установлено шесть телевизионных камер, а на Чекалина с Тверитиным надели пуленепробиваемые жилеты. Процесс был липовый, и их хотели сохранить до суда настоящего.

О предстоящем суде говорилось в прокуратуре, мелькнула заметка в «Московском комсомольце», в общем, оповещение было. В пятницу мы все с утра отправились туда, в зал, где предполагалось действие спектакля, и волнение было такое, будто мы сами идем на дело. Посторонний народ шел на процесс слабо, нынче люди ценили свое время и на ротозейные дела уже не разменивались. Собирались старички-пенсионеры, какие-то женщины с сумками, завсегдатаи судебных заседаний, но была и молодежь. Людей на входе не обыскивали, но всем следовало пройти через металлоискатель, и на кого аппарат реагировал, тех отзывали в сторону и проверяли наличествующий металл. Полковник Рогозин занял место неподалеку от скамьи подсудимых, и к нему то и дело подходили люди, которым он отдавал распоряжения.

Мы с Костей расположились на балконе, откуда все было прекрасно видно, и представителей комиссии там было больше, чем случайных посетителей. Когда ввели подсудимых, внизу еще оставалось много свободных мест.

Оба наши героя, и Чекалин, и Тверитин, чувствовали себя не слишком уверенно, и были совершенно правы. Хотя пуленепробиваемые жилеты на них были надежно замаскированы, они вряд ли могли знать, что Бэби имел привычку стрелять в голову. Чекалин нервно мял руки, а Тверитин то и дело посматривал в зал, будто искал там кого-то. Потом все встали, появились так называемые судьи, и все пошло как полагается. Оглашение материалов дела, допрос свидетелей, суровая обвинительная речь прокурора и выступление защиты. Я невольно думал о том, кто писал им все эти тексты. Процесс шел, а Бэби не появлялся. Напряжение росло, и в какой-то момент мне захотелось, чтобы вся эта комедия поскорее кончилась. Я глянул на Меркулова, тот трогал кончик носа и сопел, что говорило о его сосредоточенности. Тут-то все и началось.

Сначала послышались чьи-то крики из зала, потом вдруг громыхнул взрыв, и поднялось облако густого черного дыма. Немедленно поднялась паника, крики, толкотня. Когда произошел второй взрыв, паника приобрела всеобщий характер, даже судьи повскакали с мест. Один из заседателей указывал рукой куда-то в зал, другой в нерешительности топтался у двери. Сам председательствующий судья о чем-то говорил по переговорному устройству. Мы, сидевшие на балконе, тоже вскочили, потому что поднявшийся дым скрыл от нас зал внизу. Кто-то начал кашлять, кто-то почему-то просил о помощи, а большинство просто не знали, что им делать, потому что были на службе. В дверь заглянул какой-то начальник и бросил команду:

— Быстро оцепить здание и никого не выпускать! Какая-то женщина рядом со мной рыдала, и я пытался ее успокоить, говоря ей, что от взрыва никто не пострадал. Я как в воду глядел, взрывы внизу были чисто отвлекающими мероприятиями. Когда дым рассеялся и мы увидели внизу разгромленный, опустевший зал, то единственное место, где еще встревоженно суетились люди, была скамья подсудимых. Мы с Меркуловым, предчувствуя нехорошее, кинулись вниз и, пройдя через несколько кордонов, вошли-таки в зал. Так и есть: пока шла паника, оба наших героя в пуленепробиваемых жилетах были убиты выстрелами в голову.

Неподалеку Рогозин сухо, но очень сердито что-то говорил побледневшему Свищеву. Врач в белом халате растерянно озирался, словно ждал, что и в него в этот момент могут целиться. Я подозвал оказавшегося неподалеку Сережу и сказал:

— Вызывай опергруппу из МУРа! Скажи, чтоб Грязнова оповестили.

Рогозин услышал мой голос и немедленно подошел к нам.

— Какая-то накладка случилась, — пробормотал он. — Будьте уверены, мы задержали всех собравшихся, мы его поймаем… Камеры должны были зафиксировать его…

— Дерзайте, полковник, — сказал Меркулов. — Ибо иначе выходит, что вы провалили операцию.

— Не беспокойтесь, — произнес Рогозин взволнованно, — я готов ответить.

— Давайте разберемся, — миролюбиво предложил я. — Разве зал не осматривали перед запуском людей?

— Разумеется, осматривали.

— А людей обыскивали?

— Конечно. Он не мог пронести сюда оружие!

— Тогда выходит, — сказал я, — что или это фантастический трюк Бэби, или…

— Что — или? — нервно спросил Рогозин.

— Или этих парней ликвидировали ваши люди, — закончил я.

— Вы думаете, что говорите? — возмущенно повысил голос Рогозин.

— Он говорит серьезные вещи, — вмешался Меркулов резко. — Проверьте ваших людей, полковник. Это убийство было выгодно не только Бэби.

Рогозин раздраженно пожал плечами.

— Разумеется, проверим. Можете сами взять на себя эту проверку, если вам так хочется.

— Нет уж, нет уж, — возразил я. — Со своим людьми разбирайтесь сами.

Мы попрощались и пошли к выходу, но нас поймала Лара.

— Константин Дмитриевич, — сказала она. — Там в числе задержанных оказалась Нина Ратникова. Вы не могли бы ей помочь?

— Нина Ратникова? — Меркулов с недоумением посмотрел на меня.

— Жена убитого в Краснодаре капитана, — объяснил я. — Она долгое время была за границей и вернулась пару недель назад. Мы беседовали с ней, я тебе уже докладывал.

Мы заглянули в зал, где собрали задержанных людей, и Лара вызвала оттуда Нину Шимову. Та, как и все, была растеряна и испугана, хотя и выглядела по-прежнему шикарно.

— Здравствуйте, Александр Борисович, — пролепетала она. — Это такой кошмар!..

— Вас уже обыскивали? — спросил я.

— Да, — сказала она, — на входе. У меня были ключи от машины и зажигалка…

— Предъявите сумочку офицеру, — сказал я, указав на молодого лейтенанта, который наблюдал за нами. — Посмотрите, лейтенант, мы из федеральной прокуратуры.

Тот кивнул, взял сумочку Шимовой и вывернул ее на стол. Лениво поковырялся в дамских вещах, пожал плечами и сказал:

— Все, можете забирать.

— Она пойдет с нами, — заявил я.

Тот не отреагировал, и все вместе мы поскорее покинули место только что совершенного преступления.

54

Она действительно была сильно возбуждена, и когда увидела, как дрожит ее рука, которую она протянула, чтобы включить зажигание в машине, то даже испугалась. Она никогда так не волновалась после совершения акции, и дело здесь скорее всего было в том, что ей не приходилось стрелять в присутствии такого количества людей. Надо было прийти в себя, и она закурила сигарету.

В исполнении этой акции главная заслуга принадлежала, конечно, Сереже. Это он, воспользовавшись своим особым положением, приготовил взрывные пакеты, принес пистолет, и — главное, обеспечил отвлекающий эффект в нужное время. Пистолет с глушителем был упрятан в женской сумочке, ствол чуть выглядывал наружу, а через боковой карман она легко могла им воспользоваться. Они придумали это накануне, когда поздно вечером Сережа примчался к ней домой, перепугав Аню, и они почти до утра разрабатывали все тонкости предстоящей операции. Идея принадлежала ему, но главное дело осталось, конечно, Нине. Рано утром, выехав за город, она отстреляла две обоймы, привыкая к необычному использованию оружия. Сумочка с пистолетом была точно такой же, как та, с которой она вошла в зал, и Сережа в суматохе после взрывов снова поменял ее, чтобы поскорее от нее избавиться. Самое трудное было решиться на стрельбу, когда вокруг поднялась всеобщая паника, забегали люди. Тверитин с Чекалиным тоже вскочили, им тоже было интересно, что там взорвалось в другом конце зала, и Нина, стиснув зубы, дважды нажала спусковой крючок. Она видела, как дернулся Чекалин, но после выстрела в Тверитина толпа людей загородила их, да и она сама поспешила отойти подальше. Сережа едва нашел ее во всей этой кутерьме. Она даже не была уверена, попала ли она в Тверитина вообще.

Кто-то постучал в окно ее машины, и она вскинула голову. Это был Бук, и она открыла ему дверцу. Тот тяжело уселся на переднее сиденье рядом с нею и сказал:

— Ну и погодка нынче, прямо Африка… Ты что-то плохо выглядишь, девочка.

— Да, — выдавила из себя Нина.

— Твой приятель в этом смысле куда хладнокровнее, — заметил Бук. — Ловко вы все это провернули, а?

Она вздохнула и ничего не ответила.

— Ты его ждешь? — спросил Бук. Нина покачала головой.

— Руки дрожат, — проговорила она. — Не могу управлять машиной.

Бук усмехнулся.

— Не знаю, что я чувствовал бы на твоем месте. Давай я сяду за руль. Нечего нам здесь торчать, я думаю.

Он вышел из машины, а Нина просто переползла на соседнее сиденье. Бук сел за руль, тронул машину с места, и они проехали по улице.

— Вас выручает наглость, — говорил Бук по дороге. — Я сам прикидывал, как бы я смог организовать это дело, но ничего не придумал. Я бы не стал рисковать. Ты видела, сколько было в зале охранников?

— Конечно, — кивнула Нина. — Они очень хотели его поймать.

Бук радостно хохотнул.

— А все же приятно, — сказал он. — Я ведь сразу понял, когда взрывы начались, что сейчас будут шмалять красавцев. Но я и представить не мог, что в такой суматохе это пройдет! Он гений, твой Бэби.

— Просто он сумасшедший, — сказала Нина со вздохом.

— Это одно и то же, — заметил Бук. — Как вам удалось все это пронести в зал?

— Как-то удалось, — сказала Нина.

— Понятно, секрет фирмы, — кивнул Бук.

— Ты-то как здесь оказался? — спросила Нина устало.

— Что ж я, по-твоему, два и два не могу сложить? — буркнул Бук. — Я приехал на спектакль, и, должен сказать, премьера удалась. Хотел бы послать цветы премьеру, но ты ведь не дашь мне адреса.

Нина улыбнулась.

— Цветы могу принять и я, — сказала она. — Я ведь тоже во всем этом участвовала.

— Что ты чувствуешь? — спросил Бук с интересом. — Это ведь были последние из твоих врагов. Нина подумала и покачала головой.

— Нет, еще не последние, — сказала она. — Есть еще одно маленькое сомнение. Я должна решить его в ближайшее время.

— А потом? — спросил Бук.

— Не знаю, — сказала Нина и вздохнула.

Бук привез ее на Арбат, в свой ресторан, но Нина не была расположена оценить его кухню. Она выпила чашечку кофе с коньяком, бокал хорошего вина и попросила отвезти ее домой. Бук видел ее состояние и потому всячески пытался успокоить и отвлечь, но это ему плохо удавалось. Он послушно отвез ее домой и, когда Аня испуганно вышла к ним навстречу, поведал ей:

— На ее глазах убили двух парней прямо в зале суда. Аня ахнула.

Бук оставил ее дома, а сам, выходя из подъезда, остановился поговорить с охранником. Они быстро нашли общий язык, и охранник пообещал сообщать по указанному телефону о всех непредвиденных случайностях в жизни Нины Алексеевны.

Нина приняла ванну и, лежа в прохладной воде, пыталась понять, почему людей, почти невиновных в ее горе, она убивала с легкой душой, не моргнув глазом, а очевидных негодяев, тех самых, что терзали ее маленьких детей, она смогла застрелить только через огромное волевое усилие. Что-то с ней произошло за время заграничного приключения, и она уже не была прежним Бэби.

А может, все дело было в том, подумала она, уже вытираясь полотенцем, что список закончен? И незачем ей теперь чего-то разузнавать, кого-то искать, выслеживать, чтобы выстрелить и убить. Может, настало время расслабиться? Почему же ей это было так мучительно?

Аня накрыла на стол, приготовила чай, но Нина вновь не почувствовала аппетита. С большим трудом Аня уговорила ее сходить на пляж, но и там Нина не смогла избавиться от своих переживаний. Они вернулись домой, включили телевизор, но Нина смотрела на экран, не видя его. Вечером позвонил Бук, спрашивал о ее состоянии, и Нина отвечала, — что она в порядке.

— Я знаю, в чем дело, — сказала ей Аня убежденно. — Ты расстраиваешься оттого, что твой Сереженька не появляется.

Сказано это было с глубоким внутренним переживанием, но Нина посмотрела на нее удивленно, хмыкнула и пожала плечами. Конечно, ей бы хотелось, чтобы появился Сережа, тот единственный человек, с кем она могла поделиться своими переживаниями, но она велела ему не появляться как минимум три дня. И к тому же ее слегка пугало его восторженное отношение, она сомневалась в том, что заслуживает его.

Ночью ей приснился кошмар, и она вскочила в слезах. Придя в себя, она забыла сон, но тревожное состояние кошмара осталось, и на нее вдруг накатила волна жуткого и беспросветного уныния. И тут она вспомнила, что среди доверенных лиц, к которым рекомендовал ей обратиться Феликс в своем последнем письма, был еще и священник. Она не была верующей, но слышала от других, что разговор со священником часто действительно облегчает душу. Конечно, рассказать незнакомому человеку все свои страхи и переживания было непросто, но сказать знакомым ей было нечего.

Утром она позвонила по указанному телефону, и искомый отец Александр ответил ей, что готов с ней поговорить.

— Только имейте в виду, — добавил он, — хотя номер у меня московский, но живу я далековато.

— У меня машина, — сказала Нина. — Расскажите, как к вам добраться.

Для выезда в глубинку она вывела из гаража свой шикарный «джип», и Аня, наблюдавшая за ее сборами с балкона, даже захотела по такому случаю отправиться с ней.

— Нет, — отрезала Нина жестко. — Тайна исповеди.

— Знаю я твою исповедь, — сказала с обидой Аня.

Уже в другом настроении, с надеждой снять с себя тяжелейшую нагрузку последнего времени, ехала Нина в дальний подмосковный район, где располагался приход отца Александра. В ее представлении священник должен был быть своего рода общественным психологом, успокаивающим души. Иначе зачем бы Феликс давал ей его телефон?

Храм, где служил отец Александр, стоял в далеком небольшом селе, и дом священника располагался совсем рядом с церковью. Остановив машину у церковных ворот, Нина почувствовала, что при виде куполов с крестами ее смятение не уменьшается, а, напротив, только увеличивается. Ей даже на мгновение захотелось поскорее уехать отсюда. Но священник в сером подряснике уже вышел на крыльцо и позвал ее:

— Это вы Нина Алексеевна?

— Да, я, — сказала Нина со вздохом.

Священник был немолодым, но вполне еще бодрым мужчиной с сединой в коротко стриженной бородке. Он спустился к ней и сказал:

— Да, машина у вас замечательная. Нина рассеянно кивнула.

— Вы бы хотели поговорить о деле? — спросил он с любопытством. — Или о душе?

— О душе, — ответила Нина, чувствуя себя очень неуверенно.

Священник кивнул.

— Тогда мы с вами пройдем в храм, — предложил он. — Подождите минутку.

Он вошел в дом и вскоре вышел, переодевшись в темно-синий подрясник и надев наперсный крест. Большим старым ключом он открыл церковную дверь, и они вошли в тихий полумрак церкви. Нина почувствовала, что на нее нахлынул непонятный трепет. Священник вошел в алтарь, надел епитрахиль и, выйдя, пригласил Нину к аналою у большой иконы Божьей Матери. Он положил там большой серебряный крест и небольшое Евангелие в окладе, потом повернулся к Нине.

— Я так понимаю, вам исповедаться хочется, — сказал он.

— Я сама не знаю, что мне хочется, — ответила Нина. — На душе тяжко, батюшка. За последний год я натворила много разных дел.

— Исповедь — это таинство, — сказал батюшка. — Вы рассказываете о себе все самое плохое, и Господь слышит вас. Он прощает вас лишь при условии, что вы действительно хотите избавиться от греха. Вы же наверное знаете, многие только хвастаются своими грехами и каяться вовсе не хотят.

— Дело в том, — сказала Нина, — что я не знаю, хочу ли я каяться.

Он улыбнулся.

— Во всяком случае, вас что-то сильно беспокоит, не так ли? Ведь вы человек не церковный, а пришли ко мне.

— Я пришла к вам, потому что Феликс Захарович дал мне ваш телефон на случай тяжелой нужды. Я расскажу вам все, — решилась Нина, — а вы сами решайте, каюсь я или нет.

Батюшка кивнул. Нина собралась с духом и стала рассказывать. О страшной гибели мужа и детей, о ее полубезумном состоянии в то время, о ее решении взять на себя восстановление справедливости в мире. О Феликсе и его «Народной воле», о заказных убийствах, о Стукалове и Леше Дуганове, о заграничной жизни, о Сереже Семенихине и Вадиме Соснове и, наконец, о вчерашнем убийстве двух злодеев. Она рассказывала обо всем этом впервые в жизни, и это было похоже на прыжок в ледяную воду… Дух захватывало.

Отец Александр слушал ее и словно становился на глазах старше и мудрее. Лицо его осунулось, появились морщины у глаз, от былой приветливости не осталось и следа. Он будто действительно брал на себя ее переживания, и они причиняли ему глубокую боль.

— Я не знаю, зачем я к вам пришла, — говорила Нина уже горячо и взволнованно. — У меня все перепуталось, я уже не могу понять, что я творю. Мне казалось, что я делаю правое дело, а теперь, когда все кончилось, я в растерянности. Я пришла к вам, чтобы вспомнить, что есть добро и что есть зло.

Он кивнул.

— Нина, дорогая, — заговорил он с тяжким вздохом, — все, что вы рассказали, страшно. По дороге в вечную погибель вы ушли так далеко, что и подумать боязно. Но если вы искренне хотите вернуться к свету, то возможности для этого есть. Только надо будет много потрудиться над собой.

— Я не понимаю, — сбивчиво пробормотала Нина. — Я не уверена…

— Конечно, — согласился отец Александр. — Ведь вы, можно сказать, больны. То несчастье, что случилось с вами когда-то, надломило ваши силы. В вас, можно сказать, вселился бес, страшный духовный вирус, искажающий всякое представление о добре и зле.

— Но почему вы так думаете? — не сдавалась Нина. — Я боролась…

— Вы сами признались, — напомнил священник, — что убивать людей невиновных, случайных свидетелей вашей трагедии, вам было легче и спокойнее, чем стрелять в явных негодяев. Истинно так, ваше искаженное сознание все перевернуло, вы убиваете потому, что стремитесь именно убивать, а уже потом придумываете этому якобы нравственное обоснование.

— Это не так, — горячо попыталась спорить Нина, но, когда натолкнулась на внимательный и сострадательный взгляд священника, осеклась. Он ведь произносил вслух то, о чем она догадывалась, но боялась подумать.

— Поверьте мне, — продолжал отец Александр тихо. — Ваш муж и ваши дети никогда не нуждались в отмщении. Они и сейчас со скорбью и ужасом смотрят на ваши дела и плачут о вашей духовной погибели.

Тут Нина разрыдалась, и отец Александр, не спешил утешать ее, просто стоял рядом и тихо молился про себя. Она достала из сумочки платок, промокнула слезы на щеках и сипло спросила:

— Что же, я теперь уже конченый человек, по-вашему?..

— Совсем нет, — возразил отец Александр. — Вы знаете, я ведь перед тем, как стать священником, тоже был отчаянным грешником. Правда, я был ближе вашего к церкви, но тем более страшен был мой грех, грех против церкви. Я не утверждаю, что теперь уже спасен, но я достиг мира в собственной душе. Я сознаю всю страшную меру своей греховности и вычерпываю ее по мере сил. Признайте и вы свое падшее состояние, и Господь даст вам силы преодолеть себя.

— Что я должна делать? — спросила она неуверенно. Отец Александр помолчал.

— У вас есть прекрасная возможность положить начало своему покаянию. Вы говорили, что остался еще один, главный виновник смерти вашего мужа?

— Я не уверена, — сказала Нина. — Есть подозрения на это, но если это так…

— Так вот, представьте, что это действительно так, — сказал отец Александр, — и простите его.

Нина даже отшатнулась от него.

— Простить?

— Да, — сказал священник твердо. — И этим вы выкажете свою готовность противостоять сатанинским искушениям.

— Но тогда, — растерянно пробормотала Нина, — тогда все потеряет смысл!..

— Да, — сказал священник. — Именно так. Все, совершенное вами доселе, потеряет смысл. А разве вы хотите, чтобы этот страшный смысл оставался и преследовал вас?

— Я не смогу, — покачала головой Нина. — Я ни за что не смогу…

— Сможете, если сильно захотите, — возразил отец Александр. — Господь вам поможет, Нина. Обязательно поможет. Надо только захотеть.

На обратной дороге Нина с изумлением вспоминала этот разговор, потому что теперь, за рулем «джипа», несущегося по загородному шоссе, она видела все совсем иначе. Там, под сводами храма, она трепетала и благоговейно внимала словам седого священника, но теперь все это казалось ей безумием. Она не могла всерьез принять рассуждений о бесновании, о неком духовном вирусе, а уж идею прощения Соснова она отвергала всем своим существом едва ли не с рвотными позывами. Она пыталась доказать себе, что ее поездка к священнику была глупым недоразумением, но кончилось все тем, что она просто заплакала. Ее не оставляла мысль о том, что души убиенных мужа и детей на самом деле плачут о ней и зовут ее опомниться.

Нет, конечно, она никак не могла бы простить Соснова в случае доказанности его вины, но в самом этом предложении была какая-то манящая парадоксальность, какой-то вызов, который ее, несомненно, привлекал. И, представляя себе на мгновение, как она его прощает, Нина чувствовала прилив сердечной теплоты и удивительного мира в душе. Что-то здесь было удивительно притягательное, и всю дорогу до Москвы она не могла отрешиться от мыслей об этом. Во всяком случае, призналась она на въезде в столицу, от прежней унылой безысходности не осталось и следа. Ей опять предстоял жестокий выбор, и она готовилась к нему.

55

Вадим Сергеевич Соснов выбрался из служебной машины и стал подниматься по ступеням к подъезду «Белого дома». Как всегда, вокруг было много разных людей, кое-кто с ним здоровался, и он неизменно каждому вежливо отвечал. То, что называлось в прессе словом «лобби», представляло собою в отечественном варианте просто околопарламентскую тусовку. Многие из вращавшихся здесь людей действительно представляли собою какие-то промышленные и коммерческие отрасли, но большинство просто ротозейничало, испытывая несомненное удовлетворение от близости к «коридорам власти». У самого входа он вдруг услышал:

— Вадим!

Он даже не сразу понял, что обращаются к нему, но потом остановился и оглянулся. Эффектная женщина в больших черных очках шагнула к нему.

— Вы меня? — спросил он недоуменно.

Женщина сняла очки, и он тотчас узнал Нину Ратникову.

— Нина, ты?

Ее внешний вид никак не предполагал тяжелых потрясений в недавнем прошлом, она была хорошо одета, модно причесана и выглядела прекрасно.

— Мне надо с тобой поговорить, — сказала она чуть взволнованно.

Вадим Сергеевич глянул на секретаршу Лену, и та шепнула:

— Шерифы.

Он и сам помнил про делегацию американских шерифов, которую доверили сопровождать именно ему, парламентарию, ведавшему вопросами правопорядка.

— Нина, милая, — сказал он с сожалением. — Я в ближайшие три часа буду отчаянно занят.

— Я думаю, ты и потом не освободишься, — сказала Нина, чуть усмехнувшись. — Что ты скажешь об ужине в ресторане? У меня есть на примете один ресторанчик на Арбате, мы могли бы там встретиться.

Вадим Сергеевич невольно поразился некоторой абсурдности ситуации — на пороге «Белого дома», в присутствии его секретарши и референта, при всей этой ротозейной компании, женщина приглашает его на свидание.

— Прекрасно, — кивнул он. — Я буду там ровно в семь. Как он называется, этот ресторанчик?

Весь день потом он думал об этом приглашении, приблизительно догадываясь, о чем там может пойти речь, но все же заинтригованный. Еще год назад он испытывал бы при этом совсем другие чувства, но за этот год слишком многое в его жизни изменилось. Теперь он мог себе признаться, что где-то глубоко внутри он ждал ее появления, и объяснение, которое им предстояло, должно было и его избавить от долгого внутреннего напряжения.

Когда в половине седьмого он покинул рабочее место, телохранитель Женя, ждавший его внизу около машины, спросил:

— Домой, Вадим Сергеевич?

— Нет, — сказал он. — Придется тебе, парень, поработать сегодня сверхурочно. Едем в ресторан.

— Как скажете, — буркнул тот без вдохновения.

К Арбату подъехали переулками, и Вадим Сергеевич не без удовольствия прошелся пешком по этой всегда оживленной и кипящей жизнью улице. Телохранитель Женя шел сзади и нервничал.

Спустившись по ступеням в подвальное помещение, где располагался ресторан, Вадим Сергеевич обратился к метрдотелю, и тот немедленно провел его к отдельному столику.

— Нина Алексеевна скоро должна быть, — сказал он, поклонившись.

Соснов кивнул. Стол был сервирован по высокому классу, стоял в глубине зала, и такая позиция позволяла ему без помех оглядеться. Ему понравилась и обстановка, и небольшой джазовый оркестр, негромко наигрывавший популярные некогда мелодии, да и кухня была приличная, если можно было ее оценить по внешнему виду блюд. Соснов с легкой усмешкой вспомнил, что последний раз он был в ресторане с Ниной в Новороссийске, отмечал с нею окончание курса в университете. Тогда и обслуживание, и кухня были попроще, но насколько легче были их отношения. Теперь он даже не знал, о чем с ней говорить.

Нина появилась минут через десять, и он встал, приветствуя ее. При этом краем глаза заметил, что телохранитель Женя сидит за служебным столиком и угрюмо попивает пиво из высокого бокала. За все время своего пребывания на высоком посту Соснов ни разу не имел случая проверить надежность своей охраны.

— Ты стала такая красивая, — заметил Соснов, когда они сели. — Что с тобой случилось? Получила наследство?

— Да, — кивнула Нина. — Ты уже слышал про то, что произошло в зале суда в Измайлове?

Вадим неторопливо открыл шампанское, остановив знаком кинувшегося к нему на помощь официанта, и разлил по бокалам.

— Давай сначала выпьем, — предложил он. — Я очень рад тебя видеть, Нина.

Нина не ответила, но послушно чокнулась с ним и отпила глоток.

— Они убиты, Вадик.

— Я знаю, — сказал он. — Ты должна быть полностью удовлетворена.

И приступил к закускам.

— Я еще не знаю, — сказала Нина. — Это произошло буквально на моих глазах, и я до сих не оправилась от потрясения.

— Это действительно было так эффектно? — спросил Вадим.

Нина пожала плечами.

— Это было неожиданно и страшно, — сказала она. Вадим не спеша прожевал салат и спросил:

— Так о чем ты хотела со мной поговорить?

— Об убийстве, — сказала Нина. — Ты наверное уже знаешь, эти подонки утверждали, что они выполняли указание какого-то большого человека.

— Ты хочешь спросить, не я ли этот большой человек? — усмехнулся Вадим.

Нина кивнула, глядя на него пристально.

— Нет, это не я, — Вадим отпил глоток шампанского. — А здесь хорошо кормят. Я не понял, ты что, часто здесь бываешь? Метрдотель назвал тебя по имени-отчеству.

— Понимаешь, в чем дело, — продолжала Нина, — мне очень важно это знать.

— Чтобы убить меня? — спросил Соснов с усмешкой.

— Что ты такое говоришь! — воскликнула она с негодованием.

Вадим улыбнулся.

— Ведь есть же кто-то, кто их всех убивает. Почему не ты?

— Ты считаешь меня на это способной?

— Я слишком поздно об этом узнал, — сказал Вадим. — Это же подумать только, этот маньяк перебил уже почти с десяток случайных свидетелей.

— Ты подозреваешь меня? — Нина удивилась очень искренне.

Вадим рассмеялся.

— Перестань, глупая, я же шучу. Хотя, если вспомнить, как ты умеешь стрелять, то можно о многом задуматься.

— Но ты ведь пришел сюда, — возразила Нина. — Значит, все же не испугался.

— Я не верю, что ты считаешь меня виновным, — сказал Вадим.

Нина покачала головой.

— Скажи мне правду, Вадик, — вдруг попросила она жалобно. — Ты действительно ни при чем? Ты не знал, что они будут его пытать?

Соснов оглянулся на оркестр и подумал о том, что жизнь скучна, если ее не разнообразить неожиданными поворотами. Он отпил еще шампанского и сказал:

— Я знал.

— Нет! — невольно вскрикнула Нина.

— Пойми меня правильно, — поспешил объяснить он, сам испугавшись своего признания. — Конечно, я думать не мог, что они дойдут до такого зверства. Максимум, чего я ждал от них, так это легкого мордобоя.

— Ты… — сказала она с горечью. — Так это все-таки ты?

— Я. Мне очень жаль, дорогая… Можешь застрелить меня на месте.

Нина потрясенно молчала.

Соснов достал сигареты, закурил и откинулся на спинку стула. Сигарета в руке дрожала, он тоже был потрясен собственной откровенностью. Полчаса назад, спускаясь в этот ресторан, он и думать не мог, что все так повернется. Видимо, дело было в ней, в Нине.

— Не знаю, что ты теперь обо мне будешь думать, — сказал он. — Я вовсе не собираюсь оправдываться. Тут вечная история, двое мужчин и одна женщина. Я не мог ему простить…

«Что за чушь я несу?» — подумалось ему. Не было тут никакой вечной истории, а было простое оскорбленное самолюбие. Момент ярости сильного человека, которому не подчинились обстоятельства. Раздражение против наглого и самоуверенного капитанишки, которого следовало поставить на место. Оно ведь до сих пор не утихло, это раздражение.

— Я ведь до сих пор тебя люблю, Нина, — сказал он проникновенно.

— Да? — переспросила Нина равнодушно. — А я до сих пор люблю своего мужа.

— Я понял это только потом, — проговорил Вадим со вздохом. — Знала бы ты, что я пережил после всего этого… Как я проклинал себя.

— Знаешь что? — сказала Нина.

— Что? — спросил он.

Нина некоторое время молчала, не решаясь начать.

— Я ни на что не надеюсь, — сказал Вадим. — Я сам все так устроил. Живу с женщиной, которую не люблю, а женщине, которую люблю, я причинил ни с чем не сравнимое несчастье. Глупо…

— Я не верю ни единому твоему слову, — проговорила Нина с трудом. — Я верю, что ты не хотел всего этого, но главным виновником все же являешься ты, Вадик.

«Ну и что?» — подумалось ему. Самое страшное было то, что он не испытывал в отношении происшедшего никаких чувств. Досадное недоразумение. Он давно уже забыл о чувствах. Он забыл, ради чего закручена вся эта многослойная суета, в которой он теперь купался, и ему дела не было до чужих страданий.

— Что я могу тебе сказать? — вздохнул он. — Прости меня, если можешь.

Нина вскинула голову, глянув на него почти испуганно, и вдруг произнесла:

— Я прощаю тебя, Вадик.

И тут какая-то пружина сорвалась в нем, и он громко расхохотался, привлекая внимание соседей.

— Ты меня прощаешь? — смеялся он почти истерично. — Ты?!.. Как это с твоей стороны… благородно!..

— Успокойся, — сказала Нина. — Я говорю очень серьезно.

— Да мне плевать на твое прощение, — прорычал он раздраженно. — И ты, и твой муж всего лишь жалкие ничтожества, не способные ни на что! Убили его, значит, так и надо! Я забыл обо всех вас на третий день после отъезда, понимаешь ты? И ты осмеливаешься говорить мне о прощении?

— Тогда чего ты так разволновался? — спросила Нина и спокойно отпила глоток шампанского.

Соснов смотрел на нее с ненавистью, и его трясло от негодования. Слишком долго он был корректным и вежливым, теперь ему хотелось хамить и ругаться. Чтобы эти суки знали свое место!

Рядом выросла фигура какого-то крупного мужчины, который наклонился и спросил:

— Горячее подавать?

Соснов медленно успокаивался.

— Спасибо, — буркнул он. — Мы уже согрелись. Мужчина отошел, и Соснов произнес со вздохом:

— Прости, Нина. Для меня это было непростое признание, вот я и сорвался. Не надо меня прощать.

— Тебе это, может, и не нужно, — сказала Нина. — А мне так просто необходимо. Я еще сама до конца не понимаю, как это все принять.

Она вдруг с ужасом почувствовала, что у нее начинается внутренняя дрожь, тот самый озноб, что сопровождал все ее прежние акции. Вадик Соснов быстро превращался в объект для стрельбы, и она уже даже ощущала холод пистолетного металла в руке. Это было какое-то наваждение, от которого следовало немедленно избавляться. Нина подняла голову и посмотрела на Вадима, который курил сигарету, глядя по сторонам.

— Вадик, — проговорила она, — извини меня за этот дурацкий разговор. В нем не было никакой необходимости, верно?

— Не знаю, — Соснов удивленно пожал плечами. — Для меня это было очень важно. Я долго делал вид, что про все забыл, а на самом деле это оставалось занозой в сердце. Наверное, хорошо, что я во всем признался.

Нина вдруг улыбнулась.

— Ты уже не считаешь меня ничтожеством? Вадим вздохнул и ответил:

— Я себя считаю ничтожеством. Прости, Нина, но я, пожалуй, пойду.

Он затушил сигарету, поднялся и подозвал официанта. Тот подошел, и Соснов сунул ему свою визитную карточку.

— Счет пришлите мне, — сказал он. — Спасибо, все было очень вкусно.

— Все оплачено, — пробормотал официант, но Соснов его уже не услышал.

Махнув рукой засидевшемуся телохранителю, он неторопливо вышел на улицу, не замечая ничего вокруг. Он слишком долго приучал себя к равнодушию и цинизму, и мимолетное прикосновение к искренности всколыхнуло в нем целый пласт забытых чувств. Теперь он не знал, что лучше — сразу все забыть или, наоборот, послать все к черту и вернуться к собственному «я». Если, конечно, было к чему возвращаться.

Нина осталась сидеть за столиком одна, все еще разбираясь в собственных ощущениях. Она чувствовала, как какая-то неведомая сила толкает ее подняться, взять пистолет и отправиться следом за Вадимом. Во всей этой истории должна была быть поставлена точка, и этой точкой мог быть только Соснов, главный виновник происшедшего. Ведь он все врал, он возненавидел Колю за его простоту и прямодушие, за то, что тот не смутился присутствием большого начальника, и только это и толкнуло его по-барски наказать ослушника. Разве это хамское чванство не заслуживало пули? Но, с другой стороны, она чувствовала, что только что совершила самый большой подвиг в своей жизни. Что ей за дело до его недостатков? Она простила его со всей его непомерной гордыней, суетной жизнью и холодом в сердце. Бог ему судья. И от этих мыслей на душе становилось легко и ясно.

Сам Соснов в это время подъезжал к собственному дому. Машина остановилась у подъезда, и телохранитель Женя выбрался первым, чтобы оглядеться вокруг и заглянуть в подъезд. При этом он играл какого-то американского героя, то ли Иствуда, то ли Сталлоне — крутой парень с чуть снисходительным отношением к жизни.

— Порядок, Вадим Сергеевич, — кивнул он. Соснов не торопился.

— Алик, — попросил он водителя, — выйди-ка на минутку.

Тот послушно поднялся и выбрался, захлопнув дверцу. Соснов достал из сумки небольшой компьютер, включил его и некоторое время ждал, пока компьютер зарядится. Потом пощелкал клавишами, и в возникшем окне появился телефонный номер. Он поднял телефонную трубку.

— Алло? — послышался голос в трубке.

— Это Председатель, — сказал Соснов устало. — Свяжите меня с генералом Чернышевым.

Что-то щелкнуло, пропищало, потянулись гудки. Наконец генерал снял трубку.

— Генерал Чернышев слушает.

— Вот о чем я подумал, генерал, — сказал Соснов задумчиво. — Последнее указание Старейшин рождено паникой и страхом за собственную безопасность. Вам не кажется?

— Это небезосновательный страх, — возразил генерал. — Если сорвется наша операция, то положение сильно усложнится.

— Я не верю, чтобы все было так просто, — сказал Соснов. — Нет, они в очередной раз пытаются размешать чай в стакане. Нас натравливают друг на друга!

— Если вы имеете в виду меня?..

— Оставьте, я не о личных обидах говорю. Предлагаю собраться в резервном блоке для обсуждения возникающих проблем. Скажите, вы еще не нашли ходы к нашим старшим товарищам?

— Ищем. Они все продумали, Председатель.

— Поторопитесь, — приказал Соснов. — Они тоже будут действовать, и нам бы следовало их опередить.

— Мы приложим все усилия, — заверил его генерал.

Соснов положил трубку и задумался. Не было ли в голосе генерала какой-то особой настороженности? Не продал ли этот прохиндей и его, человека, благодаря которому он выбрался из совершеннейшего забытья в резерве? Если так, то…

Когда он вышел из машины, Женя с водителем перекуривали неподалеку. Соснов махнул рукой обоим и направился к подъезду. А из подъезда шагнул навстречу человек в черном и стал палить по ним из автомата. Соснова отбросило на машину, и, сползая, он видел, как падают и Алик, и Женя. Это было последнее, что он видел.

56

Нина очнулась, когда севший напротив нее Бук чуть хмыкнул. Она подняла голову, слабо улыбнулась ему и вздохнула.

— Кавалер меня покинул, — проговорила она.

— Ну и что ты выяснила? — спросил Бук.

— Это он, — сказала Нина. — Он сам только что признался.

— С чего бы это он признался? — удивился Бук. — Ты произвела на него такое впечатление?

— Знаешь, — ответила задумчиво Нина, — по-моему, ему очень скучно жить. Он признался от скуки, а потом сам испугался.

— И что ты будешь с ним делать? — спросил Бук. — Снова будешь вызывать Бэби?

Нина улыбнулась и покачала головой.

— Нет. Бэби уехал, он больше не хочет никого убивать. Наш главный виновник остается жить. Глупо, правда?

Бук помолчал, а потом сказал:

— Сейчас все глупо.

— А мне нравится, — сказала Нина. — Только я не знаю, что мне дальше делать?

— Выходи замуж, — посоветовал Бук. — Рожай детей.

— Хорошее предложение, — усмехнулась она. — Я подумаю.

Бук проводил ее до машины, стоявшей на стоянке в переулке, и спросил на прощание:

— Ведь мы еще увидимся?

— Умирать я пока еще не собираюсь, — ответила Нина. — Спасибо тебе.

Она села в машину и уехала.

Наступал теплый летний вечер, когда нагретая за солнечный день земля наконец могла слегка отдохнуть от жары. На пляже в Строгине люди усеяли берега, играли в волейбол на песке, отдыхали. Вечерняя прохлада предполагала полное расслабление, и одна Нина среди всего этого не могла расслабиться, не могла забыть всех своих забот. Страшное сомнение одолевало ее, и ей требовалось немалое усилие, чтобы держаться принятого выбора.

Охранник в подземном гараже глянул на нее с интересом и сказал весело:

— Хорошая погодка нынче, Нина Алексеевна, а?

Нина кивнула ему и поднялась наверх. Ани дома не оказалось, видимо, вышла куда-то, и Нина этому даже обрадовалась. Первым делом она шагнула к бару, но обнаружила там пустые полочки и вспомнила, что спрятала все у охранников. Спускаться снова вниз затем, чтобы добыть бутылку спиртного, ей не захотелось, она сбросила с себя одежду и отправилась в ванную. Лежа в теплой воде, она снова пыталась убедить себя, что поступила правильно, и теперь это ей удавалось с меньшим напряжением.

— Нина, ты уже пришла? — заглянула к ней Аня, вернувшаяся с пляжа. — А я с ребятами в волейбол играла. Знаешь, как здорово!..

— Брысь отсюда, — сказала Нина устало и стала подниматься.

Когда она вышла в халате, Аня уже включила телевизор, достала из холодильника бутыль с фруктовой водой и плюхнулась в кресло.

— Я прихожу в себя, — похвасталась она. — Еще немного, и меня потянет на работу.

Нина села в кресло рядом и спросила:

— И где бы тебе хотелось работать?

— Только не в конторе, — ответила Аня. — Знаешь, мне бы хотелось работать с детьми. Может, пойти воспитательницей в детский сад?

— С детьми, — сказала Нина с сомнением. — Лучше бы тебе было своего ребенка сначала завести. Только тут я тебе не помощница…

По телевизору шел какой-то приключенческий фильм, но обе женщины как-то не очень им интересовались. Аня поднялась и села на подлокотник Няниного кресла, обняв ее за плечи.

— Нинуль, у тебя проблемы?

Нина подняла голову, глянула на нее снизу вверх, на эту совершенно пустоголовую девчонку, живущую своими минутными влечениями, и на мгновение позавидовала ее простоте. Она ткнулась головой ей в живот и проговорила:

— Ой, Анечка, даже не знаю…

Аня обняла ее голову, стала гладить по волосам.

— Брось, Нинуль, — говорила она. — Все у нас будет хорошо.

А сама, чувствуя нарастающее сладкое томление, все теснее к ней прижималась, все ближе наклонялась, все чаще дышала.

— Никто нам с тобой не нужен, правда? — говорила она ей на ухо. — Будем жить с тобой вдвоем.

Нина сопротивлялась ее ласкам, но вяло и без прежнего возмущения, от чего Аня совсем разохотилась. Она сползла с подлокотника к ней на колени, прижалась к ней, целовала в шею.

— Ты такая сильная, — бормотала она возбужденно. — Я так люблю тебя…

Нина вдруг протянула руки и обняла ее, отчего Аня едва не застонала.

— Глупота ты несусветная, — говорила Нина. — Ведь, наверное, кроме тебя, у меня ближе никого и нет. И как это у нас так все повернулось?..

— Любимая моя, — лепетала Аня, обнимая ее. — Я для тебя на все готова…

— Все у меня не так, — сказала Нина, устало усмехнувшись. — Даже живу с девкой, а не с мужиком.

— Мужчины так любить не умеют, — радостно бормотала Аня, расстегивая ее халат и прижимаясь к ее груди.

Нина наблюдала за нею без протеста, даже с любопытством, но не чувствовала ничего. Она уже настолько привыкла к Аниным заморочкам, что даже возмущение ее давно иссякло. Теплота ее поцелуев согревала ее, вызывала некое чувственное томление, но дальше этих осязательных переживаний ее воображение не заглядывало.

— Нинуля, солнышко, — прошептала Аня, — а пошли в спальню?

Она потянула ее за руку из кресла, и Нина усмехнулась.

— Будешь меня облизывать?

— Любить, — сказала Аня, счастливо улыбаясь.

Она за руку вытянула Нину из кресла и, оставив включенным телевизор, повела за собой в спальню. Пропадай все пропадом, думала в этот момент Нина. В спальне она покорно упала на кровать, и Аня даже взвизгнула, ложась рядом.

— Давай, — сказала Нина со вздохом, — люби…

— Родная моя, — пролепетала Аня.

Тут зазвонил телефон, и Аня испуганно вскинула голову.

— Давай не будем поднимать трубку, — попросила она.

— Это может быть важное дело, — возразила Нина.

— Тогда не вставай, — сказала Аня. — Я сама принесу. Она принесла трубку, подала Нине, и та спросила: — Да?

Некоторое время она слушала, потом кивнула и сказала:

— Пусть заходит. Я же вас предупреждала, у него постоянный пропуск.

Она отключила трубку, и Аня с недобрым предчувствием спросила:

— Это он?

— Кто — он? — переспросила Нина, поднимаясь с кровати.

— Сереженька? Нина рассмеялась.

— Ты уже ревнуешь, да? По-моему, вы настолько разные, что ваши устремления даже не пересекаются.

— Прогони его поскорее, — попросила Аня.

— Как получится, — ответила Нина. — Не дуйся, он пришел и уйдет, а ты остаешься.

Она ушла, и Аня огорченно всхлипнула. Она чувствовала, что такое податливое настроение у Нины еще неизвестно когда появится.

Сережа вошел хмурый и озабоченный.

— Эта дома? — спросил он, кивнув в сторону Аниной комнаты.

— Дома, ну и что, — сказала Нина. — Проходи в кабинет. Они сели в кресла. Нина почувствовала, что ощущение ее собственной наготы под халатом приятно возбуждает ее. Может, это было продолжением только что прерванной игры?

— Вот письмо Даниленко, — сказал Сережа, вернув ей письмо. — Я проверил его по всем параметрам, нет там никакого зашифрованного ключа.

— Но он мне больше ничего не оставлял, — сказала Нина. — Значит, никакого ключа у меня вообще нет.

— Может, и есть, — возразил Сережа. — Где-нибудь в этой квартире. Поди найди.

— Тебя все это очень расстраивает?

— Не это, — сказал Сережа. — Есть проблемы и посерьезнее.

— Какие же? — насторожилась Нина. Сережа глянул на нее испытующе и спросил:

— Ты виделась с Сосновым? Нина кивнула.

— Да.

— Когда?

— Сегодня, буквально час-полтора назад. А что?

— О чем вы беседовали? Нина улыбнулась.

— Я его простила.

— Простила? — переспросил Сережа. — Значит, было за что прощать, да?

— Да, — кивнула Нина. — Он сам признался.

— И ты его простила? — удивился Сережа. — Но почему? Что, всплыли старые чувства?

Нина покачала головой.

— Нет, не чувства. Просто я вдруг поняла, что прощать во много раз труднее, чем казнить.

— И только поэтому? — не поверил Сергей.

— Да, — Нина помолчала. — Я избавилась от Бэби. Сережа согласно кивнул.

— Это точно. Но он не остался без хозяина.

— Кто? — не поняла Нина.

— Твой Бэби, — сказал Сережа. — Он снова действует, но уже без тебя.

Нина глянула на него испуганно.

— О чем ты говоришь, Сережа? Сережа вздохнул.

— Полчаса назад, — сказал он, — гражданин Соснов Вадим Сергеевич, депутат Верховного Совета, был убит на пороге собственного дома.

— Как! — вскричала Нина. — Не может быть!.. Я же простила его!..

— Но Бэби не простил, — сказал Сережа.

— Что за бред? — возмутилась Нина. — Ты сошел с ума, да?.. Какой еще Бэби?

— Ты не понимаешь? — воскликнул Сережа возбужденно. — Ведь он оказался последним в списке Бэби! Сейчас, после этой истории на суде, ведь Бэби был просто обязан убить Соснова. Разве нет?

Нина ошеломленно кивнула.

— Его убили, — произнесла она, — как будто это сделал Бэби?

— Конечно! — воскликнул Сережа. — Теперь все, даже Турецкий, уверены, что это Бэби закончил свою работу. И убедить их в обратном будет просто невозможно, понимаешь?

— Но я не могла этого сделать, — проговорила Нина. — В это время я ехала из ресторана домой. Охранник гаража видел меня около девяти.

— Не надо оправдываться, — сказал Сережа. — Теперь уже до суда дело не дойдет в любом случае.

— Но за что его убили?

— Ну, — сказал Сережа, — председателя комитета по законности и правопорядку всегда есть за что убить. Боюсь, подробностей мы уже никогда не узнаем.

— И что мне делать? — спросила Нина. — Идти сдаваться?

— Не сходи с ума, — сказал Сережа. — Теперь тебе надо уехать. Хватай под мышку свою лесбиянку, и дуйте подальше. Хоть в тот же Краснодар. Эти скоты будут тебя искать очень усиленно.

— Они и до сих пор искали меня, — напомнила Нина.

— Не уверен, — возразил Сережа. — Похоже, они издалека выходили на убийство Соснова. Видимо, этих двоих тебе подставляли. Как бы они теперь тебя не вычислили по спискам присутствующих на суде.

— Неужели это возможно?

— Конечно, — сказал Сережа. — Ведь по всему ты просто обязана знать Бэби, не так ли?

Нина кивнула.

— Так что не будем дразнить гусей, — вздохнул Сережа. — Подожди пару дней, и отправляйтесь.

— А ты? — спросила Нина.

— Что — я? — чуть испуганно спросил Сережа.

— Ты с нами не поедешь? Сережа помолчал и спросил:

— А я тебе нужен?

Нина улыбнулась. Этот самовлюбленный очкарик был полной противоположностью Ани Назаровой, но что-то общее в них все же было.

— Нужен, — призналась Нина.

— Правда? — чуть хрипло переспросил он.

— Правда, — сказала Нина. — Ты же обещал быть моим верным оруженосцем! Кто же потащит за мной мои ящики с патронами?

Он улыбнулся, но очень неуверенно.

— Я бы очень хотел, — сказал он.

— Тогда почему бы тебе не сказать об этом, — усмехнулась Нина.

Сергей перевел дыхание, улыбнулся уже увереннее и сказал:

— Я бы сейчас чего-нибудь выпил…

— Какая жалость, — рассмеялась Нина. — Я всю выпивку спрятала от Ани внизу. Впрочем, погоди-ка!..

Она поднялась, отодвинула картину на стене и увидела дверцу домашнего сейфа. Она не открывала его с того самого времени, как въехала сюда. Цифровая комбинация была слишком проста, чтоб она ее забыла. Четыре поворота диска, и вот сейф открылся.

— Ничего себе, погребок, — удивился Сережа.

— Шампанское, — объявила Нина, доставая бутыль. — Да смотри, какая большая.

— Тут и письмо, — сказал Сережа.

— Письмо? — насторожилась Нина. — Я про него и забыла.

Сережа раскрыл конверт, достал бумагу и прочитал:

— «Поздравляю с новосельем, желаю долгого счастья. Твой Феликс».

Нина вздохнула.

— Я и не знала, что письмо от него. Думала, от фирмы, которая делала сейф. Это все?

— Нет, — сказал Сережа взволнованно. — Тут приписка. «Это настоящий «Периньон».

— И все, — разочарованно протянула Нина.

— Ты не понимаешь? — воскликнул Сережа. — Это же и есть ключ!

— Что — ключ? — не поняла Нина.

— «Периньон», — воскликнул Сергей. — Смотри, это специально выделено! Мы нашли его, Нина.

— В самом деле? — произнесла Нина довольно спокойно. — Тогда у нас еще один повод для того, чтоб выпить, не так ли?

Возбужденный Сережа глянул на нее с некоторым удивлением и покачал головой.

— Ну ты даешь!

— Меня это всегда мало интересовало, — призналась Нина. — А ты, похоже, только об этом и думал все последнее время.

— Ты не понимаешь, — возразил Сергей. — Они теперь у нас в руках!

— Принеси бокалы, — сказала Нина решительно. Сережа послушно принес бокалы, и Нина передала ему бутылку.

— Открывай.

Сережа открыл шампанское и разлил по бокалам.

— Ну что, — сказала Нина, поднимая свой бокал. — За твой успех, Сережа.

— Глупости, — сказал он. — За нас. Плевать я хотел на этот ключ, — добавил он решительно. — Просто я думал, что это избавит нас…

— Довольно, — сказала Нина, прикрыв ему рот ладонью. — За нас так за нас.

Они выпили, поставили бокалы и невольно потянулись друг к другу. Сережа обнял ее и поцеловал в губы, и Нина ответно обняла его.

— Ой, смотри! — воскликнул вдруг Сережа.

Бумага с письмом Феликса уже потемнела, и различить на ней надпись было уже невозможно.

— Вот и прекрасно, — улыбнулась Нина. — Значит, ее и не было.

— А мы есть, — Сережа снова обнял ее.

Когда поздно ночью Аня заглянула в кабинет, то Сережа и Нина спали на диване обнявшись. Она поспешно вышла, закрыла дверь и заплакала.

57

С утра, когда я явился в прокуратуру, настроение мое было весьма рассеянное. Об убийстве Соснова я уже знал, Грязнов поднял меня поздно вечером и отвез на Кутузовский, где проживал покойный депутат, чтобы самому убедиться в том, что наша история имела продолжение. Я смотрел на лужи крови в свете фонарей, разглядывал следы пуль на служебной машине и тяжело вздыхал. Мы еще не разобрались с убийством Чекалина и Тверитина, а тут еще это.

— Все уверены, что это опять Бэби, — говорил Грязнов.

— Кто — все?

— Наши эксперты из НТО, оперы и Шура Романова.

— Шура? — удивился я. — Она тоже в курсе?

— Это не Бэби, Саша, — промолвил Грязнов тихо. — Его шлепнул кто-то другой. Бэби никогда не пользовался автоматом.

Я посмотрел на него угрюмо.

— Свидетелей нет?

— Откуда? — он махнул рукой.

— Ну работайте, — сказал я и отправился домой. Признаться, мне уже надоела вся эта круговерть вокруг Бэби, и я был просто счастлив оттого, что список завершен и наш неуловимый убийца должен заканчивать свою эпопею. О том, чтобы его поймать, уже и речи не было, тема Бэби в прокуратуре стала просто запретной. Я думал о том, что при моем непосредственном участии рождался новый миф, которому суждено было пережить наше поколение. Досадно было только, что «Народная совесть» уцелела со всеми своими генеральными планами на будущее, но мы уже успели понять, что это организация серьезного масштаба и наших совместных усилий в этом направлении явно не хватало.

У меня уже скопилось немало дел, не связанных ни с «Совестью», ни с Бэби, и я безмятежно занимался ими, пока мне не позвонил дежурный и не связал с абонентом, который требовал следователя, занятого делом Бэби. Я, конечно, поморщился, но отказаться от разговора не посмел.

— Алло, — услышал я возбужденный женский голос, — с кем я говорю?

— Следователь по особо важным делам Турецкий Александр Борисович, — представился я чинно, чтобы произвести впечатление.

— Здравствуйте, — сказала женщина. — Я хочу вам сказать, что я знаю, кто такая Бэби… Да-да, не перебивайте меня. Это Нина Шимова, проживающая сейчас в Строгине, по этому адресу…

Я немедленно нажал кнопку вызова в своем столе — это был сигнал, чтоб мой разговор зафиксировали и одновременно выяснили, откуда говорит эта женщина, а сам сказал:

— Я понимаю направление ваших мыслей, дорогая… Кстати, а с кем я говорю?

— Это неважно, — буркнула она сердито, но тут же представилась: — Меня зовут Анна Назарова. Я говорю правду.

— Дорогая Аня, — сказал я, — но ведь вы должны знать, что все это время Нина Шимова была за границей…

— Ничего она не была, — надрывно выкрикнула Аня. — Все это время мы жили на «Полежаевской», где Лешу Дуганова убили потом. К ней Феликс ходил, козел старый. Потом он нас на Юго-запад переселил, там еще кого-то убили. Теперь-то я знаю, это все она!.. Она сама призналась.

— Она призналась в этом вам? — спросил я машинально, уже начиная трепетать от очевидной догадки.

— Не мне, — буркнула Аня, — а вашему Сереженьке… Он, к вашему сведению, у нее любовник Они вчера еще какой-то ключ тут нашли…

— Какой еще Сереженька? — спросил я, холодея.

— Ваш, прокурорский, — выкрикнула Аня. — Нечего сказать, воспитали кадры…

После этого она начала плакать и вскоре бросила трубку. А я еще некоторое время сидел, прислушиваясь к коротким гудкам, и ошеломленно все это переваривал. Теперь я вспомнил, что Нина Ратникова была инструктором по стрельбе в краснодарском управлении милиции, что это она сидела напротив убитых Чекалина и Тверитина, что Соснов был виновен перед нею, потому что обманул ее. Но Сережа!..

Положив трубку, я тяжело поднялся и пошел к Меркулову. Этот телефонный звонок вдруг перевернул все дело, надо было принимать решительные меры, а для этого были нужны санкции начальства.

Константин Дмитриевич в этот момент вел беседу с финскими прокурорами, напряженно при этом улыбаясь и без нужды кивая. Когда я вошел к нему почти без стука, он недоуменно поднял на меня голову, но понял, что у меня крайний случай, и поспешно передал финнов представителю Московской прокуратуры. Финны уехали смотреть Бутырскую тюрьму, а Костя обратился ко мне:

— На тебе лица нет. Что, нашли убийцу Соснова? Между прочим, генеральный уехал объясняться с самим.

— Нашли, — сказал я и стал рассказывать ему о звонке Ани Назаровой. Теперь я даже вспомнил, что именно так звалась подружка убитого Алексея Дуганова, пропавшая после убийства. Вот как она всплыла!

Костя слушал меня с каменным лицом. Едва я закончил, он потянулся к телефону, но тот зазвонил раньше, чем он взял трубку.

— Да? — рявкнул Костя раздраженно. — Да, я слушаю… Что такое?

Судя по всему, там ему сказали что-то еще более интересное, потому что брови у него полезли вверх.

— Вы сознаете, что вы говорите? — сердито произнес он. — Вы что же, прослушиваете телефоны прокуратуры? Вы знаете, чем это чревато?

Он еще послушал, потом сказал:

— Я ничего не могу вам обещать, Александр Александрович. Вы занимаетесь своим делом, а мы своим. Честь имею…

Он бросил трубку в раздражении. Будучи человеком весьма хладнокровным, он редко выходил из себя, но теперь вышел.

— Рогозин, что ли? — спросил я. Костя кивнул.

— Он уже прослушал ваш разговор с этой девкой, — сказал он, — и решительно требует, чтобы мы не вмешивались. Операция по захвату Бэби уже началась.

Он перевел дыхание, поднял голов и посмотрел на меня.

— Насколько это вероятно, Саша?

— На сто пятьдесят процентов, — ответил я. — Мне следовало догадаться раньше.

— Да, — вздохнул он. — Вот Сережа догадался…

— Это просто какой-то кошмар, — поразился я. — На кого бы я в жизни не подумал, так это на него.

— Погоди-ка, — вдруг опомнился Меркулов. — Что там она говорила про ключ?

— Говорила, что они нашли ключ, — сказал я.

— Саша, — сказал Костя. — Ведь они ее убьют!

Я подумал, кивнул и немедленно достал бумажник, куда сунул когда-то визитную карточку Нины Шимовой.

— Звони, — сказал я и стал диктовать телефон.

Костя тотчас стал набирать номер. Один раз набрал, другой…

— Занято.

— Они оборвали линию, — предположил я. — Надо ехать.

— Езжай, — распорядился он. — Я позвоню Романовой, пусть пошлет своих людей. Она нам живой нужна, Саша!

Я торопливо сбежал вниз и в коридоре остановился как вкопанный. Навстречу мне неторопливо шел Сережа Семенихин, привычно жуя жвачку.

— Здравствуйте, Александр Борисович, — сказал он. — Что-нибудь случилось?

— Как тебе сказать, — пробормотал я. — Случилось. Зайди к Константину Дмитриевичу, он хочет с тобой поговорить. У меня, извини, важное дело.

— Хорошо, я зайду, — пообещал он.

Может, мне и стоило немедленно крутить ему руки и тащить в кутузку, но я этого не любил и потому предоставил все объяснения Меркулову. Конечно, мне было неприятно, что мой воспитанник так прокололся, это сулило многие неприятности, да и разочаровываться не хотелось, но во всем этом повороте было какое-то романтическое откровение, после которого Сережа Семенихин для меня перестал быть жующей машиной.

Я запрыгнул в машину и погнал в Строгино.

А в это время к дому Нины уже подъехали три крытые машины с автоматчиками, и по команде офицеров те быстро оцепили весь дом. Группа захвата, громко топоча сапогами, кинулась вверх по лестнице. Вскочившего охранника стволом автомата прижали к стене, а потом только предъявили документы, которые его успокоили.

— За кем это? — только и спросил он.

Аня первая услышала шум на улице и выглянула в окно. Увидев машины, бегущих солдат, она сразу все поняла и немедленно начала плакать.

— В чем дело? — встревоженно подошла к ней Нина. Она тоже глянула в окно и нахмурилась.

— Что там происходит?

— Нинуля, прости меня, — заплакала Аня во весь голос. — Я тебя предала…

Она упала на колени и отчаянно зарыдала, начав биться головой об пол. Нина подняла ее, спрашивая:

— Кого ты предала? Что такое ты говоришь, дуреха?..

— Тебя, — рыдала Аня. — И Сережу твоего тоже… Про Бэби сказала, про Феликса, про все… Прости меня, родная моя…

Она опять бухнулась на колени, но на этот раз Нина просто оттолкнула ее. В дверь уже начали бить прикладами. За дверь она не опасалась, но продолжение могло быть и круче. Она быстро достала из сумочки браунинг, из тайника в столе извлекла «стечкина», открутив и отбросив ненужный уже глушитель. Сдаваться она не собиралась.

— Спрячься, — рявкнула она Ане. — Быстро, ну!..

— Нина, они же убьют тебя, — с ужасом произнесла Аня.

— Значит, есть за что, — сказала Нина.

В этот момент раздался взрыв, и входная дверь слетела с петель. В проем метнулись какие-то фигуры, но Нина хладнокровно выстрелила несколько раз, — двое упали, остальные отскочили назад.

— Сдавайся, Бэби, — крикнул кто-то с лестничной площадки. — Мы сейчас гранату бросим — Нина не ответила. И действительно, в квартиру влетела граната, но со слезоточивым газом. Нина сразу стала задыхаться и метнулась к окну. Аня же, закашлявшись, кинулась к двери, и автоматная очередь скосила ее. Нина распахнула окно, и тотчас в нее стали стрелять с улицы. Обложили. Она трижды выстрелила из «стечкина», и трое бравых автоматчиков упали, остальные поспешно попрятались. Она выскочила на лоджию, поспешно перебралась через декоративный барьер на соседнюю и через открытую дверь ворвалась в квартиру соседей. Хозяйка, немолодая женщина в цветастом халате, сушившая феном волосы, отчаянно закричала, когда увидела ее с пистолетами, но Нина рявкнула:

— К стене, быстро! — И та поспешно отпрыгнула.

Нина распахнула дверь и выбежала на лестничную площадку. Эта квартира была уже в соседнем подъезде, и у Нины сохранялся мизерный шанс вырваться. Она бросилась вниз, в гараж, подбежала к своей машине, и здесь ее остановил окрик:

— Стоять! Бросить оружие, я стреляю! Здоровенный тип в пятнистой форме нацелил прямо ей в лицо автомат, и пистолеты невольно выпали у нее из ослабевших рук Тут же к ней подскочили, бросили на землю, сцепили руки за спиной наручниками. Бэби был пойман.

Полковник Рогозин подошел к ней, лежащей на бетонном полу, пнул слегка ногой и усмехнулся.

— Все, ребята, спасибо, — выдохнул он. — Скажите там, что операция закончена.

— Куда ее? — спросил офицер в камуфляже.

— Ступайте, — сказал Рогозин. — Мне с ней надо поговорить.

Офицер отдал честь и ушел. Рогозин, кряхтя, поднял ее, поставил к стене. Некоторое время он смотрел на нее с неподдельным изумлением, вытирая при этом руки носовым платком.

— Так это правда? — спросил он. — Ты и есть легендарный Бэби?

Нина не отвечала. Падая, она разбила себе губу и теперь была занята тем, что вылизывала рану.

— Вот что, девочка, — заговорил Рогозин. — Я знавал Феликса. Мы работали вместе.

— Что вам от меня надо? — спросила Нина.

— Ключ, — сказал он. — Сообщи мне ключ, который вы вчера нашли, и я позабочусь, чтобы ситуация изменилась.

— Вы меня убьете, — сказала Нина.

— Нет, — покачал головой Рогозин. — Я ведь был доверенным человеком твоего Феликса. Они его убили, но я-то жив. Я буду мстить за него.

— Хорошо же вы мстите, — буркнула Нина.

— Я тут ни при чем, — сказал Рогозин. — Ты сама выбрала свой путь, ты знала, на что шла. Но я смогу тебе помочь, если ты поможешь мне. На тебе столько убийств.

— Нет, — сказала Нина — Вы ничего не докажете. Когда убивали Соснова, я была уже дома.

— А при чем тут Соснов? — неожиданно улыбнулся Рогозин. — Соснова ты не убивала я знаю. Соснова убил я.

Нина посмотрела на него испуганно.

— Ну не я, — сказал Рогозин. — Мой человек, конечно. Соснов пал жертвой большой смены поколения. Он ведь тоже хорошо знал Феликса. — Рогозин усмехнулся.

— Я вам ничего не скажу, — сказала Нина.

— Ты не понимаешь, — сказал Рогозин. — Тебя не просто будут пытать. После нашего допроса ты станешь психически ненормальной. Ты все расскажешь и окажешься в психушке, потому что не сможешь жить среди людей.

— Валяйте, — безразлично проговорила Нина. — Не знаю, что я смогу вам рассказать в таком состоянии, но сейчас я не скажу ни слова.

— Скажешь, — сказал Рогозин. — Эй, Николаша… Поди сюда, милый.

Из темноты вышел грузный человек Нина изумленно на него уставилась, потому что это был Бук. Но Рогозин тоже удивился.

— Эй, ты кто такой? Где Жмурин?

— Нету больше Жмурина, — сказал Бук хмуро. — И тебя нету, падла…

Он выстрелил из пистолета с глушителем, и Рогозин охнул и упал. Нина осела вдоль стены и заплакала.

— Ну-ну, успокойся, — поднял ее Бук. — Еще не все кончено, девочка. Они все еще там. Ждут, пока начальник закончит разговор.

Он расстегнул наручники, найдя ключ в кармане пиджака у Рогозина, поднял ее и понес к машине.

— Который тут твой Конек-Горбунок? — спрашивал он.

— Вон, — сказала Нина указав на свой «джип». — Как ты здесь оказался?

— Да вот оказался, — сказал тот. — Если бы ты сразу мне открылась, может, и не было бы ничего этого. А теперь даже не знаю…

Они сели в машину, Бук завел мотор.

— Будем прорываться, — сказал он. — Шансов очень мало, но настрой есть. Как ты?

— Давай, — сказала она.

Бук нажал на газ, и Нину вжало в спинку сиденья. Машина вылетела вверх по пандусу и выскочила на площадку, где стояли машины и бродили люди с автоматами. Поднялись крики, но Бук прорвался через эту толпу и выбрался на подъездную дорогу. Там стоял крытый «Урал», но Бук объехал его по тротуару. По ним стреляли, и несколько пуль даже угодили в машину.

— Пока нормально, — воскликнул Бук, глянув в зеркало заднего вида.

Машина ГАИ с включенной сиреной развернулась и загородила им дорогу, но и здесь Бук выскочил на тротуар, вспугнув пешеходов.

— Было бы здесь метро, — сказал он, — у нас бы были шансы…

— Наплевать на шансы, — сказала Нина, чувствуя, как в ней поднимается азартный озноб активности. — Гони, и все тут!..

Лавируя среди машин, Бук свернул в сторону центра и выругался, потому что здесь начиналась огромная пробка. Он выскочил на встречную полосу и погнал машину, предупреждая всех сигналом. Оказалось, мост был уже перегорожен рядом машин и цепь автоматчиков уже дожидалась их.

— Вот гады! — воскликнул Бук, стал разворачивать машину и, только развернув, увидел, как следом за ними катит целый кортеж. — Ну, что? — спросил он.

— Жми, — сказала Нина.

Он мрачно кивнул, нажал на газ, и «джип», рванув с места, помчался прямо на преследователей. Первая же машина затормозила и пошла юзом, но ее Буку еще удалось обойти. Зато другая врезалась им в борт, а следом третья, прямо в лоб. Нину бросило на стекло, рассыпавшееся от удара, и она вылетела из машины, переломав ноги. Бук вылетел в дверь, упал на асфальт и откатился метров на шесть. В горячке Нина поднялась на руках, оперлась спиной на покореженную машину и увидела, как ее окружают вооруженные люди, что-то ей возбужденно крича. В последний момент она вскинула руку, выставив два пальца, как ствол пистолета, и сразу из нескольких стволов ее буквально разорвали на части автоматные очереди. Так она и погибла, бывший старший лейтенант милиции, жена своего замученного мужа и мать своих убитых детей. Вся в крови, с растрепанными волосами и огромными раскрытыми остекленевшими глазами, она была прекрасна.

58

Я подъехал, когда все уже было кончено и движение машин по мосту возобновилось. Место происшествия было огорожено, машинам в сторону Строгина приходилось пробираться по узкому проходу вдоль тротуара, и потому там получилась пробка. Слава Грязнов тоже был здесь, сидел на ступеньке служебной машины, сняв фуражку, и курил. Телевизионщики уже снимали убитую, и милиционеры не решались их отогнать. Костя Дьяконов ходил и о чем-то распоряжался, но от интервью решительно отказывался. Конечно, ведь первым делом его бы спросили, кого же убили в тот, первый раз.

Сообщник Шимовой остался в живых, и его увезли в больницу вместе с раненными в операции милиционерами и сотрудниками президентской комиссии. Убитую почему-то долго не увозили, и все ходили вокруг нее кругами, стараясь на нее не смотреть. Я распорядился, чтоб ее накрыли и поскорее увозили. Ее остекленевший взгляд приводил всех в смятение.

— Что с тобой, Слава? — спросил я, подойдя к Грязнову. Он выбросил сигарету и вздохнул.

— Полный порядок, Саша. Эти подонки опять выкрутились.

— Я вижу, ты потрясен? — заметил я, усмехнувшись. — А ведь можно было догадаться, а? Лопухнулись мы, Слава…

— Знаешь, о чем я все время думаю? — спросил он вдруг. — Вот если меня кто-нибудь пристрелит, так ведь за меня и отомстить-то некому. А?

— Брось, — сказал я. — Если тебя это успокоит, то я могу пообещать…

— Нет, ты прямо скажи, — настойчиво повторил он. — Много у нас таких жен, а?

Я смотрел на него, на майора Славу Грязнова, которого знал уже много лет, и поражался тому, что этот очень легкомысленный в отношении женщин дядя, оказывается, тайно всегда мечтал о верной боевой подруге. Меня вдруг отчаянно потянуло к моей Ирине, и я отвернулся. В деле не осталось вопросов, оперативники уже составляли протоколы и мне там больше нечего было делать.

— Ты что-нибудь знаешь об убийстве квартирного маклера в Кривоколенном переулке? — спросил я Грязнова.

Грязнов поднял голову, посмотрел на меня рассеянно и сказал:

— Потом, Саша, все потом. Ты напиться не хочешь?

Я махнул на него рукой и уехал. Конечно, убитая Бэби тоже стояла у меня перед глазами, но вокруг нее кипело столько страстей, что хотя бы мне следовало оставаться хладнокровным. Да, я хотел бы, чтобы моя Ирина была столь же верна мне, но представить ее с пистолетом в ночном подъезде было диковато.

Когда я вошел в кабинет к Меркулову, то Сережа Семенихин все еще был там. Он столь же невозмутимо жевал жвачку и поблескивал стеклами очков. Они еще не знали о гибели Бэби.

— Что? — спросил Меркулов, глянув на меня.

— Все, — сказал я.

Сережа тоже посмотрел на меня с ожиданием, и я гадал о том, как он отреагирует.

— Она убита, — сказал я. Он перестал жевать.

Меркулов громко вздохнул и поднялся, отойдя к окну.

Я впервые увидел, как Сережа Семенихин вынимает изо рта жвачку, заворачивает ее в бумажку и кладет в пепельницу. В этом было что-то ритуальное. Потом он откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Я вдруг ошеломленно заметил, как по его каменному лицу текут слезы.

Костя склонился к селектору и вызвал в кабинет секретаршу. Галина Викторовна появилась с блокнотом и первым делом сказала:

— Константин Дмитриевич, люди ждут. Вы им всем назначали встречу.

— Да-да, — сказал он, кивнув. — Извинитесь перед людьми и отпустите их. Сегодня приема не будет.

— Да? — отметила она и спрятала блокнот.

— И еще, Галочка, — сказал Костя. — Раздобудьте нам бутылку водки и три стакана.

Она чуть улыбнулась и спросила:

— Наверное, и какую-нибудь закуску?

— Не надо закуски, — сказал он со вздохом.

Она вышла. Я сел в кресло, вытянул ноги и произнес:

— Прошу прощения у высокого начальства, но я как-то выпадаю из всеобщей скорби. Да, мне жаль эту женщину, да, я тронут ее решительной верностью, но на ней столько крови!..

Тут я вспомнил ее окровавленное тело и осекся.

— Да, это ужасно, — кивнул Меркулов. — Что мы будем делать с Сережей?

— А какие тут варианты? — спросил я.

— Вариант первый, — сказал Меркулов, — уволить из рядов. Вариант второй — привлечь к уголовной ответственности за разглашение служебной тайны. И наконец, вариант третий: оставить все как есть.

— Как это — оставить все как есть? — воспротивился я. — Ладно, я не кровожаден и сажать его не собираюсь, но он ведь предал нас! Он соучастник убийства Чекалина и Тверитина, разве не так?

— Правильно, — кивнул Меркулов. — Еще и соучастие в убийстве. Он явный пособник! Четвертый вариант. Что ты предлагаешь?

Сережа всхлипнул.

— Я за увольнение, — буркнул я, не глядя на него. Меркулов кивнул. Он думал о другом.

— Скажи, Саша, а что бы делал ты, если бы убили твоего любимого человека, да еще и детей, а потом поспешно закрыли бы дело, не особенно усердствуя в расследовании? Если бы вся эта система проехалась по тебе так, чтоб косточки хрустнули, что бы ты потом делал, чтоб хоть как-то сохранить в себе чувство достоинства? Смог бы ты остаться человеком при этом всеобщем свинстве и равнодушии?

Голос у Кости уже почти дрожал, и тут очень кстати вошла Галина Викторовна с бумажным пакетом. Мы молча дождались, пока она выйдет, и Костя достал бутылку, открыл ее и разлил по стаканам.

— Ладно, — сказал я. — Все правильно, она молодчина. Но ведь мы эту молодчину ловим почти полгода, Костя. И при всем моем уважении я не могу забыть о том, что мне и дальше следует отлавливать убийц, какими бы благородными и распрекрасными ни были их цели.

— Довольно, — сказал Костя. — Помянем.

Он пододвинул стакан Сереже, и тот послушно взял его. Я и не предполагал, что он пьет что-то, кроме «Пепси-колы».

— Помянем по-мужски, — сказал Костя, — удивительную женщину.

Мне хотелось сказать, что я вполне согласен с ними со всеми, что судьба Нины Ратниковой трогает меня и мне самому хочется плакать оттого, что я оказался участником ее убийства, но вместо этого взял стакан с водкой и выпил. Водка была хорошая.

— Оставим это, — сказал Костя мудро. — Об этой Бэби еще пойдут легенды, и нам всем предстоит в них участвовать. Но у нас еще не решены некоторые проблемы.

— Какие проблемы? — переспросил я.

Водка пошла хорошо, и я уже думал о том, не кликнуть ли нам Галину Викторовну снова.

— У нас остался Суд Народной Совести, — напомнил Костя. — Теплая компания народных радетелей с массой социальных аттракционов в своих пятилетних планах.

— Да хватит тебе, Костя, — сказал я. — Ты лучше меня понимаешь, что этот проект запущен с благословения если не Политбюро, то, во всяком случае, высшего руководства.

— Пусть так, — сказал я — Но что мы можем сделать?

— Здесь и возникает фигура Сережи Семенихина, — сказал Костя, присаживаясь в кресло рядом с Сережей. — Сережа, ты меня слушаешь?

— Да, Константин Дмитриевич, — тихо ответил тот.

— Наш Сережа единственный владеет ключом к компьютерной программе, открывающей коллегии Суда выходы на фонды, — сказал Костя. — Я думаю довести эту информацию до нашего общего знакомого Александра Александровича Рогозина.

Я вздохнул.

— Думаю, он в ней уже не нуждается, — сказал я. — Александр Александрович пал смертью храбрых в боях за Бэби. Он стал последней жертвой Нины Шимовой.

На лице Семенихина возникла слабая улыбка, а Костя нахмурился.

— В любом случае они будут его искать, — сказал он.

Они перехватили телефонное сообщение, а там о ключе говорилось прямым текстом.

— Что это нам дает? — спросил я. Сережа кашлянул и произнес:

— Возможность внедрения.

— И вы ему верите? — удивленно спросил я. — Он только что всех нас предал.

Сережа сухо кашлянул и ничего не сказал.

— У нас нет выбора, — сказал Костя.

— Александр Борисович, — произнес Сережа жалобно, — я вас не предавал. Я, можно сказать, пошел на контакт. Ведь мы хотели выйти на коллегию…

— Помолчи, — сказал ему Костя. — Что скажешь, Саша?

— Нам будет трудно замять этот скандал, — сказал я.

— Нет необходимости, — сказал Костя. — Мы уволим его за серьезное нарушение дисциплины. Они ведь знают, что ключ у него.

Я вздохнул.

— Чего мы этим добьемся, Костя?

— Раскроем «Народную совесть», — сказал Костя. Я покачал головой.

— А генеральный будет об этом знать?

— Он узнает об этом, когда события приобретут необходимый характер, — сказал Костя. — А это произойдет только тогда, когда список состава коллегии будет у нас в руках.

— Ты боишься, — удивился я, — что он сам?..

— Просто боюсь утечки информации, — сказал Костя. Я посмотрел на Сережу.

— Ну что, — сказал я. — Ты готов к этому? Он кивнул.

— Мы об этом уже говорили, — пояснил Костя. Я усмехнулся и покачал головой.

— В этом есть какое-то сумасшествие, — сказал я. — Трое из прокуратуры против «Народной совести». Что-то в духе этой самой Бэби. Я чувствую, что еще сильно пожалею о своем выборе, но я с вами.

После этого Сережа Семенихин достал новую пластинку жвачки, привычно сунул ее в рот и принялся жевать. Жизнь возвращалась в свою колею.

В тот же день я написал на имя Меркулова рапорт, в котором излагал служебное преступление Сергея Семенихина и предлагал без скандала уволить его из рядов как не справившегося с делом стажера. Лариса, узнав об этом, расплакалась, и даже Семен Семенович приходил высказаться в пользу молодого поколения. Но дело было сделано, Сережа был уволен «по собственному желанию», потому что Константин Дмитриевич не пожелал портить судьбу молодому человеку. Потом, со стороны, мы узнали, что он вытребовал тело убитой Нины Шимовой и увез ее хоронить в Краснодар. Тот самый сообщник Шимовой, который тоже пострадал при ее захвате, к делу привлечен не был, и именно он помогал Сереже средствами в этом предприятии. Все наследство Нины Шимовой — ее квартира, счета в банке — по истечении положенного срока перешли государству. Через неделю после того, как Шимова была погребена в Краснодаре, о чем мне сообщил майор Деменок, мы получили от Сережи кодированное сообщение о том, что неизвестные лица ищут с ним контакт. Операция началась.

Лето заканчивалось. В одно из ближайших воскресений я оказался на даче вместе с Костей, мы привезли ящик баночного пива, потому что моя жена внезапно выказала страсть к этому напитку, но праздник не состоялся, так как пришлось срочно везти Ирину в ближайшее родильное учреждение. Мы предполагали ехать для этого в Москву, но пришлось рожать в Подмосковье. Вопреки паническому ужасу Ирины роды прошли вполне благополучно, и в то же воскресенье она разродилась дочкой. Мы с Костей выпили по этому поводу все пиво, справедливо полагая, что после родов пиво Ирине уже не понадобится.

А когда я через несколько дней встречал ее с ребенком, то первое, что она мне сказала после обмена любезностями, было:

— Саша, давай назовем ее Нина.

Конечно, она знала обо всей истории, приключившейся с Бэби, и хотя я преподносил события весьма критически, обаяние Нины Шимовой передалось и ей. Что говорить, если подобные разговоры шли по всей федеральной прокуратуре. Моисеев называл это «эффектом Бонн и Клайда». У меня этот эффект вызывал глубокое раздражение, но, помня о том, что нервные потрясения противопоказаны организму кормящей матери, я подумал и согласился.

Content

Фридрих Незнанский
Кровная месть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58