Марина Крамер

Инкогнито грешницы,

или

Небесное правосудие

Выстрел. Хлопок. Пятно крови на белом листе бумаги – там, куда упало тело, пару секунд назад бывшее влиятельным человеком. Что-то подписывал – не успел. Скрепил кровью.

Последняя мысль кажется особенно удачной – «шутка юмора», можно даже кому-то рассказать как веселый каламбур. Убрать винтовку, аккуратно осмотреться – нет ли чего лишнего, не осталось ли следов пребывания на этом чердаке, и все – можно уходить. Дело сделано, деньги заработаны. Можно расслабиться и позволить себе что угодно – хоть бокал холодного пива с ярко-красными свежесваренными раками, хоть рюмку дорогого коньяка с ломтиком лимона. Деньги возносят на совершенно иную ступень, чем та, которую ты занимал прежде. «Из грязи в князи» – так мама говорила. Ну, в князи так в князи. А что молодой – так не страшно. Этот недостаток, как известно, проходит очень быстро. Кто-то раньше начинает, кто-то позже. У него вот вышло так, как вышло, и жалеть не о чем.

«Мама-мамочка, ты тоже поймешь и осознаешь, что это – самый лучший выбор. И жизнь у нас с тобой будет теперь такая, какой ты была достойна все эти годы. И я – я! – тебе ее обеспечу».

А тело… да оно и при жизни-то ничего хорошего никому не сделало, тело это. Пусть гниет, не жалко.

Бристоль

Хризантемы. Их столько, что невозможно посчитать, даже приблизительно невозможно представить, сколько их. Они только желтые, других нет – игольчатые, шаровидные, кустовые. Они лежат на кровати, на полу, на тумбочках. Они стоят в ведрах и вазах вниз по лестнице. Они умопомрачительно пахнут семечками – кажется, что где-то рядом поле подсолнухов с вызревшими уже семенами, одетыми в черную скорлупу, а внутри – молочная белая сердцевина. Этот запах – как связь с прошлым, все меняется, а это остается постоянным, некая константа, позволяющая не сойти с ума. Когда раз в году дом напоминает цветочный магазин, кажется, что ничего плохого не случилось. Да и как могло – когда вокруг столько цветов? Там, где есть цветы, не может быть горя. Хризантемы – маленькие персональные солнышки среди зимы, предназначенные только для нее. Для нее – единственной женщины на свете. И никакого труда нет в том, чтобы объехать все близлежащие городки, скупая эти хризантемы и бережно укладывая их сперва на сиденья, а потом в багажник джипа. И так почему-то радостно наблюдать за тем, как реагирует очередной цветочник на это хризантемовое безумие. А потом всю ночь расставлять, раскладывать цветы, чтобы утром увидеть счастливую улыбку и услышать фразу, ради которой все затевалось: «Спасибо тебе, родной»…

– Вставай, родная. Ну, вставай же… ты так проспишь все на свете.

От поцелуев хочется укрыться под одеялом и еще пару минут побыть в блаженном забытьи сна, там, где все всегда заканчивается хорошо. А что ждет ее тут, в реальном мире? Да ничего – один и тот же серый бристольский пейзаж за окном, шпиль собора, гуляющий с собакой сосед… Проклятая английская стабильность, от которой иногда хочется напиться.

Сегодня ей опять снился Егор – и потому пробуждение было особенно мучительным. Снова этот кошмар выбора между мертвым и живым. И от этого хочется волком завыть – ведь явно Женька старался и ездил за цветами, потому что она уже чувствует наполнивший квартиру запах хризантем. И надо открыть глаза, поцеловать мужа и сказать «спасибо, родной» – а сил нет. Нет сил – потому что во сне был он, единственный по-настоящему любимый человек. Муж. Егорушка. Малыш. Как же трудно постоянно жить прошлым, как невыносимо… И вроде он отпустил ее, не манил больше к себе – но она сама все еще иной раз возвращалась.

Взъерошив коротко остриженные платиновые волосы, женщина выбралась из-под одеяла, поправила сползшую бретельку ночной рубашки и села, прислонившись спиной к высоко поднятой подушке.

В ногах у нее полулежал широкоплечий мужчина в простой белой майке без рукавов и спортивных брюках. Улыбался и смотрел ласково, как на самое дорогое на свете:

– С днем рождения, любимая.

Она не успела ничего ответить – на пороге спальни возник рослый темноволосый мальчик лет восьми, одетый в форму одной из местных начальных школ. В руках у него – сверток в подарочной упаковке и белая роза на длинном толстом стебле. Огромная, с хороший мужской кулак, белая роза.

– Мамочка, с днем рождения! – Мальчик запрыгнул на постель к матери и обнял ее за шею, невольно оцарапав шипом розы. – Ты мой подарок первым посмотри, хорошо? А то я в школу опоздаю.

Она улыбнулась, стараясь скрыть, что шип цветка довольно сильно поцарапал кожу на шее, взяла сверток и низким хрипловатым голосом проговорила:

– Чувствую, ты постарался.

Мальчик с волнением наблюдал за тем, как тонкие пальцы женщины развязывают белую тесьму, потом разворачивают плотную бумагу, похожую на шахматную доску, и вот уже у нее в руках фотография в рамке – улыбающаяся именинница в обрамлении мелких хризантем, вылепленных из какого-то цветного материала явно вручную.

– Грег, ты что же – сам? – удивленно протянула женщина, рассматривая рамку и понимая, сколько кропотливого труда вложено в нее.

– Сам, – чуть покраснев от удовольствия, кивнул мальчик. – Это же твои любимые цветы. А фотография – моя любимая.

«В прошлой жизни я выглядела немного иначе», – произнесла она про себя, рассматривая снимок, на котором яркая длинноволосая брюнетка с чуть прищуренными глазами зажимает зубами дужку черных очков и лукаво улыбается, глядя в объектив.

– Все, мамуля, я побежал – там миссис Каллистер ждет!

Грег поцеловал мать в щеку, соскочил с кровати, хлопнул по плечу мужчину и выбежал из комнаты.

– Что это он взялся с Каллистерами ездить? – не совсем довольным тоном спросил мужчина, вставая и направляясь к окну, из которого был хорошо виден задний двор и калитка, у которой стоял припаркованный синий «Порш».

Женщина улыбнулась:

– А ты не знаешь? Ему очень нравится Анетт Каллистер.

– Ну и вкус, – покачал головой мужчина и отвернулся от окна, поправив штору. – Может, теперь и мне немного вашего драгоценного внимания перепадет, миссис Силва? – он присел на край кровати и выжидательно посмотрел на блондинку.

– Ой, Женька… – болезненно поморщилась она. – Давай хоть наедине без этого, а? Я так от этого всего устаю – зубы сводит.

– Марина, мы сто раз обсуждали… – начал было он, но тут же оказался поваленным на постель, а Марина уселась сверху и вкрадчиво спросила, пробегая длинными алыми ногтями по белой майке от шеи вниз:

– Ты хочешь спорить? Или хочешь… а чего, собственно, ты хочешь? – и в глазах у нее было столько чертовщины, что Женька не выдержал.

– Ты когда-нибудь угомонишься?

– Нет! – заверила она со смехом. – Грега не будет до пяти часов. И я заслужила в свой день рождения немного фантазий, правда, дорогой?

Женька со стоном поднял вверх руки, признавая поражение.

– Ты невыносимая.

– Но ведь за это ты меня и любишь, правда?

Кофе Женька варил отменный, все именно так, как Марина любила, – крепкий, немного корицы, молоко. Аромат заполнял кухню, вызывая странное ощущение счастья и покоя, – так всегда бывало. Свежий кофе почему-то вселял уверенность в том, что все в порядке, ничего не произойдет. Марина с мокрыми после душа волосами в черном шелковом кимоно сидела на высокой барной табуретке и держала в пальцах тонкую сигарету. Утренний ритуал, пусть и вынужденно сдвинувшийся сегодня больше чем на час. Пальцы Женьки, поставившего перед ней чашку кофе, все еще подрагивали – Марина по-прежнему выжимала из него в постели все по максимуму, но его это устраивало. Он очень боялся потерять ее, а потому старался соответствовать.

– Ну что, именинница, какие еще пожелания? – усаживаясь за барную стойку с другой стороны, спросил Женька.

Марина сделала вид, что задумалась, отпила кофе и, улыбнувшись, проговорила:

– Ты не хочешь прогуляться, пока Грегори в школе?

Женька осторожно перевел взгляд на окно – погода не баловала, было пасмурно, хмурые серые облака закрыли все небо, и вот-вот мог повалить снег, который не задержится долго, а моментально раскиснет и будет напоминать серую грязную кашу. Не самая подходящая для прогулок погода… Но отказать жене в ее капризе он не мог – чего бы этот каприз ни касался.

– Ну, одевайся, поедем.

Он тяжело поднялся с табурета и пошел в гардеробную.

Марина еще посидела в кухне с сигаретой и тоже стала собираться. Очень тянуло к любимым черным вещам, но вот уже довольно долгое время она запрещала себе делать то, что позволяла раньше, привыкая к новому образу и новому лицу. Это оказалось сложнее, чем она думала раньше. Ей казалось – ну, что такого, подумаешь, другой разрез глаз, другие губы, другие скулы и нос? Ведь главное, что внутри она не изменилась, осталась прежней, жесткой и тяжелой Мариной Коваль, которую знали и которую боялись. Но нет – каждое утро в зеркале отражалась совершенно другая женщина с более мягкими чертами, которой так не шло внутреннее «железо» несгибаемой Наковальни. Жить с этим несоответствием оказалось намного труднее. Марина старалась оттенить новый образ другими красками, попытаться хотя бы с помощью цвета смягчить тяжесть взгляда и скорбную складку, залегшую между бровей, но нет – этих ухищрений оказалось недостаточно. Даже манера разговаривать, курить, смотреть – во всем этом то и дело сквозила прежняя Коваль, никак не желавшая сдаваться.

Хохол молчал, глядя на все эти ухищрения, но Марина чувствовала – он не одобряет того, что она сделала, не может смириться, не хочет принять ее такую. Это неизбежно приводило к ссорам и долгим молчаливым вечерам. Маленький Грегори тоже никак не хотел смириться с новым обликом матери. Марина не могла без боли в сердце вспоминать первую встречу с сыном после возвращения из России. Это оказалось настолько тяжело и больно, что в какой-то момент Коваль устыдилась собственного эгоизма и нежелания выслушать чужую точку зрения. Ведь Хохол предупреждал ее еще до операции, что все может пойти именно так. Сын и его реакция были единственными аргументами, с помощью которых Женька пытался переубедить Марину и заставить отказаться от принятого решения. Но и это ее не удержало, не остановило.

Когда они вошли в дом, вернувшись из России, Грегори, бросившийся было к матери, вдруг замер на последней ступеньке лестницы, вцепившись побелевшими от напряжения пальчиками в перила. Марина раскинула руки, как делала всегда, вернувшись домой откуда-то, но сын не кинулся к ней в объятия, не повис на шее. Он стоял и смотрел на нее, как на чужую, и от этого чистого детского взгляда ей было стократ больнее, чем от любого удара. Грегори не узнал ее…

Развернувшись и не сказав ни слова, мальчик ушел к себе в комнату и там заперся, а Коваль без сил опустилась на пол, закрыла руками лицо.

– А чего ты ждала? – жестоко осведомился Хохол, присаживаясь на корточки и начиная расстегивать ее сапоги. – Ты выглядишь так, словно я женился второй раз на совершенной твоей противоположности. И как пацан должен реагировать? Он ребенок! Я-то едва узнал, скорее по запаху, по ощущению – а он? Ему что делать? Прекращай давай, поднимайся. Я поговорю с Грегом, объясню, совру – да что угодно. Мы ему и так всю душу вымотали своими разборками, скандалами и передрягами, а тут еще и ты – с таким лицом.

Говоря это, Женька продолжал раздевать ее, поставил на ноги, крепко встряхнул и, заглянув в глаза, велел:

– Иди к себе, полежи пока. Надо еще отца подготовить – слава богу, вертится, видно, в кухне, не услышал. Только инфаркта не хватало, он и так еле живой в последнее время.

Об этом она тоже не подумала – отец. Пожилому человеку такое потрясение ни к чему… И только Женька, все понимающий и прощающий Женька, готовый в любую секунду подставить плечо, взять на себя решение каких-то вопросов, думал, оказывается, и об этом тоже…

Воспоминания давались тяжело, Марина потрясла головой и решительно сдернула с полки гардеробной песочного цвета водолазку и такие же джинсы – внизу ждал Женька, нужно было использовать шанс побыть с ним вдвоем, поговорить, прижаться к его надежному плечу и почувствовать себя, как обычно, в полной безопасности.

Она старалась не водить здесь машину сама – никак не могла перестроиться под левостороннее движение, а навыки экстремального вождения только мешали, раззадоривая в ней желание утопить педаль газа в пол и рвануть мимо полисмена. Но Марина уговаривала себя сдерживаться и не вспоминать привычек из прежней жизни – так было намного безопаснее. Прошло более полугода с момента ее возвращения из России, но впечатления от поездки и отголоски ее до сих пор еще докатывались до тихого городка в Англии. Зажили рубцы после пластической операции, сделавшей Марину Коваль совершенно неузнаваемой, изменились какие-то жесты – но внутри она все равно оставалась той самой Наковальней, какой была долгие годы до переезда сюда. И то, что она устроила в родном городке, стараясь обезопасить себя и ребенка от нападок ставшего мэром родственника Гриши, вполне было в ее духе – разве что на этот раз пришлось загрести жар чужими руками. Но даже в этой ситуации она не утерпела и дала понять зарвавшемуся Бесу, что она причастна ко всему, что с ним происходило. Женька, конечно, орал и даже паспорт российский торжественно спалил в камине, но что это меняло? Ничего. Паспорт у нее был еще один, а будет нужда – найдется еще и еще. Дело в другом…

Марина вдруг поняла, что ей тесно в Англии, в этом уютном доме, в обустроенной и размеренной жизни, где каждый день словно День Сурка – ничего нового не происходит. Открытие не обрадовало…

Ей очень не хотелось огорчать Женьку, вложившего столько сил и нервов в этот переезд, напоминавший, скорее, спешную эвакуацию из района военных действий, в который превратился – его стараниями, кстати – небольшой уральский городок. Но здесь она задыхалась, впервые поняв, что спокойная жизнь – не ее удел. Как жить с этим дальше, Марина пока не знала. Возвращаться в Россию нельзя. Оставаться здесь просто невозможно – она так скоро с ума сойдет или начнет палить из окна по прохожим, как несколько лет назад сделал их тяжело больной сосед. Выхода не было.

– О чем ты думаешь, котенок? – ворвался в ее мысли голос Женьки, не отрывавшего глаз от дороги, но между тем остро чувствовавшего Маринино состояние.

– Давай на Кипр уедем, а? – внезапно проговорила Марина, и Хохол удивленно покосился на нее. – Хотя бы на полгода-год, а?

Женька не ответил, только плотно сжал челюсти, и Коваль увидела, как надулись вены на его шее, выдавая крайнюю степень напряжения и злости.

Он остановил машину на парковке, помог Марине выйти и повел в парк. Оба молчали. Коваль не понимала, почему Хохол, совсем недавно мечтавший уехать из Англии, сейчас вдруг так странно реагирует на ее предложение об отъезде. Он же никак не мог взять в толк, с чего бы такая резкая перемена в желаниях. Все его прежние разговоры разбивались о категорическое «нет» и железный аргумент – Грегори нужно учиться. Сейчас же и учеба Грегори перестала быть препятствием. И это наводило только на единственную мысль – Марина скрыла от него что-то. Что-то, произошедшее там, на родине, и в чем она безусловно, без вариантов завязла. Хохол вдруг понял, что по возвращении Марина отделалась какими-то общими фразами, не сказав ничего конкретного и не упомянув никаких имен, кроме Беса. А ведь вряд ли она смогла бы в одиночку справиться с ним, совсем без посторонней помощи. Выходит – обманула? Это было ново в их отношениях. Коваль могла быть какой угодно, но вот врать не была приучена, тем более – врать ему. Иной раз Хохлу даже хотелось, чтобы она умела делать это и не рассказывала ему о своих изменах, например.

Это нечаянное открытие неприятно поразило Женьку, но он постарался остудить себя – в конце концов, сам первый начал скрывать от нее что-то. Коваль до сих пор так и не узнала, какой кровью ему удалось вывезти ее из России. А уж чего-чего, но крови хватило. Хохол сам себе бывал противен, когда вспоминал, как вместе с парнями из бригады Матвея Комбарова превратил небольшой клуб-казино «Тропиканка» в филиал скотобойни и морга одновременно. Они без жалости вырезали всех, кто оказался в клубе в ту ночь, – а это были приближенные и родственники Реваза – того самого Реваза, что уложил Марину на больничную койку, мстя за брата Ашота. Клубок змей, мерзких и скользких, и Хохол, почуяв первую кровь, впал в неуправляемый гнев. Они не выпустили никого, а клуб подожгли. Завезенные предварительно в подвал клуба баллоны с кислородом, применяемые для сварки, сильно облегчили задачу, и к утру на месте «Тропиканки» осталось только огромное пепелище, скрывшее гору трупов, обращенных огнем в прах. Выездной филиал крематория, огромная братская могила, на которую никто никогда не установит памятника с табличкой. И только в воображении Жеки Хохла иной раз возникала и табличка, и надпись – «Это вам за Наковальню, суки». Он отомстил, как сумел, как смог, хотя все чаще становился от этого отвратителен сам себе.

Хохол никогда не рассказывал об этом Марине – он стыдился себя, тогдашнего, и боялся, что она начнет отстраняться. Да, он не впервые убил человека, но такое массовое убийство – это все-таки за гранью, и никакие чувства не могут служить оправданием. И он себя тоже не оправдывал. Хотел раньше, пытался – но так и не смог найти нужных аргументов, чтобы успокоить ноющую совесть.

Сейчас Хохол вдруг поймал себя на том, что они с Мариной бредут рука об руку по парку и молчат. И, очевидно, каждый крутит в голове какие-то свои думы. Знать бы еще, о чем конкретно думает Марина…

Он остановился посреди аллейки, развернул Коваль лицом к себе и поцеловал. Она, против обыкновения, не начала отстраняться, не уперлась руками в грудь, а, наоборот, крепко прижалась и обвила его руками.

– Трудно тебе со мной? – спросила, когда он оторвался от ее губ, и Женька даже не сразу понял, что она имеет в виду.

– Что?.. А… нет, котенок, ну что ты. Ты у меня единственное, что вообще есть на свете, – не выпуская ее из объятий, проговорил Хохол и снова прижал Марину к себе, чтобы она – не дай бог! – не увидела, как в его глазах заблестело что-то, похожее на слезы.

– Я не о том.

Хохол мысленно выругался и откинул голову, чтобы она все-таки не видела его лица.

– А о чем? – Ему очень не хотелось, чтобы сейчас она начала выпытывать, копаться в прошлом – потому что не готов был говорить правду, а снова врать уже стало невыносимо. – Я только о тебе…

Вот тут Марина отстранилась и поймала Хохла за подбородок пальцами, и сжала, заставив его зашипеть и опустить глаза.

– Женя… не крути, а? Ты ведь прекрасно понял, о чем я спросила. Зачем бесишь меня? Что опять стараешься скрыть?

– Мариш… пусти, больно ведь, – он попытался освободиться, но Коваль держала крепко.

– Ну, так отвечай – и свободен, – насмешливо протянула она.

– Я не понимаю, чего ты хочешь. Чтобы я в очередной раз прямо тут в грязь брюхом плюхнулся? – тоже начал заводиться Хохол, перехватив Маринину руку и надавив на запястье так, что Коваль охнула и разжала пальцы. – Опять на те же рельсы? Вспомнила прошлое, ага? Наковальня в тебе проснулась? Ну, так будь добра – со мной-то не демонстрируй!

Он развернулся и зашагал к стоянке, не понимая, что нашло на него и зачем он испортил любимой жене день рождения. Но повернуть назад он не мог. На стоянке, сев в машину, Женька закурил и решил: подождет минут пятнадцать – вдруг Марина придет. Но она не пришла ни через пятнадцать, ни через полчаса, и Хохол, окончательно разозлившись, поехал домой один.

По дороге он не отказал себе в удовольствии и заглянул в небольшой паб, где работал русский бармен Ваня, с которым у Хохла установились довольно приятельские отношения. Пить Женька не собирался – все-таки за рулем, но выкурить сигаретку, перевести дух и перекинуться парой слов с кем-то, кто, кроме Марины, владел русским языком, очень надеялся. Языковой барьер, который Хохол так и не мог преодолеть, делал его существование в Англии совершенно невыносимым. Хорошо еще, что тесть приезжал довольно часто, и тогда они долгие вечера проводили у камина за разговорами – Виктор Иванович писал очередную работу об изнанке русского криминала, а Хохол снабжал его «материалом». Да, тесть…

Женька часто вспоминал разговор, состоявшийся между ними сразу после возвращения Марины из России полгода назад. Шокированная реакцией сына на свое новое лицо, Коваль пребывала в состоянии прострации, послушно дала увести себя наверх и не выразила вообще никакого недовольства тем, что Женька распоряжается, командует. Ему это было только на руку…

Устроив Марину в ее спальне на кровати, он спустился в кухню, где суетился Виктор Иванович, готовивший завтрак. Старый журналист резво обернулся от плиты и ахнул:

– Женя! А когда вы… я даже не услышал! Грегори спустился? А Мариша где же?

– Она прилегла, – уклончиво ответил Хохол, пожимая протянутую для приветствия руку.

– Садись, я кофейку тебе… – Виктор Иванович снова повернулся к плите, но Хохол остановил его:

– Успеется с кофейком. Разговор есть. Присядем?

Виктор Иванович напрягся. Подобные фразы от зятя он слышал пару раз в жизни, и никогда ничего приятного за ними не следовало. Он сел напротив Женьки за барную стойку, сложил руки перед собой и сжал их в замок, чтобы не было видно, как вдруг задрожали пальцы.

– Что-то случилось?

Хохол молчал, собираясь с мыслями. Он еще не решил, как именно преподнесет тестю информацию об изменениях, произошедших в Марининой внешности. Но тянуть было уже некуда. Женька вздохнул.

– Виктор Иванович, дело в том… в общем… даже не знаю, как вы отнесетесь, только, пожалуйста, не волнуйтесь, ничего страшного…

– Женя! Не юли.

– В общем, Маринка лицо перекроила так, что от нее прежней вообще мало что осталось, – бухнул Хохол, чувствуя себя прыгуном в воду, которого заставили сигануть в пустой бассейн.

Тесть молчал, переваривая информацию. По его лицу пробежала тень, глаза наполнились влагой, которую Виктор Иванович неловко смахнул рукавом серой домашней кофты.

– Зачем? – вывернул он с трудом.

«А поди, сам спроси!» – рвалось у Женьки с языка, но он сдержался.

– Ну… захотела. Вы же знаете, что ее не переубедишь.

– Знаю. Но не понимаю – к чему, зачем ей эти сложности? Что с ней было не так?

– Это ее бабские штучки, – буркнул Хохол. – Я просто вас хотел предупредить, чтобы шока не было. Ее вон Грег не узнал, даже не подошел. Не знаю, что говорить, как объяснять…

Виктор Иванович тяжело вздохнул, и по выражению его лица Женька заключил: помощи не последует – тесть понятия не имел, как помочь ему в вопросе с Грегом.

– Что… с твоими руками? – словно только очнувшись, обратил внимание на его повязки Виктор Иванович, и Хохол тоже перевел глаза на перемотанные бинтами кисти.

– Это… а-а-а, так… Кислотой облился из аккумулятора.

Примерно это же он сказал Марине в аэропорту, не желая выдавать истинной причины – нелепой, почти детской попытки свести татуировки, много лет заставлявшие его в Англии прятать руки в перчатках в любое время года. Ожоги оказались глубокими, рубцы – безобразными, а левая кисть плохо слушалась и почти не разгибалась.

– Кислотой? – упорствовал тесть, и Женька кивнул.

– Помогал Машке аккумулятор поменять.

Машку, подругу Марины еще с незапамятных времен, Виктор Иванович знал. Однако что делал Женька, объявленный в розыск, в Сибири, где она жила? Взгляд тестя стал недоверчивым, и Хохол тоже вдруг понял, что слегка прокололся.

– Виктор Иванович, дела были… и с Маринкой повздорили крупно из-за этой ее операции… словом, не копайте глубже, а? – попросил он. – Врать не хочу, а правды сказать тоже пока не могу.

Старый журналист вздохнул. Дочь и зять вели такой образ жизни, при котором лучше действительно не задавать лишних вопросов.

– Что мне с пацаном делать, Виктор Иванович? – перевел разговор в более безопасное русло Женька, в самом деле обеспокоенный реакцией Грегори на новый облик матери. – Маринка с ума сходит, да что уж теперь… Раньше думать надо было. Но как Грегу объяснить?

– С Грегом я разберусь сама! – раздался в дверях голос Марины, и Хохол резко обернулся.

Она стояла, вцепившись пальцами в косяки, и ее чужое теперь лицо выглядело почти отталкивающим. Виктор Иванович охнул, прикрыв рукой рот, но сумел совладать с собой, приблизился к дочери и обнял ее. Марина так и не сдвинулась с места, и только побелевшие костяшки пальцев выдавали ее напряжение.

– Папа, если тебя что-то не устраивает в моей внешности, то придется смириться – по-другому уже никогда не будет, – сухо бросила она. – То, что я делаю с собой, касается только меня. И тебе придется принять это – или не принять, как хочешь. Но оправдываться я не буду.

– Да я же не прошу тебя оправдываться, – виновато проговорил отец, отстраняясь от нее. – Просто ты могла бы хоть иногда считаться и с нашими чувствами тоже – с Жениными вот, с моими… наконец, у тебя есть сын, который еще недостаточно взросл, чтобы понимать и принимать…

– Я же сказала – с Грегом я все решу сама! – отрезала Коваль и, развернувшись, ушла на второй этаж.

Виктор Иванович остался стоять у двери, чуть ссутулив прямые плечи и опустив голову. Хохол вздохнул – поведение жены иной раз ставило его в тупик. Марина вроде бы и любила отца, которого обрела уже во взрослом возрасте, вроде бы простила ему то, что провела детство так, как провела, – с пьющей матерью, а не в благополучной семье успешного журналиста. Но порой позволяла себе вот такой тон в разговоре, такие резкие слова и категоричные суждения, безапелляционные фразы и холод во взгляде, и от этого Виктор Иванович ощутимо терялся, сникал и старался как будто сделаться даже меньше ростом и не попадаться дочери на глаза. Хохол же в такие моменты чувствовал себя не в своей тарелке – возражать Марине он не мог, понимая, что у той есть некое право винить отца в каких-то своих детских обидах, но и позволять ей вести себя подобным образом тоже не хотел. Это несоответствие заставляло его злиться; Женька старался уйти в подвал, где был оборудован небольшой спортивный зал, и там долго колотил голыми руками макивару, чтобы сбросить злость и напряжение.

Сейчас он решил иначе.

– Пойду послушаю, о чем говорят, – пояснил тестю, поднимаясь со стула и направляясь следом за Коваль наверх.

Поднявшись на цыпочках по лестнице, Женька подошел к закрытой двери в комнату Грегори и осторожно прижался ухом. В комнате ничего не происходило, но чуткий Хохол слышал, как тяжело дышит Марина, привалившаяся спиной к двери с той стороны. Наконец она заговорила своим чуть хрипловатым голосом:

– Егор, сынок… я все тебе объясню, только повернись ко мне, пожалуйста. Я не могу разговаривать с твоей спиной.

Мальчик не ответил. Хохол старался пореже дышать, боялся обнаружить себя – не хотел, чтобы Марина разозлилась и обвинила его во вмешательстве в ее разговоры с сыном.

– Егор. Ты уже взрослый, ты должен меня понять, – говорила меж тем Коваль, и Женька понял: Грегори все-таки повернулся к ней лицом – иначе она не стала бы разговаривать. – Я уже не так молода, как раньше. Мне очень хочется, чтобы папа по-прежнему восхищался мной…

– Мой папа давно умер! – четко выговорил Грегори, и у Хохла мурашки побежали по спине. – Он не может видеть тебя!

– Егор! – чуть повысила голос Марина. – Мы сто раз обсуждали это. Твой отец – Женя, он воспитал тебя, вырастил. И ты должен проявлять уважение к нему. Он не сделал тебе ничего плохого, никогда ничего – ведь так?

– Он делал плохо тебе, – упрямо сказал мальчик.

– Это тебя не касается! Если уж на то пошло – то я сама была виновата. Но я люблю его, и он любит меня. И я хочу, чтобы так оставалось и дальше, ведь папа – самый родной человек и для меня, и для тебя тоже. И я хочу нравиться ему, понимаешь? Когда ты вырастешь, у тебя тоже будет жена, и ей тоже будет хотеться, чтобы ты смотрел всегда только на нее…

– И ради этого ты испортила себе лицо? – Хохол услышал в голосе Грегори сдерживаемые слезы, и сердце его сжалось от сочувствия – мальчику очень хотелось плакать, но он не мог позволить себе слез при матери. Она всегда говорила – мужики не рыдают, как девчонки.

– Испортила? – чуть удивленно протянула Коваль. – Ты считаешь, я стала хуже?

– Ты стала чужая! – выкрикнул Грегори. – Чужая! Ты теперь не моя мама, ты просто какая-то незнакомая тетка! И ты ради него… ради него… а как же я? Как же я? Почему ты не спросила у меня?

– Егор, что ты говоришь… зачем ты это говоришь? – простонала Марина, и Женька услышал, как она скользнула спиной по двери, опустившись на пол. Пора было вмешиваться…

Он решительно дернул ручку и вошел в комнату, стараясь на ходу придать лицу легкомысленное выражение, как будто не слышал ни слова из их разговора.

– Вы чего это тут?

Марина даже не повернулась, так и сидела на полу у его ног, обхватив руками голову, а Грегори… В прямом детском взгляде, устремленном на Хохла, он вдруг прочитал ненависть – настоящую ненависть и ревность. Две слезинки выкатились на щеки, но мальчик быстро смахнул их тыльной стороной ладошки и отвернулся.

– Это из-за тебя, – пробормотал он по-английски, прекрасно зная, что Хохол не понимает практически ничего.

Да, Женька не понял слов – но чутко уловил интонацию мальчика и заметил, как дернулась сидящая на полу Марина, однако решил оставить все, как есть. В конце концов, несерьезно взрослому мужику спорить с ребенком, даже если предмет спора – любимая обоими женщина.

– Мэриэнн…

Она подняла голову и негромко спросила по-русски:

– Какого хрена? Я просила!

Хохол опустился на корточки, привлек ее к себе и прошептал на ухо:

– Не знаю, что тут произошло, но прошу тебя – прекрати. Не дави на него сейчас, дай ему привыкнуть, присмотреться. Оставь хотя бы на ночь, вот увидишь – завтра все пойдет иначе. Идем.

Он заставил Марину встать и выйти из комнаты. Грегори даже не обернулся, не проводил их взглядом, так и сидел на кровати, поджав ноги и глядя в окно.

Коваль пролежала в спальне весь день, не вышла ни к обеду, ни к ужину, и Женька настрого запретил тестю подниматься к ней. И только поздно вечером, когда Виктор Иванович уже ушел к себе, Хохол вдруг услышал легкие детские шаги на втором этаже – это Грегори пробежал в родительскую спальню. Женька не стал мешать их разговору, ушел смотреть телевизор и так и задремал перед экраном, очнувшись только среди ночи. Поднявшись в спальню, он обнаружил, что Грегори спит рядом с Мариной, крепко держа ее за руку. Коваль же не спала, лежала на спине, уставившись в потолок. Она чуть повернула голову на звук открывшейся двери и улыбнулась Женьке почти прежней улыбкой. Хохол бережно поднял сына и унес его в комнату, укрыл одеялом и выключил ночник у кровати.

– Почему ты всегда знаешь наперед, как будет? – проговорила Коваль, когда он вернулся в спальню и сел на край кровати.

– Тут нечего знать, котенок, – привлекая ее к себе, вздохнул Женька. – Он еще слишком мал, чтобы понять твои закидоны. Я-то не каждый раз догадываюсь, а где уж пацаненку…

Марина спрятала лицо у него на груди и пробормотала:

– Хохол, что бы я делала без тебя, а?

– Жила бы, – улыбнулся он, но Марина дотянулась рукой до его губ и закрыла их, как запечатала.

– Не хочу об этом. Не хочу без тебя. Ты мой.

Она не увидела в темноте спальни, как Хохол пытается загнать внутрь рвущиеся эмоции. «Ты мой» – это звучало для него куда полновеснее, чем все слова о любви.

…В сизых клубах сигаретного дыма за стойкой в маленьком пабе Хохол снова и снова прокручивал в голове этот момент и эти слова. Наверное, в тот момент Марина именно так и чувствовала… Но куда все это делось сейчас, сегодня? Даже в собственный день рождения Коваль осталась верна себе и испортила все…

Оставшись на тропинке одна, Коваль медленно вынула пачку сигарет и зажигалку, закурила, натянула тонкие кожаные перчатки и двинулась по аллее дальше, как будто ничего не произошло. Вспышка ярости Хохла не вызвала у нее особых эмоций – Марина прекрасно понимала, что с возрастом ему все тяжелее становится удерживать себя в рамках, все труднее признавать ее главенство и тяжелее зависеть от нее в моральном плане. А его зависимость была очевидна. Неглупый по жизни, хоть и не имевший образования, Хохол и сам это понимал и оттого злился еще сильнее.

Марина не пошла к машине, решила не добивать мужа совсем – пусть поедет домой один, одумается, переварит все, что сказал. Она отлично знала – уже сейчас, сидя за рулем, он жалеет обо всем и готов просить прощения. Но она не была готова их принимать. Всему наступает предел, и, видимо, вот он и наступил – Марина чувствовала опустошение и совершеннейшее нежелание разговаривать с мужем и вообще видеть его.

«Надо же, до чего дошло, – грустно думала она, медленно шагая по аллее в глубину парка, – я думаю о Хохле, как о постороннем, не хочу видеть, устаю, раздражаюсь. Кто бы сказал мне раньше, что так будет, не поверила бы. Мне всегда казалось, что Женька – моя последняя любовь, единственный близкий человек. Ведь с возрастом все труднее открываться кому-то, труднее не замечать недостатки другого человека – они просто сами в глаза лезут. А мириться с этим я и в молодости-то не умела, а уж теперь… И вроде бы Женька в этом плане – самый идеальный вариант, а вот поди ж ты. Он меня раздражает…»

Сигарета потухла, Марина приостановилась, повертела ее и бросила в урну. Влажный зимний воздух окутывал, неприятно холодил лицо, забирался за воротник пальто. Коваль поежилась, сунула руки в карманы и двинулась дальше, не вполне понимая, куда идет и зачем.

Урал

Кудрявая блондинка в распахнутой голубой дубленке открыла дверку «Ауди» и, аккуратно опустив на покрытую снегом дорожку ноги в высоких кожаных сапогах на тонкой шпильке, капризно бросила замершему водителю:

– Не жди меня. Я вернусь домой с охраной, когда они сменятся. И не провожай! – предвосхитила она движение водителя. – Здесь вряд ли что может произойти – кругом расставлены сотрудники и наши люди тоже.

Хлопнув дверкой, она направилась к стеклянной двери с табличкой «Городская больница «Скорой помощи». Там, в холле, ее уже поджидал полный пожилой мужчина в белом халате – главный врач вышел лично встретить супругу раненого мэра города.

– Виола Викторовна, как спали? – учтиво спросил врач, приложившись губами к небрежно протянутой для поцелуя руке.

– Почти не спала, – буркнула блондинка, сбрасывая дубленку ему на руки. – Какой тут сон? Как Григорий Андреевич?

– Состояние тяжелое, не буду скрывать, – вздохнул главный врач. – Мы делаем все возможное, но вы должны понять… Ранение головы, задет мозг, а мы не боги…

«Ну, ты-то даже не его подмастерье», – брезгливо подумала Виола, прекрасно знавшая, что главный врач даже пальцем не прикоснулся к ее мужу – у него просто не было необходимой квалификации. Управлять – не оперировать.

– Вы проводите меня? Я сегодня не располагаю достаточным временем… – с намеком сказала она вслух. – Мне приходится разрываться между детским реабилитационным центром, где сын, и вашей больницей, где муж. А есть ведь еще и дом.

– Да-да, конечно, – заторопился главный врач. – Идемте, Виола Викторовна.

Они прошли длинным коридором к лифту, поднялись на второй этаж и оказались перед металлической дверью. Открыв ее, главный врач пропустил спутницу вперед, в небольшой закуток, где Виола сняла с вешалки одноразовый халат и нагнулась за бахилами. Однако главный тяжело присел на корточки и собственноручно натянул синие пакеты на ее сапоги. Виола про себя хмыкнула, но сдержалась. Она давно привыкла к тому, что ей, супруге мэра, часто оказываются услуги и почести явно сверх необходимых и определенных статусом. Раньше это льстило, со временем стало утомлять. Людское заискивание и подобострастие вызывали раздражение, угодливость злила, лесть выводила из себя.

Приняв помощь главврача с достоинством королевы, Виола толкнула вторую дверь и вошла в отделение реанимации. Резкий больничный запах ударил в нос, и тонкие ноздри дрогнули – она не выносила таких конкретных неприятных ароматов. До палаты, где лежал ее супруг, пришлось пройти через все отделение. За стеклянными створками дверей индивидуальных постов шумно дышали аппараты искусственной вентиляции легких, сновали медсестры и санитарки, в одной из палат слышались звуки падающих в лоток инструментов – шла перевязка. Виола поежилась – всякий раз, оказываясь в больнице, она испытывала напряжение и дискомфорт.

В палате, где лежал мэр города Григорий Андреевич Орлов, было тихо. У двери сидел охранник, при виде Виолы вскочивший, но она только отмахнулась. Голова Григория была окутана бинтами, только прорези для глаз и носа да еще трубка аппарата, помогавшего ему дышать.

– Повезло Григорию Андреевичу, – проговорил остановившийся позади Виолы главврач. – В рубашке родился, не иначе. Не пойму, как так вышло – пуля застряла в веществе мозга, повреждения обширные, а он жив.

– Толку-то, – с досадой проговорила Виола. – Прогноз все равно не слишком радужный.

– Виола Викторовна, но ведь он жив…

– А толку?! – развернувшись, повторила вопрос Виола, гневно глядя в лицо главврача прозрачными голубыми глазами. – Ну, выживет – а дальше? Будет лежать бревном и глазами хлопать? Вы бы себе такой жизни хотели, а?

Главврач отступил на шаг, удивленный и слегка напуганный такой речью мэрской жены.

– Но…

– Слушайте, а идите-ка вы отсюда, а? – вдруг тихим голосом проговорила она, устремив взгляд куда-то в переносицу врача, и он вдруг ощутил приближение гипертонического криза, которые случались с ним довольно редко.

Он повернулся и, слегка пошатнувшись, еле успел ухватиться за дверной косяк. Сидевшая за столом поста медсестра недоуменно наблюдала за тем, как главный врач неуверенной походкой продвигается к выходу из отделения.

Виола же, удовлетворенно улыбнувшись, мотнула головой, давая понять охраннику, что и он тут лишний. Когда за широкоплечим парнем закрылась дверь, Ветка приблизилась к лежащему на кровати мужу и внимательно оглядела его.

– Н-да, Гриня… – протянула она безо всякого сожаления в голосе, словно лежащий перед ней человек не приходился ей никем. – Это ж надо… Кому опять насолил-то? Неужели все-таки Маринке, а? Тогда ты совсем дурак. Странно только, что не наглухо тебя, значит, вряд ли от Маринки кто-то – она бы не продешевила, не сэкономила. И уже бы в городе киселек-то варили на поминки.

В какой-то момент Ветке показалось, что Григорий ее слышит и понимает, и даже пальцы лежащей поверх одеяла руки словно бы попытались сжаться в кулак. Но спустя секунду она поняла: это ей только почудилось, и муж недвижим и безмолвен, как и прежде.

Полученное мэром огнестрельное ранение в голову не давало покоя не только его жене. Старый приятель, превратившийся со временем в недруга, Михаил Ворон тоже гадал, кто это посмел поднять руку на его, Мишкину, курицу, в последнее время начавшую нести для него золотые яйца. Путем банального шантажа Ворон заставлял мэра плясать под свою дудку, и Григорий, неожиданно для себя оказавшийся в роли марионетки, вынужден был оказывать кое-какие услуги. Если бы не Наковальня! Если бы не она – то с ним, Вороном, Орлов разобрался бы в две секунды, но существовала еще и она – жена покойного двоюродного брата, некогда правая рука и самого Гриши Беса, помогавшая ему «воцариться» в регионе еще в конце девяностых. Марина Коваль-Малышева по кличке Наковальня. И именно у нее находилась вторая часть компрометировавших Беса документов. Ворон в который раз удивился прозорливости и хитрости этой женщины – все просчитала, все продумала. У Беса не хватит пороху убрать их обоих сразу, а поодиночке – нет смысла, потому что тут же выплывет оставшаяся часть документов.

Отодвинув в сторону газету, Ворон снял очки и развалился в кресле. Кабинет в клубе «Матросская тишина», где Ворон предпочитал вести дела, резко контрастировал с убранством самого клуба, оформленного почти в стилистике «зоны». Здесь же все было основательно, чуть старомодно и дорого. Ворон любил удобные большие кресла, мягкие диваны – никакой кожаной мебели не признавал, и этот кабинет удивительно гармонировал с его внешностью – лысеющий солидный мужчина с наметившимся брюшком, острыми карими глазами и прямым тонким носом смотрелся в нем естественно и на своем месте. Ворон любил хорошую музыку, обожал джаз и часто слушал его фоном во время работы. Вот и сейчас он дотянулся до пульта и чуть добавил громкости диску Луи Армстронга. Новомодные тенденции не трогали душу Ворона – только классика, только старые исполнители. Машинально прихлопывая по подлокотнику кресла в такт мелодии, он решил позвонить Наковальне – существовал у них теперь отдельный канал связи, отдельная сим-карта только для одного абонента. Мобильный с этим номером хранился у Ворона здесь же, в кабинете, во вмонтированном в подлокотник дивана тайничке. Вытащив его и включив, Мишка нажал кнопку «дозвон» и спустя пару минут услышал низкий, чуть хрипловатый голос Наковальни.

– Я тебя слушаю.

– Ты можешь говорить?

– Да, я одна. Что-то случилось?

– Случилось.

Она молчала, и в этом молчании Ворону вдруг почудилась какая-то недосказанность. Складывалось впечатление, что Марина в курсе произошедшего с Бесом, но старается скрыть это. Хотя… За Наковальней никогда не водилось такого греха, как любопытство и нетерпеливость, возможно, потому она и молчала, ожидая продолжения.

– Кто-то Беса выхлопнул – слыхала? – он потянулся к сигаретам.

– Откуда мне? – совершенно без эмоций поинтересовалась Марина, и это спокойствие и даже равнодушие тоже не понравились Ворону.

– Ну, так вот я тебе говорю. Прямо в кабинете мэрии и подстрелили.

– Наглухо?

– Удивишься – нет. В башке пуля застряла, вынули вроде, лежит он сейчас в больничке, чин-чинарем – охрана, все дела. Я вот думаю… – он многозначительно умолк, выдерживая паузу. Наковальня на том конце тоже молчала.

– Если думаешь, что это я, так не парься – нет, – произнесла она наконец, и Ворон испытал облегчение – по ее ровному тону ему показалось: хитрая баба не врет. – У меня нет причин, а за старое вроде как рассчитались.

– Ну так-то да, – протянул Ворон, докурив. – Тогда не знаю, что и думать.

– Вокруг посмотри. Мало ли кому Гришка дорогу перебежал? Он верткий, хваткий – а это не всем нравится.

Ворон услышал щелчок зажигалки – значит, тоже закурила. Если бы он не знал ее столько лет, решил бы, нервничает. Но нет – не похоже, что Наковальня в курсе событий, да и к чему ей такие сложности? Она и раньше-то всегда предпочитала держаться чуть в стороне от «мокрых» дел, и уж если решала свести с кем-то счеты подобным образом, то, во-первых, для этого имелись веские основания, а, во-вторых, дыма и огня было на весь регион. Она никогда не мелочилась в таких вопросах.

– У тебя самой-то как дела? – спросил Ворон, движимый едва ли не родственным чувством.

– Как обычно, – ровным тоном отозвалась Марина. – Я скучная английская домохозяйка – какие у меня могут быть дела?

Ворон лишь хмыкнул, но комментировать не стал. На том и простились. И только убрав трубку в тайник, Мишка вдруг глянул на календарь и вспомнил, что сегодня у Наковальни – день рождения.

Бристоль

Марина сунула телефон в карман и задумалась. Звонок Ворона заставил ее насторожиться – покушение на Беса не могло произойти ни с того ни с сего. Значит, было что-то, о чем она не знала.

«Интересно, Ветка тоже считает, будто это я?» – подумалось ей вдруг. Воспоминания о некогда лучшей подруге положительных эмоций к и без того испорченному настроению не добавили. Ветка, столько лет бывшая рядом, да что рядом – практически в одной постели, – вдруг предала ее. Этот поступок не особенно удивил тогда Марину, давно привыкшую к тому, что рано или поздно даже самые близкие люди оказываются перед выбором, и мало кто способен удержаться от соблазна. Уж даже если родной племянник не постеснялся – что говорить о подруге? И только Хохол, как бы его ни била жизнь, какие бы вопросы перед ним ни ставила, какими бы ни соблазняла чудесами, только он всегда оставался верен ей. Даже в ущерб себе.

«Куда он поехал? Домой? И почему вдруг так взбеленился? Вроде бы я ничего такого не сказала…»

На самом деле Марина прекрасно понимала мотивы поведения Женьки. Ему все тяжелее было сдерживать свои порывы, все труднее мириться с ее тяжелым характером, выносить ее фокусы и причуды. Он становился старше, чувствовал, как и без того весьма зыбкая их связь может вот-вот оборваться. Марина видела его ревность, его не прикрытую уже ничем ненависть к любому мужчине, оказывавшемуся в ее поле зрения, – будь то ее адвокат, управляющий рестораном или просто продавец в магазине. Неуверенность Хохла в себе достигла крайней точки, и Марина старалась давать ему как можно меньше поводов, однако настырный Женька находил их даже там, где, казалось бы, просто невозможно. Она чувствовала, как он из кожи вон лезет ночами в постели, стараясь дать ей все, на что способен, чтобы – не дай бог – Марина не решила, будто он стареет. Все чаще она ловила себя на том, что начала испытывать жалость к нему, а это всегда было плохим признаком. Из жалости у Коваль ничего никогда не рождалось – скорее, умирало.

«А что, если мы просто устали? – думала она, вышагивая по дорожке в сторону выхода из парка. – Может быть, это правда, что нужно иногда отдыхать друг от друга? Может, мне уехать? Просто собраться и уехать ненадолго? На месяц-два – и пусть он один побудет. Но Грег… как я снова объясню ему отъезд? Что я делаю с ребенком, господи? Как я его воспитываю? Я плохая мать…»

Такси остановилось почти моментально, стоило только Марине приподнять руку. Она назвала адрес и откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Домой совершенно не хотелось – предстоящий скандал с Хохлом был очевиден, и Марина не могла поручиться, что сдержится и не наговорит ему обидных вещей. Мысли о покушении на Беса тоже не добавляли оптимизма. Звонок Ворона настораживал – что-то в тоне разговора дало ей понять: Мишка подозревает ее в причастности, и никакие логические доводы его не убеждали. Да, он замолчал – но где гарантии, что поверил? И именно в этот момент позвонила Ветка. Марина долго колебалась, вглядываясь в горевшую на дисплее мобильного надпись, но потом решила все-таки ответить.

– Да, слушаю.

– Мэриэнн, не бросай трубку! – лихорадочно заговорила Ветка. – Я умоляю – только не бросай трубку, мне нужно с тобой поговорить!

– Ну, говори, – Коваль перешла на русский, чтобы водитель не мог понять сути.

– Гришка в больнице, у него огнестрельное в голову! – выпалила Виола, и Марина едва не проговорилась, что знает об этом, но вовремя поймала себя – нет, не надо, пусть Ветка говорит. – Прямо в кабинете подловили, в мэрии! Говорят, снайпер был на чердаке жилого дома наискосок…

– Ну, я еще когда сказала, что тот, кто проектировал вашу мэрию, просто идиот, – откликнулась Марина, прекрасно представлявшая себе расположение домов в районе, где возвели администрацию. – Или – как вариант – взял аванс за все предстоящие «заказухи». Там же снайперам «лежек» – как ласточкам гнезд.

– Прекрати, мне не до смеха! – взмолилась Ветка. – Гришка в тяжелом состоянии, но, как говорят, выживет, скорее всего.

– Так и хорошо.

– Чего?! Чего, скажи, хорошего?! – взвился голос подруги. – А как жить?! Он же будет лежать бревном! Хорошо еще, если при этом не все рефлексы пропадут, но ведь возможен и другой вариант! А как же я? Мне-то как жить?!

– Погоди орать! – негромко пресекла Коваль, и Виола умолкла. – Тебя не поймешь. Не так давно тебе было совершенно все равно, кто из нас с Вороном уберет твоего мужа из твоей жизни. А сейчас – что за паника? Ну, будет лежать, сиделку наймешь – тебе-то что с того? Даже лучше – ты при деньгах, ребенка никто не тронет, сама себе хозяйка – не этого ли ты хотела?

Марина вынула сигарету и зажигалку, вопросительно посмотрела на водителя, и тот, поймав в зеркале заднего вида ее взгляд, согласно кивнул. Коваль закурила и продолжила:

– Так что я не вижу причин для трагедии, дорогая. Все устроилось так, что тебе грех жаловаться. И самой ничего делать не пришлось. Или..?

Ей было слышно, как Ветка хватает ртом воздух, шумно выдыхает – выплевывает его и заходится в крике:

– Да ты что?! Ты меня за кого… за кого?!

– А что тут удивительного? – спокойно поинтересовалась Марина. – Раз ты вела такие разговоры – то почему не могла перейти к действиям? Думаю, с твоими возможностями и способностями найти того, кто воплотит твои фантазии в жизнь, не такая уж большая проблема.

Эта мысль пришла ей в голову практически сразу после звонка Ворона, и Коваль сейчас искала хотя бы косвенные подтверждения своей догадки. А что – Ветка запросто могла найти кого-то, чтобы убрать Беса, в последнее время обращавшегося с ней не как с женой, а скорее как с проституткой, играющей эту роль за деньги. Но самое главное крылось даже не в этом. Ветка искренне привязалась к приемному сыну Алеше, тяжело больному мальчику, которого они с Бесом усыновили накануне выборов. И вот на эту привязанность и давил Гришка при каждой ссоре, грозясь вышвырнуть Виолу из дома и отлучить от сына. Так что мотив у Виолы имелся…

В трубке повисло молчание, и только порывистый вздох Ветки дал понять Марине, что та еще здесь, а со связью все в порядке. Коваль больше ничего не хотела говорить – теперь очередь подруги опровергать или подтверждать. Но Ветка молчала, как будто ей не хватало слов, и Марина, устав ждать, произнесла:

– Если тебе нечего мне сказать, давай прощаться.

– Ты… ты не могла бы приехать? – вдруг нерешительным тоном прошелестела Ветка.

– Что?

– Ты не могла бы… приехать ко мне? – повторила она. – Я совсем одна, мне страшно… и на меня тоже, кажется, кто-то охотится…

– У тебя полно охраны, дорогая, – автоматически отбилась Марина, подумав про себя, что подозрения, скорее всего, оказались ошибочными – иначе Виола побоялась бы звать ее к себе. Потому что дотошная Коваль непременно докопалась бы до сути.

Ветка вдруг заплакала. Рыдала она долго, отчаянно и как-то совсем обреченно, и Марине в какой-то момент стало жаль ее. Если Ветка непричастна к покушению, то кто поручится за то, что и на нее, в самом-то деле, не ведется охота? Она много знала о делах мужа, а, кроме того, обладая некоторыми способностями, довольно часто «потрошила» Гришку помимо его воли, исподволь выпытывая у того кое-какие подробности. И именно это ее умение могло стать довольно опасным – никто не мог поручиться, что таким же образом Виола не влезала в тайную жизнь и других людей. Марина по себе знала, как она умеет это делать.

– Вета… – уже чуть мягче проговорила Коваль. – Не плачь. Мне кажется, тебе нечего бояться…

– Нечего? – переспросила она и вдруг рассмеялась каким-то странным смехом, напоминавшим смех умалишенной, – ясным, звонким и заливистым: – Конечно, Мэриэнн! Мне ничего не угрожает, ты права! И мой мертвый водитель за рулем машины, и простреленные колеса – нет, конечно, ко мне это не имеет ни малейшего отношения! Меня не было всего час, я как раз к Гришке приехала. Так что ты права! С днем рождения, Мэриэнн… – трубка замолчала.

Коваль отвела ее от уха и недоуменно посмотрела на потухший уже дисплей.

– Однако… – протянула она, до конца еще не осознав всего, что сказала Ветка.

– Мэм, мы приехали, – тактично проговорил водитель, и Коваль очнулась.

– О, простите…

Расплатившись, она вышла из такси и с удивлением обнаружила: света в окнах нет, хотя уже слегка стемнело. Но что потрясло ее еще сильнее, так это собственная реакция на сей факт – она испытала нечто похожее на облегчение. «Его нет дома», – и от этого вдруг стало легко…

– Наверное, мне действительно стоит уехать… – пробормотала Марина, поднимаясь на крыльцо и вставляя ключ в замок.

Хохол просидел в пабе до вечера, но все предложения приятеля-бармена «пропустить стакашку-другую» решительно отверг. Выпить хотелось, но он боялся последствий. Боялся момента возвращения домой. Он знал, что, увидев Марину, может не сдержаться и дать волю разрывавшей его душу боли. Конечно, Коваль не удивилась бы, молча стерпела бы любые побои – но что потом? Потом, как всегда, ему было бы стыдно и невозможно поднять глаза, взглянуть ей в лицо, встретиться взглядом, уловить презрение и жалость. Да, вот это было хуже всего – жалость во взгляде Марины. Она жалела его – сильного мужика, опустившегося до слабости ударить женщину. Потом ему придется вымаливать прощение – не потому, что она будет непреклонна, а потому, что так уж повелось, и он сам установил такие правила игры. Сегодня же Хохол просто не был готов следовать привычному сценарию.

На плечо легла женская рука, и он обернулся, окинул взглядом невысокую плотную деваху с простоватым личиком и круглыми карими глазами. Весь ее вид недвусмысленно свидетельствовал о роде занятий, но Женька даже помыслить не мог о том, чтобы клюнуть на зазывный взгляд. Он отрицательно покачал головой, и девица отошла, бормотнув что-то по-английски. «Послала, наверное», – отрешенно подумал Хохол и полез в карман, желая рассчитаться за кофе, которого успел выпить огромное количество. Бармен отсчитал нужную сумму и не взял чаевых – как, впрочем, и всегда. Он считал, что «обдирать» соотечественника, пусть и бывшего, дело последнее.

– Тут и без тебя есть, кому на чай отвалить, так что не парься, – пояснил он свой отказ как-то раньше, и теперь Хохол уже не удивлялся, хотя автоматически выкладывал на стойку сумму, превышавшую счет.

Уже стемнело, зажглись фонари, а на припаркованном у паба джипе тонким покрывалом лег снег. Хохол вынул щетку и смахнул белую пыльцу с лобового стекла. Нужно было ехать домой, но внутри все тоскливо ныло и сопротивлялось.

«Как же так? – думал Женька, положив голову на скрещенные на руле руки. – Как мы допустили такое? Я же чувствую, и она не хочет меня видеть, раздражается, нервничает. С какого момента все пошло не так? Когда мы вдруг успели настолько отдалиться друг от друга? Ведь я люблю ее… Я никого не любил так, как ее, ни с кем не был так близок. Почему она не видит? Или это все-таки я виноват? Может быть, нельзя так распластываться? Нужно включать мужика и орать, настаивая на своем? Но не с ней, не с Маринкой. С кем угодно – а с ней нельзя. Где и когда я ошибся?»

Время неумолимо приближалось к одиннадцати, нужно было ехать домой, и Хохол, тяжело вздохнув, повернул ключ в замке зажигания.

Урал

Виола сидела в мягком кресле, забравшись с ногами и укутавшись в белый вязаный плед. На столике перед ней стояла бутылка водки и рюмка, на блюдцах – кое-как нарезанный огурец и соленые грузди, чуть сбрызнутые сметаной. В пепельнице дымилась сигара.

Мысли роились в голове, но что-то главное так и ускользало, и от этого Виола злилась. Она никак не могла ухватить суть, перебирая в памяти фразу за фразой из своего разговора с Коваль. Она так и не могла понять, всерьез ли Марина подозревала ее в том, что это с ее подачи Бес лежит теперь в реанимации, или это просто была обычная чуть насмешливая манера Коваль разговаривать и одновременно прощупывать почву. Но Виола признавала: сама дала подруге повод считать так. Кто дернул ее за язык тогда, чуть более полугода назад, во время их последней встречи? Зачем она попыталась втянуть Марину в свои разборки с мужем? Ведь знала – Коваль никогда не станет делать того, что не посчитает оправданным.

Виола налила очередную порцию водки и опрокинула в рот. В последнее время крепкое спиртное совершенно «не забирало», и она никак не могла определить причину. Хорошо, что сын до сих пор в реабилитационном центре, он хотя бы не видит, в каком состоянии находится мать. Ветка стыдилась выпивать при ребенке – все-таки Алешка уже не был малышом, все понимал, и потому видеть в его глазах недетскую тревогу и тоску становилось просто невыносимо. Она скрыла от него случившееся с Бесом – к чему и без того нездоровому мальчику такое потрясение?

Виола вдруг почувствовала такое отчаянное одиночество, от которого невозможно было спрятаться куда-то. Ей был необходим близкий человек рядом, и этим человеком могла стать только Марина. Марина, которую она предала в пьяном бреду, пытаясь спасти собственную шкурку. К ее удивлению, Коваль отреагировала на это совершенно нехарактерно для себя. Просто отрезала все общение – и не больше.

И вот сегодня Ветка набралась храбрости… Да что там храбрости, у нее просто не осталось иного выхода, и именно отчаяние и одиночество заставили ее позвонить Марине даже с риском, что та не ответит. Но Коваль сняла трубку и поговорила с ней, и теперь у Виолы зашевелилась надежда: а вдруг подруга не бросит ее, приедет, поможет. Теперь Коваль уж совсем нечего опасаться – внешность ее абсолютно далека от того, что, возможно, кто-то мог еще вспомнить, а тех, кто знал ее в новом образе, всего двое – она, Ветка, и Мишка Ворон, который уж точно не продаст свою «напарницу». Телохранитель Никита, бывший в курсе, погиб, а Гена уехал в Англию и живет теперь недалеко от Хохла и Коваль. Гришка же в коме, но даже если бы это было не так – он ни за что не узнал бы свою родственницу.

– Хоть бы ты приехала, дорогая… – прошептала Ветка, слизывая слезы с губ. – Ты так нужна мне…

Она встала, не заметив, как белый плед упал на пол, и, пошатываясь, пошла в кабинет Беса. Усевшись за компьютер, ввела пароль в свой почтовый ящик и тут же получила оповещение о новом письме. Адрес оказался незнаком, но у Виолы даже не шевельнулась мысль о том, что такие письма могут содержать все что угодно. Щелкнув «открыть», она в испуге отпрянула – на экране возникла ее собственная фотография с выколотыми глазами и пририсованной веревкой на шее…

Бристоль

Марина лежала в темной спальне и смотрела в потолок. Вечер она провела с Грегори – мальчик, хоть и расстроился, заметив отсутствие Женьки за ужином, вида все-таки не подал, стараясь не портить матери день рождения. Они поужинали вдвоем, потом Марина проверила домашнее задание, с удовольствием выслушала рассказ сына о том, как прошел день в школе, вместе с Грегом убрала кухню и загрузила посуду в машину. Обычно такие хозяйственные мелочи ложились на плечи ее мужчин – те старались оградить Марину от бытовых забот, но сегодня Хохла не было, а Грегу хотелось материнского внимания. Коваль видела, как мальчик сдерживается, чтобы не задать вопрос об отсутствии Женьки, и была благодарна сыну за тактичность.

– Мамуля, ты сегодня такая красивая, – обнимая ее за талию, проговорил сын.

– Только сегодня? – усмехнулась она, поглаживая его по темно-русым волосам.

– Нет, ты всегда красивая. Просто… я не мог привыкнуть к тому, что у тебя лицо теперь совсем другое… – признался Грегори, глядя ей в глаза. – Мне иногда было даже страшновато – голос твой, а лицо-то совсем чужое. Но потом я привык.

Коваль с трудом подавила покаянный вздох – сколько же пришлось вынести ребенку, к каким недетским выводам прийти, что пережить. А она уже опять думает о том, как бы уехать. И как объяснить ему причину?

– Мам, а где папа? – все-таки не выдержал Грегори, и Марина вздрогнула.

– Не знаю. Наверное, у него дела какие-то.

– Дела? В твой день рождения? – враждебно переспросил сын. – А ты из-за него лицо переделала! Из-за него! А он даже в твой день рождения – дела, дела!

– Грег! – предостерегающе проговорила Марина. – Я тебя просила.

– Да, просила. Извини, мамуля, – и он вдруг уткнулся лицом ей в живот, стараясь не показать, что вот-вот заплачет.

Внезапно Грегори резко оттолкнулся от нее и бросился бежать из кухни. Марина не сделала попытки догнать или вернуть сына – понимала: ему необходимо поплакать, а сделать это при ней он ни за что себе не позволит.

Когда через полчаса она поднялась в комнату Грега, чтобы пожелать ему спокойной ночи, то наткнулась на висящую табличку: «Не беспокоить» и дорожный знак «Въезд запрещен». В их семье было принято уважать право другого на собственное пространство и на уединение в нем, потому Марина не стала стучать или входить. Но на сердце стало совсем уж паршиво…

Сейчас она лежала в постели и напряженно перебирала в голове все мозаичные кусочки сегодняшнего дня. Нет, Коваль не ждала праздника – собственные дни рождения она уже давно предпочла бы не отмечать, но Хохол настаивал. Но и подобного отношения от него, в общем-то, тоже не хотела. Марина понимала и признавала собственную вину в размолвке – уж что-что, а чувство справедливости ей не изменяло, когда дело касалось Женьки. Не стоило снова давить ему на больную мозоль и разговаривать свысока. Но ведь и он, по сути, вспылил из-за пустяка. Возможно, просто искал повода… И вот эта мысль была самой неприятной.

Его шаги она услышала сразу, едва только он ступил на первую ступеньку лестницы, и напряглась, внезапно разозлившись на себя за это ощущение: «Веду себя как баба, которую лупит пьяный муж!» Хотя – да, лупил, но Коваль никогда не воспринимала это всерьез – просто потому, что видела – он делает это от бессилия, унижает себя, топчет, потом раскаивается и казнится еще сильнее.

Хохол возник в дверях – высокий, широкоплечий, с коротким «ежиком» выбеленных волос. Марина села, прислонившись к спинке кровати, но свет так и не зажгла, хотя шнурок бра висел над ее плечом. Женька стоял в дверном проеме, точно не мог решить – войти или нет. Оба молчали.

– Мне уйти? – не выдержал Хохол.

– Это и твой дом тоже, – негромко отозвалась Марина, обхватив себя за плечи.

– То есть тебе все равно – уйду я или останусь? – уточнил он.

– Угадал.

Хохол оттолкнулся от косяка и шагнул к кровати, сел на край и ссутулился вмиг, как будто сбросил тяжелый груз и неимоверно устал. Протянув руку, он ухватил Марину за запястье и дернул к себе.

– Хорошо, что я всегда угадываю, чего именно ты хочешь… На колени, сука, быстро!

Коваль, прокатившись по шелковой простыне, упала на пол и медленно поднялась на колени. Свободной рукой Хохол сгреб ее за волосы и притянул голову к поясу джинсов.

– Что замерла? Забыла, как бывает?

Она не забыла… в чем и убедила его буквально через пару минут, когда Женька, уже стократ пожалевший о своей вспышке ярости, хрипел, запрокинув назад голову.

– Да-а… су-у-ука-а-а… я же люблю… люблю тебя…

Коваль выпустила его и молча легла на кровать, отвернувшись к окну. Хохол со стоном упал рядом, тяжело дыша и отфыркиваясь.

– Котенок… прости меня, любимая, – он погладил ее по спине, но Марина осталась неподвижной и все так же молчала. – Мариш… ну, что ты, родная? Я обидел тебя? Ты же любишь такое… Ну, прости, переиграл…

Она внезапно резко села, испугав Женьку такой прытью.

– Ты не часто стал переигрывать? Хренов актер одной хреновой роли!

Хохол не мог понять, что происходит. В последнее время не так уж часто он позволял себе подобные выходки, которые – и он прекрасно знал это – заводили и саму Марину. Так что сейчас она была несправедлива.

– Мариш… да что я не так сделал-то?

Она смотрела на него широко распахнутыми глазами и тяжело дышала. Даже себе Марина не могла сейчас объяснить вспышку гнева – все было, как обычно, даже лучше, и грубость Хохла – не показная, а настоящая, животная, такая, как ей нравилась, – была искренней, а потому особенно острой. Но что-то в ее голове не давало расслабиться и получить удовольствие от произошедшего, продолжить начатую игру, довести ее до финала. Что-то вдруг с треском сломалось в идеальном механизме под названием «Коваль».

Она обхватила колени руками и уткнулась в них лбом. Женька, совершенно обескураженный ее вспышкой ярости и странным поведением, приподнялся и обнял ее за плечи, привлек к себе, легко преодолев сопротивление:

– Ну, что с тобой, котенок? Плохо тебе?

Марина вдруг всхлипнула, развернулась и обхватила его руками за шею.

– Женька… Женечка, ну, что мне делать? Что делать, скажи? Это не мне плохо – это тебе плохо со мной.

– Да, потому-то я и живу с тобой столько лет – что так мне плохо, – усаживая Марину к себе на колени и крепко прижимая к себе, усмехнулся Хохол. – Ну, что ты маешься опять, девочка моя? Что тебя так жрет?

Она подняла глаза и сказала медленно и четко:

– Мы с тобой сейчас, как два поезда на разъезде – стоим до сигнала диспетчера. Как велит – так и поедем, можем в одну сторону, а можем – в разные. Неужели ты не чувствуешь?

Хохол растерялся. Ему показалось, кровать под ним пошатнулась и вот-вот упадет. Он крепче прижал Марину к себе, как будто боялся, что она вдруг исчезнет, и пробормотал:

– Ты… что говоришь-то, а? Слышишь себя?

– Слышу. А разве ты не думаешь так? Разве ты сегодня не явился домой только к ночи потому, что готов был где угодно болтаться, только меня не видеть? Вот не ври сейчас и не говори того, что, по-твоему, я хотела бы услышать. Скажи так, как есть.

Женька понял вдруг – шутки кончились. Марина завела этот разговор неспроста, за ним непременно что-то кроется. И дело вовсе не в его насилии над ней…

Захотелось закурить, но он боялся отпустить ее, боялся, что больше уже не сможет удержать рядом, потеряет навсегда.

– Маринка… – хрипло вывернул он. – Что ж ты со мной делаешь-то? Зачем? Я жить не могу без тебя, я душу готов прозакладывать – а ты…

– А я хотя бы раз в жизни хочу поговорить честно. У меня, наверное, просто кризис какой-то. Ты думаешь, я тебя не люблю? Люблю. И ты это знаешь. Но, Женька, понимаешь, что-то не так идет, – Марина развернулась и села лицом к Хохлу. Тот машинально подхватил ее под спину, как делал во время занятий любовью, но потом опомнился и помрачнел. – Ну, не так! Не так, как раньше было. Может, мы просто стали старше…

– Маринка, тормози, я прошу тебя! – взмолился Хохол, но она упрямо продолжала:

– Неужели ты не понимаешь? Ну, как ты не чувствуешь? Я же просто в голос кричу – удержи меня рядом, не отпускай, сделай что-то! Так сделай, чтобы я только тебя видела, только тебя – чтобы все вокруг исчезло. Это только от тебя зависит!

Она вырвалась из его рук и отошла к окну, отдернула тонкую занавеску и взяла с подоконника пачку сигарет. Закурив, открыла форточку и впустила в комнату холодный воздух. Занавеска мгновенно надулась парусом, окутав Коваль, как плащом.

– Вот в этот момент все решится, сейчас – ни позже, ни раньше, – ровным голосом проговорила Марина, стоя спиной к замершему на краю кровати Хохлу. – И от твоего слова зависит, как все пойдет. Я хочу, чтобы ты был мужиком и сам решил. Я уйду или останусь. Как скажешь.

Она замолчала, но кожей чувствовала напряжение, охватившее Хохла, почти физически ощущала боль, которую причинила ему словами. И ей самой было больно от них, но тянуть дальше – Марина чувствовала это – уже невозможно. Ей было немного совестно только за одну маленькую деталь – она ничего не сказала Хохлу о звонке Ветки. Собственно, как и о звонке Ворона тоже. Возможно, и разговор этот она, сама того до конца еще не осознав и не признав, затеяла как раз для того, чтобы иметь повод уехать в Россию.

Хохол медленно поднялся с кровати и пошел к выходу. В дверях задержался и вдруг с размаху ударил кулаком в наличник двери. Раздался треск, и деревянная пластина развалилась, отскочив от стены. Марина вздрогнула, но осталась на месте, а Хохол, мельком взглянув на разбитые костяшки пальцев, ушел вниз.

Марина не могла уснуть, то ложилась, укрывшись с головой одеялом, то снова вставала и шла к окну, закуривала очередную сигарету и всматривалась в зимние сумерки, как будто надеялась увидеть там свое будущее. Хохол находился где-то в доме, но его не было слышно – не работал телевизор в гостиной, никто не ходил, не издавал никаких звуков. Марина чувствовала, как ноет сердце, как оно напряженно бьется в груди и не дает возможности лечь и уснуть. Да и сна не было. Стоило закрыть глаза, как тут же, словно на экране, возникали образы прошлого. Хохол, тогда еще довольно молодой, сильный и звероподобный, сидит на корточках у бассейна, в котором плавает обнаженная по пояс Марина. Вот она выпрыгивает из воды, хватается за его мощную шею и опрокидывает в бассейн. Женька, отфыркиваясь, старается удержать ее – и боится прикоснуться, потому что – нельзя, это тело принадлежит Егору Малышеву, только он имеет право. И кто такой Жека Хохол – простой охранник «смотрящего» Сереги Строгача, и не по чину ему прикасаться к самой Наковальне. А она провоцирует, дразнит – и добивается своего, и вот они уже в ее номере, и Хохол совсем потерял страх, голову и инстинкт самосохранения – он упивается каждым прикосновением, каждым вздохом этой женщины, покорно изгибающейся в его ручищах, выполняющей все, что только подсказывает ему фантазия. Марина и сейчас помнила ту их первую ночь вместе, когда к утру не могла пошевелиться, не могла разговаривать, ничего больше не хотела. Но именно в тот момент она ухитрилась забрать Хохла целиком в свои руки, подчинить его себе, сделать ручной домашней собачонкой. И именно это потом помогло ей выжить – потому что Женька уже не мог помыслить жизни без нее, не мог позволить пьяному Строгачу прикоснуться к ней, не мог спокойно вытерпеть оскорбления его чувства к этой женщине. Он сделал немыслимое – привезя ее домой, опустился на колени перед Малышом и просил только одного – позволить быть рядом с Мариной. Егор согласился – и потом, вероятно, сто раз пожалел об этом, хотя ни разу не сказал вслух. Женька лез вон из кожи, чтобы с ней ничего не случилось, прикрывал собой, прятал, увозил, покорно ждал, когда она уезжала к любовнику – кто еще способен был вынести такие издевательства? Он любил ее – и только этим объяснял все. А она сейчас предавала его любовь, малодушно устроив скандал на ровном месте.

Собственная черствость давно уже не приводила Марину в ужас – она привыкла к себе, такой, и спокойно жила в ладу с собой. Но именно сейчас почему-то стало очень обидно за Хохла, вынужденного стать единственной жертвой тяжелого Марининого характера и чудовищного эгоцентризма и эгоизма.

Она накинула халат и пошла вниз. Обычно во время ссор Женька уединялся в маленькой комнатке под лестницей – там стоял диван и небольшое кресло. Егор, когда проектировал дом, планировал эту комнатку как место, где может оставлять свои вещи домработница. Но Сара не жила здесь, приходила раз в два дня, а потому ей комната не была нужна. Женька же и раньше, в России, уединялся в подобном помещении, когда был уже не в состоянии видеть Марину и сносить ее капризы. Так было и сегодня. Из-под двери в коридор пробивалась узкая полоска тусклого света от небольшого бра над диваном. Марина постучала и, не дождавшись ответа, толкнула дверь, и вошла. Хохол полулежал на диване, закинув руки за голову. На полу красовалась полная окурков пепельница, небольшое окошко почти под самым потолком было открыто, и в комнатке стоял невыносимый холод, но Женька этого не замечал. Он смотрел в потолок и не переменил позы при появлении Марины. Она прошла к дивану, села на край и положила узкую ладонь на обнаженную грудь мужа, покрытую татуировкой и шрамами от ранений.

– Женя…

– Зачем пришла? – не меняя позы и не глядя на Коваль, хрипло спросил Хохол.

– Я…

– Ты поставила мне условие – ну, так теперь жди, что я решу. И не бегай сюда, не тереби меня.

– Ты меня гонишь?

– Нет. Это ты гонишь – и не меня, не себя. Просто гонишь – и все. Даже не думая, какую боль причиняют твои слова кому-то. Мне, например. Что тебе опять неладно, Коваль? Чем я на этот раз не угодил? Отодрал не так? Ну, скажи – исправим.

Марина вспыхнула, хотела размахнуться и дать ему пощечину, но потом вдруг осеклась, поняв: на этот раз может получить в ответ. Что-то в тоне Хохла ясно об этом сказало…

– Женя… зачем ты так? Разве дело в этом? – она спрятала лицо на его груди и обхватила мощный торс руками. – Мне трудно, понимаешь? Я не понимаю, чего хочу, как жить дальше. А ты вместо помощи устраиваешь мне игры в молчанку.

– А я не психоаналитик. Я – зэк бывший, мне ваши душевные тонкости до одного места, – ровным голосом проговорил он. – Ты для себя реши – нужен тебе кто-то или нет. А то я вот вижу, что мы с Грегом тебе только обуза, помеха. Вот и рвешься ты на части – вроде как надо быть женой и матерью, а душа-то другого просит.

– Ты что говоришь-то?! Как можешь?!

– А вот как вижу, так и говорю. Что – не по вкусу? Не-ет, ты уж послушай, дорогая, сама хотела.

Хохол сел, придерживая, однако, Коваль, чтобы не соскользнула, не расцепила руки, устроил ее у себя на коленях, набросил на спину плед и продолжил:

– Ты несколько лет старалась играть роль, которая тебе не по характеру, Маринка. Это как жить в коже чужого размера – или съежиться до нужного, или распрямиться и разорвать. Ну, ты съежиться не умеешь, стать не та – вот и разрываешь, потому что терпеть тесноту уже сил нет. Ну, другая ты, не такая, как все – что ж мне тебя за это – убить? Не умеешь ты быть женой, матерью – хотя и неплохо у тебя это выходит, чего уж. Но тебе самой в этом некомфортно, тяжко. Ты мучаешься, нас мучаешь. Всем плохо. Ну, что я должен сделать, как решить? Иди, поживи одна. Без нас. Тебе так будет легче.

Марина отпрянула от него, оттолкнулась руками от груди.

– Ты что?!

– А что? – спокойно переспросил Хохол. – Не нравится? Ты ж этого хотела – свободы. Так на, бери. Пользуйся.

– А… вы? Ты, Грег?

– А мы не пропадем. Ты просто знай, мы у тебя всегда есть и будем. И если тебе станет невмоготу – у тебя есть дом, куда ты можешь вернуться и где тебя всегда будут ждать. Всегда. И я, и Грег.

Марина заплакала. Она не могла понять, что происходит с ней, почему она так упорно стремится остаться одна, зачем ей это одиночество. И в чем виноваты муж и сын. У нее не было людей ближе, чем Женька и Грег, но даже их она ухитрялась обижать и отталкивать. Ладно, Хохол – мужик, он поймет, уже понял – но Грег? Как объяснить ребенку эти вот материнские «терзания» и поиски себя? Как он воспримет очередной отъезд? Все это давило на Марину с такой силой, что ей казалось – еще минута, и она просто расплющится от этого невыносимого давления. И вот это христианское всепрощение и понимание Хохла оказалось дополнительным источником давления. Лучше бы он кричал, бесновался или ударил ее – чем вот этот ровный тон, простые и доходчивые фразы и готовность сидеть и ждать, когда же неугомонная супруга наиграется и вернется домой. Лучше бы он ударил ее, чем это…

– Ну, что ты себе так сердце рвешь, скажи? – поглаживая ее по голове, проговорил Женька. – Разве я тебя в чем-то обвиняю? Нет же. Ты просто другая, котенок, не можешь ты просто жить, не умеешь. Тебе трудно. А я хочу, чтобы было легко. Всю жизнь свою стремлюсь к тому, чтобы тебе было хорошо – а выходит, не сумел. И ты мучаешься рядом со мной. Знаешь, Маринка… если хочешь, давай разведемся.

И вот тут она не сумела уже сдержаться, ударила его по щеке, не думая о последствиях. Своими словами Хохол обидел ее, позволил себе усомниться в том, что она по-прежнему его жена.

– Сволочь! – зашипела она ему в лицо. – Какая же ты сволочь, Хохол! Когда я выходила за тебя, то сказала – это на всю жизнь, навсегда – и носить я буду твою фамилию потому, что хочу этого, а не потому, что «так положено»!

Она хотела встать и уйти, но он не дал, рванул к себе, резво развернувшись на диване и подминая Марину под себя.

– Куда наладилась?! Не хочешь развода – не будет его. Но ты все равно попробуй пожить без нас. Я никуда не денусь, всегда буду ждать тебя, ты это знаешь. Нет у меня никого – и это тебе тоже известно. Только ты… всю мою жизнь – одна ты.

– Тогда зачем ты меня гонишь? Не боишься, что уйду? – она лежала под его тяжелым телом и не делала попыток освободиться – почему-то именно сейчас ее охватило чувство полной защищенности и уверенности в завтрашнем дне. Дне, который ей не придется проживать без Хохла.

– Боюсь. И ты, скорее всего, уйдешь. И даже воспользуешься свободой и попробуешь что-то на стороне. Но потом ты вернешься ко мне, – сказал Хохол со спокойной уверенностью, у Марины даже дыхание перехватило.

– И ты что же?..

– Я буду ждать.

Урал

Шок, вызванный фотографией, прошел, и Виола смогла относительно нормально соображать. Как в воду смотрела, когда говорила Марине о том, что и на нее началась охота. Сперва застреленный водитель и пробитые колеса машины, теперь вот это.

Начальник городской милиции Грищук днем приехал к зданию больницы лично, осмотрел пулевое отверстие в лобовом стекле, долго сидел на корточках около пробитого колеса, ковыряя что-то ногтем, потом, отряхнув руки, пробормотал:

– Дела, однако… – и, поднявшись, обернулся к нервно курившей неподалеку Ветке. – Виола Викторовна, а сами думаете на кого-то?

Она только передернула худыми плечиками – на кого ей было думать? У Гришки множество врагов и просто недоброжелателей, на одно составление их списка ушла бы пара месяцев.

– А ему никто не угрожал в последнее время? – продолжал Грищук, пристально вглядываясь в ее лицо, но Ветка была начеку и смотрела равнодушно и безучастно.

Она снова ответила лишь неопределенным движением головы. Не могла ведь она рассказать Грищуку о том, как и при помощи чего Мишка Ворон аккуратно продавливал через Беса свои интересы. Виола могла голову прозакладывать, что Ворон не «заказывал» ее мужа – какой смысл? Бес живой стоил куда дороже, чем Бес мертвый, а Ворон был не из дураков. Зачем рушить долгосрочные планы? С помощью компромата он мог вить из Гришки веревки весь его мэрский срок, наблюдая за тем, как тот бесится и ничего не может поделать с шантажистом, потому что есть еще и Наковальня со второй порцией бумаг. Про эту самую «вторую порцию» Ветка узнала из случайно подслушанного разговора мужа с тем же Вороном, а уж выводы сделала самостоятельно. Много ума не нужно… Говорить же об этом Грищуку точно не стоило – это значило бы навлечь на свою голову гнев Ворона. И – как следствие – Маринкин тоже. А Коваль ей сейчас была нужна, как никто.

– Мне некогда думать об этом, – выдавила она, глядя на Грищука. – Видите же, что творится. Я не знаю, что мне делать… ребенок в больнице, муж в реанимации, вокруг меня – непонятно что… до загадок ли мне сейчас?

– Охрану мы вам обеспечить не сможем.

– А я разве об этом просила? – но про себя Ветка отметила – а ведь врет, мог бы по старой памяти и по долгу службы выделить человечка. Но она бы все равно отказалась – если приедет Марина, им ни к чему свидетели. Ей вполне хватит тех охранников, которые есть сейчас, и это проверенные ребята.

– Нет, но…

– Вот на том и разойдемся, – отрезала Виола. – Я прекрасно понимаю: искать того, кто прострелил голову моего водителя, вы не станете – так и повиснет дело «глухарем». А если повезет поймать кого-то причастного к покушению на Григория, то вы ему и навесите дополнительно еще и водителя. Все просто, Виктор Дмитриевич.

Грищук покраснел и тихим злым голосом проговорил так, чтобы больше его никто не слышал:

– Не зарывалась бы ты, красавица. А то некому заступиться будет – одна ты сейчас.

Развернувшись, он отошел к милицейским машинам, в изобилии припаркованным вокруг пострадавшей машины Виолы.

Ветку не удивили его тон и слова. Она сказала правду, хоть и зря это сделала, и Грищук, уязвленный прямотой, не смог сдержать эмоции. Разумеется, дальше слов не зайдет, но все равно приятного мало.

За ней вскоре приехали на другой машине Кирилл и Саня, новый водитель Беса и молодой телохранитель, рекомендованный Ветке Геной перед отъездом. Она очень расстроилась, узнав, что он собирается уезжать, но понимала – так надо, иначе Гришка, докопавшись до того, кто помогал Наковальне, непременно отомстит однорукому телохранителю. И вот, уезжая, Гена порекомендовал Саню – коренастого, широкоплечего блондина с огромными карими глазами и тонким хищным носом. К очевидным достоинствам нового охранника относилось еще и умение одинаково хорошо владеть левой и правой руками. Но и это было не все. Саня был единственным из всей охраны, кто мастерски умел ставить блок против хитроумных попыток хозяйки влезть в его голову. Таким умением на ее памяти обладала только Марина.

Сегодня Саня остался ночевать, хотя обычно уезжал в город. Но Ветка, словно предчувствуя что-то, попросила его остаться, и Саня согласился.

Она дотянулась до телефона и набрала его номер, попросила прийти к ней и подняться сразу в кабинет мужа.

Охранник появился через десять минут «при параде», и Ветка удивленно воззрилась на черный костюм и ослепительно-белую рубашку.

– Я не поняла… это твой домашний прикид?

– Я на работе.

– Саша, на работе ты до тех пор, пока я куда-то собираюсь. А сейчас ты просто выполняешь мою просьбу и ночуешь здесь, чтобы я не была одна в пустом доме, – терпеливо пояснила Виола.

– Если вы настаиваете, я схожу и переоденусь.

– Да, так будет лучше. Я хотела попросить тебя растопить камин, думаю, в строгом костюме это неудобно.

Ветка потянулась к бутылке, которую предусмотрительно захватила с собой, но Саня перехватил ее руку.

– Не нужно, Виола Викторовна.

– Что – не любишь пьяных женщин? – ухмыльнулась она.

– Я не думаю, что вам это поможет.

Он решительно забрал бутылку и ушел, а Ветка, хмыкнув, закурила сигарку. Она вовсе не собиралась заводить шашни с новым телохранителем, ей просто необходим был живой человек в доме, кто-то, с кем она сможет поговорить, сидя перед камином. Она очень устала быть одна.

Оглядев себя, Ветка вдруг почувствовала, что одета неподобающе – полупрозрачный пеньюар на тонкую рубашку, и это показалось ей вызывающим. Поскольку соблазнять Саню она не планировала, то решила переодеться в джинсы и футболку.

Они встретились в каминной. Телохранитель умело разжигал огонь, сидя на корточках перед камином. Виола вошла и остановилась у большого кресла, облокотилась на его спинку.

– Я не слышала, как ты вернулся.

Саня поднял голову.

– Только что. Хотите, я чай заварю?

– Хочу.

Он ушел в кухню, а Ветка уселась в кресло, вытянув ноги на небольшой пуфик. Из головы не шла жуткая фотография, и Ветка решила обсудить это с телохранителем – вдруг он что-то посоветует. В конце концов, это ведь его прямая обязанность – обеспечивать ее безопасность. И она тоже должна доверять ему.

Ветка вдруг вспомнила, какие отношения всегда складывались с охраной у Коваль. Любой из ее телохранителей готов был ради нее на что угодно. Даже если не принимать во внимание влюбленного до куриной слепоты Хохла – и Макс, и Гена с Севой, во-первых, знали о своей хозяйке все, а, во-вторых, умело использовали эти знания, чтобы помочь ей выпутаться из различных ситуаций. Макс с Севой погибли, Генка лишился кисти – но никто из них не стал причиной неприятностей Марины.

– Возможно, мне тоже стоит попробовать, – пробормотала Виола.

Она вернулась в кабинет и распечатала полученный по почте снимок. Мельком взглянув на него еще раз, Ветка передернулась. Обладая кое-какими способностями, она в свое время успешно пудрила мозги людям, работая «потомственной ведьмой», и что означает такой вот снимок, знала прекрасно. Смерть. Даже если откинуть все предрассудки – все равно мороз по коже.

Она спустилась вниз и обнаружила Саню, сидевшего в кресле перед камином. На небольшом столике красовался чайник, две чашки на блюдцах, пепельница и сахар в вазочке.

– Я уж думал, вы спать ушли, – вставая при виде хозяйки, проговорил телохранитель.

– Нет, что ты… я поговорить хотела – какой тут сон.

Виола опустилась во второе кресло и протянула Сане лист с распечаткой.

– Откуда это у вас? – внимательно разглядывая картинку, спросил телохранитель.

– Пришло сегодня по электронке.

– Оригинал письма есть?

– Да, я ничего не удаляла. Но если ты адрес хочешь – там какая-то абракадабра, – вздохнула Ветка.

– Я хочу ай-пи, хотя, скорее всего, мне это ничего не даст.

– Почему?

– Потому что, будь я на месте того, кто это отправил, точно не стал бы делать это со своего компьютера, а пошел бы в какой-нибудь интернет-клуб, бар или кафе, – заключил Саня. – Но проверить не мешает, мало ли. Правда, не похоже, чтобы это был дилетант какой-то.

– Я не могу понять, – обхватив себя руками за плечи, пробормотала Ветка, – не могу понять – я-то кому понадобилась? Это уже явно никак не связано с Гришкиным мэрством… это, скорее, какие-то старые дела…

– Старые дела? – переспросил телохранитель, и Ветка поняла: ей придется сказать Сане правду о прошлом Гришки.

– Это долгая история… но, боюсь, мне придется рассказать, а тебе – выслушать. Ночь будет длинная, Саня…

Бристоль

Она не смогла уйти из этой маленькой комнатушки. Сама мысль о том, что сейчас придется лечь одной на широкую кровать в спальне, оказалась невыносима. Здесь же, на узком диване, в объятиях Женьки, Марина чувствовала себя совершенно спокойно и защищенно. Ничего не могло быть надежнее этих искалеченных рук, бережно прижимавших ее к груди, украшенной вязью татуировок. Марина вдыхала родной запах и успокаивалась, дышала ровнее. Женькино присутствие всегда делало ее жизнь упорядоченной, наполненной каким-то смыслом. За годы, проведенные вне России, она привыкла к мысли, что никого ближе Хохла у нее нет и уже не будет. И сегодняшний разговор только утвердил ее в этом. Женька, оказывается, все прекрасно видел и понимал, а, самое главное, не осуждал ее метаний и готов был мириться с ними и ждать. Это удивило Марину сильнее всего – вспыльчивый Хохол готов был смиренно ждать, пока она разберется в себе и примет решение. Это оказалось неожиданно и так странно…

Прежний Жека сгреб бы ее за волосы, отходил ремнем или чем под руку попадется, потом бы долго заглаживал вину в постели. Этот же новый Хохол оказался эталоном всепрощения и смирения, и вот как раз это и было странно.

– Жень… – пробормотала она, уткнувшись лицом в его грудь. – А вот скажи… ты на самом деле будешь меня ждать?

– А у меня есть выбор? – негромко откликнулся он и потянулся за сигаретами.

– Выбор есть всегда.

– Только не в моем случае, котенок. Я увяз в тебе так, что даже если захочу, не смогу выбраться.

Он закурил, одной рукой по-прежнему поддерживая Коваль под спину. Табачный дым защекотал ноздри, и Марина, задрав голову, попросила:

– Давай покурим, как раньше.

Хохол усмехнулся, набрал в рот дыма и приник к ее губам, выдыхая. Вбирая дым легкими, Марина почувствовала головокружение и одновременно легкость во всем теле – так курить сигареты ее научил когда-то давно Федор Волошин, человек, пробывший рядом с ней так мало, но значивший для нее так много. А потом и Женька, когда ей было категорически нельзя, а курить хотелось, запирал дверь палаты и вот так дышал табачным дымом ей в рот, преследуя еще одну цель – прикоснуться к губам, поцеловать. В то время она была чужой женой, а он – всего лишь телохранителем, приставленным к ней для того, чтобы носить на руках после ранения в позвоночник. Но в их жизни уже была та поездка в Египет, были сумасшедшие ночи вдвоем, были трупы Строгача и Азамата… Коваль не привыкла отказывать себе в чем-то, вот и не отказывала, а Хохол был рад и тем крохам, что перепадали ему.

– Ну, отпустило? – чуть насмешливо спросил Женька, когда Марина открыла глаза и обрела способность соображать.

– Да…

– Наказание ты, Коваль, – вдруг сказал Хохол серьезно. – Пожизненный срок.

– «Я на тебе, как на войне»? – ехидно осведомилась она строкой из популярной песни, и он кивнул.

– Типа того.

– А сбежать?

– Куда? От себя не убежишь. И вообще – давай спать, что ли?

– Можно, я останусь здесь? – попросила Марина, прижимаясь к нему. – Я ведь понимаю, сейчас ты из принципа не пойдешь в спальню – ты всегда так делал. Но я не могу остаться одна. Пожалуйста…

– Говорю же – пожизненный срок, – хмыкнул Хохол, ложась на бок и поворачивая Коваль спиной к себе. – Оставайся.

Утром он проснулся первым. Затекла шея от неудобной позы, ныл весь бок и рука, на которой всю ночь спала Марина. Но даже сейчас он боялся вытащить эту руку, чтобы не потревожить ровного сна любимой женщины. Хохол вглядывался в ее лицо, такое спокойное и безмятежное, к которому уже почти привык, видел чуть приоткрытые призывно губы, тонкие крылья носа, смеженные длинные ресницы и не мог удержаться. Осторожно, чтобы не сразу разбудить ее, он прикасался губами к теплой от сна коже, ласкал мочку уха с небольшой черной жемчужиной серьги, вдыхал едва уловимый запах духов. Марина не просыпалась, и Женька осмелел, осторожно просунул ладонь под бретельку черной ночной рубашки. Пальцы как-то совсем привычно легли на грудь, обняли ее. «Моя, – подумал Хохол с нежностью. – Совсем моя, вся… Чуди как хочешь, только не уходи навсегда. Я все вытерплю… Ты мне нужна, как никто».

Почувствовав, что больше не может удерживать рвущееся желание, он рывком развернул ее на спину, содрал рубашку… Коваль застонала, выгибаясь под ним и подчиняясь заданному бешеному темпу. Она не открывала глаз, и это заводило Хохла еще сильнее. Он совершенно потерял рассудок, впивался губами в тонкую кожу на шее, сжимал пальцами грудь так, что синяки наливались практически сразу. Марина не замечала этого – ей чудился прежний Женька, безудержный и жестокий, заставляющий ее ломаться и уступать его силе. Это видение словно подхлестывало ее, дарило какое-то совсем уж дикое наслаждение.

– Не… не молчи… – прохрипел Хохол ей в ухо, одновременно вцепляясь рукой в волосы и поворачивая ее голову так, чтобы сильнее обнажить шею.

Марина застонала, и это было совсем не наигранно – боль оказалась нестерпимой.

– Дааа… – Хохол выгнулся, замер на пару секунд и без сил рухнул на нее сверху. – Котенок… любимая…

Марина перевела дыхание, облизала пересохшие губы и улыбнулась счастливой улыбкой.

– Ты сошел с ума.

Она слышала, как колотится его сердце, все никак не восстанавливавшее нормальный ритм, и ей вдруг стало страшно. Хохлу, перенесшему год назад сердечный приступ, такие упражнения были не особенно полезны.

– С тобой все в порядке? – она обеспокоенно тронула его за плечо, и вдруг Хохол скатился с нее, упал на пол, раскинув руки.

Коваль завизжала и вскочила с дивана, не обращая внимания на разорванную рубашку, свисающую лохмотьями, упала на колени рядом с распластанным Женькой и приложила ухо к его груди. И тут раздался хохот. Это смеялся Хохол, не в силах играть дальше.

– Ах ты, сволочь! – Марина оседлала его и принялась колотить кулаками по груди.

Женька со смехом уворачивался, нежно придерживая ее за бедра.

– Испугалась?

– Не шути так больше, – серьезно попросила она, прекращая лупить его. – Ты ведь знаешь, что для меня нет ничего страшнее, чем потерять тебя.

«Тогда почему ты сама, своими собственными руками делаешь для этого все?» – вертелось у него на языке, но Хохол сдержался. Утро началось так хорошо – так стоило ли портить его продолжением ночного разговора? Он прикоснулся пальцем к огромному кровоподтеку на шее Марины и вздохнул.

– Опять разукрасил тебя всю.

– Ерунда какая, – только отмахнулась Коваль, чуть скосив глаза и оглядев синие отпечатки пальцев на груди и кровоподтек на животе. – Ты ведь знаешь, я отношусь к этому иначе. Мне все, что делаешь со мной ты, приятно и нормально.

– Ну, ты у меня знатная чудачка, – хмыкнул он. – Но вот Грег увидит шею – и что говорить?

– А ты потихоньку принеси мне водолазку с горлом – и все, – рассмеялась Марина.

– Иди в душ, чудовище. Ребенок скоро встанет, ему в школу вообще-то. Пойду я блины печь, – Женька обнял Марину и поднялся вместе с ней с пола, шагнул к двери. – Беги, моя сладкая.

Коваль на цыпочках, чтобы ненароком не разбудить сына и не показаться ему в таком непотребном виде, пробежала наверх и заперлась в душе.

Звонок Ветки застал ее расслабленной после завтрака, лежащей на постели в зашторенной спальне. Взглянув на дисплей, Марина поморщилась – эти звонки стали уж слишком частыми.

– Алло.

– Мэриэнн… прости меня, – прошелестела Виола. – Я наговорила тебе лишнего, но поверь – я так испугана, что не нахожу себе места.

– Разумеется, это был повод, чтобы обвинить меня во всех смертных грехах, дорогая. Ты всегда так поступала.

– Мэриэнн… пожалуйста…

– Чего ты хочешь от меня? – Марина испытала легкое раздражение. Предав ее, Ветка теперь думает, будто вправе надеяться на сочувствие – странная логика.

– Помоги мне выпутаться. Я чувствую – это какие-то старые Гришкины косяки. А в этом можешь разобраться только ты.

– А теперь объясни мне, почему я должна делать это? Бросать мужа, сына, лететь в вашу Россию, ковыряться там в бесовском дерьме столетней давности? Мне-то это зачем? – Марина достала сигарету из лежавшей рядом на постели пачки, дотянулась до пепельницы и закурила, перевернувшись на живот.

– Мэриэнн… ты же не чужая мне! К кому мне еще бежать с этим? – взмолилась Ветка с отчаяньем в голосе.

– А к Ворону что же не пойдешь? Ведь это ему ты так легко продала меня. А сейчас что же?

– Я сделала все, чтобы он не вспомнил об этом разговоре! Клянусь тебе чем захочешь – он никогда не говорил…

– Ну, еще бы! – со смехом перебила Марина. – Разумеется, он не говорил – зачем? Он меня живьем видел, какие тут разговоры? Но факт, Ветуля, вещь упрямая – ты меня сдала. И будь Ворон не тем, кто он есть, вообще непонятно, чем бы все закончилось.

– Мэриэнн… ну, не закончилось ведь! – простонала Ветка. – Я не думала, что ты настолько злопамятна…

Марина едва не захлебнулась дымом от смеха – только Ветка могла позволить себе такую святую наивность и убежденность в собственной непогрешимости. Коваль никогда ничего не забывала, и если человек делал ей зло, то рано или поздно рассчитывалась по самой высокой ставке. И исключений не было. Разве что племянник, но с ним Марина пока просто не знала, что делать. Хотя мыслишка крутилась…

– Я, дорогая, не злопамятна совершенно. Как ты помнишь, у меня просто хорошая память на зло – и все. Валяй, говори, что стряслось, – велела она, ткнув окурок в пепельницу.

Ветка с явно слышимым облегчением выдохнула.

– Мэриэнн… я бы не хотела по телефону… ты ведь понимаешь?

– Ты отвратительная мелкая шантажистка.

– Но ведь ты за это меня и любишь, дорогая, правда? – промурлыкала ведьма игривым тоном.

– Не надейся. Как только решу – сообщу.

– Мэриэнн, пожалуйста! Тут счет на дни…

– Сиди дома и никуда не высовывайся. Где ребенок?

– В больнице. Я его раз в три месяца на реабилитацию госпитализирую, иначе просто невозможно, – удрученно сказала Ветка.

– Прекрасно. Ты можешь как-то организовать ему постоянное наблюдение там?

– Да, конечно, с ним и так все время няня и охранник. Но он ведь меня ждет…

– Интересно, кого он будет ждать потом, если тебе во время такого визита голову открутят? – задумчиво проговорила Марина, злясь на непонятливость подруги.

– Я поняла…

– Ну, и прекрасно. Сиди и жди. Я позвоню.

… – Понимаешь, я не могу это так оставить…

Марина сидела за барной стойкой, пила кофе и пыталась объяснить Хохлу причину своего внезапного решения поехать в Россию. Естественно, Женька понимать это отказывался, приводя резонные доводы о сложности получения визы, о надвигающихся новогодних праздниках, о том, что они обещали Грегори провести каникулы на Кипре в собственном доме. Но в душе он уже смирился, потому что знал: он ничего не сможет поделать. Если Марина решила – будет так, как она сказала.

– Зачем тебе-то туда вязаться? Тебя-то как это касается?

– Женя, ты не понимаешь…

– Конечно, не понимаю. И не пойму никогда! – загремел он, ударив кулаком по столешнице. – Ты так и не поняла: в России тебя никто больше не ждет! И если что-то случится, я не успею прилететь и помочь тебе! Просто не успею!

– Ничего не случится.

– Ну-ну, давай, – отмахнулся он, устав доказывать и натыкаться на одни и те же ответы. – Только помни, что грань между «Вот тут чуть-чуть подправлю, и будет хорошо» и «Ох, бля, что же я наделала опять!» – о-о-очень тонкая. А ты ее никогда не чувствуешь, грань эту.

Марина хохотнула, но заметила, что настроение у Женьки испортилось, лицо помрачнело, а лопатка, которой он переворачивал последний блин на сковороде, со смачным щелчком вдруг сломалась.

– Женя…

– Джек я, а не Женя. Все, хватит. Поела – иди отсюда.

Он повернулся к ней спиной, и Марина поняла – действительно, все, он больше ничего не скажет.

Хохол молчал все время до ее отъезда. Это были самые тяжелые дни в Марининой жизни за последние годы. Она старалась держать его в курсе, рассказывала что-то, пыталась получить ответы, но бесполезно. Он только угрюмо кивал – или вообще не реагировал и сразу уходил от нее. Только с Грегори у него все было хорошо – они много времени проводили вдвоем, играли, взялись вдруг собирать из деталек большую яхту с мотором… Марина чувствовала уколы ревности, потому что сын общался с ней куда менее охотно, чем прежде.

Ночами она тоже страдала от одиночества – Хохол перебрался жить в гостевую спальню. Марина понимала его и не осуждала, но сердце ее часто ныло от обиды. Ведь он же сам сказал – побудь свободной, так зачем же теперь так демонстративно выражал неодобрение?

С Грегом все оказалось немного проще, чем Марина думала. И в этом тоже помог Хохол, объяснив мальчику: матери пришло время показаться врачам, и потому она уедет на какое-то время. Грег было напомнил о Новом годе и обещанных каникулах, но Женька сказал, что на Кипр они поедут втроем с дедом, а маме все равно сейчас нельзя туда. На этом разговоры и закончились.

Улетала Коваль за сутки до Нового года, и это значило, что в родной город она попадет всего за несколько часов до боя курантов. Ее это, правда, не особенно огорчало – Новый год никогда не значился в списке ее любимых праздников, а со смертью Егора и вовсе превратился в формальное событие, отмечавшееся только ради Грегори. Так что перспектива провести эту ночь в съемной квартире в одиночестве Марину не пугала. Ветка, правда, настаивала на том, чтобы она ехала сразу в «Парадиз», но Марина отказалась, мечтая просто выспаться после двух перелетов.

Хохол поехал провожать ее – ну, а как же, не мог ведь он отпустить Марину неизвестно на сколько, не простившись… Как бы ни был зол Женька, но беспокойство, охватившее его с утра, все-таки пересилило, и он хотел убедиться, что хотя бы по дороге в аэропорт с Мариной ничего не произойдет.

Они стояли возле стойки регистрации; Коваль держала в одной руке паспорт и посадочный талон, а другой крепко уцепилась за борт распахнутой Женькиной куртки. Хохол смотрел куда-то поверх ее головы, и весь вид его выражал тревогу и беспокойство. Марина порывисто прижалась к нему, обняла и почувствовала, как он вздрогнул и крепко обхватил ее ручищами в ответ.

– Не уезжай, родная… я прошу тебя – не уезжай, не надо, – пробормотал он, касаясь губами ее макушки.

– Джек… я не могу…

Хохол почти грубо оттолкнул ее, развернулся и быстрыми шагами пошел к выходу. Марина еще долго стояла на прежнем месте, глядя ему вслед, и, даже когда он совсем скрылся из вида, не могла заставить себя пойти в терминал. Но потом, помотав головой, взяла себя в руки и решительной походкой двинулась к стойке паспортного контроля.

Урал

Телефонный звонок заставил его открыть глаза и сесть. Звук терроризировал перепонки, хотелось схватить ненавистный аппарат и расколотить его вдребезги – вырвал из такого прекрасного сна. Но нужно было отвечать – это мог звонить информатор.

Так и оказалось.

– Она не выходила из дома ни разу с того дня. В доме постоянно толчется телохранитель и человека четыре охраны. Ну, плюс домработница и еще кто-то.

– Дальше.

– Сегодня из двора вышла машина, я приставил человека, он звонил только что. В аэропорт поехала, там водитель и один из охранников. Что дальше делать?

– Пусть проследят, кого встретят, потом позвони мне.

– Да, понял.

«Интересное кино, – подумал он, положив трубку. – Муженек в больнице, а мадам кого-то в аэропорту встречает прямо накануне Нового года. Родни у нее нет, насколько я знаю. Так кого же?»

Ветка еле сдерживала нетерпение. Только присутствие сына, которого она забрала на праздники из Центра, заставляло ее сосредоточиться на каких-то делах, иначе она сама бы рванула в аэропорт.

Коваль все-таки прилетела. До последнего момента, до последнего ее телефонного звонка у Ветки было сомнение, но Марина все-таки прилетела. Жаль, конечно, что отказалась встречать Новый год вместе с Виолой и Алешей, но это уже ее личные предпочтения, она всегда не любила этот праздник. Ничего, зато у них столько совместных дней впереди. И, возможно, ночей – если Коваль не передумает.

Виола наскоро наряжала елку при помощи Сани и сидевшего на полу Алеши. Стоять мальчику было трудно, требовался специальный аппарат-ходунки, но наряжать елку в таком приспособлении оказалось неудобно. Поэтому Ветка решила проблему просто – усадив сына на толстый плед и вручив ему коробку игрушек.

– Ты будешь на нижние лапы их вешать, потому что мы с Сашей так низко не сможем нагнуться.

Алеша заулыбался – было хоть что-то, что он может сделать, а мама и дядя Саша – нет. За свою недолгую жизнь мальчик успел привыкнуть к тому, что он не может многого из того, что умеют и делают другие дети. Тот же Егорка…

– Мама, а почему к нам не приезжает Егорка?

Ветка вздрогнула и уронила на пол стеклянный шарик, немедленно расколовшийся на сотни блестящих кусочков.

– Какой Егорка, малыш?

– Ну, тот, что приезжал – помнишь?

Виола спрыгнула со стула и опустилась на корточки перед сыном.

– Алешенька, сыночек, никто к нам не приезжал, о чем ты говоришь? – она погладила мальчика по волосам, но он отстранился.

– Зачем ты так говоришь? Было лето, к нам приехала сперва Мэриэнн, потом дядя Саша – не этот, другой дядя Саша – привез мальчика Егорку, и мы с ним и с дядей Геной плавали в бассейне.

«Опа… – подумала Ветка, испытав приступ паники. – А вот об этом-то я и не подумала. Мне казалось, он все забыл. Надо же – ни разу не вспомнил, а тут… с чего бы? И может ведь еще и у Бармалея спросить, когда тот вернется из аэропорта, ведь это же он тогда привозил Егора из Москвы».

– Алеша… – начала она осторожно и ласково. – Малыш, ты мне рассказывал уже этот сон – помнишь? Тебе приснилось много всяких людей…

Мальчик внезапно расплакался, и Ветка подхватила его на руки, уселась на пол и начала медленно раскачиваться из стороны в сторону, монотонным голосом приговаривая:

– Все сны забываются… то, что мы видим во сне, там и остается, и никогда не происходит в жизни… тебе приснился мальчик, и все… а на самом деле его никогда не было… и Мэриэнн никакой не было… никого не было…

Она не замечала, с каким вниманием и удивлением слушает ее бормотание новый телохранитель, сейчас было важно убедить Алешку в том, что это был всего лишь сон. Виоле и в голову не приходило, что по прошествии нескольких лет мальчик вдруг вспомнит события того лета и всех, кто был в них задействован. Это становилось опасным…

Алеша уснул, убаюканный материнскими руками и монотонным голосом, и Ветка выразительно посмотрела на Саню:

– Унеси его в комнату, пожалуйста, я не смогу встать с ним на руках.

Телохранитель осторожно взял спящего мальчика и унес в его комнату. Ветка пришла за ними, укрыла сына одеялом, включила маленький ночник на тумбочке, чтобы Алеша, проснувшись, не испугался темноты. Ему скоро должно было исполниться девять лет, но он отставал в развитии от сверстников и потому казался Ветке особенно беззащитным. Она очень любила его, боялась потерять и, наверное, поэтому никогда не рисковала заглядывать в его будущее. Просто запрещала себе делать это – никаких карт Таро, никаких сеансов ясновидения, ничего. Она понимала – если узнает что-то негативное, не сможет с этим жить. И в этом вопросе Виола всегда была солидарна с Коваль, которая категорически не признавала игр и забав с будущим.

Уложив Алешу и проверив, чтобы окно в комнате было закрыто, Ветка спустилась в гостиную и там застала Саню в компании вернувшегося Бармалея.

– Ну, что? Встретил? – сразу кинулась она с расспросами, и Бармалей, как-то натянуто улыбаясь, кивнул. – Ты что?

– Да это… ну, короче… я так и не понял, – выдавил питекантропообразный Бармалей, переминаясь с ноги на ногу. – Кто это был-то?

– А-а, – протянула Ветка, вспомнив, что новую внешность Марины Бармалей не имел чести видеть. – Подруга моя, очень старая подруга… школьная…

Тут она немного замялась, потому что не сразу смогла вспомнить имя, которое ей называла Марина. «Черт тебя подери, Коваль, с твоими многочисленными паспортами! – раздраженно подумала она и вспомнила – Ксения. – Да, точно – Ксения Ольшевская. Фу-ух…»

– Мы с Ксюшкой в одном доме жили, – закончила Ветка, наивно хлопая ресницами.

– А-а, – протянул Бармалей. – Интересная ба… женщина, – тут же поправился он, недобро глянув на фыркнувшего от смеха Саню.

– Смотри, Бармалей, аккуратнее – она женщина строгих правил, – лицемерно добавила Веточка, уже прикинув, как, возможно, они проведут с Мариной пару упоительных ночей.

Втроем они закончили наряжать елку, проверили, как работает гирлянда, и Бармалей откланялся – начинался его трехдневный по случаю праздника выходной.

Встречать Новый год Ветке предстояло в компании Сани и Алеши – если тот проснется. Но она не смогла удержаться, незаметно ускользнула в ванную и, включив воду, набрала номер Марины. Когда в трубке раздался знакомый чуть хрипловатый голос Коваль, Ветка почувствовала, как сладко заныло в груди:

– Алло.

– Это я… – выдохнула ведьма, прикрыв глаза.

– А то я не догадалась! – насмешливо отозвалась Марина. – Чего тебе?

– Я поздороваться хотела. Как ты?

– В порядке. Все?

– Ты точно не передумаешь? Может быть, приедешь все-таки? – попробовала еще раз Ветка, не понимая странного настроения подруги.

– Я не хочу вам испортить праздник, Ветуля, – чуть мягче отозвалась та. – Ты ведь знаешь, я не люблю Новый год, и, раз уж выдалась возможность его не отмечать, то я ее непременно использую. Встретимся послезавтра, хорошо?

– А завтра, что ты будешь делать?

– Спать, – отрезала Марина. – Я сейчас сим-карту поменяю и тебе номер пришлю. На этот больше не звони. Счастливого празднования, Ветка.

– Н-да, спасибо… – проговорила Виола в замолчавшую трубку.

Коваль растянулась на кровати в большой спальне съемной квартиры в самом центре города и сменила сим-карту в телефоне. «Нужно будет позвонить Женьке и Грегу».

Мысли о муже и сыне не добавили оптимизма и хорошего настроения. Марина чувствовала свою вину за то, что бросила их вдвоем, снова поставила свое личное «хочу» выше. Конечно, Хохол не удивился – но сын… Мальчик попрощался с ней довольно холодно, хотя и выслушал перед этим объяснения о необходимости лечиться. Он уже не был наивным ребенком и прекрасно понимал: лечиться в новогодние праздники – это как-то странно.

– Ничего, закончу здесь, поеду к ним на Кипр… – Марина перевернулась на живот, щелкнула пультом телевизора – безмолвие в квартире почему-то вдруг стало непереносимым.

Шел концерт, но Марина не слышала слов песен – ей вообще было безразлично, что происходит на экране, главным было растворить тишину пустой огромной квартиры.

Пока все шло отлично – Сашка Бармалей, встретивший ее в аэропорту, не узнал и даже не напрягся по поводу каких-то знакомых интонаций в голосе. Это было хорошо – с Бармалеем Марина была знакома довольно долго, он состоял при Бесе с того самого момента, как Гришка переехал сюда, а потому Коваль знал в лицо прекрасно. Следовательно, операции не прошли зря. Теперь нужно было определиться, что делать и как помочь Ветке выпутаться, а для этого необходимо хотя бы приблизительно понимать, кто пошел на Беса войной. И вот это было проблемой – Марина совершенно не представляла, как обстоят дела в городе и регионе, кто нынче правит балом и каковы вообще тенденции. Но за этим можно спокойно обратиться к Ворону – вряд ли Мишка, наверняка заинтересованный в поимке стрелка, откажет ей в помощи.

– Ладно, не буду портить праздник, дотерплю до завтра, – пробормотала Марина и набрала номер Хохла.

Тот долго не отвечал, и Коваль начала беспокоиться. Но Женька все же взял трубку.

– Хелло, – буркнул он с чудовищным акцентом, и тут до Марины дошло – номер незнакомый, российский, Хохол просто не мог решить, отвечать или нет.

– Джек, это я.

– Добралась? – и ни приветствия, ни теплоты в голосе.

– Да, все в порядке. Бармалей встретил. Представляешь, не узнал.

– Немудрено, – буркнул Хохол.

– Женя…

– Не говори ничего. Не хочу.

– Женя, зачем ты…

– Я просто увидел, насколько мало для тебя в жизни значу. Ты всегда находишь кого-то важнее меня, дороже. И с легкостью меня задвигаешь, – с горечью проговорил он, и Марина почувствовала, как вспыхнуло все лицо. – Ты, наверное, имеешь право – кто я такой? Не будь меня, ты могла бы устроить свою жизнь как-то иначе после гибели Малыша. Но я был – и ты считала себя должной.

– Прекрати! – перебила она. – Это неправда, и ты не хуже меня это знаешь!

– Нет, дай уж я скажу. Я прилип к тебе, прирос, и ты просто привыкла, что я есть. И думала, что вроде как это нормально. А надо было выгнать меня – и…

– И что?! – снова перебила Марина, разозленная и обиженная его словами. – Я тебя люблю! И тогда любила – как ты можешь?! Разве ты забыл, сколько всего произошло? Да мы бы сдохли поодиночке – и я, и ты!

– Ты бы выжила, – буркнул Хохол.

– Да не выжила бы я! И хватит уже! Неужели ты не понимаешь, что никто не был в тот момент нужен мне так, как ты?

– В тот – да, никто. А потом?

– Женька! Ну, Женька, я тебя прошу – прекрати это! – взмолилась Марина, садясь на постели и нашаривая сигареты. – Ты к чему завел разговор? Хочешь уйти? Ну, так я не сумею удержать… как бы ни силилась – не сумею…

– Ладно, не плачь. Зря я это все… прости.

– Ты… ты не любишь меня больше? – вдруг севшим от волнения голосом проговорила Марина, понимая, что если он сейчас скажет «нет, не люблю» – она упадет замертво, и это не красивая фраза, а суровая действительность.

– Я люблю тебя, – просто сказал Хохол. – И ты это знаешь и бессовестно пользуешься. Люблю – ничего не могу сделать с этим. Скажи… ты вернешься?

– Что?

– Ты вернешься домой потом… после всего?

– Не смей думать о другом. Я вернусь. И ты сможешь наказать меня так, как решишь.

– Я обдумаю это, – серьезно сказал Хохол и положил трубку.

Марина откинулась на подушки и вдруг расхохоталась. Хохлу никогда не требовалось время на обдумывание наказаний – он всегда знал, как это сделать. Особенно когда подозревал, что есть, за что наказывать.

…Звук разорвавшейся хлопушки, очевидно, замаскировал прощальный звон разбившегося стекла, а потому только град осколков от огромного серебристого елочного шара, висевшего как раз над левым плечом Виолы, заставил телохранителя отбросить бокал с шампанским и в прыжке повалить хозяйку на пол, прикрывая своим телом. Ветка завизжала, но быстро умолкла, вспомнив, что в доме спит ребенок. Телевизор продолжал заливать комнату музыкой и смехом, а они с Саней все лежали на полу среди осколков от бокалов и шара, в липкой лужице шампанского, вылившегося из стоявшей на полу у елки бутылки, которую Виола при падении задела ногой.

– Что… что это было? – пробормотала она, и телохранитель, осторожно повернув голову, увидел отверстие в стекле окна. Характерное такое отверстие, вокруг которого паутинкой разбежались трещины.

– Снайпер.

Это слово явилось тем самым пусковым моментом, с которого и началась истерика у Ветки. Она каталась по полу и выла, молотя кулаками паркетный пол и не обращая внимания ни на что. Саня внимательно разглядывал отверстие в окне, прикидывал траекторию и всматривался в ночь за окном, то и дело расцвечиваемую салютами с разных сторон поселка. Снайпер залег где-то совсем поблизости, и это говорило либо о его фантастической наглой смелости, либо… о полном дилетантстве. И даже не определить, что опаснее – нахальный профи или идиот со снайперской винтовкой.

– Виола Викторовна, хватит, – он присел на корточки рядом с рыдающей Веткой и тронул ее за плечо. – Что толку так убиваться?

– Ты что… не понимаешь?! – прокричала она, не поднимая головы. – Он мог меня убить! Мог убить!

– Он не хотел вас убивать. Хотел только испугать.

– Откуда ты знаешь?!

– А вы посмотрите трезво на произошедшее, – предложил телохранитель, аккуратно помогая ей сесть. – Как вы думаете, во что проще попасть – в стоящую прямо перед тобой женщину или в шар за ее плечом?

Ветка прикусила губу и вздохнула прерывисто, соглашаясь с Саниными доводами. Действительно – хотел бы снайпер попасть в нее, не сидела бы она сейчас тут, вся зареванная и в шампанском. Но какую цель преследует этот неизвестный человек? Чего хочет, чего добивается? Ведь должен быть какой-то смысл в этих действиях. Ладно – Гришка, у него могли быть какие-то дела, о которых Виола не знала. В конце концов, прошлое у дорогого супруга такое темное, что легче об этом не думать. Но она-то с какой стороны?

– Думаю, вам спать лучше пойти, Виола Викторовна, – тем временем сказал Саня, чуть встряхнув ее за плечи. – Перенервничали все-таки, а мальчик проснется вдруг. Идите, Виола Викторовна, ложитесь к Алеше, мне так будет проще.

– Проще? – тупо переспросила Ветка, еще не вполне отошедшая от собственных мыслей и пережитого шока.

Саня терпеливо, как ребенку, начал объяснять, что будет проще присматривать и за ней, и за Алешей, если они будут находиться в одной комнате, а не в разных. Что ей, Виоле, станет легче рядом с сыном, а тот, проснувшись, не станет искать мать. Ветка слушала и не совсем понимала суть происходившего. Потом, как будто ужаленная, вскочила и побежала наверх, в свою спальню, закрылась в ванной и вынула мобильный, не обращая внимания на то, что Саня стучится и требует открыть. Ветка лихорадочно искала в смс-сообщениях новый номер Марины и, найдя его, наконец нажала на дозвон, молясь про себя, чтобы Коваль не спала.

– Ты совсем не понимаешь по-русски? – хрипловато и, как показалось Ветке, раздраженно отозвалась Марина буквально после первого гудка.

– Мэриэнн… в меня стреляли… – прошептала Виола и услышала, как Коваль щелкает зажигалкой.

– Что ты хочешь от меня сию минуту? – спросила она совершенно ровным тоном. – Ты ведь явно не одна в доме? Ты никогда не остаешься одна, я это хорошо знаю. Так чем тебе могу помочь я?

Ветка и сама не могла четко сказать, чего именно хочет в данную минуту от подруги. Но все ее существо вопило – позвони, скажи ей, пусть приедет, а Ветка всегда прислушивалась к своим ощущениям.

– Приезжай ко мне, пожалуйста, – пролепетала она. – Мне очень страшно…

– А со мной будет очень смело и безопасно? – все тем же ровным тоном поинтересовалась Коваль. – Ты думаешь, можешь манипулировать мной? Так я разочарую тебя – нет. И я никуда не поеду сейчас. Я приеду к тебе ровно в тот момент, когда сама решу, что он настал.

В трубке раздался щелчок, и повисла глухая тишина. Ветка бессильно опустила руку с зажатым мобильным, села на край ванны и задумалась. Что-то в поведении Марины казалось ей нелогичным. Как так – приехала, отозвалась, но вдруг артачится и вообще ведет себя странно.

– Да не ломись ты, все со мной в порядке! – рявкнула Виола на очередной стук телохранителя в дверь. – Что – не могу в туалет в одиночестве сходить?!

Коваль спокойно докурила сигарету, запахнула полы халата и, сунув ноги в мягкие тапочки, пошла в кухню, щелкнула там кнопкой чайника и привычно вспрыгнула на гладкую мраморную столешницу гарнитура. Даже Ветке совсем ни к чему знать, что приехала она сюда вовсе не из-за покушения на Беса и на нее саму, хотя это тоже явилось дополнительной причиной. Дополнительной – но не основной.

Марина почти полгода вынашивала план по наказанию единственного и некогда горячо любимого племянника за его малодушие и предательство. Она много раз просматривала тайком от Хохла файл с записью той злополучной пресс-конференции, во время которой Колька сровнял ее с землей, хуже того – полил сверху вонючей грязью и тем самым вычеркнул себя из немногочисленного списка родственников Марины. Она могла понять и простить все – ведь даже Ветке простила разговор с Вороном, но когда родной человек, которому она устроила жизнь, поступил подобным образом… Нет, этого Марина оставить без внимания не могла. Она ничего не говорила об этом Хохлу, считая, что вспыльчивый и рисковый Женька мгновенно вскипит и начнет сам принимать меры, а о его «мерах» она знала все. Нет, в ее планы не входило физическое устранение Николая – еще чего! Она накажет его иначе…

Но для этого нужен, опять же, Ворон. С его помощью Марина надеялась в короткий срок открыть здесь небольшую фирму – якобы филиал крупного зарубежного банка – при помощи которой можно оформлять счета в этом самом банке. Коваль сама учила племянника не доверять банкам российским, а хранить деньги в заграничных. Наведя справки о благосостоянии Николая, Марина поняла, что в настоящий момент он предпочитает не связываться вообще ни с кем, а держит наличные, очевидно, в валюте и просто в доме – никаких счетов ни на его имя, ни на имя его жены она не обнаружила. А деньги у него водятся, это Коваль тоже выяснила. На имя Веры Коваль, жены Николая, оказалась зарегистрирована фирма по поставке спортивной одежды для футбольного клуба «Строитель», а также экипировки для всех спортсменов города. Марина в бытность свою президентом этого самого «Строителя» хорошо изучила схемы, которыми пользовались поставщики, чтобы «уводить» часть выделяемых на экипировку денег. Насколько она могла судить по длительности сотрудничества фирмы Веры со спорткомитетом, какая-то из этих схем работала до сих пор. Значит, денежки есть… А раз они есть – чем не повод поделиться?

Но все это будет потом, после праздников, а пока Марина должна обдумать, как все обставить, как объяснить Ворону, сколько пообещать ему за суету и помощь – потому что любая услуга, по ее мнению, должна быть оплачена. Еще нужно подумать, где обустроить офис, найти пару сотрудников – для отвода глаз, хотя тут можно слишком не утруждаться и попросить у Виолы и Ворона по паре охранников, способных сыграть роль офисных клерков. Нужен был охранник лично для себя – чем черт не шутит. Словом, забот хватит. А уж потом нужно будет решить, как именно заманить племянника в ловушку, хотя вот это как раз, при условии грамотного использования Интернета, – штука совсем простая.

Предвкушая будущие дела, Марина зажмурилась и сладко потянулась – наконец-то она в своей стихии. Обдумывание всяческих схем «развода» всегда доставляло ей удовольствие, особенно если это не требовало крови и резни, а шло исключительно «от мозгового вещества». Человеческая жадность – очень благодатная почва для афер любого порядка, уж кому, как не ей, знать об этом. Еще покойный старикан Мастиф учил ее никогда не откусывать даже самый лакомый кусок больше, чем способна прожевать, и Марина всегда именно так и поступала, насмешливо наблюдая за тем, как ее менее осторожные собратья хватаются за голову после «развода».

– Осторожность и умеренность – так, кажется, говаривал мой старичок-наставничек, – ухмыльнулась она, вспомнив Мастифа и его науку.

Она часто вспоминала этого человека, в свое время затянувшего ее в свои криминальные сети. Именно с его подачи все в ее жизни пошло так, как пошло. Марина сейчас уже не могла сказать, жалеет ли о прошлом. Да, было много страшного, много боли и горя – но ведь была и любовь, такая любовь, которую далеко не всем доводится испытать. Если бы не Мастиф, то и Егора не было бы в ее жизни, и Хохла тоже. Как не было бы Олега Черепа, научившего Марину любить японскую культуру и чтить самурайский кодекс, подсказавшего, как правильно повести дело, чтобы свалить Мастифа и оказаться на его месте без потерь для себя.

«Я сто лет не была на могиле Черепа», – вдруг подумала Коваль, подвигая к себе чашку и дотягиваясь до вскипевшего чайника.

Никакой могилы у сожженного заживо Олега не было, но Марина привыкла считать таковой могилу спецназовца Волошина – еще одного человека из «той» ее жизни.

– Да, надо будет съездить, – пробормотала она вслух, наливая в чашку кипяток.

«Нет ничего приятнее страха на чужом лице. Ничего более возбуждающего, чем чужой ужас и беспомощность. Господи, как же это заводит… Видеть, как расширяются глаза, как дрожат губы, белеет кожа… Ах, как же это здорово…»

Он с наслаждением вытянулся в полной пены ванне и отхлебнул виски из бокала. Кубики льда печально звякнули, столкнувшись друг с другом, и он снова улыбнулся своим мыслям. Месть – это такое острое наслаждение, оказывается…

Ветка проснулась, чувствуя себя совершенно разбитой и уставшей. Сына в комнате не было – значит, либо Саня, либо Карина, няня, уже увели его вниз, накормили завтраком. Часы на стене показывали десять утра, и Ветка удивилась, что проспала так мало. Нужно было подниматься, идти к ребенку и хотя бы телевизор с ним вместе посмотреть – мать, называется. Но сил не было. Вчерашняя пуля произвела на нее такое впечатление, что Ветка, считавшая себя повидавшей в жизни немало всякого, с опаской смотрела на зашторенное окно детской. Закралась трусливая мыслишка о бронированных стеклах или вообще о пуленепробиваемых жалюзи, но Виола отогнала ее: «Совсем ты спятила, дорогуша! Еще в бункер Гришкин упакуйся! Самое-то ужасное, что тот, кому надо, и там достанет!»

Она заставила себя встать, принять душ и спуститься вниз, где в гостиной обнаружились Алеша с Саней в компании Карины и Бармалея. Они, не замечая ничего вокруг, играли в лото, рассевшись на мягком ковре. Алеша вынимал из мешочка бочонки с цифрами и громко их называл, а остальные искали их в своих карточках.

– Ты, дядя Саша, обманываешь! – вопил Алеша, замечая, как Бармалей потихоньку закрывает совершенно другую цифру.

– Ой, а я попутал… – старательно моргал глазами Бармалей, довольный тем, что мальчик хохочет. Звероподобный телохранитель Беса с годами сделался мягче и много времени проводил с Алешей, играя с ним, гуляя и заменяя, когда нужно, Карину.

– Мама! – закричал Алеша, заметив Веткино присутствие. – Будешь с нами играть?

– Буду, малыш, но попозже, – она наклонилась, чтобы поцеловать его в макушку. – Ты ведь уже позавтракал, да?

– Да, мы с дядей Сашей-маленьким кушали гренки с сыром и какао, – ткнув пальцем в сторону Сани, отрапортовал Алеша. – А потом приехал дядя Саша-большой, а Карина сказала, что надо заняться чем-то.

– Ну, и отлично, – думая о своем, пробормотала Ветка. – Я пойду позавтракаю и кофе попью, а потом приду, и продолжим все вместе.

Она направилась в кухню, и Саня тут же присоединился, налил кофе, аккуратно выложил на тарелку гренки, подвинул вазочку с абрикосовым джемом и сел напротив. Виола рассеянно вынула сигарку и зажигалку, закурила, выпустила дым и пробормотала:

– Даже не позвонит…

– Вы о ком?

– А? – встрепенулась она, поняв, что сидит не одна и говорит вслух. – Так, ни о ком…

– Как вы спали, Виола Викторовна?

– По мне не видно? – буркнула она, имея в виду темные круги и мешки под глазами. – Ты вот скажи – как мне теперь дальше жить? Я же из дома выйти побоюсь, у меня ощущение, что за мной наблюдают постоянно!

Сказав это, Ветка вдруг побледнела. Перед глазами четко встала картина – заброшенный коттедж наискосок от их дома, а на чердаке – спальный мешок, термос, бинокль. Легла грудью на стол, схватила оторопевшего от неожиданности Саню за руку и зашептала:

– Саня, возьми кого-нибудь из ребят и проверь коттедж, тот, что заброшенный стоит! Там… там, на чердаке… и стреляли оттуда!

Телохранитель был наслышан о способностях хозяйки, ребята из охраны просветили его, но чтобы видеть воочию – нет, не приходилось. Однако что-то в голосе Виолы его насторожило и заставило подняться.

– Идите в гостиную, Виола Викторовна, и сидите там с Алешей. Бармалей присмотрит, а я сейчас.

Он стремительно вышел из кухни, и через пару минут хлопнула входная дверь. Ветка, прихватив чашку, ушла в гостиную, стараясь на ходу придать лицу беззаботное выражение и не пугать сына. Бармалей, глянув на нее, напрягся, но Ветка еле заметно покачала головой и прижала к губам палец. Бармалей тоже кивнул и принялся отвлекать Алешу от вопроса «куда пошел маленький дядя Саша».

Саня вернулся через час, с красными от холода руками и ушами, хмурый и немного растерянный. Карина к этому времени уже увела Алешу наверх, чтобы уложить его поспать, а Ветка и Бармалей закрылись в кухне и вполголоса обсуждали ночное происшествие. При виде Сани они, как по команде, повернулись к нему и в голос спросили:

– Ну, что?

Саня присел за стол, потянулся к чайнику и обхватил его красными руками.

– Ну, холодина! Что-что… Откуда вы, Виола Викторовна, про «лежку» узнали?

– Есть..? – выдохнула она, подавшись вперед.

– Есть. Все так, как вы сказали – спальник, термос, бинокль. И запах одеколона – идиот какой-то там сидит. Такое ощущение, что вышел куда-то и вернется. Я оставил там неподалеку Валерку и Серегу, велел поглядеть, что за человек и откуда придет, – доложил Саня, наливая себе чай в большую кружку.

Бармалей крякнул в кулак, потер затылок и пробормотал:

– Хорошо, если сегодня придет. А если нет – вот это снова проблема. Я в больницу звонил пацанам, там вроде все чисто, никаких незнакомцев, а Бес вроде как не хуже.

– И не лучше, – автоматически добавила Ветка, затягиваясь сигарным дымом. – Чувствую себя в западне какой-то, – пожаловалась она, переводя жалобный взгляд с одного телохранителя на другого. – Я-то что кому сделала?

– Да тут угадаешь разве, – вздохнул Бармалей. – Вы ж всегда кому-то под горячую руку подлетали, может, и нынче так?

Ветка пожала плечами. В словах Бармалея была правда, только единожды она влипла, так сказать, по собственной инициативе, попав в аварию и лишившись ребенка, отцом которого мог стать кто-то из родственников Коваль – то ли брат, то ли племянник. Но это происшествие ведьма тогда посчитала добрым знаком и едва ли не помощью свыше. Сейчас она не могла понять, откуда конкретно исходит опасность, и от этого становилось еще страшнее. И еще Коваль, которая вела себя необъяснимо… Если бы Марина была здесь, с ней рядом, Ветке было бы куда проще и легче. Хитрая и безбашенно смелая Наковальня ухитрялась не бояться сама и вселять такую же уверенность и в ведьму тоже. Но отношения их сейчас держались на каком-то совсем уж тонюсеньком волоске, могущем оборваться в любую секунду, и настаивать Ветка опасалась.

«Пусть все будет так, как Маринка сама решит. Раз приехала – значит, не бросит меня», – заключила она после ночного разговора.

– И что делать-то теперь? – задала Ветка вопрос, ответа на который ее телохранители, разумеется, не знали.

– Ждать, – откликнулся Саня. – Сейчас можно только ждать. Если пацаны возьмут того, кто на чердаке сидит, то будет более предметный разговор.

– А если нет?

– А если нет – тогда и будем думать, сейчас-то чего? – резонно заметил Бармалей, вставая из-за стола. – Главное – к окнам близко не подходите.

– Офигительный Новый год, – пробурчала Ветка, тоже вставая. – Пойду к себе, полежу.

– Я сперва жалюзи опущу и шторы задерну! – безапелляционно заявил Саня и бегом направился в хозяйскую спальню.

Марина спала без сновидений – такое бывало у нее после перелетов и вообще перемены мест. Обычно подсознание именно во сне подкидывало всяческие гадости вроде воспоминаний о трагических событиях или погибших людях, и это выматывало и мучило. Но после долгой дороги и на новом месте всегда спалось хорошо. Вот и сегодня, открыв глаза, Марина почувствовала себя в полном порядке и даже относительно счастливой. Здраво рассудив, что может позволить себе, пока не начала реализовывать планы, легкую одинокую прогулку по городу, она начала собираться.

Новых впечатлений Марина не ждала – не так уж изменилось тут все за время ее недолгого в этот раз отсутствия. Хотелось просто подышать воздухом, побродить по снегу, который не тает под сапогами в кашу, а лежит и поскрипывает. Этот город уже не был ей родным, давно не был, но какие-то воспоминания все-таки остались, и ей хотелось воскресить их, пережить какие-то забытые эмоции. Ведь это здесь прошла большая часть ее жизни.

Сунув руки поглубже в рукава шубки и надвинув на глаза капюшон, Коваль медленно брела по набережной, глядя на скованную льдом реку. Редкие прохожие поздравляли друг друга с праздником, и это выглядело так, словно все друг другу как минимум знакомые. Люди торопились куда-то, где-то их ждали – город продолжал отмечать праздник, и навстречу Марине иной раз попадались целые компании подвыпивших и раскрасневшихся на морозе. Она же не чувствовала праздника – как не чувствовала его, в общем-то, никогда.

Внезапно она увидела идущего ей навстречу Кольку с женой. Это было так неожиданно, что Марина не смогла справиться с собой и резко повернулась к парапету, оперлась на него грудью и тяжело задышала, глядя вниз, на грязновато-серый речной лед. Племянник не обратил на нее внимания, так и прошел мимо, держа одетую в чернобурую шубу жену под руку. Марина, совладав с эмоциями, долго смотрела им вслед. Колька раздался и в плечах, и в бедрах, расплылся и выглядел значительно старше своих лет. Со спины ему можно было дать от сорока и дальше – солидный, толстый господин в дорогой дубленке и норковой ушанке.

– Ну, даже тут погулять спокойно невозможно, – пробормотала Марина, вытаскивая сигареты. – Не думала я, что он вот так по городу бродит… Хотя… чего ему бояться? Я мертва, а менты за оказанную услугу наверняка были благодарны. Как и спорткомитет – списали, поди, на меня все, что смогли украсть, уроды.

Она закурила, постояла еще пару минут и пошла дальше, то и дело смахивая с гранитного парапета снег. Город нравился ей – более суетный даже в выходной день, чем тот район Бристоля, где они с Хохлом жили. Марина понимала, что вот эта суета, пожалуй, как раз то, чего ей не хватало. И Хохол…

Она вынула мобильный и набрала его номер. На этот раз Женька ответил почти мгновенно, как будто ждал звонка.

– Привет, родная.

– Джек, ну, как вы там?

– Нормально, не переживай. Встретили Новый год, Грег еще спит, а я вот что-то не могу, тревожно мне, – признался Хохол.

– Ну, что ты, родной… Все в порядке.

– В порядке?! – вдруг загремел Женька, и Марина от неожиданности едва не выронила трубку. – В порядке, говоришь?!

– А что случилось?

– Да решил вот Машку с Новым годом поздравить, в этой… как ее… в аське, вот. Искал, как включить, а нашел… сказать, что?

У Марины нехорошо заныло внутри. В ее компьютере найти он мог только одно… И это было совсем плохо. В файле с именем «иудушка» хранилась видеозапись той самой Колькиной пресс-конференции. Черт подери безграмотного в технике уголовника – он начал соваться во все папки и нажимать все доступные кнопки!

– Ну, и что же именно, господин великий следопыт? Неужели мои фотографии с той фотосессии для табачной фирмы? – насмешливо спросила она, надеясь, что легкомысленный тон и намеки на взбесившую Хохла фотосессию собьют его с мысли, но просчиталась.

– Да фотки твои – полбеды, видел я их и до этого! Ты мне лучше про киношку расскажи из жизни твоих родственников!

– Так, Джек… давай оставим эту тему для личного разговора, – жестко сказала Марина, но и это не помогло.

– Так вот ты зачем уметелила туда?! За этим самым?! Соображаешь вообще?! – заорал Хохол, потеряв самообладание, которым и так-то не отличался. – Опять снова-здорово?!

– Я же сказала…

– Закрой рот! Закрой рот и слушай меня! – и Коваль от неожиданности в самом деле умолкла, не в силах поверить, что он говорит это ей. Ей! – Я прилечу так быстро, как смогу – и ты у меня попрыгаешь!

В этом месте Коваль с облегчением ухмыльнулась, радуясь, что сейчас Хохол ее не видит. Она как чувствовала – в последний момент сунула, как по наитию, в сумку его российский паспорт, по которому он въезжал в страну. Соваться на родину с паспортом на имя Джека Силвы, хоть уже и официально полученным в Англии, Хохол не рискнул бы – арест в Домодедове несколько лет назад лучше всяких слов убедил его в небезопасности подобного мероприятия. Так что при всем желании никуда он не приедет в ближайшее время, а добыть новый паспорт сможет тоже не за три дня. Но Женька, судя по всему, об этом еще не подозревал, а потому в красках расписывал, что именно сделает с женой, как только та окажется в пределах его досягаемости. Марина выслушала все, пожалела, что до подобного не дойдет по причинам вполне понятным, а потом романтическим легким тоном проговорила:

– Джек, я так скучаю по тебе… приезжай быстрее, любимый, – и отключила телефон.

Представив, как сейчас рвет и мечет в Бристоле Хохол, она чуть улыбнулась.

– Это ты еще про паспорт не знаешь, любимый. Ничего, тут и без тебя все отлично. Вернусь – разрулим как-нибудь.

Марина сунула руки в рукава шубки и решительным шагом двинулась к ресторану – «Стеклянный шар» призывно поблескивал вывеской буквально в трехстах метрах.

Она попросила столик в самом углу, подальше от всех. Народа было немного, но ей все равно хотелось уединения и возможности беспрепятственно и не вертя головой рассмотреть, что стало с ее любимым детищем. Гена, приехав к ним в Англию на жительство, рассказал: ресторан сменил владельца, и Марина в душе очень переживала, что тот изменит все, что сочтет нужным.

Официантка в кимоно положила карту меню и зажгла круглую свечу, склонилась в легком поклоне и исчезла практически бесшумно. Марина закурила и принялась изучать названия блюд. Ничего не поменялось – разве что дизайн самой карты. Заказав сашими из угря, мисо-суп с креветками и порцию роллов, Коваль, поколебавшись мгновение, добавила к заказу сто пятьдесят граммов коньяка и зеленый чай. Пока готовились блюда, у нее появилась возможность изучить и изменения во внутреннем убранстве ресторана, чего полгода назад она не успела сделать толком, занятая непростым разговором с Вороном.

К ее удовольствию, новый владелец ничего не изменил, и все, что с такой любовью в свое время создавала Марина, сохранилось и содержалось в полном и идеальном порядке. Ремонт, разумеется, здесь делался, но тона стен и портьер остались прежними, и огромные фигуры самураев в боевых доспехах, и щиты в простенках между окон, и коллекция мечей, и старинные гравюры. Коваль испытала что-то вроде родительской гордости за любимого ребенка – мол, вырос, а все такой же красивый, умный, и вообще.

Заказ ей принесли довольно быстро, и Марина, опрокинув первую порцию коньяка, почувствовала, что на самом деле очень проголодалась. Любимая японская еда всегда возвращала ей благодушное настроение и мирила с любыми неприятностями. Этот ресторан в свое время негласно считался чем-то вроде памятника погибшему Черепу – Марина строила его уже без Олега, но всегда держа в уме его рассказы.

– Нужно все-таки на кладбище, что-то слишком часто я стала вспоминать Олега, – пробормотала она, наливая себе очередной стаканчик. – Вот ведь странно – Малыша почти не вспоминаю и на могилу к нему в этот раз даже не рвусь, а с Черепом такое…

Она помолчала пару секунд, выпила, даже не сморщившись, и вынула мобильный, с опаской включила его – ждала, что сейчас повалятся эсэмэски о пропущенных звонках от любимого мужа. Но их оказалось всего две.

– Обиделся, – констатировала Марина, закуривая новую сигарету и набирая номер Ветки.

Ведьма отозвалась сонным голосом:

– Ксения, это ты… – значит, была в комнате не одна, и это Марину удивило – с кем это спит Виола?

– Ты одна?

– Ты хочешь приехать? Я сейчас отправлю за тобой машину, – сразу встрепенулась та, не отвечая на вопрос.

– Я тебя спросила кое о чем, – напомнила Марина терпеливо.

– А? Н-нет, я одна… со мной телохранитель.

– Понятно. Ну, присылай свою машину, я сижу в «Шаре» и уже слегка выпила. Ночевать останусь у тебя, если ты не против, – игривым тоном произнесла Марина, добавив про себя: «А ты, разумеется, только «за» – но ничего, скорее всего, не случится, к твоему глубокому сожалению».

– Да-да, конечно, о чем речь! – заторопилась Ветка, словно боялась, что Марина передумает. – Ты сиди в ресторане, не выходи, похолодало к вечеру. Бармалей за тобой зайдет.

– Отлично. Он знает, кто я?

– Конечно, нет!

– Молодец, хоть тут удержалась, – не отказала себе в удовольствии поддеть ведьму Коваль. – До встречи, дорогая.

Положив трубку, она допила остатки коньяка и с наслаждением сунула в рот ломтик угря в кисло-сладком соусе. Грядущая встреча с Веткой не обещала ничего приятного, но и оттягивать тоже не стоило – вдруг за время праздничных каникул удастся понять, что именно происходит вокруг семьи Беса. Для этого, правда, придется какое-то время пожить там.

Марина успела выпить еще и чашку кофе, прежде чем в зале ресторана появился Бармалей в распахнутой короткой дубленке и начал шарить глазами по столикам. Она встала, помахала ему рукой, привлекая внимание, и Бармалей двинулся в ее сторону.

– Добрый вечер, – буркнул он.

– Добрый, – весело отозвалась Марина. – Будь любезен, помоги мне шубу надеть, – она небрежно бросила ему норку, и Бармалей, растерявшись, едва не уронил ее на пол.

Буркнув что-то под нос, он развернул шубу и помог Марине надеть ее. Коваль едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться – Сашка Бармалей, каким она его помнила, никогда не отличался галантностью и хорошими манерами, и ему всегда тяжело давались все эти штучки.

До «Парадиза» ехали молча – Марина задремала на заднем сиденье, а Бармалей и водитель не стали рисковать и будить незнакомку разговорами или музыкой. От странной женщины веяло какой-то опасностью, и чуткий к таким вещам Бармалей уловил это мгновенно.

«Где берет Виола таких подруг? – думал он, хмуро кусая костяшку указательного пальца и глядя на уносящуюся под колеса заснеженную дорогу. – Или это тоже не подруга, а как обычно?»

Бармалей знал о предпочтениях хозяйки со слов Беса – тот по пьяной лавочке как-то проговорился. Самым удивительным было то, что ревновал Гришка к единственной женщине – к Наковальне, и вот это интересовало Бармалея. Он знал строптивую Коваль давно, видел, какое количество мужчин крутилось вокруг нее, и как они все просто изнывали от желания заполучить эту женщину. А Бес считал, что она спит с его женой – ну, не идиот ли? Наковальне достаточно было просто дернуть бровью, чтобы у ее ног оказался любой мужчина – так к чему бы ей Виола? Не раз Бармалей по приказу Беса тайком отслеживал передвижения его супруги, а потому мог видеть, с кем она встречалась. Со временем, приглядевшись к девицам, которых для себя выбирала Виола, Бармалей отметил одну странную особенность – все они были словно под копирку сделаны и смутно напоминали как раз Наковальню. Но верить в то, что Бес прав, Бармалею почему-то не хотелось.

У этой новой приятельницы Виолы была хорошая фигура, насколько он смог рассмотреть там, в ресторане, – высокая грудь, длинные ноги, тонкая талия. «Интересно, сколько ей лет? – думал Бармалей, чуть повернувшись назад и рассматривая лицо спящей женщины. – Моложе Виолы выглядит, а та сказала, что одноклассница. А так-то красивая баба, ништяк…»

Он разбудил Марину уже перед воротами коттеджа, и она, сонно хлопая ресницами, села.

– Что, уже доехали?

– Да, – буркнул Бармалей.

Машина въехала во двор, остановилась у ворот большого нового гаража, отстроенного в рекордные сроки после взрыва, устроенного чуть более полугода назад. Бармалей вышел и открыл дверку, чтобы помочь выйти Марине, и в этот момент раздался выстрел. Коваль инстинктивно упала на пол между сидений и закрыла руками голову. Водитель, успевший тоже выйти из машины, рухнул прямо в снег. Бармалей, охнув, медленно осел у открытой дверки. Во дворе повисла такая тишина, что у Марины, медленно приходившей в себя после шока, начало давить в висках. Ничего не происходило больше, никаких выстрелов, ничего. И никого… Охрана, которой у Беса всегда было в избытке, на сей раз отсутствовала – или никто просто не понял, что произошло, так и сидели в кирпичной сторожке у ворот. Устав бездействовать и лежать в неудобной позе, Марина подняла голову. Взглянула на перекрывшего выход из машины Бармалея – тот стоял на коленях, уткнувшись головой в порог джипа, и подвывал, а под левой ногой у него расползалась кровавая снежная каша. «Ну, хоть жив», – мелькнула мысль. Марина выбралась из машины с другой стороны и, осматриваясь, приблизилась к Бармалею. Сзади возник водитель.

– Вы в дом идите, я тут сам…

– Погоди, я посмотрю, что с ним, – воспротивилась Марина, склоняясь к стонущему от боли Бармалею.

В себя пришли, наконец, и охранники в сторожке, выскочили во двор, засуетились, забегали. Марина только усмехнулась про себя – если бы этот снайпер хотел кого-то убить, тут за прошедшее время была бы уже гора трупов, и она в том числе – как вишенка на торте. Но убивать никого не хотели – и именно потому у Бармалея прострелена голень, а не голова. Кто-то старается запугать Ветку – именно запугать, а не убить. Вот Беса хотели убрать, и это просто счастливая случайность или поразительное везение, что он остался жив после огнестрельного ранения в голову. В голову – а не в голень. Значит, есть что-то, о чем знает Виола и что нужно от нее этому странному снайперу. Осталось выяснить, что конкретно.

Оставив стонущего от боли Бармалея охранникам, Марина пошла в дом. Там было спокойно и тихо, и Коваль сообразила – не слышали ничего, сидят где-то в тех комнатах, куда не доносится шум со двора.

– Есть кто живой? – громко спросила она, сбрасывая шубу. – Ветка, ты дома?

– Да, проходи, я сейчас, – весело отозвалась Виола откуда-то сверху.

«Ну, веселость твою как рукой снимет, когда ты спустишься», – мрачно подумала Коваль, наклоняясь, чтобы снять сапоги.

Ветка сбежала по лестнице, одетая, против обыкновения, не в нечто голубое-шелковое-разлетающееся, а в простые джинсы и синюю футболку, с подколотыми кверху волосами и совершенно без намека на макияж, хотя прежде она из комнаты не выходила, не накрасившись. Подбежав к Марине, она обхватила ее руками, прижалась и прошептала:

– Ты приехала, моя девочка… ты вернулась…

– Погоди со своей любовью, дорогая, – жестко заявила Марина, отстраняя ее. – Новостей не желаешь?

– А… что? – с опаской спросила Ветка, даже не успев толком обидеться на подругу за такую холодность.

– Бармалея вашего снайпер подстрелил. Только что, во дворе, – Марина уставилась в лицо Ветки и внимательно следила за тем, как меняется его выражение.

Ведьма залилась мертвенной белизной, пошатнулась, удержалась, опираясь о стену.

– Господи…

– Да уж! Тут только к господу и взывать, – отозвалась Коваль, аккуратно обходя Виолу и направляясь в гостиную. – Ты извини, что я так по-хозяйски, но мне бы присесть – старовата я уже для таких потрясений, даже хмель весь прошел.

Виола немного отошла от известия, кивнула и пошла следом. Но в этот момент в дверях появился один из охранников и попросил ее выйти во двор. Приехал вызванный к Бармалею врач и хотел видеть хозяйку.

– Ты посиди пока, отдохни, я сейчас разберусь и приду, – сказала Ветка, набрасывая схваченную с вешалки куртку.

Откуда-то из глубины дома сразу возник коренастый блондин в спортивном костюме и, чуть отодвинув Ветку в сторону, шагнул из двери первым. «Новый телохранитель какой-то», – поняла Марина и усмехнулась – внешне парень был вполне во вкусе Веточки.

В маленькой гостиной Коваль упала в мягкое кресло, в котором обычно любил восседать Бес, откинулась на спинку и закрыла глаза. Начала болеть голова, и Марина пожалела уже, что пила коньяк. «Ничего, в крайнем случае Ветка поправит потом», – вяло подумала она, стараясь отогнать мысли о надвигающейся мигрени.

Ветка отсутствовала довольно долго, Марина пару раз вставала – из окна был виден двор, но там у машины суетились только двое парней – один спешно убирал кровавые следы, а второй осматривал в бинокль окрестности. Бармалея, видимо, унесли в коттедж, где обычно ночевали охранники, туда же ушли и врач с Веткой. «Интересно, кто у них нынче на этой должности, – подумала Марина, вспомнив невольно, с чего начиналась ее собственная «карьера» в криминале. – И как-то сейчас мой Валерка Кулик поживает?» Доктор Кулик был Марининым одногруппником, а потом много раз помогал и вытаскивал буквально с того света и ее, и ее парней. Он же помог Хохлу вывезти ее, тяжелораненую и почти невменяемую, в Англию. С тех пор они больше не встречались и даже не созванивались, и Марина испытала нечто вроде укола совести.

Она перешла в большой зал, где стояла наряженная елка, принялась рассеянно рассматривать игрушки, трогать нити серебристого «дождика» и мягкие пушистые гирлянды из искусственных снежинок.

Наконец вернулась Ветка со своим телохранителем. Тот проскользнул мимо открытой двери зала, бросив только беглый любопытный взгляд в Маринину сторону, а ведьма вошла и, тяжело вздохнув, села на диван.

– Хорошо отделался, голень навылет, заживет недельки за три.

– Да, повезло, – отозвалась Марина, глядя поверх головы подруги. – Фартовый Бармалей оказался… – Она помолчала пару минут, а потом вернулась к разговору: – Ну, ты и теперь ничего мне не хочешь сказать?

Ветка, уютно устроившаяся на диване, поджала под себя ноги и, передернув плечами, буркнула:

– Я не понимаю, о чем ты.

– Да?! – Марина вдруг шагнула к ней и наклонилась близко к лицу, испугав этим ведьму. – Ты что же думаешь – мне больше нечем заняться, как летать сюда и разгребать какие-то дерьмовые кучи, да еще вслепую?! Нет, дорогая, так не пойдет, и больше ты меня не попытаешься поиметь, как в прошлый раз! То, что я тебе спустила тогда, сейчас у тебя не выйдет! Либо ты рассказываешь, что тут происходит и из-за чего весь сыр-бор мог разыграться, либо я сейчас же, сию минуту выхожу из этого дома и никогда – слышишь, на этот раз уж точно никогда! – сюда больше не возвращаюсь. И ты для меня тоже перестаешь существовать!

Она оттолкнулась рукой от спинки дивана и распрямилась. Ветка, вжавшись в гобеленовую обшивку, расширившимися от ужаса глазами смотрела на Марину и беззвучно шевелила губами. Такое агрессивное поведение Коваль испугало ее не на шутку. Она уже забыла, какой могла быть Марина, если вдруг что-то шло не так, как та хотела.

Коваль же, словно выпустив пар и успокоившись, отошла к окну и отдернула штору, краем глаза заметив, как это движение заставило Ветку напрячься и ощутимо вздрогнуть. Но Марина приоткрыла створку, закурила и села на край подоконника.

– И что же – ты так и будешь жить в зашторенных комнатах, передвигаться ползком и бояться высунуть нос на улицу? – на ее губах заиграла издевательская усмешка.

– У меня нет выбора, – пробормотала Ветка, ежась на диване. – Ты сама видела – обложили по полной. И тут уже не один снайпер.

– С чего ты это решила? – с интересом спросила Марина, устраиваясь на подоконнике удобнее и готовясь слушать.

Ветка вздохнула, понимая: выбора нет, нужно рассказывать хотя бы то, что ей самой известно.

– Понимаешь, – вздохнув еще раз, начала она, – утром сегодня я вдруг увидела место, с которого стреляли в меня ночью. Саня сходил с ребятами, проверил – да, сошлось. Но оттуда стрелять в Бармалея не могли – это с другой стороны, как раз там, где ты сидишь сейчас.

Коваль скосила глаза и вдруг увидела отверстие в стекле, заткнутое чем-то вроде синтепона и заклеенное скотчем.

– Чтобы не сквозило? – ткнув в сторону этой конструкции сигаретой, спросила она, и Ветка кивнула.

– Видишь же, какая дыра, а поменять окно можно только после праздников – ничего ж не работает. Так вот… в Бармалея стреляли совсем с другой точки, а потому я и говорю, что, может быть, снайпер не один.

– Чушь это все, – спокойно оборвала ее Коваль, гася в пепельнице сигарету. – Один он. Один-одинешенек, просто оборудовал себе не одно место, а два-три, и кочует по ним. Могу с тобой поспорить: если сейчас твой телохранитель обшарит сектор, откуда примерно могли стрелять, то непременно найдет что-то еще. Я даже тебе могу подсказать по дружбе, что именно это было. – Она снова насмешливо посмотрела на растерянную подругу. – Что ж вы такие непуганые все тут? Мало вас, видно, били в жизни.

– Почему? – хмуро спросила Ветка, крайне недовольная тем, что Марина говорит загадками, да еще и ухмыляется все время.

– А потому! – отрезала Коваль серьезно. – Был бы твой Бес менее самоуверен, давно бы велел снести старую голубятню. Я говорила об этом, еще когда он только-только себе участок этот прикупил. Но куда мне – Бес ведь сам себе голова! Как вас раньше оттуда в фарш никто не перекрошил – просто диву даюсь.

Она умолкла, снова глядя на украшавшего макушку елки белого ангела с поникшими крыльями и золотой ветвью в вытянутой пухлой ручке. Когда-то давно маленькая девчушка подарила ей почти такого же – но самодельного, из дерева и белых перьев, и эта игрушка долгое время висела на лобовом стекле ее «Хаммера», служа талисманом и оберегом одновременно. Ее ангел «погиб» в одной из перестрелок – разлетелся вдребезги, прошитый пулей, а вскоре и сама Марина оказалась тяжело ранена. Вот и не верь после этого в талисманы…

Ветка сидела на диване, словно пришпиленная словами Марины о старой голубятне. Ей и самой несколько раз приходила в голову мысль о том, что это заброшенное и полуразвалившееся здание на границе с леском может таить в себе потенциальную угрозу. Однако Гришка в ответ на ее предположения, высказанные вслух, только смеялся и советовал «засунуть свое ведьминское чутье туда, откуда его черт помелом не выметет». Оказывается, Коваль говорила об этом еще раньше… Гришкина самонадеянность всегда переходила разумные пределы, но в случае с голубятней, которую можно было разнести в щепки за полчаса и забыть о ней вообще, это превзошло все.

– Ну, что ты сидишь-то? – подстегнула Марина. – Я ведь вижу – ты думаешь о том же, о чем и я. Так вставай и иди, говори охране, пусть раскатают ее по бревну.

Ветке на мгновение стало не по себе – было ощущение, будто Марина может заглянуть в ее мысли, хотя обычно случалось наоборот. Молча поднявшись, Виола вышла из комнаты и позвала Саню. Марина не прислушивалась к тому, что именно говорила подруга телохранителю, сидела на окне и смотрела, как на поселок неслышно опускается вечер. Темнело, во всех дворах зажигались фонари, где-то запускали петарды и фейерверки – все-таки праздник. «У кого праздник, а я снова одна, снова далеко от дома, снова сижу и ковыряюсь в каких-то пулевых отверстиях», – думала она, машинально поддевая ногтем прозрачный скотч на оконном стекле.

Вернулась Ветка, снова села на диван, поджав ноги.

– Так и будешь молчать? – спросила Коваль, по-прежнему глядя в окно.

– Я не знаю, что ты хочешь услышать. Я действительно не могу понять, с чего все это началось, – горестно отозвалась подруга, обнимая себя за плечи, точно замерзла. – Сама уже голову сломала, думая об этом. И была мысль, что это вы с Вороном…

– Ну, еще бы! – откликнулась Марина. – Не сомневаюсь даже, что это была первая твоя мысль.

– Не надо так, – попросила Ветка жалобно. – Ты ведь понимаешь, в моей ситуации будешь думать даже на родную мать. Но потом я поняла – нет, вам невыгодно. Гришка живой нужен Ворону, а тебе вроде как больше с ним нечего делить. Или я чего-то снова не знаю?

Марина отрицательно покачала головой. Делить с Бесом ей на самом деле было уже нечего. Она выдвинула ему единственное условие – никогда, ни при каких обстоятельствах не приближаться к ее сыну. Она умела соблюдать данное слово и ни за что не нарушила бы договор первой, и Ветка об этом тоже хорошо знала.

Коваль пересела на диван, взяла Ветку за руку и заглянула подруге в глаза:

– Я тебе клянусь, что не имею отношения к покушению на Гришку. Подумай сама – разве я приехала бы сюда, будь все иначе? И потом – к чему мне пугать тебя после этого? Ладно, можно допустить, что я устала от твоего муженька и его прохиндейских подстав и решила разобраться раз и навсегда. Можно, пусть. Но – ты? Твой ребенок? Разве я когда-то не помогла тебе или оставила в критической ситуации без поддержки? – она требовательно встряхнула подругу, ожидая ответа.

– Я тебе верю… – пробормотала Ветка. – Но ты пойми и меня тоже… мы расстались очень плохо, я до сих пор по ночам вижу ту сцену на кладбище, никак не могу забыть…

Марина вздохнула. Да, возможно, она обошлась с Веткой в тот раз жестковато – но ведь и проступок ее был не по мелочи. Если бы Мишка Ворон имел хоть небольшой зуб на Марину – ей бы точно несдобровать. И уж кто-кто, а Ветка должна была бы об этом подумать, и никакие отговорки о том, что она была пьяна и напугана, не могли служить оправданием.

– Вета, это уже в прошлом, – ровным голосом сказала Коваль, поглаживая руку ведьмы. – Я поставила точку в той истории. И меньше всего хотела бы причинить вред тебе или твоему сыну. Нужно искать в другом месте, понимаешь? Я знаю, у Гришки врагов столько, что ты не в состоянии уследить за всеми. Но должен быть кто-то, кому Гришка именно сейчас серьезно встал поперек горла, понимаешь? Настолько серьезно, что человек устроил это все. И еще тебя вмешал сюда зачем-то.

Марина осторожно привлекла Ветку к себе, осторожно поглаживала по плечам и волосам, словно успокаивала и помогала настроиться на нужную волну. Виола вдруг заплакала, вцепилась в Марину и всхлипывала, как ребенок.

– Ну, что ты, малышка? – Коваль приподняла Веткину голову за подбородок. – Почему плачешь?

– Мне очень страшно… – слизывая слезы, прошептала Ветка. – Ты не представляешь это ощущение, когда пуля проходит в сантиметрах от тебя…

– Зато я знаю, что такое, когда эта пуля входит в тело.

Ветка вздрогнула и отпрянула:

– Прости…

– Ну, что ты…

Коваль встала, отошла, чуть заметно прихрамывая, к елке, тронула пальцем хрустальный колокольчик – он печально звякнул, и в его гранях заиграли отсветы цветных лампочек включенной гирлянды.

– Где твой сын? – спросила Марина.

– Должен был проснуться, – отозвалась Ветка. – Он много спит в последнее время, стал слабенький – видимо, лекарства… Чаще в больнице находится, чем здесь.

– И ты, зная это, успеваешь еще и романы крутить, – без осуждения, без злости, словно бы констатируя факты, проговорила Коваль.

Ветка вдруг ощетинилась, напряглась, вытянулась в струну:

– Не тебе судить меня!

– А я сужу разве? – спокойно отозвалась Марина, снова и снова раскачивая колокольчик и прислушиваясь к его звону.

– Судишь! Ты всегда судишь меня – что бы я ни сделала! Как будто имеешь на это право!

Марина оставила колокольчик в покое, развернулась к Ветке, сложила руки на груди и в упор уставилась ей в лицо. Ведьма пару минут тоже не отводила глаз, но потом вдруг обмякла, съежилась и закрыла лицо руками:

– Прости… я совершенно не понимаю, что говорю, мне так плохо, в голове какая-то каша…

– Я не могу понять – ты меня сюда вытащила, чтобы обвинять во всех смертных грехах? Ветка, вот видит бог – я не хотела ехать, не хотела вмешиваться – я много лет пытаюсь оборвать все корни, связывающие меня с этим городом, – заговорила Коваль с горечью. – Но ты – только ты, уже даже не Егор и его могила – постоянно меня сюда возвращаешь. За что, скажи? Почему я обречена вечно мчаться в этот город и что-то тут разгребать?

Ветка ссутулила плечи, опустила голову еще ниже и, казалось, мечтала вообще исчезнуть, спрятаться. Она уже не понимала, зачем, действительно, попросила Марину приехать, чего ждала от нее, чего хотела. А, главное, чем конкретным могла помочь ей Коваль?

Неприятный и тягостный разговор прервался появлением Сани. Телохранитель постучал и вошел, остановился на пороге.

– Виола Викторовна, голубятню мы разобрали. Там действительно кто-то был. И я думаю, тот самый человек, что и в коттедже заброшенном – запах одеколона сохранился.

– Что за идиот ложится со снайперской винтовкой, предварительно приняв одеколонную ванну? – вздернула брови Марина, словно не видя, каким взглядом окинул ее телохранитель. – Такого даже в плохом сериале не покажут.

– Я вот тоже об этом думаю, – отозвался Саня. – Глупо как-то…

– Если это маньяк, то логику искать бесполезно. Но должен быть мотив, повод, – задумчиво протянула Коваль, глядя поверх Веткиной головы в стену.

– А вы в милиции работаете? – спросил телохранитель, и Марина, развернувшись к нему, хмыкнула:

– А то! Здесь, милый человек, не надо в милиции-то работать, чтобы понимать. Кроме запаха еще было что?

Телохранитель как-то очень уж заметно напрягся, и Марина мгновенно это почувствовала.

– Ну? – подстегнула она, видя: парень медлит, и он протянул ей раскрытую ладонь, на которой лежала гильза. Коваль кончиками длинных ногтей зацепила ее и вздохнула:

– Это, конечно, находка знатная. Но только в том случае, если вы собираетесь привлекать к делу милицию.

– Нет! – почему-то поспешно и слишком уж громко выкрикнула Ветка.

– Ну, я так и думала, – удовлетворенно проговорила Марина. – Значит, все обстоит именно так, как я думаю. Однако и в этом случае находка может пригодиться.

Телохранитель уже с нескрываемым любопытством рассматривал странную гостью, с которой его даже не успели познакомить.

– Меня, кстати, Ксенией зовут, – бросила Марина, словно угадав, о чем думает собеседник.

– Александр.

– Так вот, Александр, – с легкой улыбкой продолжила она, – эту самую гильзу вы отвезете по одному адресу, который я вам шепну на ухо, хорошо? И там человек разберется, что и откуда могло прилететь.

Ветка переводила растерянный взгляд с Марины на Саню и не могла понять, что происходит. Коваль же достала из кармана джинсов носовой платок и завернула в него гильзу, протянула телохранителю и, когда тот спрятал платок, наклонилась к уху и что-то прошептала. Лицо Сани на миг приобрело странное выражение – не то испуга, не то удивления, но тут же стало прежним. Ветка насторожилась – с чего бы это? И к кому отправляет ее телохранителя Марина? Не будет ли еще каких сюрпризов?

– Я могу идти, Виола Викторовна?

– На ночь глядя?

– Ну, я ж не ребенок.

– Я не к тому, – поморщилась Ветка. – Просто если ты уйдешь, в доме из мужчин только Алешка…

– Во дворе полно охраны, дорогая, если ты об этом, – беззаботно вклинилась Коваль, выбивая из пачки сигарету. – А юноша как раз успеет сделать все необходимое, чтобы через пару дней мы уже имели предмет для разговора. Я устала чувствовать себя слепой кошкой в темной комнате. Если ты не хочешь мне помочь – дело твое. Но раз уж я здесь, то все узнаю сама.

Ветка готова была испепелить ее взглядом – ну, что за мода разговаривать в пренебрежительном тоне при охране! Но она сдержалась.

– Скажи кому-нибудь из ребят, чтобы ночевали здесь, в доме. Мы поужинаем и уйдем на второй этаж, а весь первый в их распоряжении, пусть хоть втроем заходят.

Саня коротко кивнул и ушел, унося с собой гильзу. Ветка, дождавшись, пока его шаги стихнут, а входная дверь закроется, повернулась к удобно расположившейся в кресле Марине:

– Объясниться не хочешь?

– Нет, – с улыбкой заверила та, побалтывая перекинутыми через подлокотник ногами.

– Это почему же? – сузила глаза ведьма, крайне раздосадованная и разозленная поведением Марины.

– Это потому же, – отрезала Коваль, давая понять: продолжать разговор бесполезно. – И что ты там об ужине говорила?

Ветка вздохнула и махнула рукой, словно тоже отрезала для себя возможность дальнейшего продолжения беседы.

– Идем, а то Алешка, наверное, уже Карину замучил.

Странный получился ужин…

Алешка вдруг намертво прилип к гостье, и Марина видела, как это почему-то неприятно Ветке. Коваль ничего специально не делала, чтобы расположить мальчика к себе, просто задала пару вопросов из разряда тех, что обычно задавала и Грегу, когда тот возвращался из школы. Но если Грегори привык к этому и считал нормальным и даже иной раз обременительным подобный интерес матери, то Алеше, вынужденному общаться только с няней и охранниками, это было интересно. Он засыпал Марину какими-то своими соображениями, рассказами о больнице и процедурах, о детях, которых он там видел, об учителях, которые приезжают к нему то домой, то в больницу. Она слушала, кивала, задавала новые вопросы – а Ветка делалась мрачнее с каждой минутой и все чаще прикладывалась к рюмке и бутылке. Когда же няня увела мальчика наверх готовиться ко сну, уже изрядно набравшаяся Виола прищурила ледяные глаза и бросила:

– Что, решила мне доказать, какая я мать хреновая?

Коваль даже бровью не повела, продолжила ужинать как ни в чем не бывало.

– А что? Совесть тебя гложет?

– Меня?!

– Ну, судя по вопросу, тебя, – подтвердила Марина, делая глоток сока и возвращая стакан на стол. – Чувствуешь, видимо, что где-то прокололась. Ты ведь всегда такие вещи чувствуешь.

Ветка оттолкнулась от столешницы и встала, отошла к окну, на котором были опущены и плотно сдвинуты жалюзи, взяла сигару и зажигалку. Окутавшись ароматным дымом, она повернулась к Марине:

– Ты права, наверное.

– Тогда не вижу проблемы, – невозмутимо сказала та. – У тебя уйма времени, чтобы исправить все. Займись ребенком, перестань его в больницу спихивать. Ему же внимания не хватает – это ведь элементарно. Ну, что я такого спросила-то? Про то, какие книжки любит? Тебе разве неинтересно это?

Ветка выпустила дым колечками и промолчала. Она любила сына, но порой совершенно не знала, что с ним делать. Ей часто приходила на ум фраза, брошенная Мариной как-то давно – «Я родилась без материнского инстинкта». Правда, оказалось, с этим самым инстинктом у Коваль-то как раз все в порядке, и появление в ее жизни маленького Егора-Грегори только подтвердило это. А вот у нее, Ветки, даже Алеша не смог пробудить чувство материнства. Она чувствовала ответственность, любила мальчика – но почему-то никак не могла ощутить себя его матерью. Да, она страшно боялась его потерять, а потому угрозы Беса отнять сына внушали ей ужас и толкали на разные глупости. Но матерью Ветка себя все равно не ощущала. И Коваль, чувствовавшая себя в этой роли органично, вызывала у Виолы раздражение и досаду на себя.

Марина тоже это почувствовала. Она ни в коей мере не хотела обидеть Ветку или намекнуть на какие-то просчеты в отношении к ребенку, а потому сейчас испытала неловкость.

– Вет… я, наверное, что-то не то сказала, ты уж извини – выпили и все такое.

– Выпили? – хмыкнула ведьма, резким движением опуская сигару в пепельницу. – Да ты пьяная соображаешь лучше, чем трезвая! И говоришь правду только в таком состоянии – трезвую тебя никогда не просчитаешь! Только алкоголь делает тебя человеком – таким, как должна быть! И ты сейчас мне говоришь – «выпили… набрехала лишнего»?! Да ты этот разговор явно продумала сто раз – пока сюда летела!

Коваль в изумлении смотрела на разъярившуюся вдруг Виолу – та сыпала обвинениями, как горохом, и это было странно. Вообще в этот раз все шло как-то иначе, чем всегда, и Марина уже начала жалеть о том, что вообще приехала сюда.

Решение пришло мгновенно – как, впрочем, все ее решения. Коваль встала и вышла из кухни, решительно натянула шубу и сапоги, взяла сумку и толкнула входную дверь. Она надеялась, Ветка не кинется за ней следом, не станет уговаривать остаться – потому что оставаться в этом доме она не хотела. Но ведьма, очевидно, не поняла ее маневров – или не захотела понять.

Марина пересекла двор, откинула тяжелый засов на калитке и вышла на улицу. «Немудрено, что на вас охотятся и даже не вхолостую, – подумала про себя. – С такой охраной вообще что угодно можно придумать – никто даже на стук калитки не вышел. Я бы такого не потерпела».

Оказавшись на освещенной фонарями дороге, Марина стала припоминать, в какой стороне находится железнодорожная станция – в прошлый свой приезд сюда она слышала о том, что здесь теперь останавливается электричка. Часы показывали половину одиннадцатого, следовало поторопиться, чтобы успеть.

К счастью, больная нога не напоминала о себе, не мешала идти быстро, и это оказалось весьма кстати. До станции Марина добралась минут через тридцать, подошла к окошку кассы и постучала. Показалась кудрявая женская голова и хриплым голосом спросила:

– Вам чего?

– Билет мне до города.

– А-а, – зевнув, протянула кассирша. – Ждать придется, через двадцать минут электричка будет.

– Подожду.

Получив билет, Марина отошла от кассы и облокотилась на перила, ограждавшие небольшое возвышение, на котором она располагалась. Мороз к вечеру стал крепче, и ноги в сапогах на тонкой подошве практически сразу замерзли. Сапоги годились для английской зимы – и совершенно не подходили для Урала. Марина чувствовала, что сейчас расплачется – пальцы онемели и не гнулись. Но, к счастью, показалась электричка, и Коваль с облегчением направилась на перрон.

В выбранном ею вагоне оказалось пусто, Марина уселась к окну и расстегнула сапоги. Со слезами на глазах она массировала замерзшие пальцы, стараясь хоть немного согреть их.

– Позвольте, я помогу, – вдруг раздалось над ее головой, и Коваль резко разогнулась.

Возле ее сиденья стоял высокий мужчина в серой дубленке и темных джинсах. Он был без шапки, и на его темных, чуть тронутых сединой волосах поблескивали снежинки – видимо, не успел стряхнуть, войдя в вагон.

– Спасибо, обойдусь, – холодно отсекла Марина, но он не отставал.

– Я прошу простить мою назойливость, но я в некотором роде специалист…

– Ходите по вагонам и предлагаете помощь? – поинтересовалась Коваль.

Она абсолютно не боялась этого незнакомца – ощущения опасности, которое возникало у нее всякий раз, если что-то шло не так, сейчас не было. Кроме того, в кармане шубы лежал миниатюрный электрошокер, которым, в случае чего, она сумела бы воспользоваться, так как владела этим искусством на хорошем уровне. Но мужчина не производил впечатления маньяка-насильника, охотящегося за одинокими женщинами в электричках.

– Нет, я врач-реабилитолог, – серьезно ответил он. – Ну, а в свободное время хожу в горы, так что о переохлаждении знаю все. Точно так же, как и о помощи при нем.

Отрекомендовавшись подобным образом, он присел на корточки, взял Маринину ступню в руки и принялся осматривать. Онемевшая от такого напора Коваль молчала, вцепившись руками в скамью сиденья.

– Знаете, здесь ничего страшного, – констатировал он. – Мы сейчас вот что сделаем… – с этими словами незнакомец вынул из карманов огромные варежки и натянул Марине на ноги. – Вы вот так пока посидите, а я сапоги ваши на печку поставлю, чтобы нагрелись. До дома сможете добраться почти с комфортом, а там уж носки, теплый чай, малиновое варенье.

Он поднял голову и улыбнулся. Марина растерялась – впервые, наверное, не знала, что сказать и сделать. Улыбка у незнакомца оказалась широкая, обезоруживающая и какая-то детская. Так умел улыбаться Грегори, когда его переполняли чувства, а выразить их словами он не мог.

– Как вас зовут? – выдавила она.

– Георгием. Но все зовут меня Жора, – ответил незнакомец, и Коваль вздрогнула. – Что с вами? Вы побледнели – больно?

– Н-нет… все… все в порядке, правда, – пробормотала она, прикрыв рукой лицо. – Просто… извините, сейчас пройдет.

Георгий сел рядом с ней, взял за руку, и теплые пальцы привычным жестом легли на запястье:

– О, как сердечко-то забилось. Что-то вспомнили?

Ничем – ни голосом, ни внешностью, ни манерой говорить этот человек не напомнил ей мужа, но имя… Это имя, с которым она засыпала и просыпалась много лет, имя, которое дала его сыну, имя, дороже которого много лет не было ничего. Марина не могла объяснить причину своего состояния новому знакомому – зачем, все равно не поймет, да и надо ли. Но он ждал какого-то ответа, смотрел сочувственно и слегка встревоженно, и промолчать она не могла.

– Я… я просто не очень хорошо чувствую себя… – выдавила Коваль.

– Я это уже вижу. Простите?.. – он вопросительно смотрела на Марину, и та поняла, что не назвала своего имени. Вот тут произошла легкая заминка – Коваль растерялась и не могла сообразить, какое из существующих имен стоит назвать.

– Ксения.

– Так вот, Ксения, – продолжил Георгий, – не сочтите меня нахалом, но я настаиваю на том, чтобы проводить вас домой. Вид у вас такой, что самостоятельно вряд ли доберетесь, да и поздно уже.

Марина растерянно кивнула – она вообще не могла понять, что с ней происходит, откуда эта неуверенность и даже легкая паника в душе. Она не отказала ему, не окатила ледяным взглядом, как делала обычно – нет, она кивнула головой и согласилась. Что-то в этом человеке располагало, заставляло проникнуться доверием даже такую особу, как Марина.

До города доехали молча. Коваль почувствовала, что ноги ее совершенно согрелись, можно и сапоги натягивать, тем более что уже скоро вокзал. Она протянула руку, но Георгий опередил и сам обул ее. Марина почему-то испытала неловкость и смущение.

– Ну что – идем? – Он встал и подал ей руку, и Марина беспрекословно подчинилась и вложила свою узкую ладонь, затянутую кожаной перчаткой, в его – широкую и крепкую.

С подножки вагона он снял ее, бережно взяв за талию, поставил на заснеженный асфальт перрона и поправил свалившийся с головы капюшон шубы.

– Как это вы умудрились в таком виде за город поехать? Ни шапки, ни обуви приличной…

– Да вот думала, у подруги заночую, но не вышло, – улыбнулась Марина, смахивая челку с глаз.

– А что так?

– Поссорились. Точно говорят – две женщины в одном помещении без конфликта прожить не могут.

– Это верно, – рассмеялся Георгий. – Имел честь наблюдать сугубо женский коллектив на работе, это, я вам скажу… – он покачал головой. – Ну что – в какую сторону идем?

– На Ленина, в самое начало.

– Однако… – со значением протянул Георгий.

Квартиры на центральной улице города и раньше стоили совершенно аховых денег, а со временем только возрастали в цене, и позволить себе жилье в этом районе могли только очень небедные люди. Марина прекрасно поняла, к чему относилось это протяжное «однако», произнесенное одновременно с иронией и уважением. Она пожала плечами:

– Ну, так уж вышло.

– Отлично. Идемте, у меня машина на платной парковке, сейчас прогреем и поедем.

– А это никак не нарушит ваших планов? – очнулась Марина, вспомнив, что, возможно, у него есть и другие дела.

– Планов? – переспросил Георгий чуть удивленно. – Какие планы могут быть ночью с первого на второе января? Только телевизор и остатки салата «оливье». Но скажу по секрету – я ненавижу «оливье» и почти не смотрю телевизор, так что в смысле планов я совершенно свободен.

Они рассмеялись, и Марина вдруг сказала:

– Вот и я свободна. В смысле планов, – уточнила она, вдруг вспомнив о Хохле, который наверняка будет выдерживать характер пару дней и не позвонит первым.

– Отлично. Тогда мы свободно можем ехать, – Георгий указал рукой на стоявшую с запущенным двигателем темно-синюю «Хонду».

Марина села на заднее сиденье, удивив нового знакомого. Но подобным образом она поступала всегда, чтобы иметь возможность контроля – например, быть уверенной, что водитель не захлестнет ее ремнем безопасности, который она уже не сможет отстегнуть. Нет, она не сомневалась в новом знакомом – он не дал ей для этого ни малейшего повода – однако поступила так, как привыкла.

До дома, в котором Марина снимала квартиру, они добрались довольно быстро – ночные улицы были пусты, машины попадались крайне редко. Припарковавшись во дворе, Георгий повернулся к Марине:

– Ну, вот вы и дома.

– Да… спасибо вам, – искренне отозвалась она.

– Не за что. Но я все-таки провожу вас до квартиры. Нет, не переживайте – я даже из лифта не выйду! – предвосхитил он, и у Марины не осталось доводов для возражений.

Они поднялись в лифте на ее этаж, и Коваль вышла на площадку, а Георгий, пожелав ей спокойной ночи, нажал кнопку. Но прежде чем двери лифта захлопнулись, он успел все-таки увидеть, к какой из пяти дверей на площадке Марина направится.

Она не заметила этого, вставила ключ в замок и через минуту уже была отрезана от площадки дверью. В квартире почему-то стоял жуткий холод, Коваль поежилась и вспомнила, что не закрыла перед уходом окно в кухне.

– Черт… погрелась, называется! – пробормотала она, стягивая сапоги и направляясь прямиком в кухню.

Оконная створка была открыта настежь, и на подоконнике успел образоваться даже небольшой сугроб – ветром нанесло снег.

– Хозяйка Медной горы! – пробурчала Марина, смахивая снег на улицу и закрывая окно. – Хорошо, что не первый этаж – сейчас явилась бы к шапочному разбору.

Пришлось включить все конфорки электроплиты, чтобы в кухне стало хоть немного теплее. Разумеется, никакого варенья у нее не водилось, хорошо еще, что был чай – его Марина купила, заехав в супермаркет сразу из аэропорта, и упаковка галет. В чемодане отыскалась длинная вязаная кофта и шерстяные колготки, а теплые тапочки туда заботливо сунул Хохол, и Марина, натянув их на ноги, с благодарностью вспомнила о муже.

– Все-таки есть что-то, что заставляет одного человека заботиться о другом, – довольно мурлыкнула она, забираясь с ногами на стул и гипнотизируя закипающий чайник.

Поддавшись чувству, она взяла телефон и набрала Женькин номер. Его телефон молчал, находясь вне зоны доступа, и Марина слегка насторожилась. Обычно Женька не отключал мобильный, если она была вне физической досягаемости. Поддавшись легкой панике, Марина позвонила Машке – разница во времени была минимальной, и, зная, что Марья ведет ночной образ жизни, Коваль надеялась на ответ. Так и случилось, однако голос подруги звучал отчужденно:

– Да, слушаю.

– Маш, это я.

– Господи, – пробормотала Мышка на том конце, – напугала…

– Почему?

– Смотрю – номер чужой, а время-то – ночь уже.

– Ой, прости, я совершенно забыла. Как дела?

– У меня-то нормально, – странным голосом ответила Машка, – а вот с тобой что стряслось?

Марина закурила, сделала глубокую затяжку и, выпустив дым, спросила:

– А с чего ты взяла, что со мной что-то стряслось? Все в порядке, сижу вот, чай пить собираюсь.

– А еще у тебя номер русский.

– И давно ты такая проницательная стала? – Марина поняла, что совершенно глупо попалась, и испытала неловкость.

– Много ли надо ума и проницательности на дисплей мобильного посмотреть? – совершенно без обиды отозвалась Машка. – Я так понимаю, ты здесь? И раз уж ты звонишь мне ночью, то определенно Женька не с тобой.

– Мань, ну, вот как ты делаешь это, а? – рассмеялась Марина, опуская сигарету в пепельницу и вставая за чайником. – Откуда ты это знаешь?

– Ты забываешь простую вещь, – рассмеялась и Машка, перестав строить из себя ясновидящую, – мы с тобой разговаривали по телефону в день рождения, и ты намекнула, что у тебя появилось дело. А я прекрасно знаю: твои дела появляются исключительно в родном городе. Я права?

Марина залила кипятком заварку в ситечке, накрыла кружку крышечкой и поставила на стол, сама же снова взобралась с ногами на табуретку.

– Права. И звоню я тебе с единственным вопросом…

– Нет, он мне не звонил, – сразу же отозвалась Маша. – Если позвонит – чего сказать?

Коваль вздохнула. Если Хохол не позвонил Машке и не пожаловался на отъезд дорогой супруги на историческую родину, значит, дело совсем плохо.

– Да ничего не говори. Он знает, где я. Но приехать не сможет – я паспорт увезла с собой.

Машка фыркнула:

– Ну, ты в своем репертуаре!

– Ты знаешь, как-то случайно вышло, по инерции.

– Не сомневаюсь, что твоя инерция сработала по причине твоего племянника.

– Маш, давай не будем про это? – попросила Марина.

– Да не вопрос. Только будь осторожна, а?

– Не волнуйся, милая, я буду крайне осторожна. Позвоню через пару дней. Целую тебя.

Машка чмокнула ее в ответ и положила трубку. Тишина вдруг навалилась на Марину со всех сторон, окружила, протянула свои длинные щупальца. Коваль съежилась на табуретке и почувствовала себя вдруг совсем маленькой и ужасно одинокой – до тоски, до слез. И самое обидное было в том, что во всей этой ситуации виновна только она сама. Зачем было отпихивать Хохла сегодня утром? Что стоило рассказать – все равно он уже видел эту запись с Колькой? Нет – она опять обострила все сама и теперь сидит в съемной квартире и почти рыдает от невыносимого одиночества.

Звонок в дверь застал ее врасплох, и Марина, вздрогнув от неожиданности, разлила чай.

– Черт возьми… – пробормотала она, направляясь к двери.

В дверном глазке отражался Георгий.

– Что вам нужно? – неласково поинтересовалась Коваль, одновременно испытав странное облегчение, как будто его визит сейчас избавит ее от множества проблем.

– Я подумал, у такой женщины в доме не может быть малинового варенья, – весело отозвался он и поднял вверх руку, в которой была зажата литровая банка варенья, перетянутая вокруг крышки красно-белой клетчатой салфеткой и обвязанная красной веревочкой.

Коваль расхохоталась и открыла дверь.

– Вы дико догадливы. У меня есть только чай – правда, хороший – и галеты.

– Отлично! Устроим пир, – Георгий сунул ей банку с вареньем и пакет из супермаркета, в котором отчетливо угадывался силуэт бутылки шампанского и коробка конфет. – А вот это… – он полез в карман дубленки и вынул… маленького белого плюшевого ангелочка с деревянным личиком и золотой веточкой в руке. – Вот этот товарищ – или господин, как правильно? Словом, неважно – главное, что он будет защищать вас от всего.

Марина взяла игрушку и улыбнулась:

– Спасибо. Вы проходите…

– А я и прохожу, – весело отозвался он, снимая ботинки. – Смотрю, мои указания пациентка выполнила, тапочки теплые нашла, кофту тоже.

Марина вдруг вспомнила, что на ней только теплые колготки и удлиненная кофта, и вдруг смутилась, но потом решила – а чего неприличного? Она его не приглашала, званого вечера не планировала, да и вообще… «Черт, а ведь ночь на дворе! Я впустила к себе незнакомого мужика… Ну, Коваль, ты совсем», – подумала Марина и, пока Георгий вешал дубленку, успела сунуть в карман кофты электрошокер и почувствовала себя спокойнее и увереннее.

Георгий повернулся к ней и улыбнулся:

– Наверняка думаете, я ненормальный, маньяк или еще кто-то.

– Есть такое.

– Знаете, Ксения, а я впервые в жизни испугался, что больше никогда вас не увижу.

– Вы бы что-то более свежее придумали, Георгий, – усмехнулась Марина, опираясь спиной на дверной косяк. – От таких слов становится скучно – я слышала подобное еще в далекой юности.

– Уверен, и потом вы неоднократно это слышали. И еще не раз услышите. Так что мешает мне тоже это сказать? Так что – чаю предложите? – он чуть склонил голову набок и снова улыбнулся широкой открытой улыбкой.

Марина молча оттолкнулась от косяка и пошла в кухню.

Это была странная ночь. Они пили шампанское с малиновым вареньем, намешав его прямо в чайных чашках, потому что фужеров в съемной квартире не водилось. Марина, не любившая этого напитка и никогда не понимавшая вкуса, вдруг открыла для себя новые ощущение от пузырящейся холодной жидкости. Привкус малины делал шампанское менее резким, а аромат почему-то будил воспоминания о Женькиной бабке Насте. Та была мастерица печь пироги с малиной…

– О чем вы думаете? – вдруг спросил Георгий, коснувшись краем своей чашки Марининой.

– Я? Да ни о чем не думаю, – пожала плечами Коваль. – Просто странно – мы сидим у меня в кухне, совершенно незнакомые, в сущности, люди… пьем шампанское, которое я, признаться, ненавижу… И я даже не знаю, кто вы. А вы не знаете, кто я.

Он отставил чашку и мягко накрыл Маринину руку своей.

– А вам бы хотелось знать, кто я? Зачем?

Коваль чуть смешалась – этот странный человек напоминал ей ее саму. Иногда – когда-то давно, еще в прошлой жизни, – она тоже отвечала таким вопросом – «А зачем тебе знать, кто я?» И действительно – какая, в общем-то, разница – если через несколько часов они расстанутся навсегда? Она и так знает о нем слишком много. А ему о ней вообще необязательно знать.

– Наверное, вы правы, – она пожала плечами, но руку, так уютно лежавшую под его широкой ладонью, не убрала, не попыталась освободить.

Георгий чуть сжал ее руку:

– Ты умница. Ты все правильно понимаешь и не пытаешься набить себе цену.

– А зачем? – спокойно спросила Марина. – Все равно не стану ни на рубль дороже – все, что есть, вот оно.

– А ведь это не твоя квартира, так? – вдруг произнес Георгий, не выпуская ее руки.

Марина кивнула коротко, и он продолжил:

– Знаешь, что я сперва подумал? Что ты – клофелинщица, все время ждал, когда же ты проявишься.

Коваль захохотала. В ее жизни было всякое, и разные мужчины предполагали за ней какие угодно грехи, но обвинять ее в аферах «на клофелине» не приходило в голову никому.

– Тогда почему же ты решил сейчас сказать это? Может, я еще подмешаю тебе его, а? – вытирая заслезившиеся глаза, поинтересовалась она.

– Так шампанское кончилось уже, – улыбнулся Георгий. – А в коридоре стоит чемодан. Ты снимаешь эту квартиру, потому что приезжая. Мало того – на чемодане бирки двух аэропортов – Хитроу и Домодедово, отсюда вывод – ты прилетела из Англии.

– Я вернулась из Англии, – поправила она, досадуя на себя – как можно так бездарно проколоться на банальных аэропортовских бирках, глупость какая… – Была там по делам фирмы, а квартиру эту снимаю, чтобы с родителями не жить.

– Видимо, ты решила не жить с ними аккурат перед возвращением – здесь же живым не пахнет.

«А мне вот не нравится, что ты такой глазастый, дорогой друг, – вдруг подумала Марина про себя. – Совсем не нравится. Для врача-реабилитолога ты что-то слишком уж внимательно рассматриваешь квартиру и подмечаешь мелочи, на которые нормальный человек вряд ли бы обратил внимание. Но – тогда кто же ты и как оказался со мной в электричке?»

Ее размышления были прерваны телефонным звонком – это оказалась Ветка. Марина не особенно хотела разговаривать с ней – о чем? – но телефон надрывался, выдавая мелодию из «Крестного отца», которую Марина неизменно ставила на звонок, а в глазах Георгия уже виднелся вопрос. Коваль вздохнула и сняла трубку:

– Да.

– Ты знала, да?! – завизжала Ветка так, что Марина едва не выронила телефон.

– Знала – что? – Коваль встала и вышла в соседнюю комнату, закрыла за собой дверь, но встала так, чтобы увидеть в оставленную щель, если Георгий подойдет и попытается подслушать.

– Ты знала, что этот ублюдок будет стрелять в окно детской?! Ты потому завела этот разговор?!

– Так, заткнись и не ори, идиотка! – приказала Марина громким шепотом. – Говори только по делу, оставь свои эмоции при себе! Что случилось?

Ветка, помолчав пару минут, взяла себя в руки и более-менее связно, хоть и всхлипывая, рассказала. Марина почувствовала, как ей становится нехорошо – дело принимало весьма серьезный и очень неприятный оборот. Когда человек начинает лупить из винтовки по окнам детской, зная, что там ребенок, это уже не шутки и даже не попытки испугать, это – нечто большее, потому что решиться на такое может только отморозок. А с такими всегда проблемы.

Оконное стекло в Алешиной спальне разбилось как раз в тот момент, когда Ветка вошла туда, чтобы пожелать сыну спокойной ночи и прочитать очередную главу из книги. И только недюжинное чутье, которое не заглушила даже водка, толкнуло ее в какой-то момент к кровати, где полулежал сын. Ветка практически упала на Алешу, закрыла собой и принялась целовать, лихорадочно соображая, как бы половчее оказаться с ним на полу и не напугать впечатлительного мальчика. Пуля вошла в висевшего над кроватью клоуна и застряла в набивке, оставив на животе игрушки рваный след. Ветка осторожно сползла на мягкий ковер, прижимая к себе сына, и когда Алеша запротестовал, таинственным шепотом пообещала:

– Давай, пока Карина не видит, поползем ко мне в комнату – хочешь?

– Я с тобой лягу спать? – обрадованно спросил мальчик.

– Да, но только давай тихо и быстро, хорошо?

Настроив Алешу на игру, Ветка подтолкнула его к двери, и мальчик пополз, а она, обернувшись на окно, увидела отверстие в стекле. «Только бы он уже ушел… – думала Ветка, продвигаясь ползком вслед за сыном. – Только бы сейчас не влепил еще пулю…»

Когда они выбрались в коридор, Ветка вскочила, плотно закрыла дверь и, подхватив Алешу на руки, метнулась в свою спальню. Там были задвинуты шторы, а поверх них Саня еще и два плотных покрывала укрепил, так что можно было смело включить ночник. Ветка усадила Алешу на огромную кровать и подмигнула:

– Теперь нас Карина не найдет. Сейчас мы с тобой почитаем…

– Мамуля, а книгу-то мы в комнате оставили! – расстроенным голосом проговорил мальчик.

Ветка не была готова вернуться в детскую – она и так еле держалась, чтобы не устроить истерику, и только боязнь испугать сына заставляла ее собрать в кучу нервы и делать вид, что все происходящее – забавная игра.

– Малыш, а давай я тебе расскажу что-нибудь? – предложила она, и мальчик согласился.

Уснул он быстро, и Ветка, укрыв его одеялом, вышла из комнаты, спустилась вниз и там дала себе волю. Она кричала и била тарелки до тех пор, пока не прибежали охранники и не уволокли ее в гостиную. Там, захлебываясь слезами, Ветка обвинила их во всех смертных грехах. Когда же им удалось из путаных истеричных фраз понять, что произошло, они оба, как по команде, побежали в детскую.

– Ребенка мне не разбудите, уроды! – рявкнула Ветка вдогонку, и тут вдруг в памяти всплыл вечерний разговор с Коваль. – Неужели… – пробормотала ведьма, без сил рухнув на диван, – неужели она догадалась… тогда почему впрямую не сказала, а все какими-то намеками?!

Схватив мобильный, она набрала Маринин номер и набросилась на подругу с обвинениями. Однако внутри у Ветки все молчало – обычно она всегда чувствовала, что человек скрывает что-то, а сейчас – нет, ничего. Скорее всего, Марина ничего не знала. И телефонный разговор подтвердил это – Коваль не стала бы расспрашивать, если бы что-то подозревала.

– Ветка, успокойся, – произнесла она, дослушав до конца. – Скорее всего, сегодня больше ничего не произойдет. Но завтра нужно решать что-то. У пацана есть загранпаспорт?

– Есть, но…

– Так, заткнись сейчас и слушай меня! – чуть повысила она голос. – Есть хороший нотариус?

– В смысле?

– В смысле – прикормленный! Чтобы сделал тебе разрешение на вывоз ребенка за границу без присутствия отца! Потому что билеты я помогу сделать, а вот бумажку эту при всем желании – нет, – отрезала Марина, досадуя на недогадливость подруги.

– За границу? – тупо переспросила Ветка.

– Да. На Кипр поедешь вместе с ним, там должен быть Женька с Грегом, а чуть позже отец приедет! Поживешь в моем доме, пацан сменит обстановку, а ты нервы свои подлечишь, – теряя терпение, пояснила Коваль. – Я позвоню папе, пока тот еще не улетел, и договорюсь, чтобы он взял билеты на один рейс и тебе тоже, все-таки легче, когда не одна с ребенком. А ты сиди тихо и вообще носа не высовывай. Нотариуса пусть пацаны домой привезут. Все поняла?

– А как же Гришка? – тоскливо проговорила Ветка.

– Ты идиотка, да?! – заорала Марина, не в силах уже сдерживать эмоции. – Кому нужен твой овощ?! Все равно ты не сможешь к нему ездить – на тебя вон, как на зайца, кто-то охоту открыл! Ты ребенка потеряешь, дура! Гришка! Да ему туда и дорога, Бесу твоему!

– Что ты говоришь… ну, что ты такое говори-и-и-ишь… – простонала Ветка. – Он же муж мне…

– Ой, хватит! Надоело мне это все! – сморщилась Марина, прислушиваясь к тому, что происходит в кухне. – Это охраннику своему расскажешь – про мужа и неземную к нему любовь, а мне не надо. Все, ложись спать, тяпни еще водочки в качестве снотворного, а завтра с утра ищи нотариуса.

Марина отключила телефон и на цыпочках двинулась в кухню. Ей почему-то казалось, что она непременно застанет Георгия за каким-то «не тем» занятием – например, за изучением содержимого ее дамской сумки, оставленной на подоконнике. Но он варил кофе. Стоял около плиты и внимательно следил за тем, как над джезвой поднимается шапка пены, а потом аккуратно стучал ложкой по медному боку, осаживая ее. И было видно, что процесс этот у него отработан до мелочей, и выполняется некий ритуал с любовью и знанием дела.

– Ты с молоком любишь? – спросил Георгий, не поворачиваясь, как будто почувствовал ее появление спиной.

– С молоком. Но его нет.

– Отчего же? Уже есть.

Марина перевела взгляд на стол и обнаружила, что он почти полностью завален продуктами.

– Это откуда же?

– Ну, супермаркет в соседнем доме круглосуточный, а ноги свои, не казенные.

Коваль удивилась еще сильнее – получалось, он сумел сходить в магазин и вернуться абсолютно бесшумно, так, что она даже не услышала хлопка входной двери. И – что еще хуже – он брал ее ключи, с которых запросто мог сделать слепки, купив пластилин в том же супермаркете, например.

«Кого я впустила в квартиру, идиотка? Что на меня нашло, какое помутнение рассудка?»

Странный гость нравился ей все меньше, а вопросов вызывал все больше, и это начинало нервировать Марину. Привыкнув решать все проблемы быстро и без особых раздумий, Коваль выждала момент, когда Георгий повернется к ней спиной, вынула шокер и без колебаний приложила его к шее мужчины. Мощность разряда оказалась достаточной, чтобы свалить его с ног и лишить сознания. Этого времени Марине хватило, чтобы отрезать шнур жалюзи и связать руки Георгия за спиной, а ноги замотать обнаруженной в ящике гарнитура пищевой пленкой.

– Ну, вот сейчас и поговорим, гусеничка моя, – пробормотала она, вытирая испарину со лба. – Посмотрим, какая из тебя получится бабочка – уж не породы ли «Мертвая голова»…

Пока Георгий приходил в себя, Марина налила себе кофе, взяла сигареты и пепельницу и устроилась на столешнице кухонного гарнитура поближе к двери – на всякий случай, все-таки мужчина слишком уж превосходил ее габаритами, мало ли. Электрошокер она предусмотрительно положила рядом с собой так, чтобы иметь возможность сразу схватить его и применить в случае надобности.

Кофе оказался вкусным, крепким и ароматным, и Марине даже показалось, что она ощущает привкус специй – чего-то вроде гвоздики. На полу зашевелился Георгий, застонал, задергался, пытаясь подняться.

– Что, дружок, в голову что-то ударило? – поинтересовалась Марина, затягиваясь сигаретой. – Шампанское, наверное.

– Как… как ты сделала… это? – прохрипел он, пытаясь повернуться так, чтобы видеть ее.

– Ты очень-то не дергайся, руки затекут, – посоветовала Коваль, игнорируя вопрос. – Давай поиграем в «Что? Где? Когда?». Чур, я ведущая. Итак, внимание, вопрос: что тебе от меня надо, кто тебя послал и когда ты планировал приступить к выполнению?

Георгий задергался на полу еще сильнее, пытаясь освободить хотя бы ноги, но рулон пленки, послойно намотанный на его голени, сдаваться так просто не собирался. Марина наблюдала за попытками пленника избавиться от пут и гадала, каким именно будет ответ и когда по времени она его получит. Ей ужасно хотелось спать, день выдался длинный, да и ночь как-то затянулась. Но ложиться спать в квартире, где на полу лежит неизвестный мужик, пусть и хорошо «упакованный», она все-таки опасалась.

– Жорж, не тяните резину, – устало попросила Коваль. – Я просто с ног валюсь, устала очень. Давайте разрешим все наши проблемы и на том расстанемся.

– Ксения, вы в своем уме?! Вы меня за кого принимаете?!

– Ого, уже на «вы»… Давайте включим логику, Жорж, – предложила она насмешливо. – Вы явились мне в образе ангела-хранителя в пустой электричке, проводили домой, потом вернулись – зачем? Пока я разговаривала, успели бесшумно отлучиться в магазин – якобы за продуктами, а по факту ведь могли слепки с ключей сделать – разве не так? И что я должна думать? Что вы – добрый фей?

Георгий вдруг рассмеялся:

– А, я понял! Это что-то вроде тестов для настоящих мужчин? Вы всегда подвергаете своих кавалеров таким изощренным проверкам?

– Ну, звание моего кавалера вам пока не грозит, так что расслабьте ваше тело – это совет, кстати, – бросила Марина, глядя на то, как Георгий шевелит связанными руками, от чего веревка только сильнее врезается в запястья.

– Ксения, кто вас так обидел, что вы не верите в искренность чьих-то чувств к вам? – жалобно спросил Георгий, стараясь не шевелить руками.

Коваль смерила его взглядом. Чтобы пришло в голову подобное, нужно было совсем ее не знать. Ни один мужчина в ее жизни не мог похвастаться тем, что подчинил себе строптивую красотку Наковальню – а уж о том, чтобы привить ей комплекс неполноценности, вообще речи не шло. Даже садист-извращенец Денис Нисевич, много лет калечивший ее тело, ничего не смог поделать с ней самой. Она так и осталась Мариной Коваль, способной уничтожить любого мужчину.

– Хотела бы я посмотреть на того, кому это удалось бы, – усмехнулась Марина. – Так что, Жорж? Мы так и будем коротать остаток ночи в этой кухне? Если честно, это становится утомительным. Я бы предпочла кровать.

– Развяжи меня – и ты получишь все, о чем мечтаешь.

Марина захохотала, откинувшись назад.

– Ты становишься предсказуемым, Жорж. Уверяю – меня сложно удивить. И хватит трепаться. Отвечай на вопросы – и будем прощаться.

– Я клянусь тебе, у меня не было никаких задних мыслей! Никаких! – Георгий смотрел искренне, и Марина начала думать, что все на самом деле так, как он говорит. Но почему-то ее все равно не покидало ощущение, что не все так просто. Должно быть что-то еще, должно! Она чувствовала это кожей, как всегда чувствовала опасность.

– Слушай, Жорик, – устало проговорила она, – мне ведь может надоесть этот цирк. Я могу рассердиться и сделать что-нибудь этакое. Может, не будем доводить до греха, а?

– Ксения… чем и как мне доказать, что я был честен с тобой? У меня нет никакого умысла!

– Ага, а я – фрекен Бок, – кивнула Коваль. – Слушай, я уже взрослая девочка и давно не верю в сказки. А потому в такую кучу совпадений меня не заставит поверить ничто. И никто, кстати.

Он застонал и резким движением перевернулся на живот. Теперь голос его звучал глухо:

– Ксения… я клянусь чем угодно… Ну, возьми в кармане куртки паспорт, посмотри прописку, данные…

– И что мне это даст? Твою фамилию?

– Я не знаю, как еще тебе доказать.

Марина спрыгнула на пол и удалилась в коридор, хорошенько обшарила карманы дубленки, нашла паспорт и открыла. Документ не показался ей фальшивым, фотография вполне отвечала тому оригиналу, что лежал сейчас стреноженным на полу в кухне. Но Коваль никак не могла понять, почему так упорствует и не отпускает его. Еще раз пройдясь по карманам, она вдруг нащупала за подкладкой одного из них что-то прямоугольное, плоское. Не церемонясь, Марина рванула подкладку и извлекла удостоверение сотрудника частного охранного предприятия «Феникс плюс» на имя Данилевского Георгия Михайловича. Фотография на удостоверении принадлежала ему же. И тут у Марины все встало на свои места. Хозяином охранной фирмы был Гена – ее стародавний однорукий телохранитель. И, следовательно, это он организовал появление этого самого Георгия возле нее. Только вот перемудрил и устроил слишком сложную комбинацию. Если, конечно, это не господина Данилевского собственное изобретение…

– Ну, Генка… ну, паразит! – пробормотала Марина, направляясь в кухню.

Там она, присев на корточки, ткнула в нос Георгию удостоверение и спросила:

– И чего ты так упирался, дурашка? Я ведь и покалечить могла, неужели Геннадий Аркадьевич не предупредил?

– Сдаюсь! – прохрипел Георгий. – Уделался по полной программе, признаю, готов искупить…

– Чем? – без улыбки спросила Коваль, дотягиваясь до ножа на столе.

– Чем угодно.

– Ну, понятно.

Она разрезала шнур, стягивавший его запястья, провела ножом по пленке, пеленавшей голени. Георгий сел, потер руки и виновато улыбнулся:

– Вы простите, что пришлось вот так… Геннадий Аркадьевич предупреждал, что вы – женщина сложная, к себе никого не подпускаете…

– А я оказалась даже проще, чем ты думал. Ну, извини, бывают и у меня неудачные дни. Вот как сегодня, например.

– Ничего, – успокаивающе проговорил Георгий, вставая с пола и протягивая Марине руку. – Ложитесь спать, завтра все будет иначе.

– Думаешь? – с сомнением переспросила Коваль, глядя на него снизу вверх.

– Уверен.

Марина поднялась и направилась в спальню, но потом вдруг повернулась:

– Надеюсь, ты останешься здесь?

– Как скажете. Если хотите…

– Хочу, – отрезала Коваль и захлопнула за собой дверь, защелкнув еще и замок, как будто боялась, что Георгий осмелится войти к ней.

«Хотя… может, я замкнула себя – чтобы не рвануть к нему, а?» – промелькнуло у нее в тот момент, когда голова уже коснулась подушки.

Георгий проводил взглядом женщину, с усмешкой выслушал щелчок замка и вернулся в кухню. Заперев дверь, он приоткрыл окно, закурил и достал мобильный телефон. У вызываемого им абонента была ночь, но Георгий был уверен – ему непременно ответят. Так и вышло. Сонный голос пробормотал:

– Алло, слушаю.

– Геннадий Аркадьевич, это Жора.

С собеседника моментально слетела дрема, голос стал бодрым и деловым.

– Я тебя слушаю, говори.

– Все в порядке, я в квартире, объект только что лег спать.

– Как все прошло?

Георгий замялся. Сказать шефу правду было слегка неловко – все-таки лежал связанный и мордой в пол, да еще и удар шокером в шею пропустил – кому скажи, от женщины, чей вес едва превышал пятьдесят килограммов! Но его начальник прекрасно знал, к кому приставил охрану, а потому Георгий решился:

– Ну… так себе прошло. Шустрая клиентка оказалась, что ж вы мне про шокер-то не сказали?

Гена рассмеялся:

– Прости, Жорка, забыл совсем. Сам ей и подарил, каюсь. Как это она тебя подловила-то?

– Так вышло. Расслабился, думал – все, внедрился, усыпил внимание, а она – не-ет, раскусила – и в шею меня чмокнула. Очнулся – на полу лежу, руки скручены шнуром от жалюзи, а ноги – не поверите – пищевой пленкой.

Гена хохотал, уже не стесняясь, – это было вполне в духе его хозяйки, той, что он знал до ее превращения в благопристойную английскую даму с холеным лицом. Прежняя Марина Коваль еще не то могла провернуть…

– Ты с ней осторожнее, Жора, контролируй слова и руки. Свои, в смысле – она-то свои фильтрует. Ксения – девушка серьезная.

– Это я уже заметил, – с досадой отозвался Георгий. – Вы вот мне скажите лучше, чем бы мне таким теперь вину загладить? Негоже как-то, когда объект недовольный ходит – доверия нет.

Гена подумал пару секунд.

– Кофе с молоком и корицей, желтые хризантемы, сигареты с ментолом, текила… хотя нет, коньяк, – поправился он, вспомнив, что в связи со сменой имиджа Марина перестала на людях пить текилу и перешла на коньяк.

– И все?

– Все.

– Понятно. Попробую.

– Удачи тебе, Жора. И смотри – головой отвечаешь, сделай все, как положено. Я на тебя очень рассчитываю.

«Хорошенькое дело, – подумал Георгий, выключив телефон и направляясь в большую комнату, где ему предстояло коротать остаток ночи. – Кто она такая, эта Ксения, что Геннадий Аркадьевич так за нее трясется? Повадки у нее совершенно блатные какие-то, а с виду приличная женщина, явно бизнес какой-то у нее…»

Коваль очнулась только к обеду, села на кровати в выстывшей за ночь спальне и поежилась. Приоткрытое окно оказалось распахнутым настежь, и морозный январский воздух захватил всю комнату, даже теплое одеяло не спасало. Сунув ноги в тапки, а на плечи накинув одеяло, Марина быстро пробежала к окну и захлопнула его, а сама направилась в кухню. Однако выйти из комнаты сразу не смогла – дверь не открывалась. Коваль озадаченно смотрела на дверную ручку до тех пор, пока не вспомнила, что вчера сама, собственной рукой защелкнула замок.

– Фууу… – выдохнула с облегчением, поворачивая полукруглую задвижку, – совсем спятила. Ничего не помню, надо же…

Когда, завернутая в одеяло, она появилась на пороге кухни, то остолбенела от увиденного. На столе красовался огромный букет желтых хризантем величиной с мужской кулак каждая, а Георгий в спортивном костюме варил кофе, источавший вполне конкретный запах корицы.

– Ого… – пробормотала растерянно Марина, совсем не ожидавшая подобного после вчерашнего не совсем удачного знакомства.

– Доброе утро, – как ни в чем не бывало откликнулся он, осаживая, как и вчера, шапку пены ударами ложечки по боку джезвы. – Выспались?

– Как посмотреть… – она потянула носом, вдыхая знакомый коричный аромат и чувствуя себя почти дома. – Дай угадаю – Генка проинструктировал?

– Вы о чем? – наивно похлопал ресницами Георгий, ставя на стол чашки.

– Не прикидывайся, не люблю, – Марина уселась на табуретку и поджала под себя ногу. – Ведь это Генка тебе сказал и о цветах, и о корице в кофе. И еще много о чем – да? И влюбленного из себя строить тоже Генка присоветовал – мол, девушка у нас падкая на красивое мужское тело.

Ее почему-то вдруг охватила злость – на Гену, знавшего ее намного лучше, чем ей хотелось бы, на этого ни в чем не повинного в принципе Георгия, на Хохла, не бравшего трубку второй день. И на себя. На себя, оправдавшую Генкины опасения и впустившую в квартиру постороннего человека. Она смахнула с глаз навернувшиеся злые слезы и встала, уронив одеяло на пол. Под ним были только черные стринги – и мягкие тапочки. Георгий отступил на шаг, но не выдал своего состояния больше ничем. Марина так и стояла возле стола, дерзко глядя на телохранителя.

– Что – нравится? – с вызовом спросила она, смахнув челку с глаз. – Не говори, я и так знаю.

Он не ответил, шагнул к ней и поднял на руки. Коваль непроизвольно вздрогнула от прикосновения горячих мужских рук, ухватилась за мощную шею и прошептала Георгию на ухо:

– Не стой так, делай что-нибудь… пока я не передумала…

Он не дал ей передумать, как не дал и шанса руководить происходившим, унес в спальню и опрокинул там на кровать. Марина удивилась своему чутью – так и думала, что он окажется именно таким в постели – властным и жестким, не обращающим внимания на ее желания, заботящимся только о себе. И это ей нравилось… Она подчинялась беспрекословно, так, как умела только она и от чего мужчины обычно теряли голову. Она не позволяла себе мыслей о том, что это – измена, измена Хохлу, самая настоящая, которую уже не оправдаешь фразой «с женщиной за измену не канает» – потому что это была все-таки не Ветка. Впервые за долгое время Марина оказалась в постели с другим мужчиной, впервые за несколько лет рядом было другое тело – не принадлежавшее Хохлу. Она не могла понять, хорошо это или плохо, не хотела думать об этом сейчас, не могла отказать себе в удовольствии вспомнить, каково это – быть в руках другого мужчины, не того, которого знаешь, как себя. Георгий оказался хорош – собственно, она могла сделать таковым любого мужчину. Она знала, какой эффект производит ее тело, звук ее чуть хрипловатого низкого голоса, вытянутая шея, на которой бьется тонкая синяя венка, судорожные, взахлеб, глотки воздуха. Она знала – и умело пользовалась, позволяя мужчине думать, что это все – он, из-за него, благодаря ему… и от этого выкладываться, как в последний раз. Марина знала – через час после всего ей будет ужасно, отвратительно, гораздо хуже, чем в тот момент, когда она сбросила одеяло. Она будет сжирать себя за то, что позволила себе слабость, не устояла. Но сейчас, в эту минуту ей было так хорошо, что ни о чем другом она думать не могла и не хотела. И наслаждение от их близости было таким, что она не смогла удержать крик, рвущийся откуда-то изнутри, почти из сердца.

Георгий тяжело рухнул рядом с ней, уткнулся лицом в подушку, еле дыша от напряжения, и Коваль увидела, чуть скосив глаза, как на его шее пульсируют артерии. Она вдруг прижалась к одной из них губами и почувствовала чуть терпкий вкус его кожи, вдохнула запах туалетной воды и задышала чаще от пробудившихся воспоминаний. Точно так же она целовала в шею после занятий любовью Хохла, и тот, собравшись с силами, шутил, что она все еще хочет его крови.

– Ты плачешь? – спросил Георгий, поворачиваясь на бок и привлекая Марину к себе.

– Нет… просто… – она спрятала лицо на его груди и прерывисто вздохнула.

– Ты удивительная…

«Да – удивительно развратная и любящая секс до такой степени, что уже все равно – с кем!» – с горечью подумала Марина, прижимаясь к Георгию всем телом и чувствуя, как он снова начинает ласкать ее спину.

– Пока я рядом, с тобой ничего не случится, Ксения… – шептал он, целуя ее в шею. – Ничего… я никому не позволю причинить тебе зло.

Внезапно Марину охватила такая ярость, что она сама удивилась подобному всплеску. Оттолкнув Георгия, она встала с кровати, отошла к окну и, распахнув его, вдохнула полной грудью морозный воздух. Охладившись слегка, она повернулась к лежащему в постели телохранителю и мгновенно стала собой – той, кем он ее никогда не знал. Жестокой, безжалостной и хитрой Наковальней.

– А ты такой, как все, – констатировала она с усмешкой на губах. – Повелся на сиськи – ничего нового. Самый верный способ превратить мужика в собаку, готовую лизать твои сапоги, это переспать с ним и внушить, что он – лучший. Ка-акие же вы все предсказуемые! – и, фыркнув, она вышла из спальни, оставив совершенно уничтоженного Георгия в одиночестве.

Легче не стало. Запершись в ванной, Марина набрала воды и улеглась, глотая злые слезы. «Зачем я это сделала? Зачем, господи?! Какая дура… И к чему было так унижать его? Ведь он не делал попыток сблизиться – это я… Я сама затащила его в постель! Сама! И потом убила словами. Он ушел – и был прав. Совершенно прав, я даже обвинить его в этом не могу».

Она пролежала в постепенно остывающей воде около часа, а когда вышла, обнаружила в кухне Георгия в том же спортивном костюме и у плиты.

– Я сварил новый кофе, не люблю подогретый, – как ни в чем не бывало проговорил он и улыбнулся.

Коваль разрыдалась, сползая спиной по косяку двери и закрывая руками лицо. Георгий подошел к ней, сел на корточки и погладил по мокрым волосам:

– Не надо так. Все правильно.

Марина подняла заплаканные глаза:

– Правильно?

Он нежно поцеловал ее в лоб и улыбнулся:

– Правильно. И не думай больше об этом. Все будет так, как ты захочешь.

Марина обняла его, прижалась всем телом и всхлипнула. Он обхватил ее руками, зарылся лицом в пахнущие свежестью волосы.

– Идем пить кофе. Нам второй день не удается это сделать, – пошутил Георгий, легко вставая вместе с ней, и направился в кухню.

Бристоль

Примерно в это же время Хохол метался дома по гостиной, напоминая волка с зубной болью. На диване, держа в руке чашку с чаем, сидел Гена и удивленно наблюдал за перемещениями Женьки.

– Не могу понять – ты чего вызверился-то?

Хохол круто развернулся и ринулся прямо на него, словно собирался вбить в диван:

– Ты… да ты!.. Да если бы… если бы не то, что ты ее спас тогда!.. Я бы… я бы…

Он сжал кулаки, и в глазах его мелькнуло звериное выражение – еще секунда, и он вцепится в горло.

– Ну, что – ты бы? – ни грамма не испугавшись и даже не переменив позы, полюбопытствовал Гена. – Ничего не произошло, все хорошо, Марина Викторовна под присмотром…

– Под присмотром?! – взревел Хохол. – Ты соображаешь, что говоришь?! Я уже не спрашиваю, соображал ли ты, что делал, когда приставлял к ней этого… этого… альфонса!

– Альфонса? Ты хоть понял, что сказал-то? – по-прежнему спокойно переспросил Гена, аккуратно поставив чашку на столик. – Он не альфонс, достаточно состоятельный, кстати, мужик. И на самом деле врач-реабилитолог в прошлом. Я с ним случайно познакомился, в клубе айкидо.

– Да мне по барабану твои воспоминания! – перебил Женька. – Я тебе о том говорю, что Маринка… она же… ну, как тебе объяснить-то?!

«О, а вот теперь-то все понятно. Сразу бы с этого и начал», – подумал про себя Гена, уяснив, наконец, суть претензий Хохла.

– А так и объясни – ревнуешь, боишься, что она на Жорку с интересом посмотрит. Только без обид, Жека, – я вас обоих не первый день знаю, вижу же, как на Марину Викторовну мужики смотрят, – он встал и отошел к окну, а Хохол упал на диван и сжал руками виски. – Но ты зря про нее так думаешь.

Женька только посмотрел с грустной усмешкой в широкую спину бывшего Марининого телохранителя. В том-то и было дело, что он знал свою жену лучше и дольше, а потому даже не сомневался, увидев личное дело этого Георгия и его фотографии, что Марина вполне может заинтересоваться им. Нутром, каким-то шестым чувством, животным собственническим инстинктом Хохол угадал возможную измену и от этого так бесился сейчас. Ему нужно было улетать с Грегори на Кипр, билеты уже лежали в сейфе, но Женька все еще не мог решить для себя, как поступить. Действительно ли ехать с сыном в маленькую рыбацкую деревушку, в собственный дом, и пожить там какое-то время, или срочно искать возможность обзавестись новым паспортом на чужое имя и лететь в Россию, к Марине. Последнее выглядело хоть и более трудоемким, но куда более важным. Он не переживет, если Коваль изменит ему – просто не вынесет, это ведь невозможно представить. Хотя как раз от этого вот представления-то и хотелось рвать и метать. Его Коваль, его любимая девочка – в чьих-то чужих лапищах…

– Генка, ну, зачем ты сделал это? – проговорил он.

– Я тебя, Жека, не пойму. Ты хотел, чтобы Марина Викторовна была в порядке и под присмотром, а теперь спрашиваешь, зачем я сделал это. Я к ней самого лучшего приставил, того, кому доверил бы собственную жену, если бы она была, – Гена повернулся от окна и с недоумением рассматривал Хохла, которого никогда до сегодняшнего дня не видел таким подавленным и неуверенным в себе.

Даже в тот момент, когда хозяйка лежала в коме под чужим именем в больнице, а на руках у Хохла оказался маленький мальчик, который еще толком не ходил и не разговаривал, и вокруг сжималось кольцо из желающих отхватить кусок от наследства знаменитой Наковальни, – даже тогда Женька твердо стоял на ногах, знал, что делать, как вести себя, и смог провернуть такую комбинацию, что не каждому по силам. А сейчас, когда нет особой опасности, он вдруг растекся по этому дивану, держится за голову и так ощутимо страдает, что у Гены сжимается сердце от жалости.

– Жек… так, может, рванешь к ней? – предложил он, садясь рядом и чуть толкая Хохла в бок.

– Не могу. Паспорт мой она с собой увезла, а Джеком Силвой туда явиться – это ж сразу заметут в Домодедове, как в тот раз, – процедил Хохол, не отрывая рук от висков.

Это было проблемой. С легальным паспортом Женька не мог появляться на исторической родине, это Гена понимал прекрасно. А на то, чтобы сделать новый «левый» документ, нужно время. Связи, конечно, Хохол поднимет, это труда не составляет, но время, время…

– А Грегори ждет поездки на Кипр, – хмуро добавил Женька. – Я ему обещал.

Грегори, как подслушал, вдруг возник на пороге, встал в дверях, расставив ноги и сложив руки на груди. Взгляд исподлобья напомнил Гене взгляд его матери – Марина тоже так смотрела.

– Папа, я так и не понял – мы поедем или нет?

Хохол словно очнулся, потряс головой и заговорил совершенно нормальным тоном, как будто не орал недавно и не говорил потом хмурым тусклым голосом:

– Конечно. Билеты лежат, можешь вещи собирать, вылетаем послезавтра.

– А дед?

– А дед прилетит вечером в тот же день, мы как раз успеем с тобой его на машине встретить.

– А мама? – не отставал мальчик, так и не поменяв позы.

Хохол подавил вздох – не хотел, чтобы чуткий Грегори уловил в его голосе то, что не должен был.

– Мама приедет, как сможет.

– Понятно. Это значит, что мама не приедет, – констатировал Грегори совсем по-взрослому. – Я тогда тоже никуда не полечу! – заявил он и выбежал из гостиной.

Хохол только головой мотнул в сторону двери:

– Видал? И мне это за что? Я должен буду его уговаривать, что-то врать, обещать… Вот скажи – я сколько могу унижаться перед сопливым пацаном? Он же меня в последнее время ни в хрен собачий не ставит! Чуть что – «ты мне не отец» или того хуже – на английский переходит и смотрит на меня, как на идиота. Знает ведь, что я ни пса не понимаю!

Гена только вздохнул. Он давно подметил перемены, произошедшие в отношениях Хохла и Грегори, они даже как-то обсуждали это с приехавшей в гости Машкой. Та однажды не выдержала и вышла из-за стола, когда в ответ на какое-то замечание Грег вдруг громко заявил по-английски, что Женька не имеет права обращаться к нему и что-то говорить, потому что он ему чужой. Понимающая английский язык Маша вдруг вспыхнула, швырнула на стол салфетку и ушла к себе, не став заканчивать ужин. Грегори же чуть позже пошел к ней с предложением поиграть в «Монополию» и был выставлен из комнаты холодной фразой, брошенной тоже по-английски – «я не обязана играть с тобой, я тебе никто». Гена услышал это случайно, как раз обсуждал с Мариной в кабинете какую-то мелочь, и, выглянув, поразился – Грегори, ссутулив плечи и зажав под мышкой коробку с игрой, спускался по лестнице вниз, в гостиную, где сидел у телевизора Хохол. О чем они разговаривали, бывший телохранитель не слышал, но вот то, что назавтра говорила Грегу Машка, сидя с ним за ранним завтраком, когда все еще спали, запомнил.

Абсолютно без эмоций, что было для взрывной Машки странно, она рассказывала Грегори все то, что ему обычно говорила в таких случаях мать, но из уст человека со стороны это почему-то звучало страшно. И то, что Хохол мог отдать Грега в детдом, и то, как он колотился в Англии один, без языка, без связей, без помощи, и то, как он относился к мальчику, как терпел его выходки и обиды, как прощал, закрывал глаза.

– Он тебя любит как сына. Да он и есть отец тебе – ведь вырастил, вынянчил, – говорила Машка, прихлебывая кофе. – Ты ведь, как что, не к маме бежишь за советом – к нему. Ты себя считаешь мужчиной, Грег? – неожиданно задала она вопрос, и даже Гена, стоя в коридоре, слегка опешил – мальчику еще нет даже десяти лет.

– Да, – не медля, ответил тот.

– Ну, так позволь тебя разочаровать, – ядовито подытожила Марья. – Мужчина никогда не забывает добра, которое ему кто-то сделал, и никогда не позволит себе хамства при женщинах. Как ты вчера за ужином. И запомни, пожалуйста, – я не буду с тобой общаться, если ты еще хоть раз позволишь себе оскорбить отца. Твоя очередь мыть посуду, – она поставила чашку в раковину и пошла к себе, а Грег, так и не доев хлопья, побрел к посудомоечной машине, которую сегодня ему весь день предстояло загружать и разгружать.

Сейчас, когда Хохол заговорил о проблемах с сыном, Гена снова вспомнил тот разговор. Машка умела уколоть Грега вроде бы и незаметно, но больно – так, что тот помнил. И у них с Хохлом долго не было проблем. А сейчас вот – снова. Будь дома Марина – и этого не произошло бы. Мать имела на мальчика сильное влияние, ей достаточно было просто взглянуть, чтобы Грег понял, что не прав. Но сейчас ее не было.

– Я поговорю с ним сам, – решил Гена и, хлопнув Хохла по плечу, пошел в детскую.

Урал

– Ну, чем планируем заняться сегодня? – поинтересовался Георгий, убирая в раковину посуду после запоздавшего даже не завтрака уже – обеда.

Марина курила, рассеянно глядя в окно, за которым снова валил снег. Она думала о Грегори, о своем обещании приехать на Кипр – сумеет ли она сдержать его, хватит ли времени?

– Неплохо бы пройтись по центру, – пробормотала она.

– Ну, так в чем проблема? – тут же откликнулся телохранитель. – Собираемся, пока не стемнело.

Марина очнулась, отогнала от себя грустные мысли о сыне и потушила сигарету.

– Слушай, а ты теперь как себя вести-то планируешь? – насмешливо спросила она, глядя на то, как старательно Георгий моет посуду. – Кем будешь-то – телохранителем, любовником – кем?

– А тебе как хочется? – совершенно без обиды отозвался он.

– Мне? Мне вообще все равно.

– Тогда зачем спросила? За мое самоопределение волнуешься? Так не нужно – со мной все в порядке.

Георгий домыл последнюю чашку, убрал в шкаф и, вытирая полотенцем руки, повернулся к Марине. Она смотрела на него в упор, не моргая, но он не отвел взгляда.

– Ну, в гляделки будем играть? Ты мне скажи – что-то не так? – Георгий присел перед ней на корточки и взял за руку. – Странная ты, ей-богу. Мы ведь взрослые люди, зачем эти игры? Ты получила то, что хотела? И я получил. И какой теперь смысл сидеть тут и колоть друг друга шпильками? Не захочешь – не будет ничего больше. Захочешь – вот он я, бери целиком. Просто ведь все, Ксения, очень просто.

Марина кивнула, соглашаясь. В самом деле – как будто впервые она оказалась в чужой постели, впервые изменила Хохлу. Да к тому же покойному подполковнику Ромашину Женька практически сам возил ее. Ну, пусть не сам, а она заставляла обманом, но возил же, знал о нем все, ревновал бешено. Еще неизвестно, чем все закончилось бы, не погибни Ромашин. А об этом Георгии он и не узнает – если она сама ему не скажет. Да и если скажет, то что? Разве она когда-то боялась Хохла? Еще чего…

– Тогда пойдем, погуляем? Мне по центру надо пройтись, – проговорила она, мягко отнимая руку и нашаривая ногой тапочку под табуреткой.

– Что-то конкретное или просто погулять? – Георгий сам натянул тапку ей на ногу, помог встать.

– Там будет видно, – пробормотала Марина неопределенно и ускользнула от его поцелуя в ванную.

Через полчаса она была готова – никогда не тратила много времени на макияж и сборы, такая уж была у нее привычка еще из прошлого, когда в любой момент нужно было быть готовой к выезду. Георгий тоже успел собраться, стоял в коридоре, держа в руках Маринину шубу. Сунув руки в рукава, Коваль сразу попала в его объятия. Он прижал ее к себе и зашептал на ухо:

– У тебя совершенно невозможные духи… Бывают же запахи, так идеально подходящие их владелицам…

Марина чуть усмехнулась. Она много лет не меняла духи, со временем их снова стало трудно купить в России, но тому же Хохлу всегда приятно было вынуть хоть из-под земли флакон, похожий на голубую прозрачную ракушку, чтобы увидеть радость в глазах любимой женщины. В Англии проблем с этим не существовало, и Марина имела в арсенале флакончики всех калибров – от миниатюрного «дорожного» до огромного, украшавшего туалетный столик в спальне.

– Рада, что тебе нравится, – сказала она ровным голосом, чтобы не выдать охватившего ее вдруг возбуждения от прикосновений рук Георгия.

– Идем, – проговорил он, чуть отталкивая ее от себя. – Если мы сию минуту не окажемся на улице, то прогулка отменится, это я тебе говорю.

Марина захохотала, поняв, в чем дело, и потянулась к дверному замку.

…Они неспешно бродили по улицам, украшенным тут и там маленькими нарядными елочками, растущими прямо на газонах, и Марина исподтишка присматривалась к административным зданиям, мысленно прикидывая, какое из них подошло бы для ее плана. Конечно, снять офис в удаленном районе было бы в разы дешевле, чем в центре города, но у Коваль всегда было четкое правило – не экономить при подготовке «операции» даже на канцелярских скрепках. «Нет ничего хуже, чем дешевая водка, дешевые бабы и дешевые киллеры», – так она однажды сказала одному криминальному авторитету, пытавшемуся убрать ее с дороги, и всегда свято придерживалась правила не экономить ни на чем. Потому мыслей о более дешевом варианте офиса у нее изначально даже не возникало. Кроме того, нужно было открыть счет в одном из филиалов известного зарубежного банка, бросить на него небольшую сумму, продумать вариант, как именно заставить жену племянника перевести свои активы именно в этот филиал. А для этого нужно было выяснить, что она за человек, эта Вера Коваль. В этом могла помочь Даша – старая Маринина домработница, служившая теперь у Ветки. Одно время она работала в доме Николая и Веры, потом, узнав о том, что сделал Колька, не смогла мириться с предательством и попросила расчет, честно сказав, что видеть его каждый день и знать, как он обошелся с памятью мертвой тетки, она не в состоянии. Но ведь за то время, что Даша пробыла в их доме, она должна была успеть составить впечатление о молодой хозяйке. Уж кто-кто, а Даша-то непременно знала все о людях, живших в доме, где работала.

– Нужно будет Ветку попросить, чтобы она Дашу расспросила как следует. Мне-то с ней видеться нельзя – не переживет нового образа, ведь уже немолодая, – пробормотала Марина вслух, и Георгий, заботливо поддерживавший ее под локоть, переспросил:

– С кем?

– А? – опомнилась она, поняв, что снова размышляет вслух. – Да так… это я о своем.

Он умолк и больше не мешал, не отвлекал вопросами, только аккуратно осматривался по сторонам. Ничего странного или подозрительного не происходило, но ощущение у Георгия все равно было какое-то неприятное – как будто за ними наблюдают, а он не может понять, откуда именно. Шеф предупреждал о том, что за Ксенией могут пустить «хвост», но кто именно, не сказал. Ну, немудрено – знал бы прикуп…

Вот и сейчас у Георгия неприятно сосало под ложечкой, хотя на улице было малолюдно, и навстречу попадались исключительно парочки или группы подростков с коньками или ледянками в руках – либо шли на горки, либо уже возвращались с катания, раскрасневшиеся, мокрые, громогласно обсуждающие, кто как скатился и какой финт при этом вытворил. Никакой угрозы – а ощущение не проходит.

– Черт побери, – вдруг пожаловалась Марина, останавливаясь прямо посреди тротуара. – Ноет все внутри, как будто что-то случиться должно.

Сердце Георгия глухо бухнуло – такие совпадения не бывают случайными.

– Так, – решительно сказал он, крепко ухватив Марину за руку, – а идем-ка вот сюда… – и быстро втолкнул ее в дверь расположенного рядом кафе.

Коваль не сопротивлялась – ее предчувствия практически всегда оправдывались, а потому, может, стоит действительно пересидеть какое-то время здесь.

Предоставив спутнику право сделать заказ, она вынула телефон и набрала номер Хохла.

«Мог бы и оценить – я редко звоню первая после ссоры», – думала она, слушая – в который уже раз! – сообщение о том, что абонент в настоящее время недоступен. Поняв, что разговора вновь не будет, Марина вздохнула и убрала трубку в сумку.

«Обиделся не на шутку. Или… или что-то подозревает». Эта мысль поразила Марину – а ведь верно, Женька запросто мог что-то почувствовать, всегда был тонким на это дело, обладал звериным нюхом и измену угадывал безошибочно. Но даже сейчас это беспокоило Коваль значительно меньше, чем предстоящая афера.

Официант уже принес кофе, зажег небольшую свечку в центре стола. Георгий подвинул к себе чашку, рассеянно помешивал ложечкой напиток и тоже о чем-то думал. Разумеется, именно сейчас должна была позвонить Ветка – ну, а как же!

– Это я… – прошептала она в трубку, как будто Марина не знала этого без пояснений.

– Еще что-то случилось? – нетерпеливо спросила Марина, даже не поздоровавшись, – в сложившихся обстоятельствах Ветка едва ли звонила поболтать.

– Он не успокоится, пока не убьет меня, – еле слышно пробормотала Ветка.

– Это лирика все! – жестко отсекла Коваль, потянувшись к зажигалке.

Георгий сам прикурил сигарету и протянул ей. Марина благодарно посмотрела на него, затянулась дымом и продолжила:

– Давай конкретно, Ветка.

– Ночью он перестрелял всех собак во дворе и перебил стекла в сторожке охраны, пацаны еле успели на пол попадать.

– Серьезный мальчик… – процедила Марина. – Ты не хочешь все-таки в милицию?

– Ты что! – взвизгнула Виола, лишний раз подтвердив Маринины подозрения в том, что ведьма знает, откуда могло «прилететь». – Не дай бог, если накопают…

– То есть ты снова меня втемную используешь, подруга? Я ведь уже предупреждала тебя об этом, если не ошибаюсь.

– Я тебе клянусь! – снова взвизгнула Ветка. – Я бы сказала сразу, если бы только знала! Ты лучше скажи – что мне делать?!

– Ну, мне кажется, хоронить собак и вставлять стекла в твоем доме пока еще есть кому. Или охрана разбежалась уже?

– Я не об этом!

– Есть возможность вызвать «Скорую»? – серьезно спросила Марина, и Ветка растерялась:

– Зачем?

– За тем, что стекла в этих машинах белым закрашены и зашторены! – разозлилась Коваль. – И охрану твою вообще пора гнать к едрене-фене – не могут нормально прочесать округу! Что – мало народа? Не могли на обеих «лежках» посидеть?! Идиоты совсем?!

Она уже не чувствовала, что кричит, привлекая к себе внимание посетителей кафе и официантов – бестолковость Ветки в некоторых моментах раздражала так, что Марина сама была готова поехать обратно в «Парадиз» и наподдать ей как следует.

На запястье лежавшей на столе руки с сигаретой опустилась большая ладонь Георгия, и Марина вздрогнула, сбилась с тона и с мыслей, отвлеченная этим прикосновением.

– Спокойнее, – одними губами приказал Георгий, и Коваль выдохнула:

– Д-да, прости… – сама удивившись своим словам. «Удивительно, как человек, которого я знаю чуть больше суток, сумел взять надо мной такую власть?» – мелькнуло у нее. – Ветка, делай, как я сказала. Позвони Валерке Кулику – он ведь еще работает? – Услышав утвердительный ответ, Марина продолжила: – Позвони Валерке, попроси, пусть поможет тебе, пришлет машину. Собирай Лешку, бери документы и приезжай ко мне. Пиши адрес.

– Но… – начала было Ветка, и Марина снова заорала:

– Заткнись, дура! Заткнись и не возражай! Делай, что я сказала, если не хочешь еще более серьезных неприятностей! И позвони мне, когда будете выезжать.

– Д-да, я поняла, поняла… – зачастила Ветка растерянным голосом.

Марина продиктовала адрес, бросила трубку и, вырвав руку из ладони Георгия, затянулась сигаретой. Он внимательно наблюдал за выражением лица женщины и мысленно восхищался тем, как гнев и злость делают его еще более привлекательным. «Ей пошли бы черные волосы», – почему-то пришло ему в голову.

Марина пришла в себя, успокоилась немного, но, прислушавшись к ощущениям, поняла – нет, не об этом ее предупреждало шестое чувство, не о Веткином звонке. Будет еще что-то…

– Жора, расскажи мне что-нибудь, – попросила она вдруг, чтобы нарушить молчание и заодно отвлечь себя от неприятных мыслей.

– И что же рассказать? – улыбнулся он, снова взяв ее руку в свою. – Почему у тебя постоянно холодные пальцы?

– Несколько лет назад была раздроблена кисть, с тех пор кровообращение нарушилось, видимо, собирали пальцы по кускам буквально, – отозвалась она.

Георгий поднес руку к губам, начал дышать, согревая.

– У тебя красивые руки, Ксения. Ты никогда музыке не училась?

– Нет. У меня вообще по части талантов большой дефицит, – улыбнулась Марина. – А что насчет тебя?

Георгий улыбнулся, поцеловал кончики ее пальцев.

– А я, представь, на саксофоне играю. Папа у меня в свое время был довольно успешным музыкантом, настоял, чтобы я учился. Но особых данных не оказалось – понимаешь ведь, природа отдохнула, так сказать, – он засмеялся, чуть откинув голову назад, и Марина ощутила вдруг желание прикоснуться губами к его шее. – Но в память о папе я иной раз достаю саксофон и играю его любимые вещи.

– А что случилось с твоим отцом?

– Он погиб при восхождении. Я был с ним и ничем не смог помочь, – просто ответил Георгий.

– Прости…

– Ну, что ты. Я уже большой мальчик, – усмехнулся он печально. – Это произошло семь лет назад, у меня было время свыкнуться с этой мыслью. Папа меня практически один воспитывал. Я ведь «ошибка молодости».

– Как это?

– А вот так, – Георгий отхлебнул остывший уже кофе и, поморщившись, махнул официанту, подзывая его.

Парень подскочил мгновенно, выслушал новый заказ и удалился, а Георгий, помолчав, продолжил:

– Вот так уж вышло. Папа был на гастролях в небольшом городке, познакомился с мамой – она работала в местном театре костюмером. Одна ночь, случайность – и назвали эту случайность Жорой.

Марина похолодела внутри – эта история очень напомнила ей собственную. Ее отец точно так же закрутил мимолетный роман с официанткой, и ту «случайность» назвали Мариной.

– А потом? – спросила она, снедаемая любопытством и желанием сравнить, насколько их истории похожи.

– А потом мама начала выпивать. Сперва просто выпивать, потом крепко пить. И тогда моя бабушка – ее мать – поехала в Ленинград и нашла отца. Тот был женат, дочь у него росла. Но он решил, что меня нужно забрать, приехал и забрал, а через год мама умерла, отравившись суррогатом.

Коваль сжала виски пальцами. У истории Георгия конец был куда более счастливым. Ее отец увидел свою дочь только через тридцать лет, когда Марина Коваль уже состоялась как человек и возглавляла крупную преступную группу в своем городе. Он не захотел думать о ней, маленькой, хотя знал о существовании и даже как-то приходил взглянуть. Но вот рискнуть благополучием своей семьи не захотел.

– А потом моя мачеха не выдержала, забрала Нельку и уехала в Москву, – продолжал Георгий, не заметив, как помрачнело лицо Марины. – А мы с папой остались в Ленинграде.

– Что – он даже не попытался вернуть жену?

– Почему? Попытался. Но она не смогла перебороть в себе ревность. И я ее не сужу, кстати. А с Нелькой у нас прекрасные отношения, мы часто встречаемся, я детей ее очень люблю. Когда папа погиб, они обе прилетали на похороны, и мы с мачехой нормально общались, хотя, разумеется, теплыми эти отношения не назовешь.

Георгий принял из рук официанта новую чашку кофе, поблагодарил и поставил ее перед Мариной:

– Пей, а то твой остыл совсем.

– Спасибо, – она сделала глоток и снова вернулась к заинтересовавшей ее теме: – Скажи, а ты простил отца за то, что он тебя не сразу к себе забрал?

Георгий какое-то время раздумывал, щелкая зажигалкой и глядя на пламя.

– Ты знаешь, я на него и не злился. Мне просто было важно знать, что он у меня есть.

– Но ведь он не помогал тебе, пока ты был маленьким, не растил тебя, в парке не гулял, книжек не читал, – не отставала Марина, словно сверяя свои чувства с его.

– Ну и что? Зато потом, в Ленинграде, он с лихвой это все компенсировал, – улыбнулся Георгий. – А почему ты об этом спросила?

Коваль вздохнула и умолкла, боясь заговорить – и уже не остановиться. Нашелся человек, который наверняка понял бы ее метания, ее страхи и ее ту – маленькую, так и оставшуюся на всю жизнь брошенной девочкой. Даже обретенный в зрелом возрасте отец так и не смог компенсировать ей ту боль, что причинил в свое время. Марине очень хотелось поговорить с кем-то об этом, но Хохол, например, искренне считал, что она должна понять и простить Виктора Ивановича. Он пересмотрел свое отношение к тестю как раз в тот момент, когда Марина лежала в коме, и только старый журналист мог помочь ему, Женьке, быстро и беспрепятственно выехать из страны. Марина вроде уже свыклась с мыслью, что у всех отец был с рождения, а у нее – только с тридцати трех лет, но иной раз маленькая обиженная девочка, вынужденная выживать все детство рядом с пьющей мамашей, вновь брала в ней верх над здравым смыслом, и от этого Марине становилось тяжело. Но сейчас она просто не нашла в себе физических сил заговорить об этом.

– Давай как-нибудь в другой раз, – уклонилась она. – И вообще – может, домой поедем? Я устала…

– Как прикажете, – улыбнулся Георгий и, подозвав официанта, попросил счет.

Они вышли из кафе. Уже совсем стемнело, зажглись фонари и праздничные гирлянды, в изобилии украшавшие витрины магазинов и кафе, фонарные столбы и просто деревья. Эта иллюминация возвращала к мыслям о празднике, о каком-то веселье, беззаботности и абсолютной бездумности настоящего момента. Марина вытянула ладонь, ловя падающие снежинки. Было совсем безветренно, и снег тихо падал на землю, искрился в огнях гирлянд и ложился чистым белым ковром. Она уже успела забыть, насколько прекрасной бывает зима здесь, за Уралом, насколько хороши морозы, относительно свежий воздух и очертания заснеженных гор на горизонте. Всего этого очень не хватало в Англии.

Марина бросила взгляд на большие уличные часы на здании мэрии. Прошло уже достаточно времени, а Ветка все не звонила. Нужно ехать домой, а ей почему-то не хотелось. Сегодняшнюю ночь она вынуждена будет провести в постели одна – ну, не при Ветке же продолжать свои игры с Георгием! К тому же невоздержанная на язык ведьма запросто поделится информацией с Хохлом, как только окажется в метре от него. Самое разумное – вообще отправить сегодня телохранителя ночевать домой, ведь живет же он где-то.

– Кстати, ты не рассказал мне, как из Ленинграда сюда попал, – взяв Георгия под руку, спросила Марина.

– Так жизнь повернулась. Работал я действительно врачом-реабилитологом, тут я тебе не соврал. Потом предложили мне окончить школу телохранителей – данные физические были. Ну, закончил. А сюда приятель сосватал, помог устроиться в «Феникс», с Геннадием Аркадьевичем познакомил.

– Н-да, – неопределенно протянула она, всматриваясь в очертания припаркованной у входа в арку машины. Сердце почему-то заколотилось так, что стало тяжело дышать, и Марина непроизвольно рванула застежки шубы. От Георгия не укрылось это движение, он приостановился и задержал Марину:

– Что-то не так?

– Кого ты охранял до меня? – вцепившись ногтями в его запястье, прошипела Коваль, не отрывая глаз от машины.

– Одно время – мэра, но недолго…

Он не успел договорить – Марина увидела, как машина, сдавая назад, медленно поползла по направлению к ним и боковое стекло с пассажирской стороны начало опускаться вниз. Она изо всех сил дернула Георгия за руку, увлекая за собой в подворотню, и побежала через полутемный двор, поскальзываясь на раскатанных детьми ледяных полосках.

– Что… что происходит? – выдохнул Георгий, уже успевший собраться с мыслями.

– Не останавливайся, нам нужно успеть вон до тех гаражей, туда машина уже не пройдет! – на бегу выкрикнула Марина, и он, перехватив ее за руку удобнее, побежал быстрее, практически волоча Коваль за собой.

Машина на самом деле влетела во двор и понеслась за ними, не разбирая дороги, – прямо по детской площадке. До гаражей оставались считаные метры, когда Марина зацепилась за что-то ногой и пробороздила коленями приличное расстояние. Георгий приостановился, рывком поднял ее на ноги и почти забросил в узкую щель между двух металлических гаражей, и сам споро юркнул следом. Преследователи уперлись в непреодолимое на машине препятствие. Пока они выбирались из машины и по одному протискивались в щель, Георгий, не выпуская Марининой руки, успел найти выход из гаражного массива, выскочить на проезжую часть довольно оживленной автострады и остановить первую попавшуюся машину.

Сидя на заднем сиденье старенькой «Таврии», Коваль осматривала разодранные брюки и просвечивающие в дырах кровоточащие раны на коленях.

– Больно? – Георгий повернулся с первого сиденья, успев объяснить пожилому водителю, куда ехать, и теперь смотрел на расцарапанные ноги Марины.

– Больно. Но бывало и хуже, – пробормотала она.

– Потерпи, сейчас приедем домой, все обработаем и перевяжем.

– Где ушиблась так, красавица? – вклинился в разговор водитель.

– С горки неудачно прокатилась, – пробурчала Марина, и он отстал, посоветовав, правда, дома намазать колени зеленкой, а внутрь, «для обеззараживания», как он выразился, принять граммов сто – сто пятьдесят «беленькой».

Георгий смотрел сочувственно, и это почему-то было ей приятно, хотя обычно любое сочувствие вызывало скорее агрессию. Определенно, этот человек буквально за сутки сумел что-то изменить в ее восприятии жизни, и эти изменения Марине даже нравились. Как и присутствие Георгия.

«Бывает же, – думала она, отвернувшись к окну и кусая костяшку пальца. – Совершенно случайный человек, абсолютно непреднамеренная встреча – и я теперь думаю о нем с теплотой, мне хочется, чтобы он был рядом, мне тяжело представить, что утром не увижу его в кухне варящим кофе. Ну, не влюбилась же я?! Ведь Хохол, Хохол же! Мой Женька, мой мальчик… Человек ради меня всем рискнул, а я в благодарность упала в койку с первым встречным. Правда, это вполне в моем стиле… Но как он перенесет на этот раз? Ведь тоже не становится моложе, с годами все делается острее, в том числе и восприятие некоторых моментов».

Машина остановилась возле дома, где Марина снимала квартиру, Георгий рассчитался с водителем и помог ей выйти. Ощутимо болело правое колено – то самое, что с таким трудом и многолетними усилиями удалось заставить работать относительно нормально. Марина, наступив на правую ногу, поморщилась – если так пойдет дальше, ей придется вернуться к трости, а это совершенно нежелательно в нынешних условиях.

– Болит? – заботливо спросил Георгий, и Марина кивнула, закусив губу. – Ничего, потерпи немного, домой зайдем – я обработаю все, сделаю массаж, будет легче.

Она согласно кивнула, оперлась на протянутую руку и, хромая, пошла за ним в подъезд.

Марину беспокоило еще и то, что до сих пор не позвонила Ветка. Прошло несколько часов с момента ее первого звонка, времени вполне достаточно, чтобы собраться и организовать отъезд. Если только не случилось еще чего-то…

Мысли Марины вернулись к Георгию. Едва переступив порог квартиры, она, захлопнув дверь, вцепилась пальцами в отвороты его дубленки и, глядя снизу в глаза, зашипела:

– Почему ты не сказал, что охранял Орлова?!

– А почему я должен был говорить об этом? – спокойно спросил Георгий, нимало не смущенный вопросом и не испуганный взглядом.

– Генка в курсе? – игнорируя его реплику, продолжила Марина.

– В курсе. И что?

И тут Марина сообразила – а ведь Генка не мог знать, что вокруг Виолы творится такое. Она не говорила ему, совершенно точно – не говорила. И про Беса вполне мог узнать только от Хохла и уже после Марининого отъезда – если вообще узнал. Георгия он приставил к ней явно по Женькиной просьбе – но никак не мог представить, что телохранитель, работавший на Гришку, может представлять какую-то потенциальную опасность для Марины.

– Давай спокойно поговорим и не на пороге, а как люди, – попросил Георгий, отцепляя ее пальцы от дубленки. – Ты всегда такая торопливая?

– Когда за мной гонятся какие-то мужики на машине – то практически всегда, – кивнула она, медленно расстегивая шубу. – Нервирует меня это, уж не знаю, как так вышло.

– Понимаю, – подыгрывая, кивнул он. – Я бы тоже нервничал.

Марина скинула шубу прямо на пол, сбросила сапоги и направилась в спальню, чтобы снять разодранные брюки и осмотреть, наконец, разбитые колени. В голове вертелось что-то, мешающее сосредоточиться на ранах, что-то, связанное с Георгием и его работой у Беса.

– Почему ты ушел от Орлова? – спросила она, услышав, как телохранитель вошел в комнату.

– Зачем тебе? И откуда ты вообще знаешь нашего мэра?

Он присел перед ней на корточки, разложил на кровати вату и бинты, откупорил флакон с перекисью и принялся тампоном обрабатывать ссадины. Коваль закусила губу, но молчала – как-то негоже шипеть и извиваться от боли, не так уж она невыносима.

– Ты не ответил.

– Да и ты промолчала, – парировал Георгий.

«А ты не настолько прост, как кажешься, – с неким даже уважением подумала Марина. – Но я не люблю, когда люди что-то скрывают. Особенно – если этим людям мне приходится доверять собственную жизнь».

Георгий закончил неприятные процедуры и с улыбкой констатировал:

– Придется полежать пару дней.

– Еще чего! Это не переломы, а всего лишь содранная кожа, буду я из-за такой ерунды в постели валяться! – возмутилась она.

– А если я составлю компанию? – игриво предложил Георгий, поглаживая ее по ногам, но Марина не поддалась, набросила на ноги покрывало.

– Ты не увиливай, Жорж. Минут пятнадцать назад я задала тебе четкий и конкретный вопрос, и теперь хочу получить не менее конкретный ответ.

Георгий взлохматил волосы, изобразил на лице смирение и вздохнул:

– Вот же ты какая зараза. Чистая НКВД!

– А ты чистосердечно – и проблем не будет, – посоветовала она. – Я ведь чувствую, есть что-то такое, чего ты говорить мне не хочешь. А придется!

Георгий помолчал какое-то время, словно взвешивал возможные порции правды.

– Я работал у него недолго – около трех месяцев всего. У него вроде в планах было меня в личные телохранители взять, но потом вокруг все стало взрываться, падать и взлетать, ну, Григорий Андреевич совсем голову потерял и начал охрану, как колоду, тасовать. А потом и вовсе новых набрал. Собственно, вот и все.

«Тогда совсем непонятно. Если при тебе особых косяков не случилось, кроме тех, что Гена организовал по моей просьбе, то почему за тобой кто-то охотится? – подумала Марина, выслушав его ответ. – Ни с чего ничего и не бывает. Тут два варианта – либо ты что-то знал из того, что не должен был, либо соврал мне. Как проверить? Пока не знаю».

– А жену его ты знал?

– Виолу Викторовну? Видел пару раз. А что?

– Она моя подруга. И я жду ее к себе сегодня.

– Ты хочешь, чтобы я ушел? – он взял Маринину руку и погладил пальцы.

Коваль молчала. «Я не хочу, чтобы ты уходил – и не могу оставить тебя здесь. Что мне делать?»

Он обнял ее, прижал к себе и поцеловал в висок. Марина вдруг почувствовала себя совсем маленькой и беззащитной, и только в этих руках ей спокойно. «Неужели вот так выглядит последняя любовь? Та, которая запомнится до смерти? Нет! Этого не может быть! Это просто страсть – животное влечение, тяга к самцу – как еще это называется? Я ведь не люблю его… да и как можно любить человека, с которым едва знакома? Я опять запуталась, заплела себя по рукам и ногам, черт…»

– Я понял. Мы сделаем так. Я дам тебе свой номер мобильного, если что – ты набери, и я приеду, – сказал Георгий, поняв: ответа он не дождется.

– Я уже не уверена, что она приедет, – пробормотала Марина. – Довольно поздно, она должна была позвонить.

– Это что – просьба остаться? – чуть улыбнулся Георгий, легонько щелкнув ее пальцем по носу.

– А как ты хочешь? – серьезно спросила она, догадываясь, что именно сейчас услышит.

Но вместо ответа Георгий нежно поцеловал ее, потом еще и еще раз. Они самозабвенно целовались, вмиг отрешившись от остального мира, от окружавшей действительности.

– Не уходи… – попросила вдруг Марина хрипловато. – Не оставляй меня здесь одну.

– Конечно. Все будет так, как ты скажешь.

Ветка не позвонила ни поздно вечером, ни к ночи, ни с утра. Марина, проснувшись около девяти, первым делом схватила мобильный, но никаких пропущенных звонков там не обнаружила. Держа телефон в руках, она мучительно хотела позвонить сыну – услышать его звонкий голосок, родные интонации и чуть грассирующий выговор. Но – нельзя. Они с Хохлом давно договорились на эту тему – если она уехала, то не звонит и ребенка попусту не дергает, если только это не происходит накануне возвращения. Возвращаться она пока не планировала…

Веткин телефон был выключен, и это еще больше насторожило Марину. Неужели что-то случилось?

Она встала, придерживая накинутое на плечи одеяло, закрыла форточку и поежилась. За ночь комната выстывала так, что казалось, будто босиком стоишь прямо на льду. «Зато голова свежая, – подумала Марина, натягивая халат и засовывая ноги в тапочки. – Правда, не знаю еще, чем мне ее сегодня забьют, голову эту».

К ее удивлению, Георгия в квартире не было. На вешалке в коридоре отсутствовала его дубленка, не было ботинок. Марина пожала плечами, хотя почему-то ее огорчила отлучка телохранителя, и побрела в кухню варить кофе. На столе обнаружилась записка: «Не теряй, уехал на пару часов. Не открывай дверь незнакомым людям и постарайся никуда не выходить. Целую нежно. Твой». Ни имени, ни подписи – только вот это «твой».

– Ха-ха-ха, – механически проговорила Коваль, опускаясь на табуретку. – Куда это «мой» смылся с утра пораньше? Выходные же вроде в этой стране…

Стоя под душем, она вдруг четко поняла причину своего недовольства. «А ведь я ревную! Обалдеть можно – ревную! Стою вот тут и постоянно думаю, что он мог не сказать мне, что женат, например. Ведь он не говорил, а я не спрашивала. Нет, мне, конечно, безразлично, я никогда по этому поводу не парилась, но противно… Уехал к жене – а что, имеет право. Черт…»

Кофе получился невкусным, сигарета не принесла никакого удовольствия – в общем, утро не задалось. Зато удался звонок в банк – ей сообщили условия открытия счета и назвали день и время, в которые она может подойти и все оформить.

– И это прекрасно, хоть тут зашевелилось, – пробормотала Марина, сунув мобильный в карман халата.

Схема была проста, но пока еще эффективна, особенно если учесть малые размеры города и ограниченность предложений в банковской сфере. Сняв офис, Марина планировала открыть счет в банке – но не индивидуальный, а корпоративный, о чем, разумеется, не будет знать «клиент». Как только деньги поступят на счет, Марина сможет преспокойно при помощи своей карты снять их и счет закрыть. Вот и все. Это в ее глазах не было чем-то из ряда вон – просто компенсация за все, что она дала Николаю, и чего он, к его несчастью, не оценил. Никакой крови, никаких убийств – только обнуленные счета фирмы его супруги. Конечно, он не узнает, откуда прилетело, и это убьет какой-то процент радости от возмездия, но ничего, это она как-нибудь переживет.

«Куплю тот дом в Черногории», – вдруг подумала Марина. Ей всегда нравилась эта страна, куда они как-то ездили с Хохлом и Грегори. Чем-то привлекали старинные городки-крепости, узкие улочки, маленькие лавочки прямо в домах – а наверху квартиры хозяев. Нравился запах жареной рыбы, доносившийся из небольших ресторанчиков, негромкая живая музыка – в каждом заведении непременно был свой скрипач или гитарист, пианист или певец. Нравилась широкая набережная над городским пляжем между Будвой и Бечичи, по которой они часто гуляли вечером из одного городка в другой. И именно там, в Бечичи, Марина присмотрела дом, который вдруг страстно захотела приобрести. Небольшой двухэтажный домик казался картинкой из старого журнала – балкон на втором этаже весь в цветах, терраса первого заплетена плющом и хмелем, аккуратный двор, большие окна первого этажа и крохотные, прикрытые решетчатыми ставнями – на втором. Марина, едва взглянув, почувствовала укол в сердце – этот дом мог стать хорошим летним прибежищем. И ехать недалеко, и море – вот оно, под ногами буквально, двадцать шагов по брусчатке вниз. И можно три месяца проводить там.

– Да, точно, сейчас все здесь закончу и рвану туда, посмотрю, подумаю, – решила она, потягиваясь.

Телефон закрутился на столе, вибрируя. Едва взглянув на дисплей, Марина сразу же схватила трубку и почти закричала:

– Да, родной!

– Ишь ты… – насмешливо протянул Хохол. – Родной пока? Это обнадеживает.

Марина удивленно отвела трубку от уха и снова бросила взгляд на дисплей, словно желая убедиться, что это все-таки муж.

– Что за тон? – недовольно спросила она.

– Нормальный тон. Обычный. Как дела?

– Все хорошо. А у тебя?

– Да и у меня вроде неплохо.

Повисла пауза. Диалог мало напоминал общение супругов, находящихся в разных странах и не видевших друг друга уже несколько дней. У Марины создалось впечатление, что Женька откуда-то узнал о ее связи с Георгием и теперь просто ждет момента, чтобы поймать ее на слове и обрушиться с обвинениями.

– Ну, раз все хорошо, не смею тебе мешать, – подытожил молчание Хохол и отключился.

Марина разозлилась – поведение Женьки в последнее время совершенно не поддавалось никаким объяснениям. Он не обвинял, не кричал – но был холоден, сдержан и вот так зло ироничен, что для него вообще не было характерно. Ирония, точно так же, как здравый смысл, плохо соответствовала тому человеку, которого Марина знала и за которого вышла замуж. Он очень изменился в последние годы, и эти изменения не всегда нравились ей. То он вдруг оборачивался ангелом всепрощения и смиренно склонял голову перед ее капризами, терпеливо их снося, а то вдруг делался вот таким странным и чужим, и Марина никак не могла взять в толк, с чего бы происходить таким превращениям.

– Л-ладно, – протянула она, постукивая ногтями по столешнице, – потом разберемся, не до тебя сейчас.

Некоторые люди имеют свойство всегда оказываться «не ко двору» и не ко времени. Марина убедилась в этом буквально через час после странного разговора с мужем. Звонок в дверь заставил ее напрячься – у Георгия были ключи.

Коваль на цыпочках подошла к глазку и едва не выматерилась от избытка эмоций. За дверью обнаружилась Виола с Алешей. Мальчик едва стоял на ногах, а Ветка, на плече которой висела огромная спортивная сумка, тянувшая ее в сторону, как могла, придерживала его.

Марина распахнула дверь и буквально втащила подругу вместе с сыном в коридор:

– Сдурела?! Я же просила позвонить!

– Не было у меня времени на звонки! – рявкнула в ответ Ветка, роняя на пол сумку и свободной рукой перехватывая Алешу, начавшего оседать по стене. – Сейчас, малыш, я тебе помогу, – это было сказано уже совершенно другим, ласковым и заботливым тоном, и Марина устыдилась своей вспышки – ну, в самом деле, больной ребенок – а она тут с претензиями.

– Давай лучше я, – она присела около Алеши, споро сняла с него ботинки, стянула шапку и куртку. – Опирайся на меня, пойдем на диван, – предложила мальчику, и тот ухватился за ее талию.

Уложив Алешу в большой комнате и подсунув пару подушек, чтобы было удобнее лежать, Марина дала ему пульт от телевизора.

– Тебе соку принести? У меня там еще есть пирожные, хочешь?

– Пирожные мне нельзя, а сок буду, – глядя на Марину голубыми чистыми глазами, отозвался он. – А у тебя есть какая-нибудь книга?

Коваль виновато развела руками:

– Нет. Только журнал, но он женский, вряд ли тебе будет интересно.

– Ладно, тогда телевизор, – вздохнул мальчик и тут же потерял всякий интерес к Марине.

Коваль вышла в кухню, куда, как она услышала, перебралась Виола и теперь выбрасывала из сумки на стол какие-то таблетки в упаковках.

– Я его уложила, он телевизор смотрит, – сказала Марина, усаживаясь на табуретку и придвигая к себе пепельницу.

Ветка не отреагировала, сдвинула лекарства к стенке и вышла. Марина закурила, прислушиваясь к тому, как подруга разговаривает с сыном за стеной. Поведение Ветки насторожило ее до крайности – нервная, издерганная, какая-то ожесточившаяся. Как она добралась сюда, почему одна? Где хотя бы кто-то из охраны, где этот ее Саня, которого Марина просила узнать, что возможно, о стреляной гильзе? Ни звонка, ни сведений – причем не только от этого Сани, но и от человека, к которому она его посылала.

– Где твой телохранитель, кстати? – спросила Коваль и едва не свалилась с табуретки от той волны ненависти, которой окатила ее Ветка в ответ.

– В морге!

Марина ткнула окурок в пепельницу и тут же взялась за новую сигарету.

– То есть?

– Ты ведь его к Яше Киршману посылала? Ну, так и Яшу тоже наглухо, даже старика не пожалели.

Марина не могла понять, откуда Ветка узнала про Яшу – адрес его она назвала на ухо телохранителю, а имя даже не произнесла. И выходило, что за Саней увязался кто-то от самого коттеджа и проводил аккурат до квартиры Яши в Ершовке – старом рабочем районе, где практически все дома на одно лицо. «Надо же – и старика подставила, – со злостью на себя подумала Коваль. – Хохол узнает… Черт возьми, да что ж тут происходит-то?!»

Яша Киршман, восьмидесятилетний старичок – резчик по дереву, был стародавним знакомым Хохла. Именно ему в свое время Женька заказывал знаменитую Маринину тросточку с выкидным лезвием. У старика были отличные связи в милиции, а именно – в среде криминалистов, там работал муж его племянницы, и именно потому Марина надеялась на помощь Яши в деле опознания гильзы. А вышло вон как…

– Ветка! – решительно заговорила она, погасив сигарету. – Давай начистоту. Ну, невозможно тыкаться по углам! Никогда ведь не узнаешь, откуда прилетит! Как я могу тебе помочь, если ты сама мне мешаешь?! Ведь ты знаешь или догадываешься, кто может стоять за всеми этими снайперскими игрищами! Ну, так помоги мне! Себе помоги!

Ветка прекратила, наконец, выгружать из сумки всякую ерунду, распрямилась и потянулась к Марининым сигаретам. Закурив, сделала две глубокие затяжки, выпустила дым и, вздохнув, как перед прыжком в воду, сказала:

– Я думаю, это Гришкин сын.

Марина, как раз в этот момент сделавшая глоток минералки прямо из бутылки, поперхнулась от неожиданности:

– Гришкин – кто?!

Ветка докурила и снова вздохнула:

– Сын, дорогая. Единственный его сын, который не носит его фамилии и никогда его не видел.

Коваль отказывалась верить в реальность происходящего. Она знала Беса много лет и ни разу за все эти годы не слышала даже упоминаний о том, что у него есть ребенок. Какой сын – в его-то положении?! Ведь и покойный Малыш, двоюродный брат как-никак, тоже никогда не говорил об этом. Не знал? Скрывал? Теперь не спросишь…

– Стоп, погоди, – пробормотала Коваль, поняв, что никак не может справиться с полученной информацией.

Она встала, вынула из шкафа бутылку коньяка – привычка делать запас спиртного осталась все-таки со старых времен, и Марина, зайдя в супермаркет сразу после прилета, почти машинально ухватила «Хеннесси» с полки, – две чашки и выставила все это на стол. Ветка только хмыкнула – по ее лицу было видно: она тоже не против «смазать» разговор. Быстро накромсав лимон и вынув из холодильника нарезку красной рыбы, Марина разлила коньяк в кружки и, не чокнувшись даже, опрокинула содержимое своей одним глотком.

– Уф! – поморщившись, она забросила в рот ломтик лимона, зажевала коньячный вкус и помотала головой. – Слушай, вот это номер… А ты-то как узнала?

Ветка вертела кружку в тонких, почти прозрачных пальцах с бледным телесным маникюром и никак не решалась опустошить ее. Наконец, зажмурившись, поднесла к губам и залпом выпила, закашлялась, замахала свободной рукой. Марина подсунула ей лимон, но Ветка уже сама схватила ломтик рыбы, сунула в рот и открыла, наконец, глаза, наполнившиеся слезами.

– Господи, какая дрянь… – выдохнула она, проморгавшись.

– Окстись! – засмеялась Марина. – Отличный коньяк, между прочим. И даже для вашего города – отличный.

– Ну, зная тебя, не удивлюсь, что ты исключительно по цене выбирала, – не удержалась от подкола Ветка. – Так вот про Гришку… Я узнала, как ты понимаешь, совершенно случайно – он не собирался со мной этой информацией делиться. Получил какое-то письмо, привез из мэрии, прочитал – и за сердце схватился. Пока я бегала врача вызывать, письмо куда-то исчезло, я все потом обшарила – не нашла. Думаю, он его спалить успел. Но это неважно. Он свалился с приступом, неделю был вообще никакой, а когда стал чуть лучше себя чувствовать, я аккуратненько с ним поработала. И оказалось, что много лет назад в Мордовии по молодому делу у него роман случился с какой-то девкой из зоновской обслуги – не знаю, как там это у них называется. В общем, она родила сына и уехала куда-то на Север. А теперь вот тяжело заболела и рассказала парню, кто его отец. Ну, дальше сама понимаешь – мама в больницу, сынок на лыжи – и сюда. Письмецо папаньке бросил на адрес мэрии. Вот так…

Ветка снова закурила, подперла кулаком подбородок. Марина чертила вилкой на столе какие-то знаки, а когда пригляделась, увидела на цветной клеенчатой скатерти совершенно конкретный иероглиф «судьба».

– А с чего ты решила, что это он? – спросила она, полюбовавшись иероглифом.

Ветка вздохнула и прислушалась к тому, что происходило в квартире. Алеша по-прежнему смотрел телевизор и не требовал внимания к себе.

– А потому, что больше некому, мне кажется.

– Это не аргумент, – не согласилась Марина, – не аргумент, понимаешь? Может, парень просто хотел папеньку, так сказать, в натуре посмотреть, а не жить с байкой, что папа – «героический летчик»?

Ветка помотала головой, и ее белокурые кудряшки взлетели шапкой и снова опустились на плечи.

– Нет. Если бы он хотел, то позвонил бы, приехал сюда, в конце концов.

– Ты совсем спятила? И кто бы его сюда пустил? Ваши церберы? Ну, хотя, насколько я видела на днях, парнишка мог спокойно на танке въехать – никто бы сильно не удивился, – ехидно хохотнула Марина. – Но по сути, Ветка, никак бы он не попал к Гришке, да еще предварительно написав. Мальчик не дурак. Это ж ему лет двадцать?

– Двадцать один будет в феврале. Я хорошо запомнила, потому что Гришка об этом часто думал.

– Ну, не грудной.

Марина замолчала, раздумывая, что делать со всем этим дальше.

– Мотив, Ветка, – изрекла она наконец, – должен быть какой-то мотив, чтобы человек вдруг начал палить по женщине и ребенку. Вот поверь – я в жизни ну всяких отморозков повидала, но мало кто из них мог поднять руку на ребенка. Даже Вилли – помнишь, был у меня такой красавчик?

– Чего – «был»? До сих пор вон в городском морге трудится, – брезгливо сморщила носик подруга. – Но это-то при чем?

– А при том. Должен быть очень веский повод. Настолько веский, чтобы у мальчика переклинило голову. И потом – он ведь явно профессионально владеет винтовкой. Не каждый дилетант может влепить пулю точно в шарик, например, над твоим плечом. Или в клоуна этого, что у Алешки в комнате был. Понимаешь?

Ветка обхватила себя руками и принялась раскачиваться на табуретке, как китайский болванчик. Лицо ее сделалось бледным, глаза потухли, но Марина чувствовала – она думает, прикидывает и, возможно, что-то еще знает, о чем промолчала до сих пор.

– Слушай, подруга, – вдруг вспомнила Коваль, – а ты не знаешь такого Георгия Данилевского?

– Данилевского? – сдвинула брови Ветка. – Не помню что-то. А кто это?

– Да так… – пробормотала Марина, у которой почему-то именно сейчас всплыла в памяти фамилия Георгия, и это очень ее нервировало. Почему сейчас, в связи с информацией о сыне Беса? Какая связь? – Ладно, давай не будем сейчас голову ломать, все равно ничего не изменишь пока. Ты документы сделала?

Ветка молча кивнула.

– Отлично. Сейчас я папе позвоню, а ты пока подсуетись сама, билеты закажи до Москвы.

Марина вышла из кухни, по пути заглянула в большую комнату – Алеша задремал, пульт выпал из его руки и валялся теперь на ковре около дивана. Коваль на цыпочках зашла в комнату, подобрала его, выключила телевизор и поправила плед, которым был укрыт мальчик. Алеша не пошевелился, только судорожно вздохнул во сне. Закрыв за собой дверь, Марина ушла в спальню и позвонила отцу. Старик огорченно сказал, что билет уже купил, но сейчас попробует что-нибудь сделать через знакомого, чтобы Ветка с мальчиком смогла улететь одним рейсом с ним.

– Я тебе сейчас письмом сброшу копии документов, – пообещала Марина. – Пап, а ты сам-то как? Как сердце?

– Странно, что ты спросила, – как-то невесело рассмеялся отец.

– Почему?

– Обычно тебя не интересуют такие подробности. Но я не обижаюсь – старики мало кому интересны.

– Пап, хватит, а? – попросила Марина. – Я спросила о здоровье, а ты мне уже лекцию прочел об отношении к старикам.

– Ну, что ты, Мариша, какая лекция, это ж я так… А сердце – что… по возрасту. Присылай документы, я постараюсь все сделать за сегодняшний вечер.

Осадок от разговора с отцом почему-то остался неприятный. Марина не чувствовала себя виноватой, но на душе почему-то заскреблась кошка – как будто отцу мало внимания, а она нарочно не хочет ему его уделить. У Коваль было свое мнение на этот счет, и старая детская обида, моральная травма, нанесенная тяжелым детством, в котором отца не было, а были только неприятности и трудное выживание, не давали ей в полной мере считать Виктора Ивановича отцом. Она и так сделала больше, чем от нее можно было ожидать при ее характере, ведь пойти на контакт и начать относиться к бросившему ее человеку хотя бы без агрессии для Марины уже было почти подвигом.

Едва она открыла ноутбук, чтобы отослать отцу Веткины документы, как раздался звонок – это оказался Георгий.

– Скучаешь? – требовательно спросил он без всяких предисловий, и Марина неожиданно для себя призналась:

– Да, ужасно.

– Это хорошо, – тоном заправского соблазнителя произнес Георгий. – Я скоро приеду, и мы это обсудим.

– Жора… я не одна.

– То есть? – напрягся он, и Марина с удивлением услышала ревнивые нотки.

– А я не обещала, что ты будешь единственным, – холодно сказала она, давя в себе смех.

Он замолчал. Марина тоже молчала, с интересом ожидая дальнейшего развития ситуации. Она была честной с собой – он идеально подходил ей в постели, с ним было спокойно и хорошо, но никакого сравнения с Хохлом Георгий не выдерживал. Каким бы ни было их расставание в аэропорту, как бы они ни общались по телефону – у Марины даже мысли не возникало больше о том, что она сможет жить без Женьки. И никакой Георгий, будь он святым и с крыльями, не заменит ее безбашенного, жесткого и одновременно очень нежного Хохла.

– Если я понадоблюсь, вы знаете мой номер телефона, – сухим, официальным тоном проговорил Георгий, и Марина фыркнула:

– Н-да… А ты, оказывается, ревнив. Ну, так расслабься – у меня Виола с сыном, я не хочу, чтобы она тебя тут видела.

– Она меня не знает.

– Может вспомнить твое лицо или – что еще хуже – пороется в твоей голове и выяснит то, что не должна знать. Я отправлю ее на Кипр и потом тебе позвоню.

– Будь осторожна.

Он положил трубку, а Марина, удовлетворенно улыбнувшись, вернулась к отправке письма отцу.

Ветке удалось купить билеты на ранний утренний рейс, а Виктор Иванович сделал все, чтобы она смогла полететь вместе с ним на Кипр. Марина с облегчением выдохнула – осталось только довезти Ветку с ребенком в аэропорт, а там уже ей ничего не угрожает. «Да и мне будет легче – я хотя бы не буду переживать за них и смогу заняться всеми этими делами спокойно и взвешенно».

За остаток вечера Марина сумела при помощи Ветки найти агентство, занимавшееся арендой автомобилей, и взять там приличную машину. Фамилия Виолы и ее звонок владельцу агентства решили все вопросы, даже несмотря на выходной день, и ухоженная «Мазда» была припаркована во дворе дома с полным баком бензина.

– А есть преимущества быть мэрской женой, ага? – улыбнулась Марина, когда они с Веткой возвращались с улицы с ключами от машины и двумя пакетами продуктов.

Ветка только плечами передернула:

– И не говори!

Они тихо поужинали, разбудив и накормив Алешу, и Марина настояла, чтобы Ветка с мальчиком легли и хоть немного поспали перед дорогой. Сама же устроилась с ноутбуком в спальне на кровати и принялась составлять «рекламный проспект» своей будущей «фирмы».

Почтовый ящик тихонько звякнул, и в углу монитора заморгал белый конверт письма. Открыв его, Марина чуть не заплакала – это оказалось письмо от Грега. «Мамочка, я тебя очень люблю и скучаю. Мы с папой сидим в аэропорту, скоро наш самолет. Очень хочу, чтобы ты к нам быстрее прилетела. Крепко тебя целую».

Коваль провела пальцами по монитору и закусила губу. Сын скучал и ждал ее, а она снова занята какой-то ерундой.

– Больше никогда… – пробормотала она, – никогда не оставлю тебя. И не буду влезать никуда, хватит.

Каждый, кто хоть немного знал ее в прежней жизни, сейчас усмехнулся бы и покачал головой – Коваль и «никогда»… ну-ну, сомнительно.

Чтобы не мучиться с подъемом, Марина так и не легла спать, проведя остаток ночи за ноутбуком с кофе и сигаретами. Поболтала в аське с Машкой, страдавшей от своей обычной бессонницы, посмотрела какие-то сайты и Машкин же интернет-дневник. В сон не клонило, и это было хорошо – скоро за руль, лучше потом отоспится. Машка порадовала стихотворением, от которого Марина почему-то вдруг загрустила и принялась вспоминать какие-то моменты из жизни с Хохлом. Женька стоял перед глазами такой, каким был при их самом первом близком знакомстве, – огромный, в серых джинсах и черной короткой кожанке, под которой ясно угадывался пистолет, с выражением восхищения и какого-то легкого испуга в прищуренных серых глазах. Она помнила свое ощущение от той встречи – боялась его и хотела. Да, хотела, хотя и не признавалась себе в тот момент в этом странном желании. Но было что-то в его фигуре, в глазах, в обыскивавших ее ручищах, что заставляло Марину подумать о Хохле как о мужчине.

– Пришли мне по почте стихотворение, – попросила она Машу, и та отправила в ответ краснеющий смайлик.

– Не люблю свои стихи.

– Ну и не люби. А мне отправь, раз я попросила.

Почтовый агент звякнул через пару минут, и Марина, открыв письмо, еще раз перечитала стихи:

– Мне бы чуточку

Твоей веры,

Дотянуться до небес —

Сразу,

Покорить тебя

Одной фразой,

Самому поднять флаг

Белый.

Мне бы чуточку

Твоей силы,

Чтоб хмельная, через край,

Смелость,

Как горячее вино, грела,

Переполнила огнем жилы.

Мне бы чуточку

Твоей ласки,

Невозможного испить —

Вдоволь,

Открываться и любить

Снова,

И чтоб случай

Не прервал сказки[1].

Она не могла понять, что именно в этих строках так задело ее душу, но, перечитав еще пару раз, решила, что это, наверное, и неважно. Хорошие стихи как хороший коньяк – будят воспоминания и оставляют чудесное послевкусие.

В большой комнате раздался шорох – встала Ветка, вышла, тихо прикрыв дверь, и появилась в кухне – заспанная, с чудовищными мешками под глазами, всклокоченная и помятая.

– Ты так и не легла?

– Нет. Увезу вас, вернусь – и выпаду из жизни на сутки, – улыбнулась Марина, одновременно прощаясь в аське с Машей. – Кофе хочешь?

– А коньяка не осталось?

– Ух ты! С утра похмеляться – признак надвигающегося алкоголизма, между прочим.

– Да ну? Вот спасибо, не знала! – саркастически отозвалась Виола, открывая один из шкафов и вынимая оттуда бутылку, в которой на дне еще плескалось немного коричнево-золотистой жидкости. – Я в кофе добавлю, а то проснуться не могу никак.

Марина понимающе кивнула и встала, чтобы налить кофе в две чашки.

– Ты бы съела что-нибудь, – посоветовала она Ветке, уцепившейся за чашку, как за спасательный круг, – ведь неизвестно, когда сможешь поесть нормально.

– Не могу, – отмахнулась Ветка.

– Ну, как хочешь.

Они в молчании допили кофе, и Ветка ушла в душ, а Марина, выглянув в окно, попыталась понять, насколько холодно на улице. Хоть час был и ранний, по дороге уже неслись машины, а по тротуару спешили ранние пташки – видимо, из тех, чья работа не позволяла отдыхать столько даже в праздники. Судя по поднятым воротникам мужчин и прижатым к лицу варежкам женщин, мороз за ночь усилился.

Сходив в душ, она помогла Ветке собрать полусонного Алешу, который никак не хотел одеваться и хныкал, недовольный таким ранним подъемом. Ветка терпеливо уговаривала сына, обещала что-то, а сама довольно споро натягивала на него одежки.

– Побудь с ним, я сейчас сюда кашу принесу, – попросила она, и Марина села на диван рядом с мальчиком.

Тот ухватил ее за руку:

– Зачем мы так рано встали?

– Вы с мамой сегодня полетите на самолете отдыхать. Ты когда-нибудь летал на самолете?

– Нет.

– О, тогда тебе будет очень интересно. Ты сегодня даже на двух разных полетишь, – пообещала Марина, поглаживая чуть вялую, влажную ладошку Алеши.

– А папа?

– Леша, папа болен, он пока не может с нами полететь, – опередила Марину Ветка, вошедшая с пиалкой каши и стаканом молока. – Давай поедим, а то скоро уже нужно выходить.

– Ладно, вы тут разбирайтесь, а я пока сумку твою в машину отнесу. – Марина поднялась с дивана и вышла в прихожую, быстро натянула сапоги и шубу, прихватила спортивную Веткину сумку и покинула квартиру.

Мороз был крепкий, она сразу ощутила это, едва переступила порог подъезда и оказалась во дворе. Лицо защипало, а дыхание мгновенно сбилось. «Градусов тридцать, похоже», – подумала Марина, направляясь к машине, и вдруг с удивлением обнаружила прямо рядом с ней припаркованную «Хонду» Георгия. Сам владелец мирно посапывал на водительском сиденье, откинув спинку почти горизонтально. Сунув сумку в багажник, Марина постучала согнутым пальцем в стекло, и Георгий мгновенно принял сидячее положение. Увидев Марину, он открыл дверь и вышел, сразу же обхватил Коваль руками и прижал к себе:

– Я соскучился, между прочим.

Она поцеловала его и отстранилась:

– Ты что же – ночевал здесь? Так я вроде выглядывала недавно.

– Нет, я минут сорок как подъехал.

– А как узнал?

– Немного отреставрировал твой телефон, – ухмыльнулся он, и Марина вскипела:

– Это еще что за новости?!

– А как иначе? Скажи – я сделаю.

Коваль вынула из кармана мобильный и растоптала его сапогами. Георгий только головой покачал, присел и поднял сим-карту:

– Ну и выходки у вас, барышня. Хороший телефон был, – констатировал он, сидя на корточках.

– Не проблема. Куплю новый. Все?

– Симку возьми.

– И симку не возьму. Не ищи дурнее себя, договорились? – она смотрела на него сверху вниз.

– Договорились. – Георгий встал, поправил шарф и насмешливо посмотрел на Марину: – Успокоилась?

– А я не волновалась, – пожала плечами Коваль, вытаскивая сигареты и зажигалку. – А вот ты пока можешь быть свободен. Я не хочу, чтобы Ветка тебя видела.

– Не увидит. Я сейчас за угол отъеду, а потом до аэропорта буду держаться на расстоянии. Не могу тебя выпустить из виду.

Коваль закурила и вдруг, изучающе глядя в лицо Георгия, задумчиво протянула:

– А вот интересно мне, почему все-таки и на тебя кто-то охотится, а? И нет ли тут связи с некими событиями, произошедшими в доме Гришки в последние полгода? Сдается мне, что все не так просто… А ты явно темнишь. Но я это непременно выясню.

Повернувшись на каблуке сапога, она бросила сигарету в сугроб и пошла к подъезду.

Ветка уже успела одеть сына в пуховик и ботинки, натянуть ему шапку и усадить на вынесенный из кухни табурет. Когда Марина вошла, они в один голос спросили:

– Все, выходим?

Марина улыбнулась, обняла Ветку, почувствовав, как та напряглась и готова заплакать. Вдвоем они вывели Алешу на площадку, кое-как одолели лестничный марш на первом этаже и вышли на улицу. Машины Георгия не было, и Марина вздохнула с облегчением. Но она чувствовала его присутствие рядом, и от этого тоже было немного спокойнее – все-таки зима, прокатная машина, раннее утро и длинная загородная трасса внушали ей, давно не водившей автомобиль по российским дорогам, некоторое опасение.

Однако все сложилось вполне удачно. Выехав из города на почти пустую в ранний час заснеженную дорогу, ведущую в аэропорт, Марина почувствовала себя за рулем уверенно, однако старалась не развивать скорость и забыть о своих навыках экстремального вождения. Алеша задремал на заднем сиденье, Ветка рассеянно смотрела в окно на проносившиеся мимо деревья, укутанные в белые снежные шубы. Марине мучительно хотелось курить, но открывать окно при ребенке было нельзя, и она терпела.

– Гришка в реанимации лежит? – спросила она, и Ветка встрепенулась.

– Да, а зачем тебе?

– Навестить хочу, – ухмыльнулась Коваль. – Да не бойся, шучу, – опередила она Веткин возглас, – кто меня к нему пустит-то? Это я так… на всякий случай поинтересовалась.

– Не тормози! – вдруг напряженно сказала Ветка, подавшись вперед. – Проезжай быстрее!

Марина всмотрелась в сизые утренние сумерки и увидела припаркованную на съезде с трассы патрульную машину, а около нее двух сотрудников в ярких флуоресцирующих накидках. Что так напугало Ветку, она понять не могла – обычные «гайцы» в кустах, ничего нового. Вот один из них лениво оттолкнулся от капота «патрульки» и пошел наперерез ее «Мазде», на ходу взмахивая жезлом.

– Проезжай! – зашипела Ветка, вцепившись в руль, но Марина уже надавила на педаль тормоза.

Лейтенант подошел с водительской стороны, козырнул и буркнул фамилию в приоткрытое окно:

– Документики попрошу.

Марина протянула права и документы на машину. Он долго рассматривал и то и другое, обошел машину, вернулся.

– Огнетушитель есть? Из машины выйдите, пожалуйста, и багажник откройте.

Марина вышла, на ходу натягивая снятую перчатку. Открыла багажник, демонстрируя содержимое, в том числе и огнетушитель. Лейтенант так же придирчиво, как и документы, осмотрел все.

– Капот откройте.

Марина начала закипать. Она давно отвыкла от подобных проверок и досмотров, к тому же мороз за городом был куда крепче, и ноги в сапогах на тонкой подошве моментально это ощутили. Капот она открыла, испытывая при этом острое желание прихлопнуть им голову склонившегося к двигателю лейтенанта. Он долго сличал номера, что-то трогал, как будто искал. Вынырнув, наконец, спросил:

– А аптечка имеется?

– Что, родимый, хреново стало? – зло спросила замерзшая уже Марина. – Есть аптечка.

Лейтенант проигнорировал вопрос, осмотрел и аптечку, вернул Марине вместе с документами:

– Можете ехать.

Коваль, ругаясь про себя, села за руль и взялась за дверку, чтобы закрыть ее, но в этот момент лейтенант снова возник сбоку и рванул дверцу на себя. Одновременно с этим со стороны пассажирской двери появился второй «гаец» и таким же рывком открыл ее. Ветка завизжала, а Марина, успев крикнуть ей, чтоб держалась, утопила педаль газа. Не ожидавшие такого «гайцы» отлетели в стороны, как мешки, а Марина уже неслась по дороге в сторону аэропорта, стараясь увидеть в зеркало, что происходит сзади. А там пришедшие в себя «гайцы» бежали к «патрульке», и буквально в нескольких метрах от этого места уже показалась «Хонда» Георгия. Марина почему-то сразу расслабилась – ей показалось, что теперь можно вздохнуть свободнее, опытный телохранитель возьмет все под контроль. Рядом на сиденье пришла в себя Ветка, заорала, не обращая внимания на спящего Алешу:

– Ты когда-нибудь научишься слушать?! Они ведь нас чуть не угробили! Это же не «гайцы» были!

– Ты-то откуда…

– От верблюда! Здесь никогда не бывает патрульных машин!

– Ну, сегодня вот была – что странного?

– Да?! А вот этот пост ГИБДД тут тогда на фиг?! – рявкнула Ветка, ткнув пальцем в кирпичную башенку поста, показавшуюся справа. – Какой дурак будет в кустах сидеть за пятьсот метров?! Смотри – вон они, стоят себе под козырьком здания!

Машину пришлось остановить – скорость они превысили порядочно, однако начальник поста узнал Ветку и, пожурив Марину, отпустил. Коваль же в этот момент думала о другом – прошло уже довольно много времени, а ни машины лжесотрудников, ни Георгия так и не было.

– Ты смотри, а ведь они нас не догоняют, – проговорила она, глядя в зеркало заднего вида.

– Не надейся, – все так же зло ответила Ветка, высовываясь между сидений и поправляя накинутый на так и не проснувшегося Алешу плед. – Там есть объездная дорога по лесу, они нас на подъезде к аэропорту нагонят. Говорила ведь – не останавливайся!

– И что бы изменилось? Они точно так же бы на объездную поехали, – резонно заметила Марина.

– Дура! Они теперь твои документы видели!

– И чего? У меня этих документов – как у дурака махорки, – спокойно отозвалась Марина, однако задумалась.

Собственно, еще один комплект документов у нее был, да в конце концов можно обратиться к Ворону, и тот не откажется помочь, однако этого делать не хотелось. Разве что в совсем крайнем случае. А вот то, что лжелейтенант видел ее в лицо и мог запросто узнать, слегка портило картину. И машину теперь тоже придется поменять, потому что номера они явно запомнили.

– Ветка, вот ты мне скажи – откуда кто мог знать, что именно сегодня ты поедешь в аэропорт? – вдруг спросила она, осененная догадкой.

Ветка округлила глаза:

– Никто! Я к тебе-то на такси приехала, никому из своих не сказала.

– Так не бывает.

– Марина, – впервые за долгое время назвав подругу ее настоящим именем, сказала Ветка, – Марина, ты меня напрасно подозреваешь в чем-то. Я сказала тебе все, что знала. Даже то, что не хотела говорить – про этого Гришкиного сына. Я действительно не понимаю, кто может настолько сильно желать мне смерти – или не смерти, а какого-то ужаса бесконечного. Я не знаю, что было бы, если бы ты отказалась приехать сюда.

– Ты себе особенно-то не льсти, – ухмыльнулась Коваль, – дело не в тебе. И не из-за тебя я приехала. Это просто удачное стечение обстоятельств. Для тебя удачное, – уточнила она, коротко взглянув в ставшее озадаченным лицо ведьмы. – Так сказать, прицепом.

– А паровозом – Колька? – медленно проговорила Ветка, и Марина кивнула:

– Да. Ты знаешь, я никогда не стала бы какие-то разборки с ним вести – он мне все-таки племянник. Но то, что он сделал… А самое страшное, что об этом узнал Женька. И это, как ты понимаешь, куда хуже. Поэтому я должна успеть первой – пока Хохол прочухается и добудет себе новый легальный российский паспорт.

– И лучше бы ему не успеть это сделать, – пробормотала шокированная Ветка.

– Вот за это не могу поручиться. Хохол – мужик проворный, когда дело меня касается, – ухмыльнулась Марина.

– Интересно, знает уже о твоем новом увлечении? – невинным голоском спросила Ветка, и Коваль вздрогнула:

– О чем?! Ты-то откуда…

Ведьма осторожно погладила ее руку, затянутую перчаткой, улыбнулась и проворковала ласково:

– Ну, что ты так удивляешься, милая? Не знаешь, на что способна ревнивая женщина? Но лучше подумай, на что пойдет ревнивый мужчина – это куда опаснее.

Марина вдруг резко пересекла дорогу и свернула вправо, в лесной массив, на едва заметную дорогу, и Ветка мгновенно утратила свой игривый тон:

– Сдурела?! Куда?!

– А выкину тебя сейчас подальше, а то слишком много болтаешь, – процедила Коваль, внимательно вглядываясь вперед и молясь про себя, чтобы нигде не оказалось заносов.

Ведьма испугалась не на шутку, но Марина, заметив это, только плотнее сжала губы и продолжала вести машину вперед. Деревья, казалось, нависают над машиной, окружают ее со всех сторон, сжимают, а впереди, далеко, едва виден просвет – кусок хмурого зимнего неба и только начавшее вставать солнце. Искоса взглянув на подругу, Марина вдруг с удивлением увидела, как Веткины губы беззвучно шевелятся. «Молится!» – ахнула про себя Коваль и едва не расхохоталась. Разумеется, никуда она не собиралась выбрасывать ведьму, просто вспомнила, что как раз здесь есть еще одна объездная дорога, по ней не однажды ей приходилось удирать от кого-то, и вела она как раз к аэропорту, но с другой стороны, туда, где располагаются вспомогательные службы и имеется еще один вход. А бестолковая ведьмочка, значит, решила, что Марина всерьез способна высадить ее зимой в лесу.

– Бог тебя простит, – прошелестела, наконец, Ветка. – Наверное, я заслужила… Но ты просто помни, я тебя всегда любила.

Вот тут Коваль уже не смогла сдержаться и расхохоталась:

– Ты это всерьез, что ли?! Да ты меня совсем не знаешь, а еще про любовь разговариваешь! По этой дороге мы просто быстрее доедем и появимся не там, где нас будут ждать, только и всего.

Ветка оторопело открыла рот и хлопала наполнившимися слезами глазищами.

– Дура ты, Ветка, – продолжила Марина. – Я не наказала тебя за предательство – так неужели за то, что ты снова в моей голове порылась, вдруг начну беспредел творить?

Ведьма разрыдалась, не справившись с нервами – она на самом деле решила, что взбешенная ее словами Коваль выбросит ее в лесу, потому что уж кто-кто, а Марина не шутила раньше такими вещами.

– И потом – ты прекрасно знаешь, – не обращая внимания на ее слезы, говорила Коваль, уверенно ведя машину в сторону наметившегося между деревьев просвета, – Хохлу хоть и ревниво, но он проглотит – лишь бы я вернулась.

– Что… что произошло у вас? – сквозь затихающие рыдания спросила Ветка.

– А ничего, – Марина пожала плечами, – ничего. Кризис среднего возраста у меня – запоздалый, правда, это, видимо, как с детскими болезнями – рано или поздно все равно переболеешь. Ну, вот я не успела в положенный срок – не до того было, а сейчас… Да утрясется все, дел-то на копейку.

– Будь осторожнее, – проговорила Виола, вытирая глаза платком. – Этот роман может быть для тебя опасен.

– Чем же?

– У Хохла тоже кризис.

Ветка умолкла, а Марина не стала расспрашивать дальше – никогда не стремилась узнать будущее, предпочитая его прожить, а не пережить.

Наконец они выехали на асфальтированную дорогу, и буквально через пару минут показалось здание аэропорта.

– Как думаешь – они нас внутри будут искать? – спросила Ветка, и Марина фыркнула:

– Я бы искала – они ж в форме, много внимания не привлекут. Подходи и бери нас, тепленьких.

– И… что делать?

– Нам главное сейчас в здание войти, быстро тебя запихать в накопитель – там уже не достанут, они вряд ли будут искать официально, по спискам пассажиров. Может, повезет, и с больным ребенком без очереди зарегистрируют.

И тут Марине пришла в голову куда более надежная идея. Припарковав машину, она велела Ветке одевать Алешу, а сама быстрым шагом прошла в здание аэропорта, нашла там администратора и, заплатив женщине небольшую сумму, попросила помощи. Администратор оказалась теткой душевной, позвонила куда-то, и через несколько минут Марина с двумя аэропортовскими грузчиками уже возвращалась на стоянку. Один из мужчин взял на руки Алешу, второй – сумку, и такой компанией двинулись назад, в здание. У стойки регистрации было многолюдно, но администратор уже ждала их – стойка для бизнес-класса отсутствовала, всех пускали в общую очередь. Разумеется, с больным ребенком Ветку пропустили в два счета. Держа посадочные талоны, Ветка свободной рукой цеплялась за рукав Марининой шубы и бормотала:

– Спасибо тебе… если бы не ты, Маринка… если бы не ты…

– Все-все, иди уже, – Коваль поцеловала ее в щеку, – ждут тебя. Я сегодня новый телефон куплю и позвоню. В Москве папа тебя встретит, поможет. Да – на всякий случай, если тебе вдруг станет невмоготу – постарайся удержать за зубами язык и не информировать Хохла, о чем не нужно. Все, Ветуля, иди, пора тебе.

Она развернула Ветку и чуть подтолкнула ко входу в зону досмотра. Та послушно пошла следом за грузчиком, с рук которого Марине махал Алеша.

Дождавшись, пока Ветка с сыном пройдут досмотр и скроются в накопителе, Коваль направилась к выходу, аккуратно осматриваясь по сторонам и выхватывая цепким взглядом каждую фигуру в милицейской форме. Она помнила лицо лже-лейтенанта и легко узнала бы его, но никого даже отдаленно похожего не было. На всякий случай Марина вышла на вторую парковку и машину ГИБДД там обнаружила, но в салоне было пусто.

– Интересно, где это вы бегаете, друзья-приятели? – пробормотала Коваль, раздумывая, что бы такое сотворить на память так некстати пересекшим ей дорогу отморозкам. Ничего умнее порезанных колес придумать не смогла, достала из кармана шубы небольшую «финку», привезенную с собой в багаже, присела и распорола три колеса. Аккуратно отряхнув руки, убрала орудие преступления обратно в карман, улыбнулась удовлетворенно и, насвистывая пришедшую на память песню Круга, пошла ко второй стоянке, где была припаркована ее «Мазда».

Занимал Марину и еще один вопрос – куда делся Георгий. На первый взгляд его машину она не заметила – практически пустая парковка перед главным входом в аэропорт давала возможность видеть почти все машины. На той же парковке, где стояла ее машина, обычно парковались сотрудники аэропорта, а Коваль попала туда, естественно, при помощи волшебных хрустящих бумажек.

– Эк не вовремя я телефон расколола-то, – пробормотала Марина, чувствуя какую-то тревогу.

Она нащупала во втором кармане подаренного Георгием ангелочка, вытащила и поднесла к губам. Ангелочек едва уловимо пах туалетной водой Георгия, и у Марины почему-то защемило сердце. Тиская игрушку в кулаке, она дошла до своей машины, внимательно оглядела ее, попинала колеса и только потом села и завела двигатель. Но тронуться с места не успела – на пассажирское сиденье внезапно взгромоздился Георгий в мокрой куртке, с разбитым окровавленным лбом и красными от холода руками. Марина едва не заорала от неожиданности:

– Ты?! Откуда?! Что случилось?!

– Как ты сумела улизнуть? – игнорируя ее вопросы, спросил он, властно развернув к себе лицом. – Я так боялся, что они тебя догонят… Как ты уехала, как смогла?

– Я по левой объездной ушла, хорошо ее знаю. Ты не ответил. Что с тобой? Где машина? И почему у тебя лицо в таком виде?

– Может, мы все-таки поедем, а я расскажу по дороге? И от этой машины нужно срочно избавляться, прямо отсюда нужно ехать в прокат и брать другую.

Георгий вытер рукавом куртки лицо – на серой замше остались грязно-кровавые полосы, – глянул мельком в зеркало заднего вида, скривился:

– Хорош гусь! – И вопросительно посмотрел на Марину: – Чего ждем?

Она все еще не могла прийти в себя, а, кроме того, злилась, не получив нужной информации сию минуту. Однако Георгий был прав – следовало поторопиться и уехать отсюда как можно скорее, чтобы не наживать еще неприятностей к уже имевшимся.

– Поедем той дорогой, по которой я сюда ехала, – решила Марина и уверенно повела машину к воротам стоянки.

По дороге Георгий постоянно оглядывался, хотя Коваль не видела в этом особого резона – если их не нашли в порту, то сейчас на объездной дороге точно не ищут, тем более что сами преследователи воспользовались другим путем и, возможно, не знали о существовании альтернативы.

– Ну, может, теперь ты расскажешь, что с тобой стряслось? – не выдержала Марина, и Георгий засмеялся:

– Ты такая нетерпеливая.

– Жора!!!

– Все-все, смотри на дорогу, скользко, – продолжая смеяться, посоветовал он, и напрасно.

Оценив обстановку и убедившись, что ей никто не помешает, Марина разогнала машину, резко ударила по тормозам, разворачивая ее на сто восемьдесят градусов, и остановилась на обочине. Насладившись зрелищем вжавшегося в сиденье Георгия, Коваль закурила и уже спокойно, не превышая скорости, продолжила путь к развилке, на которую собиралась свернуть.

– Слушай… ты кто вообще? – овладев собой, проговорил Георгий, дергая замок на джемпере, словно ему было жарко.

– Я-то? – покуривая и одной рукой ведя машину, переспросила Марина задумчиво. – А черт меня знает, Жорик. Сам реши.

– Я-то решу… но вот что ты будешь с этим решением делать? – каким-то странным тоном продолжил он, и Марина насторожилась:

– Это что – угроза?

– Подумай сама – я настолько глуп, чтобы угрожать женщине, которая однажды справилась со мной за три минуты? Мало ли, какие еще козыри у тебя в рукаве, дорогая? Кстати, Ксения – настоящее имя?

– Да, – не дрогнув ни единым мускулом, ответила она, – можешь внимательно изучить мои документы, если вдруг не успел сделать этого раньше, они в сумке, – и указала рукой за спину, где на заднем сиденье лежала ее сумка.

– Ты снова считаешь меня дурнее, чем я есть? Если ты не так проста, как хочешь казаться, то даже экспертиза вряд ли обнаружит подвох в твоих документах.

– Слушай, тебе что от меня надо, а? Острых ощущений?

– Не сомневаюсь, ты их мне блестяще организуешь, – усмехнулся Георгий, – но послушай, Мэриэнн – к чему это?

Коваль вздрогнула – собственное имя, к которому она уже успела привыкнуть, в устах этого человека почему-то прозвучало угрожающе. Откуда он мог узнать?

– Виола так несколько раз называла тебя по телефону, – пояснил Георгий с плохо маскируемым удовольствием, – а ты даже не подумала, что у телефона довольно хорошая мембрана, если рядом сидеть или стоять – все слышно.

– Значит, под дверью уши грел в ту первую ночь, – констатировала Марина, почувствовав облегчение, – не ошиблась я. Ну, и что тебе с этого знания? Да, меня зовут Мэриэнн, я подданная Великобритании – что-то изменилось? Поверь, я не стала от этого хуже в постели, – поддела она, не удержавшись, и Георгий подхватил:

– Ну, это мы еще проверим, но попозже, пока некогда – машину нужно менять, и вообще дел полно.

Коваль фыркнула и замолчала, напряженно вглядываясь вперед. Она уже снова выехала на дорогу из леса, и вот уже показался тот самый пост ГИБДД, на котором ее остановили утром, но теперь Марина старалась не гнать машину и не привлекать к себе излишнего внимания. Зато ее собственное внимание привлекла припаркованная на стоянке слева от здания поста «Хонда» Георгия. Она выглядела так, словно по ней прошелся асфальтоукладчик, и было вообще непонятно, как мог уцелеть человек, в ней сидевший.

– Хороша, красотка? – проследив за направлением Марининого взгляда, спросил Георгий.

– Очень смешно, – дрогнувшим вдруг голосом проговорила она, – как ты вообще ухитрился из нее выбраться?

– Не переживай – за минуту до того, как она кубарем пошла с дороги. Как почувствовал, – не совсем весело улыбнулся Георгий, трогая пальцем синяк на скуле, – успел дверцу открыть и выпасть до того, как эти козлы по колесам палить начали. Ну, что так смотришь? Это Россия тебе, а не Англия твоя – обнаружили свидетеля, решили убрать на всякий случай. Я же видел, как они вас из машины пытались вытащить, – объяснил он, – а парням такая компания оказалась не нужна, как ты понимаешь.

«Ну, ты смотри! – ахнула про себя Марина, успевшая несколько отвыкнуть от объективной реальности своего прошлого места жительства. – Здесь по-прежнему те, у кого деньги, власть или просто пара «калашей» в багажнике, ничего не боятся. Не понравилось – лупанули по колесам, и нет дела до того, кто там за рулем сидел и что с ним стало».

До автосалона, в котором брали машину, доехали молча. Георгий посоветовал взять что-то поменьше, и Марина послушалась, хотя внутри, конечно, все перевернулось – она и вдруг на маленькой машине! Но ради собственной безопасности можно было потерпеть. К воротам выгнали «Тойоту Ярис», Коваль сморщилась, но смирилась – что поделаешь.

– Садись быстрее, поехали, – кинула она курившему у ворот Георгию – на него уже начал подозрительно коситься охранник, – у тебя вид, как у угонщика, – пошутила, когда Георгий сел в машину.

– Ты можешь сделать мне маленькое одолжение?

– Какое?

– Заедем ко мне, я переоденусь – не могу же в таком виде оставаться.

Марина пожала плечами и согласилась. Про себя же вдруг подумала, что раньше, в ее прошлой жизни, предложение «заехать к кому-то» она слышала крайне редко, да что там – только однажды, от Малыша, когда познакомилась с ним. Для всех остальных она была слишком недосягаема и слишком непроста, чтобы мужчина мог позволить себе подобное предложение. Сейчас ей было даже любопытно посмотреть, как живет такой человек, как Георгий. Она никак не могла определиться со своим отношением к нему. С одной стороны, Георгий нравился ей как мужчина, привлекал, притягивал, а с другой – Марина чувствовала какую-то недосказанность, что-то такое, что мешало ей поверить ему до конца. В Георгии было нечто, чего она никак не могла понять и раскусить, и эта загадка нервировала.

Квартира его на пятом этаже панельной девятиэтажки поразила Марину такой стерильной чистотой, какую она предполагала только в больнице, а никак не в жилище одинокого мужчины. Чувствовалось, что хозяин любит свой дом и в свободное время уделяет ему много внимания.

– Проходи, – Георгий помог ей снять сапоги и шубу, провел в большую просторную комнату, служившую, видимо, гостиной.

Марина прошлась по бежевому ковру с высоким ворсом, бросила беглый взгляд на картину, изображавшую восход солнца в горах, на несколько фотографий под ней. Потом ее внимание привлек черный футляр, лежавший на низком столике. Тронув пальцем крышку, Марина подняла ее – внутри отливал золотом саксофон. «Да, он же говорил, что играет», – вспомнила она.

Георгий вошел в тот момент, когда она уже закрывала футляр, и Марина, резко обернувшись на звук, вдруг заметила тень недовольства, промелькнувшую на его лице.

– Прости, я не удержалась – никогда не видела саксофон так близко.

– Хочешь, я сыграю тебе? – предложил Георгий, беря ее за руку.

Он уже успел умыться и переодеться, и теперь благоухал туалетной водой, будившей у Марины воспоминания о проведенной с ним ночи. Не успев осознать даже, что делает, она прижалась к Георгию, спрятала лицо на груди и тяжело вздохнула.

– Ну, что с тобой? – ласково спросил он, поглаживая ее по волосам.

– Не знаю… у меня такое нехорошее предчувствие…

– Это все глупости, детка, с тобой ничего не случится.

«Детка»! Это слово обожгло Марину, ударило по нервам – так называл ее Малыш, только ему она позволяла. Даже Хохол не раз был бит по лицу за попытку присвоить это слово.

– Не называй меня так, – попросила она.

– Почему?

– Потому что я не хочу.

– А если хочу я?

– А мне все равно, чего ты хочешь. Будет так, как скажу я, – в голосе промелькнули те самые нотки, от которых прежде даже у неслабых мужиков сводило что-то внутри от предчувствия скорой беды.

Георгий внимательно посмотрел ей в глаза:

– Могу доказать, конечно, что будет иначе – но к чему? Смысл мериться силой воли? Или тебе непременно нужно быть первой и правой?

«О, а вот это уже Хохла напоминает – мол, я тебе на раз докажу, что круче, но да ладно, думай, что мне просто лень».

– Жора, не надо, – попросила она, опустив глаза, чтобы не выдать себя – едва сдерживалась от смеха.

– Прекрасно. Тогда, может, кофе? Ты ведь не торопишься? – поддел он.

– Я не тороплюсь. А еще ты обещал саксофон.

– Обещал – значит, будет.

Он вышел, а Марина вернулась на диван. Атмосфера этой квартиры почему-то оказалась ей близка, хотя обычно Коваль настороженно относилась к чужим жилищам. У нее всегда возникало ощущение, что она невольно становится свидетельницей чужой жизни, чужих тайн и секретов, чужих отношений, вздохов, слез, веселья. Чужое не вызывало интереса, никогда не вызывало, скорее – наоборот. Но здесь, в этой квартире, Марине почему-то было легко и свободно, как будто она провела в ней множество счастливых часов.

– Знаешь, дорогая, а в моей квартире кто-то был, – вдруг возник на пороге Георгий, и его слова заставили Марину вздрогнуть:

– Почему ты так решил?

– Потому что кое-какие предметы сдвинуты со своих мест. Я не был дома довольно долго, у того, кто сюда входил, имелось время на тщательный неспешный обыск. Я не ночевал здесь несколько ночей и сейчас впервые заехал.

Марина внимательно смотрела в глаза мужчины и не могла понять, что именно ее сейчас так беспокоит. Но ощущение какой-то недоговоренности ее не покидало.

– Жора… а ведь ты скрываешь от меня что-то, – проговорила она, наблюдая за реакцией.

Только на секунду, всего на короткий миг его глаза стали другими – не испуганными, нет, скорее удивленными, но тут же приняли обычное выражение.

– Я? Мне нечего скрывать. Я ни единого факта из своей жизни от тебя не утаил. Был честен, как с прокурором, – усмехнувшись, ответил Георгий.

– Тогда кому мог понадобиться обыск в твоей квартире? И что конкретно у тебя можно искать?

Он только плечами пожал, но глаза опять как-то не очень хорошо блеснули. Георгий подошел к футляру с саксофоном, вынул инструмент, зачем-то пробежался пальцами по подкладке футляра.

– Давай я сначала поиграю. Нужно успокоить нервы, а музыка делает это как нельзя лучше.

«А с чего бы тебе так нервничать, дорогой? – подумала Коваль, которую по-прежнему не оставляло неприятное ощущение недосказанности. – Ладно, сделаю вид, что проглотила».

Звуки музыки заставили ее отвлечься от раздумий. Никогда прежде Марина не слышала саксофон вот так близко, в двух шагах буквально, и никогда не думала, что музыка способна настолько сильно трогать ее душу. Она не считала себя любителем этого вида искусства, особенно это относилось к классике и симфонической музыке, а сейчас почему-то звуки саксофона были приятны и совершенно созвучны тому, что творилось у нее в душе. Марина вдруг подумала о Хохле – она впервые за долгие годы изменила ему, и теперь даже не берется предсказать, какой будет его реакция. Внутренне она была готова к тому, что подобного Женька ей не простит и уйдет. Была готова – и боялась этого. Она просто не знала, как будет жить дальше, если рядом не будет Хохла. Она не умела жить без него, и, даже выгоняя порой его из дома, всегда верила, что он не взбрыкнет и не уйдет насовсем, а вернется чуть погодя. Сейчас все было иначе. Был вот этот человек с саксофоном, блаженно закрывший глаза и извлекающий из своего инструмента такие звуки, от которых разрывалась душа. И Марина чувствовала, как неудержимо ее тянет к нему. Тянет – и это странно. Никогда прежде Коваль не испытывала такого ни к одному из своих любовников. Это чувство смог внушить ей только Малыш и – отчасти – Хохол. А сейчас она смотрела на Георгия и терзалась от желания встать, подойти, заставить замолчать саксофон, ощутить руки, его сжимавшие, на своей груди. Захотелось стонать в его объятиях, плакать, умолять. И это новое ощущение все сильнее захватывало ее, пугая и интересуя одновременно.

Марина даже не услышала, как умолк инструмент и Георгий бережно убрал его в футляр. Он смотрел на нее чуть удивленно.

– У тебя такое прекрасное лицо…

«Видел бы ты, каким оно было раньше», – едва не вырвалось у нее, но Марина вовремя прикусила язык.

– Поцелуй меня, – попросила она.

– Ну, так встань и подойди ко мне, – спокойно отозвался он, не двигаясь с места.

Марина какое-то время сверлила его взглядом, однако Георгий, отойдя к окну, приоткрыл форточку и закурил, и она поняла, что проиграла. Если хочет поцелуя – придется встать и подойти, по-другому не будет. «Ты смотри – нашелся человек, способный заставить меня делать то, что хочет он», – с удивлением отметила она, но встала с дивана, подошла и обняла Георгия за талию.

– Ты доволен?

Он развернулся к ней лицом, положил обе ее руки себе на грудь.

– А ты?

Марина улыбнулась:

– Жора, скажи, тебе нравится так себя вести, да? Ты уже совершенно забыл, чем должен был заниматься изначально. Ты никакой не телохранитель. И на профессионала не тянешь, прости.

– Меня не интересуют твои мысли по поводу моего профессионализма. Мне даже все равно, что ты потом об этом расскажешь Геннадию Аркадьевичу. Зато я отлично знаю: о том, что произойдет сейчас, ты не расскажешь никому… – прошептал он ей на ухо, и Коваль почувствовала бегущие по спине мурашки от сладкого предчувствия.

– Пожалуй, в этом ты куда больший профи…

Через час они курили в его постели, и голова Георгия лежала на Маринином животе, а их свободные руки были переплетены. Коваль затягивалась дымом и улыбалась.

– Жора, а ведь я замужем, ты знал?

– А мне все равно, – спокойно отозвался он, поглаживая большим пальцем ее запястье.

– То есть?

– А вот так. Ты ведь не только что замуж вышла, так? Ты была замужем до того, как познакомилась со мной, как легла со мной в постель. Так чего ты хотела добиться от меня сейчас своим вопросом?

– Наверное, ничего, – она пожала плечами и добавила: – В принципе, для меня это никогда не играло особой роли.

– Тогда давай не будем говорить об этом. На сегодня еще есть планы?

– Да, на вторую половину дня.

Георгий мельком взглянул на квадратные настенные часы – они показывали половину двенадцатого.

– Можем немного поспать.

– Ты спи, а я что-то не могу – перенервничала, видимо.

– Тогда не уходи, просто полежи со мной, а я немного подремлю.

Он перевернулся на живот, сунул Маринину руку себе под щеку и закрыл глаза. Коваль устроилась рядом с ним на боку, свободной рукой погладила его обнаженное холодное плечо и притихла, давая Георгию возможность уснуть. Когда же его дыхание выровнялось и стало спокойным и глубоким, она осторожно вытащила руку из-под его головы, укрылась одеялом и, уставившись в потолок, снова принялась думать о том, что произошло в последние дни. Никак не шла из головы мысль о странном обыске в квартире Георгия. Марина была склонна верить ему, хотя и не могла понять, где же тогда он ночевал сегодня. Решив: ее это не касается, снова вернулась к его словам: в квартире кто-то был. Что можно искать там, где живет рядовой телохранитель мэра, тем более – бывший? Какие тайны он мог хранить? И главное – кому, ну, кому это могло быть нужно? И не связано ли это с неведомым снайпером, охотившимся на Ветку? Вопросов снова получалось больше, чем ответов на них. Хотелось курить, но Марина боялась потревожить сон Георгия, а потому заставляла себя терпеть и не вставать. Вглядываясь в его безмятежное во сне лицо, она думала: «Что же все-таки ты скрываешь от меня? Что такого ты узнал о Бесе, что теперь за тобой охотятся, как и за Веткой? И почему искали в квартире? Значит, это не информация, это некое вещественное подтверждение чего-то… Нечто такое, что можно взять в руки. Но что, что?!»

Мысли мешали, от них хотелось избавиться, но это возможно было сделать только одним способом – все прояснить. Марина не вытерпела, осторожно выбралась из-под одеяла и, накинув на себя валявшийся рядом с кроватью свитер Георгия, на цыпочках вышла из спальни. Стараясь не шуметь, она прошла в гостиную и осмотрелась. Ей почему-то казалось: искомая вещь находится в этой комнате. «Черт, как жаль, что я не Ветка, – с досадой подумала она, – как бы все было просто!»

Марина прошлась по комнате, не понимая, что именно хочет здесь найти. У нее даже приблизительно не было идеи, как должно выглядеть то, за чем охотится неизвестный. Походив по комнате, она осознала тщетность своих попыток и вернулась в спальню, юркнула под одеяло прямо в свитере. Разгоряченное сном и теплом постели тело Георгия вызвало у нее прилив желания, но Коваль справилась с собой и ограничилась только легкими прикосновениями губ к плечу. Однако и этого было достаточно, чтобы он проснулся и притянул ее к себе.

– Ты мне снилась… я очень боялся, что проснусь, и ты исчезнешь, и это всего лишь сон, а тебя здесь нет.

– Я здесь.

– Я вижу, – улыбнулся он. – И тебе очень идет мой свитер. Ты удивительная женщина, Мэриэнн. И я уже не хочу знать твоего прошлого – мне достаточно того, что ты здесь, сейчас, со мной.

«Мое прошлое тебе совсем ни к чему, дорогой, – подумала она, отвечая на его поцелуи. – «Здесь многому нет ответа, и вам не узнать, кто я», – так Цветаева писала, кажется… да, Машка любит это стихотворение… о, черт, что в голову-то лезет…»

– Жора… – прошептала она, когда Георгий оторвался от ее губ, – мне кажется, нам нужно отсюда уехать.

– В смысле?

– Ко мне. Там не будут искать – меня никто не знает. Я очень прошу тебя, соглашайся. Собери то, что тебе нужно, и давай уйдем. У меня нехорошее предчувствие.

Георгий внимательно посмотрел на нее, потом сел в кровати и серьезно сказал:

– Ты пока одевайся, а я брошу кое-что в сумку. В последние дни ты меня убедила в существовании женской интуиции.

– И это все, что есть ценного в твоем доме? – с любопытством спросила Марина, садясь за руль и наблюдая за тем, как бережно Георгий укладывает на заднее сиденье футляр с саксофоном, а затем кидает в багажник спортивную сумку.

– Да, – просто ответил он, садясь на пассажирское сиденье. – Это папин саксофон, он мне достался в наследство. Очень дорогая вещь во всех смыслах. А остальное… Знаешь, ценности – они ведь больше такие… не материальные. Как оценить воспоминания например, во сколько? В какой валюте? Сможешь?

Марина не ответила. Ее воспоминания стоили не денег – они стоили крови и слез, рек и рек этих двух жидкостей. И ничем этот объем не измерить, тут Георгий был прав. Она всегда говорила, что, не задумываясь, рассталась бы со всем имеющимся, только бы были живы любимые и просто близкие люди.

– О чем задумалась? – его рука накрыла ее, лежавшую на руле.

– Так, – пожала плечами Марина, – я давно не встречала человека, с которым мне было бы так просто, как с тобой.

– А муж?

– Муж – это муж. Это совершенно другая тема. Ты можешь представить, как жить без руки, например? Ну, вот у меня так с мужем – мы по отдельности просто не существуем уже.

– И дети есть?

– Сын.

– Муж, наверное, счастлив был.

– Почему – был? Он и сейчас не особенно несчастен, – не пожелала углубляться в тайны своей личной жизни Марина – и так сказала слишком много.

Георгий иронично усмехнулся, и это не укрылось от Марины.

– Если ты сейчас имеешь в виду мою связь с тобой, так расслабься – мой муж еще не такое видал в жизни. Вряд ли он обратит особое внимание на это.

– Высокие отношения, – усмехнулся снова Георгий.

– Какие есть.

Больше Марина не сказала ни слова до самого дома. Ей почему-то было обидно за Хохла – получалось, она позволила Георгию почувствовать себя лучше и выше. А своего Женьку Коваль никогда не сравнивала ни с кем, он всегда был для нее тем единственным, кому она могла доверять. Да – спать могла с кем угодно, но открыть душу и сердце, доверить самое сокровенное – только ему. Потому что только Женька, необразованный уголовник, мог понять и принять. И не осудить, что бы она ни натворила. А вот этот весь из себя культурный саксофонист, если бы узнал, кто она на самом деле, наверняка бы нашел, что сказать по этому поводу – негативного, разумеется. «Господи, ну, почему я так о нем думаю? Идиотка… В постель ложусь, а думаю о человеке всякую дрянь», – одернула она себя, паркуя машину у подъезда.

– Возьми ключи и подожди меня дома, – сунув ему в руку связку, проговорила Марина.

– Это что еще за номер? – удивленно вскинул брови Георгий.

– Не разговаривай со мной в таком тоне! – сухо обрезала она. – Мы не в постели.

– А ты предпочитаешь подчиняться мужчине только там?

– Угадал. А сейчас – выходи и забирай вещи, я уже опаздываю.

– Куда ты?

Она окатила его ледяным взглядом, давая понять неуместность вопроса и то, что ответа на него не последует.

– Быстрее, пожалуйста, я терпеть не могу опаздывать.

Ее ждал Мишка Ворон – ждал в «Стеклянном шаре», куда брать с собой Георгия Марина считала лишним. Ни к чему ему такие подробности, как ее тесное знакомство с одним из очень известных воров. По дороге она собиралась прокрутить запись разговора Ветки с Дашей, которую ведьма сделала по ее просьбе, но у Марины так еще и не было времени послушать – постоянно кто-то был рядом.

Георгий подчинился нехотя, это было написано на его лице, и Марина чувствовала, насколько сильно ему не понравилось ее поведение и ее приказ остаться дома. «Ничего, переживешь! – подумала она, выезжая из двора. – Это ты просто ничего обо мне не знаешь, потому стоишь с обиженным лицом – а так-то бежал бы уже по лестнице, чтобы я, не дай бог, еще раз не повторила».

На парковке у «Стеклянного шара» уже красовался джип Ворона, а рядом – машина его охраны, серебристая тонированная «бэха».

– Опять с кодлой, что ли? Ведь просила – давай с глазу на глаз! – с досадой пробормотала Марина, паркуясь ближе к выезду.

Накинув капюшон шубы на голову и опустив его на самые глаза, она неспешно пошла к дверям, у которых топтался одетый в кимоно поверх пуховика швейцар. Это было единственное нововведение, сделанное хозяином, – при Марине такого никогда не существовало, а она сама видела подобные «маскарады» только в Москве, в одной из многочисленных сетей японских ресторанов. «Похоже, не я одна в столице бываю, – хмыкнула она, отметив, что в прошлый ее визит сюда швейцара не было. – Что крестьяне, то и обезьяне, вот ей-богу!»

Ворона она увидела мгновенно, едва только вошла в зал. Мишка сидел один, лицом ко входу, и потягивал сок из высокого бокала. Марина приблизилась к столику:

– Добрый вечер, Михаил Георгиевич.

Ворон окинул ее взглядом и сперва не узнал, но потом, видимо, сложив воедино звуки голоса и картинку в памяти, чуть вздрогнул и поднялся из-за стола:

– Святые угодники! Эээ?.. – Он вопросительно посмотрел на Марину, и та все поняла.

– Ксения, – сказала тихо, так, чтобы мог расслышать только Мишка.

– Ксюша, какой сюрприз! – доиграл Ворон, обнимая ее и шепча на ухо: – Заколебала ты со своими превращениями, Наковальня!

– И я тоже рада тебя видеть, – засмеялась она, садясь на выдвинутый подскочившим официантом стул. – Не меняешься совсем.

– Ну, мне-то некого бояться, – не упустил случая поддеть Ворон.

– Да? Точно? – серьезно спросила Коваль, коротко взглянув ему в глаза и сразу углубившись в изучение меню.

Ворон слегка побледнел – манеру Наковальни чувствовать опасность за пять шагов он прекрасно помнил. «Вот хорошо, что охрану посадил по углам, авось не проспят, чуть чего», – подумал он с облегчением, украдкой рассматривая лицо внимательно читавшей меню Марины.

– Что ты там пытаешься рассмотреть-то? Тут с тех пор ничего не поменялось, – фыркнул он. – А ты, как я знаю, наизусть эту карту знала, да еще и по-японски.

– Было дело. Сейчас вот забылось уже.

Они сделали заказ, и Ворон вопросительно посмотрел на Марину:

– Или сперва поедим?

– Нет уж, давай по ходу. Мне нужна твоя помощь.

– А я-то, старый наивняк, думал, тебе просто пообедать не с кем! – съязвил Мишка, доставая сигарету.

– И пообедать есть с кем, и даже поговорить, – улыбнулась она. – Но вот о деле – увы – только с тобой, так что не обессудь. А ситуация, Мишаня, такая. Мне нужно малюсенький офис обставить быстро, пару парней неприметной наружности посадить – и все.

– Зачем?

– Развод, Мишаня, – очаровательно улыбнулась Марина и закурила. – Банальный тупой развод. Проучить хочу иуду одного, а руки марать брезгливо мне, да и невозможно. Но наказать – хочу, да.

– Ну, пушной зверь песец напал на Николая Дмитриевича, – притворно вздохнул Ворон, сразу смекнувший, куда клонит Марина и кого имеет в виду. – Если уж ты ради этого прилетела – то что говорить.

Марина стряхнула пепел и уставилась в лицо Мишки своим тяжелым взглядом, от которого так и не смогла избавиться, как ни старалась.

– А что ты мне посоветуешь? Грохнуть я его не могу – кровь. А оставить жировать – нет уж! Я, значит, в пердях европейских скрываюсь, а он тут живет на широкую ногу и поперек себя шире уже стал на мои-то денежки? Ну, сейчас!

– Ты не заговаривайся совсем-то, – улыбнулся Ворон, невольно любуясь ставшей в гневе еще лучше Мариной. – Англия – не такие пердя уж…

– Да ты там поживи, а? – предложила она, раздув ноздри. – Я утром глаза открыть боюсь – одно и то же за окном, как фотообои!

Ворон захохотал. Манера Наковальни разговаривать всегда приводила его в восторг – эта женщина умела подобрать такое определение к слову, явлению или состоянию, что лучше, казалось, просто не скажешь.

– Я только не понял – офис тебе зачем?

– Миш, я тут немного справочек поднавела о супруге моего обожаемого племянничка. Она, оказывается, девочка еще более жадная, чем ее муженек. Мало, что казенные денежки, спорткомитетом выделяемые на экипировку, умело пополам почти раскалывает, так еще и ухитряется какие-то левые фирмы подсунуть, за три копья в Китае берет, на каком-то полуподпольном заводе, а здесь сбывает втридорога. Прикинь, какая прибыль? – Марина ткнула окурок в пепельницу и продолжила: – А никто из «теневых» ее не потряс до сих пор как раз потому, что Коленька – мой племянничек, а фамилия моя все еще тут кое-кому памятна. Вот и подумай – я могу это спустить или как?

– Ты-то? «Или как», – хмыкнул Ворон. – Сколько тебя помню – ты своего не отдавала.

– Ну, так и сейчас верну, если не все – то большую часть. На жадности своей и погорит Верка эта. Но мне надо, чтоб наверняка. Смотри. У нее есть подруга, тоже бизнесом занимается. Девка одинокая, но у нее очень больная мать, которую можно на ноги поставить только в Германии, а денег таких нет. Если ты мне поможешь – мы двух зайцев завалим – я решу свои проблемы, а девочка сможет маму вылечить и отсюда свалить. Понимаешь, я о чем?

Марина закурила новую сигарету и внимательно наблюдала за тем, как официант расставляет перед ними подносы с роллами, маленькие чугунные казанки с супом, наливает соус в чашки. Ворон тоже рассеянно смотрел на стол, а в голове его крутились мысли. «Хитрая сука, как была хитрая – так и осталась. Все продумала, все уже просчитала, и места слабые нашла, и возможность и рыбку съесть, и в дамки влезть. Свое возьмет и девке вроде поможет – на карму сработает. Откуда ума столько в одной бабской голове, а?»

Вслух же спросил, покручивая палочками-хаси над подносом с роллами:

– Ты что имеешь в виду?

– Ну, я думала, у тебя реакции отработаны, – с неким даже сожалением в голосе протянула Марина, откладывая только что взятую ложку для супа. – Надо всего ничего. Выбираешь из своих парней пострашнее и отправляешь к девочке на квартиру. Они – без фанатизма, естественно – объясняют ей, что вот этот буклетик, – Марина порылась в сумке и бросила на стол отпечатанный по звонку Ветки в типографии буклет с рекламой ее псевдофирмы, – нужно аккуратно показать подружке Верочке и ненароком сказать, что проценты в этом банке заграничном – аховые, и чем больше сумма, тем круче выгода. И, мол, Наташа – ее так зовут, кстати, – сама туда все свои активы перевела и даже успела дивиденды первые получить. А чтобы у Наташи интерес возник так с подружкой обойтись, вот эту карту банковскую мальчики пусть ей покажут и в банкомат свозят, чтобы посмотрела, сколько на ней денег, – с этими словами Коваль снова полезла в сумку и извлекла конверт с банковской картой. – И, мол, карта эта вместе со всеми деньгами – ее, и место для мамы в клинике уже имеется, это я решу завтра. Понятно? Если девочка не дура – а она не дура, я думаю, – то все будет так, как мне надо.

– А если она не поверит? – с сомнением спросил Мишка, хотя сам был уверен в успехе процентов на восемьдесят.

– Она-то? Мишаня, когда на кону жизнь матери, а возможностей нет – тут дьяволу душу заложишь, если он вдруг появится и попросит. А мать у нее в тяжелом состоянии, это я тоже отлично знаю.

– Откуда?

– Какая разница? Информатор надежный, не сомневайся.

Все это Марина услышала сегодня в машине, пока ехала сюда. Банковская карта на имя Ксении Ольшевской была оформлена ею еще в Англии, так что концов никто потом и не найдет. Сумма на ней была приличная, хватило бы на лечение больной матери Вериной подружки. А Даша, всегда знавшая все о хозяевах того дома, где работала, оказала, сама того не подозревая, огромнейшую услугу своей любимой Марине, у которой провела почти все время, что та была замужем за Егором Малышевым, и еще много лет потом.

– Ну, как?

– Годится, – решительно заявил Ворон. – Только это надо быстро делать, как только все работать начнет. И тебе потом сразу валить отсюда.

– Обижаешь! Через три дня, как только деньги упадут на счета, я сразу и исчезну.

– С офисом не парься – у меня есть небольшая фирма, я там сотрудников еще на недельку погулять выпущу, они мне погоды не делают. Вот там и провернем. Лишь бы клюнула родственница твоя.

– Клюнет, не бойся. Жадные люди всегда на халяву и заоблачную выгоду ведутся. И эта такая же.

Больше они не касались этой темы, справедливо решив, что обсуждать тут нечего – все и так предельно просто и понятно. Ворон все исподтишка посматривал на Марину и удивлялся – даже новое лицо не сделало из Наковальни другого человека. Она осталась прежней – если вдруг дело касалось ее интересов, то было уже все равно, кто именно встал на дороге. Хотя, справедливости ради, Ворон припомнил, как именно Колька отблагодарил свою считавшуюся мертвой тетку. И за подобное сам бы тоже наказал. Но если он бы поступил бесхитростно – просто прихлопнул бы зарвавшегося Николашу, – то Марина, опасаясь проливать родную кровь, решила иначе, и это будет не менее больно и действенно.

– Может, выпьем по маленькой? – предложил он, но Коваль отрицательно качнула головой:

– Я за рулем, Миша. Давай потом посидим, как дело сделаем, хорошо? Тогда и выпьем. Да и отблагодарить я тебя должна буду за помощь.

– Ну, ты совсем обуржуинилась, – усмехнулся он. – Я тебе помогу не потому, что денег мне надо, а потому, что ты мне в свое время так помогла – никому не снилось даже.

– Если ты про Беса, так забудь – я не тебе, я себе помогала. Кстати, не слышно – он живой там еще?

– А хочешь – навестим родственника твоего? – вдруг предложил Ворон, глянув на часы.

– А давай, – усмехнулась она. – Я ж его давно не видела. Жаль, не узнает…

– Ой, да это к лучшему, – отмахнулся Мишка, жестом показывая официанту, чтобы принес счет. – А то кондратий обнимет мэра нашего – я что делать-то буду, у меня еще планов громадье.

Они посмеялись, Ворон заплатил по счету, выразительно глянув на Марину, попытавшуюся достать свою кредитку, и покинули ресторан.

У здания больницы они оказались минут через пятнадцать, припарковали машины, и Ворон вышел из джипа, подошел к Марининой «Тойоте» и открыл дверку:

– Значит, смотри. Меня тут в лицо знают, я считаюсь близким другом – ха-ха! А ты со мной.

– Не напрягайся. Хочешь сказать, что я твоя любовница – скажи, не отказывай себе в удовольствии, – хохотнула она, выбираясь из машины.

– Ох, и язык у тебя – чисто бритва, – покачал головой Мишка. – Ладно, идем.

В реанимацию их пропустили без проблем, и Марина, шагая по коридору за Вороном, все пыталась припомнить, сколько раз проходила здесь и как врач, и как посетительница, и даже как пациентка. Выходило довольно ощутимое число…

– Что, ностальгия? – тихо окликнул ее Мишка, останавливаясь у одного из застекленных постов.

– Да ну… Просто ощущение странное – вроде как все свое – и в то же время чужое абсолютно.

Она передернула плечами, словно стараясь отогнать неприятные воспоминания. Ворон толкнул дверь и пропустил Марину вперед. В палате по центру стояла единственная кровать, сразу у двери сидел охранник, при виде Мишки моментально вскочивший и испарившийся. Медсестра, сидевшая за высоким деревянным бортом поста, что-то писала, но тоже встала и вышла, чуть задержавшись на пороге:

– Вы, пожалуйста, недолго. Григорию Андреевичу стало хуже.

Когда за ней закрылась дверь, Марина приблизилась к кровати. Бес с забинтованной, как у мумии, головой неподвижно лежал, опутанный проводами. Коваль поразило другое – он не был на искусственной вентиляции, дышал сам, и дыхание было ровное и спокойное, а не прерывистое и тяжелое, как обычно бывает у таких больных.

– Слушай, Мишаня, а ведь они врут, – вдруг сказала она и подошла совсем близко, наклонилась к голове и едва не вскрикнула.

Схватив оторопевшего Ворона за руку, она, не говоря больше ни слова, потащила его к выходу. Медсестра и охранник удивленно посмотрели на них – визит вышел очень уж краткосрочным.

Уже за дверью реанимации Коваль, сбрасывая одноразовый синий халат, повернулась к Ворону и зашипела:

– Ты что – идиот?! Это же не Бес там лежит!

– Что мелешь, дура?! – сгреб ее за свитер Ворон, но Марина ударила его ребрами ладоней по шее.

– А то! Это какой-то чувак с забинтованной башкой! И ни фига не Бес! Ни фига, понимаешь?!

Она развернулась и быстро пошла в сторону выхода из больницы, на ходу махнув Ворону и приглашая присоединяться.

Уже на улице, у машин, она закурила и, глядя на подлетевшего к ней Мишку, заговорила:

– Объясняю для недогадливых. У Беса были карие глаза. А у этого – голубые. И никакой травмы у него нет – да и руки-то совсем без следов инъекций, и даже катетера подключичного не наблюдается. И дышит он сам – сам, понимаешь? А при подобной травме это исключенный вариант. Ну, теперь понял?

Ворон начал хватать ртом воздух, как будто вот-вот свалится с сердечным приступом, а это было не совсем кстати. Марина размахнулась и дала ему такую оплеуху, что Мишка только головой мотнул.

– Уф! Ну, ты… да как ты… с чего?!

– Ты забыл, что я не родилась Наковальней. Я в этой больнице с шестнадцати лет не разгибалась, от санитарки до завотделением прошла. И нейрохирург я, если помнишь. Но вот мне что непонятно – как Ветка, например, не расчухала, что это не Гришка? – задумчиво проговорила Марина, беря новую сигарету. – Ведь не может быть, чтобы она ему в глаза не смотрела. Если только…

– Думаешь, она ему помогла? Чтобы от нас избавиться?

– Н-нет, – помотала головой Коваль. – Я не про то. Бес мог быть реально ранен – ведь кого-то же привезли сюда из мэрии? Невозможно скупить ВСЮ больницу, чтобы молчали. Значит, его подменили позже, когда Ветка уже не приезжала сюда.

Ворон тоже закурил, распахнул воротник рубахи, словно ему не хватало воздуха, и пробормотал:

– Не нравится мне это.

– А то! – эхом отозвалась Коваль, напряженно прокручивая в голове все, что могла припомнить из разговоров с Веткой. – Я тогда не понимаю вот что – куда он делся и почему кто-то с маниакальным упорством пытался напугать Ветку и вынудить… так, стоп! А что именно от нее хотели?

– Ветку? – удивленно спросил Ворон, и Марина, вздохнув, предложила:

– Поехали, посидим у тебя в «Матросской тишине», чтоб чужих ушей не было. Разговор длинный будет.

За два часа в пустом клубе, откуда охрана Ворона мгновенно вычистила имевшихся посетителей, Марина рассказала Мишке обо всем произошедшем в доме Беса за последнее время. Как рассказала и то, что сумела отправить Ветку с сыном из страны, правда, не уточнила, куда именно. Ворон внимательно слушал, то и дело закуривая новую сигарету и прихлебывая крепкий чай.

– Ты знаешь, а ведь и правда – если Беса подменили, то либо после того, как Ветка перестала к нему приезжать, либо… А ты не думаешь, что и в мэрии не его подстрелили, а?

– Была мысль, – кивнула Марина, помешивая ложечкой кофе, который расторопный барриста успевал поменять на горячий до того, как Ворон делал ему знак. – Но мне кажется, все-таки Гриня ранен и залег где-то. И ранен не настолько тяжело, как мог бы. И скорее всего, его уже нет в стране. А те, кто его подстрелил, как раз потому и обложили Ветку – ищут. Кстати, а ты знал про его сына?

Ворон округлил глаза:

– Только то, что ты сейчас сказала. Даже намеков не было никогда.

– А ты не думаешь, Мишка, что вот от этого сынка и ведут все дорожки?

– Вполне. Надо бы пробить, кто да что.

– Не вариант, – вздохнула Марина. – Ветка сказала, было какое-то письмо, которое скоропостижно исчезло, пока она врачей Бесу вызывала, когда того сердечный приступ прихватил на радостях. Куда могло потеряться – никто не знает. Но меня смущает еще одна вещь… Понимаешь, Генка мой приставил ко мне здесь одного мужика из своего агентства. Так вот, на этого мужика тоже кто-то активно охотится, и не далее как вчера-позавчера, его квартиру аккуратно, но тщательно обшмонали. А все потому, мне кажется, что Жорка прежде на Беса успел поработать.

Ворон потряс головой и зажмурился.

– Слушай, Наковальня, а ты вообще можешь жить, никуда не влипая?

– Наверное, нет, хотя безумно хочу. А ты? – улыбнулась она, поднося к губам чашку.

– Ты пробовала с этим своим телохранителем поговорить?

– Он не дурнее меня, если что и знает – не скажет.

– Почему?

– А потому – я ему кто? Просто объект охраны. Он не в курсе моего прошлого и даже не совсем в курсе настоящего, так что о какой откровенности речь?

Ворон хмыкнул – резон в Марининых словах был, а открыть правду о том, кто она на самом деле, было, разумеется, невозможно. А в сложившейся ситуации интерес к Бесу выглядел странно, хоть Ветка и была Марининой подругой. Неизвестно еще, что вообще за человек этот ее охранник.

Коваль допила кофе и снова задумалась. Выходило, Ветка на самом деле не в курсе, что в больнице лежит вовсе не ее муж, а, следовательно, обвиняла ее Марина в молчании совсем зря. И было очень неосторожно с Марининой стороны сегодня дать понять этому подставному, что она его раскусила. Но она просто не совладала с эмоциями от неожиданности – все-таки, когда ждешь одно, а видишь другое, не всегда получается контролировать себя. И когда из-под повязки на нее глянули голубые, а не карие глаза, Марина повела себя так, как повела.

– Ну, встать и уйти он пока не сможет, думаю, – проговорила она вслух, и Ворон напрягся:

– Ты о чем?

– А? Да вот думаю… зря я так дернулась в больнице, теперь этот клоун в курсе, что и мы знаем.

– Ну и что? Думаешь, он соскочит и бросится докладывать?

– Если сестра и охранник не в курсе, то нет. А вот если и они в теме – то вполне.

– Ты, если за себя опасаешься, так прекрати – не найдут. А со мной тягаться – зубов не хватит.

Марина покачала головой:

– Мишаня, самонадеянность еще никому не помогала в жизни. Давай сделаем вот что. Есть связи в больничке? – и когда Ворон кивнул, она продолжила: – Эту сестру, что сегодня дежурила, пусть твои утром перехватят и поговорят. Если она в теме про подмену – одна песня, а если нет – заплатим, и будут у нас свои уши и глаза, понял? Любого посетителя она станет нам сдавать. Тебе то есть.

– Умно, – согласился Ворон. – Посиди минут пять, я сейчас.

Он тяжело поднялся из-за стола и пошел на второй этаж, в кабинет, а Марина, снова закурив, вспомнила о том, что так и не купила новый телефон и осталась совершенно без связи. Когда вернулся Ворон, она как бы невзначай обронила фразу о том, что нужно ей куда-нибудь заехать, пока не закрыто, чтобы успеть купить трубку и сим-карту, и Мишка, только рукой махнув со смехом, тут же отправил одного из охранников, подробно объяснив, что нужно. «Отлично, теперь мобильник у меня будет вообще непробиваемый – на чужое имя», – довольно подумала Марина.

– Все, завтра будем иметь весь расклад, – между тем говорил Ворон, постукивая пальцами по столешнице. – Эх, как мне хочется выкрасть этого псевдомэра и поговорить с ним по-старому… – мечтательно произнес он, закидывая руки за голову. – Там бы уж он мне не соврал, ни единого словечка не перепутал бы…

– Ничего, и так все будет в ажуре.

– Но ты все-таки попробуй со своим охранником переговорить – вдруг чего сболтнет? Ну, не мне тебя учить, Наковальня, – с намеком посоветовал он, и Марина фыркнула:

– Хочешь, чтобы мне потом Хохол голову отвернул?

– Ой-ой-ой! Когда ты его боялась, отморозка своего?

Дождавшись возвращения охранника с телефоном, Марина попрощалась и поехала к себе, уговорившись созвониться с компаньоном завтра. Тогда же Ворон пообещал и показать офис. «Ну, половину дел сделала, – подумала Марина, садясь за руль, – можно и отдохнуть ночку. Завтра новый день будет, и что принесет – непонятно пока. Что-то очень уж много вдруг всего случилось».

Дома горел свет, а в кухонном зашторенном окне мелькал силуэт Георгия – видимо, готовит ужин, поняла Марина. Есть не хотелось совершенно, а придется что-то попробовать, чтобы не обидеть расстаравшегося телохранителя.

Он открыл ей дверь и с порога вдруг накинулся с поцелуями. Коваль слегка растерялась и оторопела от такого напора.

– Эй, стоп-стоп-стоп, сворачивай свой блицкриг! Хоть раздеться дай.

Прозвучало двусмысленно, она и сама это поняла, но было поздно – Георгий подхватил ее на руки и унес в спальню, на ходу сдирая одежду.

– Жора, погоди… – отбивалась Марина, но тщетно – силы были неравными.

– С кем ты была? – промычал он, целуя ее в обнаженный живот, и Коваль вдруг разозлилась.

– Кто ты такой, чтобы задавать мне – мне! – такие вопросы? – отпихивая его, раздраженным тоном спросила она и села, натянув на себя покрывало.

Георгий лег на бок и, серьезно глядя ей в лицо, проговорил спокойно и тихо, сбив Марину с недовольного и высокомерного тона:

– Я твой мужчина. Я тот, с кем ты сейчас делишь постель. Думаю, этого вполне достаточно, чтобы знать, где и с кем ты провела практически весь день до самой ночи.

«Ого… а это ведь даже не Хохол, – с удивлением поняла Коваль, с уважением глядя на Георгия. – Как он меня… и ведь не возразишь».

– Жора, у меня было срочное дело, которое мне должен был помочь сделать один старый приятель. Старый – во всех смыслах, – уточнила она, чуть улыбаясь. – Ему уже очень хорошо к шестидесяти.

– Надеюсь, тебе удалось все, что ты хотела.

– Мне всегда удается то, что я хочу, – улыбнулась она и склонилась к его лицу. – Жора… мне тебя очень не хватало.

– Если ты говоришь правду, то я рад.

– Ты мне не веришь? – она встала на четвереньки и выгнула спину, совсем как кошка.

– Нет, – спокойно ответил Георгий, никак не реагируя на ее призывы.

– Нет?!

– Как я могу доверять женщине, которая постоянно врет? Ты обманула меня насчет имени, обманула насчет того, куда поехала.

Коваль села и снова укуталась покрывалом. Тон разговора перестал ей нравиться.

– Что ты имеешь в виду?

– Зачем ты ездила в больницу?

– В больницу? – А в голове завертелся калейдоскоп – откуда он мог узнать? Следил? Ехал следом? Зачем?

– Не пытайся придумать оправдание на ходу, не нагромождай одну ложь на другую, – по-прежнему спокойно посоветовал он и взял Марину за руку. – Ты ездила к Орлову – так?

Отпираться было бессмысленно – значит, он либо следил, либо… Либо ему кто-то позвонил. И кандидатур две – медсестра и охранник. И выходило тогда: Георгий в курсе того, что в реанимации лежит не Бес.

«Совсем отлично, – слегка растерянно подумала Марина, стараясь оттянуть момент, когда придется признаться. – Я сейчас даже не удивлюсь, если это он придумал всю эту комбинацию. А что? Бес вполне мог ему доверять – почему нет? У него никогда не было толковой охраны, разве что Сашка Бармалей – но тот просто исполнитель, бронежилет – не больше. Чтобы выдумать и провернуть такую комбинацию, нужны мозги, а вот с ними у Бармалея всегда был напряг. Зато Жорик… Жорик, пожалуй, даже излишне башковит, и это уже как-то даже нехорошо».

– Что же ты молчишь, красивая моя?

– Да, я ездила к Орлову. Ветка – моя близкая подруга, я не могла не проведать ее мужа.

– Тебе не надоело, Мэриэнн? Твоя история с одноклассницей провалилась в тот момент, когда ты перестала быть для меня Ксенией Ольшевской, а стала тем, кем являешься, – миссис Мэриэнн Силвой.

«А это-то ты откуда узнал?! – ахнула про себя Коваль, чувствуя, что как-то совсем уж потеряла контроль над ситуацией. – У меня нет с собой английского паспорта! Или… о, черт!»

Догадка была чудовищной, просто кошмарной. Георгий нашел не ее паспорт. Он нашел за подкладкой чемодана паспорт Хохла, в котором стоял штамп местного ЗАГСа о регистрации брака здесь, в России.

«Какая же я дура! – мысленно проклинала себя Марина, лихорадочно соображая, как теперь выкручиваться. – Совсем расслабилась, забыла о том, где и с кем нахожусь! Но, кажется, все – пора карты на стол, пока хуже не стало».

– Да, я Мэриэнн Силва. Да, я подданная Великобритании, а Ветка на самом деле моя подруга, – прищурившись, заговорила она. – Да, я сто лет знаю Гришку Беса, а потому крайне удивилась, поняв, что это не он лежит сейчас в больнице. Ты ничего мне не хочешь рассказать? – она впилась глазами в лицо Георгия и с удовлетворением отметила, что тот побледнел.

Рывком сев на кровати, он вдруг весь подобрался, как перед прыжком.

– Кто ты, женщина? Откуда ты это узнала?!

– О, чувствую, я попала в яблочко, – усмехнулась Марина и, как была, в покрывале, встала с кровати и подошла к окну, где на подоконнике лежала пачка ее сигарет. Закурив, Коваль обернулась и добавила: – Ты расслабься, идейный вдохновитель. Твоему Бесу ничего не угрожает – ведь, как я понимаю, ты успел его посадить в самолет за то время, что Ветка была у меня? И это ты помог ему сперва в бункер укрыться, а потом вывез, когда начался кипеш по поводу ранения Бармалея и прочая лабуда? Ведь так? После этого Ветке было уже не до поездок к мужу! И меня ты попутно склеил, как раз успел обернуться и машину отогнать в город, а вернулся на электричке. Двух зайцев убил – и Бесу помог, и Генке не отказал. Краса-авец! – протянула она насмешливо.

Георгий внимательно слушал ее, и – Марина почти физически ощущала это – в нем закипало что-то. Внезапно он прыжком оказался рядом с ней, зафиксировал руки и впился в рот долгим поцелуем.

– Ну и голова у тебя… – восхищенно проговорил, оторвавшись. – Как же ты сумела-то? Никому не пришло в голову, что это не Орлов – а ты сразу, мгновенно!

– Милый, я же сказала – я знаю Беса сто лет и с цветом глаз не могла ошибиться. Эти самые глазищи он постоянно таращил на меня, так что где мне не знать их цвет? – усмехнулась Марина, поняв: Георгий пока не собирается причинять ей вред.

– Не бойся меня, – вдруг сказал он тихо и серьезно, с нежностью глядя ей в глаза. – Я никогда – клянусь тебе – никогда не сделаю тебе ничего во вред. Я прежде не встречал женщины с мужскими мозгами, ты первая. Ты просчитала сейчас комбинацию, которую мы прорабатывали по мелочам почти месяц.

– Расскажи! – потребовала она, обнимая его за шею.

– Обязательно. Но сперва давай поедим – я еще крошки во рту не держал, тебя ждал, – попросил он жалостным голосом, и Марина, захохотав, согласилась.

Ужин оказался царским. Марина никогда не была фанаткой любой кухни мира, содержавшей в основе множество мясных блюд, но сегодня, пробуя совершенно фантастические фаршированные перцы, жаркое из кролика и салат с говядиной и языком, получала удовольствие, сравнимое с тем, что давала ей кухня японская.

– Ты где научился так вкусно готовить? – почти простонала она, чувствуя: встать из-за стола она не может.

– У папы была еще одна страсть – он коллекционировал книги по кулинарии, – вставая, чтобы налить ей чаю, отозвался Георгий. – У него был целый шкафчик в кухне, отведенный под них. Я сперва просто картинки рассматривал – там же всегда множество иллюстраций красивейших, а потом начал понемногу готовить. Сперва простенькие рецепты, потом сложнее и сложнее. Папа даже советовал в кулинарное училище идти, но я в медицину захотел.

Марина обняла руками кружку, над которой поднимался аромат от какой-то травы, вдохнула его и зажмурилась.

– Ты невероятно талантлив во всем, Жора…

– Если бы мне было, для кого этими талантами блистать, – усмехнулся он.

– А почему нет никого, кстати? Ты такой завидный жених.

– Ну, ты ведь уже занята кем-то и вряд ли захочешь это изменить.

– Конечно, не захочу, – спокойно ответила она. – И ты, между прочим, сказал, что тебе это неважно.

– Было неважно. Теперь вдруг стало невероятно важно и больно.

– Больно? – удивленно переспросила Марина, точно пробуя слово на вкус.

– Больно. Мне очень больно с тобой – потому что я знаю, что это скоро закончится.

– Жора… – Но он перебил, перегнувшись через стол и приложив к ее губам палец:

– Т-с-с! Не нужно говорить. Подари мне сегодняшнюю ночь, а? Пообещай молчать и ни о чем не спрашивать. Завтра я расскажу тебе все, что ты захочешь, а сегодня позволь мне просто любить тебя. Молча, без слов.

Она согласилась…

С утра разговора не вышло – позвонил Ворон и потребовал, чтобы Марина срочно приехала к нему. Коваль вернула трубку на тумбочку и с опаской покосилась направо, где, раскинувшись в постели, безмятежно спал утомившийся за ночь Георгий. Она смотрела в его лицо и чувствовала, как откуда-то изнутри поднимается волна нежности к этому человеку. Его руки, дарившие ей наслаждение, его губы, от прикосновений которых она едва не сходила с ума, его сильное тело с широкой грудью, на которой она проспала почти всю ночь, – все это вызвало в Марине бурю эмоций. У нее вот уже много лет был только Хохол, к которому она с годами привыкла, и эта смена впечатлений удивила ее. Удержав себя от попытки выполнить желаемое и разбудить Георгия хорошо известным ей способом, она выскользнула из-под одеяла и на цыпочках, едва не повизгивая на каждом шагу по холодному полу, побежала в душ. Намыливая волосы, Марина напряженно думала, как ей поступить с Георгием – брать его с собой к Ворону или нет, и если не брать – то какой повод придумать. Ей почему-то не хотелось афишировать свое близкое и очень давнее знакомство с Мишкой, а скрыть это не удастся – Георгий не глуп, проницателен и мгновенно поймет это по тем мельчайшим подробностям и каким-то словам и взглядам, которыми обмениваются хорошо знакомые люди.

– А вот с другой стороны – собственно, почему бы мне и не взять его? – рассуждала она вслух, с наслаждением смывая пену с волос. – Что, в конце концов, такого в моем знакомстве с Мишкой? Мне хотя бы будет чуть спокойнее, а то постоянно какое-то ощущение удавки на шее, устала я от этого.

Решив вопрос подобным образом, Марина вышла из душа, завернувшись в длинный халат, и едва не налетела на Георгия, направлявшегося в кухню. Чмокнув ее в нос, он спросил полусонным голосом:

– Куда собралась с утра?

– А ты что же – со мной не поедешь? – прижимаясь к нему и обхватывая за талию, промурлыкала Коваль.

Георгий, казалось, моментально проснулся, и лицо его выразило крайнюю заинтересованность:

– Так-так-так… а подробнее? Вчера ты не горела желанием меня с собой взять, а сегодня что изменилось?

– А сегодня я хочу, чтобы ты был рядом со мной. Понимаешь – мне нужно чувствовать тебя рядом.

– Мэриэнн, у меня были планы вообще-то, – улыбнулся он. – Положи в карман ангелочка, будешь чувствовать, что я рядом.

– То есть? – Коваль резко отстранилась и посмотрела ему в лицо пристальным долгим взглядом. – Ты предлагаешь мне…

– Ничего не предлагаю! – расхохотался Георгий, поднимая ее на руки. – Я, разумеется, поеду с тобой куда угодно, хоть в геенну огненную, просто хотел посмотреть на реакцию.

Марина вдруг вцепилась ногтями ему в плечо и зашипела:

– Никогда не смей проверять меня, понял?! Никогда не смей!

– Убери руку! – негромко приказал он, стараясь не морщиться от неприятного ощущения в плече. – Убери и никогда не смей так делать.

И неожиданно для себя Коваль разжала руку и прикоснулась губами к оставшимся на коже Георгия следам от ее ногтей.

– Прости…

– А теперь иди и вари кофе, – велел он, опуская ее на пол.

– А ты?

– А я в душ пойду.

Георгий развернул Марину в сторону кухни, легонько шлепнул по заду и скрылся в ванной. Коваль же, совершенно обескураженная и обезоруженная таким поведением, почти машинально взялась за джезву.

«Никому прежде не удавалось вот так поставить меня на место. Никому – даже Егору. Как он делает это, зачем? И главное – почему я позволяю это и даже не пытаюсь сопротивляться?»

Она варила кофе и улыбалась своим мыслям. Подчиняться мужчине оказалось не так уж невыносимо. Правда, подчиняться в мелочах вроде варки кофе. Внутри себя Марина твердо знала – в делах она не уступила бы даже Георгию.

Завтрак прошел в молчании. Георгий, погрузившись в какие-то свои мысли, почти машинально откусывал от бутерброда; Марина, успевшая уже одеться и накраситься, вяло помешивала ложечкой кофе и тоже думала о своем. Георгий стал ее настораживать. Теперь, когда она вычислила кое-какие подробности о нем, ей все больше становилось не по себе в его присутствии. Душа ее разрывалась – с одной стороны, он был нежен с ней, внимателен, заботлив, с ним можно было не бояться неприятностей, но с другой… То, что это именно он помог Бесу провернуть операцию по исчезновению, нравилось ей куда меньше, чем отношение к ее собственной персоне. Не исключено, что и знал Георгий куда больше, чем хотел показать. И существовала вероятность: он мог быть в курсе вороновского шантажа – потому что это, как казалось Марине, куда более веский аргумент для исчезновения Беса, чем внезапно обнаружившийся незаконнорожденный сын. Кого сейчас этим удивишь? Да и Ветка вряд ли могла что-то противопоставить, поскольку Гришка крепко держал ее на крючке ее же собственными слабостями к женскому полу и привязанностью к Алешке, которого, чуть что, грозился отнять. При таком раскладе Гришка мог этого парня вообще в дом притащить и объявить прямым наследником без особых проблем. Но тогда решение взять с собой Георгия к Ворону – абсолютно правильное, заодно выпадет случай проверить свои догадки относительно того, как много знает бывший Гришкин телохранитель.

– Ты готова? – отвлек ее Георгий от раздумий, и Марина встряхнулась:

– Да, конечно, едем.

Она села за руль сама, хотя Георгий очень возражал.

– Мне не нравится твоя манера водить, она какая-то мужская, более того – экстремально тупая и совершенно нелогичная, – сказал он, недовольно усаживаясь на пассажирское сиденье.

Коваль захохотала:

– Ты просто не можешь оценить всю глубину, так сказать, моих глубин. Дело в том, что я от всей души ненавижу маленькие машины и автоматические коробки передач.

– Да ну? – скептически усмехнулся Георгий. – Хотел бы я посмотреть, как ты с механкой управилась бы, да еще если машину тебе побольше – типа джипа. Хочешь, возьму у приятеля старый «Лендкрузер» на «палке»?

– А возьми, – фыркнула она, выезжая на центральную улицу и направляясь к «Матросской тишине». – Ты постоянно меня проверяешь, и меня это, между прочим, злит.

Георгий приоткрыл окно и закурил, внимательно следя за каждым поворотом, за тем, на каком сигнале светофора Марина останавливает машину, с какой скоростью трогается с места.

– Прекрати, – попросила она. – Чувствую себя как на экзамене в автошколе.

– Ты слишком уверенно водишь машину для человека, живущего в стране с левосторонним движением, – заметил Георгий, выбрасывая окурок.

– И что из этого следует?

– Только то, что там ты ее не водишь, скорее всего. Зато здешние улицы для тебя затруднений не представляют, ты не путаешься в знаках, не озираешься по сторонам, не пользуешься картой, а в старых районах города вообще едешь, как с завязанными глазами. И это свидетельствует только об одном. Ты всю жизнь жила здесь.

Он умолк, исподтишка наблюдая за тем, какой эффект произвели его слова. Марина не повела даже бровью, хотя внутри ее все ухнуло вниз. Проницательность Георгия начинала очень сильно действовать ей на нервы. Ну, кому бы могло прийти в голову сделать какие-то выводы из манеры водить машину? «Ты начал меня напрягать, дорогой. А напрягаться я не люблю, нервирует меня это», – думала она, стараясь не подать вида, что занервничала.

– И что мы забыли в «Матросской тишине»? – удивленно изрек Георгий, увидев, как Марина въезжает на парковку у клуба.

– Хлеба и зрелищ мы тут забыли, – коротко бросила она.

– Вам хочется блатных песен? – вздернул брови телохранитель.

– Еще как!

Марина вышла из машины, отметив про себя: Георгий явно занервничал. Получалось, он знает, кому принадлежит это заведение. Но, будучи профессионалом, он вышел из машины с таким непроницаемым лицом, что Коваль даже усомнилась в том, что почувствовала нервозность в его поведении.

– Как я должен себя вести? Как телохранитель или?..

– Как телохранитель. Прости, это мой знакомый.

– Или знакомый твоего мужа? – не удержался от легкого укуса Георгий.

– Даже если так – то мне все равно. Мой муж – моя головная боль, правда? Так что ты особенно не напрягайся по этому поводу, – неласково посоветовала Марина. – И давай уже, выполняй свои профессиональные обязанности.

Георгий молча склонил голову и открыл дверь, пропуская Марину вперед.

– Михаил Георгиевич у себя? – на ходу спросила она у лениво курившего на диванчике охранника, и тот, узнав вчерашнюю посетительницу, мгновенно бросил окурок в урну и вскочил:

– Да, у себя. Вас ждет.

– Прекрасно. Проводи.

Втроем они поднялись на второй этаж и прошли по длинному узкому коридору к кабинету Ворона.

– Погодите минутку, я спрошу, – охранник скрылся за массивной дверью кабинета, а Марина коротко взглянула на Георгия.

Тот стоял с непроницаемым лицом, и постороннему человеку и в голову не пришло бы, что всю ночь эти двое занимались любовью и стоящая перед мужчиной женщина, всем своим видом излучавшая уверенность и силу, была несколько часов назад просто покорной игрушкой в его руках. Сейчас они выглядели, как образцовый телохранитель и его хозяйка, которая даже мысли не допускала о близости с «обслугой».

Распахнулась дверь, и Ворон собственной персоной возник на пороге.

– Дорогая, как раз вовремя.

Марина ответила на его объятия и прошептала:

– Можешь звать меня Мэриэнн, чтобы не париться. Охранник в курсе.

– Проходи, проходи. Сейчас кофейку нам принесут. Может, пообедаешь?

– Нет, спасибо, не хочется.

Они прошли в кабинет, Георгий с отсутствующим видом уселся у двери в компании Леона – личного телохранителя Ворона, а Марина опустилась в мягкое кресло перед столом и сразу же вынула сигарету и зажигалку.

– Значит, так, подруга. За ночь дела я твои устроил, девка эта сломалась на второй секунде и согласилась подружку свою в твою контору привести. Но я вот что тебе скажу – а не отсвечивай-ка ты сама, давай посадим кого-то из парней – так будет вернее и авторитетнее. Хочешь, бухгалтера моего возьми, Петечку – он парнишка и собой видный, и с образованием, и бабам нравится, и язык подвешен, – заговорил Ворон вполголоса, чуть склоняясь к столу.

Марина курила и прикидывала что-то в уме. Выходило, в предложении Ворона есть рациональное зерно – к чему самой светить лицо, когда можно сделать это куда проще и чужими руками?

– Отлично, – решительно проговорила она, гася окурок в пепельнице. – Там дел на копейку, ты ведь понимаешь?

– Я-то понимаю, – медленно протянул Ворон, бросив быстрый, изучающий взгляд на Георгия. – А вот ты скажи мне, откуда у тебя этот телохранитель? От Генки?

– Миша, а я тебе про него и говорила, – быстро проговорила Марина. – И я его раскручу на то, куда он Беса эвакуировал, вот увидишь.

– Ты это… аккуратнее, ладно? Не нравится он мне.

– Ой, прекрати!

– Помяни мое слово – он не так прост, как хочет показаться, – настаивал Ворон, глядя в сторону Георгия уже с неприязнью. – Просто будь аккуратнее. А еще лучше – возьми из моих кого-то.

Но от подобного одолжения Марина отказалась – лишние свидетели ей были ни к чему.

– Как только будет результат, я тебе сразу позвоню, – пообещал Ворон. – И Петьку проинструктирую, что как. Ты не сомневайся, он человек верный, не продаст.

– Мишаня, а вот как раз такие верные и продают обычно, – с милой улыбкой бросила Марина, вставая. – Ты просто подумай об этом, хорошо?

У Ворона опять, как вчера в ресторане, по спине продрал легкий морозец. Наковальня умела сказать простую фразу так, что она приобретала какой-то иной, зловещий смысл.

– Жора, поехали, – распорядилась Коваль, и телохранитель мгновенно подал ей шубу.

– Позвоню, как сделаю, – повторил Ворон на прощание.

Довольно крепкий мороз бодрил, и Коваль, остановившись на крыльце «Матросской тишины», искренне пожалела, что отказалась здесь пообедать – кухня была на высоте, а есть вдруг захотелось так истошно, что хоть возвращайся.

– Жор, ты не проголодался? – жалобно спросила она, и телохранитель хмыкнул:

– Надо было соглашаться, когда угощали.

– Могу вернуться, – с легкой угрозой в голосе проговорила Марина, и Георгий засмеялся:

– О, нет! Только не сюда! Я с трудом переношу эту блатную музыку и колючку на стенах. Поедем куда-нибудь в более человеческое заведение. Только позволь мне за руль сесть – я устал все время в напряжении быть, – он решительным жестом выбросил вперед руку, требуя ключи от машины, и Марина подчинилась, хотя и с неохотой.

Она не любила ездить на пассажирском сиденье с кем бы то ни было, кроме, пожалуй, Хохла. Женька ездил в меру аккуратно, в меру лихо и так, чтобы не нервировать лишний раз свою и без того довольно раздражительную супругу. Кроме того, Марина внутренне доверяла ему, расслаблялась и не смотрела даже на дорогу, как обычно делала с любым водителем.

Георгий, возможно, был куда более умелым водителем, но ощущения покоя, как с Хохлом, у Коваль не возникло. Напротив – она постоянно смотрела на дорогу, то и дело подмечая какие-то мелочи и огрехи, которых сама бы не допустила.

– Нет, дорогой, назад я сама поеду, – вынесла она вердикт, когда Георгий припарковал машину на стоянке у ресторана.

– А что так? – невозмутимо спросил он, глуша двигатель. – Не понравилось?

– Трахаешься ты лучше, чем водишь, – абсолютно серьезно заявила Марина, выбираясь из машины на улицу.

В ресторане, сделав заказ и закурив, Коваль решила: оттягивать разговор она больше не может и не хочет. Слишком много недомолвок, и это начало мешать.

– Жора, рассказывай, – попросила она, глядя ему в глаза, и телохранитель не стал задавать лишних вопросов.

– Ты права. Я действительно помог Орлову уехать. Он уже вне пределов досягаемости.

«Ну, я бы не была столь категорична, – фыркнула про себя Марина. – Если мне будет нужно, я его с того света вытяну».

– Хорошо, – сказала она вслух, – а цель? С какой целью он все это замутил, а?

– Ты слышала про то, что у него нашелся сын?

– Откуда? – вполне натурально изобразила удивление Марина, и Георгий продолжил:

– Нашелся. Письмо прислал и потом лично приходил. Орлов его погнал – мол, нет у меня никаких сыновей, кроме Алешки. Парень настырный оказался – стал ошиваться то у мэрии, то у дома, потом и вовсе интервью дал какому-то местному проныре-журналисту. Хорошо, Орлову раньше донесли, успели его приближенные нейтрализовать, так сказать.

Георгий закурил и замолчал. Марина тоже молчала, хотя вопросов все равно оставалось куда больше. Наконец она не выдержала:

– А почему, скажи, он вдруг тебе доверился? Тебе – без году неделя в его охране? Что я – Гришку не знаю? Это самый предусмотрительный и недоверчивый гад из всех возможных!

– Ну, ты же мне как-то доверилась, правда? – усмехнулся он, покуривая сигарету.

– Ко мне тебя Генка приставил, у меня нет оснований ему не верить, я ему обязана кое-чем.

– Ну, так и Орлову тоже он меня сосватал. Все просто.

Эта мысль почему-то не приходила Марине в голову. «А ведь верно, – подумала она вдруг, – Генкиной рекомендации вполне могло хватить Бесу – ведь он столько раз пытался у меня Генку сманить, еще когда у того были обе руки. Да и потом, когда кисти он лишился… И ведь он Генке доверил сына. Черт, я теряю хватку…»

– Ну, допустим. Дальше.

– А что – дальше? – пожал плечами Георгий. – Дальше я выяснил, что парнишка этот с четырнадцати лет биатлоном занимался, правда, без особого успеха, но винтовочку держать обучен – чувствуешь, к чему клоню?

– Пока нет.

– Вот и я сразу не понял. А потом Орлов мне такую вещь сказал… Мол, надо как-то парнишку поддержать – кровь все-таки. И составил завещание, по которому в случае его смерти кое-что парень получил бы наравне с Виолой и Алексеем. Но мы одно не учли – что не только Орлов знал об этом парне, а еще кое-кто.

– Кто? – насторожилась Марина.

Георгий сделал глоток сока и вздохнул:

– Ты-то не в курсе, конечно, но расскажу. Был такой деятель в свое время – Кадет некто. И пытался он здесь кое-что к рукам прибрать, да погиб в перестрелке.

Коваль едва не упала в обморок, услышав эту кличку – Кадет. Именно по вине этого Кадета она едва не лишилась ребенка, просидела неделю в подвале бесовского дома, избитая так, что потом пришлось оперировать нос. И только отморозок Женька, поняв: Бес не вступится, потому что должен что-то этому деятелю и боится его, решил вопрос кардинально и мгновенно. Взял автомат и подкараулил машину Кадета, изрешетив ее на лесной дороге так, что шансов выжить ни у кого не было. И вот снова всплывает это имя!

– Ну! – подстегнула она.

– Что – ну? Преемник его сюда явился, начал копать под Беса – ну, и накопал. И закрутил парня так, что мы даже не поняли, когда сумел. Пообещал: после смерти нерадивого папаньки отвалится мальчику солидный куш. А уж если мальчик поможет папе на этом свете не задерживаться, то он, преемник, удвоит сумму. Нашептывал, мол, он будет единственным наследником, если вдруг с Виолой и Алешей что-то произойдет, и все официально – по завещанию.

Георгий замолчал, а Коваль вскипела:

– Я не пойму – и ты, зная об этом, не постарался как-то прикрыть женщину и ребенка?!

– Я узнал об этом не в тот момент. Узнал только после того, как ранили Орлова.

– То есть его все-таки ранили?!

– Ну, а как ты думала? Ранили, да рука дрогнула у парня, повезло Григорию Андреевичу. Это уж потом, когда на Виолу начали охотиться, я понял, что надо как-то Орлова отсюда вывозить.

Марина сморщила лоб и задумалась. Что-то ей казалось нелогичным в этой ситуации…

– Хорошо. А про завещание Беса откуда они узнали?

– Нотариус.

– Что – нотариус?

– Нотариус пропал – как не было. Через неделю труп нашли в канаве за лесом. Дальше рассказывать?

Нет, дальше ей не нужно было рассказывать, такие варианты еще при ней проворачивались не раз и не два. Нотариус Гришки не вынес допроса «с пристрастием» и выложил всю интересовавшую похитителя информацию.

– А само завещание-то где?

– Этого я не знаю.

И вновь Марине почудилось: Георгий не сказал ей всей правды. И он явно в курсе, где находится это проклятое завещание, потому что не зря за ним тоже кто-то охотится.

– Поня-я-тно, – протянула она, делая вид, что получает удовольствие от греческого салата, который в принципе терпеть не могла. – Значит, Ветку на самом деле гонял этот бесовский сын… А вот шухер во дворе устроил все-таки ты – чтобы убрать с глаз охрану и суметь вытащить Беса из бункера, так? И выход из него явно есть с другой стороны забора – потому что я стояла у окна почти все время и машин никаких не видела – так?

Георгий хмуро кивнул, и Марина почувствовала, как ему неприятна ее догадливость. «Э-э, дорогой, а ведь опасно считать женщину заранее глупее себя», – с легкой насмешкой подумала она и дотянулась до его руки:

– Жора, не сердись. Я просто неплохой аналитик и люблю распутывать всякие сложные комбинации. Скажи лучше, как ты сумел Гришку в больнице подменить?

– В новогоднюю ночь, – улыбнулся он, перехватывая ее руку и целуя тонкие пальцы. – Там ведь лежит один из его водителей, который по комплекции более-менее подошел. А охранник – со мной на связи, и как чуть что – сразу звонит. Вот и про тебя позвонил, сказал – явился Михаил Георгиевич и с ним блондинка, но побыли недолго, пару минут, а потом пулей выскочили и уехали. Правда, я не сообразил, что именно ты мой план расколола, не знал, что ты Орлова близко знала. Умная ты женщина, Мэриэнн.

– Это комплимент? – ухмыльнулась Коваль, подтягивая его руку к себе и прижимаясь к ней щекой.

– Как хочешь. Я сказал тебе то, что думал. Ты действительно редкая женщина, я прежде таких не встречал.

– Жора… скажи, а Ветка в курсе всех этих телодвижений?

Георгий закурил и пожал плечами:

– Я в это не вникал. Если то, что о ней рассказывали, правда, то вполне могла выведать когда-то у самого Орлова. Я же ей на глаза не попадался, сама понимаешь – он все так обставил, будто уволил меня. А ты почему спросила?

– Да так… – уклончиво протянула Марина. – Собственный интерес.

– Поделишься?

– Пока нет. Может, потом…

Остаток вечера они провели в Марининой квартире. У Коваль вдруг начала болеть голова, и она, испугавшись приближения приступа мигрени, предпочла лечь в темной спальне, укутаться пледом и неподвижно лежать, стараясь даже не шевелиться. Георгий уехал в аптеку, потом вернулся, помог ей выпить таблетку, посидел рядом, ожидая, пока она уснет. Убедившись, что Марина задремала, он вышел из комнаты и закрылся в кухне, достав там мобильный и набрав номер.

– Это я, – сказал он, когда ему ответили. – Все в порядке. Нет, пока никаких проблем. Только одно. Имя Мэриэнн Силва говорит вам о чем-то? Это неважно. Да. Да. Я сейчас у нее в квартире. Нет, она спит. Не понял. Опять не понял. Вы точно в этом уверены? Ладно, я разберусь.

– Разберешься – с чем? – ее голос, прозвучавший за дверью, обжег его, как пламя из неожиданно распахнувшейся печки.

Марина открыла дверь и, схватившись за косяки, мутными от боли глазами смотрела на застывшего на табуретке у окна Георгия.

– Разберешься со мной? Ну, рискни – попробуй. Надеюсь, Григорий Андреевич успел тебе сказать, кто я и насколько могу быть опасна? Что – в ментовку побежишь или сам попробуешь?

Георгий постепенно пришел в себя, отбросил телефон и встал, но рука Марины вдруг скользнула в карман халата и вынырнула оттуда уже с зажатой в кулаке финкой.

– Тебе бы лучше не приближаться, я умею обращаться с этой штукой куда хуже, чем мой муж, но все же умею. Так что не советую. Сядь, откуда встал, – приказала она, указав лезвием на табуретку.

Георгий повиновался, помня, как быстро она сумела уложить его на пол при первом знакомстве. Сейчас Марина выглядела человеком, которому нечего терять, и в том, что эту самую финку она, не задумываясь, всадит ему в горло, например, он уже не сомневался.

– Мэриэнн…

– Заткнись и слушай! – оборвала она, боясь, что от головной боли потеряет сознание. – Ты зря позвонил Орлову и спросил обо мне. Ты мне просто выбора не оставил, понимаешь? Ведь он тебе приказал меня убрать – так?

– И ты думаешь, я стану это делать? – Георгий шевельнулся, и Коваль заорала:

– Руки на стол положи!

– Тебе не смешно? – он положил на стол руки и продолжил: – Ты не понимаешь, я могу сейчас проигнорировать твой ор и сделать то, что мне нужно? Ты женщина, и тебе не справиться со мной.

– Да? А вот товарищ Стечкин иначе думает, – усмехнулась Коваль, вынув из другого кармана халата пистолет. Его пистолет, который успела ловко выудить из потайного кармана куртки. – Не советую проверять мое умение стрелять, потому что это как раз я делаю неплохо. Правда, всегда предпочитала «вальтер» и «глок», но думаю, управлюсь и со «стечкиным». Так что сиди, Жорик, и не дергайся.

Ногой дернув к себе вторую табуретку, она села в дверях, направив пистолет в грудь Георгия, закурила и продолжила:

– Вот я ведь нутром чуяла – нельзя тебе верить.

– Я не убил тебя до сих пор.

– И поверь – оно так и останется, – заверила она спокойно. – Тебе придется встать в дли-и-инную очередь из желающих это сделать, друг мой.

– Мэриэнн, послушай… давай решим все миром. Я не могу сделать того, что требует Орлов…

– О, понимаю, – кивнула Коваль. – Тебя мучают угрызения совести – ну, а как иначе! Переспал – должен жениться, а не пулю в башку вогнать. Знаю я вас, благородных! Только ты немного, вижу, недопонимаешь, Жорик. Это не тот случай. У тебя нет выбора – после твоего идиотского звоночка. И у меня его нет теперь. Мы не сможем выйти отсюда живыми вдвоем, понимаешь?

– Стреляй, – спокойно предложил он. – Стреляй и уходи.

В кухне воцарилась тишина. Георгий внимательно наблюдал за рукой Марины, в которой был зажат пистолет, и видел: та не дрожит. В случае чего, эта женщина, не задумываясь, выпустит в него всю обойму – в этом он уже не сомневался. Орлов так и сказал – «успей убрать ее раньше, чем она тебя расколет». Кто же она такая, что Орлов так ее боится? У него даже голос задрожал, когда он услышал ее имя и фамилию. Вряд ли мэр так боялся подругу своей жены, не имея на то веских оснований. А дамочка явно непростая. Как она там сказала – «раньше предпочитала «вальтер» и «глок»? Ничего себе – познания!

– Что же нам теперь делать с тобой, Жорик? – своим низким, хрипловатым голосом спросила Марина, глядя ему в глаза.

– Нет безвыходных ситуаций, Мэриэнн. Мы можем разойтись с тобой в разные стороны и больше никогда не встречаться.

– Я не в том положении, чтобы слепо довериться тебе.

– Тогда у нас нет выхода. Из этой квартиры должен уйти кто-то один.

– Тебе страшно? – с каким-то странным любопытством спросила она, и Георгий кивнул:

– Страшно. Умирать всегда страшно – ты ведь тоже это понимаешь.

– Я отношусь к этому несколько иначе. Я слишком много раз стояла на грани и знаю, как именно выглядит смерть. И привыкла не бояться ее. Знаешь, как говорят самураи? «Истинный воин начинает свое утро с мыслей о смерти». Ну, вот и я так.

Он не посмел усмехнуться или даже дать легкой улыбке тронуть его губы – слова женщины были слишком серьезны.

– Мэриэнн…

Она подняла голову, и вдруг Георгий увидел, что она плачет. Игнорируя направленный на него пистолет, Георгий встал и подошел к ней, обнял и прижал к себе, не делая попыток забрать оружие. Марина разрыдалась совсем уж по-детски, всхлипывая и прижимаясь к нему с чувством облегчения и благодарности.

– Не надо, детка. Не плачь. Давай поспим – утро вечера, сама знаешь… И не бойся – я обещал, что никогда не причиню тебе вреда, значит, так и будет.

Коваль почему-то вдруг совершенно расслабилась, словно поняла: она не сможет изменить ничего, и если вдруг Георгий захочет нарушить свое слово, то помешать она ему не сумеет.

– Д-да, пойдем, – пробормотала она, однако пистолет не вернула. Да он и не просил.

В тот момент, когда она заплакала, Георгий отчетливо понял – он никогда не сможет поднять руку на эту женщину, что бы она при этом ни попыталась сделать с ним. Ему приходилось убивать, защищая клиента, и однажды пришлось даже застрелить женщину, и вот это оказалось самым трудным за всю карьеру. Эта женщина потом долго являлась ему ночами, стояла перед глазами, как живая. Мужчины – нет, не приходили, а та коротко стриженная светловолосая коренастая деваха мучила почти полгода. Только курс психоразгрузки помог ему справиться и не сойти с ума. О том же, чтобы поднять руку на Мэриэнн, он не мог даже помыслить. Наверное, это действительно трудно – убить человека, с которым делил постель, запах чьего тела преследует тебя и щекочет ноздри, чьи волосы помнишь на ощупь, а дыхание различаешь даже издалека. Он бы не смог…

Коваль не могла уснуть. Нет, она не боялась, что Георгий придушит ее, сонную – почему-то интуитивно чувствовала: не сможет. Она всегда ощущала угрозу, исходившую от противника, а с Георгием такого ощущение не было. Напротив – ей было спокойно в его руках, и головная боль стала чуть тише, вот только сон никак не шел. «Что же мне делать теперь? – билось в ее мозгу. – Мне нужно уберечь его от Беса и от тех, кто за ним охотится, потому что не может быть, чтобы такие люди так вот запросто отказались от мысли найти завещание Гришки. А оно явно у Жоры, хоть он и промолчал. А этому преемнику Кадета только бумага и нужна, потом он спокойно уберет Ветку с Алешкой, а затем, дав возможность Гришкиному байстрюку вступить в права наследования, быстренько приберет и его тоже, предварительно заставив отписать все на свое имя. Старо, как мир! И я теперь волей-неволей вынуждена снова спасать шкуру Беса, хотя мне этого совершенно не хочется, и – более того – я еще и помогла бы теперь кадетовским ребятам при возможности. Черт! Ну, говорил же мне Женька – не влезай, а то выйдет «ой бля, что ж теперь делать»… Проницательный, гад… И он – тоже проблема. Как я буду теперь выпутываться? О-о-о! Ну, почему я такая?!»

…Уснуть ей удалось только под утро.

Кипр

Не спал в эту ночь и Хохол, ворочаясь в огромной пустой кровати их дома в маленькой кипрской деревушке. Тревожные мысли роились в голове, раздирая Женькину душу в клочья. И дело было вовсе не в том, что он четко чувствовал – Коваль завела кого-то там, в России. Нет. Хохла охватило предчувствие надвигающейся беды, и он готов был головой об стенку удариться от собственного бессилия. Новый паспорт ему привезут на днях, к счастью, старые связи все еще были крепкими, но вот успеет ли он? Марина не звонила, телефон ее молчал, и только появление Ветки с пацаненком пролило хоть какой-то свет на всю эту историю. Женька не был особенно рад ее приезду, но, увидев в порту ее белое, какое-то бескровное лицо и опрокинутые, испуганные глаза, а потом и взяв на руки Алешу, немного оттаял. Вечер они провели вдвоем на террасе, Ветка пила местную водку и рассказывала, а он, изредка закидывая в рот оливку, слушал и только сильнее хмурился. Ветка не подтвердила его подозрений по поводу любовника, зато сказала много другого, из чего Хохол сделал вывод, что совершенно не ошибся в предчувствии и ему нужно как можно скорее оказаться там, в России, рядом с женой.

– Я тоже думаю: тебе надо ехать к ней, Женя, – взяв его за руку, неожиданно проговорила ведьма абсолютно трезвым голосом, хотя пару минут назад казалась совершенно пьяной.

Хохол вздрогнул:

– Ты… опять?!

– Нет, что ты, Женечка… я просто понимаю, о чем ты думаешь сейчас. И ты ей нужен. Потому что только ты можешь – понимаешь? Она на самом деле любит тебя, хоть часто делает и говорит наоборот. Но ты просто поверь мне…

Хохол был бы рад верить словам ведьмы, потому что это были именно те слова, которые ему очень хотелось слышать от Марины. Но что-то внутри мешало. Боясь, что Ветка сможет прочитать его мысли, он поднялся и пробормотал:

– Пойду гляну, чего там тестярик мой поделывает, а то на сердце вроде жаловался.

Он на самом деле пошел в комнату Виктора Ивановича, но тот уже спал, утомленный перелетом. Тогда Женька двинулся в детскую, где спал Грегори, и застал того за чтением.

– Ну, что ты как ребенок? – укоризненно покачал головой Женька, обнаружив, что сын читает под одеялом с фонариком. – Я ж не запрещаю, читай нормально, со светильником, и глаза не порти.

– Ты не понимаешь. – засмеялся мальчик, нажимая на кнопку фонаря. – Так намного интереснее. Я же приключения читаю, а когда в темноте и с фонарем – делается совсем жутко, и как будто сам участвуешь.

– Зрение испортишь, мама будет недовольна.

– Пап, – вдруг позвал Грегори и похлопал рукой по кровати, приглашая Женьку сесть. Тот подчинился, и мальчик продолжил: – Пап, а мама когда приедет? Скоро?

– Обещала скоро. Но там как пойдет, ты ведь понимаешь, – со вздохом ответил Хохол, стараясь увернуться от настойчивого и требовательного взгляда сына.

– А она точно к врачу поехала? Или вы мне снова сказку какую-то рассказали?

– Ну, что ты. Конечно, к врачу.

– Будто в Англии врачей нет!

– Так она же в Лондон поехала – как нет врачей в Англии-то? – слегка растерялся Хохол.

– Да? Тогда где она тетю Вету видела? – не отступал Грегори.

– А ты с чего это решил, будто они виделись?

– Папа, может, хватит? – как-то устало и совсем по-взрослому попросил Грегори. – Я уже не маленький, а тетя Вета тебе рассказывала про то, как мама ее провожала в аэропорт.

– И что же – она ее в Лондоне не могла провожать?

На лице мальчика вдруг появилось выражение, которое частенько бывало у его матери, когда та злилась.

– Не считай меня дураком! – крикнул он, сжав кулаки. – Из России на Кипр через Лондон не летают! И мне Алешка билеты показывал, там написано «Москва, Домодедово»!

– Во-первых, не кричи на меня, – стараясь держать себя в руках, попросил Женька. – Во-вторых, ты опять подслушивал, и маме это не понравится. В-третьих, если мама сказала, что приедет, то она приедет, и ты должен это знать.

Грегори вдруг кинулся лицом в подушки и заплакал навзрыд. У Хохла сжалось сердце от вида детских плечиков, вздрагивавших от рыданий, и от этого недетского горя, которое сейчас заполнило сердце сына. Женька положил ладонь на его спину и попросил:

– Егор, сынок, посмотри на меня.

Мальчик отрицательно помотал головой.

– Ты поплачь, если тебе станет лучше, – поглаживая его по плечам, говорил Женька. – Иногда нужно поплакать, нельзя всегда все держать в себе. Мужчины тоже плачут, сынок. И от этого не делаются слабее. Уметь плакать – это поступок. Не надо этого стыдиться.

– Пап… – Грегори порывисто сел и обхватил Хохла за шею, ткнувшись мокрой от слез мордашкой ему в грудь. – Пап… а ты… ты плакал хоть раз?

– Ох, сын… да я столько раз белугой ревел – кабы ты знал, – со вздохом признался Женька. – Когда мама твоя болела сильно, а ты маленьким был… я много из-за нее плакал.

– Вот и я плачу из-за нее, – признался мальчик. – Мне так хочется, чтобы она с нами была, здесь.

– Она приедет, Грег.

…У Хохла так и не хватило духу признаться сыну в том, что и он сам завтра улетит.

Урал

– Вставай, соня… – теплые губы поднимались вверх по ее животу, заставляя вздрагивать.

– Жора… не надо… – пробормотала Марина, пытаясь укрыться одеялом и выговорить себе еще пару минут сна, а сама успела подумать, что ни разу не ошиблась и даже спросонок не назвала Георгия другим именем. «Мастерство-то не пропьешь»…

– Вставай, Мэриэнн, сегодня отличный день, я хочу вывезти тебя куда-нибудь за город.

– О-о-о, только не это! – простонала она, укрываясь-таки с головой. – Я ненавижу эти лесные прогулки!

– Ну, не хочешь в лес – тогда давай ко мне домой смотаемся ненадолго, мне нужно там одну вещь взять, я впопыхах оставил.

Марина выглянула из-под одеяла, поняв: поспать больше не удастся. Георгий в спортивном костюме сидел на кровати, а в руке его дымилась чашка кофе. Он с улыбкой подгонял дымок в ее сторону, стараясь вызвать у Марины желание вылезти из-под одеяла окончательно.

– Жора, ты невыносимый, – со вздохом констатировала она и села.

– В принципе, ты права, и можешь не ехать.

Но ее вдруг охватило нехорошее предчувствие, от которого стало трудно дышать.

– Сколько времени сейчас?

– Так уже даже обед прошел, – усмехнулся он. – Эх ты, проницательная… если бы я тебя убить хотел – сто раз мог это сделать и труп даже спрятать.

– Прекрати…

Ей отчего-то стало стыдно за вчерашний спектакль со «стечкиным» и прочими атрибутами. Кстати… Она незаметно скользнула рукой под подушку – пистолет был на месте.

– Убедилась? – насмешливо спросил Георгий. – Я ведь обещал, что не стану причинять тебе зла.

– Пафосно-то как, – пробормотала Марина.

– Пафосно. Но ты знаешь… я вот никогда не понимал, как это – не чувствовать в себе сил выполнить задание, а сейчас понял. Я на тебя полночи смотрел и все сильнее убеждался – даже если вдруг ты начнешь в меня стрелять – ну, вдруг – я не стану уворачиваться. Буду стоять и смотреть, как пули в тело входят.

– Бред какой-то, – пробормотала она, поежившись.

– Бред. Зато правдивый. Идем, я там поесть приготовил.

Уже на площадке, где располагалась квартира Георгия, Марина вдруг ощутила какой-то знакомый запах, но никак не могла вспомнить, что это. Однако этот запах будоражил что-то внутри, и Коваль напряглась. Но Георгий не подавал никаких признаков волнения, и это спокойствие передалось и ей тоже.

– Странно… я, кажется, на все замки закрыл, когда уезжали, – бормотал он себе под нос, орудуя ключами. – Хотя… черт его знает, может, не помню просто. Проходи.

Марина вошла, и знакомый запах настиг ее и здесь, в прихожей. «Галлюцинации», – подумала она раздраженно.

Дверь закрылась, Георгий бережно взял Марину за плечи и притянул к себе, наклоняясь, чтобы поцеловать.

– Ну-ну, продолжайте! Невтерпеж, смотрю, – раздался за Марининой спиной голос Хохла, и в тот же миг запах и человек сложились у нее воедино. Женька!

Коваль рванулась из рук Георгия и встала так, чтобы оказаться между ними. Ничего хорошего от внезапно появившегося здесь Хохла она не ждала.

– Ты как тут?..

– Угадай, – предложил муж, скрестив на груди изуродованные рубцами от ожогов руки. – Ну, что будешь говорить?

– Говорить буду я, – вмешался Георгий, но Хохол цыкнул на него, как на малолетнего шпанца:

– Ты вообще пока захлопнись, понадобишься – вызовут!

– Не забывайся! – негромко и зловеще протянула Марина.

– Зря ты это сказала. И замутила с этим мажором – зря. Я тебя предупреждал.

– Я тебе сказала – не забывайся! Вспомни, что потеряешь, если вдруг.

Хохол изумленно таращил на нее серые глазищи.

– Это ты о чем? Здесь надумала остаться? С ним вот?

– Не решила еще, – с вызовом заявила Марина, не совсем понимая, куда ее несет.

– А, не решила? Ну, так у тебя будет время решить. А мы пока выйдем и поговорим – да? – почти дружелюбно предложил Хохол Георгию.

Тот только плечами пожал:

– Как угодно.

– Ишь ты, грамотный, – хмыкнул Женька. – Решила прошлое вспомнить, да, котенок? По мажорам пошла?

– Не твое… – начала она, но Женька, схватив ее за руку, притянул к себе и впился в рот.

– Нет, дорогая, ошибаешься! – рявкнул, оторвавшись. – Ошибаешься – мое! Все мое, и ты вся – моя! И так останется!

Он отшвырнул Марину в комнату так, что Коваль, пролетев почти до окна, запнулась и упала.

– Выходи, – велел Хохол Георгию и, вытолкав его за дверь, захлопнул ее. – Пусть дома побудет, ей нервничать нельзя, – объяснил вроде в шутку, однако глаза его не смеялись. – Есть место потише?

– Есть, – спокойно ответил Георгий, не проявляя ни страха, ни агрессии. – Идем, поговорим.

Гаражный массив за домом Георгия словно был создан для разговоров подобного рода – темный, тихий, какой-то почти заброшенный, что, в общем-то, было недалеко от истины. Автовладельцы предпочитали оставлять свои машины прямо во дворе, под окнами, чтобы не тратить утром лишнее время на поход в гараж и открывание-закрывание ворот. Наверное, только пенсионеры по инерции продолжали загонять свои старенькие «Москвичи» и «Жигули» в кирпично-бетонные коробки, люди же помоложе пользовались только подвалами для хранения картошки и солений – если кто-то в городе еще помнил, как это все делается. Хохол сверлил взглядом затылок шедшего впереди Георгия и думал о том, что же именно ухитрился сделать этот мужик, чтобы настолько увлечь своей персоной Марину. «В койке фокусничал небось», – зло думал Женька, чувствуя отвращение к себе за ревность. Но иначе он не мог – его женщина не могла принадлежать кому-то еще, это было неправильно, и отдавать ее добровольно он не собирался. «Не с такими еще соперничал, все равно по-моему было. Всегда было по-моему! Потому что у меня нет никого больше, я не могу ее потерять, мне жить тогда незачем».

Георгий внезапно остановился и развернулся, спокойно глядя на приближавшегося к нему Хохла.

– Это глупо – вот эти бои кулачные, – произнес он, и у Женьки все вскипело внутри.

– Глупо? Не-ет! Я своего сроду не отдавал и сейчас не отдам. И не посмотрю, что Генка как лучше хотел.

– Геннадий Аркадьевич здесь ни при чем.

– Ну, ясен пень, он тебя к ней в койку не укладывал, это вы сами сообразили, – кивнул Хохол. – Ты не бойся, я убивать тебя не стану – ни к чему. Но поучу маленько – это да.

Георгий только улыбнулся чуть снисходительно, и это окончательно вывело и без того уже возбужденного Женьку из себя. Этот человек явно демонстрировал ему свое интеллектуальное превосходство, явно давал понять, что не хотел бы опускаться до животных разборок за самку, и это не выглядело трусостью – потому что Хохол прекрасно чувствовал, какая внутренняя сила исходит от него. И еще он понял сейчас: именно эту силу почувствовала в Георгии и Марина, потому и потянулась к нему – мужчины слабее характером ее никогда не интересовали. Ей всегда интересно было ломать и корежить того, кто равен ей, а уж если находился кандидат сильнее, так вообще праздник. И этот самый Георгий был если не сильнее, то равен ей и по силе характера, и по уму, и по образованию. Осознав это, Хохол взъярился еще сильнее:

– Что, интеллепутия, боишься снежок красненьким измарать, а?

Тот пожал плечами:

– Если этого не избежать, то какой смысл бояться? Просто мне казалось, двум людям можно и при помощи слов… – но тут уже Хохол не дал ему договорить и врезал снизу кулаком в челюсть.

Его удивило, что Георгий мало уступал ему в физической силе, от удара не упал, а лишь сделал два шага назад, но тут же вернулся, ответив почти таким же крюком в челюсть Хохла. Они сцепились, упали, поскользнувшись, и принялись кататься по снегу, рыча и награждая друг друга ударами. То один, то другой оказывался сверху, клочьями летела одежда, бровь Хохла оказалась рассечена, губы разбиты, но и он не остался в долгу – глаз Георгия заплывал, нос превратился в месиво… Неизвестно, чем бы все закончилось, но сзади вдруг раздался голос Коваль:

– Совсем сдурели, уроды?! – и Георгий, в тот момент успевший подмять Хохла под себя, поднял голову, но тут же рухнул обратно и, дернувшись всем телом, замер.

Женька не мог понять, что произошло, почему противник стал вдруг тяжелым и неповоротливым. Он пытался сбросить его, однако напряженные мышцы рук вдруг стали судорожно подергиваться, и Хохол взвыл от болезненного ощущения. В этот же момент он увидел рядом со своей головой ботинки Марины и скорее почувствовал, чем услышал:

– Женя… он мертв…

– Что за… – начал Хохол, никак не понимавший, что случилось, – как это?!

Коваль не ответила, рывком столкнула Георгия с Женьки, и Хохол, перевернувшись, увидел безжизненные глаза, устремленные в ночное небо, и пулевое отверстие во лбу.

– …твою мать! – констатировал Хохол, пытаясь подняться.

Когда ему это удалось, он повернулся к сидевшей по-прежнему на корточках Марине и с ужасом увидел, что Коваль плачет. Плачет, прижав к щеке безжизненную руку с длинными пальцами…

Это было хуже ножа, хуже пули – видеть, как твоя женщина, твоя жена оплакивает чужого мужика… Хохол растерялся и не знал, что ему делать теперь, как быть, что говорить и надо ли – говорить что-то.

– Марина… – хрипло вывернул он, даже не заметив, что называет ее вслух родным именем, чего не делал уже давно. – Марина…

Она подняла глаза:

– Прости меня.

Женька рывком поднял ее на ноги, прижал к себе и задышал в волосы, стараясь сдержать рвущиеся из груди эмоции:

– Котенок… родная моя… не надо так, не извиняйся.

– Еще скажи – «ты ни в чем не виновата», – бесцветным голосом произнесла она. – Давай, скажи – ведь ты всегда это говоришь. Теперь видишь, что я именно то, чем всегда меня считали? Я – самка паука, «черная вдова» я – вот тебе лишнее доказательство, – она ткнула пальцем в сторону трупа. – Видишь, да? Стоило человеку со мной переспать – и он спит вечным сном!

– Хватит, котенок. Я – жив, значит, все в порядке.

– Тебе просто повезло! Пока повезло, понял?! Беги, спасайся!

Хохол понял: сейчас Марина находится на грани истерики, и буквально через пару секунд он уже не сможет справиться с ее состоянием. Он подхватил ее на руки, начал покрывать поцелуями лицо.

– Не говори так! Никогда я не уйду, никуда не уйду! Со мной ничего не случится, никогда не случится! Мне только одно надо – чтобы ты была рядом, только это! Понимаешь, только это!

Она уже не кричала и даже не плакала, только всхлипывала, крепко обхватив его руками за шею. У Женьки давило в груди слева, давило так сильно, как будто сердце сжали тисками. «Ну, только не сейчас! – взмолился он, вспомнив, что примерно такое же ощущение он уже испытывал однажды во время тяжелого сердечного приступа, когда сумел отбить у шантажиста Грегори. – Господи, если ты есть – пожалуйста, не сейчас!»

Внезапно Марина уперлась руками в его грудь:

– Отпусти меня! Отпусти, нужно уходить отсюда!

– Почему? – удивленно спросил он, опуская ее на землю.

– Менты едут!

Она схватила Хохла за руку и потянула за собой, лихорадочно соображая, что делать. План возник в голове спонтанно. Ее все равно вызовут к следователю – соседка Георгия видела ее несколько раз, поэтому скрываться смысла не имеет. А вот Хохлу совершенно ни к чему общение с правоохранительными органами. Ей инкриминировать ничего не смогут – а у него такие татуировки, что слепому видно, где их делали, тут на тату-салон не спихнешь. И никому не нужно, чтобы в Женькином прошлом кто-то стал копать – мало ли что нароют. Поэтому существует только один выход – изолировать его. Надежно изолировать.

Марина приволокла его в квартиру Георгия – другого места сейчас у нее просто не имелось, да и времени не было тоже.

– Что мы тут делать-то будем? – недоумевал Хохол, подчиняясь ее напору.

Повинуясь какому-то шестому чувству, Марина что было сил толкнула Хохла в кладовку, которая запиралась снаружи и имела еще надежный засов. Женька не успел даже сообразить, что она делает, когда Марина ударила его в шею электрошокером, устроила обмякшее тело, как могла, на полу. Хохол оказался запертым в тесной, как пенал, комнатушке, по стенам которой были укреплены полки с каким-то хламом. Засов же был приделан для спокойствия прежней хозяйки, об этом ей рассказал Георгий буквально несколько часов назад в ответ на ее вопрос о странном расположении этого приспособления. Тронутая умом старушка считала, что к ней из кладовки постоянно приходят воры, и сын нашел выход из положения, а Георгий не стал возиться и убирать. «Кстати пришлось», – успела подумать Марина, закладывая дверь.

– Женька, как очнешься – заткнись и сиди тихо! – проговорила она, не надеясь, конечно, что он ее услышит. – Не усложняй мне жизнь, любимый – она и так очень уж сложная вдруг стала. Умоляю – молчи, что бы тут ни делалось!

Она прекрасно понимала – стоит кому-то из милиционеров задрать рукава его рубахи – и привет. Таких татуировок, как у Женьки, не было ни у кого, и явно кто-то из «стариков» их вспомнит. Да и отпечатки пальцев наверняка есть в картотеке – Хохол рецидивист. И допустить, чтобы кто-то опознал его, Марина не могла – теперь ей уже ни за что его не вытащить, намотают на пожизненное, благо статей хватит в Уголовном кодексе. Нет, допустить подобного развития сюжета Коваль никак не могла.

На ходу она успела бросить беглый взгляд в зеркало и ужаснулась – окровавленными губами Женька уделал ей все лицо, и теперь коричневато-красные пятна покрывали белую кожу. Марина завернула в ванную, наскоро умылась, попутно смыв и всю косметику, но краситься заново уже не было времени. Она захлопнула дверь и поспешила к гаражам.

Женька пришел в себя через несколько минут, еле-еле встал на ноги и выматерился. Ударив пару раз плечом в дверь, взвыл от бессилия – выбить ее отсюда он не сможет, а это значит, Марина сейчас уже ушла из квартиры на улицу и, чтобы менты не поднялись, сама спустилась к ним. И еще на себя возьмет все. Хотя – стоп! Что? Ничего не произошло, и умер этот ее любовник не от ударов, нанесенных Женькой. И даже не от его знаменитой финки, а от пулевого ранения в голову. Аккуратная такая дырка во лбу образовалась… А уж здесь-то он, Хохол, точно не при делах, и потому Маринке нет смысла придумывать что-то. Если менты не олухи, они ее задержат на пару часов, снимут показания – и все. И вдруг у Хохла все заледенело внутри. А вдруг кому-то придет в голову откатать ее отпечатки?! От одной мысли о том, что произойдет дальше, Хохлу стало дурно.

– Котенок, девочка, я умоляю тебя – будь аккуратнее! – застонал он, опускаясь снова на пол в своей неожиданной темнице, как будто Марина могла услышать его там, на улице.

Она действительно не могла услышать. Как раз в этот момент она, стараясь не смотреть на закрытый уже черным целлофаном и уложенный на носилки труп Георгия, механически называла оперативникам свою фамилию и имя.

– Кем вы приходились убитому? – услышала она вопрос и слегка напряглась.

– Я… ну…

– Понятно. Так и запишем – состояли в интимных отношениях.

– Вы это видели? – враждебно поинтересовалась Коваль и вытащила сигареты. К ней возвращалось ее обычное иронично-злое настроение, и это могло обернуться против нее же. Марина осознавала всю опасность такого поведения и такого тона в разговоре, но ничего не могла с собой поделать.

– А мне зачем видеть? – пожал плечами рыжеватый полный парень, бегло орудуя шариковой ручкой и засеивая белый лист мелкими зернышками букв. – Назовите иначе, если вас слово не устраивает, а протоколу это все равно.

– Так, Леха, поехали-ка в управу, – подошел к ним второй оперативник – пожилой, почти лысый и с красным простудным носом, которым он то и дело хлюпал, как первоклашка. – Холодно здесь. Вы, барышня, не против прокатиться? – обратился он к Марине. – Бригада еще работает, а опросить вас и там можем.

Она пожала плечами:

– Мне все равно.

– Отлично! – обрадовался простуженный оперативник. – Тогда в машинку пожалуйте.

В тот момент, когда в квартире Хохол, разбив подвернувшимся под руки молотком дверные доски, силился сбросить засов, высунувшись из проломанного проема почти по пояс, Марина села в машину и вместе с операми уехала в управление. Сумев, наконец, освободиться, Хохол сразу же рванул на улицу, добежал до гаражей, но там начавшийся снег уже тихонько заваливал следы от протекторов. В бессильной злобе Женька рухнул на колени и взвыл, словно не чувствуя, как намокают джинсы. Но нужно было что-то срочно решать, делать, а не выть посреди двора, как волк, привлекая ненужное внимание. Как был – с окровавленным после драки с Георгием лицом, в этих мокрых на коленях джинсах и разодранной до пояса рубахе – он сел в Маринину машину, успев похвалить себя за то, что догадался схватить ключи от нее со столика в коридоре, и во весь дух помчался к «Матросской тишине». К Мишке Ворону.

«Только бы помог, не отказался, – билось в его мозгу, – что угодно пообещаю, только бы помог. Если кто-то докопается, что Маринка жива – даже думать страшно… Только бы молчала там, не дерзила, а то ж ей слово поперек – и понеслась массовка… Молчи, котенок, только молчи, родная, не усугубляй!»

Коваль и без мысленных посылов Хохла понимала, что в этой щекотливой ситуации ей лучше держать язык за зубами, не острить без нужды и вообще стараться только отвечать на вопросы. Именно так она и поступила, сидя в кабинете, – держалась скромно, выкурила непривычно мало, хотя очень нервничала. И если бы в кабинет не вошел какой-то потеющий чин с красной, как после бани, мордой, то вышла бы она из кабинета точно в ту же дверь, в которую вошла, а не поехала бы в СИЗО.

– А задержи-ка ты, Костенька, барышню до выяснения, так сказать, – бухнул чин с порога. – Уж больно занятно господин Данилевский на тот свет отправился – избит так, как будто бревно на него упало, да не одно.

– Мне казалось, Георгий был убит выстрелом в голову, – проговорила Марина, внутренне холодея.

– А что там вам казалось, барышня, это уже шестнадцатое дело-то. Вы вот лучше расскажите, с кем это ваш приятель перед самой смертью так круто пообщался?

– Этого я не знаю.

– Забавная память у вас, однако. Кровь свежая на нем, а вы, значит, хоть и на улице были, а не видели ничего? – хмыкнул краснолицый.

Марина занервничала – она прекрасно знала, чем может обернуться для нее задержание. Как только ее отпечатки пробьют по картотеке – все. Ей ни за что не выбраться отсюда, и остаток жизни она проведет где-нибудь в Мордовии, например.

– Я не была на улице и не очень понимаю… – начала она, но ее перебили:

– А тут нечего понимать. Либо вы сейчас, сию вот минуту рассказываете, с кем и по поводу чего у Данилевского была драка, либо у вас будет трое суток на то, чтобы освежить память. Вот и весь выбор.

При всем желании она не могла сказать, кто и по какому поводу устроил разборки с Георгием. И выбор сейчас стоял несколько иной – она или Хохол. И если – теоретически – ее отпечатков в базе могло уже и не быть, хотя маловероятно, конечно, то Женькины были однозначно. Она ни секунды не медлила с этим выбором, все было слишком очевидно.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – твердо сказала Коваль, бросив на краснолицего милиционера острый взгляд, и услышала то, что должна была в этом случае:

– Вы задержаны на трое суток.

Хохол гнал во весь опор, выжимая из маленькой «дамской» машинки все, на что только она была способна. Ему повезло – Ворон был у себя, и даже двое охранников не успели понять, что произошло, когда Женька рванул на себя дверь кабинета и тут же споро запер ее изнутри, отрезав себя и Ворона от внешнего мира.

– Здорово, Мишаня! – бухнул он, тяжело дыша, и Ворон, уронив на стол очки, воззрился на нежданного гостя:

– Ты?! Хохол, ты?! Откуда?!

– Не до политесов мне! Помоги!

Ворон справился с первым шоком и растянул тонкие губы в ухмылке:

– Ну, не вопрос! Как только в этом городе появляется Наковальня, так сразу начинаются проблемы! Надеюсь, с ней все в порядке?

Хохол смотрел на него мутными от тревоги глазами.

– Неужели ты думаешь, я пришел к тебе сотню перехватить?! Конечно, не в порядке – увезли ее, видимо, в контору. – И Женька вкратце изложил все, что случилось сегодня.

Ворон слушал, не перебивая, только покусывал дужку очков и все буравил Хохла острым, пронзительным взглядом. Он чувствовал, Женька недоговаривает что-то, и смерть здешнего телохранителя Коваль явно связана с чем-то еще – раз не Хохол своими кулачищами спровадил бедного мужика на тот свет, а какой-то снайпер. С Хохлом все ясно – за свою Наковальню тот готов был зубами рвать. Но снайпер… Тут не в ревности дело. И Хохол, судя по всему, либо молчит об этом, либо просто не в теме.

– Так я не понял – ее зачем в управу-то потянули?

– Она меня собой закрыла. Как только этот фраер на снег улегся мозгами раскидывать, Маринка меня за руку – и поволокла в квартиру. А сама потом вернулась.

– Вы идиоты, что ли? Прямо во дворе рамсили?! Да тебя из любого окна срисовал кто угодно – с твоей-то вывеской приметной! Вызвал же какой-то доброхот ментов почти сразу! – взревел Ворон. – И ты после этого еще и на тачке без документов ко мне приехал?! У тебя что – от забугорной жизни в башке черви завелись?!

– Скажи, что мне было делать! – огрызнулся Хохол. – Не во дворе – в гаражном массиве, я что – пацан тебе, что ли?! А ты не хуже моего Маринку знаешь – шокером в шею, на засов закрыла, я пикнуть не успел!

– Голуби влюбленные! – покачал головой Мишка и взял телефон. – Сейчас выясним, что там с твоей красючкой.

Хохол прилип к стене и боялся даже дышать – ему казалось, если человек на том конце услышит хоть звук, непременно случится что-то непоправимое. Ворон задавал вопросы аккуратно, ровным тоном, чтобы не вызвать ненужного интереса у того, кому он звонил.

– Да? А-а. Ну, спасибо. Ты заезжай, если что – в баньке попаримся, – завершил он разговор и положил телефон на стол.

Хохол с надеждой смотрел на Ворона, но тот медлил, не зная, как преподнести новость взрывному и неуравновешенному Женьке.

– Ну?! – не вынес Хохол, и Ворон со вздохом выдавил:

– Хреново дело-то, Жека. На трое суток закрыли ее. Да ты не кипи, обойдется – она ж, я как услышал, там не при делах?

– Ты не понимаешь! – вцепившись в волосы, прохрипел Хохол. – Не понимаешь, да?! Они ведь сейчас пальцы откатают ей – и все! В картотеке-то явно они есть! Ее ж не раз на кичу-то закрывали!

– Не кипешуй! – жестко велел Ворон, водружая на нос очки. – Решим сейчас.

Хохол упал в кресло и закрыл глаза. Разбитые костяшки пальцев вновь сочились кровью, но он не замечал ни этой крови, ни боли. Порванная бровь запеклась коркой, выбитый зуб справа висел на каком-то честном слове, и Женька двумя пальцами рванул его.

– Ты, стоматолог! – хмыкнул Ворон, роясь в записной книжке. – Кровищей мне тут все залил.

– Мишка, я тебя прошу – давай без базара, а? Помоги Маринке, и я ее увезу.

– Твоя Наковальня – как малярия, постоянно возвращается. Слышал, как ровно у нее с племяшом-то вышло? Жена у Кольки оказалась еще большая дура, чем он сам, заглотнула наживку – не подавилась даже. Но Наковальня – голова-а! Такую схему простую придумала, глупее вроде и не сыщешь, а вон гляди – все прошло, как ей надо. Денежки все на счету, теперь осталось только их снять – и поминай, Коленька, как тетку звали. Жаль, не узнает, мерзавец…

Хохлу все это было сейчас совершенно неинтересно, и треп Мишки только раздражал.

– Да я-то откуда знаю? Ты ж ей помогал мутить тут что-то. Она мне даже не сказала.

– Эх, жизнь семейная, да, Хохол? – хмыкнул Ворон. – Кто б раньше сказал, правда?

– Да отвали ты! – рявкнул Женька, совершенно не заботясь о том, как подействуют его слова на Ворона.

Авторитетный вор мог и осерчать на подобное поведение, но Хохлу сейчас было не до политесов и не до забот о собственной шкуре – Марина находилась в кабинете следователя, а зная ее непростой характер, Женька вполне допускал самое худшее развитие событий, и каждая минута промедления весила, как вагон золота.

Ворон набрал какой-то номер и, когда ему ответили, выразительно посмотрел на Хохла, предлагая тому выйти из кабинета. Однако Женька даже с места не сдвинулся, и Ворону пришлось разговаривать при нем. Он просил кого-то о содействии и обещал «разойтись хорошо и не обидеть». Разговор был явно напряженным, потому что Ворон краснел, как рак, и то и дело прикладывал ко лбу платок, убирая испарину. Хохол не вслушивался в текст – его это не волновало, да и какая разница, какими именно словами будет достигнут нужный результат, главное ведь – чтобы Марина вернулась.

– Я тебя очень прошу – сделай. Да, сейчас привезут все тебе домой. Нет! Сперва сделай! Я проконтролирую – ты ж не один у меня такой, – говорил меж тем Мишка, и Хохол чуть насторожился. – Да, все. Жду.

Бросив телефон на стол, Ворон выдал матерную тираду и опустился в кресло.

– Вот же мразота молодая! И я перед ним чуть не на брюхе должен! Сволота!

– Сделает? – игнорируя Мишкино возмущение, с надеждой в голосе перебил Хохол, и Ворон кивнул:

– А пусть попробует не сделать, шакаленок. Я его в свое время от таких дел отмазал, что не дай бог. И если сейчас не рассчитается со мной за прошлое – солью его и не охну. Фартовая Наковальня твоя, Хохол. Этот чувачок как раз отпечатки катает, прикинь? Саморучно. Ну, так что расслабься – сейчас возьмет какую-нибудь проститутку из «обезьянника», ее пальцы и откатает, а подпишет как Маринкины. Через три дня выпустят твою красючку – и валите от греха.

Хохлу показалось, что у него с плеч свалился огромный груз, который он, сгибаясь от тяжести, нес в гору. Ворон видел его состояние и в душе прекрасно понимал – о том, как Хохол любит свою Наковальню, легенды ходили еще в то время, когда они жили здесь. И, как ни крути, сегодня Коваль, что бы о ней раньше ни говорили по поводу ее умения крутить мужиками всех фасонов, в очередной раз доказала свою любовь к Женьке. Кто еще, зная наперед, что риск быть опознанной велик, мог бы на этот риск пойти ради другого? Мало кто. А вот Наковальня – смогла, и это внушало Ворону еще большее уважение к этой женщине.

– Ты, Жека, главное, не отсвечивай в городе теперь. Ведь искать будут – не может быть, чтобы никто совсем махач ваш не видел, раз ментов мгновенно вызвали, – покручивая в руке очки, сказал он, и Хохол согласно кивнул:

– Да, залягу пока. Лишь бы ничего с Маринкой…

– Ты не переживай, я не брошу, и в СИЗО подогреем, я распоряжусь. А через три дня они ее всяко отпустят – раз ничего на нее нет.

– Если только не начнут давить, чтобы меня сдала, – угрюмо буркнул Хохол, вынимая сигареты. – Я ведь даже не знаю, что она им там напела.

– Еще раз повторю – если не найдут свидетелей драки вашей, то тогда точно нечего им предъявить. Но вот если какой тихий лох-обыватель в этот момент в гараж за капустой полз – все, пиши пропало.

– Один свидетель точно есть, Мишка. Снайпер. Вот он-то однозначно все в прицел видел – и то, как мы друг друга месили, и то, как Маринка к нам бежала.

– Ну, этого свидетеля еще поймать надо, – отмахнулся Ворон. – А это, думаю, в его планы тоже не входит.

Хохол докурил, погасил окурок в большой бронзовой пепельнице и встал:

– Поеду я потихоньку, Мишаня. Глаза слипаются – больше суток не спал.

– Ты смотри там…

– Да не переживай, у меня нормальный паспорт, в случае чего – не докопается никто.

Ворон проводил взглядом его огромную фигуру и покачал головой. Не то чтобы он побаивался Хохла, нет – но здоровое чувство опасения этот отморозок у него вызывал всегда.

Коваль не боялась камеры – проходила не раз, а потому не особенно переживала по этому поводу. Сегодня тоже обошлось без эксцессов – или просто менты попались не из фанатиков и определили ее в спокойную камеру, где собрались в основном пожилые или «цивильные» женщины с экономическими преступлениями. Усевшись на угол длинной лавки у стола, Марина выбросила на него пачку сигарет и задумалась. Больше, чем на трое суток, ее задержать не имеют права – нечего предъявить. Больше всего ее удивило, когда молодой лейтенант, снимавший отпечатки пальцев, просто кивнул ей и велел посидеть тихонько, а сам куда-то вышел и вернулся с уже заполненным бланком, на котором Коваль увидела свою фамилию – Ольшевская – и четкие черные отпечатки пальцев. Вопросительно глянув на лейтенанта, она получила в ответ улыбку и отрицательный кивок головы, что, видимо, означало нежелательность разговоров. На душе стало спокойно – она догадалась, что это явно работа Хохла и Ворона, и вот эти чужие отпечатки пальцев помогут ей выйти отсюда так же, как вошла.

Так и случилось – через трое суток ее выпустили, предупредив, что еще вызовут к следователю. Разумеется, никуда идти Коваль не собиралась – дел в этом городе у нее больше не имелось, зато был собственный легальный паспорт, по которому она планировала улететь отсюда хоть завтра. Банковская карта с переведенными на нее деньгами Колькиной жены лежала у Ворона, дело было сделано. Нужно будет заплатить Мишкиному исполнителю, отстегнуть немного самому Ворону – из чувства приличия, все-таки суетился человек – и все, вот он, дом в Черногории, хоть сразу покупай, хоть повыбирай еще.

Она сощурилась на яркое утреннее солнце, закурила и двинулась к стоянке такси.

Хохол открыл не сразу, и Марина забеспокоилась – не случилось ли с ним чего за эти три дня. Но вот за дверью раздались шаги и полусонный голос:

– Кого черти тащат?

– Открывай, я замерзла.

Дверь распахнулась, и Женька босиком выскочил на площадку, подхватил Марину на руки, закружил:

– Котенок, девочка, ты вернулась…

– Быстро зайди в квартиру, ненормальный!

Он прыжком вернулся обратно, закрыл дверь и накинулся на Коваль с поцелуями:

– Никуда не отпущу больше! Никуда, поняла?

– Женя… отпусти меня, нам надо поговорить… – отбивалась она, но Хохол не слушал:

– Я не хочу говорить об этом. Его нет больше, а я – есть. Я всегда буду, потому что ты – моя. Ты моя, Коваль, можешь хоть сотню кобелей себе завести!

– Смотри – ты сам это сказал, – невесело улыбнулась она, и Женька, моментально почувствовавший перемену в настроении, опустил ее на пол и заглянул в глаза:

– Марина… я все понимаю, родная. Наверное, я действительно не достоин иметь то, что имею. Наверное, ты достойна лучшего. Но… ты просто пойми – мы не сможем поодиночке. Ни я не смогу, ни ты.

– Я это знаю, Женя, – отозвалась она, расстегивая шубу и бросая ее прямо на пол. – Я поняла это, еще когда летела сюда. Тебя нет – и ничего не может быть хорошего. И Жорка… да, постель, секс, все дела… Женька, ты меня прости, ладно? Я слабая оказалась…

Он не стал больше ее слушать, прижал к себе и крепко обхватил руками, словно боялся, что она выскользнет, уйдет, исчезнет. За эти три дня он передумал столько всего, что мог бы при желании написать философский трактат об измене и ее влиянии на семейные отношения. Ему уже не казалось ужасным то, что его любимая женщина отдала свое роскошное тело кому-то еще – в конечном итоге соперник мертв, а он, Хохол, жив. И она снова принадлежит ему. Более того – она всегда ему принадлежала, не пуская в свое сердце никого.

– Я прощу тебе все… только не уходи, – пробормотал он, целуя ее в макушку.

– Ты стареешь, Хохол, – усмехнулась она, поднимая голову и глядя ему в глаза. – Раньше ты не говорил бы таких слов. Ты бы скрутил меня и выпорол тем, что под руку попалось.

– А кто сказал, что сейчас будет иначе? – подмигнул он, сдергивая с вешалки ее же ремень, который висел там в ожидании все три дня, что Марины не было.

…– Почему на кладбищах всегда такой ветер, Женька?

Марина куталась в шубу, засунув руки поглубже в рукава, но это не помогало. Ледяной ветер пронизывал ее, колол лицо тысячами мелких зеркальных осколков, как будто Снежная королева расколола свое зеркало и теперь развеивала эту колючую крупу над кладбищем.

– Ты за мной иди, тогда будет не так холодно, – буркнул Хохол, продираясь по заснеженной дорожке к черному обелиску из гранита. – Здесь ведь?

– Да…

Марина приблизилась к могиле и смахнула снег с гранита. Открылись золотые буквы – Волошин Федор Алексеевич, год рождения… год смерти…

– Знаешь, Женька, это просто рок какой-то. С каждым разом мои походы на кладбище приобретают все больше остановок. Здесь – двое… ну, условно двое, я просто всегда считала, что и Череп тоже тут, нет у него могилы… Потом Егор… и я… – она передернула плечами, хотя давно уже привыкла к мысли, что тоже лежит здесь, на этом огромном городском кладбище рядом с первым мужем. – Теперь вот Жорка еще… А ведь это я не хожу к Розану, к Дрозду, к Касьяну… и у Рэмбо тоже могилы нет… в моей жизни куда больше мертвых, чем живых.

– Не надо, котенок, – хрипло попросил Хохол, зажав окурок большим и указательным пальцем, и сделал большую затяжку. – Это жизнь, ты ни при чем тут.

– Я всегда ни при чем, если тебя послушать, – вздохнула она. – Святая Коваль! Короны не нужно, вполне достаточно нимба.

– Хватит, я сказал! – чуть повысил голос Женька, и Марина вдруг поежилась, вспомнив, в какой раж вошел вчера ее дорогой супруг, почувствовав ее покорность.

– Да, ты прав. Идем отсюда.

Они дошли до свежей могилы Георгия – простой деревянный крест был практически полностью завален венками и цветами. Марина вынула из кармана плюшевого ангелочка, с которым не расставалась, приложила его к кресту на минуту, словно так в игрушку могла войти душа Георгия, и снова убрала в карман. Хохол скептически наблюдал за ее действиями, но не мешал – понимал, что Марина прощается с воспоминаниями об этом человеке. Удивило его другое – сухие глаза Коваль, когда она, положив на могилу Егора Малышева шесть белых роз, вышла из оградки и закрыла за собой калитку. Это было так нехарактерно для нее, что Женька заподозрил неладное, однако у машины Марина вдруг сказала:

– Ты не удивляйся ничему. Он меня еще в прошлый раз отпустил. Я теперь спокойно сюда пришла – и ушла тоже спокойно, он меня не тянет к себе, не зовет больше. Наверное, успокоился.

Хохол порывисто обнял ее и прижал к себе.

– Ты моя.

– Можешь не сомневаться.

Самолет в Москву улетал в пять с небольшим, снова предстояла бессонная ночь, но Марина по этому поводу не особенно расстраивалась. Привычка досыпать в самолете всегда выручала ее. Она спокойно складывала вещи в чемодан и думала, что делать с саксофоном Георгия, который так и остался у нее.

– С собой возьми, – пожал плечами Хохол с напускным равнодушием, и Марина явственно услышала в голосе нежелание видеть эту вещь в доме.

– Как повезем-то?

– Да обычно – в ручной клади.

– Хорошо. Я его Генке отдам, пусть он распорядится, – решила Марина, и Женька едва заметно перевел дыхание.

Они завезли ключи от квартиры в агентство, сдали в прокат машину и на вызванном такси отправились в аэропорт – Марина не желала больше ни секунды оставаться в городе, справедливо решив, что скоротать ночь можно и в кафе, коих в аэропорту множество.

– Мы ведь так и не нашли снайпера, – задумчиво протянула она уже за чашкой кофе, и Хохол, тоже думавший об этом, кивнул:

– Да. Но тебе что с того? Все закончилось.

– Нет, Женя. Тут ты не прав. Боюсь, все еще только началось. Бес-то исчез, и Жорка мне так и не проговорился, где он.

Хохол закатил глаза:

– Ну, ни дня спокойной жизни! И что – ты теперь навроде Интерпола будешь? По всему миру Гриню разыскивать? Тебе к чему?!

– Мне-то? А сам подумай, – посоветовала она, вынимая сигарету. – Как думаешь, он не попытается со мной посчитаться?

– Да за что?!

– А за все. Зуб у него на меня никуда не делся, так и торчит посреди пасти, жить мешает. И пока Гришка жив – он для меня опасен. И теперь никакие наши с Мишкой документы не помогут. Вряд ли он вернется в Россию.

– А Ветка что же? А пацан?

– Ну, этого я не знаю. Но вот пока Ветка у нас – мы в реальном дерьме, дорогой, – очаровательно улыбнувшись, проговорила Коваль.

Хохол был в этом вопросе с ней согласен, но понимал и то, что Коваль никогда не вышвырнет за порог подругу с больным мальчиком на руках, какая бы опасность при этом ни грозила ей самой.

– И что мы делать с этим будем? – спросил он угрюмо, глядя в свою пустую чашку, на дне которой причудливо расплылась кофейная гуща.

– Пока не знаю. Поживем на Кипре, дальше видно будет.

Хохол вздохнул – ему снова оставалось только стиснуть зубы и терпеть.

– Пойду, покурю на улице, – пробормотал он и встал.

Марина равнодушно кивнула, машинально поглаживая пальцами черную кожу саксофонного футляра. Ей показалось, на крышке в одном месте обшивка чуть отстала, и между каркасом и кожей образовалось какое-то возвышение. Внимательно взглянув, она вдруг различила очертания листа, а на торце футляра – едва заметный надрез. Выхватив зубочистку из стакана, Марина расширила этот надрез – это оказалось довольно длинное расстояние, заклеенное, но чуть разошедшееся с краю. Просунув в отверстие нож, она еще увеличила разрез и нащупала там плотный лист бумаги. Вытянув его ногтями, Коваль остолбенела – это было завещание, составленное и подписанное Бесом. На нее напал истерический хохот; Коваль склонилась к столу и смеялась до слез, до потеков туши. Все это время чертова писулька лежала у нее в квартире, и ей даже в голову не пришло проверить футляр саксофона. А все оказалось так просто… И именно за этим саксофоном и охотились, сами того не понимая, люди преемника Кадета.

Вернувшийся с улицы Хохол едва не вскрикнул, когда она повернула к нему лицо с потеками туши.

– Что с тобой?

– Вот… вот, смотри! – Она протянула ему лист, и Женька, пробежав его глазами, длинно и смачно выругался:

– Ну, совсем хорошо! Все это время – ты только подумай, я ж раз пять об этот футляр запнулся, даже в голову не пришло!

– К счастью, это не пришло в голову не только нам с тобой, но и тем, кто вот это, – Марина помахала в воздухе завещанием, – ищет. Понимаешь? Жорка погиб потому, что они решили, будто он не в курсе. Он мешал, а они рассудили, завещание может быть у исчезнувшей Ветки. И вот Жорки нет, Ветка вообще не в курсе, а у меня в руках – буквально смерть Кощеева.

– Дура ты! – рявкнул Женька, разозлившись вдруг. – Это не Кощеева – это твоя смерть! И самое умное сейчас – зажигалка и пепельница!

– Только попробуй! – жестко сказала она, едва только Хохол потянулся к завещанию. – Я отдам это Ветке – пусть делает что хочет.

И Женька осознал – спорить бесполезно, будет так, как она скажет.

– Ну, хоть бандуру эту давай уже с собой не потянем, а? – он кивнул на саксофон, но Коваль отрицательно покачала головой:

– Нет, Женечка. Мы возьмем его с собой просто как память. Обещаю, ты его не увидишь, но бросить его здесь я не могу, не проси.

И Хохол снова вынужден был подчиниться.

Север

Он смотрел на лежавшую перед ним женщину и едва сдерживал слезы.

– Мама… мамочка, открой глаза! Я прошу тебя, мамочка, не уходи… как же я останусь тут – один?

Она с трудом разлепила веки и посмотрела на него мутным, уже нездешним взглядом:

– Ты пришел… почему ты так долго не приходил?

Он бросился на колени и прижался лицом к ее тонкой, почти уже безжизненной руке:

– Я… я не мог раньше… но сейчас все пойдет иначе, мама! Все! – зашептал он возбужденно. – Я непременно тебя вылечу, у меня теперь будет столько денег, сколько ты за всю жизнь не видела! У нас – понимаешь? У нас с тобой! Это будет награда за то, что ты так долго страдала. Я сумел, мамочка, я все сумел! Я тебя повезу в самую лучшую клинику…

– Ты… – перебила она хрипло, и он испугался, отпрянул назад и увидел, как она смотрит на него почти с ненавистью. – Ты!.. Как ты мог?! Что… что ты сделал с ним?

– Только то, что он заслужил!

Она задохнулась, умолкла на минуту, все еще не веря своим ушам. Но, когда смысл слов дошел до нее, она, чуть привстав, прохрипела:

– Заслужил?! Да кто… кто ты такой… кто такой, чтобы судить… его?! – Ей было все труднее говорить, она задыхалась, и он не мог понять, от гнева ли это или оттого, что ей снова нужна кислородная маска. – Подай мне… из тумбочки… – почти просипела она, и он, опустив на всякий случай маску ей на лицо, открыл тумбочку.

Там ничего не было, кроме старого, расшитого черным стеклярусом ридикюля на длинной серебристой цепочке. Эту семейную «реликвию» он помнил с детства – ридикюль принадлежал прабабушке, его старенькой Пра, которую он отчетливо помнил, хотя старушка умерла, когда ему было лет пять. Зачем матери понадобилась эта ерундовая реликвия именно сейчас? Но он вложил ридикюль в ее руку, и мать, сбросив маску, долго пыталась неслушающимися пальцами открыть мудреную защелку. Наконец ей это удалось, и она вынула потертый конверт, а из него – фотографию, на которой была изображена она сама с маленьким мальчиком на руках и мужчина – тот самый… На обороте была надпись: «Таечке и Глебу». Кроме того, в конверте обнаружилось письмо, но явно написанное много позже, чем был сделан снимок. Пробежав строки, он вдруг задрожал и едва смог сдержать слезы. В письме был указан номер счета в австрийском банке и номер банковской ячейки в банке их города, где лежали документы, по которым можно было получить деньги.

– Все понял? – хрипло спросила мать, закрывая глаза. – Он никогда о тебе не забывал, а я молчала, не хотела, чтоб ты узнал раньше времени. Тебе через месяц двадцать один год, и все это стало бы твоим… А ты… ты… подавишься ведь чужим добром-то, Глебка… отца… отца родного… своей рукой… грех…

Она вдруг глубоко вздохнула, по лицу ее прошла судорога, руки чуть дрогнули и замерли. Когда он поднял голову, мать уже не дышала.

Пошатываясь, он вышел в больничный коридор, сел на диван у поста и заплакал. Его уже не трогала суета, возникшая в палате, где лежала мать, он не замечал протянутый ему медсестрой стаканчик с лекарством. Он увидел только одно – как из открытой двери палаты выплыло еле заметное белое облако и растаяло где-то в глубине коридора. «Мама… – прошептал он, слизывая с губ слезы. – Мамочка, прости меня…»

Худой, похожий со спины на подростка, а не на взрослого парня, с коротко остриженной головой на тонкой мальчишеской шее, он удалялся к выходу из отделения и про себя думал: «Все-таки жизнь несправедлива. Как только я обрел возможность дать маме нормальные условия, мама ушла. Ушла! Что мне теперь делать с этим? Как жить, зная, что она ушла с обидой на меня? И отец… я так хотел иметь отца – и сам его отправил на больничную койку. Даже если он будет жив – то что с того? Зато теперь у меня куча денег… А – зачем?!»

У входа его ждали. Невысокий коренастый человек в дорогой коричневой дубленке обнял его за плечи и почти с отеческой заботой проговорил:

– Ничего, Глебушка, ничего… Зато мамочка не мучается больше. Похороним, как положено, батюшку пригласим, чтоб все по-людски. Жизнь-то продолжается.

«И ты еще должен в права наследования вступить, а для этого завещание мне нужно, хоть сдохни! – добавил он про себя. – И нужна мне еще неуловимая супруга твоего папеньки вместе с сыном. И вот тогда…»

Кипр

– Мама! Мама!

Худенький темноволосый мальчик лет восьми в спортивном костюме и бейсболке бежал к стеклянным дверям зала прилета, почти не видя ничего перед собой. Марина бросила Хохлу свою сумку и рванулась к ребенку, схватила его и чуть приподняла:

– Грегори! Грег, сынок, как я соскучилась!

Она целовала мальчика, гладила по волосам и едва сдерживала слезы.

– Мамуля, ты приехала! Папа говорил, что ты обязательно сдержишь слово и приедешь, – бормотал он, обхватив ее за шею и смешно тычась носом в щеку.

К ним подошел Женька, нагруженный, как носильщик, – Маринин чемодан, собственная сумка, ее сумка-мешок, футляр с саксофоном.

– Папа! – Грегори оторвался на секунду от матери и с удивлением уставился на черный футляр. – Что это?

– А это, сынок, новый бзик твоей мамы, – ухмыльнулся Женька, наклоняясь, чтобы чмокнуть сына в щеку.

– Женя, не надо! – предостерегающе попросила Марина, и Хохол подмигнул ей.

Отца Марина увидела не сразу, он, конечно, не успел за шустрым мальчиком и потому подошел только теперь, когда все трое уже шли к выходу на автопарковку.

– Мариша, детка! – старый журналист тянул к дочери руки, и она тоже шагнула вперед и обняла его.

– Папа, как ты себя чувствуешь?

– Неплохо, детка, неплохо. Воздух морской, фрукты, тишина… Мы с Грегом вчера на лодке плавали, Кристас нам позволил. Корнелия сегодня пироги затеяла, Виола ей помогает.

– О, что-то я, пожалуй, от пирожков-то откажусь, – ехидно пробормотал Хохол, и Марина ткнула его в бок:

– Прекрати! Поедем домой уже, два перелета, я устала…

Ветка с Алешей сидели на террасе, мальчик пил сок и листал журнал, а ведьма рассеянно перетасовывала колоду карт Таро. Она не собиралась гадать, просто машинально ухватила колоду из сумки. Звук открывающихся ворот заставил ее вздрогнуть, и карты выпали из рук. Мельком глянув на них, Ветка испуганно вздрогнула – верхняя карта, единственная лежащая не «рубашкой» вверх, изображала Повешенного. «Перемены в жизни… что-то негативное… Господи, что опять?!»

– Алешенька, ты не вставай, я сейчас вернусь, – скороговоркой произнесла она и побежала во двор.

Марина выбралась из машины как раз в тот момент, когда Ветка подбежала и сразу схватила ее за руку:

– Мэриэнн! Господи, Мэриэнн! Я так долго ждала тебя…

– Отвали, Ветка, – предостерегающе произнес вышедший из машины Хохол.

– Женя, не надо, – попросила Марина примирительно.

Хохол только фыркнул и отошел к багажнику, принялся вынимать сумки. Грегори же бегом направился к Алеше, махавшему с террасы.

– Идем, я хочу поговорить обо всем сразу и больше не возвращаться к этой теме, – решительно взяв Ветку за руку, сказала Марина и потянула ведьму за собой на пляж.

Там, у самой кромки воды, Марина села прямо на песок, не заботясь о том, что пачкает джинсы, и посмотрела на подругу:

– В ногах правды нет.

Ветка послушно опустилась на песок рядом с Мариной и приготовилась слушать.

– Значит, так. Твой драгоценный супруг Гришенька жив и даже уже относительно здоров – раз смог выдержать перелет куда-то в Европу. Погоди, не выкатывай глаза, сама все расскажу, – предостерегающе велела она, когда Ветка вдруг развернулась к ней лицом и попыталась поймать взгляд. – Где он – я не знаю, можешь меня не сверлить. Тебе пока в Россию нельзя – за тобой охота продолжается. Твой Гриня составил завещание, по которому все его имущество делится на троих – ты, Алеша и Глеб. Так зовут его сына. Но, поскольку жить мирно твой Гриня никогда ни с кем не мог, то… помнишь, Ветка, Кадета? – вдруг спросила она, и Виола медленно кивнула, припомнив жабообразного, всего покрытого бородавками старика с мутным, словно прокисшим взглядом, с подачи которого Коваль обрела новую форму носа, а она сама – две пули в животе.

– Д-да… но он же… его же…

– Да, он же и его же, – подхватила Марина, раскуривая сигарету. – Но нашелся преемник. А отдавать долги твой муж, сама ведь знаешь, не особенно любит. И тогда попался под руку этому преемнику его незаконнорожденный сын. Задурили парню мозг, а тот и рад стараться – с детства обиженным рос.

– Обиженным? – вдруг раздула ноздри Ветка. – А ты не знала, что Гришка на его имя счет в австрийском банке открыл еще до того, как в наш город явился? И знал он все про этого сына, знал! И хотел, чтобы в двадцать один год у него деньги были! А этот сучонок…

– Тихо, не ори, – перебила Марина, сунув окурок в песок. – Пацан-то при чем? Он этого явно не знал.

– И потому родному отцу пулю в башку закатал?!

– Ветка, ты меня не слышала, что ли? Гришка жив.

– Это я и без тебя знаю! – огорошила ее Виола, и у Коваль зачесалась рука дать ей хорошую оплеуху. Чуткая Ветка это уловила и мгновенно стала мягкой и пушистой. – Мариш… он мне звонил сегодня утром, клянусь здоровьем Алешки. Я чуть с ума не сошла, когда его голос услышала.

– Ты сказала, где ты?

– Нет.

Марина смотрела недоверчиво – зная Веткин характер, вполне допускала, что та врет, а Гришка в курсе, у кого скрываются жена и сын.

– Марина, я тебе клянусь…

– Ладно, считай, верю. В конце концов, завещание ему нужно.

– А… оно где?

– А неважно, – усмехнулась Коваль, собирая всю силу воли в кулак, чтобы не дать Ветке возможности просканировать ее мысли.

Отдавать завещание она передумала сию же минуту, как только услышала о том, что Бес открылся Ветке. К счастью, она догадалась сунуть его обратно в футляр саксофона и отдать Гене. «Эта бумажка будет мне пока вроде охранной грамоты, а там поглядим», – подумала она, глядя на тщетные потуги Ветки пробить ее «защиту». Начала болеть голова. И Ветка, видимо, это почувствовала, потому что натиск ослаб, зато ее руки бережно сжали Маринины виски.

– Т-ш-ш! Все, моя родная, все… ложись ко мне… – Ветка мягко уложила ее к себе на колени и принялась массировать виски. – Сейчас пройдет…

Марина даже не заметила, как задремала прямо на песке, положив голову на колени ведьмы и чувствуя себя неожиданно спокойно и расслабленно.

Больше они не возвращались к разговору о завещании, а через пару недель Ветка вдруг заговорила об отъезде. Марина не стала спрашивать, куда именно собралась лететь подруга, – это было очевидно. Провожая ее с Алешей в аэропорт, Коваль сказала только одну вещь:

– Передай ему, что в его же интересах меня не трогать.

И Ветка поняла, закивала согласно:

– Конечно, дорогая. Я все сделаю.

«Твои «конечно» и «все сделаю» стоят дешево, – вздохнула Марина про себя. – Но пусть это останется на твоей совести. А я сделала для тебя все, что смогла, – ты жива, и сын твой жив. Мне не в чем себя упрекать».

Днем они с Женькой сидели в шезлонгах на пляже, пили вино и наблюдали за тем, как Грегори с дедом учится управлять лодкой, взятой у старого Кристаса. Марина лениво курила, глядя на перистые облака и чуть красноватое небо на горизонте. Рука ее, нырнувшая в карман ветровки, вдруг нащупала что-то, и, вытащив это, Марина обнаружила того самого ангела с деревянным личиком, которого Георгий подарил ей при знакомстве. Эту игрушку она не выпускала, всегда перекладывала из карманов одежды, если вдруг меняла куртку или плащ, и часто вытаскивала вот так, как сегодня.

Она смотрела на маленького плюшевого ангела с золотой веткой в опущенной ручке и все повторяла про себя стихи, которые Машка прислала ей буквально вчера:

В ночном лесу с дороги сбилась,

Лежит вокруг густой туман.

Я в эту ночь тебе приснилась,

А мне приснился талисман.

В ночи моим он сердцем бился,

Звездой прокладывал мой путь.

В моей судьбе ты не случился,

Неважно это. Просто будь.

Мой талисман на грудь не давит —

Не камень драгоценный мой,

В резной затейливой оправе

С цепочкой длинной золотой,

Не старое письмо любимой,

С цветком засушенным листы.

Мой талисман незаменимый —

Поверишь, нет ли… Это – ты[2].

«Ты всегда будешь моим талисманом, Жора, – как те, кого я любила и кто ушел, закрыв меня собой. Ты будешь рядом с ними – с Федором, Олегом, Егором… Пусть ты никогда не слышал от меня слов любви, но я благодарна тебе за то, что ты все-таки был».

Хохол молча перехватил ее руку с зажатым ангелочком, поцеловал и пробормотал:

– Пообещай…

– Не проси меня сотрясать воздух пустыми словами. Ты все знаешь не хуже меня.

Коваль поцеловала мужа и, приложив руку козырьком ко лбу, закричала, глядя на поднимающиеся волны, покачивавшие лодку, которой уверенно управлял сын:

– Грег! Грегори, не плавай далеко! Начинается шторм!

Примечания

1

Стихи Светланы Иваненко.

2

Стихи Ольги Пряниковой.

Content

Марина Крамер
Инкогнито грешницы,
или
Небесное правосудие

Бристоль

Урал

Бристоль

Урал

Бристоль

Урал

Бристоль

Урал

Бристоль

Урал

Кипр

Урал

Север

Кипр

Примечания