Наиль Измайлов

Убыр

Пролог

Наиль совсем с ума сошел.

Я всегда так говорила, когда он что-то смешное болтал или дурачился. Ну и просто так это повторяла. Но сейчас я не повторяю, я знаю: Наиль сошел с ума.

Здесь темно, пыльно и холодно. И страшно очень. Раньше меня всегда успокаивали. Мама. Или папа. Или Наиль. Он мой старший брат, большой. Я тоже не маленькая, я скоро первый класс закончу, но он почти взрослый – ему четырнадцать лет. И я думала, что раз он почти взрослый, то он знает, что делает, и будет меня защищать. А он сошел с ума и теперь ходит вокруг, молчит и улыбается. Он никогда так не улыбался, особенно с позавчерашнего дня.

Я тоже вчера и позавчера не улыбалась. И раньше, когда мама стала больной, папа грустным, а Наиль начал сходить с ума. Он ходил с ножиком, на маму кричал, папу напугать хотел, у меня в комнате зачем-то ложился спать, на полу прямо, как пьяница или Зуля-апа[1], когда в гости к нам приезжает. Распсиховался из-за ерунды, из-за песенки, которую мы учили для представления, – а сам-то куда страшнее песенки слушает, и в компьютере сплошные скелеты и привидения. Еще схватил меня и говорит: поедем к däw äti[2] – а сам в лес привез к бабке какой-то. Мы долго на паровозе ехали. Я люблю ездить на паровозах – но этот был неудобный, вонючий, там дядьки страшные и злые. Мы убежали, но стало вообще плохо. Мы все время прятались и спасались. А потом Наиль меня бросил у бабушки, а сам убежал. А теперь пришел, бродит и улыбается. Бабушка хорошая, наверно, – она нас накормила. И еще котик у нее. Он черный и красивый. Но бабушка тоже с ума сошла. Обещала звериков всяких показать, лосей даже. А сама притащила меня в баню и сунула под лавку в первой комнате. Здесь холодно и света нет. А бабушка внутри в темноте с печкой и тазиками возится. Как будто кто-то ночью в баню ходит. Это во дворе страшное ходит. Улыбается и слушает.

Хорошо я железку нашла – она кривая, но длинная и твердая. Можно даже кость сломать, я пробовала, до сих пор палец болит. Только я ничего не вижу, потому что темно и очки грязные и запотели, а платка нет. И руки все равно заняты. Я скорчилась под лавкой и просто железку перед собой выставила. Если кто-нибудь набросится, сам себе голову проломит или зуб выбьет. Но лучше, чтобы не набросился. Жалко, что я очень громко дышу, – слышно очень всем. Я тоже услышала, зажала рот обеими руками и стукнула железкой по косточке, которая под глазом. Больно очень, ладно хоть в глаз или в очки не попала. А потом поняла, что так вот это страшное, не буду думать кто, набросится – а я совсем без защиты. Быстро выставила железку перед собой – и выронила полшоколадки: Наиль оставил, когда уходил. Он хотел есть, я видела, а я совсем не хотела. И сейчас не хочу, но он все равно оставил. И зря. Шоколадка упала очень громко и с эхом. К двери сразу подошли.

Я сама виновата. Не надо было ронять шоколадку. Не надо было кричать на Наиля. Не надо было капризничать дома, и кашу недоеденной оставлять, и лениться читать. Просто я дура трусливая.

Говорят, что все умирают. Говорят, если быстро, это не больно и не страшно.

Жалко, что я Аргамака дома оставила. Это моя любимая игрушка. Она как живая, хоть и маленькая.

А Наиль как неживой, хоть и большой. И это ведь не Наиль все-таки. Просто кто-то в него переоделся. Наиль не такой, он хороший, хоть и сумасшедший. И у него ноги не так ходят. У него походка смешная, а у этого страшная.

Плохо, что это не Наиль. Значит, это гад какой-нибудь. Хорошему не надо притворяться другим человеком. И здорово, что это не Наиль. Значит, он еще может прибежать и спасти.

И я вовсе не всего боюсь. Я думала, что я Наиля боюсь, но, наверное, я его не совсем боюсь уже. То есть боюсь, конечно, но хочу, чтобы он пришел скорее и забрал меня. К маме с папой, если они выздоровели, или к däw äti. Или хоть куда. Лишь бы отсюда.

Опять шаркают. Близко.

Наиль, забери меня, пожалуйста.

Слишком громко прошептала.

Оно услышало. Оно услышало. Оно ус…

Часть первая

Все дома

1

Сперва-то я думал: надо же, как все удачно закончилось.

Удачно.

Закончилось.

Ладно.

Папа совсем в ярости уезжал, я его таким злым и не видел никогда. Он же спокойный, как таракан, – его любимое выражение, кстати. Если чувствует, что, как он говорит, на псих уходит – когда я упираюсь, Дилька дуру включает или мама челюсть выдвигает, ну или по работе с кем-то поспорит, – так вот, он просто разворачивается и уходит из комнаты и даже из квартиры. А появляется уже через полчаса, как всегда насмешливый и хладнокровный. Иногда только кошачьей смерти требует и потом весь вечер поддевает всех. Кошачья смерть – это валерьянка. На самом деле она, конечно, называется mäçe üläne, кошачья трава, но папа переделал в mäçe üleme. Говорит, что нечаянно. Врет, я думаю. Он постоянно всякие песенки и просто слова переделывает. Русские, английские, татарские. Слоган Nike у него «щас дует», Kit Kat — передо́хни, с ударением на третьем слоге, ну и всякие там «Газета „Из рук враки”», «Стоматологическая клиника „Добрый дент”», «Кефаль – ты всегда жаришься для нас», «Безутешен от природы йогурт в Перми» или «Травожок „Хуроток”». А несчастную надпись на двери «На себя» папа прочитал так, что мама с ним полдня не разговаривала. Он эту надпись вслух прочитал. И сиял, как лазерный фонарик. А мама против его сияния ничего сделать не может: смеяться начинает. Если рассмеялась – «не разговариваю» уже не считается.

Я у папы, кстати, этому научился: чушь сморозил – сияй. Дурак, но веселый. Простят. Ну, обычно прощают. Даже завуч. Лишь с физичкой это не проходит, но на нее у нас особенный метод есть, не скажу какой.

Против звонка däw äti у папы ни методов не нашлось, ни желания сбегать в зону спокойствия. То есть договорил он не то что приветливо и весело, как всегда, а даже как-то ласково и баюкающе. Будто с Дилькой, когда ее надо из рева вытащить. Дильку он обычно вытаскивал, и däw äti, наверное, тоже вытащил. Длинно попрощался, убрал трубку и тут же пошел переодеваться и собирать командировочную сумку. Я это из своей комнаты слышал – уроки делал, чтобы в выходные была свобода. Слышал, как он шебуршал потихоньку, потом принялся дверцами хлопать и тумбочками швыряться. Ну, не тумбочками, а чемоданами с летними вещами, которые у нас внизу шкафа стоят, пока зима – ну или весна, как сейчас. А летом, наоборот, зимние вещи туда упихиваются – не все, конечно, а которые можно упихать.

Теперь это все на пол полетело. Я испугался, прислушался и понял: папа сумку ищет. Мама тоже поняла, прибежала к нему, тихо заговорила, он тоже отвечал тихо, потом рыкнул, мама сказала что-то про нас – а, ну да, понятно, пугать нельзя, не кричи, я все понимаю, но тише-тише. Папа начал было: «Да что ты понимаешь, ты смотри, что они делают», да успокоился почти. И объяснил почти неслышно для меня, почему надо ехать именно сейчас, а мама сказала, что одного я тебя не отпущу. Они немного поспорили, ласково так, про нас в основном, куда нас девать, с собой, что ли? – нет, не надо, посидят, ничего страшного, слава богу, суббота, – и про то, кому нужны детские хладные трупики, хотя папа еще про мамин матч вспомнил. У мамы абонемент на «Ак Барс», она на хоккее сдвинута, ладно меня туда же не вдвинула, боксом отбился, честно. Ну вот. А она сказала: ничего страшного, чего уж похороны калек смотреть, – выходит, с кем-то слабеньким играют.

Конечно, мама победила. Как всегда.

Они вышли из спальни спокойными и решительными. Папа притащил болтающую ногами Дильку на спине, сбросил на мою кровать, шикнул, потому что она заверещала и потребовала еще раз, и сказал:

– Тут такое дело. Нам с мамой надо срочно ненадолго уехать.

Дилька сразу стала кривить губы и затягивать глаза мокрой пленкой, как вторые линзы под очками. Здорово у нее это получается, раз – и льется, как с карниза в марте. Но мама такую оттепель давно умеет подмораживать. Мы с папой не умеем, наоборот – хуже делаем. А мама умеет.

Она к Дильке присела, что-то быстро ей нашептала, лицо незаметно вытерла, пощекотала – как всегда, в общем. Дилька хмурилась и губами жмакала, но против мамки разве устоишь. Короче, все успокоились, даже папа. Он объяснил, что до деревни и обратно съездим, помочь там надо, ну Марат-абый[3] же… Тут папа осекся. Дилька ведь не знала ни папиного дальнего родственника Марат-абыя, ни того, что он вдруг умер неделю назад, а папа как раз был в командировке в Агрызе и оттуда помчался на похороны вместе с däw äti, своим отцом. И в этот раз папа, к счастью, объяснять ничего не стал ни про похороны, ни про то, почему снова в Лашманлык едет. Он просто сказал: давайте, ребята, завтра день побудьте без нас – дома, без улицы; компьютеров и телевизоров хватит, может, и до книжки кто-нибудь дозреет. Он внимательно нас осмотрел, я сильно улыбнулся, аж за ушами щелкнуло, Дилька буркнула что-то про «и так читаю». Найдете, говорит, чем заняться.

– А кушать мы что будем? – робко спросила Дилька.

Мама сквозь смех поцеловала ее в лоб и заверила, что такого бурундучка без еды уж не оставит.

Дильку они уломали – а меня что уламывать. Хоть это и не свобода, конечно. Пришлось пообещать, что я не буду сестру обижать (эта коза орала «Будет!» и пихала меня пяткой в бедро), а буду кормить, холить, лелеять и выращивать, как садовник розу (это мама сказала) или как свинопас… (это я недоговорил). И не брошу. Ну, я пообещал. Что оставалось-то?

Я, оказывается, не знал, как роскошно Дилька сочиняет новые капризы.

Сперва гладко шло. Мама с папой грамотно все выстроили. Папа ускользнул собираться и звонить каким-то неизвестным мне знакомым и родственникам, мама сказала, что уезжают они рано утром, увела Дильку читать и спать, вырубила ее там ударной дозой Носова – правда, и сама чуть не вырубилась, – вышла, пошатываясь, и принялась шуметь водой и плитой на кухне. Чтобы, значит, бурундучки не перемерли. Типа в холодильнике сосисок с пельменями нет.

Папа ей так и сказал между сборами и звонками. Мама на него взглянула, и он удрал, даже без специальной рожи. Это я уже видел, потому что переполз в зал. С уроками разделался – и теперь мог сидеть за компом все выходные, хо-хо. Вскоре папа вернулся на кухню и намекающе эдак сообщил, что на хвост никто не садится, так что можем выезжать уже сейчас и еще с утречка в Аждахаеве пару-тройку часиков сна урвать. Аждахаево – это центр района, в котором Лашманлык – папина деревня находится. То есть не папина, конечно, он под Оренбургом родился, a däw ätineke[4]. В самой деревне почему-то последнее время никто не ночует.

Мама в итоге решила не ночевать ни там ни тут: догрохотала на кухне, решительно вышла, загнала меня спать – пинком, через туалет, велев не вставать, пока третий петух не пропоет – или что там у тебя в телефоне играет. А я, между прочим, петухов давно с будильника убрал, потому что возненавидел. Теперь ненавидел обычный пружинный звон.

Папа мне к тому времени рассказал, чего они так срываются. Я особо не интересовался: надо – значит надо. Им виднее. А уж полдня-то мы продержимся. Но папа в рамках всегдашней своей политики «честность и осведомленность» рассказал, что вот приходится им ехать к Марат-абыю на семь дней. Тут я испугался. Неделю без родителей трудновато будет – и пельменей не хватит, и Дилька меня еще раньше пельменей сожрет. Да и страшновато, честно говоря. Но папа серьезно объяснил, что имеет в виду небольшое поминание усопшего на седьмой день его смерти, еще бывает три и сорок, а у русских вместо семи дней девять, но это не важно. Потом объяснил, что ехать и не собирался, но däw äti сказал, что в деревне хулиганы объявились, обижают всех подряд, заборы ломают и могилы оскверняют, поэтому надо «кому надо кадыки повынимать». А мама, значит, боится, что папа выниманием увлечется – вот одного отпускать и не хочет.

По-моему, мама куда более увлекающаяся натура. В том числе и делом вынимания всяких органов из человеков. Я не имею в виду, что она мне мозг выносит, но в целом направление мысли правильное. Ладно, не будем.

В любом случае я спорить не стал. Тихо порадовался, что родители нас с собой в деревню не тащат. Заверил папу, что все понимаю и со всем справлюсь. Заверил маму, что все обеспечу и всех сохраню живыми и сытыми – и себя, и сестру. И не брошу я ее, не брошу, обещаю, блин. И не вставать до утра обещаю. И звонить каждый час обещаю. И заорал – на меня шикнули, и я зашипел, – что не надо ни Гуля-апу, ни соседей просить с нами посидеть, потому что это унизительно; в конце концов, в моем возрасте кто-то там чем-то уже командовал и все подряд в комсомол вступали, что бы это ни значило.

Они засмеялись, папа обозвал меня балбесом и потрепал по волосам, мама поцеловала в щеку и велела закрыть глаза. Я закрыл глаза, дождался щелчка и темноты. А нового щелчка, входной двери, уже, кажется, не дождался – что-то папа с мамой затянули с последними сборами и распихиванием еды для нас по легкодоступным местам.

То есть я проснулся и вскинулся в полной темноте, судорожно нашаривая что-то поверх одеяла. Но это наверняка не из-за замка. Просто с улицы пробился какой-нибудь звук: или грузовик промчался, или сигнализация у машины взвыла и заткнулась. Ничего я не нашарил, отдышался, успокоился, хотел сходить на кухню попить, но вспомнил про обещание не вставать до утра – и не встал. Поворочался, ругая себя за сговорчивость с дубовостью, и уснул.

Выспаться, конечно, не удалось. Дилька нашла самый нужный день для того, чтобы проснуться в половине седьмого. Она как-то сразу уяснила, что стишок «Мама спит, она устала» к брату ну никак не относится. И началось. То есть я понимаю, что восьмилетней мадемуазели накормить, допустим, себя непросто – почему, кстати? – но ведь она не собиралась исключительно вопросы выживания через меня решать. Ей ведь нужно было, чтобы я абсолютно каждый ее чих со вздохом разделял – или просто рядом сидел и смотрел. У меня паста не выдавливается, я есть хочу, туалетная бумага кончилась, а где сахар лежит, а поиграй со мной, а с Аргамаком – смотри, он с тобой хочет, а пройди за меня вот этот уровень, а ты вообще с ума сошел, а сделай мне тоже бутерброд.

Это не сюрприз, конечно, Дилька всегда так себя ведет. А я как всегда вести себя не мог. Не мог ни по башке щелкнуть, ни послать, ни даже просто наушники надеть и отмахиваться. Потому что пообещал.

И вот ведь хитрая вампирка: попробовала бы она мне напомнить про это обещание, ну или просто сказала бы обычное я-все-маме-расскажу – мигом бы в противоположный угол улетела и весь день провела бы в автономном плавании, как атомная подводная лодка «Казань». Терпеть не могу, когда меня лечат. Дилька не лечила. Просто когда я в ответ на ее восьмой писк подряд «Ну Наиль! Там опять по-английски написано, прочитай» рявкнул: «Да включи ты на русском игру, на фига в этой-то лазишь? Не буду!» – она молча упятилась в угол, сделала лицо скворечником и опять набрала воды под очки. Ну, мне стыдно стало, я застонал – и пошел читать и проходить этот ее дурацкий уровень. Прямо у меня своего уровня нет.

Зато на все мамкины звонки – а мама раз пять звонила и говорила то шепотом, то громко, то под жуткое какое-то подвывание ветра – мы отвечали с честной радостью: сыты, довольны, не цапаемся, всегда бы так. Мамка обзывала нас бессовестными, но голос у нее был не похоронный – да и папа на заднем плане гудел вполне деловито. И вроде бы никого на части не рвал.

Дилька ни разу про них не вспомнила. То есть утром уточнила, когда приедут, – я сказал, что вечером, – кивнула и упылила к ноутбуку.

Пацаны гулять звали – я сказал, что не получится. Они сказали: айда мы сами придем. Я обрадовался было, но вспомнил, что совсем никого пускать не велено, и отказался.

Еще позвонила Гуля-апа, спросила, где родители. Я объяснил – коротко и не отрываясь от экрана. Она сказала, что сейчас приедет посидеть с нами. Я с досадой отвлекся от затяжной искусствоведческой дискуссии по поводу достоинств олдскульного трэш-метала по сравнению с хардкором периода упадка и сказал, что напрасно приедет. На лестничной площадке сидеть холодно и неудобно, а в квартиру я никого не пущу – не велено.

Мы посмеялись, Гуля-апа сказала: ну давайте я вам хотя бы ужин приготовлю. Я заверил, что у нас этих ужинов до следующей Олимпиады, и быстренько передал трубку Дильке. Пусть поворкуют, как любят.

Они долго трындели – я краем уха слышал Дилькины визги и глупые рассказы про лошадок и про аквапарк. Ну и маме пришлось на Дилькин телефон звонить. Она еще возмущалась, с кем я так долго треплюсь, вместо того чтобы за сестрой ухаживать. Я почти без возмущения рассказал с кем. Мама удовлетворенно хмыкнула, и я сообразил наконец, что это она Гуля-апу попросила подстраховать. Я прямо об этом спросил, чтобы врезать мамане по полной, а она тоже хитрая, быстренько распрощалась, потому что, говорит, опять переезжаем с места на место, а папа без моих штурманских умений никак. Я думал, папа начнет громко характеризовать ее умения, но, видимо, время и место для этого не подходили – гам у них там был, как в школьной столовой.

Потом родители долго не звонили. Дилька опять стала доставать меня требованиями почитать сказки. Сама она, видите ли, путается в именах и поэтому сбивается. Тут я не выдержал и начал на нее орать, потому что это наглость вообще – уж какие она имена своим куклам, лошадкам и персонажам рисунков придумывает и запоминает, так это в мою голову просто не влезет никогда, – а теперь говорит, сбивается. Дилька тут же захихикала и сказала, что хочет есть. Я сообразил, что у самого в животе сосет просто дико, так как уже десять доходит. Быстренько согрел картошку с мясом, подавил попытку мелкой барышни подменить нормальный ужин дурацкими хлопьями с молоком и даже помыл посуду (честно говоря, просто чистых чашек уже не осталось – мы, оказывается, очень много всякой ерунды пьем в течение дня).

После этого я сломался и согласился читать с Дилькой сказки – при условии, что читает она, но абзацы со сложными именами – я. Сестра, сияя, притащила том балкарских сказок и с ходу в них забурилась. Надеялась, что там-то трудных имен немерено. И обломилась. Балкарцы-то нам родственники, по ходу. Татарские и башкирские сказки Дилька давно изучила, к тому же садик у нее, как и у меня, был татарским. То есть мы на татарском говорить толком не говорим, если не считать «Альфия Тимерзяновна, miña öygä qaytırça уаrıутı[5]?» — и быструю речь не понимаем – чем, кстати, время от времени папа пользуется (мама из Сибири, поэтому татарский еще хуже нашего знает, хотя усиленно пробует пользоваться). Но запас слов у нас неплохой, всякие Алакёзы, Кичибатыры и дивы с джиннами из балкарских сказок ухо не режут. Да еще половина сказок крутится вокруг лошадок. А от лошадок Дилька просто прется – и рисует их, и играет в них, и мультики про них смотрит – и скоро все-таки допечет родителей, чтобы они ее в секцию при ипподроме пристроили. Так что я всего-то несколько абзацев про Быжмапапаха прочитал – когда Дилька утомилась и осерчала. Там и впрямь недетская жуть пошла. Быжмапапах, короче, всех победил, но враги успели сунуть ему под подушку зуб дракона. Богатырь спать лег, клык ему через ухо в голову юрк – и насмерть. В этом месте лицо у Дильки стало странным. Я торопливо дочитал, как вся родня Быжмапапаха зарыдала-запела и от этих чудовищных, видимо, звуков клык из ушка выпал. И стал богатырь как новенький. Тут Дилька вредно захохотала и сообщила, что давно знает такую сказку – и про русского богатыря, и про татарского, только там в ухо, чтобы спасти, мама плакала или медведь кричал. Я закричал как медведь и погнал лентяйку чистить зубы и спать. А сам побежал к ревущему телефону.

Звонила, конечно, мама.

– Привет, сиротинки! Как дела?

– Нормально, – солидно сказал я.

– Хорошо. Ели?

– Конечно.

– Дилька спит?

– Нет.

– Наиль, одиннадцатый час, вообще-то.

– Мне мешают, вообще-то, – сказал я, слегка зверея.

– Кто? – всполошилась мама и что-то быстро сказала в сторону.

– Ты. Мы уже ложимся, вообще-то, а ты вот…

– Уф. Нельзя же так пугать.

– Можно, – сообщил я угрюмо и показал Дильке, в каком темпе она должна уже бежать в ванную и вооружаться зубной щеткой.

Мама захихикала и сказала:

– Суров ты, юноша. Гуля-апа вон вся под впечатлением от тебя. Что, в самом деле не пустил бы ее?

– Не велено же.

– А нас пустишь?

Я вздохнул и сказал:

– Вас пущу.

Мама вздохнула и сказала:

– Тогда дверь открой.

Я два раза хлопнул глазами и заорал:

– Дильк, они приехали!

Они правда приехали. Стояли уже за дверью – и ждали особого приглашения.

У всех родители нормальные, а у нас такие балбесы.

Ну, тут началась пятиминутка визгов, обниманий, мазания зубной пастой и рассказов о том, как мы тут без вас, а вы там без нас страдали. Впрочем, папа с мамой были не сильно исстрадавшиеся. Так, утомленные слегка, веселые и злые. Мама обцеловала Дильку и попинала ее укладываться. Дилька завопила, что хочет со всеми посидеть. Мама попинала ее готовить второй ужин с десертом, бланманже и фофанами. Ну и сама с нею ушла, понятно.

Папа взбил мне волосы, пару раз бленькнул пальцем по оттопыренному уху и рассказал, что я молодец, на меня можно положиться и все такое. Я поправил волосы и сказал:

– Я знаю.

Мне было хорошо и спокойно. Я только сейчас понял, что все это время было не так – не хорошо и не спокойно.

Папа усмехнулся, снова бленькнул по уху, как-то внезапно рухнул на стул и сказал, прикрыв глаза:

– Все-таки полтыщи кэмэ за неполные сутки – это перебор. Еще бы дорога была… А самое смешное знаешь чего?

– Чего? – спросил я, настораживаясь. Знаю я папино смешное.

– Того, что никакого вандализма там нет. Лукман-абый сослепу не разглядел что-то, папа его неправильно понял, потом я – синдром испорченного телефона, хоть в учебник. А там, ну, ziratta[6], пара камней покосилась – ну и у Марата просела могила. Обычное дело.

– Так что, зря ездили? – спросил я, сразу расстроившись.

– Ну как зря. Не зря все-таки. Я не хотел – а по-человечески-то надо было все равно. Вот. Родню повидал, да. Хотя деревня, конечно, ужас во что превратилась. Чернобыль, блин. Зона с саркофагом. Всё районы меж собой не поделят, никому такое богатство не нужно. Выселять, говорят, будут, да кого там выселять уже. Дом наш вообще… Я не узнал даже сперва.

Папа моргнул и отвернулся. Я тоже отвернулся, но папа, к счастью, уже воскликнул:

– А! Я ж забыл совсем.

Он полез во внутренний карман вязаной кофты, покопался и вытащил оттуда плоскую рыжую коробку.

– Вот, – сказал он, – тебе. За заслуги перед Отечеством.

– О, спасибо, – сказал я и осторожно принял дар.

Коробочка была старой, пластмассовой и неожиданно тяжелой.

Я внимательно ее осмотрел и на всякий случай сделал понимающее лицо.

– Вот клоун, – сказал папа, снова откинувшись на стенку. – Это просто пенал, Марата или чей-то еще. Ты внутрь посмотри.

Я посмотрел внутрь и офигел.

Внутри лежал кинжал. Ну, не кинжал, а офигенский такой нож: тонкий, с темной резной ручкой, кажется, костяной, и в потертых кожаных ножнах. Небольшой, чуть длиннее моей ладони – и очень старый. Будто экспонат из нацмузея.

Я положил пенал на стол, обхватил рукоятку так и эдак, бережно снял ножны – они были в мелких морщинках, тугие и очень легкие. И пахли кисло. А лезвие оказалось почти черным. Только края светлые, даже белые, и очень острые.

– Ух ты, – прошептал я.

В книжках острыми клинками волосок на лету рубят. Я полез в лохмы, и тут, тихонько притворив дверь, в зал вошла мама. Она сказала:

– Наилек, спасибо тебе. Рустам, он, оказывается, даже сказку Дильке… Ты с ума сошел?

У нее аж голос поменялся – не интонация, а весь. Я вздрогнул, посмотрел на нож, на папу и понял, что вопрос задан не мне.

– Нормально всё, – сказал папа, не меняя усталой позы. – Это фамильный нож, я не рассказывал разве? Мне столько же было, когда дед подарил. А я и забыл про него, а тут гляжу – ба! Ну и Лукман говорит – забирай, твоему как раз время пришло. Он же в школу или там на улицу носить не будет, правда, Наиль?

Я кивнул.

– Тебе видней, – сухо сказала мама и вышла.

– Дамы без огня не бывает, – отметил папа. – Устала. И «Ак Барс» продул. Не парься.

Мне было неловко, но все равно оторваться от разглядывания ножа я не мог.

– Это нержавейка? – спросил я.

– Наверно. Хотя если он действительно такой старый, как мне рассказывали, то нержавейки тогда и не было. Этот нож, говорят, у нас в семье всю дорогу первому сыну передается, с самого начала. А начало документированное у нас в тысяча семьсот восьмидесятом году как минимум.

– Лашманлык такой старый? – поразился я.

– О, он, говорят, еще при Казанском ханстве был, если не раньше. Там же захолустье, река мелкая, зато леса-леса, бурелом да сычи, дорог сроду не было. Ни монголы, ни царские ребята не доходили. А, нет, царские дошли, потому и Лашманлык[7]. Да и монголы… Не суть. Все равно, может, и вся тысяча лет ножичку. Раритет и реликвия, считай. А металл – ну, булат какой-нибудь, а то и серебро – вон черный какой. Надо как-нибудь на анализ отдать, у дяди Андрея остались же в кримэкспертизе знакомые.

– Фигассе, – сказал я. – Смотри, а тут вроде не узор даже, а написано, вот, на рукоятке. Что написано, пап, не знаешь?

Он немедленно ответил:

– «Славному бойцу победоносной Красной армии Наилю Измайлову от командарма Котовского».

Я не стал напоминать, что он сам ведь рассказывал о древности ножа. Кротко сказал:

– Тут не по-русски написано.

– Так и ты не русский.

– Тут по-арабски.

– Дай-ка.

Но когда я протянул нож, папа уронил поднятую было руку на колено и сказал:

– А, и так вижу. Помню, вернее. Точно, я пробовал прочитать в детстве – ума не хватило. А алфавит забыл уже. Ну, вот это «ба», «са» – а, ну «бисмилля»[8], точно. Молитва, значит.

Хлопнула дверь, папа отвернулся и с готовностью засиял. Я тоже.

Мама прошла мимо.

Папа посмотрел на меня, скорчив страшную рожу.

Я засмеялся.

В комнату просочилась Дилька, которая торжественно сделала жест рукой и сказала, почему-то сильно окая:

– Прошу всех к столу.

– Проси, – разрешил я.

А папа, конечно, заканючил:

– Ой ты хозяюшка наша, кормилица. Что ли, сама приготовила?

У них завязался бессмысленный слюнявый разговор, по итогам которого папа пообещал завтра всем колхозом умчаться в аквапарк, а Дилька, как всегда, заканючила: «На ручки!»

– На ножки, нет, на ножи! – вскричал папа, ойкнул, шлепнул себя по губам, воткнулся мне головой в живот (я охнул), забросил меня на плечо, сверху накинул Дильку, закряхтев, поднялся и с натугой заорал: «А вот теперь я вас об стеночку-то размажу!» С улюлюканьем помчался к двери – и замер.

Я, чуть не свернув шею, посмотрел прямо по курсу. В дверях стояла мама. Откуда взялась – только что в зал уходила.

Она неласково осмотрела нас и сказала:

– Есть идите, живоглоты. Третий раз зову.

И мы пошли пить чай со сливочным рулетом, а папа попутно ужин смёл, а потом и добавку. И быстро уснули.

И назавтра поехали в аквапарк.

И всё было хорошо.

2

Däw äti позвонил в понедельник утром, когда народ еще спал. Нам с Дилькой в школу к восьми, а родителям на работу к десяти. Поэтому я встаю первым, без пятнадцати семь, умываюсь и ставлю чайник. К тому времени просыпается мама, которая храбро взваливает на себя тяготы Дилькиного подъема – часто вместе с Дилькой взваливает. Папа выходит, скорее, нам настроение поднять. Дилька гогочет над его видом всю дорогу до школы. Мне тоже смешно, конечно.

Телефон заорал, едва я вышел на кухню. Я схватил трубку и немножко удивился. Обычно däw äti звонит вечером, когда межгород дешевле. Еще сильнее я удивился, когда вместо обычного: «Хай вам, как Дилечка, как оценки?» – именно в такой последовательности – услышал:

– Здравствуй, Наилёк. Как там родители?

– Да нормально, кажись. А что?

Däw äti, помявшись, сказал, что нет-нет, ничего, и перешел было на Дильку, которую любит куда сильнее, чем меня. Это бывает, я не переживаю. Но я не успел даже придумать никакую ерунду ему на радость. Дед вдруг начал рассказывать, что очень там, на поминках, забоялся за родителей. Они, говорит, на кладбище со стариками задержались, когда все уже в деревню ушли, и тут отец решил сам камни на могилах поправить. Его айда отговаривать: давай, мол, за стол сперва сядем – ну или других мужиков позовем, чего, мол, один будешь корячиться. А он рукой машет и ходит примеривается. Я, говорит däw äti, вспылил, что он упрямый такой, ушел с абыстайками[9]. А папа остался – и мама тоже. Охранять его, как всегда.

Дед говорит, родителей ждали-ждали, наконец сели есть, но суп долго не разносили, потому что опять ждали-ждали. А они к чаю только пришли, отец перемазанный слегка, и оба как пришибленные. Замерзли, сказали. Ну да, сипели еще. Их айда кормить-поить, они оттаяли постепенно, но все равно подергивались. Я, говорит, уж отпускать их не хотел – но отца твоего разве переупрямишь. Позвонил им из дому – они уже в подъезд входят, говорят, а у Рустама голос вроде больной. А вчера вас дома не было. Так все в порядке, говоришь?

– Ну да, – сказал я озадаченно, – мы весь день шарахались – аквапарк, «Макдональдс», потом в лес еще выперлись зачем-то, чисто подышать.

– Молодцы, что могу сказать, – отметил däw äti не менее озадаченно. – Значит, не болеют?

– Да нет, наоборот. Вчера вон у меня уже руки отваливаются, копчик стер на горках, а эти: еще раз – и пойдем! Как маленькие.

– И не сипят?

– Да они сразу не сипели. А вчера вон песни пели, хором, я записал – будешь слушать?

– Еще я записи по телефону не слушал. Ладно, я вечером позвоню, и так заболтался – деньги капают, – сурово сказал däw äti, типа это я его звонить и столько болтать заставил. Так он и не узнал ни про мои уроки, ни про Дилькины успехи.

Ну и того, насколько родители здоровы, тоже не узнал. Хотя мог бы.

Потому что мама к моменту завершения разговора уже проснулась и пошла в ванную. А через минуту вскрикнула – и что-то громыхнуло. Я испугался, подбежал и распахнул дверь, как-то не подумав, что мама может быть не готова к этому. Слишком четко представил, отчего она могла так крикнуть.

Разбитых зеркал или струи кипятка не было, но мама стояла напряженно, словно с трудом поймав равновесие, и прижимала ладонь к глазу.

– Что, мам? – выдохнул я.

– Да не пойму, – медленно и удивленно сказала она. – Линзу вставила – и вот… Вчера снять забыла, что ли? Да ну, ерунда…

Она осторожно отняла ладонь, тут же охнула и повела головой вниз и вбок, жмурясь и снова вдавливая ладошку в глаз.

– Слушай, перегнулась она, что ли? Режет так…

И тут открытый глаз у нее совсем распахнулся, она выпрямилась и потребовала:

– Отойди.

Я машинально качнулся назад.

– Наиль, я серьезно говорю – отойди на два шага. Так, хорошо. Подними руку – или нет, принеси газету или журнал, быстро.

– Какой журнал? – тупо спросил я, совсем растерявшись.

– Любой, – нетерпеливо сказала мама и даже чуть топнула. – В прихожей лежит стопка, принеси верхний, что ли. Быстро только.

Я метнулся в прихожую и вернулся со стопкой газет и журналов. Мало ли какой ей понадобится. Мама скомандовала:

– Подними на уровень головы. Не тряси. Акционеров вывели из суда.

– Чего? – спросил я, обалдев, глянул на газету и понял, что это она заголовок прочитала. Ну и что? И зачем это все вообще?

А мама все тем же решительным и даже суровым тоном продолжала командовать:

– Чуть поближе подойди. Еще чуть-чуть. Стой. Не тряси. «Вчера в Таганском суде…» О боже.

– Что, мам? – спросил я, боясь опустить газету и пытаясь сообразить, что такого страшного в этих строчках и звать ли уже папу на помощь или, может, все обойдется.

– Сейчас, – сказала мама, склонив голову.

Ее ладонь сползла на щеку, средний палец оттянул нижнее веко, а указательный легко ковырнул глаз.

Я зажмурился, тут же открыл глаза, пока она себе пальцами совсем глубоко в голову не полезла, и понял, что мама просто снимает контактную линзу – то есть уже сняла и вытирает мокрый глаз. Я хотел отпроситься на кухню: чайник ведь уже вскипел. Но мама, пожмурившись, распахнула веки, зажмурила левый глаз, открыла его и зажмурила правый, снова открыла – а зрачки бегали то по газете, то по моему лицу. Пальцы с прилипшей линзой она держала на отлете.

– Мам, – сказал я наконец, но она перебила:

– Наилек. У меня, кажется, зрение исправилось.

Обняла меня и заплакала.

На наши вопли набежали Дилька и даже папа, затеребили нас, испуганно выкрикивая: «Что? Что?» – а папа еще хватал каждого за плечи, разворачивал и быстро осматривал в поисках повреждений. Мама, прерываясь на смех и всхлипывания, все объяснила. Папа сказал что-то длинное и непонятное, постоял на месте, остыв совсем взглядом, вскипел и принялся экспериментировать с газетой.

Тут выяснилось, что зрение восстановилось не полностью, – мама видит все-таки хуже меня и папы, но лучше, чем Дилька, у которой, кстати, не настоящая близорукость, а астигматизм: это когда глазное яблоко неправильной формы.

– Было у тебя пять с половиной, да? Ну, сейчас, значит, порядка минус двух, – сказал папа, поразмышляв.

– Рустик, но так же не бывает, – сказала мама тонким голосом.

Папа пожал плечами:

– Значит, бывает. К окулисту сегодня запишись. Пусть посмотрит.

– Конечно.

Папа нежно поцеловал маму, смущенно посмотрел на нас, поцеловал Дильку и меня и сказал:

– Слушайте, люди. А я один так жрать хочу?

Жрать хотели все, поэтому хором ломанулись на кухню – то ли готовить, то ли есть наперегонки. Одна Дилька, диаволически захохотав, заперлась в ванной, ликующе сообщив, что будет долго-долго чистить зубы и никого не пустит. А у нас санузел совмещенный. Но хватило ее диаволизма на три минуты. Прибежала как миленькая и стала ныть, что может хотя бы сыр нарезать.

Толпой, оказывается, все готовится быстрее – даже сосиски сварились мгновенно. И съедается быстрее. А мы давно так не завтракали – все вместе, громко и радостно. Папа, который, между прочим, по утрам не ест – он кофе пьет, ну с бутербродом иногда, тоню-юсеньким, – мёл все подряд, как кит. Мама зато мало ела. Кусочек отрежет, клюнет – и опять айда щуриться то в окно, то на телевизор. И улыбается. Наконец прыснула и сказала:

– Все время проснуться боюсь.

– Ущипнуть? – деловито спросил папа, рыская взглядом по зачищенному столу.

– Да я себе уже таких синяков насажала… Рустик, а почему, а? Как так могло-то?

– Ну, чудеса аквапарка, воздействие хлорированной воды на падающий организм. Может, нерв удачно об воду ушибла. Врач скажет. Ты доедать будешь?

– Нет, какое там доедать… А, возьми, конечно. Кушай-кушай, поправляйся.

Папа, не реагируя на подколы, в два движения закинул все с маминой тарелки в пасть – в натуре пасть, мне показалось на миг, что она на пол-лица распахнулась. Я моргнул, присмотрелся – нет, все нормально.

Дилька сказала вредным голосом:

– Наиль, а мы не опаздываем?

Научил ее время распознавать – на свою голову.

Мы не опаздывали, но вставать и выходить было самое время.

Я с хлюпаньем допил чай – никто даже замечание не сделал – и рванул в прихожую, чтобы быстренько одеться и сказать Дильке, что одну ее ждем, между прочим. Но все же задорные с утра, блин, рванули за мной. Весело получилось, зато без жертв.

Мы уже стояли на пороге, папа побежал себе еще бутерброд сделать, мама проверяла, всё ли мы взяли: ранец, рюкзак, сменная обувь, шарфы не забыли, Наиль, на голову надень, надень, я сказала! Наушники вынь – и вообще, договаривались телефоном не размахивать. Или Дильку по пути потеряешь, или в школе отберут.

– Кто отберет? – хмуро спросил я, убирая телефон из куртки в брюки. – Хулиганы эти твои?

– Директор, – коротко сказала мама, и тут мне возразить было нечего.

И тут Дилька сказала:

– Ой, мам, какая ты красивая!

– Ага, – невнимательно ответила мама, но затем все-таки решила возмутиться: – Где красивая? Издеваешься, да? Со сна, морда распухшая, на башке мочало, еще глаза, и тут все красное…

– Правда красивая, – протянула Дилька.

Я поднял глаза и тоже увидел наконец. И подтвердил:

– Мама, в натуре. Как это… прекрасно выглядишь сегодня.

Мама хмыкнула, покосилась в зеркало и уже открыла рот, чтобы сказать что-то ехидное, но передумала – и прямо так, с приоткрытым ртом, повернулась к зеркалу и принялась разглядывать себя, зачем-то водя рукой по животу и ногам.

Мне стало неловко, а Дилька захихикала.

У нас мама симпатичная, очень – хотя косметикой не пользуется. Но она сильно устает, потому что работает на каком-то суровом муниципальном предприятии и ухаживать за собой не очень любит, ей нас хватает, а мы ей знай нервы портим – ну и так далее, так, по-моему, все мамы говорят. Все мамы разные, и наша тоже разная, но у нее красивое лицо, глаза яркие, она не толстая и не дохлая – ну что я рассказывать про свою маму буду. В общем, приятная такая.

Теперь она была не приятная, а какая-то – ну как в рекламе по телику или в глянцевом журнале. Стройнее, подтянутее – я не понял почему, но силуэт у нее стал будто на картинке. Волосы как после укладки. И кожа оказалась бархатно-золотистой и теплой даже на вид. Мне аж потрогать захотелось, а Дилька, не думая, обняла маму и уткнулась лицом в живот. И мама что-то, видимо, в себе нащупала, пока ладошкой водила. Совсем засияла и спросила явившегося наконец папу:

– Видишь что-нибудь?

Папа на секунду перестал жевать, осмотрел ее въявь и в зеркале и бурно закивал, дожевывая.

– И что ты видишь?

– Пэрсик.

– Хоть бы раз, гад, что хорошее сказал.

– Дети уйдут, я тебе все подробно расскажу, – невнятно пробормотал папа, подходя ближе к маме.

Я расслышал, конечно, и заторопил Дильку. Вот нам необходимо такие разговоры слушать. Орлы, блин. Впрочем, они опомнились вроде. Когда мы уже, обцелованные, выходили за дверь, мама вполголоса сказала:

– А очков-то нету – сегодня ты за рулем… И целую коробку линз, как назло, вот только купила. Теперь выбрасывать, что ли?

– Жалеешь? – уточнил папа, ухмыльнувшись.

Мама засмеялась и сказала:

– Зависть – мелкое чувство. Ладно, сегодня перебьюсь как-нибудь, а завтра к окулисту – и новые купим.

Новые линзы покупать не пришлось. Во вторник острота маминого зрения дошла до единицы. То есть до идеального состояния.

Идеальное на этом кончилось.

3

Первый раз я испугался в среду. Почти без причины.

Возвращался из школы, через лужи и ручьи прыгал, на солнце жмурился, вдруг вижу – возле подъезда папа стоит. А его днем никогда дома не бывает: он не приезжает на обед, не заскакивает за сменной обувью, не прячется от директора. Он, даже если выходной с утра, старается нас куда-нибудь утащить, в парк хотя бы. А если на работу ушел – все, до ночи не жди. И если позвонить по срочному обстоятельству, он вполне душевно разговаривает, но чувствуется, что одним глазом в бумаги, монитор, на аллеи стеллажей или куда там у них положено косит. Весь деловой такой. Папа, наверное, сам это как-то понял и попросил не обижаться. Коли что-то делаешь, говорит, делай хорошо, а хочешь отвлекаться или ловить двух комаров одной рукой – так лучше и не пытайся. Да я и не пытаюсь, и не обижаюсь – понимаю, работа.

А теперь вот папа не просто стоял у подъезда, а с самым бездельным видом. Вернее, не так.

Он тоже то на солнышко щурился – блаженно, но как-то встревоженно, будто прислушивался к далеким окликам, – то начинал топтаться на месте и под ноги смотреть, словно уронил чего. И снова голову задирал. А ведь в небе оброненное не ищут. И стоял папа странно, не спиной к подъезду, как нормальные люди, и не лицом к нему, как дожидающиеся люди, а боком.

Зато подкрадываться легче.

Я подкрался и с рявканьем так говорю:

– Привет, дядя пап! Прогуливаем?

А он не то что не вздрогнул – вообще не отреагировал. Оглох, что ли?

Я уже потише и не очень уверенно его окликнул. Папа голову опустил, подумал, повернулся ко мне и стал внимательно разглядывать. Как незнакомого щенка, например.

Я лихорадочно перебрал свои грехи – пара по алгебре (так я ее исправил сегодня), вызывающее поведение на географии (это брехня вообще), или Юлька-дура опять что-нибудь придумала и наябедничала – она меня преследует, честно. Но папа сказал – с дурацкой равнодушной интонацией, но правильными словами:

– О, сынище! Здорово, сынище.

После запинки поднял руку, быстро мазнул по моей шапке, которую я предусмотрительно натягиваю на подходе к дому, и тут же руку убрал, точно испугавшись.

– Ты пешком, что ли? – поинтересовался я, чтобы не затягивать паузу.

Папа прищурился и неопределенно улыбнулся.

Не получилось паузу убить. Но мы не сдаемся.

– На работе проблемы? – решился деликатно спросить я.

– В головах проблемы, вот здесь, – сухо сказал папа, тронув пальцем темечко, но и от своей головы палец быстро отдернул. Зато продолжил поживее: – На работе нормально, нормально на работе. Надеюсь.

– Здоров, Рустам-абзый[10], – сказал дядя Рома из сорок девятой квартиры.

Он вышел из подъезда – и в этом как раз ничего странного не было. Дядя Рома работает на «Оргсинтезе» по плавающему графику, то есть сегодня явно во вторую или третью смену.

– Я здоров как бы, – сказал папа и пожал протянутую ладонь.

После паузы сказал и пожал. Пауза была крохотной, но я заметил. Дядя Рома тоже.

– Серьезный разговор? – спросил он, кивнул мне сочувственно и сказал: – Привет, Наиль.

Я тоже пожал протянутую руку – ну и плечами пожал. Поди пойми, серьезный это разговор или нет.

Папа посмотрел на меня и точно так же пожал плечами. Дразнится, что ли?

Дядя Рома явно решил разрядить обстановку, не спеша вытащил пачку сигарет и взялся, закуривая, рассказывать про последний выезд на рыбалку с пацанами.

Рассказы у него обычно были бесконечными. Поэтому я решил малость отойти, типа чтобы взрослым не мешать, вежливо постоять минутку рядом и свалить домой.

Не хочет говорить, чего случилось и почему не на работе, – не надо. Чужие тайны или там проблемы в голове мне не очень интересны.

Я так и сделал – отошел, постоял, воспитанно откланялся и потопал к подъезду. Но вдруг остановился, поморгал и оглянулся.

Мне показалось, что папа украдкой выпустил изо рта клуб белого дыма.

Папа как раз в этот момент отвернулся, а от головы дяди Ромы дым отваливался пятилитровыми банками – так что мне, наверное, показалось. Останавливаться, чтобы выяснить точно, было неудобно. Но очень хотелось.

Папа не курит.

Папа никогда не курил.

Папа презирает курящих и почти этого не скрывает.

Папа заставил маму бросить курить.

Вот пусть она его и разоблачает – дыхнуть просит и все такое. У нее это на высоком профессиональном уровне получается – на мне летом натренировалась.

Вечером попрошу, подумал я.

Но не попросил.

Мама, оказывается, тоже была дома. Почему-то. Обычно она прибегает к завершению Дилькиной продленки, да и то не всегда. Тогда мне приходится бегать. А теперь вот прибежала – и готовит что-то на кухне, деловито так и масштабно, будто к празднику какому. Над всеми конфорками вода бурлит, столы заставлены продуктами, тарелками и разделочными досками, и по этому многоугольнику мечется мама с тарелками, ножами и скалками наперевес. И бурчит что-то под нос.

Я решил, что позабыл нечаянно какую-нибудь большую семейную дату. Начал быстренько прогонять дни рождения через оперативную память, но сообразил, что уж в марте точно никогда и ничего мы не отмечали – даже на Восьмое марта всё скромненько обходилось, мы с папой пирог какой-то лепили, вот и все. В этом году уже отлепили свое.

Я на всякий случай очень весело с мамой поздоровался, громко и с улыбкой вполголовы. Думаю, если нормально ответит, про папу спрошу, рыкнет – тогда вообще понятно: поцапались они с папой, вот и мучаются теперь.

Мама нормально мне не ответила. Она вообще не ответила, стучала ножом по капусте в том же темпе автоматической винтовки. И волосы с лица убирать не стала, хотя мешали же явно. Тихо бурчала что-то слабомелодичное: то ли «Кол ща, кол ща куру ем», то ли «Culture, culture to I'm».

Поцапались, значит.

Ну, бывает такое, дела семейные. Обидно, конечно. Вот чего им мирно не живется, а?

Они у меня вообще не скандальные. Ругаются редко и тихо – но если поругались, все, привет. Три дня минимум как в холодильнике живем. Я-то привык, а Дилька очень страдает. То есть все страдают, но плачет только она. Ну и мама тоже – я как-то слышал. И все равно раз в год-два, но ругаются. В основном на нашу тему, кстати, – кто кого должен воспитывать, чего кому разрешать и может ли один родитель делать замечание другому родителю при детях. Нас бы спросили. Мы бы сразу сказали, что нам все равно. Но не спрашивают.

А я на сей раз решил спросить – вернее, сделать вид, что маминого настроения не заметил. Все так же весело и чуть заискивающе поинтересовался, а можно ли чего поесть – например, за пятерку по алгебре. Про пару, которая закрывалась этой пятеркой, я благоразумно умолчал.

Мама не отреагировала. Вообще. Ссыпала капусту в тазик и взялась за зеленую редьку, бормоча – все-таки, кажется, по-татарски, типа qul can quraem, «рука-душа мой курай», – бред какой-то. Я ждал, не убирая оскала. Понимал, что идиотски уже смотрится, пусть даже никто и не смотрит, – но серьезное лицо делать было еще хуже.

Мама дорубила редьку, подняла доску, чтобы соломку тоже смахнуть в тазик, застыла на полсекунды и почти незаметно мотнула головой в сторону микроволновки. Прическа качнулась, как шторка на сквозняке. Мама очистила доску, грохнула ее на стол и принялась перемешивать шкворчащее мясо на сковороде.

По ходу, это должно было значить «Сам бери, не маленький».

Ну, я такие вещи тоже понимаю. Открыл микроволновку, обнаружил там макароны с тефтелями, взял тарелку, подхватил бесхозную вилку у одного из тазиков и молча ушел к себе в комнату. Все остывшее, конечно, но не греть же в таких обстоятельствах. Уже за столом, разгребая учебники, я сообразил, что надо было поблагодарить. Не, не надо было. Демонстративно получилось бы – все равно что в пояс поклониться и слезливо выкрикнуть: «Ну спасибо тебе, мамочка, за все хорошее!» Фу, не люблю.

Прохлада не сделала тефтели невкусными, или я просто такой голодный был. Поел, немножко успокоился и даже развеселился. Не хватало чая, но нетушки, на кухню снова не пойду. Я разобрал рюкзак, нацепил наушники и сел за уроки.

Сколько нам задают – это копец. Каникулы через неделю, можно угомониться, нет, каждый день одно и то же: восьмой класс определяющий, многие предметы идут прямо в ЕГЭ и еще в какие-то госаттестации, троечники и серость нам не нужны, больше никто вам потакать не будет – ну и так далее. Прям раньше кто-то кому-то потакал не переставая.

Первым делом я врубился в алгебру и ползал по ней полтора часа. Я же знаю милую манеру Юль Андреевны спрашивать тех, кому на прошлом занятии поставила пятерку. Чтобы сильно не расслаблялись и не думали про два снаряда в одну воронку. На последнем упражнении чая захотелось совсем остро – может, потому, что к мясным и овощным запахам с кухни добавилось что-то с корицей. Я сглотнул и сделал погромче – там как раз играла «Pretty Funeral», восьмая песня дебютника Black Heaven's Rule. И боковым зрением заметил что-то красное у порога. Чуть покосился – точно, мамина красная кофта. Пришла, стоит, наблюдает. То ли побеседовать хочет, то ли проверяет, уроки я делаю или через сетку с пацанами время теряю. Я нахмурился и сосредоточился на упражнении. Надо будет – по спине щелкнет или еще как-то обратит на себя внимание.

Не обратила.

Я добил алгебру, быстренько покончил с русским и татарским, увяз было в физике – и опять, вытаскивая справочник из стола, краем глаза засек красную кофту почти за спиной – за левым плечом, вернее.

Что за дурацкая манера над душой стоять.

Я хотел было повернуться и осведомиться, ну чего надо уже. И тут наконец понял, что атомная масса не три, а четыре, и, значит, все делится поровну и задача, считай, сделана. Быстренько дописал решение – действительно быстренько, еще «Final Slash» не кончилась, а она четыре с половиной минуты идет, – захлопнул тетрадь, стащил один наушник и недовольно спросил:

– Ну чего?

Мне не ответили.

Я оглянулся. Кроме меня, в комнате никого не было. На кухне, судя по звукам, тоже.

Я стащил второй наушник, встал и прислушался.

Было абсолютно тихо, даже густые ароматы с кухни растекались совсем беззвучно, не доносилось оттуда ни стука, ни шипения с журчанием.

– Мам, – сказал я вполголоса.

Молчание.

Я осторожно вышел из комнаты, осмотрелся еще раз, заглянул на кухню. Она уже была вылизана и по-чистому заставлена парадно приготовленными блюдами. Елки-палки, там, кроме лагмана, гуляша и картошки по-французски, был еще торт «Зебра» и два салата, в том числе мой любимый зимний. В самом деле праздник, что ли?

– Мам! – сказал я громче.

Молчание.

Я заглянул в Дилькину комнату и, помедлив, в родительскую спальню. Везде было тихо, прибрано и темно. И явно не было мамы.

За Дилей ушла, понял я, повернулся – и опять краем глаза поймал красное пятно.

Вздрогнул, остановился, медленно развернулся.

Рукав красной кофты торчал между тумбочкой и кроватью.

У нас мама чокнутая насчет чистоты и аккуратности.

Она моет полы три раза в неделю и каждые выходные устраивает генеральную уборку.

Она не кормит ни нас, ни папу, пока мы не заправим постели и не повесим форму или там куртки.

Она устраивает мне выволочку, если я, когда развешиваю выглаженные вещи, напяливаю на одни плечики летнюю и фланелевую рубашки.

И она никогда не оставляет свои вещи где-то, кроме шкафа. Она никогда не бросает их на пол. И уж совсем никогда не перекручивает их, как половую тряпку.

Кофта была скомкана и перекручена, будто мама снимала ее неуклюже, одной рукой, а потом, вместо того чтобы расправить и повесить на плечики, скомкала и запихнула в узкую щель, подальше от глаз.

Я присел на корточки перед кофтой, осторожно протянул к ней руку, увидел, как в полумраке трясутся пальцы, и только тут понял, как испугался.

Я тронул рукав указательным пальцем. По пальцу щелкнула мелкая искра. Я вздрогнул и нечаянно заорал:

– Мама!

– Да, Наиль, – глухо откликнулась мама. – Ты пришел уже? Я все, открылась.

Я вскочил и побежал к ванной, дернул дверь.

Ванная была вся в пару и в цветочных запахах. Мама в халате расчесывалась перед влажно протертым зеркалом.

– Ох, мам! – выпалил я, собираясь заорать, как она меня напугала и вообще.

Но мама, весело глядя на меня в зеркало, сказала:

– А ты давно пришел? Я и не слышала – лежу в ванной, песенки пою. Тухватуллин сегодня всех пораньше отпустил по случаю праздника – мы такую прибыль показали, рекордную. Завтра, говорит, маленький корпоратив устроим, принесите кто что сможет. Ну вот я немножко приготовилась и нам заодно сделала, взмокла как лошадь, думаю, в ванной поваляюсь. Чуть не заснула, очнулась, на телефон смотрю – батюшки, шестой час, Дильку забирать пора, а я нежусь тут. Хорошо хоть ты пришел. За Дилькой сходишь?

Она, наверное, так и любовалась на меня в зеркало с лукавой улыбкой. А я смотрел куда-то в ноги и видел коврик, мамины тонкие икры и ступни и цветасто-голубые полы халата. Того самого халата, в котором она и бегала по кухне. А с утра она уходила на работу в сером костюме. И ни тогда, ни после красной кофты не надевала. И не стояла у меня за плечом, потому что последние полчаса была в ванной.

С ума я начал сходить, что ли?

Но если это я схожу с ума, почему она говорит, что не видела, как я пришел из школы?

– Мам, – сказал я медленно, – ты меня в самом деле, что ли…

– Наиль, ну время уже, – сказала она с мягким нетерпением. – Папа, кстати, сегодня тоже грозился пораньше подъехать. Звонил давеча, сказал, его сегодня опять в район вывезли, в Лаишево, что ли, зато попробует пораньше вернуться. Так что тащи сестру скорее, есть пора.

– Мам, – повторил я упрямо, – ты меня действительно…

– О! – опять перебила мама. – А вот и папка. Давай пулей.

Входная дверь мягко щелкнула, папа радостно закричал:

– Гости, прочь, хозяин дома! А-а! Какие запахи – я с ума сойду. Вы где, народ?

– Беги-беги, – шепнула мама и, засияв, побежала обниматься с папой.

Я немножко постоял на месте, помотал головой, как собака от мухи, и пошел в прихожую – обуваться и здороваться с отцом. Который, естественно, днем меня не видел, возле подъезда с дядей Ромой не стоял и, уж конечно, не курил.

Дильку правда пора было забирать, Алла Максимовна из ее продленки – тетка вредная, опять начнет вопить, что из-за нас одних до ночи сидит. Поэтому я решил выяснить, что происходит, вечером.

Но вечером все были такие веселые и добродушные, так дружно смеялись над папой, который опять насыщался в режиме земленасоса, а он знай кивал, рассказывал ржачные анекдоты и со страшной рожей подбирался к блюдам, отложенным мамой для работы, – что я не решился начать неприятный и дурацкий, честно говоря, разговор.

Отложил на потом.

Потом стало поздно.

4

Дилька заметила неладное в тот же вечер. Вообще не понимаю как. Вернее, может, она и раньше заметила. Но именно после этого бравурного ужина поманила меня в ванную, где чистила зубы, и тихонько спросила сквозь белые пузыри:

– А почему мама сердится?

– А когда она сердилась? – не понял я.

По мне, так за ужином мама уж точно не сердилась – и вообще была добра, весела и ослепительно красива. Особенно на фоне папы, который знай заправлялся с обеих рук, лишь изредка вспыхивая шутками или анекдотами. Иногда странными, конечно: допустим, уставился на экран, по которому бегали табуны – Дилька, как всегда, смотрела канал про животных, – и спросил:

– А что с теликом?

– А что? – ревниво уточнила Дилька, явно заподозрив, что сейчас ее заставят переключить на футбол, бокс или иную передачу без лошадок, хотя, возможно, и с конями.

– Звук есть, изображения нет, точки какие-то, ересь, – пробормотал папа значительно тише, потерял интерес к телевизору и погряз в черпании и глотании.

Мама покосилась на телевизор и вежливо сказала:

– Действительно.

Ну, у всех бывают неудачные шутки. Но разве это «сердится»? Поэтому я не понял сразу, о чем Дилька говорит.

Дилька удивленно посмотрела на меня сквозь закрапанные белым стекла, сплюнула в раковину и прошипела:

– Ну, когда про ребеночка говорили, забыл, что ли?

Вспомнил. В самом деле, был такой момент в разговоре – папа перестал жевать и вообще завис, но глазами водил от своей тарелки, опустошенной, к маминой, непочатой. Мы замолчали и опять прыснули – ну смешно это было. Папа еще взглядом поелозил, вдруг голову вскинул и лающим таким голосом спрашивает:

– Беременная, что ли?

Тут мы вообще загоготали. Я хлебом подавился, а Дилька чуть со стула не свалилась, вопя: «Беременная!» Мама смеялась, красиво запрокинув голову. А потом, ага, резко и точно, как курок, вернула голову на место, подняла руку ко рту, который как-то странно растянула, и спросила:

– Кто беременный?

Я тогда решил, что насмешливо спросила, а теперь сообразил, что нет, не насмешливо.

Папа повторил в той же сварливой тональности, сверля глазами точку чуть выше маминого подбородка:

– Ты беременная, что ли?

– Ты меня ни с кем не перепутал? – осведомилась мама.

Любезно так осведомилась.

– Пап, а почему у лошади такие волоски длинные под мордой? – поспешно воскликнула миротворица Диля.

Папа, не отвлекаясь на нее, спросил маму с тупо искренним недоумением:

– С кем перепутал?

Ну вот чего они оба нарываются, с досадой подумал я. А мама улыбнулась и, как ребенку, объяснила папе:

– Зулька через неделю из Египта возвращается. С ней и перепутал.

– Почему? – спросил папа, сделав лицо совсем уж глупым.

– Потому что Зулька беременная. Она у нас ночевала. И на обратном пути будет ночевать.

Папа тут же кивнул и снова замахал вилкой, как совковой лопатой. Дилька, упорная девушка, защебетала про лошадей. Я вздохнул с болезненным облегчением. Хорошо, что так ловко ушли от ненужной свары, но непонятно, зачем было Зулькину беременность при нас обсуждать. А, вот поэтому я про мамкину сердитость и забыл – сам потому что рассердился.

Зульфия – это наша троюродная сестра, она в Альметьевске живет, нормальная такая девчонка. То есть тетенька уже, конечно, замужем за Равилем (тоже хороший парень). Да еще и беременная, оказывается, – но это не важно, я думаю. Для нормальных людей. Кабы еще родители всегда нормальными были.

Ну вот, Зулька с Равилем в прошлые выходные улетели из Казани в Шарм-эш-Шейх (все говорят «эль-Шейх», но папа объяснил, что это неправильно, в паре с «ш» и некоторыми другими согласными надо удваивать эту согласную вместо произнесения «эль»: ад-Дин, эр-Рияд и так далее). Никакой беременности я не заметил, честно говоря, – у Равиля живот куда заметнее. Но маме видней – вернее, слышней: они с Зулькой шушукали и хихикали на кухне полночи.

Я смотрел на Дильку и думал, что она права. Было в том кусочке разговора что-то нехорошее. Не только из-за интонаций что папы, что мамы. Еще что-то в смысле было фиговенькое. Додумать я не успел. Дверь распахнулась, и мама, сильно нахмурившись, заявила:

– Эт-то что за митинг? Ну-ка, живо заканчиваем – и спать.

Дилька громко прополоскала рот и, сильно нахмурившись, замаршировала в свою комнату. Я, сильно нахмурившись, сказал маме:

– Освободите помещение, пожалуйста.

Мама засмеялась, обозвала меня туалетным утенком и подчинилась.

Еще час все было нормально – если считать нормальным уход папы в постель, хотя, вообще-то, он раньше полуночи не ложится. Иногда бывает – когда переутомился, перебрал или простыл. Не возникло у меня желания выяснять, что было на сей раз. Этот час я потратил на более приятные занятия за компом.

Одно из приятных занятий – боевка с Ренатом и Киром по сетке – было в самом разгаре, когда меня хлестанули по спине. Больно хлестанули.

Я с воем подскочил, сорвал наушники и развернулся вместе с креслом.

За спиной стояла мама – с очень свирепым выражением под упавшими прядями и с вафельным полотенцем в руках. Явно собиралась врезать еще раз.

– За что? – рявкнул я вполголоса, быстро вспоминая, не назихерил ли так, что мне нельзя сидеть за компом и вообще заметно дышать.

Мама резко замахнулась.

Я отъехал куда уж получилось, едва компьютерный столик не сшиб, и заорал в полный голос:

– Мам, ты что?

Мама остановилась на замахе и тихо сказала:

– Не ори, разбудишь всех.

– Ты чего дерешься, что я сделал? – возмущенно воскликнул я.

– Уроки не сделал, – так же тихо продолжила мама.

Я аж задохнулся, выкашлял что-то невразумительное, набрал в грудь воздуха и взвился.

Мама, не меняя позы, выслушала гневную речь про то, что я давно все сделал, и не виноват, если ты не видишь ничего, и могла бы нормально спросить, и себя вон давай стукни, больно же. А может, и не выслушала: просто стояла и ждала, пока я негромко оторусь.

Потом сказала:

– Спать.

Я совсем вознегодовал:

– С какой это стати? Одиннадцати еще нет, ты что, блин, договаривались же!

– Спать, – повторила мама и вроде бы опять замахнулась.

Я ударил кулаками по подлокотникам и, не сдерживаясь уже, крикнул:

– Мам! Ну почему, блин? Что такое! Обещали же!

Мама качнулась вперед, волосы совсем закрыли лицо – я вжался в спинку, суматошно соображая, что делать, если снова начнет хлестать, – качнулась назад, резко повернулась и ушла в спальню. Я некоторое время смотрел ей вслед, пытаясь понять, что это значит. То ли можно дальше нормально жить, то ли она за ремнем ушла. Или там папу будить.

Было тихо.

Я устал прислушиваться, подумал и осторожно вернулся к клавиатуре с мышкой. Но нормально общаться, играть или изучать передовую культуру было не то что невозможно, но как-то позорно, типа в мокрых штанах у доски стоять. И кого волнует, что они мокрые от опрокинутого компота.

Я отъехал от компьютера и попытался подумать о том, что происходит с мамой – и с папой, кстати. Никогда они такими не были. Или были? У людей, по себе знаю, бывают нервные периоды, у женщин особенно. Даже Дильке время от времени от мамки доставалось, ни за что и по полной. Про меня и говорить нечего. Но мамка все-таки приходила извиняться потом, к тому же папа вмешивался и как-то все разруливал. И наоборот, когда папа беситься начинал – такое бывало пару раз, – его мама быстро устаканивала.

С другой стороны, он спит ведь – вот и не вмешался.

Ну и мы спать ляжем.

Я встал, с досадой хлопнул висящей на спинке кресла ветровкой по кровати, аккуратно повесил одежду на место и пошел умываться.

Уснул я на удивление быстро, даже наушники нацепить не успел.

А проснулся рано, внезапно и тревожно. Резко сел на кровати, выкинув руки перед собой, повел ими в стороны, озираясь так, что голова закружилась. Вокруг никого не было. Была знакомая комната и темнота, чуть отжатая красным глазком телевизора и зелеными вспышками из-под компьютерного стола, где притаился роутер.

Сердце бухало прямо в голове и немного в горле, мешая дышать даже мелко и часто. Я глотнул, во рту было кисло, вытер слюну с губ, несколько раз вдохнул-выдохнул и попытался вспомнить разбудивший кошмар. Снова задохнулся, зажмурился, сильно помотал головой и решил не вспоминать.

На кухне еле слышно бурчал холодильник, по карнизу редко щелкали капли, завтра совсем потеплеет. Я лег и закрыл глаза.

В глаза сразу упала спина в красной кофте.

Я удержался от вскакивания и жестко сказал себе: ну и что. Кофта, подумаешь. Мамина же. Она ее сто раз надевала, только последний год разлюбила – поблекла, говорит. Не хватало одежды бояться. Давай еще папиными носками напугаемся или Дилькиными колготками.

Помогло. Кофта превратилась в красный шар вроде закатного солнца, он покачался на краях век, совсем потемнел и стек теплым комом ниже глаз. Я тихонько начал опрокидываться следом, но что-то не пускало.

В туалет я хотел, вот что.

Я полежал, надеясь, что обойдется. Фигушки. Вздохнул, сел, встал и пошаркал к туалету.

Если бы я свет не включал, все было бы тихо, спокойно и, наверное, быстро. Но я включил – как уж нам без света-то. И когда выходил из ванной, краем глаза заметил за приоткрытой дверью в Дилькину комнату красное пятно. Вернее, короткую красную полосу, выхваченную отсветом. Я застыл с протянутой к выключателю рукой. Медленно поднял голову, всматриваясь, и прошептал:

– Мама.

Никто не ответил.

Сердце снова прыгнуло в горло. Я трудно сглотнул, осторожно повернулся на опорной ноге – сам как дверь. Вытянутая рука уперлась и медленно протолкнула дверь в Дилькину комнату. Если бы дверь заскрипела, я бы заорал. Но я и так чуть не заорал.

Мама стояла у Дилькиной кровати спиной ко мне. В красной кофте и длинной темной юбке, которую я вообще не помнил. Стояла и смотрела – но, кажется, не на Дильку, а на стену: голову прямо держала. Дилька дрыхла, разметавшись, как всегда, – подушка у стенки, одеяло в ногах.

Можно было уходить – мало ли о чем мама может думать над постелью любимой дочки. Но я медлил. Не знаю почему. Как-то не так мама стояла. Мама так обычно не стоит.

– Мам, – сказал я погромче.

Мама не шелохнулась, а через несколько секунд пришла в движение. Да еще какое.

Она плавно развела руки в стороны, растопырила и снова собрала в острые клювы пальцы – очень длинные и худые, никогда не обращал внимания, – и, сломавшись в пояснице, стала плавно наклоняться над кроватью. Упражнение выполняла, что ли: руки в стороны, ноги и спина прямая, начинаем наклон – и-и р-раз. Сгибаем локти, пальцы к подбородку – и-и два-а.

А на три что будет, механически не подумал даже я, а как будто увидел эту мысль, выскочившую в окошко старинной игры. И неожиданно сказал хриплым чужим голосом:

– Мама, я пить хочу. Где вода у нас?

Громко сказал.

Но она опять не услышала. Так и оставалась в очень неудобной позе. Я видел только юбку и растопыренные локти, и то смутно, темно ведь.

Я, судорожно вздохнув, собрался гаркнуть еще какую-нибудь глупость. Ну или просто заорать. И тут мама резко повернулась ко мне – видимо, на одной пятке, и быстро так, я вздрогнуть еле успел. И снова застыла, уже лицом ко мне. Вернее, макушкой – лица-то я не видел, волосы висели, поблескивая, как шелковое полотенце.

– Я воду найти не могу, – пробормотал я, давясь непонятным ужасом.

Мне почему-то представилось, что сейчас мама сделает со мной что-то очень страшное.

Мама плавно поставила корпус вертикально, прижала ладони к лицу, развела волосы вверх и по сторонам, уронила руки вдоль бедер и в два летящих шага вышла из комнаты. Я даже шарахнуться не успел, а она меня ни длинным пальцем, ни краем взметнувшейся юбки не зацепила. Только воздух прошипел коротко. Обошла, щелкнула выключателем ванной комнаты и скрылась в спальне.

Я с трудом вышел из столбняка, шагнул назад, уперся в стеночку и сполз по ней на пол. Ноги уперлись в противоположный плинтус – коридор узкий, – это было хорошо.

Я не мог ни о чем думать и не мог ничего понимать. Голова работала на вдох-выдох и быстрые зырканья в сторону спальни, откуда не доносилось ни звука, и Дилькиного окна – за ним тоже щелкали капли.

Я долго так сидел, ноги затекли, а спина замерзла. Наконец встал, медленно, так же по стеночке и в такт каплям, прошел к себе. Хотел лечь, но вместо этого поднял одеяло, закутался в него, не отрывая взгляда от коридора. Стонуще вздохнул, почти не устыдившись этого, и пошел в Дилькину комнату.

Это она теперь Дилькина, а всегда была моя. В прошлом году родители решили нас с Дилькой расселить и поставили мне диван в зале. У компа. Кто бы еще против был. Я и сейчас был не против. Я очень «за» был. И хотел там, у компа, и спать. И почему я вообще должен…

Вот эту мысль, «почему я вообще должен», я устало шарахнул дубиной по верхушке и отвалил в сторонку. Разостлал на полу одеяло – широкое, хватит и чтобы укрыться. Лег, упершись ногами в прикрытую дверь, накрылся половинкой одеяла и стал слушать щелканье по карнизам, Дилькино сопение и молчание со всех остальных сторон от всех остальных людей.

Так и уснул.

5

Я проснулся от звонка в дверь – и стукнулся головой о стул. Не потому, что проснулся, конечно. Я ночью Дилькин стул над головой поставил, не знаю уж зачем, а теперь вот вскинулся на звонок. Зашипел, испуганно лег обратно, соображая, рывком отодвинул стул подальше и сел, потирая лоб и оглядываясь.

Было темно, но по-утреннему. К тому же с улицы доносился совсем не ночной шум машин. Дилька дрыхла, выставив голую пятку далеко в сторону. А у меня голову словно отшибло: тер лоб и пытался сообразить, почему я в Дилькиной комнате и на полу, зачем упираюсь ногами в дверь и что меня разбудило.

Сообразить не успел: опять завопил звонок. Как подсказка.

Что именно он подсказывает, я никак не врубался. Чуть-чуть посидел, ожидая, что мама или папа откроют, рванул к двери сам, чуть не стукнувшись все о тот же стул, – и остановился. Не в трусах же бежать – со сна это не очень эстетично.

На стуле лежал халат. Мне его däw äni[11] на день рождения подарила, хороший халат, махровый. И что он тут, в Дилькиной комнате, делает? В голове заколыхались клочки странного сна про дверь, про халат и вроде бы про ножик. Или это не сон был?

Не время вспоминать: опять позвонят, всех разбудят, народ и без того нервный, а с недосыпу вообще колбасня начнется. Я накинул халат, не обратив внимания на тяжелый толчок полы в бедро, и поспешил к двери.

Щелкнул выключателем, но сразу открывать не стал. Мало ли кто ранним утром в дверь звонит. Вдруг воры или бандиты. Слышал я всякие истории.

Поэтому посмотрел в глазок, конечно.

В глазке был папа. Выражение лица у него было странным, видно даже в глазок, который здорово искажал. Я выбросил из памяти фильмы, в которых всякие гады вот так ставили перед глазком хозяина квартиры или его приятеля, чтобы им открыли дверь, – ну и врывались, значит, с гадскими последствиями. Это жизнь, а не кино, здесь папа – это папа. И я открыл дверь, лишь после этого задумавшись, чего на лестничной площадке делать папе, который, вообще-то, с раннего вечера спокойно дрыхнет в спальне. Должен дрыхнуть.

Ну, может, дела у него, подумал я, распахивая дверь с негромким, чтобы никого не разбудить, воплем:

– Здоро́во!

Папа не ответил. Смотрел куда-то вбок, а там не было никого – я специально посмотрел. Только холодом поддувало.

Я потер ступню о голень и сказал:

– Ну входи скорее, дубак же.

Папа не зашел, а ввалился и застыл – какой-то странный. Глаза и губы выкачены, щеки то ли от этого впалые, то ли сами по себе спрятались, брови домиком. Да еще одет в дикий болотный плащ с капюшоном, как на охоту. И под этим плащом папа был очень толстый и растопыренный – вопреки щекам, если так можно сказать.

Во дурачится, подумал я неуверенно и спросил:

– На рыбалку ездил, что ли?

Папа повел головой, мазнул по мне оловянным взглядом и отвернулся – очень неудобным образом, по-моему. И чего играется, подумал я. Как будто кому-то от этого смешно. Я хотел сказать об этом, и тут папа пришел в движение. Покачался, переминаясь, и пошел гусиным шагом – вдоль стенок прихожей с заходом в зал и обратно. Голова у него коротко поворачивалась туда-сюда, но не ко мне, точно он лицо прятал. А чего перед глазком тогда позировал, подумал я зло, и тут папа чуть не сшиб меня с ног, зацепив твердым скользким локтем, – и даже не остановился. Чапал себе дальше по расходящейся спирали. В сторону спальни с детской – но нет, развернулся и снова к залу побрел.

– Пап, – сказал я, потирая ушибленный бок.

Широкая болотная спина качнулась за дверь зала и тут же уступила место руке-ноге-капюшону, которые мелко пошагали обратно.

– Пап, хватит, а! – попросил я громко, не отрывая глаз от отца.

Я краем глаза заметил, что из кухни вроде высунулась на миг мамина голова, опять лохматая, торжествующе усмехнулась и тут же спряталась, только волосы мотнулись. Я рывком посмотрел – нет никого, и тихо на кухне. Крикнул:

– Мама!

Папа подбредал ко мне, все так же отворачивая лицо. У него сейчас шея лопнет.

– Мама! – крикнул я уж совсем отчаянно.

Папа резко развернулся и снова пошагал к залу. Развернулся, кажется, в сантиметре от меня, аж костром пахнуло, – а ведь я уже отступил на полкоридора.

От папы никогда не пахло костром.

Он никогда так себя не вел.

Это вообще папа?

– Папа, это ты? – отчаянно крикнул я.

Растопыренный плащ вышел на новый круг.

Я решил больше не отходить ни на сантиметр – и обязательно заглянуть под капюшон, чтобы все понять, даже присел немножко, и давил, давил в себе вопль, тупой и дикий, чтобы горло разодрать, но прекратить эту непонятную и страшную ерунду. Пахнуло костром, плащ побрел к залу, а я почувствовал, что упираюсь спиной в ручку Дилькиной двери.

Блин, я же на месте стоял, вон у того стыка обоев, а уже сдвинулся на полтора метра.

Надо вернуться.

Ноги не шли. Не шли, и все.

Он к Дильке прет. Зачем-то.

Имеет право, она его дочь.

Не пущу.

Я привалился спиной к двери, совершенно позабыв, что она открывается внутрь, качнулся, но не провалился, и сказал:

– Стой.

Не то себе, не то плащу.

Сам устоял, плащ приближался.

– Стой, говорю!

Драться не смогу, понял я, это все равно отец – или не отец, ну что ж это, как можно о таком думать вообще, пахнуло костром, где мама, почему всё на меня-то? – и крикнул почему-то по-татарски:

– Tuqta![12]

Смешно. И главное, непонятно, подействовало или нет. Похоже, нет – я, оказывается, на полметра вдвинулся в комнату. Зато горло посадил, как и мечтал.

Никто не проснулся, даже Дилька, – я мельком оглянулся. Она живая хоть? Сопит и хмурится. Плащ выбрался из зала.

Я упал ладонями на косяки, вцепился в них и силой – честно – вернул себя в дверной проем.

Не пущу.

Что происходит, а?

А?

Кажется, я заорал это. Осипшим-то горлом.

Кажется, зажмурился.

И кажется, сделал что-то еще.

И застыл с закрытыми глазами, ожидая, пока пахнёт костерком. И наверное, случится что-то еще.

Сердце оглушительными толчками распирало горло и виски. Руки и ноги тряслись. Костром не пахло.

Я медленно открыл глаза.

В коридоре было пусто.

В прихожей было пусто.

В зале, кажется, тоже.

Я быстро оглянулся.

Дилька дрыхла, а я стоял в дверном проходе звездочкой – растопырившись руками и ногами.

Правая рука ныла – как после акцентированного удара мимо груши.

Я сказал:

– Пап.

Потом сказал:

– Мам.

Было тихо, как ранним утром. Нормальным ранним утром.

Я еще раз огляделся, подумал и осторожно вышел в коридор, в прихожую, в зал и на кухню. Не было там никого.

Сон, что ли? Сплю и на руке лежу, поэтому и ноет.

Я медленно вернулся в прихожую и уставился на торчащий из двери нож, размышляя, есть ли смысл щипать себя, чтобы понять, сон ли это.

Сморгнул, вытянул руку и потрогал нож.

Тот самый, что папа привез из деревни.

Тот самый, что я ночью нашел зажатым в дверной петле.

Это не сон был, значит. Значит, я в самом деле проснулся непонятно от чего, весь в одеяле, как бутерброд, распутался, решил перейти спать в свою комнату, вышел туда, надел халат и вернулся в холодную прихожую, включил свет и увидел, что внутренняя, деревянная дверь в квартиру распахнута, а наружняя, металлическая, приоткрыта, подумал, может, мама среди ночи мусор выносит, выглянул на лестничную площадку, послушал, окликнул, пожал плечами, испугался и попытался быстро захлопнуть дверь – а не получилось, потому что над верхней петлей торчал мой нож рукояткой вверх, кто-то его в щель воткнул, чтобы дверь не закрывалась, – я его вытащил, не думая положил в карман, прямо лезвием, торопливо запер обе двери и пошел в Дилькину комнату – лег, уперся пятками в дверь, да еще непонятно зачем над головой поставил стул с халатом.

И с тем самым ножом в кармане.

Тем самым, который я, видимо, выхватил и метнул в плащ. Со всей дури. Оттого рука и болит.

Я же его зарезал, подумал я с ужасом.

А почему тогда нож в двери торчит?

Выдернули из плаща и воткнули в дверь?

Или нож сам отскочил и воткнулся рикошетом?

Как он мог отскочить от обычного плаща?

А как мог обычный плащ меня, как шайбу по льду, откатывать на метр?

И где он теперь?

Как вообще вся эта дурь возможна?

Я сплю. Я сошел с ума. Я умер.

Я раскачал нож, выдернул его из двери, ушел в Дилькину комнату, лег на пол, уперевшись пятками в дверь, поворочался, поставил над головой стул, попытался прочитать этикетку с нижней стороны сиденья – совсем рассвело, оказывается, – сжал в кармане рукоятку ножа и уснул.

6

Теперь меня разбудила Дилька. Вернее, не разбудила, а будто протиснулась в мой сон и заставила оттуда выскочить. Хорошо хоть, не с размаху: поубивались бы.

Я открыл глаза и сначала не понял, что это, поморгал и сообразил: Дилька села на пол рядом со мной, всунула голову под стул, стоящий над моей подушкой, и внимательно меня рассматривала, дыша свежестью. Мне бы так с утра дышать.

Я поморгал, осторожно взял ее за уши, чтобы не моталась, выполз из-под стула, отпустил, сел и сказал:

– Ты чего?

Дилька тоже выбралась из-под стула. Глаза у нее без очков были небольшими и очень беспокойными. Не потому, что без очков. Она тихо спросила:

– Наиль, а папа с мамой где?

Я сразу, ударом, вспомнил вечер, ночь и утро, аж качнуло, и быстро огляделся.

Было совсем светло – так что школу мы, кажется, проспали. Ну и ладно, подумал я и тут же спохватился: ничего себе «ладно», у меня еще трояк по географии не исправлен, а оценки за четверть завтра выставляют. Да и Дильку жалко, она копец как своей школьной репутацией дорожит. От прогула изрыдается как минимум. Хотя она-то в чем виновата? Ей в школу одной ходить не полагается. Значит, я виноват.

Я вскочил, с трудом нашел телефон и посмотрел на часы. Нет, оказывается, еще не опоздали – десять минут восьмого. Чего ж светло так?

А облаков с утра нет, вот и светло. Всю неделю побудки получались серыми, так что я только на полпути к школе просыпался. Дильке легче, она ложится аж в девять, как в садике привыкла, по телевизионной команде «Спокойной ночи, малыши». Но и сестра по утрам вызевывала так, что щеки хрустели.

Сегодня было иначе. Небо стало чистым и голубым, как в иллюминаторе вышедшего над облаками самолета. По всей комнате были разбросаны блики и слепяще-белые пятна – хм, поверх разбросанных вещей. И капель больше по карнизам не играла – доигрались сосульки, в небо улетели. И воздух с улицы, когда я открыл окно, не вонзился в комнату обычной стылой струей с выхлопным привкусом, а очень свежо, незнобко и быстро заменил собой то, что мы тут за ночь надышали.

Все это было радостно и красиво. Я глубоко вдохнул раз и другой. Но радоваться и пыхтеть до вечера возможности не было. В туалет надо было сходить. В школу надо было. И что с родителями, тоже надо было понять. Хочешь не хочешь.

Я велел Дильке ждать, осторожно открыл дверь, послушал и вышел в коридор. Дилька спорить не стала, даже не спросила, чего ждать и почему. Молча села на кровати, сложила ладошки на коленях и стала ждать. Вчера это осчастливило бы – сроду она с первого раза никого не слушалась, меня особенно. А сегодня что-то тускло от такого послушания стало – несмотря на солнышко и радость жизни за окном. Дилька сама из комнаты выйти не рискнула, хотя дрыхла всю ночь и моих нелепых приключений – ну, пусть снов, тем более, – не наблюдала. Чуяла, значит, что-то. Я даже хотел спросить, что именно, но было не до того. Я и в туалет решил не идти, пока обстановку не выясню. Авось дотерплю.

Я осторожно вышел в зал, завернул на кухню, потоптался и заглянул в спальню. Еще потоптался, дошел до балкона и проверил там.

Не было ни папы, ни мамы.

На работу ушли пораньше, а нас какого-то черта решили не будить, раздраженно, но и с облегчением понял я. Хотел громко успокоить Дильку, но решил, что две минуты она потерпит, а я уже нет. Помчался к ванной, распахнул дверь – и вот тут еле утерпел.

Папа сидел на краю ванны, сгорбившись и уперевшись локтями в колени.

Мама сидела на стиральной машине.

Оба в халатах.

Оба молчали.

Оба смотрели в пол и на распахивание двери даже не оглянулись.

Папа сказал сквозь зубы:

– Не могу. Болит.

Мама ответила будто с усмешкой – хотя я не видел, она в сторону смотрела:

– К врачу сходи.

– Не могу, – сказал папа с точно той же интонацией. – Болит.

– Лекарства выпей, – предложила мама.

Кажется, она в самом деле смеялась.

– Выпил, три таб… – начал папа, быстро выгнулся, чуть не сорвавшись в ванну, мотнулся обратно, вскакивая, тут же рухнул на колени, сунулся головой в унитаз и зарычал.

Я отшатнулся, не понимая.

Мама задрала лицо к потолку и шмыгнула носом.

И тут я понял, что папу рвет, а мама плачет.

– Мама, – сказал я.

– Наиль, – сказала она, не поворачивая головы. – Встали уже. Минутку подожди, ulım[13], ладно? Мы сейчас только умоемся и вам освободим. Ах, я же завтрак еще… Ну сейчас. Минут… – Она зажала нос и рот ладонью и отвернулась.

– Ага, – сказал я и захлопнул дверь.

Какой еще завтрак, она же вчера наготовила на месяц вперед, там мяса одного на ползарплаты небось – если, конечно, папа не подключится.

Папа никогда столько не ел.

Папа никогда не жаловался. Ни на что. Его два года назад с работы уволили, со скандалом, – но я об этом совсем случайно узнал и два месяца спустя: нечаянно в его почтовый ящик залез – а там письмо бывшему начальнику открылось. Письмо было копец какое резкое и наотмашь – это мы как раз в ипотеку влезли, – но и толковое. Я на папу тогда обиделся слегка – мог и сказать родному сыну про неприятности, – но зауважал совсем сильно. Работу-то он быстро нашел. Хотя это не физическая, конечно, боль – но я потому и вспомнил, что папа на новой работе, это логистическая такая компания, перевозками и хранением всяких больших грузов и товаров занимается, в аварию попал – ребра поломал и ногу. Месяц лежал, год хромал, украдкой что-то там глотал по ночам, – но я ни разу не слышал, чтобы он жаловался или даже умученное лицо делал. Он хихикал и называл себя победителем «КамАЗов». А уж как больно было – я представляю. Не зря же он с тех пор к валерьянке и пристрастился. Других лекарств и не признавал. А теперь говорит – три таблетки. Вот и тошнит.

А от ножа какие раны бывают? Например, если сильно рукояткой в живот попал – от этого боли наутро возникают?

Блин, что я опять про сон-то? Говорят же, что сон – небывалое сочетание бывалых впечатлений. Моя усталость – это бывалые впечатления и родительские болезни, ночная ерундистика – это небывалое сочетание, все нормально. Сейчас я зайду и прямо спрошу…

Дверь распахнулась – я, оказывается, так и ждал у стеночки напротив, – и в коридор вышли мама и папа: свежие, подтянутые, задорные и с блестящими глазами. Мама воскликнула:

– Чего стоим, бездельники? Живо сестру будить!

Папа за ее спиной улыбнулся почти по-старому.

А Дилька радостно завопила из комнаты:

– А я встала давно!

– Ой ты умничка моя. Пулей умываться и завтракать, – скомандовала мама.

За завтраком тоже было почти по-старому: мама подкладывала всем разные кусочки, Дилька трепалась, болтая ногами, папа молча мёл, а я думал, как можно так одинаково худеть, если один такой прожорливый, а другая, кажется, третий день ничего не ест – только чай пьет. Много пьет, правда.

Папа с мамой оба похудели, можно сказать, страшно. Нет, скорее, некрасиво. У папы щеки, например, ввалились так, что оттягивали нижние веки, и глаза сделались как у пса бассет-хаунда. И не блестели совсем – в отличие от маминых. Мама зато стала слишком остроносой и тонкогубой. Зато она хоть как-то с Дилькой беседовала. А папа, говорю, мёл. Молча. И первый раз голос подал, когда Дилька похвалила чудесную погоду. Всем корпусом повернулся к окну, поспешно набычился и промычал сквозь набитый рот.

– Что? – спросила мама, не отвлекаясь от намазывания очередного бутерброда для Дильки.

Папа все так же, монолитом, повернулся к столу, глотнул так, что горло раздулось, как у кобры, и сказал, подняв и опустив руку:

– Неприятно просто.

– Что неприятно? – удивилась Дилька, а мама сказала:

– Авитаминоз. К врачу, к врачу.

– Сама, – ответил папа и откусил полбутерброда.

Дилькиного.

Дилька обиженно засопела, глаза у нее забегали и остановились у мамы за спиной.

– Мам, смотри, какие голуби! – воскликнула Дилька.

– Да, очень красивые, – согласилась мама, намазывая маслом последний ломоть.

А ведь когда за стол садились, я целый батон почал.

– Нет, ты смотри, один вообще белый! – не унималась сестра.

Голуби были действительно красивые, один совсем белоснежный, второй коричневый в серую крапинку. Бродили по нашему карнизу, беспокойно косясь в комнату.

– Да, я вижу, – сказала мама не оборачиваясь.

– Да ты даже не оборачиваешься, – обиженно протянула Дилька.

Мама резко выпрямилась, положив руки на стол, – нож брякнул о тарелку, – как-то непонятно приблизила лицо к Диле – не вставая и особо не вытягивая шею – и назидательно сказала:

– Я знаю, когда и куда оборачиваться, поняла? Нет никаких голубей.

Дилька и я посмотрели ей за спину. На карнизе было пусто.

Я почему-то вспомнил дурацкий сон и понял, что пора все-таки спросить. Хотя бы о том, выходил ли папа ночью из квартиры.

И тут папа захохотал – давясь и всхрапывая, задрав лицо к потолку и растопырив руки.

Он был не распухший, не в плаще, а в костюме и лицо не отворачивал, – но все равно меня как в колодец макнули. Я застыл, боясь что-то сказать или пошевелиться. Больше всего мне хотелось схватить его или маму за плечи и трясти, бешено, со слюной и соплями, крича: «Что это такое? Что с вами? Зачем вы меня пугаете?»

– Пап, у тебя дырка под мышкой, – сказала Дилька. – Зашить надо.

Смех отрубило как топором. Папа выпрямился и стал внимательно рассматривать Дилю.

– Надо, так зашьем, – сказала мама. – Все, закончили завтрак. Быстро в школу.

7

В школе как раз все было нормально.

Уроки я сделал, в том числе устные, четвертные контрольные мы на той неделе добили. А подготовкой к ЕГЭ нас пока лишь пугали – всерьез грозили взяться с девятого класса. Так что можно было порадоваться напоследок. Мы все и радовались. Даже я. Напоследок. Два дня до каникул все-таки.

Только Леха был не в настроении.

Леха – он ведь какой. Он такой веселый троечник, и всем сразу видно, что веселый и что троечник. В смысле, Леха не тупой и не дебил с ухмылкой в пол-лица. Он, мягко говоря, разгильдяй, которому интереснее народ развлекать, а не корпеть там над чем угодно. Иногда это утомляет: когда, например, стоишь с Киром обсуждаешь трэш-свежачок – и тут Леха подваливает и начинает с невероятно серьезной миной задумчиво грассировать:

– Кигг. Ты как… фницель. Кигг. Ты как… фницель. Кигг.

И так до бесконечности – или пока ему не скажешь:

– Лех, достал, иди вон к Ренатику.

Леха, тут он молодец, немедленно отправляется к Ренатику и принимается уже ему выносить мозг рассказами про то, что Генатиг, ты как кагтофель.

И поди пойми, что это значит, почему как шницель и при чем тут картавость, если Лехе по жизни и шепелявости вполне хватает.

Но вообще с ним прикольно. Например, идем вдоль стройки, там бульдозер насыпь утюжит. Леха немедленно выскакивает перед его мордой и принимается изображать отчаянный бег в замедленной съемке, вытянутой ладонью к бульдозеристу – и вопить, как в кино:

– Н-не-е-е-ет! Не губи-и-и де-ерево-о-о!

Дерева там, конечно, сроду не было, а бульдозерист оказался спокойным или далеко от кабины отбегать поленился – но чесали мы всей толпой старательно.

А когда Леха затихает, можно подойти к нему и сказать на ухо «коала».

Он ненавидит это слово. Я знаю почему, но обещал не говорить. А от слова отказываться не обещал.

То есть сперва Леха, конечно, поводит плечиком и смущенно улыбается.

Тогда надо повторить: «Коала».

Леха бубнит: «Ну хватит, ну все уже».

А мы опять «коала» – и лучше одновременно в оба уха, стереоэффектом.

Ну и тут начинается:

– Ну уб-блют-тки, ну фто вы за парфывые уб-блюттки, ну профят ве ваф.

Через минуту начинает мстить. Всякий раз по-разному, но в большинстве случаев не соскучишься.

А теперь вот Леха что-то сам соскучился.

На геометрии сидел тихий и печальный, на русском сидел такой же. На английском его спросили – он ответил тихо, печально и с фирменными запинками, получил верный трояк – хотя Киру за такой же ответ, честно говоря, и четыре ставят. А мне трояк с минусом, потому что нет справедливости на свете, и особенно в школе.

Вот тут я его настроение заметил. Раньше не замечал, о своем думал. Было о чем подумать. А тут вижу – идет на место совсем траурный. Спросил потихоньку, что за дела. А Леха мимо прошел, сел и в парту смотрит.

Я дождался перемены, подошел, спрашиваю:

– Дома траблы?

А у него бывали дома траблы. Да у кого их не бывает. У меня, думал я раньше. А тут такой вот траблище, и, главное, не поймешь, откуда растет и куда упирается.

Леха головой слегка качнул и говорит:

– Нормально.

А что я, в душу лезть буду?

– Ладно, – говорю, и пошел себе.

Но Кира нагнал, спросил. Тот не удивился:

– Так у него же родителей вчера в школу вызывали.

– А что такое?

– Да фиг знает – по учебе что-то. Типа если из троек не вылезет, в «А» переведут.

– Ну здрасте, – сказал я расстроенно.

А Кир продолжил:

– А вообще я у тебя спросить хотел.

– Это с какого?

– Фигассе. Так твои же родители тоже там были.

– Где были? – тупо спросил я, вспоминая.

Не получалось у меня вспомнить – то есть получалось, но в глаза лезли красная кофта, болотный плащ и почему-то измазанная свеклой ложка – папа ею сегодня вместо вилки селедку под шубой ел.

– Ну в школе, где. Насчет информатики, наверно. Не в курсах, что ли?

Не в курсах – это было мягко сказано. Да и кстати, какого черта – я ту двойку давно закрыл четверкой и пятеркой, и вообще, непорядочно это – в журнал пару за поведение ставить. Мало ли что громко смеялся. Если Леха смешит, мне плакать, что ли?

То есть не должны были родителей вызывать. А если уж вызвали, то почему родители мне об этом не сказали? Или они из-за этого вызова и психуют так? И намекают типа? Блин, не может быть. Были у меня двойки, и тот скандал с директором был из-за вызывающего поведения. Ровно все расходилось. У меня же родители все-таки, а не монстры. И не психи, как у Лехи, которого папаня бьет, а маманя жалеет, но бьет еще сильнее.

У Лехи спрошу.

Фиг я чего у него спросил. То есть спросил, конечно, но без особого толку. До последнего урока Леха как-то ловко оказывался далеко от меня. А на выходе из школы я его уже подкараулил.

– Так что там было-то?

– Где?

– Ну, вчера, чего родителей тягали. Ты из-за этого такой загруженный?

– Ага, щас. Не, ничего не было, живот весь день болит, аж в бошку отдает, – сказал Леха, морщась. – Думал, обделаюсь под доску. Слушай, я побежал, ага?

Он и впрямь почти побежал, держа руку у живота. Логично, в принципе, у него дом – вот, рядышком со школой. А мне идти десять минут. А тренировка через час. А еще перекусить надо, ну и переварить для кучи.

Так что я тоже почти побежал до дому, пытаясь понять, что в Лехе было не так. Не то чтобы я нацеленно про это думал – просто пока бежал, грел, ел-пил, сумку собирал, опять бежал, переодевался и бинты наматывал – все это время вертел в голове Лехино лицо-прическу-одежду-голос. Так нет, вроде все как обычно было… И довертелся.

Леха сегодня не шепелявил. То есть на английском – как положено со всеми этими th, а когда со мной говорил – ни разу ни пришипнул. Или я забыл?

Тут я чуть было себя совсем не забыл, потому что от великой задумчивости встал и опустил руки. В разгар спарринга. С Ильдариком – который вообще хороший парень, но дур-машина, без тормозов и меня на десять кило тяжелее.

Ну и пропустил – ладно хоть не в подбородок, а в нос, и ладно хоть не вкладываясь. Мне хватило.

Ну, все забегали, конечно. Михалыч меня мокрыми салфетками и какими попало словами обкладывает, пацаны сочувственно хихикают и спрашивают, сломан ли нос, а Ильдар, как кот ученый, бродит с виноватым видом и то оправдывается, то извиняется. А я разглядываю потолок, шершаво сглатываю и думаю о шипящих согласных.

Михалыч салфетки снял, нос мне ощупал – я только ногами дернул – и свирепо сообщил:

– Цел нос, жалко.

– Чё это? – прогундосил я возмущенно.

– Урок бы хороший был. Сроду бы руки в ринге не опускал. А теперь урок не впрок, цел, казёль, и невредим… Молчи! Ты должен вот этого движения, – он показал, – опущенных рук, поднятого подбородка, своей глупости и расслабухи – больше самого страшного противника бояться. Я тыщу раз объяснял: контролировать противника – ваша задача, контролировать себя – ваша жизнь. А тебе жизнь недорога, и, пока настоящей боли глупостью себе не нахлобучишь, блин, полный загривок, так и будешь ручонки опускать, пацифист, блин.

– Не буду.

– «Не буду». В следующий раз лично тебе добавлю, понял?

– Понял, – сказал я. – Сергей Михалыч, а как вы думаете, если человек шепелявит – это может за день пройти?

Михалыч отступил на шаг назад и протянул, внимательно меня рассматривая:

– О-о… Поражение коры. Врача вызвать?

От врача я отбрехался, от провожатого тоже, но тренировка на этом для меня закончилась. Надолго, до апреля: Михалыч в каникулы срывался на республиканские сборы. Вот вечно так: когда совсем невмоготу, тренировки пополняются дополнительными заданиями и играми на выходных, а втянешься – начинаются сборы, болезни и прочие уважительные сачкования.

Зато выкраивался дополнительный кусок времени до похода за Дилькой. За компом посижу, пока над душой никто не стоит.

У подъезда я чуть тормознул – увидел нашу машину. У нас хорошая машина, пусть и с неприличным названием – «Hyundai». Папа вечно шутит про нее, когда мамы рядом нет. Но и любит машинку. Она быстрая, вместительная, надежная, как зубило (это папа так мастера из автосервиса пересказывал), – и настолько недорогая, что нам по кредиту за нее всего два или три взноса осталось. Так что зря мама на отца ругалась, показывала два пальца, в смысле: «У тебя двое детей!» – и кричала, что, случись опять кризис, с голоду помрем. Не померли. Хотя если у папы нынешний аппетит сохранится, я ни за что ручаться не буду.

Но вопрос не в аппетите, а в том, что́ наша машинка делает у подъезда. Если родители на работе, тачка должна быть рядом с одним из папиных объектов, а если приехали пораньше – с учетом последней ерунды не удивлюсь, – то на стоянке, мы место там выкупили, когда машину оформили, близко и удобно.

Ну, посмотрим.

Я с порога окликнул родителей. Никто не отвечал, одежды-обуви их в прихожей не было. Ну, может, в магазин или к соседям забежали, чтобы еще куда-нибудь на машине тронуться. О том, что машина стоит у подъезда, потому что сломалась, как все время ломается китайский гроб на колесиках у дяди Ромы, думать не хотелось.

Лучше в тырнет сбегаю.

Я включил компьютер, поставил чайник, вернулся к компу и ругнулся. Монитор предлагал ввести пароль.

Опять запаролили.

С родителями такое случалось – как правило, когда у меня падали оценки или мама с папой с какого-то перепугу в очередной раз решали, что я слишком много времени провожу за компом, или мало читаю, или пропускаю тренировки и даже занятия по гитаре. Без последней заботы я бы влегкую обошелся – музыка абсолютно мое дело, в которое я попросил бы никого не соваться, даже родителей. Я бы и без всего остального обошелся, я взрослый человек, мне четырнадцать лет, в мои годы… ну и так далее. Но родители почему-то не верили и придумывали все новые и новые пароли. Потом ситуация успокаивалась – до следующей вожжи.

Я вздохнул, нагнулся над клавиатурой и, не садясь, попробовал все пароли, которые помнил, – к счастью, число попыток было неограниченным. Да иначе папаня сам попал бы, с его-то привычкой всякий раз придумывать пароль из новой области знаний и никогда ничего не записывать.

Пока попадал я. Через полтора часа надо было выходить за Дилькой – и время бессмысленно уползало сквозь пальцы.

Я вбил последний неправильный вариант, зарычал и набрал маму.

Длинные гудки.

И еще что-то.

Я отнял трубку от уха, нахмурился и прислушался.

В спальне заливался кусок какой-то симфонии, поставленный мамой в качестве звонка.

Ну молодца. Телефон забыла, как раз когда он особенно нужен.

Ладно.

Я набрал папу.

Длинные гудки.

И еще что-то.

Я почти со смехом нажал сигнал отбоя – и вылетавший из спальни треск старомодного телефонного аппарата заткнулся. Папа тоже телефон оставил.

Ну дают, красавцы.

Я немножко подумал и зашарил в записной книжке. Папе на работу звонить было без толку – он вечно на объектах. Искать маму в офисе вообще не следовало, мама просила делать это в крайнем случае – у них там мини-АТС, корпоративные правила и прочий дресс-код при идиоте-начальнике. Будем считать мой случай крайним: нефиг было запароливать. Пусть хотя бы причину объяснят – если придумают, конечно.

С одной стороны, повезло: я попал сразу на мамин отдел, на тетю Лену, а она нормальная тетка. С другой стороны, какое это везение: маму начальник – надо понимать, идиот – отправил на выезд по нескольким адресам, так что она если и вернется, то не скоро.

Тетя Лена, кажется, хотела еще о чем-то спросить, но мне было не до светских бесед. Время поджимало. И почему-то стало очень тревожно.

Я постоял, тупо гоняя туда-сюда список вызовов, и зачем-то снова щелкнул по папиному номеру. Как будто у него было два телефона с одной симкой и он мог сейчас отозваться из какого-то другого места. Ну или как будто он сидел тихо в спальне, а я проверял, надолго ли хватит его терпения.

Сидел в болотном плаще и что-нибудь ел.

Я вздрогнул и обнаружил, что треск телефона стал громче не из-за моего воображения или там по техническим причинам, а потому, что я стоял, уткнувшись лбом в дверь спальни, – и слушал. Слышал звон и пытался услышать что-то, кроме треска.

Ну и кроме бомканья сердца, конечно.

Если бы мне это удалось, я бы, наверное, от бомканья избавился. Было у меня ощущение, что мое небольшое сердце звуков притаившегося папки не выдержит и, например, лопнет.

Ничего я не услышал.

И тихонько надавил на дверь лбом.

Дверь открылась.

Внутри было темно и тихо.

Я посмотрел на экранчик телефона – все правильно, отбой после скольких-то там гудков, – сунул трубку в карман и, поколебавшись, сделал шаг вперед.

У нас был договор с родителями: в их комнату не соваться. Дилька иногда нарушала – так что с нее возьмешь, по утрам все мелкие к родителям бредут с целью вбуриться в теплое место между ними. А мне-то там что делать. Я бы и без договора не совался. И с особенно большим удовольствием – сейчас.

Темно было от штор. Но открытая форточка рядом с балконной дверью штору оттопыривала, позволяя немножко подсвечивать комнату. И из-за моей спины свет попадал. И опять пахло костром. Мусор жгут, что ли, рассеянно подумал я, пытаясь оглядеться. Свет включать не хотелось. День еще, и вообще.

Глаза приноровились быстро: вот кровать, вот трюмо, зеркала тускло сияют, с другой стороны шкаф, рядом тумбочка, на тумбочке мама, под ней папа.

Я ёкнул горлом и откинулся назад. Дверь захлопнулась, стало темнее. Но я уже присмотрелся – и видел все.

Мама сидела на тумбочке спиной к стене, неловко задрав лицо вверх и приоткрыв рот. Папа лежал на полу между кроватью и шкафом ничком – это когда на животе – и головой к двери. Еще шаг – и я бы наступил. Оба одеты по-уличному, в пальто, а у мамы еще и сапоги поблескивали.

Я неуверенно позвал. Маму. Папу.

Может, они сознание потеряли. Или пьяные.

Водкой или там вином не пахло. Пахло совсем нелепо, как от раскочегаренного мангала на даче.

Надо вытаскивать их отсюда, понял я. К маме не подойти – это надо через папу переступать. Поэтому начнем с него.

Я присел на корточки, протянул руку, чтобы подцепить отца под плечо, – и промазал. Пальцы уткнулись в неровную, но с твердыми гладкими краями ямку под волосами.

Я отдернул руку, в ушах взорвалось, во рту занемело. Я вскочил – и понял, что это сам так густо всхлипнул.

Я не с первой попытки зацепил левым локтем ребро неплотно прикрытой двери и с трудом ее открыл – правую руку держал на весу и шевелить ею не мог, а за ручку хватать не хотел, потому что там отпечатки.

Выскочил.

Я очень хотел упасть, залезть под диван, скорчиться, зажмуриться-разжмуриться и обнаружить, что все это сон и бред. Но нельзя. Вдруг они живы – и умрут, пока я тут в прятки играю.

Я посмотрел на руку – она была на вид чистой, – вытер ее о штаны, подавил желание вымыть ее с мылом, достал телефон, чуть не уронив его к дурной бабушке, и набрал службу спасения. Размеренно дыша, назвал адрес, себя, сказал, что родители дома то ли ранены, то ли убиты, нужна срочная помощь – и заорал, кажется еще не нажав отбой. Заорал и несколько раз ударил кулаком в стену. Левым, судя по тому, что телефон остался цел, а левый кулак – нет.

И резко замолчал, прислушиваясь.

Показалось.

С другой стороны, кто сказал, что бандиты уже ушли?

Они до сих пор под кроватью.

Или в ванной.

Или на балконе.

Надо проверить.

Я пошел на негнущихся ногах к спальне и уже взялся за ручку, когда сообразил: ну положат они меня рядом с мамой и папой – и что? Я же не персонаж фильма ужасов, чтобы кричать: «А давайте разделимся и осмотрим подвалы!» Наоборот, надо, чтобы они не поняли моих догадок, но и выскочить не успели.

Я медленно пошел к выходу из квартиры, всей спиной чувствуя, как за две двери от меня кто-то, переглянувшись, берет тесак – почему-то именно тесак, хотя форма дырки была другой, не надо, меня сейчас вырвет, – и решительно идет за последним живым жильцом. Нет, Дилька же еще есть.

Я быстро повернул и выдернул ключ из замка, распахнул дверь, грохнул ею и судорожно запер.

Теперь не выскочат.

Я хотел дождаться «скорую» и милицию на лестничной площадке, но сообразил, что лучше встречать внизу – чтобы подъезд не проскочили и со входным кодом не возились, его-то я сказать забыл. Выбежал во двор. Там было издевательски светло и почти солнечно. И все равно я через какое-то время обнаружил, что пританцовываю, стуча зубами и тихо подвывая. Куртку-то надеть не успел. Да куртка бы и не помогла. Но если бы мама меня увидела в кофте и джинсах – ох, еще и в тапках, кроссовки тоже забыл, – она бы меня убила.

А теперь ее убили.

Как же я теперь?

И куда мне Дильку теперь?

Стало очень жаль себя – и сразу очень стыдно стало о таком думать, когда мамка и папка…

Из носа потекло, из глаз, кажется, тоже. И тут к подъезду подлетел белый жигуленок, из которого проворно выскочили грузные милиционеры, нет, полицейские, до сих пор путаюсь, – с короткими автоматами.

Я, не помня себя, подбежал к штатскому усатому дядьке, который, видимо, был старшим, признался, что да, я звонил, да, все там, и, может быть, бандиты тоже, нет, меня никто не бил, потрогал нос, объяснил, с трудом вспомнив, что это на тренировке, – и повел их.

На лестнице я пытался еще, забегая вперед, объяснить про балкон и про запертую дверь. Окончательно сорвал дыхание и к двери подбежал совсем ополоумевший и запыхавшийся. Но все-таки вспомнил и спросил:

– А врачи?

– Едут, едут. Давай ключ.

– Да я сам, – сказал я и сунул ключ в замок.

Ключ вошел до половины и замер. Я сказал: «Сейчас, сейчас», нажал, вытащил, вставил снова, попробовал покрутить и растерянно обернулся к милиционерам:

– Не вставляется.

– Раньше такое бывало? – спросил усатый.

– Н-нет, – сказал я. – Только если изнутри еще вставлен.

Милиционеры переглянулись, штатский сказал:

– Пацан, отойди-ка. Ибрагимов, на ту сторону, балконы секи. Перевозчиков, вперед. Блин, стальная – ну ладно, сперва сами попробуем.

Он несколько раз зачем-то нажал кнопку звонка – от звуков колокольчика я чуть не расплакался – и, взяв меня за плечо, отвел в сторону. Рыжий Перевозчиков подошел к двери, снял автомат с плеча, примерился и несильно ударил прикладом в замок и еще раз в район петли.

Дверь дважды отозвалась толстым колоколом, будто в рифму звонку.

И мамин голос спросил:

– Что такое? Перестаньте немедленно, я сейчас милицию вызову.

8

Полицейский в штатском еще раз внимательно посмотрел на меня и на врача. Врач мотнула головой, чтобы усатый снова не начал громким шепотом допытываться, могла ли боксерская черепно-мозговая травма так подействовать на мальчика, или мальчик все-таки наркотики принимает – и не пора ли везти его на анализы.

Мальчик поехал бы, честно говоря. Мальчик очень хотел поехать.

Куда угодно.

Милиционер с врачихой, потоптавшись, вышли – не прощаясь.

Я некоторое время смотрел в пол. Страшно было поднять глаза.

Лучше бы они ушли.

Лучше бы они бросились.

Лучше бы что угодно уже, только поскорее.

Я вскинул глаза.

Родители стояли с теми самыми выражениями лиц, с которыми говорили прощальные слова милиционеру и врачихе. Даже улыбки у них были такими же снисходительно-извиняющимися.

Я украдкой вытер мокрые ладони о джинсы. Родители не пошевелились. Смотрели на дверь и улыбались, ровно дыша. А я уж не мог стоять. Просто не мог – колени стали совсем кисельными и от верха живота к горлу поднимался какой-то одуряющий туман, от которого хотелось заплакать и упасть на пол, точно моток веревки.

Я сипло сказал:

– Мама…

Пусть уже хоть что-то будет, хоть самое жуткое, чем эта тишина, улыбки и туман.

Мама смотрела на дверь и улыбалась. И папа стоял, смотрел на дверь и улыбался.

Черными голодными глазами.

Я вздохнул – кажется, с всхлипом – и сказал:

– Ма…

Мама и папа резко повернулись в разные стороны и одновременно быстро ушли – мама на кухню, едва не зацепив меня холодным локтем, а папа в спальню. Не глядя на меня. Глядя прямо перед собой.

Я зажмурился, ожидая, что сейчас они вернутся. На кухне были ножи, а на балконе, дверь на который открывалась из спальни, – инструментальный ящик со всякими молотками и стамесками.

Было тихо.

Я попытался вытереть пот со лба плечом – получилось плохо, но руки поднимать я почему-то боялся. Вернее, был уверен, что не надо сейчас руки поднимать и вообще делать резких движений. Не знаю уж почему. Я закрыл глаза, сосчитал, пока сердце бухнет тридцать раз, чуть разжмурился и тоже ушел из прихожей – в ванную. Заперся соскальзывающей рукой и с размаху, так что больно стало, сел на край ванны.

Никому не открою. Пусть дверь ломают.

Негромко хлопнула входная дверь. Я вздрогнул, но не встал. Сидел и ждал, пока выяснится, отвлекающий маневр это или в самом деле ушли. Ничего не дождался, встал, два раза вхолостую спустил бачок унитаза, открыл краны, послушал, разглядывая белого и совсем не мужественного себя в запотевающее зеркало, вырубил воду. Опять ничего не дождался, отпер дверь и снова сел на край ванны. Пусть заходят. Если им надо.

Никто не зашел. Я встал, осторожно отжал дверь, немного послушал и выполз обратно в прихожую. Там никого не было. Внутренняя дверь выглядела благополучно прикрытой.

Может, показалось.

Я огляделся, прислушался, ничего не услышал, ничего не придумал, выключил и включил свет, оделся, уперся спиной в дверь и сполз на корточки.

Буду просто так сидеть, с закрытыми глазами.

Нет, не буду. Дильку надо забирать. Еще полчаса есть, но лучше на улице, чем здесь. А если не пойду, мама пойдет или папа. И что будет?

Нет.

Я открыл глаза и увидел ноги. В брюках.

Маневр.

Ну и пускай.

Я, помедлив, поднял глаза.

Передо мной стоял папа – и он опять надел пальто, хотя с милицией общался без него. Вернее, как общался – стоял и снисходительно улыбался.

Сейчас он тоже стоял, но, кажется, не улыбался. Смотрел не на меня сверху вниз, а перед собой.

Я посидел еще секунду, уперся ладонями в дверь и с натугой встал. Ноги успели затечь, но мурашки разбежались от коленей не махом, так что можно было стоять не постанывая и лишь чуть переминаясь. Но все равно заниматься только этим нельзя. Я перевел дыхание и посмотрел папе в лицо.

Он опять улыбался. Не снисходительно, а растерянно – губами в коросте. Папа выглядел очень больным. Вернее, изможденным и страшно постаревшим, как заблудившийся в пустыне. Умирающим от недоедания он выглядел. С его-то нормативами обжирания. Ничего не понимаю.

Глаза у папы были совсем черные, с красными белками и будто в авоське морщин – я такие авоськи у däw äni видел, спутанные и пыльные. У папы вокруг глаз тоже было серо, спутанно и пыльно. А глаза сильно блестели. Смотрел папа снова не на меня, а сквозь, на дверь. Я откашлялся и хотел что-нибудь спросить. Папа вздрогнул глазами, перевел взгляд на меня – и улыбка у него из растерянной стала скрыто счастливой, точно я с двухнедельных сборов приехал, а он меня у ДЮСШ встречает, гордый, но сдержанный.

Папа быстро облизнулся – я вздрогнул, потому что язык был синий какой-то и сухой и мог либо коросту с губ содрать, либо сам ею оцарапаться, – перекосил лицо и закивал, улыбаясь все шире. Губы у него все-таки полопались, между светло-коричневыми чешуйками надулись алые шарики – и как раз их папа не слизывал. Я совсем напрягся, заметив, что папа поднял руку. Но он прижал ладонь к груди и продолжал кивать с усилием и улыбаясь, улыбаясь, сквозь слезы на глазах и кровь на губах. Потом попытался что-то сказать:

– Уй… Уй-й…

Я сжался, решив, что папа ругается, но он судорожно сглотнул, отвернул голову, вскинул ее, просветлев, и сказал:

– Kit.

При чем тут кит, всполошенно подумал я, но сообразил – нет, он мягче говорит, значит, прогоняет меня по-татарски. Почему «уйди»?

Я глотнул и сказал:

– Пап. Мне уйти, что ли?

У папы застыло на лице недоуменное выражение, но он неуверенно кивнул. Да что такое, с тоской подумал я, напрягся и спросил:

– Min çıçıp kıtärgä tieş те?[14]

Папа так же неуверенно кивнул и сделал шаг ко мне. Я устоял, закусив губу.

Папа протянул руку. Рука была костлявая, кожа обвисла, сморщилась и вся закидалась неровными коричневыми пятнами. В кулаке что-то было зажато.

Он попытался сунуть это что-то мне в нагрудный карман, промахнулся раз-другой – костяшки пальцев скользили по куртке, а я, обмерев, глядел перед собой. От папы пахло, словно он трое суток валялся с гриппом под тремя одеялами, – жарко, несвеже и нездорово.

Папа, кажется, всхлипнул, скользнул костяшками уже не по груди, а по моей висящей руке, нашел ладонь и вложил в нее наконец, что хотел. Влажные бумажки и еще что-то твердое.

Я посмотрел.

Это был комок денег – пятидесяти– и сторублевки – и паспорт. Мой. Из него торчала зеленая бумажка. Можно было не разворачивать – и так понятно, что Дилькино свидетельство о рождении.

Папа закивал, глядя мне в глаза, поднял уже обе руки – а это было трудно, я видел – и ткнул меня в грудь. Я устоял. Он тоже, хотя его мотнуло назад даже сильнее. И ткнул снова. Я покачнулся. На третий раз грянул спиной о дверь – и наконец понял, чего папа хочет.

Он хотел, чтобы я вышел из квартиры. А на дверь, которая мешала мне сделать это, почему-то внимания не обращал. Не видел – или забыл, что это такое. Или тратил слишком много сил, чтобы не упасть самому.

– Ätiem[15], — тихо сказал я.

Папа застыл, просиял и еще раз толкнул меня к выходу.

Я в последний год рос очень быстро, а папа был какой-то съежившийся, но все равно выше меня. Поэтому что́ там у него выше спутанной челки, я не видел. Очень хотелось приподняться на цыпочки и посмотреть – а лучше потрогать – папину макушку. Но и очень не хотелось этого делать. Я посмотрел на отца, и меня сверху вниз, от глаз до копчика, проткнула знобкая жалость.

Папа был несчастный, больной и, кажется, умирающий – нет, не то. Из него будто душу вынули, а сердце забыли, вставили вместо воздушной души что-то другое, большое и грубое, раздавили все, что могли, – а сердце не смогли. И оно дождалось, пока то, большое и грубое, вывалится (отчего все тело обвисло сдутым шариком), – и теперь, чуть расправившись, отчаянно мне сигналило. Из последних сил. А я что-то там думать еще хотел.

Я перехватил папины руки – они горели сухим огнем, кочерга в печи, – осторожно отодвинул их, шагнул в сторону, нашарил за спиной ручку двери, открыл ее, стараясь не стукнуть себе по лопаткам, толкнул наружную дверь и чуть не вывалился на лестничную площадку. Наружная дверь была, оказывается, распахнута. Непорядок. Но не до него уж.

Я напоследок посмотрел папе в глаза. А папа, оказывается, все улыбался, весь сморщенный, уставившись туда, где я был полминуты назад. Надо было попрощаться и сказать, куда я уйду и когда вернусь. Но я же вообще не представлял, куда и когда. И все равно сил не осталось. Я махнул рукой, повернулся, вышел из квартиры и побежал по лестнице, стараясь не подвернуть ногу, впихнуть деньги с документами во внутренний карман, где им мешал телефон, и понять, что такого странного с нашими дверьми.

Понял, только выскочив под треск разметавшихся голубей на улицу, где уже почти стемнело.

В петле наружной двери опять торчал нож. Вернее, не в петле – он был засунут под верхнюю пластинку, за которую стальная дверь прихвачена к деревянной обшивке косяка. И нож был не моим – мой во внутреннем кармане куртки лежал. Этот был обычной хлебной пилой с нашей кухни, с длинным волнистым лезвием, так что ручка почти уперлась в верхний косяк.

Я ничего не понимаю.

Они долбанулись там все.

Ладно, надо бежать за Дилькой.

И я побежал. Но на полпути, за катком, морально готовым перевоплотиться в футбольную «коробку», увидел Леху. Он сидел на корточках возле гаражей и что-то внимательно рассматривал. Юный натуралист.

Я очень обрадовался. Вот и решили, куда идти.

В декабре Леха два раза ночевал у нас. У него как раз дома закипела полная лажа, отец с матерью почти до развода дошли, а Леха получался крайним. Ну вот он и напросился, и родители не возражали. Мои – из вежливости и сочувствия, а его – ну, потому, что виноватыми себя чувствовали. Да им и надо было, наверное, по полной разобраться, без детских глаз и ушей.

Не знаю уж, что помогло: Лехина акция или сами в ум вернулись, но с тех пор все у них было гладко и спокойно. Не совсем без вывертов. Лехе пару раз все-таки доставалось. Но это было сильно лучше прошлогоднего сплошного боя. Да и сам он говорил: «Пусть каждый день арматурой фигачат, лишь бы между собой не цапались».

Они вроде и не цапались.

Забавно, что в декабре мы с Лехой особо и не общались даже – так, ржали вместе на переменах да в кино одной толпой ходили. Пока трепались по вечерам, сдружились, конечно. Он мне даже про свое грехопадение в летнем лагере рассказал – и про то, какой он был позорный и как от этой коалы всю смену бегал. Ну, я тоже каким-то своим позором поделился, не помню уж каким. Вернее, помню, но не скажу. Но, если честно, с Дилькой Леха куда лучше, чем со мной, сошелся. Она его припахала в какие-то свои безумные игры рубиться и даже раза три в шахматы сделала. Первый раз он ей попытался детский мат поставить – ну и попал. А потом уже поддавался, думаю. Добренький он, говорю же.

В общем, я считал, что имею право толкнуться к Лехе за такой же помощью. Не то чтобы он мне там по жизни должен – но спросить-то можно.

– Здоров, Лех, – сказал я, затормозив рядышком. – На коалу охотишься?

Леха сидел как гопник или там азиатский гастер: просев на корточках глубже обычного и вытянув руки локтями на колени, ладошками вверх. Не самая удобная позиция для рассматривания земли. И не самая удобная поза для общения со стоящим сбоку собеседником. Но Леху это чего-то не парило. А может, наоборот, парило. Больно уж он не по погоде рассупоненный сидел: молния до пупа расхлестнута, шарф почти до грязи свисает, да еще без шапки. Обычно он был разболтанный, но в пределах, обеспечивающих выживание. Ухогорлонос застудит, балда. Ну, я ему не мама, кричать, чтобы застегнулся, на голову надел и сапоги почистил. Сапоги, да, были как у юного строителя запруды.

Леха так и пялился на ручеек, оказывается, который натекал от падающих с гаражного карниза капель и был бы совсем не виден, кабы не кривые блики от фонаря над катком. Потом юный натуралист повернул голову – слишком сильно, по-моему, повернул, хотя все равно шеи не хватило, пришлось ему и глаза скосить, чтобы меня увидеть, – и сказал:

– Нет.

Голос был сдавленным, что понятно. Тон был не слишком понятным. Или я его все-таки обидел чем?

Ладно, разборки и выяснения отношений не в моих интересах. Перейдем к делу.

– Слышь, Лех, – сказал я, отбросив неловкость. – Ты можешь, короче, у родителей узнать, можно мне сегодня у тебя заночевать? То есть и мне, и сестре.

У Лехи глаза, кажется, дернулись. Я торопливо добавил:

– Она доставать не будет, и шахматы – только если ты захочешь. Всего на одну ночь. Ну или на две.

А сам напряженно прикидывал, что говорить, когда Леха спросит о родителях. То есть он-то, может, и не спросит – а его мать наверняка спросит. Не удержится. И что мне говорить, чтобы и вопрос исчерпать, и папу с мамой не… как это… скомпрометировать.

Но Леха не спросил. Он уточнил, не меняя положения:

– А оно тебе надо?

Если бы он напрямую поинтересовался – я бы стал врать про ремонт, годовщину свадьбы или про то, что родители решили взять нас с Дилькой на слабо́ и теперь мы типа должны выдерживать какие-то там условия пари.

А вот от такого жлобского вопроса я лопнул.

– Надо, – ответил я. – Лех, копец как надо.

Присел рядом с ним и коротко, без подробностей, но все равно много рассказал о бреде, который бурлил дома.

Леха слушал вроде внимательно, вернув наконец шею в человеческое положение. Когда я откипел, он немного помолчал, плавно покачав ладошками, и сказал:

– Да это у всех так.

– В смысле? – не понял я, понял и взорвался: – У всех? У всех, блин, фильм ужасов в спальне, сперва как дохлые валяются, а потом восстают – и вообще нечисть какая-то по каждым углам творится?

– Нечисть надо отгонять, – сказал Леха, не отрываясь от блестящих червячков, дрожащих на поверхности ручейка.

– Пинками?

– Чесноком.

– Ага. У меня папаня за эти дни чеснока съел больше, чем Розенштейны за год.

Гриша Розенштейн учился в параллельном классе. В прошлом октябре в разгар гриппового карантина мы с Лехой завалились к нему смотреть коллекцию монет и были усажены тетей Леной, Тришкиной мамой, за обед, память о котором обжигала меня до сих пор.

– Ты еще осину и крест предложи, – сказал я заводясь. – Не хочешь – так и скажи.

Леха согнул правую руку, сунул ее в бутон шарфа, выдернул золотой крестик на цепочке и протянул его мне, так же глядя вниз.

– Иди ты на фиг, мы мусульмане, – сказал я.

Леха по-гусиному стал перемещаться ближе ко мне, будто таща самого себя за цепочку.

– Лех, кончай, – предупредил я.

Леха потерял равновесие и повалился плечом на меня. Но не унимался, мелкими рывками пытаясь всунуть крестик мне то ли в зубы, то ли в глаз. Я замахал руками, не грохнулся и поспешно вскочил – готовый уже двинуть этому дебилу в пачку. Но дебил сам неловко повалился в подтаявшую грязь и теперь неловко ворочался, потому что так и дергал за цепочку, точно пытаясь вытянуть себя, как Мюнхгаузен из болота. Веки у него растопырились, рот приоткрылся, и в свете фонаря блестела ниточка слюны. Странно блестела, как стальная иголка между сиреневых, полоской, губ.

Что-то мне это мучительно напоминало.

– Лех, – сказал я, – ты что творишь, баран?

Леха наконец сел – прямо на задницу. От левой ноги до левого виска он был в жидкой глине. Он смотрел куда-то в район моих колен – и все тащил крестик ко мне.

Порвет сейчас, подумал я, отступая на шаг, и почему-то спросил:

– А ты когда от шепелявости вылечился?

Леха застыл на секунду, пожал плечами, прижал палец с крестиком к губам и не очень внятно сказал:

– Животворящий крест творчески творит, баран, чудеса с каждой тварью. Чесноком. Пинками. Нечисть надо отгонять. Да это у всех так. Всего на одну ночь. И сестре. Всего на одну ночь. Сестре. Веди, поможем.

Скользнул пальцами по щеке, указательным задрал верхнее веко, а остальными стал засовывать под него крестик.

– Лех, ты что творишь! – крикнул я, хотя ведь уже кричал это.

Под затылком был давящий холод, и в руках был такой же холод, и в ногах – я не понимал, то ли стою перед гаражами, то ли стремительно валюсь спиной в черный колодец, и бетонные кольца мелькают. Это стенки гаражей, это фонарь, это оскаленный Леха, глаза закрыты, правое веко выпирает буквой «х», из-под него буквой «л» сочится вниз по мокрой щеке цепочка, со слезами вместе, и Леха, растопырившись согнутыми руками и ногами, отталкивается от земли и встает. Не по-человечески. Даже не по-шаолиньски.

Я мотнул головой.

Ничего не изменилось.

Я шагнул вбок, еще и еще, не отвлекаясь от Лехи, который стоял носом к земле, как собака. Растопырив руки. Стоял, а не шел. А я был уже на тропинке.

Развернулся и вчесал.

Как только мог.

Если бы я вспомнил про нож у себя в кармане, все было бы дико. Если бы Леха бросился за мной, я бы вспомнил про нож в кармане, и все было бы дико. Если бы я упал, Леха бросился бы за мной…

Тут я добежал до школы, почти без опоздания, отдышался, попросил охранника вызвать Дильку, и она вышла, весело напевая.

По правде говоря, я не знаю, что было бы. Не знаю, что бы я сделал. Я даже не знаю, куда бы мы с Дилькой пошли из школы – домой, к Гуля-апе, в детскую комнату милиции или в дурдом. Может, сели бы на первую попавшуюся лавку и попробовали бы там ночевать и вообще жить.

Но мы пошли на вокзал.

Потому что Дилька вышла, весело напевая «Qalcaqalca».

Часть вторая

Из дома

1

Мужик на тетке женился, она красивая такая, только не жрет ничего, воду пьет ведрами: ночью ведро полное было, утром пустое. Он, орел такой, воду вечером вылил, ночью просыпается – звенит что-то. Глаза открывает – а жена рядом с ним на постели лежит и языком влагу с окна слизывает. А окно в двух метрах. Он орать, она ему языком горло обвила, придушила слегка, отпустила и говорит: пикни кому – совсем задавлю. Она юха была, тысячелетняя змея, которая умеет в человека превращаться.

Другой мужик женился на красавице, она тоже не жрет и не пьет даже. Зато по ночам бегает куда-то. Он заревновал, покрался следом – а она на кладбище могилы разрывает и там, значит, жрет. Ну и дальше примерно так же: будешь вонять – и тебя сожру.

Три брата-батыра в лесу поселились, дочь царя служанкой себе взяли, попроще, видать, никого не нашлось: смотри, говорит, чтобы огонь никогда не гас. На охоту ушли, девчонка огонь заспала, испугалась, выскочила, на дерево залезла – о, огонек. Пошла туда, там избушка, в ней бабка печь топит. Уголька попросила, та насыпала в железное решето вместе с золой. Девчонка обрадовалась, домой прибежала, очаг затопила, обед сделала, все довольны. А на следующий день по дорожке из золы бабка пришла: говорит, скучно одной и башка чешется, причеши. Девушка нет чтобы в баню ее отправить, гребень взяла, бабку головой на колени себе положила и айда расчесывать. А бабка из ее пальца кровь сосет.

Девочка в лесу заблудилась, пришла в избушку, а там бабка – не знаю, та же или нет – обед готовит. Заходи, говорит, девочка, поедим. Девочка заходит, а бабка знай овощи режет и напевает под нос. Девочка поняла, что это к ней приправу готовят, булку стырила на дорогу – и бежать. А бабка волчицей обернулась – и в погоню. С песнями.

Это сказки такие веселые, Дилькина продленка их проходила, а теперь я прохожу. В телефон залил и прохожу, спотыкаясь и обмирая. А Дилька сидит у синего окошка, смотрит на свое мутное отражение, сквозь которое пролетают черные поля в неровных белых лентах недотаявшего снега, и напевает потихоньку, насмешливо косясь на меня.

Забыла уже, как я испугался сперва.

Ох, как я испугался сперва.

И как Дилька из-за этого испугалась.

Она думала, что я шучу или дуркую опять – это когда я на ее песенку перекосился весь и начал орать. Хихикала, уворачивалась и все напевала, громче и громче. Потом увидела, что не шучу, буркнула: «Не ори» – и замолчала. Потом, конечно, вообще завернулась, надула полные очки слез и застыла – только руку все отбирала. А я хватал, дергал ее к себе и повторял: «Что это? Что это, а?» Пока не сообразил, что так толку не добьешься. Помотал головой, в которой, кажется, что-то ржаво забренчало, подышал, сел на корточки и попробовал говорить нормально.

Дилька не сразу, но оттаяла. И объяснила, что сегодня на продленке обычной учительницы, Аллы Максимовны, не было – она пошла нашу Фариду Мидхатовну проведать, – и вместо нее была татаричка Резеда Бадрутдиновна, которая вдруг стала разыгрывать с ними разные сказки, по голосам. Дильке на радость. С пацанами про шурале – ну, это все знают, про лешего, который всех щекотил до смерти, пока на толкового парнишку не нарвался, он назвался Былтыром, это «прошлый год» значит, и шурале пальцы в стволе дерева зажал – и так далее. А с девчонками – про сиротку в гостях у ведьмы.

Я попросил Дильку пересказать сказку. Она уже успокоилась и приступила к капризам в обычном, кокетливом режиме: я по-татарски не помню, мне надоело, я пить хочу, да и есть, вообще-то, тоже. Я хотел заскрипеть зубами, но тут меня осенило. И я сказал – а пошли в «Макдональдс», как раз недалеко от нас открылся, на полпути к вокзалу. И мы, конечно, пошли. Дилька через минуту спросила: «С ранцем прямо?» – и я потащил ее ранец. Еще уточнила: «А мама с папой не хотят?» – и я уверенно ответил: «Не хотят».

Мама с папой все время смеются над нашей любовью к ресторанным бутербродам – хотя мама, например, сама очень любит биг-маки, а папа – молочные коктейли. Но теперь мама вряд ли ради биг-мака вспомнит, что человеческий организм заточен под питание чем-то, что нужно жевать. И папа вряд ли вспомнит вообще что-нибудь.

Я тоже ничего вспоминать не хотел. Я хотел есть. Так, что руки тряслись.

Поэтому мы с Дилькой набрали сэндвичей, куриных наггетсов и кучу картошки – и набросились. Я мёл, как папа в понедельник, – нет, нет, не вспоминаю, – Дилька почти не отставала. Одобрительно поглядывали друг на друга, отвлекались, чтобы с хлюпом всосать немного коктейля через трубочки, проследить за тем, чтобы глотался он не сразу, а согревшись во рту, ведь не май месяц и вообще у нас ухогорлонос слабый, не забываем. И снова вгрызались.

На втором биг-маке скорость упала. Мы стали тяжелыми в пузе и руках, как мама говорит – осоловели, и принялись светски беседовать. Меня малость отпустило, и я стал спрашивать, как в школе, как на продленке, ну и опять про сказки, конечно. Дилька вспомнила точное название, я вспомнил, что здесь бесплатный Wi-Fi, вытер руки и вытащил телефон. Дилька тут же потребовала поставить последний ролик, где родители поют. Еще здоровые и нормальные. Всего-то дней пять прошло, елки.

Я не стал объяснять, что от этого ролика теперь выть хочу. Просто сказал: «Потом». Дилька надулась. Ничего, как надулась, так и сдуется, проверено.

Я сказки не люблю. И не знаю. И папа с мамой тоже – ну, мама только камыр-батыра[16] готовит иногда, если тесто остается. Ну и про шурале с кыш-бабаем[17] все слышали, конечно. Хотя еще больше народу почти всерьез считает, что по-татарски Дед Мороз называется Колотун-бабай, Баба-яга – Кошмар-апа, а трактор – шайтан-арба. Местный юмор такой.

Вот Дилька – да, она давно все сказки прочитала, но, кажется, забыла все, что с лошадками не связано. А я и не читал, и не собирался. Пришлось вот без сборов.

Я нашел русский перевод. Но там почему-то все слишком мягонько было: по сусекам поскребу, душечка-подушечка. Поэтому нашел татарский, как это называется, первоисточник. Вчитался и охнул. И полез в словари и мифологические справочники. И больше уже не охал, а сидел, уткнувшись в экранчик. И не слышал, чего там Дилька щебетала, потихоньку доедая свою картошку с моим соусом.

По-татарски песенка звучала так: «Хвостом туда-сюда машу, воем так и сяк глушу, если булку не вернешь, изрублю-распотрошу». Qalca, qalca turaem.

Пела песенку бабка, которую в переводах называли ведьмой или Бабой-ягой. По-настоящему она называлась не волшебницей и даже не Кошмар-апой. Она называлась или calmawız — «проглотка» то есть, или ubırlı qarçıq, то есть «убырова старуха». То есть старуха, в которую вселился убыр.

А убыр – это такой нечистый дух вроде черта, который по-русски называется упырь. Но татарский убыр не пьет кровь. Это балканские сказочники придумали, а остальные за ними повторяют. Uhr до сих пор в переносном смысле значит «обжора», ну и куча родственных слов есть со значениями типа «глотать кусками». Даже провалы в земле похоже называют. Потому что убыр вылазит из-под земли, жрет мертвецов и маленьких девочек, а особенно любит младенцев и неродившихся детей. А еще залезает в животных и людей, которыми двигает как куклами на перчатке. Из обычной пенсионерки или даже нестарой женщины он выбрасывает душу, а саму превращает в коварную людоедку. Вот она и называется ubırlı qarçiq.

Мужикам везет меньше. Есть выражение ubırlı keşe — убыров человек. Так чокнутых зовут, а мама сторожа на автостоянке так однажды обозвала, когда он разорался и чуть шлагбаумом нам стекло не разбил.

В справочнике говорилось, что ubırlı keşe — не чокнутый, а заполучивший внутрь убыра. И узнать такого человека очень просто.

Он очень много ест.

Он кидается на всех.

У него под мышкой или на темечке дыра, через которую убыр выходит отдохнуть и поохотиться на новых жертв.

И он быстро умирает.

Убыр выпивает из него все соки.

2

Мы ехали к däw äti, потому что больше ничего не оставалось.

Я не верю в сказки.

Я не верю в духов и чертей.

Я не верю в Бога.

Я не верю книгам и телевизору.

Я не очень верю интернету.

Я не верю всему, что говорят в школе, на улице и дома.

Я вообще неверующий.

Я знаю. А знаю потому, что сам вижу, слышу и чувствую. Хотел бы не видеть, не слышать и не чувствовать – особенно в последние дни. Очень хотел бы. Но приходится.

Приходится знать, что попал в чертову сказку, и чертова – это не слабенькое ругательство, а как бы краткое описание.

А чертей гонять меня не учили.

Я мог бы попробовать еще раз вызвать «скорую» или уговорить каких-то врачей или там психиатров, которые справились бы с папиной болезнью и мамиными странностями. Но со сказками бороться я не мог. И никто, наверное, не мог. Тем более с такими страшными и такими заразными сказками. Про заразность, кстати, в книжках и справочниках ничего не говорилось – но кому легче-то. Вспомним Леху. Нет, не будем вспоминать, и так фигово. Но он все равно был и есть, и стал таким после того, как его родители посидели в одном классе с моими.

Значит, и его родители такие же.

И Фариды Мидхатовны сегодня не было, сообразил я, обомлев. А Дилькина Алла Максимовна пошла ее проведать.

И завтра они придут в школу. Фарида Мидхатовна. Алла Максимовна. И Леха. С крестиком под веком. Нет, нет, не надо – он его вытащит, конечно. И вообще будет вести себя более-менее спокойно: убыр внутри него обживется и сообразит, что лучше не чудить и высовываться в крайнем случае. Или из мужиков они не высовываются, а тупо жрут их – а размножаются через теток, которых не жрут, а используют как штабик и инкубатор?

Мама.

Она ведь на работу все эти дни ходила.

А в понедельник родительское собрание.

И в понедельник приезжают Зулька с мужем и нерожденным ребенком.

Мама.

Мы ехали к däw äti, потому что он взрослый, умный и шустрый, как электровеник. И это его сын, в конце концов, умирает.

И, еще раз в конце концов, это däw äti папу в деревню потащил. И это из деревни папа с мамой такими чудными вернулись. Пусть теперь придумывает, как все исправить. Но сперва нас с Дилькой спасет. Ну или примет для начала.

Däw äti и не возражал. Я, конечно, особо ничего не рассказывал – наоборот, соврал, что это родители попросили к нему поехать, а теперь они заняты до ночи и просят не звонить пока. Däw äti поначалу сомневался, но как я сказал, что Дильку тоже везу, сразу заулыбался. Даже по голосу было слышно. Ну и все, дальше я что угодно мог нести, хоть про необходимость срочно назначить нас с Дилькой заместителями директора на его шоколадной фабрике. Назначил бы, легко.

Ладно, совсем враньем мои слова считать не будем. Все равно через три часа – о, уже через два – встретимся, там я все и расскажу. Пусть думает.

Два часа быстро пройдут.

Странно, что с Дилькой практически такое же объяснение прошло. Обычно она совсем мамкин подол, не отстает. Поэтому я готовил речь минут на пятнадцать, придумывал что-то про родительскую болезнь, ремонт, командировку и про замечательный подарок, который däw äti наверняка нам сделает на каникулы. А Дилька и слушать не стала. Спросила только, почему нельзя у Гуля-апы переночевать, как быть завтра со школой, можно ли взять Аргамака и поведет ли нас däw äti на ипподром. Я соврал чего-то, и Дилька тут же взяла меня за руку и сказала: «Ну пошли».

Я малость обиделся даже. И за свое непригодившееся вранье, и за родителей: могла уж узнать, чего ради мы от них сматываемся. Но быстро сообразил, что Дилька тоже не дура – пусть не все понимает, но видит и слышит очень многое. И если я готов без вопросов в Африку бежать, то почему она не может.

Без Дильки было бы, конечно, удобнее. Она устает, капризничает, хочет в туалет, просит все время что-нибудь: то пить, то телефон, то в города играть. Ролик этот, пока едем, раза три затребовала. У меня аккумулятор садится. А ей скучно, видите ли. Мир из-за этого должен упасть на коленки и делать все, что велит молодая госпожа. Но я ж обещал ее не бросать. И к сожалению, не успел от этого обещания освободиться.

Потерпим. Чуть больше часа осталось. Ерунда.

Мы в последний год к электричке не подходили. Машина есть, ее обкатывать надо. А вот до того накрутили по рельсам с пол-экватора. И в таких вагонах, что непонятно, от чего умереть хочешь – от рези ниже спины, помятых ребер или душной вонищи. Вагоны старые обычно были и переполненные, как спичечный коробок, в который впихиваешь спички из другого коробка, когда серный бок стерся. И пассажиры в таких вагонах особенные – краснолицые, пахучие и толстые, в плащах и ватниках и с корзинами или клетчатыми сумками, которые соседям ноги обдирают даже сквозь зимние сапоги.

А так, как сейчас, чего не ехать: вечер, народу почти нет, мест полно, рядом никто не сопит и не толкается, сиденья мягкие, вагон новенький. От этого и желтый воздух пластмассой попахивает – терпимо. Зато чистенько, застекленные двери в тамбур блестят. И в стеклах отражаются два милиционера, неторопливо идущие к нам от дальнего конца вагона.

Я не боюсь полиции, пусть ее преступники, алкаши и гастеры боятся. Но понятно же, что нам с Дилькой лучше на глаза ментам не попадаться. Докопаются, спросят, почему без родителей, ссадят, отправят домой. И все.

А я к этому всему еще не был готов. Поэтому наклонился к Дильке и вполголоса сказал:

– Диль, ты пить хочешь? Не ори только. Давай я тебе налью.

Дилька посмотрела с удивлением и даже опаской. Не привыкла к таким братским поклонам. Но, конечно, кивнула – когда она от сока отказывалась. Я в дорогу специально три коробочки купил, как она любит – мелких и с соломинками.

Я полез в стоявший под ногами пакет и принялся копаться в свертках и салфетках, очень надеясь, что и впрямь со спины похож на взрослого мужика, как мне Гуля-апа десять раз уже говорила.

Похож не похож, но пронесло. Я ковырялся обеими руками сколько мог, гадая, это проходивший мент сиденье оттопыренной дубинкой зацепил или мне показалось. И решился выпрямиться, лишь почувствовав, что прилившая к голове кровь уже в корни волос сочится. Ментов не было. Даже у ближней двери – видимо, скрылись в следующем вагоне.

– А сок где? – спросила Дилька разочарованно.

Я хотел сказать: «Сама возьми», но решил не обострять, наклонился, вынул упаковку и сунул Дильке в руки.

– А еще есть? – спросили за спиной со странным акцентом.

Дилька зыркнула мне за голову, быстро оторвала соломку и ткнула один ее кончик в коробочку, другой – в губы.

Спрашивал не взрослый.

И был он, судя по дыханию, не один.

Так.

– Нет, – сказал я, не оборачиваясь и надеясь, что пронесет.

Щас.

– А если подумать? – спросил парень и быстро сел рядом со мной.

Второй – напротив, но не придвигаясь к Дильке, которая поспешно досасывала сок. Он был в черной шапке, черной куртке с рыжей меховой опушкой и джинсах, конечно, а сам пухловатый и с обветренными губами, которые все время облизывал. Тот, что рядом со мной, был дохлый и прыщавый, а одет так же, только провонявшая куревом куртка была темно-синей.

Он протянул мне ладонь и сказал:

– Здоров, земляк.

Сердце у меня заколотилось, но я очень постарался этого не показать и вообще не двигаться. Пацаны на боксе предупреждали, чтобы руку не давал и вообще не позволял себя зацепить. Не обездвижат, так докопаются – не так подал, чего так жмешь, самый сильный, что ли, и так далее. Обычно докапываться все-таки без свидетелей предпочитают, а тут прилюдно затеяли – совсем отмороженные, что ли?

А, нет, все нормально.

– Ты чего такой деловой тут сидишь, руку не даешь? Крутого дал, малой? – спросил дохлый.

– Я тебя не знаю, – ответил я.

– И чё? Невозбранно борзеть можешь?

Я удивился такому словарному запасу при таком заметном акценте и сказал сквозь грохот крови в голове:

– Диль, все нормально.

Дилька кивнула, не переставая переводить округлившихся глаз с одного гопа на другого.

– Нормально, Диль, нормально, – подтвердил дохлый, убрав наконец руку. – Сейчас с твоим абыкой побазарим маленько – и дальше соси чего дадут.

– Базар фильтруй, – сказал я и тут же пожалел.

Не говорить надо было, а в нос бить, локтем, я удобно сидел. Упустил момент. Может, и хорошо: пухлый лыбился неудобно для меня и слишком близко к Дильке. И потом, чего они руки в карманах курток держат – вдруг там ножи. У меня тоже, конечно, нож есть, но я ж не умею с ним. К тому же от ментов подальше так его заныкал, что вынимать полчаса буду.

На помощь позвать? Глупо. Да и кто поможет, кругом вроде бабки одни. И вообще унизительно.

Блин, вот попали.

Ладно, не отболтаюсь, так отмахаюсь. «Будут обижать – не обижайся», как Михалыч говорит. Если у них ножей нет, конечно. Да и если есть – выбирать не из чего.

– Ага, – легко согласился дохлый. – У тебя с фильтром?

– В смысле? – не сдержался я, уж больно удивился.

– Что тупишь? Курить есть?

– Пить пить, – сказал я привычно: «пить» самая хорошая пара и для «курить», и для «есть».

Гопы не поняли, зато возмутились.

– Что ты лепишь? – спросил дохлый. – В башке ремонт, так поправим по-бырому.

– Рискни, – сказал я, собравшись.

– Спортсмен типа не любиться какой, – сказал наконец пухлый, который заметил и правильно прочитал мои движения. У него тоже был акцент, но нормальный, татарский.

– Ага. Боюсь, блин, сейчас вообще, – подхватил дохлый. – Ты куда едешь, спортсмен?

– Вперед.

– А конкретней?

– Прокурорский типа? – спросил я, уже не пытаясь сообразить, правильно ли я говорю.

– Таможенный. Ты, спортсмен, по нашему району едешь, Арскому. Это наша земля.

– Поздравляю.

– Спасибо, братёк. Платить надо.

– За что?

– За проезд.

– Билет устроит? – спросил я, вытаскивая из кармана мятую бумажку.

На самом деле я пытался понять, смогу ли быстро достать нож. Не смогу. Я его даже нащупать толком не сумел. Вернее, сумел, но без уверенности, что это был нож, а не складка свитера и не мое ребро. У меня их много. Пока.

Дохлый явно начал падать на псих – ну или играл. А толстый туманно улыбался, не вынимая рук из карманов.

– А пошли, спортсмен, побазарим, – предложил дохлый.

– А пошли, – сказал я, потому что сколько можно-то. Я таких дохлых на соревнованиях полотенцем во втором раунде накрывал. А пухлый, конечно, потяжелее меня килограмм на семь, а я совсем не панчер, но левый крюк у меня хороший, тяжелый, руку в лапе даже Михалычу отбивает на третий раз. Да и пацаны, когда в пары встаем, просят на коронку пореже выходить. В реальном бою, правда, у меня ни разу этот крюк чисто не проходил. Значит, сейчас пройдет. И с пухлым, и с дохлым, который вполне моего веса, хоть и повыше. И фиг с ними, с ножами и с тянущей болью в левой кисти.

– Диль, сиди здесь, я сейчас, – сказал я, собираясь встать.

Дохлый подхватил:

– Ага, Диль, подожди – а хочешь, Тимурик с тобой посидит? Он хороший, не бойся. – Глянул на меня и торопливо добавил: – Боишься? Хочешь, Тимурик с нами пойдет?

Убью, слепо подумал я, подхватываясь, и услышал:

– Сережа, Нина, вы опять с кем-то подружились?

Голос был незнакомый, спокойный и взрослый. Даже пожилой.

Михалыч нас по носу бьет за то, что мы отвлекаемся от противника. Сильно бьет. Поэтому я еще некоторое время не поднимал глаз, стараясь видеть обоих гопов. И решился на это, только убедившись, что оба задрали головы на нового собеседника и незаметно броситься на меня не смогут.

В проходе стоял рыхлый дядька в сером плаще и смотрел на меня. Типа я Сережа. Пьяный он, что ли?

– Это что за мальчики? Знакомые ваши? Вот ни на минуту вас не оставь, – сказал дядька ласково.

Гопы быстро переглянулись, а дядька еще быстрее подмигнул мне.

Я глотнул, взял за холодные пальцы Дильку, которая уже вполне приготовилась реветь – долго держалась, молодец, – и сказал:

– Да так, дядя Вася, беседуем просто.

– А, развлечь моих ребят решили, пока я тут отлучимшись? Спасибо, ребят. Ну все, я пришел.

Пацаны переводили взгляд с него на нас.

– Вы позволите? – спросил дядька и подобрал полы плаща, будто собирался сесть прямо на пухлого.

– Э, – сказал пухлый, отъезжая по сиденью ближе к Дильке, а дохлый спросил, бегая глазами по дядьке, от разбитых сапог до стандартной вязаной шапки:

– Дед, твои детки, что ли?

– Мальчик, тебя как зовут? – спросил дядька так ласково, что даже мне жутковато стало.

Гопам, по ходу, тем более.

Пухлый вскочил, оттолкнувшись локтем от спинки сиденья, и шаркнул к проходу. Меня специально задел коленом – если бы рукой, я бы сунул ему в печень, – дохлого и дядьку неловко обтек и встал чуть поодаль, возле озиравшейся уже на нас бабки с корзинами. Дохлый пытался удалиться с понтом – пробормотал: «Мальчика тоже нашел», неторопливо поднялся, отряхнул колени и сказал мне:

– Не договорили еще.

Я много что хотел ответить, но лишь улыбнулся. Как мог широко. Как папа.

Вспомнил, и стало худо.

Но сильно страдать было некогда: и Дилька смотрит, и дядька уже сел, аккуратно подобрав полы плаща. Пахло от него даже хуже, чем от гопов. Немытым-нестираным пахло. На месте пухлого я тоже засомневался бы. Но я был на своем месте, и с него по-честному полагалось благодарить.

Я украдкой огляделся, обнаружил, что гопов нет ни в вагоне, ни в просматриваемых участках тамбуров – видать, дальше пошли за приключениями, – и вполголоса сказал:

– Спасибо.

Дядька перестал усердно улыбаться и ответил очень серьезно:

– Не за что.

Был он все-таки не старый – ну, не сильно старше папы, вернее, прошлонедельного папы… Ну зачем я опять об этом? Вот, дядьке было слегка за сорок, да он потасканно как-то выглядел. Плащ засаленный, штаны типа бывшие брюки, совсем бывшие, лучше бы джинсы носил, сапоги и шапка соответствуют. И лицо неровное и обвисшее, как воздушный шарик на третий день. Еще с зубами беда.

– Одни путешествуете? – спросил он так же серьезно и даже сочувственно.

Я хотел резко спросить: «А что?» – но сообразил, что, раз уж дядька нас выручил, спрашивать право имеет. Ну а мы имеем право отвечать так, как хотим.

– Да нет, почему, – сказал я и не соврал. Мы ведь с Дилькой не одни путешествовали, а вдвоем.

– А где же ваша мама? – спросил дядька.

Я ткнул пальцем за спину. Уклончивые ответы лучше лживых, доказано и проверено. Постараюсь все-таки не врать, сколько получится.

– Ага, – сказал дядька. – Что ж она вас так надолго оставила?

Я пожал плечами.

Дядька засмеялся:

– Да, вас можно оставлять, вы ребята бдительные. Родители учили с незнакомыми не разговаривать, да?

Он посмотрел на Дильку. Дилька посмотрела на него зверем. Чего-то не понравился он ей – а Дилька свое отношение к собеседнику печатает по всему лицу вот такенными буквами, разноцветными и объемными.

Дядька захохотал еще радостнее и предложил:

– Давайте знакомиться, чтобы я таким незнакомым не был. Меня зовут дядя Валя – вы почти угадали.

Он протянул руку. Я, подумав, пожал ее – ладонь была толстая, но вялая и холодная, в такой-то жаре, – и сказал:

– Ну, нас вы угадали. Я Сережа, это Нина.

Дилька засопела и отвернулась к окну. Я мельком увидел, что она борется со своим отражением, которое хочет смеяться больше, чем корчить гневные рожи. Дядька это тоже увидел и сказал, почему-то картаво:

– Конспиация, конспиация и еще аз конспиация.

– Да не, я поэтому и удивился даже, – не очень убедительно возразил я.

– Ну да, ну да, – согласился дядя Валя. – Вас встречать-то будут?

Я задумался, а дядя Валя опять засмеялся и неторопливо объяснил:

– Не напрягайся так, мне просто любопытно. Разговор с местными вы уже поимели, а таких по всей железке немало, ты поверь, уж больше двух.

Я откинулся на спинку сиденья и приготовился слушать дальше. Тем более что Дилька вроде увлеченно корчила рожи то ли своему, то ли дядькиному изображению. Дядька заливался:

– Я про другое еще беспокоюсь. Ты знаешь, который час? Ну, догадываешься, да? А ты знаешь, до которого часа несовершеннолетним по улицам ходить можно? В ментовку заберут – и в камеру до утра. Ночью, думаешь, с вами кто-нибудь возиться будет?

– А зачем это с нами возиться? – спросил я.

Дядя Валя – нет, не хотел я его так называть, пусть будет просто мужик, – значит, мужик ухмыльнулся, но сказал явно не то, что хотел:

– Н-ну, найдется зачем. Ментов не знаешь еще, молодой. Им попади в руки – и все найдется: и зачем, и почему, и на сколько.

– А, – сказал я, прикрывая глаза. Сделаю вид, что задремал, может, отстанет.

Щас.

– Смотри, тебе решать. Я же чисто помочь. Вижу, ребята симпатичные, а к ним вот какие огольцы привязались. Помог, так? Так, Ниночка? Ты конфеты любишь? Вот, смотри… Ну и дальше помогать могу, мне не трудно.

– Да встретят нас, встретят, спасибо, – сказал я, с досадой открывая глаза.

И увидел, что Дилька решительно встает, пинком отодвигает мои колени – я убрал машинально, – обходит дядьку и шагает к тамбуру.

– Диль! – сказал я.

Она дернула плечом, подошла к двери, дернула дверью, дверь сыграла туда-сюда, но поддалась – и Дилька вышла в тамбур. А поезд начал торможение.

Я вскочил, рванулся к проходу, спохватился, подцепил с пола пакет с продуктами и перешагнул через дядьку, который зашевелился и, улыбаясь, сказал:

– Диля, значит. Ну и ты, получается, не Сережа.

Я, не обращая внимания, бежал к дверям, за которыми совсем ничего не было видно. Если Дилька пошла в другой вагон, ее же сдуть может под колеса на мостике этом скользком, вот дернется электричка…

Электричка дернулась и со стоном затормозила. Я с трудом удержался на ногах, схватившись за алюминиевую ручку, она потащила меня в тамбур, я влетел в сырой холод и увидел Дильку. Она рисовала пальчиком на запотевшем стекле входной двери. А если откроется, дура? Понятно, что не должна, что машинист сам двери раздвигает, – но всякое же бывает.

– Ты чего упорола? – спросил я, сдерживаясь.

Дилька дернула плечом не оборачиваясь.

На стекле была нарисована лошадка. Голова и передние ноги красиво – Дилька здорово наблатыкалась их царапать, – а задние ноги криво. Я понял, что она опять ревет и ничего не видит из-за слез.

Подошел поближе, вздохнул и сказал:

– Диль. Что случилось?

– Ничего, – сказала она и заскулила, уткнувшись лбом в стекло. По нему потекло – то ли слезы брызнули, то ли конденсат перешел в новое агрегатное состояние.

Я испугался, присел, взял ее за локти и повторил:

– Что случилось, а? У тебя болит что-то? Или соску…

Я осекся, не надо было дом вспоминать, раз уж она не вспоминала. Дилька не заметила. Она повернулась ко мне, за очками по Байкалу, и сказала на всхлипах:

– Он воняет. И щипется. А ты глаза закрыл.

– Кто щипется? – спросил я ошалело. Сообразил и вскочил, чтобы бить козлу морду, пусть он и тяжелее меня в два раза.

И тут электричка как-то совсем неловко, зарываясь носом, остановилась. Я чуть не сшиб Дильку наземь, а двери с шипением раздвинулись, ввалив в тамбур фургон стылого ветра. За дверьми были ночь, деревянная платформа и угол невысокого здания, подсвеченный фонарем так сильно, будто заштукатуренная стенка прорезала толстый черный пластик. Фонарь тихо звенел, еле слышно лаяла собака. Я отжался от стенки, испуганно спросил Дильку: «Цела?» А сзади сказали:

– Молодые люди, далеко собрались?

Я похолодел, поняв, что вот гопы нас и подкараулили, и быстро обернулся.

Вплотную к нам стояли не гопы, к счастью, но ведь копы. Немногим легче. Оба сержанты. Один, низенький и молодой, смотрел через стекло в брошенный нами салон, другой, повыше и тоже молодой, даже прыщавый, разглядывал нас, поигрывая дубинкой.

– Ну, собрались вот, – сказал я, сообразил, что этим лучше говорить все сразу, и торопливо добавил: – До Арска.

– Билеты, – сказал прыщавый.

Я полез в карман, протянул ему билеты и слегка поежился. В спину сильно дуло.

Сержант опустил наконец дубинку и уткнулся в билеты. Я порадовался, что не стал жадничать и купил Дильке билет, все равно детский, недорогой. Иначе влетели бы вообще.

Рано радовался.

– Кто из взрослых сопровождает? – спросил милиционер, не отрываясь от билетов.

Я хотел что-нибудь соврать, но что тут соврешь.

– Нас встречают, дед уже на платформе стоит.

– Несовершеннолетним без сопровождения взрослых нельзя, не в курсе, что ли? – спросил прыщавый.

– Да мы уже сто раз так ездили, и в кассе никто не предупредил… – сказал я, лихорадочно соображая.

Они, поди, деньги вымогают – насколько я помнил, все рассказы о полицейских проверках к этому сводились. Но я ж не знаю, сколько давать, как давать и надо ли давать. А вдруг хуже будет. И вообще, чего они меня проверяют, если у них там в вагоне настоящий маньяк-козлина едет.

– Товарищ сержант, – начал я горячо, – там в вагоне, между прочим…

– Документы… – перебил меня сержант, наконец поднимая глаза.

Не понравились мне его глаза. Не то что утомленные – я бы тоже утомился всю жизнь по вагону туда-сюда болтаться, – а тусклые и недобрые. Но я все равно продолжил:

– Там в вагоне извращенец какой-то едет, он к сестре полез, мы чего выскочили-то, в сером плаще…

– Документы, я сказал, – повторил с той же интонацией сержант.

Я хотел возмутиться и даже заорать, но в это время низенький что-то высмотрел за дверью, рывком отодвинул ее и ушел в салон. Ну, логично – каждый занимается своим делом: прыщавый меня шмонать будет, мелкий маньяка ловить. Ладно.

Я расстегнул молнию и полез в карман за паспортом.

Мент сказал:

– Ты куда?

Я испугался, что он, как в фильмах, решит, что я за пистолетом полез, и сам мне в лоб шмальнет, застыл и быстро начал:

– Я документы только…

– Малая, ты куда дернула? – сказал сержант, надвигаясь на меня.

Я рывком обернулся и обнаружил, что Дилька спустилась на платформу и нестерпимо блестит очками от засвеченной стены. Прямо вжалась в нее спиной, словно перед расстрелом.

– Диль, ты куда? – сказал и я, шагнул на ступеньку и обнаружил, что меня не пускают.

Сержант, оказывается, схватил за рукав. И повторил:

– Документы.

– Сейчас, сестру приведу, – объяснил я и попытался выскочить.

Прыщавый не отпустил. Я поскользнулся, больно приложился икрами о кромку ступени, но не упал – сержант оказался крепким, удержал.

– Стоять, красавец, – сказал он и, кажется, ткнул меня дубинкой.

Двери зашипели.

Я отчаянно посмотрел на Дильку. Она застыла у стены.

Сейчас поезд уедет, и она останется ночью на пустой платформе посреди полей, лесов и собак, одна, в почти что зимний холод и голод.

– Ты чего делаешь, мы же уедем сейчас! – заорал я, с усилием повернув лицо к сержанту, кажется, даже слюной его обрызгал.

Он наконец улыбнулся и поднял дубинку.

Двери зашипели и начали закрываться.

Я поспешно уперся ногами в стенки, готовясь к легкому развороту и удару в солнечное – не апперкот, апперкот не получится, из такой позиции вообще ничего не получится, может, лучше в колено бить. За спиной сержанта с шелестом вывалился из салона другой сержант. Прыщавый отвлекся, я кинулся вперед и вниз, сильно дернув плечами, чтобы попасть в щель, – и вырвался. Ладонями-коленями, как жук, язык прикусил, хребет бленькнул, как музыкальный инструмент варган, – хорошо хоть, доски внизу, а не камень. Упал на бок в скользкую грязь, увидел, что Дилька стоит, где стояла, а электричка уже уплывает, унося обоих сержантов, различимых даже сквозь залитое белым отражением стекло, и маньяка в плаще за их спинами, и гопов, и запах, и жар, и däw äti, который ждет нас через полчаса на арском перроне – но, по всему, не дождется.

Если, конечно, милиционеры не дернут стоп-кран.

Не дернули.

Электричка с шумом промчалась и скрылась. Я с шумом поднялся и побрел, не отряхиваясь, к застывшей Дильке.

Мы остались ночью на пустой платформе посреди полей, лесов и собак, в почти что зимний холод и голод.

Не одни.

Вдвоем.

3

Не ночуйте в стогах.

Это в книжках и в рекламе так все красиво и эротишно: покосил или там в походе утомился, испил молока из кувшина – и брык в стог, где тепло, душисто и девицы с коленками набегают. На самом деле здесь пыльно, колко, очень холодно, в носу и горле свербит, жесткие стебли лезут в глаза и рот, девица с коленками испинывает все бока и ноги, а еще снятся дурацкие сны, из которых можно и не выскочить.

Еще нельзя отдавать телефон чужим людям, говорить с незнакомцами, ходить ночами по проселочным дорогам, менять свет на тьму – ну и, конечно, спрыгивать с электрички на пустом полустанке.

Полустанок Шагивали был пустым. Любой бы это сразу понял. Я понял сразу, но не сразу сообразил, что это значит для нас.

Сперва я долго успокаивал Дильку. Потом она немного успокаивала меня. Потом я пытался счистить грязь. Потом вспомнил про däw äti, который, наверное, уже вот сейчас дождался электричку и с ума сходит оттого, что нас там нет. Я попросил Дильку постоять минуту спокойно – она уже бродила по своей длинной черной тени, как канатоходец, отвлекаясь, чтобы дернуть закрытую дверь и осторожно ткнуть наглухо забитую раму за решеткой, – выдернул телефон и удостоверился, что на часах 21:54. Электричка в Арск действительно приходит через шесть минут. И еще удостоверился, что позвонить не могу. Сигнала нет.

Я попытался, конечно, его поймать – и сидя, и стоя, и встав на скамейку с задранной рукой, и бегая в разные углы платформы, и перебравшись на противоположную, неосвещенную, платформу, так что Дилька захихикала и отпустила несколько замечаний на тему «Мне, значит, бродить нельзя, а сам бегает, как лесной следопыт». Все без толку. Даже намека на связь не появилось.

Я набил däw äti эсэмэску про то, что мы в порядке и приедем ближе к ночи или утром. Она, конечно, не отправилась, но уйдет при первой возможности. А я пошел искать первую возможность уехать из этого стылого и неуютного Шагивали. Даже Дилька угомонилась и только время от времени играла в дракона, пуская изо рта пар и протирая рукавом очки.

Окошко кассы, конечно, было закрыто, но расписание рядом висело. «Блин», – сказал я, посмотрев на него – раз, и еще раз, недоверчиво, и в последний раз, в надежде, что строчек добавится. Не добавилось – так и состояло расписание из четырех строчек. Помимо нашей электрички, в Шагивали останавливался всего один состав из Казани – в 8:45 утра. И было еще два обратных рейса на Казань: в 6:45 и 16:55.

То есть надо было досидеть здесь почти до девяти утра.

Два рельсовых пути, две платформы, два человека. Ай какая гармония.

Блин. Мы тупо околеем.

Но так не бывает ведь. Мало ли какие электрички останавливаются в Шагивали. Ходят-то они чаще, каждый час, а то и полчаса. Ну, вечером и ночью пореже – но все равно что-нибудь пройдет еще до того, как мы с сестрой станем ледяными скульптурами.

Узнать бы поточнее. Ладно, дождемся по-любому, а пока надо подготовиться.

Я рявкнул: «Сядь на место!» – Дильке, которая, естественно, уже стояла за спиной, выслушал ответные рявканья про «холодно» и «скучно», ловко договорился о компромиссном варианте (стоим так, чтобы друг друга видеть) и спустился с платформы, чтобы осмотреться.

Мне рассказывали пару историй про дяденек, которые не смогли вовремя уйти с рельсов. Истории были выразительные, я их число увеличивать не хотел. Поэтому решил подыскать точку, на которой машинист увидит меня издалека, а я смогу далеко отпрыгнуть, если чего.

Таких мест было полно, только между платформами торчал участок, с которого быстро фиг выберешься. Но я туда и не лез. Отошел на десять метров, куда еще доставал отсвет фонаря, осмотрелся и понял, что самое то. О, еще надо что-нибудь в руки взять как флажки, чтобы размахивания были заметнее. Вдоль путей росли лысые кусты. Я отошел к одному из них и попытался выдрать пару веников. Дилька тут же завопила: «Наиль, ты куда?» С платформы кусты уже не различались. Я раздраженно поднял голову, крикнул, что здесь я, здесь, сейчас приду, – и обнаружил, что черное небо за платформами стало темно-синим. Нет, темно-серым. Нет… Электричка идет.

– Дилька, уйди к скамейке! Сядь на скамейку, говорю, быстро! – завопил я, убедился, что она послушалась, дернул пучки сырых прутьев сильнее, они опять проскочили сквозь кулак, я поправил перчатки, не успеваю, вцепился, отчаянно рванул, с хрустом и треском, и чуть не грохнулся на спину.

Что-то выдернул. Поспешно развернулся и побежал на рельсы, размахивая над головой добычей – в левой руке пучок веток, в правой – три длинных прута с комом земли на конце, мусор на голову и за шиворот сыплется, пофиг. Электричка уже слепила и трясла. Подъезжала, значит. На полном ходу.

Я поскользнулся – в животе будто штаны слетели, мелькнула холодная жуть, – устоял, уперся ногами покрепче и замахал букетами что есть сил.

Рельсы грохотали, с платформы, кажется, завизжала Дилька. Электричка тоже заревела, очень громко. Я заорал, чтобы не отставать, задохнулся и замахал ветками так, что руки выскакивали. Мир стал нестерпимо белым, гудок разрывал голову, шпалы вышибали подошвы.

Не уйду. Пусть тормозит.

Не тормозит. И не успеет уже.

Блин!

Плотная подушка толкнула меня в лоб и грудь, я понял, что валюсь, как доминошка, крикнул и прыгнул вбок, к изувеченным кустам, – и сразу заревело, затрясло и потащило по льдистой глине обратно под чугунные колеса, сильно и равнодушно, точно комара в пылесос, а я вцепился в эту глину, пытаясь подобрать ноги, а их снова разматывало и тянуло к рельсам, пальцы поехали по льду, и меня понесло к этому голубому уроду, который размажет в фарш, но все равно не остановится…

Рев стиснул мне голову последним усилием и убрался, оставив затихающий размеренный такт: тыдым-тыдым, тыдым-тыдым.

Я вроде был жив.

Электричка не остановилась.

– Гад, – сказал я, стараясь не всхлипнуть, и начал осторожно подниматься с земли. – Сволочь вообще.

Повернулся к удаляющемуся огоньку, чтобы крикнуть более точные слова, и услышал неприятные всхлипы.

Дилька рыдала на платформе, задыхаясь и изнемогая.

Она же подумала, что меня раздавило. И что она теперь точно одна.

Блин, это я сволочь.

– Дилька! – заорал я и побежал утешать и извиняться.

Ну она мне врезала.

Я молчал, потом заорал на нее, потом успокаивал, а сам кусочком мозга думал, успею ли выбежать обратно на тот участок рельсов, если покажется следующая электричка, – и если успею, решусь ли. Ничего определенного не придумал, обнял Дильку, усадил ее на скамью и скормил последний сэндвич и здоровый кусок шоколада. Она пыталась со мной поделиться, но я соврал, что не хочу.

Сок тоже улетел. Осталась одна коробочка – ну и пол шоколадки. Будет НЗ.

Нахомячившись, Дилька успокоилась наконец и повеселела. А я начал дергаться. Не только от голода и холода, но и от мнительности. Все казалось мне, что из-за противоположной платформы на нас кто-то смотрит. Вернее, не смотрит, а подсматривает. Высунется так, краем глаза зырк – и обратно. Я не видел ни макушек или там ушей, ни теней, ни бликов. Просто чувствовал, что, едва отворачиваю голову вбок, нас начинают разглядывать.

Проверять такие глюки мне не хотелось. Осоловевшая Дилька явно не видела дальше очков. Норовила сунуть мне голову под мышку и вырубиться. Я нахохлился, натянул поглубже шапку и решил терпеть, сколько получится.

Получилось не знаю сколько, но совсем недолго. Звук пришел, когда я продрог почти насмерть и решил поменять позу, убрав Дилькину голову себе на колени, а то и вовсе аккуратно сложить сестру на скамейку на секундочку, а самому пробежаться, провести серию боковых и сделать пару приседаний. Звук пришел, похоже, из-за противоположной платформы, хотя казалось, что накатился справа. Даже не звук, а щекотание какое-то – типа прозрачный паучок в ухо прыгнул и сразу начал выбираться. Я напрягся и осторожно повернул голову вправо. Паучок тут же прыгнул в левое ухо. Другой паучок, покрупнее.

Дилька рывком выпрямилась и закосилась по сторонам. Молча.

Очень хотелось вскочить и оглядеться как следует. Еще хотелось сунуть пальцы в уши, чтобы выдрать оттуда следы прозрачных лапок. А особенно хотелось бежать. Куда-нибудь. Я удержался и тихо спросил:

– Диль, ты чего?

Дилька зыркнула на меня и уставилась перед собой, растопырив ресницы. Губы у нее были совсем белые. Наверное, от фонаря.

– Диль, – сказал я.

И тут паучок тронул глаза. Тронул и спрыгнул.

Дилька зажмурилась, снова распахнула глаза и прошептала:

– Ты слышал?

– Чего? – спросил я, стараясь не откашливаться. Дилька знает, что это я вру так.

– Наиль, – жалобно сказала Дилька, вцепившись мне в перчатку.

– Слушай, а давай пойдем пока, а? – бодро предложил я.

– Пойдем, – тут же сказала Дилька, не спросив ни куда, ни зачем, ни почему.

Мы встали и пошли. Не оглядываясь и почти не запинаясь. Будто знали куда.

Особого-то выбора не было: мокрые широкие ступени вели с платформы на утоптанную площадку, а оттуда – на гравийную и даже не слишком сильно изрытую дорогу. По ней мы и потопали, сцепившись пальцами и чувствуя, что чем слабее нас достает свет фонаря со станции, тем меньше в наши спины упирается то ли взгляд, то ли лапка колючего хрусталя.

Подсветка совсем растворилась в сине-серой ночи, когда дорога уперлась в другую, перпендикулярную. Тьма не была непроглядной: сквозь раздерганные облака подсвечивала круглая луна, ну и звезды помогали чем могли. Звезд было много. Но я не на них смотрел, а на дорогу, уходившую вправо и влево.

– Куда идем? – деловито осведомилась Дилька, неудобно, левой рукой с пакетом, растирая глаза. Правой рукой она крепко держала мою ладонь – чтобы не потерялся.

Я украдкой проверил телефон – сигнала все не было, – махнул рукой влево и не менее деловито сказал:

– Туда.

И мы зашагали. Не наугад. Раз идти, то не обратно, а в ту же сторону, в какую ехали. И там вроде огоньки какие-то горели. Деревенские окна, к которым можно подойти, постучаться и напроситься на ночлег. Должна же здесь быть какая-то деревня. Шагивали, например. С фига ли иначе название взялось?

Разобрать, деревня это, стоянка святого Эльма или классный час в школе баскервильских собак, мы не успели. Ровно на пятисотом шаге огни неровно перекрылись. Я остановился, всматриваясь, и как-то очень быстро угадал в препятствии стога сена. Три или четыре, вдоль дороги, высокие и не совсем потерпевшие, хотя зима была сердитой.

Я бегло объяснил это Дильке, которая любила сослепу пугаться всего подряд. А себе напомнил: шагай, вали. Шагнул-повалил дальше, но топнул, оказывается, на месте. Не выдергивать же Дильку с места, как морковку. А иначе не получалось: она прочно стояла на месте, повесив голову на грудь.

– Кого ждем? – спросил я чуть резче, чем хотел.

– На ручки, – сонно сказала Дилька.

– Че-го? – возмущенно протянул я.

– У меня ножки устали. На ручки.

– Щас. Пошли давай.

– Не пойду, – капризно сказала Дилька. – Ноги болят, не могу больше.

Я посмотрел на нее, почти ничего не увидел, но понял, что сестра правда дальше не пойдет. Маленькая же совсем, сегодня намоталась, да и спать ей давно пора.

– Наиль, давай посидим, – продолжила Дилька.

– Где?

Она махнула рукой в сторону стогов и заявила:

– Тут тепло и мягко.

– Ты-то откуда… – начал я, но с кряканьем замолчал.

Смысл-то спорить. Решать надо, ложимся или топаем дальше. Сил топать особо не было, но вот так сразу ложиться мне казалось как-то западло.

Я рыкнул, наклонился и сказал:

– Залезай. Наездница. На спине дальше повезу.

Я Дильку всю жизнь на руках таскаю – ну, ее жизнь, конечно, – но в последнее время как-то удавалось уклоняться от этой радости. И то ли она за это последнее время резко массу набрала, то ли я охлип, но тащить оказалось дико тяжело. Я думал еще разок пятьсот шагов сделать, но на сотом выбился из сил. Зато согрелся – уж так согрелся, как на сдвоенном спарринге. Меньше буду об отмене тренировок переживать. Хорошо, дорога была почти ровной, канавка бы нас точно уложила.

Хотел Дильку стряхнуть, чтобы отдышаться, но понял, что еще больше устану, когда она снова на меня карабкаться начнет, вышибая бедра и почки коленями. Чуть перевел дыхание, с надеждой посмотрел на огоньки, плохо заметные из-за очередных стожков и еще шапки, которая промокла насквозь и сползла на переносицу. Почапал дальше. Сделал еще пятьдесят шагов, снова отдышался, попытался вытереть брови плечом, потерял равновесие и чуть не грохнулся. Ладно, пот сдуют струи горячего пара, свистящие из-под воротника. Дилька что-то сочувственно бормотала, сквозь тамтам в ушах не слышно. Я с ненавистью посмотрел на огоньки, сложно заслоненные стогами, – но все равно видно, что вообще не придвинулись. И побрел дальше.

На двадцать пятом шаге я почувствовал, что сейчас воткнусь головой в грунт и в таком положении застыну до утра. Из упрямства сделал еще пять шагов и лишь тогда прохрипел:

– Все, слезай.

Дилька сползла струйкой. Я немножко постоял галочкой, пробормотал:

– Сейчас, минутку только посижу.

Устремился на обочину и влетел в стог, который оказался сильно ближе, чем я думал. Сено было мерзлым, старым, пыльным, колким и к тому же гадостно липло к мокрому лицу и шее. Луна, распинавшая облачка, висела прямо под носом, и к ней, судя по перекошенному лицу, тоже что-то липло. Я все равно быстро зарылся в сено, выпрямился и застонал от удовольствия. Рядом тяжело плюхнулась и зашуршала Дилька.

– Погоди, – сказал я, стараясь приподнять голову, – не спи, сейчас минутку полежим и дальше пойдем.

– Ага, – сказала Дилька, вкручиваясь мне под мышку. – Наиль, а ты меня не бросишь?

У меня даже возмутиться сил не осталось. Я спросил:

– Дура, что ли?

– Ага. Извини, пожалуйста. А давай маму с папой посмотрим.

– Щас.

– Тогда сам спой.

– Щас, – повторил я, сдерживаясь.

Дилька с готовностью надулась, так что пришлось торопливо объяснять:

– Зарядка кончилась почти. И времени нет. Считай до ста, потом встаем и идем, – велел я и приобнял ее, чтобы не пропустить команды «подъем». Так, на всякий случай: при такой луне разве уснешь, прожектор натуральный.

– Три, – сказала Дилька. – Четыре. Семнадцать. Тридцать шесть.

Не пропущу, понял я и выпал.

Почти насовсем.

Не ночуйте в стогах.

4

Если скрючиться и прижаться друг к другу, то можно терпеть холод. Особенно на сытый желудок – от него тепло такое расходится. А у меня только холодное бульканье расходилось. Я же последний биг-мак Дильке отдал, а сам ел еще в Казани и все давно переварил. Поэтому одновременно хотел жрать, спать, кашлять, а еще в туалет. И как это совместить? Я страдал в полудреме, мерз и ворочался, пытаясь не задавить Дильку. А она не пыталась: то в бок мне пнет, то нос холодным рукавом накроет. Я в очередной раз смахнул ее локоть с лица и наконец завис в сене так удачно, что все голоды-холоды-переполненности растеклись по внутренним полостям тонким слоем, который чувствовался, зато почти не давил.

И сладко провалился в нижний, болотный уровень сна, в котором не было льдистого стога и морозной ночи. Был полет спиной в ласковую бездну и блаженство выше шеи, и веселые мама с папой, и совсем хохочущий däw äti рядом с ними, и они, хохоча, пихали меня ладошками в плечи и живот, а я уворачивался, боясь лопнуть, а меня уперли спиной и затылком в мягкий то ли диван, то ли мат, я попытался растянуться на нем, и тут же оказалось, что это я животом на нем лежу, на темно-коричневом, или меня, как тогда после тренировки, положили, как принцессу на горошине, на десять матов, еще десять сверху набросили, но там прикольно было, а тут тяжело и душно, из груди воздух выходит-выходит-выходит, и ребра, как пальцы, сходятся, зажимая сердце, а оно вырывается, а некуда, а воздуха нет, бабка, дура, села коричневой юбкой, а под ней ладно бы задница старая, но ведь подушка с сеном, а не мат совсем, и не подушка даже, а лицо, старенькое, но без морщин, как у сильно курящей девушки с недосыпу, и не злое, просто внимательное, близко-близко, а из беззубого рта запах, кислый, но тоже сенной, а глаза водянисто-серенькие, как окно в семь утра, и с дурацким зрачком, не круглым, а щелочкой, но не вертикальной, как у кошек, а горизонтальной, – и щелочка шире, шире, и в ней холод и мрак, про которые я зачем-то забыл, холод и мрак во все мое лицо, до потолка, на весь мир, упали на меня и схватили, как целлофан, которым чемоданы в аэропорту заматывают, слоями, слоями, и ручку не найдешь, и сердце дёрг уже из последних сил, дёрг, задыхаюсь, нос и рот забиты, затянуты целлофаном, да еще сено лезет, нет, бабкины волосы, толстые и пегие какие-то, а один тонкий и золотистый, нёбо щекочут – и не выплюнуть, дышать!

Я не мог вырваться, сбросить бабку, шевельнуться или вдохнуть. И укусить не мог – челюсть вроде двигалась, но чуть-чуть. Я ухватил зубами этот блестящий без света волосок, очень долго – сквозь грохот сердца, гулкий, будто пустую железную бочку пинают, – соображал, что могу сделать, и слабо, томительно, но как уж мог запрокинул голову. Волосок звонко лопнул, бабка подлетела, изо рта и носа дверь убрали, я громко, с всхлипом, вдохнул – и целлофан точно на вспыхнувшую спичку собрался и испарился.

Я резко сел, со стоном хапнул пастью сладкий острый воздух, еще и еще. И чуть не вдохнул зажатую в зубах соломинку, тонкую, но остренькую, в горло влетит – фиг откашляешься. Выдернул ее, машинально сунул в карман и огляделся.

Я пыхтел, конечно, в стогу. Весь в сене, а голова наружу. Дилька с сердитым видом дрыхла рядышком, очки сбились на висок – как бы не поломались. Было невозможно холодно и уже почти светло, серовато так. По сероватой дороге сквозь ленты тумана неторопливо шла бабка, похожая на коричневого индюка. Шла в ту сторону, в которой вчера горели огоньки. Сейчас огоньки уже не горели, но там определенно было что-то, длинной черной головешкой отчеркивающее тускло серебрящееся поле от синего леса.

Я вытащил телефон. Сигнала так и не было, а до электрички оставалось полтора часа. Можно поспать, а можно сбегать в деревню, еды купить или выпросить. И к электричке успеем. Дильку можно здесь оставить, я быстро.

Я выполз из шуршащего сухого сена и по мокрому сену осторожно сполз на мокрую землю. Руки-ноги совсем замерзли и затекли. Я враскорячку отошел за соседний стог по неотложному делу и, пока его делал, сообразил, что чего-то не хватает. Еще раз огляделся – и понял. Вернее, не понял. А где еще стога-то?

Ночью их было три или четыре, совершенно точно, – а теперь осталось всего два. И самое странное, что эти два стога были единственными на всем поле. Ни в пятидесяти, ни в ста метрах, ни дальше в обе стороны не было ни стожка. А ведь мы тащились раз за разом мимо одинаковых фигур из сена. Или я на одном месте с Дилькой на спине топал? Не, бред. Просто увезли стога ночью. Хорошо, нас не забрали, а то фиг знает, чем тут сено теперь грузят – может, вилами, как в Лашманлыке. Или вообще какой-нибудь машиной с валиком из зубьев. Не, нельзя Дильку оставлять.

Зато, если сено увозят, значит, нормальная это деревня, не вымершая. Значит, есть кого о еде попросить. И погреться можно. Хоть у бабки этой. Будем надеяться, это не она во сне меня душила.

Я растолкал Дильку. Она не хотела просыпаться, ныла, что каникулы и вообще она замерзла, болеет, мам, можно, я в школу не пойду. Мне опять стало ее жалко. Я сказал: «Диль, замерзнешь, ну вставай, пожалуйста».

Она рывком проснулась, села, поправила и протерла пальцем очки, осмотрелась, спросила: «А где?..» – но замолчала и мрачно сползла вниз, мимо моих рук. Я объяснил ей про туалет, про то, что попить, поесть и согреться – это вон в той деревне. Дождался – и мы пошли.

Бабка отошла не очень далеко. Минут за десять мы должны ее догнать, это если в хорошем темпе. Темп мы взяли хороший, но через десять минут коричневая фигурка болталась примерно на том же расстоянии. Я перехватил Дилькину руку покрепче, и мы вообще вчесали. Чтобы через десять минут обнаружить, что дистанция не изменилась. Елки, бабка же еле идет, что за фигня вообще?

– Диль, быстрее можешь? – спросил я.

– Могу, – сказала Дилька особенным голосом. Особенным не потому, что задыхалась.

Я посмотрел на нее, послушал себя и сказал:

– Залезай на спину.

Не скажу, что сестра на спине сильно добавила мне прыти, но два шага в секунду я делал. Бабка, видимо, тоже.

Так мы к ней и не приблизились. Наоборот, потеряли из виду. И добежали до деревни – вернее, до забора, за который юркнула дорога и из-за которого торчала пара крыш. Безымянных: перед населенными пунктами полагается столб с названием ставить – а тут его не было. Пофиг. Зато добежали. Зато рассвело. И зато я совсем согрелся – но и выдохся, как в спортлагере на второй день. Интересно, у меня теперь каждый день каникул будет тяжелым напоминанием о том, как я жалел пропускать тренировки?

Я остановился и сказал:

– Все, приехали.

– Н-но! – звонко воскликнула Дилька и поддала мне пятками по бедрам.

Развеселилась она чего-то.

– Блин, убью!.. – начал я, но она уже сползла и безмятежно лучилась рядом.

Дуракам всегда радостно. Дурам тем более.

Я вздохнул и предупредил:

– Будешь орать, никто нам дверь не откроет. Здесь тебе деревня, здесь баловаться не любят, поняла?

Я требовательно посмотрел на Дильку. Она ухмылялась.

Пора припугнуть.

– Останемся вот без жратвы и питья, тогда будешь улыбаться. Или работать заставят. А ты по-деревенски работать не умеешь.

– А ты будто умеешь, – протянула Дилька.

– Я-то, может, и умею, – туманно ответил я.

– А я, между прочим, за лошадками убирала.

– Один раз в жизни.

– Три!

– Да хоть пять. Все равно тут понимать надо, а деревня, поди, татарская. Скажут тебе: корову подои или там стог накидай, не поймешь же, – сказал я, жалея, что вспомнил про стог.

Но Дилька кошмаров не видела, жалеть ей было нечего.

– А ты прям поймешь, – презрительно сказала Дилька.

Беседа уходила в стандартную спираль, по итогам которой я обычно давал Дильке подзатыльник или легонько пинал, а она, в зависимости от наличия или отсутствия родителей, ударялась в демонстративный рев или лезла кусаться. Сейчас сил и времени на это было жалко, поэтому я сказал:

– Ага. Пошли, короче.

И мы пошли по дороге, огибающей забор.

Оказывается, за забором отсиживалась всего одна крыша – старой избы, почти закрытой высокими некрашеными воротами из досок, некрасиво посеревших от сырости и старости. Ворота были на две широкие створки, слева от них сжалась узкая дверь с ржавым кольцом вместо ручки. Остальные крыши принадлежали следующим избам, выстроенным в короткую улицу. Она упиралась в длинный блочный барак за рослой железной зачем-то оградой, сваренной из длинных арматурин. Краска на ограде была серо-голубой и облупленной, так что даже издали просвечивала рыжатина не то ржавчины, не то грунтовки. Слева от дороги стоял такой же барак, совсем облезлый, без ограды и с выбитыми окнами.

Как-то не было похоже, чтобы здесь жили. И в дорожных колеях снег лежал, будто последние неделю-две никто не ездил и даже не ходил.

Блин.

Ладно, не будем до похорон горевать. Тем более что бабка-то точно сюда шла.

– Наиль, а тут лошадки есть? – спросила Дилька, усиленно вертя головой.

– Вряд ли.

– А курочки или кролики?

– Не знаю. Помолчи, а?

Дилька надулась и ушла в сторону. Я шикнул, чтобы не потерялась, вздохнул и решительно стукнул несколько раз холодным кольцом по доске. Получилось громко. Я подождал немного, отряхивая чешуйки мокрой ржавчины с рук, и стукнул еще.

Тишина. Ни людей, ни собак, ни кур с мышками.

Из столба рядом с дверью торчала тонкая железная педалька, похожая на лопасть детского вертолета. Не очень ржавая. Я подумал и нажал на нее. За столбом лязгнуло, дверь шустро отползла назад, открывая крытый досками проход к высокому крыльцу, заваленному ящиками и горшками.

– Тук-тук, – нерешительно сказал я.

Никто не отозвался.

Я прощемился мимо легко покачивающейся двери, сделал несколько шагов к крыльцу, вспомнил про Дильку, оглянулся и понял, что дальше идти смысла нет: я оставлял следы в тонком, но таком слежавшемся слое грязи, по которому никто не ходил минимум полгода. То есть я не большой следопыт, конечно, но мне так показалось. Да и неровно замусоренный дворик за воротами был давным-давно нехоженым. Листья валялись, снег по углам не растаял, и приоткрытые дверцы двух сараев висели так, как у нормальных, используемых сараев не висят. Это я еще про запах молчу, пыльный и тоскливый.

Я всегда думал, что пустые дома – это интересно и романтично. Там по углам спрятаны всякие старинные штуки, на чердаке сундук с древними книгами и картой сокровищ, а в подвале прикованный скелет с ржавой саблей и исправным автоматом. Теперь я резко понял, что ни фига это не романтично.

Я несколько секунд всматривался в черную щель за дверью дальнего сарая. Решил, что показалось, и поспешно выскочил за ворота, потому что Дилька же. Дилька же, слава богу, была тут: сев на корточки, выдергивала черные колючие шарики из привалившегося к забору мумифицированного репейника. Я окликнул ее, и мы пошли к следующим воротам. За ними оказалась примерно такая же забытая свалка. Я даже голос подавать не стал. Зато мне голос подали – так, что я чуть штаны не согрел. Уже закрывал калитку, когда в ухо злобно гаркнули нечеловеческим голосом. Я аж подпрыгнул. Дилька бросилась ко мне, вцепилась в локоть и, озираясь, шепотом спросила:

– Что это?

Я тоже заозирался, увидел и с нервным смехом объяснил:

– Не бойся, это ворона. Вон сидит, на дереве, видишь?

Дилька присмотрелась, отпустила мою руку и авторитетно поправила:

– Это сорока.

– Да хоть воровка, пугать-то так зачем. Прям на будильник ставь, – пробормотал я и полез за телефоном, потому что давно уже не проверял сигнал.

Тут еще какая тонкость: если связи по-прежнему нет, надо было трубку выключить поскорее, чтобы батарейка понапрасну не расходовалась. Мобила, когда волну ищет, вообще быстро разряжается. Моя за ночь почти разрядилась, а сигнала не дождалась. Я уже без особой надежды сказал Дильке «пошли» и зашагал к последнему дому, на ходу собираясь вырубить телефон. И остановился. На экране замигал значок антенны.

Дилька что-то сказала, но я уже отжал номер däw äti и теперь напряженно слушал, что там в трубке происходит. Происходила гулкая тишина, и хоп – прошел гудок, тихий и прерывистый, как ножом порубленный, но прошел ведь. Затем второй. На третьем трубку сняли.

Дилька что-то сказала громче, я отмахнулся, отвернулся и заорал:

– Däw äti, isämme![18] Слышишь меня? Мы в порядке, просто немного не доехали, не беспокойся, на следующую электричку сядем, встречай нас через полтора часа! Слышишь? Встречай нас, говорю!

– Встречу, встречу, – отчетливо сказал däw äti, вроде давя смех.

И чуть тише, но тоже вполне ясно донеслось:

– Пусть быстро домой.

– Мама? – обалдело спросил я, и тут же Дилька взвизгнула, а мне будто дубиной по заднице врезали – так, что я подлетел и рухнул на землю.

Дилька визжала не переставая.

Я настолько обалдел, что, сев в блестящей глине, первым делом убедился, что удержал и не расколотил телефон, и даже поднес его к уху, чтобы понять, действительно ли это мама рядом с däw äti. Но тут боль от удара достигла нужных нервов – и я охнул. И поднял голову. И увидел, что свинья отодвигается для разбега.

Это была огромная свинья. Стоящему-то выше пояса, а сейчас вдвое выше меня. Не розовая, как на картинках, а очевидно черная даже под густым слоем грязи. Только влажный пятак был розовым – и здоровым, с компакт-диск размером. То-то она меня так легко с ног снесла. А теперь добить собиралась. Или сожрать.

Да ладно, свинья не съест.

Дилька, вопившая из-под запотевших очков с середины улицы, замолчала, чтобы со стоном вобрать побольше воздуха, – и я очнулся. Свинья бежала не со скоростью ветра, но все равно пугающе быстро, брызги из-под копыт вылетали как мелкий колючий салют, а земля подо мной тряслась. Может, и не сожрет, но затопчет, в ней килограмм триста минимум – эта мысль меня дернула назад и в сторону. Рука, на которую я опирался, скользнула, и я чуть не грянул затылком в грязь и под копыта. Удержался, оттолкнулся и не перекатился, конечно, но скакнул на пятках и копчике вправо косым кузнечиком.

Дилька завизжала.

Свинья вонючим паровозом пролетела мимо, больно зацепив левую ногу, – меня развернуло, но не убило – и с треском впечаталась мордой и плечом в забор. Забор зашатался. Что ж меня второй день все раздавить-то хотят, подумал я отчаянно, наблюдая, как свинья, словно бульдозер, сдает назад и снова разворачивается.

Каблуки нашли прочное место, я уперся, вскочил и заорал, перекрикивая сестру:

– Бежим, туда!

И махнул рукой в сторону дальнего барака. Дилька услышала. Во всяком случае, побежала, оскальзываясь, но не падая – и не переставая орать, теперь прерывисто, с поправкой на шаг. Бежать к дальнему бараку я не хотел: свинья, похоже, оттуда и выскочила. А вдруг у них там гнездо? От выводка, или как там толпа свиней называется, не уйдешь – видел я кино, где вот такие специально натасканные туши за минуту человека обгладывали. От одной бы уйти.

Интересно, эту тоже специально натаскивали или голод научил на людей бросаться, думал я, стараясь держаться между Дилькой и свиньей, чтобы отвлечь зверюгу на себя – ну или отпинаться попробовать.

Отпинаешься тут. Ногу откусит, вон зубы какие.

Но еще раз я увернулся – туша снова пролетела мимо, теперь в паре корпусов, и я приободрился: выкрутимся, Дилька уже до воротец, ведущих во двор барака, добежала, сейчас затворимся – и хрюкай хоть до астмы.

Дилька дернула ворота и крикнула:

– Наиль, тут закрыто!

– Сильнее дергай! – рявкнул я, отступая от изготовившейся свиньи по кругу и косясь себе за левую ногу, чтобы не споткнуться.

– Тут замок!

Я замер и всмотрелся.

На серой пластине, перечеркивающей решетку узких ворот, болтался здоровенный черный замок. Не ржавый, новенький такой.

А из дальнего барака неторопливой рысцой выступили еще две свиньи. Каждая размером с полторы этой, готовой к очередной атаке.

5

До сих пор термины типа «свинство» и «свинарник» мне казались мягкими и щадящими. Я ошибался: хряки выглядели твердыми, будто отлитыми из паршивого чугуна. И совсем беспощадными.

Не знаю, подготовленная это ловушка или случайно получилось, но мы оказались в тупике. По обочине сильно не побегаешь, дорога упирается в решетку, ширина дороги метра четыре, и это расстояние свинские корпуса перекрывают почти без зазоров.

Копец.

– Лезь наверх! – крикнул я.

Дилька быстро оглянулась на меня и снова уставилась в свои кулаки, вцепившиеся в арматуру. Я попытался вспомнить, чем можно отвлечь свинью, вспомнил только желуди, которых не было ни у меня, ни в округе, и бросание в сторону шапки. Правда, такой трюк на собак рассчитан, но что делать-то. Я от шапки потею все время, тепло уже, а мамы рядом нет, чтобы мозг на тему непокрытой головы выносить.

Я сорвал шапку с головы, с криком сделал один и другой выпад в сторону ближней свиньи – она повела мордой и чуть тормознула – и швырнул шапку в дальний забор.

Свинья остановилась и развернулась всем корпусом, рассмотреть, что же это такое черное и вязаное шмякнулось за драный куст. Реакцию ее подружек или, не знаю, друзей-родственников изучать времени не было. Я подбежал к Дильке и махом попытался закинуть ее повыше. Не получилось: у нее руки к решетке точно приварили. И очень мешал телефон, который я не успел сунуть в карман – и теперь тем более не успевал. Я быстро забормотал: «Отпусти, Дилька, ну отпусти, ну все-все, хорошо, сейчас все хорошо будет, сейчас поднимемся, ну разожми ручки», аккуратно, но быстро разомкнул ее пальцы, подхватил под мышки и поставил сестру на перекладину решетки, проходившую на уровне груди, как раз вдоль пластины с замком.

Тут же в правое бедро в упор шарахнули из старинной пушки. Нога занемела, а я всем телом и особенно скулой и левой тазовой косточкой влетел в ворота.

Догнали.

Ворота дернулись.

Дилька вскрикнула, но удержалась.

Надо было прыгать к ней, но вдруг сорвусь или ее сорву.

Я, не оборачиваясь, умудрился махнуть полуотключенной ногой – и угодил в мягкий широкий бок. Бок храпнул, хоть пинок вышел слабым, зато стало ясно, что делать. Лишь бы не откусила. Я ухватился за прутья как мог высоко, махнул уже обеими ногами назад, пятки уперлись в окорок, я просеменил по нему, как по деревянному шару в спортлагере, и нетвердо закрепился на жерди гуляющего хребта. Миг постоял буквой «Г», соображая, пробовать ли затоптать гадину, решил, что она меня запросто, а вот я ее вряд ли, – и осторожно перенес целую ногу на перекладину рядом с Дилькой. Не сорвался, топнул все-таки напоследок и забрал отбитую ногу. Обнял Дильку, ухватившись за мокрый неровный прут возле ее ребер, чтобы не грохнулась. После этого решился извернуться и посмотреть вниз.

Внизу было страшно. Вот есть такая сказка «Три поросенка» про веселых беззащитных поросят. А продолжения у нее нет. И понятно почему. Потому что три выросших поросенка – это не сказка, а жуть на колесиках, еще и вонючая.

Три хряка ждали внизу. Не хрюкали, не гавкали и не метались. Стояли мордами в ворота, даже не задирая головы к нам. Ждали, говорю же.

А если задерут головы? Да еще подпрыгнут?

Ножом встретить. Ага. У них там сала столько, что лезвие целиком уйдет и рука по локоть, – а они лишь насторожатся. Самое обидное, что твари не на тех напали, если мстить собирались: мы с Дилькой их сроду не ели, только в колбасе с сосисками. Но тогда на нас, скорее, соевые бобы нападать должны. А может, свиньи как раз таких бобов нажрались – и пошли мстить за всех.

Я люблю придумывать полезные вещи и всегда делаю это своевременно.

Баран.

Я спохватился, переключился на изучение ворот и спросил Дильку:

– Держишься?

– Да, – ответила она плаксиво. – Наиль, а чего они?..

– Не знаю. Слушай, ты сможешь вон дотуда дотянуться?

Я показал так и не убранным телефоном на следующую перекладину. Она шла над моей головой, а еще метром выше ворота кончались гнутой крашеной трубой.

– Не знаю, – сказала Дилька и совсем сморщилась. Видать, решила, что точно не сможет.

– Я сейчас подсажу… – торопливо начал я, перебираясь поближе, чтобы подхватить, – и чуть не сорвался.

Свиньи хором не хрюкнули даже, а гаркнули.

Я вцепился в прутья, притискивая Дильку пузом, и покосился вниз. Мне показалось или хряки действительно отступили на шаг?

Не показалось. Свиньи, мелко семеня, отъехали еще чуть-чуть, а Дилька громко спросила:

– Простите, это ваши свинки?

Рехнулась, испугался я. И тоже увидел, что из барака неторопливо выходит девчонка чуть постарше меня. В распахнутом ватнике поверх синего спортивного костюма и с непокрытой рыжей головой. У меня, впрочем, теперь тоже непокрытая. Но не рыжая хотя бы.

На Дилькин вопрос она не отреагировала. Пришлось вступить мне:

– Слышь, тетенька, твари твои?

Тетенька остановилась у дверей и равнодушно смотрела вдоль дороги. Сквозь наши ноги и, кажется, сквозь тварей.

Не понимает, что ли, подумал я и хотел уже рявкнуть по-татарски. Осекся. Как раз татары-то к свиньям отношения обычно не имеют, раз мусульмане. Но, может, она кряшен – тогда лучше по-татарски. А может, марийка или удмуртка. Все равно же по-русски понимать должна, это совсем древние абыстайки по-нашему только колтычат.

Короче, я рявкнул по-русски:

– Э, ты свиней убрать можешь, нет?

Девица неторопливо подошла к воротам и посмотрела на нас и на свиней. Ничего не ответила.

– Блин, – сказал я и вспомнил про телефон.

Если он на улице ловил, то полутора метрами выше еще лучше ловить должен. Ага, точно, есть сигнал, обрадовался я, а вот зарядка почти на нуле. Ладно, на пару звонков хватит. Деду можно и позже перезвонить, а пока выбраться бы, – может, спасатели чего подскажут. Пора их, наверное, уже дергать. Ситуация чрезвычайная? Чрезвычайная. Ну и вот.

Я нажал три цифры, и тут девчонка громко сказала:

– Чух!

Свиньи хором долбанули пятаками в ворота. Ворота сильно дернулись, я дернулся еще сильнее, потому что одновременно пытался удержаться сам и не упустить вскрикнувшую Дильку. Справился, но на телефон внимания не хватило. Я даже не понял, обронил трубку или сам выбросил, чтобы руку освободить. Мобила крутнулась в воздухе и упала к ногам девчонки. Как раз на клок соломы – так что я, кажется, зря ругнулся.

Я перевел дыхание и сказал:

– Ты чего орешь-то? Твои свиньи?

– Ну.

Да и по «чух» понятно было, что не татарка, татары вместо «ч» говорят «щ», а мишары – вообще «ц», а она твердо так чокнула.

– Ты их увести можешь?

– Ну.

– Ну уведи. Пожалуйста, – попросил я.

Девчонка кивнула и сказала:

– Чух!

Мы снова удержались, а я удержался даже от мата. Обнял совсем перепуганную Дильку и сказал:

– Слушай, мать, ты чего творишь? Это ж долбанутые твари, они нас чуть не затоптали. Убери, по-хорошему прошу.

Девчонка подняла голову и посмотрела на меня. Серьезно так. Да, постарше меня, десятиклассница максимум – с грудью, бедрами и подкрашенными ресницами, но явно дура дурой. Круглолицая и рыжая. Или заигрывает так? Нашла время и место.

Я решил поменять тактику и миролюбиво попросил:

– Слушай, ты хоть телефон подай, а? Если нетрудно.

– Телефон?

Девица удивилась так старательно, что даже лицо искривилось. Не заметила, что ли?

– Вон телефон, – подсказал я, показывая рукой.

Она ловко нагнулась и выпрямилась с трубкой в руке, внимательно ее рассмотрела и уточнила:

– Телефон?

Издевается все-таки. Не совсем же здесь деревня. Не, как раз совсем. Но все равно… Айда поспокойней. Я терпеливо подтвердил, что да, вот это, и подсказал:

– Кнопку зеленую надо нажать.

Пусть нажмет. Я номер спасателей уже набрал, звонок пройдет – я что-нибудь прокричу. Если сигнал опять не потерялся. Но это уж уточнять не будем.

Девица, показывая на кнопку вызова, вроде передразнила:

– Нажать?

– Да, да! Или сюда дай. Ну не тормози ты так.

Девица уставилась на мобилу, типа впервые такое чудо увидела, и вполголоса сказала:

– Не нажать?

– В смысле?

– Нажать – телефон, не нажать?

Дилька дернулась, но я уже успел выпалить:

– Не нажать – патефон, ничего тогда не будет, блин!

Девица кивнула, небрежно сунула телефон в карман ватника, повернулась и пошла к бараку.

– Э, ты куда? – окликнул я, изрядно офигев.

Девица исчезла в бараке.

– Ты зачем ей телефон отдал? – негромко спросила Дилька.

– Я отдал? – возмутился я, но сообразил, что сестра-то не виновата, и заорал: – Ты куда пошла? Я тебе, блин, нос сейчас сломаю!

Подождал немножко и совсем рассвирепел оттого, что меня вот так равнодушно и презрительно швырнули и теперь даже внимания не обращают. Вот говорят: в голову моча ударила. Не знаю уж, что мне ударило, но натурально через шею вверх будто кипящее ведро прокачали, так что мозг и глаза внутри опалило и заставило совсем надрывно заголосить:

– Ты, рыжая, блин! Быстро сюда вернулась!

Никто не отозвался, и я полез наверх, к трубе, чтобы перелезть, спрыгнуть и устроить дуре открытый урок. Совершенно забыв про Дильку. Про свиней, поди, не забыл, раз спрыгивать не стал. Но и Дилька о себе напомнила: дернула за штанину и тихо окликнула.

– Здесь стой, я сейчас, – сказал я, отмахиваясь.

Дилька повторила громче:

– Наиль. Наиль!

И снова дернула за штаны – а когда я посмотрел все-таки на нее, мотнула головой за спину.

Свиньи уходили. Не знаю, когда и как они так беззвучно развернулись и зашагали к дальнему бараку. Видимо, одновременно с рыжей. Во всяком случае, полдороги хряки уже сделали, удалившись метров на десять. И пока я смотрел им вслед, пытаясь чего-нибудь сообразить, хряки достигли того барака, выстроились в кривую колонну и по очереди исчезли в здании. Ничего я не сообразил, велел Дильке: «Стой пока» – и спрыгнул. Она вякнула что-то про «опять выбегут», я хотел на нее прикрикнуть, но вспомнил, что толку с этого не бывает. Поэтому, как папа говорит, выдвинул конструктивное решение: предложил сестре быть на шухере и подавать сигнал в случае чего. Дилька сморщилась и выпятила губу, но слезы сдержала и несколько раз кивнула.

Я огляделся, подергал замок и запорную планку, поковырялся в скважине квартирными ключами, ушел вдоль забора, насколько возможно, вправо и влево, попытался приподнять ворота. Пути вперед не было. Оставалось плюнуть на телефон и идти назад. Тем более что время на поиск еды и сугрева мы уже распылили. Точно я сказать, конечно, не мог, но по ощущениям сроку нам осталось ровно на то, чтобы не спеша дойти до станции, купить новые билеты, если старые не проканают, и сесть в тормознувшую электричку.

Вопрос в том, что делать со свининой, если она выйдет наперерез. О, тут у нас целая куча вариантов. Первый – бежать, пока не отстанут. Второй – отбиваться чем попало: ногами, зубами, ключами, ножом. Главное – больше на заборы не лезть и в брошенные дома не забегать, время только… Стоп.

Нож. Блин, нож. Почему я про него все время забываю?

С другой стороны, почему я должен про него помнить? Это же не самонаводящийся пистолет, чтобы сильно на него полагаться, и не универсальная отмычка, которая любые двери открывает. Хотя – я присмотрелся – щель в замке была примерно той же ширины, что и лезвие ножа.

– Наиль, – сказала Дилька.

Я вздрогнул и оглянулся, всмотрелся в полумрак за воротами. Никого не было.

– Ты чего? – спросил я сердито.

– У меня руки устали.

Дилька в самом деле выглядела страшно усталой. И это ведь утро.

– Сейчас-сейчас, – сказал я и заторопился.

Вытащил пенал, извлек нож, запихал пенал в карман, примерился лезвием к скважине – действительно, как минимум влезет. Знать бы еще, как открывать. Взломщики в кино как-то двигают отмычку или шпильку туда-сюда. Лезвие не сломать бы. Я вздохнул и аккуратно ввел острие в узорную щель. Дужка тут же щелкнула и выскочила из тела замка.

– Ух ты! – сказал я, отступив, но понял, что удивляться и размышлять некогда.

Оглянулся еще раз, снял замок с петли, готовясь к новым подлянам: секретному какому-нибудь замочку, который дополнительно дверь сторожит. Толкнул. Ворота вздрогнули, но не открылись. Так и есть. Стоп. Потянул за прут: ворота с Дилькой поехали на меня. Я засмеялся и сказал:

– Диль, слезай.

Оглянулся, принял сестру одной рукой, отставив руку с ножом: боялся я его, такого чудесного, убирать или на землю класть. Снова оглянулся и сказал:

– Ну пошли.

– Куда?

– Вперед.

– Зачем? Нас däw äti ждет, – напомнила Дилька.

– Ага, ждет… – начал я, но снова спохватился и объяснил: – Телефон-то вернуть надо.

– А если она не отдаст?

– Отдаст, – пообещал я.

Я был уверен, что отдаст.

У меня классный телефон, мощный и почти новый. Но не в этом дело. Мне его мама с папой подарили.

Мы вошли за ворота, которые я предусмотрительно прикрыл и блокировал от случайного или свинского открытия дужкой замка, снова продетой в колечки.

Вот странно: пока мы висели на воротах, никакого запаха не ощущали, хотя ходу воздуха ничего не препятствовало. А вошли в барачный дворик – сразу влетели в густую вонь. Я сообразил, что в этом бараке тоже был свинарник, покрепче сжал нож правой рукой, а левой тоже покрепче сжал руку Дильки. Она и не возражала, наоборот, прильнула ко мне.

Чтобы все было по-честному, я еще раз кликнул рыжую. Задохнулся и даже поперхнулся, скомандовал Дильке дышать через шарф, сам поднял шарф до носа – и мы поперли. Ножом вперед.

Нож не пригодился. Во двор навстречу нам никто не выскочил, а дверь в барак так и дожидалась приоткрытой. Я под дикий скрип раскрыл ее пошире, мы с Дилькой переступили через порог и остановились.

Даже смотреть сквозь вонь было невозможно – она стояла в полумраке натуральным туманом. Ну и глаза слезились, конечно. Я такой вони еще в жизни не встречал. На соседней улице, помню, канализацию прорвало, но это же не сравнить. Интересно, свиньи про наши отходы так же гадливо думают, мелькнуло в голове, и я встряхнулся, чтобы не отвлекаться и сознание не потерять.

Насколько можно было разглядеть сквозь бурый смрад, слегка разгоняемый палками света из дыр в крыше, свинарник был устроен примитивно: от двери к противоположной стене шел такой широкий коридорчик, от которого в обе стороны отгораживались толстыми досками невысокие, по пояс, загоны. Вонючие и пустые.

Не было здесь свиней, к счастью. И воровки не было. И комнаток не было, в которых можно скрыться. Если рыжая, конечно, под навозную солому в одном из загончиков не закопалась. Но что-то я дико сомневался в такой возможности. Как и в том, что телефон из такой кучи мне как-нибудь пригодится.

Но коридор упирался не в стену, а в дверь – и вот за ней девица могла таиться запросто. Я дернул Дильку за руку, показал ножом на дверь – и мы побежали. Быстро, но осторожно. Не хватало еще мордой в навоз сыграть. Впрочем, я смотрел не только под ноги, но и по сторонам. Но там действительно никто не прятался.

Мы почти задохнулись, но не упали. Добежали, почти выбили дверь, незапертую, к счастью, – наверное, запертую так же легко выбили бы – и пробками вылетели на свежий воздух. Он, полагаю, тоже не самым свежим был, запах-то во все стороны расходится – но нам показался арбузным. К тому же светло было кругом, морозно, лазурно и почему-то зелено. Таракан на пляже из пивной бутылки с такими чувствами выползает.

Мы сорвали с носов влажные шарфы и дышали, дышали, глядя друг на друга и не обращая внимания ни на возможную дислокацию врагов, ни на красоты природы, ни на хлопок с щелчком за спиной. То есть я на щелчок обернулся ножом вперед, но ничего страшного, кроме закрытой двери, не обнаружил и успокоился.

Зря.

Отдышавшись, мы увидели, что стоим на грунтовой дороге, которая начинается прямо от двери барака – так не бывает, но вот случилось почему-то, – идет сквозь черное поле с мелкими зелеными ростками, слева бескрайнее, справа упирающееся в недалекий лес, хвойный, потому что зеленый и очень густой, на полпути к горизонту в обочину воткнут дорожный знак, отсюда неразличимый, потому что голубой на голубом, небо сияет, солнце горит, а дверь за спиной заперта наглухо. И других дверей в барак нет. А вправо и влево от барака в бесконечность уходит глухой забор из гнутых алюминиевых листов. Без калиток и дверей, зато с колючей проволокой поверху.

Дверь не поддавалась ни ножу, ни пинкам, ни дерганьям. Через минуту я оторвал ручку, швырнул ее в сторону и проорал что-то, судя по Дилькиному взгляду, нехорошее в адрес воровки, которая наверняка тихо хихикала с той стороны. Значит, действительно в навозной куче пряталась. Ну и фиг с ней.

– Блин, Диль, придется вперед идти, – сказал я.

– А электричка?

– Ну, опоздали на электричку уже. Däw äti все равно знает, где мы, дождется. Ладно, найдем кого-нибудь – видишь, указатель, значит, деревня неподалеку.

– Тут тоже деревня, – нервно напомнила Дилька.

– Да какая это деревня! Свинарник, тут даже указателя не было, – презрительно напомнил я, хотя мы его запросто и прохлопать могли.

В следующей фразе я тоже не был уверен, но надо же было сестру успокоить:

– Все равно параллельно рельсам пойдем – видишь, направление то же? В крайнем случае, за часок до станции дочапаем, ну, до следующей.

Мы не дочапали до следующей станции. Потому что на указателе было написано: «Лашманлык».

Если знак не врал, дорога вела в папину деревню.

И теперь у нас с Дилькой по жизни, по всей жизни, остались всего два варианта. Сидеть, ожидая чуда, у двери в свинарник. Или идти в Лашманлык. В папину деревню, из которой папа с мамой вернулись в прошлые выходные.

6

Я сперва очень испугался. Да как так Лашманлык, да не бывает таких совпадений, да он вроде совсем в другой стороне находится. А чего пугаться. Я же не помнил ни фига: ни через какой район мы ездили в деревню на машине, ни какая станция была перед Лашманово. Да и зачем мне было это помнить. Я в деревню не собирался, тем более без родителей. Зато теперь знаю, что перед Лашманово идет Шагивали. Странно, конечно, что мы с Дилькой целый железнодорожный прогон пешком отмотали. С другой стороны, мы старались. И может, рельсы тут петляли, а мы срезали. Не важно это все. Важно, что теперь есть куда толкнуться.

Во-первых, здесь живет äbi[19]. Во-вторых, здесь должен быть телефон. Наконец, тут должна быть милиция, или школа, или администрация, которая занимается потерявшимися или одинокими подростками и уж позаботится о том, чтобы добросить их хотя бы до станции. В конце концов, я тут кого-то знал и что-то помнил. Выберемся по-быстрому.

До деревни-то мы добежали и впрямь быстро. То ли организмы от вони спешили удалиться, то ли второе дыхание открылось. А может, немятая дорога помогла. Мимо нас, между прочим, за все утро – а, нет, уже за полдня – ни одна машина или там трактор не проехали. И ночью моторов не было слышно. Впрочем, лошадей и коров с собаками тоже. Не иначе, местное население целиком свиноводству отдалось. Брр.

Выходит, вся округа тихая и неподвижная. Да и кто будет в марте по полям бегать. Дома все сидят, коров доят и телик смотрят.

Но раньше дороги были колесами изрезаны, глубоко и с подвывертами. А теперь мы шли словно по глаженой глине, по которой с осени никто не ездил. И снег как лег ровненько, так и стаял.

Ездить-то должны были. Мои родители на похороны и поминки Марат-абыя, например. И они ведь не одни там были. Или гости с другой стороны заезжали? Конечно, с другой, чего им через свинарник ездить. И на фига такая дорога, из свинарника, вообще нужна, непонятно. Папа наверняка сказал бы, что грязные деньги отмывают. Ну, его и спросим. Когда все кончится.

Больше все равно спрашивать некого. Я, честно говоря, когда в Лашманлык входили, не хотел на знакомых натыкаться. Начнут с разговорами лезть, узнавать, кричать, как я вырос и какой красавицей Дилька стала, спрашивать, чего так долго не приезжал, и все такое. И про родителей спросят. Ни о чем говорить я не желал.

Ну и не стал. Пусто в деревне было.

Дом äbi стоял с краю Лашманлыка, но не с которого мы зашли, а с противоположного. Небольшая беда. Вся деревня тянулась вдоль одной не очень длинной улицы. Дворов здесь было, конечно, побольше, чем в поселочке за спиной. Но больше не в десятки раз. Заодно и посчитаем.

Двадцать три двора оказалось. Одиннадцать по левую руку, наш был двенадцатым по правую. Мы прошагали мимо чуть медленнее, чем по полям. Вернее, проскакали заторможенным шахматным конем. Прое́зжая часть здесь все-таки была раздолбанной. Вернее, как раз проезжей частью эту полосу неравномерно распределенной грязи назвать было нельзя. Две колеи с вывороченным из каждой двойным-тройным кудрявым гребнем неприличной формы и цвета, местами подмороженным, местами обмякающим под солнцем. Да я не дорогу рассматривал, привык я к ней за ту пару дурацких каникул-ссылок, а по сторонам. Вернее, по домам смотрел.

В Лашманлыке домов пять давно пустовали, у стольких же хозяева были, но наездами из Балтасей, Аждахаева или Арска: весной сажали картошку, летом несколько раз прибывали на шашлыки, осенью выкапывали картошку, собирали яблоки и отбывали. Смысла я не понимал. Картошка была мелкой, яблоки кислыми. Привычка, что ли. У наших родителей, к счастью, такой привычки не было. И воспитывать ее в нас с Дилькой они не стали.

А местные, похоже, сами перевоспитались. Понятно, что по колхозному календарю до весны с полевыми работами, посевной и чего там еще бывает, не помню, оставался еще месяц. Но уже пора было в огородах прибираться или мангалы вытаскивать. Какое там.

Ни одного дымка над трубами не струилось. А ведь дубак, у меня без шапки башка как стеклянная банка стала, нос не дышит уже. В Лашманлыке теперь центральное отопление, что ли? Или газовое? Так нет в деревне газа, трубы же эти дурацкие вдоль домов не тянутся – а должны, я их из окна электрички насмотрелся. Или баллоны, как у äbi? Раньше такие баллоны всего в паре домов были, где хозяева могли на машинах в райцентр мотаться. Конечно, все могли внезапно разбогатеть и обзавестись машинами – но где тогда эти машины? И вообще, где все и всё?

Лашманлык всегда неказистым был, а стал заброшенным. Заборы выцветшие и облупленные, многие стояли-то с большим трудом, переплетя косые штакетины как попало. Насколько можно было различить, не лучше выглядели дома, которые раньше, я помню, красились в веселенький голубой, реже в зеленый и коричневый цвета. Улица всегда была некрытая, но из-под каждых ворот языками торчали деревянные площадки, чтобы грязь во двор не носить. Так вот, доски в этих языках дико гуляли под ногами, а пару раз мы вообще чуть лодыжки не переломали. Ладно я успел дырку перескочить и Дильку удержал. Ну и стекла во многих домах были расколочены. Тюлевые занавески за ними висели черно-серыми тряпками. Не только в доме Ваисовых, который всю дорогу пустовал, но и у Закир-абыя, и у Камария-апы, которые меня все время чаем с пастилой запаивали и на помощь которых я особенно рассчитывал. На äbi-то особого расчета не было – старенькая она совсем.

Мы с Дилькой точно и не знали, насколько старенькая. Последний раз, когда я спрашивал у папы, сколько его бабушке лет, он сказал: «Вроде девяносто два». Тогда я напомнил, что и в предпоследний, и в самый первый раз тоже было девяносто два. Что она, за семь не то десять лет совсем не постарела? Папа засмеялся и сказал, что каждая женщина сама выбирает возраст, в котором ей комфортно. Потом объяснил, что äbi не его родная бабушка, а что-то типа двоюродной прабабушки – она мачеха деда Марат-абыя, а Марат-абый папе не то троюродный, не то совсем девятая вода. Хотя все равно старшая в роду, и не знать ее жизнеописание – стыд и позор. Займусь, пообещал он. Возможно, занялся. Он не врет обычно. Но я после этого уже не переспрашивал. Теперь получалось, что шел к äbi за помощью, а сам про нее толком ничего и не знал.

Конечно, возраст собеседника – не та вещь, которую прям необходимо знать. Все равно неудобно.

Дом я узнал. Он тоже обветшал, неожиданно резко за два-то года. Но красный почтовый ящик на воротах все горел как новенький, с крыши слегка заходила в небо коричневая лестница, а за чердачным окном, наверное, до сих пор торчал капитанский мостик, который я сколотил из ящиков на пятый день своей первой ссылки, совершенно озверев от тоски и отсутствия компании. А поиграть так и не успел: маму с Дилькой наконец выписали из больницы, и папа забрал меня домой. А к следующей ссылке я из морских игр вырос, да и не один страдал.

Пришли все-таки. А то мне совсем уже дурацкие мысли в голову лезли. Не скажу какие, ну их.

– Узнаёшь, Диль? – спросил я, заулыбавшись.

Дилька молча пожала плечами. Когда я уже забренчал кольцом двери, спросила:

– Абика здесь живет?

Я не стал придираться к дурацкому слову, кивнул и забренчал сильнее. И сообразил, что äbi может и не слышать, а больше в доме никого не осталось. Совсем запоздало ошалел от того, как можно было старую-престарую бабулю оставить одну в большом неуютном доме без отопления и с вечно переклинивающей газовой плитой. Отмахнулся от этих мыслей – может, она сама ехать не хотела, в конце концов, родителям и куче родни виднее – и повернул кольцо. Дверь, конечно, легко открылась. Сразу так надо было. Кто ж знал.

Я взял Дильку за руку, и мы вошли во двор. Во дворе было пусто, но хотя бы чисто. Совсем чисто. Ни щепок, ни помета: ровненький песок с опилками, как на пограничной полосе. Ну да, старушке-то проще по доскам ходить, не срезая, чем молодым, – а молодые, уезжая с похорон, убрались.

– Äbiem, sin öydä те? – сказал я громко. – Ви omqlarıň, Nail Bilä belän, Qazannan qunaqqa kildek[20].

Никто не ответил. Мы уже поднялись на три ступеньки и подошли к двери в сени, когда я разглядел короткую полированную палочку. Ее вместо замка вставляли, чтобы дверь не открывалась, когда все из дому ушли ненадолго. Ну и чтобы случайные гости видели, что хозяев нет, но скоро будут, так что можно вынуть палочку и подождать дома. Воров в Лашманлыке почему-то не боялись.

Мы тоже войдем. Тем более что я совершенно не представлял, куда могла уйти äbi, с ее-то ногами и вообще скоростями. В туалет разве что – он на заднем дворе. Как всегда, с кумганом в обнимку. Не проверять же. Подождем.

Ждать на пороге было холодно. Я вытащил запорную палочку и толкнул дверь. Толкнул еще раз. Примерзла, что ли. Пнул – и тогда она дернулась и открылась.

– Нельзя ногами, – сказала Дилька.

– Ага. Ты так не делай, поняла? – велел я, и мы вошли.

В сенях было темно и холоднее, чем на улице, – но это всегда так. Я взял Дильку за руку, повел по трем ступенькам вверх и нащупал дверь. В Лашманлыке жилая часть избы как бы на полуторном этаже строилась. Мы быстро вошли в большую комнату и огляделись. Мне стало тоскливо.

Здесь было пусть не темно, но сумрачно – и тоже очень холодно. И пахло сырыми подушками. В комнате не хватало стола и двух шкафов из трех, а диван у дальней стены откровенно развалился – левый подлокотник отошел от сиденья на полметра. И пестрых занавесок за печкой, где всегда спала äbi, не было. Вообще там, в самом теплом обычно углу, больше не было ни одеял с подушкой на высоченных перинах, ни полушубков, из которых я строил штабик. Я присел и заглянул в печь. Там остался тонкий слой серой золы, на вид совсем холодной и слежавшейся. Щупать я не стал. Отодвинул занавеску, отделявшую большую комнату от спальной, – и заморгал. В спальной было совсем пусто. Не осталось ни трех кроватей с перинами, ни шкафа, ни даже половиков. А их и в большой не осталось, оказывается. От полной пустоты голую комнату спасала только куча фоток на стене в дальнем углу. Черно-белых в основном, папа такую кучу коллажем называл, они почти во всех домах в Лашманлыке были.

Блин, я дом перепутал, что ли?

Или äbi переехала, а нам не сказал никто?

– Наиль, а где абика? – спросила Дилька, не выпускавшая моей руки.

Мы почему-то на цыпочках прошли к фотографиям. Не перепутал я дом. В самом центре коллажа, выше бритоголовых или красиво зачесанных предков, висел наш с Дилькой цветной портрет. Оба почти лысые, я ушастый, а Дилька с щеками на полснимка.

Я такую фотку и не помнил.

Я машинально поправил карточку сияющих папы с мамой в свадебной одежде. Она висела под нашим портретом, топорщась, типа ее за уголок оторвать от стены решили, но раздумали. У нас дома такая же здоровенная фотка в самом старом альбоме лежала. Целая. А тут уголок чуть порвался, наехав на маленький цветной снимок Марат-абыя. Он печально так стоял возле низкого заборчика. Я наклонился и рассмотрел плиту за заборчиком. Надгробие это было. С полумесяцем и надписью: «Фǝхетдинова Шǝмсиханур Мɵхамметдин кызы». И датами жизни.

Äbi, оказывается, было девяносто семь лет.

Она умерла два года назад.

Часть третья

Без дома

1

– Häy, malay, sez monda nişläp yörisez?[21]

Тетка появилась ниоткуда. То есть я в нынешнем состоянии и слона бы заметил, только уперевшись носом в морщинистую коленку. Но вроде не было ее, когда мы на улицу вышли, – тетки, а не коленки. Хотя коленки тоже не было. И я в ступоре вряд ли больше пяти минут провел.

– Здрасте, – сказал я.

По-татарски, конечно. С этого момента я говорил в основном по-татарски. Так получилось.

– Вы одни, что ли? – не унималась тетка.

Была она толстая, в сером пушистом платке вокруг довольно симпатичного лица и толстой ярко-желтой дубленке. А, еще валенки на ней были. С галошами. Не сильно ее эти галоши спасали, должен я сказать.

– Мы в гости приехали, – сказал я.

– Да к кому тут в гости? – удивилась тетка.

Я кивнул на избу äbi.

– А. Вы на семь дней, что ли? Так они когда еще были.

Я неопределенно кивнул. Тетка, к счастью, покатилась мыслью в другую сторону.

– Ты Рустама сын, что ли? Рамиль, нет, Гамиль?

Я неопределенно кивнул и слегка надавил Дильке на плечо, чтобы не лезла с уточнениями.

– Ой какой большой вырос, красивый, – запела тетка, подходя ближе и рассматривая. – А сестренку я и не видела – красавица ведь. Красавица, тебя как зовут?

– Ляйсан, – быстро брякнул я.

Ляйсан и Алсу – это чуть ли не самые популярные имена у нас, даже популярнее Эль и Гуль, которыми все-таки девчонок постарше меня называли.

– Ляйсан, дочка, – умильно согласилась тетка и зашарила в кармане.

Дилька заинтересованно следила за ней, переступая с ноги на ногу. Я обнаружил, что тоже не отрываю взгляда от теткиного кармана, да еще слюну сглатываю, и разозлился на себя всего и на тупой желудок особенно.

Правильно разозлился – ничего тетка в кармане не нашла и спросила, незаметно вытаскивая пустую руку:

– А меня ты не помнишь? Я Таскиря-апа, Шайхимардан-абыя племянница, он вон в том доме жил.

Я помотал головой. Не помнил я ее, совсем. Шайхимардан-абыя помнил – старый такой, с бородой, хромал и с палкой ходил, еще планочки разноцветные у него на коричневом пиджаке были. Или это Нариман-абый был?

– Ну да, – согласилась тетка, – ты ж меня всего разок и видел. А дядька мой умер, полтора года как.

Помолчав, я все-таки решился. Обвел подбородком улицу и спросил:

– А остальные?

– И остальные. Старики умерли, молодые разъехались, все вещи в соседние деревни раздали, Галиевы к нам в Аждахаево переехали, им дом выделили. Один твой дядя оставался, но и он вот… Все, теперь и деревня умерла. Нет больше Лашманлыка.

– А вы не здесь разве?.. – удивился я.

– Нет, нет. Я из райцентра, из администрации, как раз документы тут собираю об упразднении.

Я не понял, что такое «упыразы ниний», потом удивился, почему бы не сказать это по-татарски, полно ж слов типа «закрывания» или «ликвидации», потом вдумался по-русски и по-татарски, ошалел и переспросил:

– Каком упразднении?

Таскиря-апа вздохнула, повела рукой, как я подбородком, и объяснила:

– Дома опишем, заколотим, документы оставшиеся соберем – и в архив. Деревня как населенный пункт закрывается. Тебе родители разве не сказали? А где они, на кладбище?

– Да-да, – ответил я, чтобы не молчать. И даже не вздрогнул.

– А вы чего тогда здесь делаете? Идите туда, вас же потеряли небось.

Я проклял себя за то, что дадакнул. Правда, можно было и назад отыграть – сказать, например, что не понял. И сесть этой Таскире на хвост, чтобы накормила, обогрела и вывезла отсюда в какую-нибудь цивилизацию. Я спросил:

– А вы куда сейчас?

– Говорю же: сейчас по этой стороне пройду, опись сделаю, сколько успею, потом в Аждахаево.

– На машине? – с надеждой уточнил я.

Тетка засмеялась:

– Какая машина, пешком. Ну, тут недалеко, три километра.

Я кивнул. Кормежка и согрев отменялись. И на хвост садиться тоже особого смысла не было.

– А на станцию как выйти, туда? – спросил я и махнул рукой в сторону, в которую дорога уходила от нашего дома. От бывшего нашего.

Очень мне хотелось, чтобы там был выход к какой-нибудь станции. А идти обратно очень не хотелось. Да и толку-то в возвращении, если эта зараза в ватнике свинарник не открыла. А даже если и открыла, нет у меня сил через заборы прыгать. У Дильки тем более.

– Железнодорожную, что ли? А вы разве не на машине? – удивилась Таскиря-апа.

– На электричке.

Она заозиралась, видать решила, что я шучу так, но все-таки сказала:

– Ну да, как раз от кладбища и пройдете, – и показала рукой куда. – Вы сюда так и шли?

Я кивнул.

– А вы в дом заходить уже не будете? А то я бы с него начала и опечатала бы сразу, – сказала Таскиря-апа и вспомнила: – Вы же все нужное оттуда взяли?

Я снова кивнул и сказал:

– Мы пойдем. Будьте здоровы.

Это по-татарски так прощаются, saw bulıçız.

– Будьте здоровы, – сказала и Дилька.

Тетка заулыбалась и сказала:

– Ой ты красавица моя. Привет родителям передавайте. Пусть там долго не задерживаются, а то на последнюю электричку опоздают.

Я снова кивнул, шагнул и остановился, чтобы ошалело спросить:

– Почему опоздают? Она во сколько?

– В четыре-полпятого, что-то такое.

– А сейчас сколько?

Она пожала плечами:

– У меня тоже часов нет. Третий час, думаю.

– Будьте здоровы и благополучны, – сказал я совсем красиво и торопливо повел Дильку из деревни. Нечего здесь было делать.

– От кладбища дорожка ведет по левой стороне, прямо к станции выйдете, – сказала Таскиря-апа вдогонку.

Я оглянулся и поблагодарил.

– Наиль, а что такое zirat? – спросила Дилька, сбиваясь с шага на бег.

– Парк такой, – соврал я, чтобы не буянила.

Кладбище и в самом деле напоминало парк, заброшенный. Я на нем всего раз был: Аяз, внук стариков Бакиевых из соседнего дома, потащил, когда с родителями приезжал в гости к своим. Мы за эти полтора дня почти сдружились, почти разодрались, но расстались вполне нормально и общались до сих пор время от времени. Через Сеть. Он в Альметьевске живет.

С тех пор кладбище вообще как лес заросло: и березы за оградой были, и сосны, а голые кусты и всякий серый замерзший бурьян стояли вообще густо – и высоко, почти по пояс. Даже столбы, на которых висела калитка, были будто воткнуты в пучки мятого сена. И плит тоже почти не видно – заросли. Плиты были не за всеми заборчиками: кое-где стояли деревянные пирамидки с жестяными полумесяцами. Но и их за травой почти не видать, особенно Дильке. Хоть какая-то радость: парк и парк, бояться нечего.

Я надеялся пройти сквозь кладбище кратчайшим путем и выбраться на дорогу к станции, указанную теткой. Но тут не было кратчайшего пути. Были плохо заметные тропки, закрученные как упавший провод от наушников. Я пошел все-таки в нужном направлении – и почти налетел на сломанную оградку со слепой, к счастью, плитой.

– А это что? – спросила Дилька.

– Памятник, – брякнул я и испугался, но Дилька просто сказала «а» и без паузы продолжила:

– Наиль, я пить хочу. И есть.

Можно было честно признаться, что я тоже, очень. Еще остроумнее было бы начать объяснять, что на кладбище не говорят о еде. Я объяснять не хотел. И не только потому, что о Дилькиной психике заботился. О своей тоже. Так что отдал последний сок, про шоколад велел себе забыть, это на самый-самый крайний случай, – и попросил:

– Диль, ну потерпи немножко. Скоро должны выйти.

– К äbi? – спросила Дилька. – Она переехала, да?

Она ничего не увидела, не услышала и не поняла, значит.

– Типа того, – сказал я. – Ну скоро уже. Потерпи.

Мы вертелись в бурьяне, выискивая примятые тропки. Я старался держать курс и всякий раз, когда дорожка уводила нас вправо, на ближайшей развилке возвращался влево. Пока не понял, что, кажется, мы крутимся на одном месте. Во всяком случае, вот эту пару черных плит, тусклых и блестящих, на сравнительно лысом участке я точно уже видел – и, если не ошибаюсь, раза три. Я всмотрелся, шагнул к ним – и замер, занемевшей рукой удерживая Дильку позади.

Тусклая плита была той самой. С фотографии из дома äbi. А в том месте, где на снимке напряженно стоял Марат-абый, вытянулся невысокий холмик. И на блестящей плите было написано: «Марат Миңǝхмǝт улы Госманов» — и даты жизни.

Где стоял, там и лег. И прожил-то, оказывается, всего сорок три года.

Новая плита стояла не рядом с тусклой, а на метр дальше. Все-таки вандалы шалят, из-за которых папа сорвался в выходные. Но ведь выяснилось, что никаких вандалов нет. Значит, есть все-таки. Вон и земля в изголовье потревожена, трещина и будто следы.

Я пригляделся и сообразил, что плита стоит, где поставили. Точно, нельзя памятник на могилу сразу ставить, надо, чтобы год прошел, что ли, – чтобы земля улеглась. Вот она и улегалась – оттого и трещина. А следов нет никаких. Показалось.

Наверное, надо было что-то сделать у могилы родственников: посидеть, сказать чего-нибудь или помолиться. Нет, у могил вроде запрещено молиться. Ну не знаю я. И сам здесь задерживаться не хочу, а Дильку пугать тем более.

Напугать-то нетрудно. Следы вот придумались, треск какой-то за деревьями. И еще я уловил чуть ли не верхним веком движение далеко за бурьяном.

Я вскинулся. Глаз успел, кажется, ухватить коричневую запятую, которая тут же исчезла, но по шевелению травы было понятно, что сутулая спина так дальше и бредет. В нужную нам сторону. И гад я буду, если это не та самая бабка, которую я видел из стога и которую совсем позабыл. Значит, она прошла впереди нас сквозь жуткий свинарник, где-то здесь отвисла, пока мы по воротам лазили, и теперь перла к станции. Куда еще-то.

– Пошли, Диль, – сказал я и твердо повел ее вперед, стараясь не напороться на пики оград, но и не отрывать глаз от уходящего шевеления травы.

Дилька вяло спрашивала, куда мы опять бежим и почему в парке так много табличек. Я на ходу что-то врал, она вряд ли верила, но хотя бы ход не тормозила. Мы удивительно быстро и почти не петляя выскочили примерно в то место, где я заметил бабку, и еще шустрее дошагали до разваленных деревянных ворот. Ворота должны были перекрывать дорогу, втыкающуюся в недалекий смешанный лес. Ничего они не перекрывали даже в лучшее время – ну что могут перекрыть две лесины, торчащие на уровне лодыжек и пояса? А теперь смешные завязки из мочала, которыми жерди были привязаны к стойкам, оборвались, и лесины уткнулись носом в землю. Мы с Дилькой перешагнули и устремились к чащобе, у которой коричневая запятая быстро стягивалась в точку.

Дорога была разболтанной, но не по-деревенски широкой. А высокая трава по обе стороны, оказывается, росла – ну, сейчас не росла, а мертво торчала – поверх неохватных пней. Когда-то здесь был лес, густой и дикий. Его вырубили. А впереди, значит, нас ждал невырубленный, густой и дикий. Эта мысль меня приостановила. Только я сообразил, что все равно лашманлыкцы эту чащобу подпиливали и что в непроходимые дебри такие широкие дороги обычно не ведут. По-любому бабка древняя туда идти не боится, а я испугаюсь, значит?

И мы пошли дальше – в сырую густую тень, которую ронял лес, почти убравший солнце за верхушки самых высоких деревьев. Лишь два лучика прилетели, прямо в глаз. Мы с Дилькой одновременно ойкнули, запнувшись, переглянулись, засмеялись и пошли дальше. И услышали птиц, много, разных. Стало спокойнее.

С поляны-то не видно, но чащоба оказалась сильно прореженной, одно дерево на три пня. Причем пни, насколько я разглядел в тени и на ходу, были не ровными, от пилы, а слегка заостренными, как обкусанный карандаш. Топорами еще рубили, что ли? Ладно, надо сыщицкие способности вперед направлять, а не по сторонам. Где бабка-то?

Немножко наддав, мы выскочили на совсем солнечную плешь, заваленную охапками тонких корявых веток, и я опять заметил коричневую спину, мелькнувшую не впереди, а за стволами слева, – дорога плавно поворачивала. На свету я бабку так и не увидел – только в тени. Жаль, технику хода изучил бы. Во чешет, старая, восхитился я, вспомнив, что и с утра она копоти давала, что твой олимпиец. Вспомнил я и поганое место, в которое бабка нас завела. И как бы сейчас куда похуже нам экскурсию не устроила. Да ну, решил я, снаряд в одну воронку дважды…

Неправильно решил. Снаряд, конечно, не падал, ни в прямом смысле, ни в переносном. Свиньи нас больше не встречали.

Мы просто заблудились.

2

Как-то папа показал мне в глянцевом журнале картинку с огромным салатным на солнце лесом и сказал: «Наиль, хотел бы здесь жить?» Я, пожав плечами, с достоинством ответил: «Я же не клещ».

Картинка мне понравилась, но я бы лучше на берегу моря жил. А если между лесом и полем выбирать, так лучше поле. Не потому, что по-татарски поле – это простор и вообще кайфы – вон Гуля-апа у нас на даче после бани сядет чай пить и стонет: «Säxrä[22]…» В поле виден горизонт, и ясно, что цель – вон она, даже если три раза сдохнешь, пока доползешь. А в лесу ни горизонта не видно, ни цели, и есть ли они вообще, непонятно – так что, может, лучше прямо сейчас сдохнуть, не тратя силы.

Лес давит.

Коричневую спину я потерял из виду минут через пять, едва дорога превратилась в тропку, а лес стал густым. Это махом случилось. Шагали себе по тракту, сравнивая толщину стоявших у самой дороги берез и каких-то желто-серых деревьев, не знаю, как называются, с охватом сосен третьего-четвертого, хорошо видного ряда. Дилька мне руку то выдергивала, то на излом вела – шла зигзагом, приседая и подпрыгивая: белочек с зайчиками высматривала. Типа сидят они в две шеренги вдоль дороги и ждут, когда ж Дилечка придет на них полюбоваться.

И раз – нет ни сосен, ни просветов. Корявый забор из сплошных грязновато-крапчатых стволов, как в мультиках про богатырей. Только не такой изящный, с редкими проплешинами, занятыми неровным серым бурьяном поверх кочек. И Дилька руку мне уже не мучит, а просто сжимает, смирно шагая плечом к локтю, потому что для зигзагов и отскоков места не осталось. И темно, будто время восемь минимум.

А может, и вправду восемь? Сколько мы идем-то?

– Наиль, а что, ночь уже, что ли? – спросила Дилька, напряженно глядя перед собой.

– Не, что ты, – уверенно ответил я. – Четыре, ну пять максимум. Лес, вот солнца и не видно. Мы же идем чуть-чуть, даже и не устали…

– Я устала, – стыдливо сказала Дилька, поджала губы и опустила голову.

И я понял, что тоже устал. Страшно. А что делать? Бабку-то нагонять надо.

– Наиль, а у нас покушать ничего не осталось? – спросила Дилька.

Добивая.

– Нет, не осталось, блин, ничего, я же сказал! – почти заорал я.

Дилька заморгала и отвернулась.

Я вздохнул и сказал:

– Давай на спину.

Я не знаю, сколько шел, – сперва почти быстро, даже упавшие стволы за нефиг делать огибал, потом заметно, то есть деревья хотя бы за спину отъезжали, потом понял, что совсем стреноженного коня изображаю, и просипел Дильке, чтобы слезала. Не очень долго. Но взмок и вообще вымотался на нет, будто с по́том последние силы оттекали. Дилька лихо соскользнула на землю, я удержался на ногах, поискал глазами пенек или поваленное бревно, ничего не нашел и присел на корточки, уперевшись перчаткой в твердую сырую землю, – а то на колено упал бы. Оно, конечно, и так загвазданное было, хуже, чем после футбола, мама увидит – убьет. А может, даже если не увидит… Ладно.

Хуже всего было, что деревья поперек тропы лежали. Не в том смысле, что идти тяжело. А в том, что этой дорогой, значит, сто лет никто не ходил и тем более не ездил. Ну или все тут как бабка – легкоатлеты широкого профиля.

Дилька присела рядом, виновато заглядывая мне в глаза. В синем полусвете казалось, что у нее под глазами тени нарисовались больше очков, а щеки сдулись вдвое. А может, и не казалось. Она ничего не говорила, просто смотрела на меня. Устала, мелкая, и жрать наверняка хотела. Я-то дико хотел. Придется дальше хотеть. Весна, ни грибов, ни ягод нет и быть не может. Шоколадкой делиться, что ли? Толку-то с нее. Да и самый-самый крайний случай еще не настал.

Я напрягся, вспоминая, чем еще можно питаться в лесу. Корешками, орешками. Хвоей. Смолу можно жевать. Но корешков я не знаю, у орехов явно не сезон, а смолу ногтем, поди, не наковыряешь. Остается хвоя, ее до кучи, знай жуй. Только этим в лучшем случае от цинги спасешься, но не наешься. А цинга для нас с Дилькой вряд ли была угрозой первого ряда.

Дилька смотрела уже не на меня, а в землю. Не плакала, и то хлеб. Я представил себе хлеб, булку с хрустящей коркой, которая ломается и продавливается под пальцами, а там мякиш. Ну или буханку черного, кислого, с солоноватой горбушкой. Ну и зачем я это себе представил?

В принципе, можно найти гнездо белки и разорить его, – может, там с зимы остались те же орехи с сушеными грибами. Ага, с пирогами и блинами. Местные грызуны Дильку и ее тупенького абыйку ждут не абы как, а к накрытому столу. Представляю я себе эти запасы: сморщенный орешек да горсть грибной муки вперемешку с прелыми листьями и сырыми ошметками коры.

Лучше уж белку разорить. Нож у меня есть.

Стало противно.

И потом, как бы самого меня не разорили. Есть кому.

Насчет медведей не знаю, но волками меня во время ссылки постоянно пугали: один со двора не выходи, ты не слышишь, а они по ночам воют, в прошлом году у хромого Фархи трех овец задрали, а зимой наша äbi одного чуть ли не палкой от сортира отгоняла. Врали, поди. Но проверять очень не хотелось. Да куда мы денемся?

Вперед.

Я сказал:

– Все, Диль, отдохнули. Идти можешь? Здорово. Вперед.

Дилька действительно прошагала очень солидно, но вскоре, конечно, забралась мне на спину. Это не только тяжело оказалось, но и хорошо. Не то хорошо, что физкультура и массаж, ну их на фиг, а то, что высоко сижу – далеко гляжу. На пешем ходу сестра под ноги смотрела, как я и велел, а как верхом очутилась, стала очень внимательно из-за моего плеча позыркивать. Я бы развилку пропустил, а она сказала: «Тут две дороги». Я остановился, покачался, сосредоточился и разглядел, что основная трасса, по которой так бы и пер дальше, уходила чуть вправо. А влево, в более вероятную сторону рельсов, если я, конечно, совсем не заблудился, вела малозаметная тропа. И вот на ней было что-то похожее на примятости, а на трассе – нет. Это насколько мы с Дилькой могли сквозь совсем густой сумрак рассмотреть.

Мы поперли по тропе, сделав всего одну остановку. Я сказал: «Погоди, не слезай», потому что обратно закидывать будет еще труднее и потому что звук, который меня остановил, мог оказаться не совсем глюком. Лучше пусть Дилька эти глюки у меня на спине пересидит. Раскорячившись, я выдрал из внутреннего кармана пенал с ножом, выбросил наконец пенал, проверил, легко ли нож выходит из ножен, – зря, кстати: оказалось, что нелегко, – и сунул в правый наружный карман.

Сделал еще десять шагов, и Дилька сказала:

– Дом. Наиль, там дом!

Я тяжело выпрямился, поморгал, чтобы пот в глаза не тек, осмотрелся и сказал:

– Сползай.

Я бы его не заметил – под ноги смотрел, а надо было сильно в сторону. Не было съезда с дороги или растоптанной обочины. Просто за очередной проплешиной стоял частокол не из живых и здоровых, а из тонких и срубленных стволов. А далеко за ним разодранным черным конвертом раскорячилась изба. Она казалась не сильно большой на фоне здоровенного двора и особенно леса вокруг. Но ничего, мы с Дилькой как-нибудь вместимся. Плохо только, что никакой протоптанной дороги к частоколу видно не было. Не то что мне траву топтать тяжело. Но получается, никто в этот дом давно с дороги не заходил. Стало быть, никто сюда продуктов не подвозит и, по ходу, не живет.

С другой стороны, кто-то ведь здесь жил, питался и мог, уходя, не все с собой забрать. Это я в Лашманлыке дурак был, еды не поискал. А тут, как это говорится, по сусекам поскребу. Конечно, всякие белки-лисы-медведи могли нас опередить. Но если пару картофелин найдем – легче будет. Даже если спичек не отыщется. Был у меня период, когда я картошку сырой жрал. Быстро кончился, к счастью, но навык остался. И Дилька, если голодная, сырым обойдется. Главное – под крышей переночевать.

Рано делить тело ненайденной картошки.

Мы осторожно, чтобы не поломать ног на кочках, пошагали сквозь слепую траву к частоколу. Я держал Дильку за локоть, похваливал ее зоркость и внимательность, а сам оглядывал частокол. С растущей надеждой.

Особых кочек не было, – видимо, к усадьбе, ворота в которую были чуть левее (чтобы с дороги не светиться?), и ходили, и ездили, так что утоптали. Частокол выглядел непотревоженным, ворота из обитых досками брусьев были закрытыми, узкая, но мощная калитка рядом – тоже. Есть, короче, шанс найти этот человеческий уголок не разбавленным зверьем. И еду найти шанс есть. Может, я ошибался, но едва просматривавшаяся от ворот куча была компостной. Значит, было тут что удобрять и было чем. В избе остатки не найду, так в земле покопаюсь. В картофельном поле, в грядках, на даче, например, прошлогодние овощи то и дело попадаются, и иногда вполне съедобного вида, хоть мама и заставляет выбрасывать. Тут-то мамы нет.

Я негромко постучал в калитку. Подождал, стукнул громче, крикнул:

– Есть кто дома?

По-русски и по-татарски.

Удмуртского с марийским я не знал, да их деревни вроде сильно подальше были.

Дилька дернула меня за руку.

– Что такое? – спросил я нервно.

– Не кричи, – прошептала она.

– Почему?

– Слышишь? – Дилька подняла указательный палец.

Я прислушался.

Ничего не услышал, но кожа на спине двинулась широкой лентой снизу к затылку.

– Нормально, – бодро сказал я. – Не бойся, пошли.

Толкнул калитку. Вспомнил. Повернул шершавое, в дырках и раковинах, металлическое кольцо. Калитка с трескучим скрипом отошла на полшага и застыла. Уперлась нижним краем в землю, кажется. От старости провисла. Но мы не толстые, пройдем и так.

Во дворе как будто было темнее, хотя забор-то никак сумрака добавлять не мог – три жерди. Да что нам двор, нам в дом надо.

Мы быстро прошли по играющим под ногами доскам – спасибо, не скользили – вдоль грядок, которые, насколько я мог разглядеть, то ли были заброшены, то ли засевались без геометрического фанатизма. Неровные они были, помятые и жесткие на вид. Фиг мы здесь даже морковкин хвост найдем.

Я беззвучно рявкнул на себя: не боись, по-настоящему жрать захочешь – весь огород, а тут соток двадцать, на метр в глубину вспашешь. Морковку не накопаешь – с корешками чего-нибудь придумаешь.

Ладно, чего раньше времени-то.

Мы вскарабкались на совсем высокое крыльцо – и вторая ступень была высокой, а доски неровными и неплотными, словно высохшие обмылки слепить пытались. Я постучал в дверь дома, с тем же окликом, русским и татарским.

Никто не ответил, конечно.

Я толкнул дверь – она открылась с таким же трескучим скрипом, что и калитка, но ушла хорошо. Так что под скрип я испуганно успел поразмыслить над тем, почему в городских квартирах двери открываются наружу, а в деревнях – внутрь. И даже придумал: потому что в городах бандитов боятся, которые дверь вышибают, а в деревнях постоянно что-то в дом вносят, например дрова, руки заняты, так что дверь ногой пинают, а если на себя тянуть, так измучишься.

Я еще додумывал эту мудрую и бесполезную мысль, когда понял, что нет в доме никого. Вернее, не понял, а унюхал. Нежилой в доме запах был. Нежилой, застоявшийся и холодный.

Может, это и лучше. Как-то не получалось у нас с людьми в последние сутки. Попробуем без них.

Я вошел, автоматически поискал выключатель на стене – сперва как дома, на уровне пояса, потом как везде, на уровне головы, потом даже засмеялся. Откуда выключатель, если проводов нет и не было, наверное, никогда.

Дилька это тоже поняла – ну, может, и не поняла, но врубилась, что света нет. Застыла на пороге и сказала тихо, но звонко:

– Я без света не пойду.

Я остановился, сдержался, сосчитал до пяти и спросил:

– Почему?

– Страшно.

– Да ради бога, оставайся тут, – легко разрешил я и громко пошел сквозь сени.

Дилька тут же заорала:

– Наиль!

Типа я ее из окна выбросил. Сама нарывается, теперь визжит. Дура, блин. Сейчас как волки с медведями набегут.

Я поспешно подошел к ней и ласково сказал:

– Ну чего ты орешь?

И еще всякого наговорил, объяснил, успокоил и повел за руку.

Мне тоже, конечно, без света не сильно радостно было. Но я надеялся, что все деревенские избы устроены одинаково. Зря надеялся.

За дверью не было ступенек вверх, а были тесные сени. Я чуть не грохнул задранной коленкой и саднящим от пота лбом в следующую дверь. Она мягкая была, потрошеными валенками обита, что ли. Не расшибся бы. Хочется верить.

В общем, ручку, вмятую в толстый войлок, я нашарил, в дом вошел – а там снова все было не так. Занавеска, за ней торец лавки, я в него коленом, зашипел, запрыгал, стараясь не выпускать Дилькину кисть – впрочем, ее выпустишь, вцепилась, как краб в ныряльщика, – и повалился на другую лавку. Похолодел на лету: перекувыркнусь и башкой в стену, – но нет, почти не больно плюхнулся задом. Широкой лавка оказалась. Или это стол такой низкий? Не выпуская Дильку – ну или не выдирая своей руки из ее, – ощупал левой ладонью вокруг себя, ничего не понял: гладкие струганые доски, хоть ешь, хоть спи. Дурдом.

Блин, вставать-то опасно: вдруг тут вместо стульев кубы, как в детсаду, а шкафы с потолка свисают. Или грабельного типа, наступил – открыл, не увернулся – упал.

Тут я вспомнил, что можно подсветить телефоном. Полез в карман – и вспомнил, вторым, видать, слоем того, что в башке, куда девался телефон. Не башка, а торт «Наполеон». Может, чокнутые в дурдомах так же начинают? Они же через одного Наполеоны.

Я усадил Дильку рядом и негромко сказал:

– Ждем, когда глаза привыкнут.

– А сколько ждать? – уточнила Дилька страшным шепотом, вцепившись мне в локоть.

– Пока не привыкнут.

На счет «двадцать» светлые пятна и фигурки перед глазами стали таять и поплыли влево, на «пятьдесят» туда же метнулось черное пятно, на «семьдесят» Дилька сказала:

– А я вижу.

Я тоже видел.

Не было тут ни шкафов, ни кубов, ни грабель. Вообще почти ничего не было: ни стола, ни стульев, ни трюмо с зеркалами. Мы сидели на щите из досок, слишком низком для стола и слишком широком для кровати. Была еще одна лавка у дальней стены, рядом с ней странно забранный досками большой кусок глухой, без окна, стены – будто шкаф на зиму заколотили, а потом шкаф убрали, а доски оставили – и печь на полкомнаты. И все. Ну, если не считать тележного колеса, свисавшего на цепи с середины потолка, как обод люстры, какой-то железной посуды на лавке и кучи пестрых, кажется, занавесок, которые были везде: на окнах, на стенах, над печью и вокруг нее. Выставка-продажа прямо. Поэтому и воздух такой, пыльный слегка. Чихать хочется – но пока получается не чихать.

Дилька тут же чихнула и затряслась.

– Холодно, что ли? – шепнул я, обнимая сестру за плечи.

– Не, – буркнула она, прижимаясь к моему боку.

И правда, совсем не холодно, подумал я, начиная дрожать. Точно не холодно, тепло даже. Как в квартире с батареями центрального отопления – ну или с подогревом полов, у дяди Андрея такая. Поэтому из нас стылость и прет, по закону теплообмена.

Я хотел объяснить это Дильке, но решил проверить, почему тепло. Сказал: «Сиди» – и осторожно пошел по кругу, держа руку перед собой. Дилька что-то вякнула вслед, но совсем ныть не стала. Правильно, пусть дураки да волки в темноте скулят.

Батарей, вмонтированных в стены, я не обнаружил, полы были прохладными, а вот шершавая печка теплой. Не горячей, и вообще непонятно, то ли она греет комнату, то ли сама от комнаты согрелась. Но можно к ней придвинуть лавки и переночевать в тепле. А можно подтопить еще, сообразил я и попытался вспомнить, видел ли дрова. Во дворе. На траве. Ладно, наломаем, если что. Из забора можно деревяшку вытащить. А огонь? Трением добывать?

Разберемся.

В печку заглянем, вдруг там и дрова, и угли, и набор каминных спичек с коллекцией золотых зажигалок.

Я, чуть не опрокинув прокравшийся под ноги кувшин, снял скрежетнувшую заслонку, успокоил Дильку и заглянул в печь.

Жаром оттуда не пыхнуло, и дров с углями тоже не было. Пусто было, выметено, и только в глубине висело пятно светлой мути. Я поразглядывал его, ничего не понял и медленно полез рукой. Пришлось тянуться. Пальцы ткнулись в твердое под мягким. Я застыл, ощупывая, сообразил, подцепил, вытащил с гулким шорохом, сказал всполошенной Дильке: «Сейчас-сейчас», размотал, понюхал, полез рукой, попробовал, взвыл и потащил к сестре.

– Чего, Наиль? – жалобно спросила она тонким голосом.

– Вот чего, – торжественно сказал я, бухая чугун на полати.

Это был натуральный чугун, как на картинках. Бокастый, закопченный, тяжеленный, замотанный широкой белой тряпкой. И почти полный каши. Вернее, отваренной крупы – незнакомой, мелкой и слипшейся в комья. Но дико вкусной. Невероятно. Куда вкуснее любых каш на молоке, с маслом или мясом.

Дилька сразу забурилась с обеих рук, я некоторое время снисходительно улыбался, потом сказал: «Э, давай по очереди», а еще потом с трудом выпрямился, накрыл чугун ладонями и сказал: «Хватит, а то сдохнем щас, заворот кишок будет».

– Еще, – заныла Дилька, шаря руками по доскам, – явно упавшие крупинки ловила.

– Себя послушай, – посоветовал я. – Пузо же лопнет.

Дилька помолчала, прислушиваясь к ощущениям, а может, дожевывая, – и засмеялась.

– А вот, – сказал я назидательно.

– Наиль, а там много осталось?

– Полгоршка, на день еще хватит, – ответил я, с удовольствием замерив запасы.

Надо было руки помыть. Или хотя бы облизать. Но не при Дильке же. Да и устал что-то.

– Клево, – довольно сказала она. – А что это за каша? Я такую не ела никогда.

Я сонно пожал плечами, понял, что Дилька не видит, и заставил себя произнести:

– А хэзэ. Пшенка какая-нибудь. Или просо. Или конопля. Чего ржешь? Раньше ели коноплю, вовсю.

– Ты сумасшедший, что ли? – спросила Дилька. – Это же плохое растение.

– Я тебе книжку народных рецептов покажу, – пообещал я, решив не вдаваться в подробности по поводу того, как мы всем классом вслух читали рецепты пельменей с коноплей и прочих легалайзовых радостей. – Чего вошкаешься?

– В туалет хочу, – сказала Дилька.

– Ну пошли, – благодушно согласился я.

– А где он?

– Да найдем сейчас.

– А там бумага есть? Мне надо.

– Бумага… бумага. Бумага вряд ли.

– Мне надо, – повторила Дилька.

– Погоди, сейчас найдем.

– Мне надо! – крикнула Дилька, топнув.

Я зарычал и вслепую пошел шарить по комнате. Ничего, конечно, не нашел и от отчаяния велел:

– Короче, пошли, я на крайняк занавеску…

– Qumğannı aña alıp bir[23], — сказала старушка с печки.

3

Могли бы и догадаться, что каша в печке не сама родилась.

Я помог старушке спуститься, она легонькая совсем была. Вытащил из-за досок кривые свечи и спички, запалил фитили и расставил, куда было сказано. Почти не дрожащей рукой.

Дилька, к счастью, обошлась негромким визгом – а я-то боялся, что ей кумган немедленно понадобится. Честно говоря, он мне чуть не понадобился. Но я юноша храбрый и тормознутый: сперва выдохнул с облегчением и только потом принялся соображать, а чего нам грозило-то. А Дильке кошка помогла. Вернее, кот. Здоровый, черный, оба уха в бахрому разодраны, и глаза отсвечивают фиолетовыми катафотами. Кото-фоты.

Я вообще-то котов презираю, они хитрые, наглые и голубей жрут. Я больше собак люблю. А татарские кошки как раз под псов маскируются: по-нашему «киска» будет pesi, ведь мы подзываем не «кис-кис», а «пес-пес». Этот кот собакой не прикидывался, но был вроде ничего.

Говорят, правильный домашний зверь становится похожим на хозяина. Не знаю, неправильным кот был или слишком молодым, но на бабку он совсем не смахивал. Такой весь лоснящийся, спортивный, с узлами на спине, но и с пузцом. А бабка маленькая, не выше Дильки, потому что скрюченная, личико под платком тоже маленькое и словно из морщин собрано, как клубок из ниток. Распрыгавшиеся тени бабкино лицо вообще в смятый пакетик превращали, даже острый носик не спасал. Тем более что глаз под платком и над складочками почти и не видать было, только иногда будто слеза поблескивала. Но пугающей бабуля не выглядела, выглядела забавной. То ли оттого, что зубов у нее осталось, насколько я разглядел, чуть. То ли из-за наряда, явно стыренного из музея или недорогого сериала. Какие-то платья в три слоя, передник, куча платков – на голове сразу два, один на плечах, еще один перепоясывает, – да еще и меховая безрукавка сверху. Ну да, старики мерзнут же все время. А ей лет семьдесят, а то и больше. Däw äni за шестьдесят, но она школьницей по сравнению с этой выглядит.

Зато говорила бабка вполне по-человечески: разборчиво и даже красиво, и голос красивый такой был, звучный и низкий. И понятно, что старуха говорит, а не молодая тетка или там не старик. Пошамкивала, конечно, и губами жевала. Причем говорила она строго по-татарски – наверное, из принципа. А может, и нет. Нынешние татары каждое второе слово из русского тащат, хотя своих полно. А бабку я как раз не с лету понимал, она вообще без заимствований обходилась.

Слава богу, хозяйка не слишком разговорчивой оказалась – а может, спать хотела или не привыкла по ночам трепаться. Ведь да, уже ночь.

И не стала ругать нас за сожранную кашу – а кот возмущенно заорал, обойдя чугун пару раз. Бабка объяснила про туалет и кумган так, что даже Дилька почти все поняла. Захихикала, когда Дилька стала врать, что уже никуда не хочет. В итоге моя несгибаемая сестрица молча встала, подхватила кумган и дернула меня за руку, чтобы вел и сторожил.

Ну и к нашему возвращению, обошедшемуся без приключений (двадцать шагов по дорожке за дом, туалет чистый и совсем не вонючий, дошли, не провалились, Дилька сонно уточнила, кто это, мол, Баба-яга – убырлы-карчык или людоедка, была успокоена моим твердым «да обычная пенсионерка» и больше не болтала, воды хватило, с полотенцами разобрались и даже свечку не задуло), бабка уже накрыла полати древней клеенкой. И оказалось, что это стол – низкий, за которым надо на полу сидеть. И сидеть смысл был.

На клеенке уже начинал гудеть и заливать во все головы вкусный запах костра темный, в медалях почему-то, самовар с длинной черной трубой, под которой подмигивала оранжевая щель. Самовар окружили несколько пиалок, тарелочек и вазочек. Рассмотреть, чего там, я не успел: бабуля вручила мне черные хищные щипцы и велела: «Расколи-ка». Я не понял и даже немножко вздрогнул, но она подсунула мне желтый бидон в черных обколоченных глазка́х. В бидон были упиханы царапающие обломки песчаника, что ли. Я посмотрел на бабку. Она уколола меня искрами из-под стоящего козырьком платка. Я с трудом вытащил здоровенный обломок, понюхал и украдкой лизнул палец. Сахар. Кусок был совершенно каменным, в зубцы щипцов не лез, а когда я нашел краешек потоньше и впихнул, оказалось, что тонкие ручки инструмента распахнулись настолько, что ладонью не обхватываются. Я посоображал, примерился, напрягся, прокусил шершавый камень в нескольких местах – и отрубил култышку с кулак величиной. Дальше проще пошло.

Я собрал осколки с колен и из бидона и деловито спросил:

– Куда?

Бабка что-то буркнула, но я сам уже сообразил и вывалил осколки почти рафинадного размера на единственное пустое блюдце. Дилька тут же спросила: «Можно?» – не дожидаясь ответа, цопнула кусочек, сунула в пасть и, вместо того чтобы возмутиться, как я ожидал, заулыбалась. Сахар ребенок никогда не ел, елки.

Пока я крохоборствовал, бабуля успела заварить чай и даже разлить его по пиалкам, которые теперь догружала закрученной струйкой из самовара. В свечном пламени окруженная паром струйка была как из разноцветной карамели и выбивала из пиалок мелкие брызги и какой-то дико вкусный аромат, не чайный или не совсем чайный. Я еле дождался, пока бабка подвинет мне пиалку, и выхлестал ее в четыре глотка, давясь и обжигаясь. Чай там вроде был, но трав было больше. Это, оказывается, здорово, решил я, хотя всю жизнь травяные и ароматизированные чаи ненавидел. Я, спросив разрешения, тут же налил себе вторую чашку и рассмотрел, чего же есть к чаю. Был ноздреватый хлеб, тарелка с какими-то черными листочками типа картона, что-то желто-белое и пара варений.

Полчаса назад я думал, что объелся. А теперь выяснил страшную вещь: оказывается, даже перенабитый желудок не то что вмещает, а с хлюпаньем всасывает в себя еще четыре пиалки чая со смородиновым вареньем, квадратный дециметр вязкой и зачаровывающей кислостью пастилы, а еще здоровенный кусок сыроватого, но зверски вкусного хлеба – если, конечно, этот хлеб смазан холодным маслом, перемешанным с медом. И вот когда это хлюпанье замолкает, наступает абсолютная тепловая смерть, как у Вселенной через сиксильярд лет. Падаешь и засыпаешь.

То есть что-то вежливое пытаешься сказать – например, давайте я посуду помою, – вполглаза следишь за тем, чтобы совсем осоловевшая Дилька не улеглась прямо на половицы, прижимаешь ее к себе, поддерживая за подмышки и сонно наблюдая, как бабуля в два движения убирает все со стола и тут же, снова в два движения, застилает стол – нет, полати все-таки – периной и одеялом, так что не успеваешь засечь, откуда такие мягкие взялись, и сказать, что сам застелю, тоже не успеваешь, все готово, Дильку надо забросить и сапоги с нее стянуть, и с себя успеть кроссы скинуть, ой грязные какие, что ж мы не разулись в доме-то, левый носок слезет, вот теперь…

– Наиль, – сказал папа.

Мне было сыто, тепло и уютно.

– На… – снова начал папа и будто поперхнулся смехом.

Я лениво огляделся. Папа стоял в углу, спиной ко мне и носом к книжной полке, и руки держал у лица. Сам зовет, сам отворачивается, недовольно подумал я, и тут папа обернулся ко мне, и я вспомнил, что он далеко, что он выжирается, и выпнул себя от папы подальше, поспешно раздирая глаза и рот, чтобы вдохнуть и не увидеть. Я с задавленным, надеюсь, криком, сел, вынырнув из-под тяжелого одеяла, но все равно успел увидеть, что папа прижимает к лицу или, наоборот, пытается оторвать от лица красную кофту.

Отдышался, таращась перед собой, помотал головой, огляделся. Было не очень темно и почти тихо. Под окном на полу лежал ярко-голубой квадрат лунного света. Рядом грозно сопела Дилька, выкорявшись из-под одеяла. С печки дышала бабуля. В лад Дильке, типа стихотворение по очереди рассказывали. Кот, кажется, чернел у бабули в ногах.

Ничего красного и страшного.

Я осторожно встал, нашарил ногами кроссовки, влез в них, примяв задники, поправил одеяло на Дильке и мелкими шагами покрался к выходу. В туалет на ночь не сходил, вот кошмары и падают. Это называется физиология.

Дверь поддавалась с трудом. Я пощупал край у косяка и уткнулся в толстый, как три валенка, слой шершавого войлока. Как-то по-другому все стало, подумал я и понял почему, когда толкнул посильнее. Дверь не та. Не в сени, а в соседнюю комнату, мелкую и загроможденную. Нога угодила в какую-то кастрюлю, я поскользнулся и грянул в дощатую стенку, затем, удерживая равновесие, в бревенчатую. Ладно, хоть руку не рассадил. А мог пальцами в щели застрять и поломать их на фиг.

Я пошевелил ногами. Ноги сдвинули всякую посуду. Блин, мощно бабуля убирается: поела, тарелки-кастрюли в соседние комнаты выкинула – и привет. У нее склад целый посуды, что ли? А, она, судя по всему, раз в неделю большую мойку устраивает. Правильно, в принципе: пока воды натаскаешь, пока согреешь. Пока приберешь осколки после гостей.

Осколков я еще не натворил, да и не собирался. Глаза давно привыкли к темноте – и даже успели разлепиться. Теперь осмотримся как следует.

Копец.

Маму бы мою сюда. Сперва бы повесилась, потом всех убила бы.

На полу небольшой, с нашу кухню величиной, комнатки было расставлено штук сорок разных тарелок, чашек, мисок и плошек. И еще гора посуды возвышалась в недалеком углу, рядом с низким шкафчиком. Но это – я всмотрелся – была чистая гора. Шкафчик был такой вполне мойкой: сверху рукомойник, под ним типа раковины, ниже, за дверцей, ведро, куда вода стекает. А расставленные по полу тарелки были грязными и с объедками. И впрямь, значит, копит, чтобы все разом вымыть.

Мне стало стыдно – вот гады молодые, объели старуху и завалились, а она нам еще постель постлала. Для полной картины надо было еще в баньку напроситься, а потом храпеть в три горла.

Так, может, я и храпел, с набитым пузом и забитым носом это легко.

Ай-ай, позорище.

Я подумал и стал собирать посуду в раковину, сгребая объедки в небольшой тазик. Мама такие tabaq называет. Наше дело tabaq, полный набрался. Следовало, конечно, помыть, но лениво было. Да и не готов я прямо сейчас журчание слушать. Минут через пять – ради бога.

Минут через пять пришлось слушать другие звуки.

То есть я почти уверенно, не грохнувшись, никого не разбудив и не опрокинув тазик, добрел до прохладных, оказывается, сеней, со второй попытки сдернул дверь с места, выскочил на порог и оцепенел. Холодно, блин. Так и не май, конечно, но что-то совсем дубак, до сортира ледяной статуей добегу, понял я. Пристроил tabaq в угол крыльца, чтобы с утра не опрокинуть. Чуть не сел сверху, потому что наступил на что-то. Вытащил это что-то из-под ног. Оказалось, щиток, сколоченный из досочек. Зашибись, сверху тазик накроем, чтобы какой-нибудь бродячий барсук не опрокинул или еж, у нас на даче их полно, вечно мусорные пакеты дербанят, паразиты. Вот, ерундой, а помог. Удовлетворенно отряхнул руки – и сразу стало темно. Будто в погребе лампа перегорела.

Я чуть с крыльца не сыграл, как тот заяц, но сообразил вцепиться в шаткие перила, устоять и посмотреть на небо. Ага. Это у нас тучи такие: всю луну сожрали. Не зря она рожи корчила. Клубистая мгла занимала полнеба и очень быстро расползалась, выедая звезды, – хотя нет, пара глазков еще подмигивала.

Зато ниже ничего не было видно. Ни леса, ни дороги, ни забора, ни даже перил. Ничего не было слышно – ни сверчков, ни псов, ни ветра, ни волков с совами. А может, ничего и не было – ни леса, ни забора, ни волков с совами, и неба тоже не было, и неровной земли, в которой, ура, не пришлось копаться. Только я да морозный мрак.

Нет так нет, подумал я, наглея, потому что украдкой коснулся лопатками двери – она-то осталась на месте. Раз ничего нету, сортира тоже нету. Так что можно прямо здесь.

Я пару раз шаркнул вперед, нащупал перекошенной подошвой край ступеньки, расчехлился и начал прямо здесь. Зазвенело, в доску попал, что ли. Я торопливо поворотился, журчание стало еле слышным, нарастило громкость, и я снова поворотился, размышляя о том, кого я в этой пустоте боюсь потревожить неприличным звуком и можно ли таким вот методом измерить глубину пустоты. И еще о том, за какое время можно отстудить себе все, справляя нужду на холоде.

Срок вышел меньшим, чем я надеялся, но в терпимых пределах. Я начал заправляться, и тут за спиной загрохотало. Не совсем за спиной и не слишком громко, но как-то очень убедительно и валко.

Бабка с печки упала? Судя по звуку, вместе с любимой тумбочкой. Или кот по верхам пошел?

Остроумно гадал я уже на ходу, отбивая страшные догадки вместе с плотными дверями. В комнату с печкой влетел, кажется, через три секунды, ни разу даже не споткнувшись, но потеряв правый башмак.

В комнате было тепло, темно и тихо. Не как на улице – теперь все-таки чувствовалось, что здесь живут. Да и Дилька дышала. Спокойно дышала, глубоко.

Неужто показалось?

Я шагнул к полатям, чтобы присесть, успокоиться, лечь и уснуть. И загрохотало снова. Громко, трясуче – прямо за дверью в комнату с грязной посудой и умывальником.

Сложил я там плохо все, что ли, холодея, подумал я на бегу. Хотя тут же вспомнил, что тарелки сложил очень аккуратно, стопочками. Разве что их с плеча на пол сметали.

Их и сметали.

С ноги.

Сперва я вообще ничего не разобрал, спасибо, сам в осколки не рухнул, когда перед лицом шорохнуло и сразу совсем рядом звонко брязнуло по фаянсу. Дзынь-быдых – и осколочки свись во все стороны. Я вылетел из последнего башмака, попытался сунуть ногу обратно, снова чуть не убился оземь волшебной птицей, разозлился на себя и на кота этого бешеного и шепотом рявкнул:

– Фу, козел! Фу, я сказал! Люди спят!

Опять шорохнуло и вдарило уже с другой стороны. Сильно дальше.

Не может кот с такой оттяжкой бить, запоздало сообразил я, таращась в темноту. Вытянул руки и нерешительно шагнул вперед под скользкий скрежет. Тут в окошко ввалилась луна, я охнул, выдернул ногу из гадостной кучки, осмотрелся и охнул снова. От возмущения.

В углу не было ни кота, ни вообще кого-то, ведро старое стояло под серой тряпкой. Зато по всему полу грудами и россыпью валялись, поблескивая, осколки, обломки и недобитые тазики с кружками. Явно не сами упали, и явно не кот спихнул. С размаху били, швырками, как в киноистерике. Кто бил-то?

Стоп. Ведро в дальнем углу стояло, а не у рукомойника.

Я вгляделся в него, вернее, за него, чтобы рассмотреть, кто там прячется, и вовремя: ведро уже снова, как пнутое, летело в дальний угол. У меня от старательного прищура аж виски заболели, но я понял, что уже не отпущу и сейчас все увижу. И увидел, блин.

Ведро встало, будто шваброй пристукнутое, тряпка подлетела и оказалась и пастью, и щелью с парой блескучих глаз. Пасть гуднула высоко и хрипло, как корейская легковушка, а глаза остро сверкнули и вроде кинулись ко мне.

Я дернулся назад, опомнился – ведра еще не хватало бояться – и присел, чтобы рассмотреть эту хрень подробнее. И эта хрень в самом деле кинулась на меня. С воплем и растопыренными, как перечеркнутые катафоты, глазами.

И тут луна выключилась.

Я плюхнулся на задницу и в панике оттолкнулся ногами, чтобы вылететь за дверь, захлопнуть ее и больше по ночам на невеселые звуки не бегать. Кабы план удался, а подо мной случилась хоть пара серьезных осколков, я бы смахнул себе ползадницы, а то и всю передницу. Но осколков не оказалось, и проехать у меня не получилось. Уперся поясницей и затылком и почти начал уже орать от ужаса – что окружили и сейчас сзади отгрызать начнут. Но тупо поперхнулся. А в попытке откашляться сообразил, что за задницей валенки, а на башке – корявая ладошка, и все это бабкино, а бабка нестрашная.

А бабка страшным шелестом спросила:

– Чего бичуру обижаешь?

4

А я знаю чего?

Я даже того, что обижаю, не знаю.

Обижаю, оказывается. Бичуре полагается оставлять объедки повкуснее. Она объедается, добреет и наводит глянец в доме: убирается, посуду моет и вообще богатство притаскивает.

Если объедки не оставить, бичура обижается. Тем более нельзя забирать уже поставленную миску. Даже собаки с кошками такого не прощают. А эти дом могут подпалить, а то и развалить. Бабка так и сказала. Бичура, говорит, громит все, затем кидается. Затем тащит в дом беду. Поэтому нельзя бичуру обижать.

Бичура – это что-то типа домового. Ну, я видел, что ни фига это не домовой. Это не то девочка, не то старушка такая, свечка разглядеть не дает – но по колено высотой. Пока стоит, ведро ведром и тряпка сверху. Когда ходит, на лилипутика из цирка похожа, только не в раззолоченном кафтанчике, а в серых обмотках. А как разозлится – копец, летающее дупло с зубами, и совиные глаза сверху. Вернее, не совсем совиные – у сов зрачки вертикальные, в мультиках по крайней мере (и в «Что? Где? Когда?» тоже), а у этой дуры горизонтальные. Где-то я такие видел.

Ох, опять распахнулась и бросилась. Я в прошлые два раза привык, что бичура, как дворняга на поводке, не долетает с полметра, отшвыривается обратно и там ворчит. Но все равно жутковато было. И смешно, конечно. И еще интересно. Люблю необычные сны.

Явный же сон: ведро кусаться лезет, бабка-ёжка рядом глазками из-под жиденьких бровей сверкает, пол под ногами качается, стены из черных бревен вокруг свечного язычка прыгают, и дремучий лес кругом. Ну и где мы, значит? Во сне.

Ух ты. Никогда раньше во сне не удавалось понять, что я сплю. Вопрос в том, где я: дома, в электричке, в избе или вообще где-нибудь в спортлагере, и не март сейчас, а август, теплынь, и трава штаны пачкает, и подъем через сорок минут, так что надо быстренько все досмотреть и узнать, чем все кончилось. Или бабку спросить? Не, не полагается.

– Бабуль, а чем все кончится?

Я честно сдерживал улыбку, потому что нехорошо ржать в лицо старшим, особенно когда глядишь на них сверху вниз.

Бичура скрежетнула осколками и стихла в самом темном углу. Я смотрел на бабку, поджимая губы, чтобы не фыркнуть. Бабка подняла свечу почти к самым моим глазам – я чуть дернулся, – обвела жарким треском лицо от скулы до скулы, всматриваясь, что ли, – я не понимал, даже сильно прищурившись, – и сказала:

– Отцом твоим.

Внутри у меня ухнуло и стало прохладно, хотя огонь свечки колыхался у самого лба. Волосы, кажется, разбегались друг от друга в мелкие пружинки.

– Почему? – спросил я, ошалело соображая, где я, что я и надо ли вообще что-то спрашивать.

– Потому что твой отец будет последним, что ты вспомнишь перед смертью, – объяснила бабка.

Обошла меня и начала подбирать осколки с пола в ближайшую кастрюлю. Кастрюля наполнилась почти сразу. Бабка выпрямилась и обернулась ко мне. Я так и стоял столбом. Не кидаться же с криками и тряской на согнутую старушку. На выпрямленную, впрочем, я тоже не кинулся. У нее глаза светились – реально, как лазерный фонарик, только не голубым или красным, а лиловым цветом. Стало быть, как два фонарика, машинально подумал я и хотел наконец что-то спросить. Но тут бабка сунула мне неожиданно тяжелую кастрюлю и велела:

– Вынеси, там ящик у крыльца, сложи. Еду выкинул уже?

Я мотнул головой.

– Ее обратно принеси. Шевелись.

Я опять попробовал что-то сказать, передумал и побрел на крыльцо. Свечка меня довольно долго слепила, но почему-то я неплохо различал предметы, ни разу не споткнулся и даже нашарил слетевший башмак. И ящик с мусором тоже быстро нашарил. Чуть не оставил там всю кастрюлю, но понял, что бабка меня за это скормит бичуре. Опростал кастрюлю. Некоторое время не мог нашарить тазик с объедками. Испугался, что теперь точно меня вместо объедков и скормит. Нашел чего бояться, дурак. Зато тазик тоже нашел, где и оставлял, под щитком, не разоренный, к счастью, ежами и енотами. И поспешно вернулся.

Бабка неудобно сидела на перевернутом казане и напевала. Что конкретно, я не слышал, но мелодия казалась знакомой. А бичура верещала, как летучая мышь. По-моему, в такт. И качалась рядом, как танцующий ребенок. Дилька так плясала, когда мелкой совсем была: ей музыку включишь, она ноги расставит и давай мелко-мелко приседать и время от времени раскачиваться, как сумоист. Я валялся с нее.

С бичуры тоже прыснул, хоть верещание у нее гадкое было, прям по ногтям напильником. Бичура заткнулась, продолжая покачиваться. Бабка зыркнула на меня и убавила громкость; очень странно – из ушей мелодия исчезла, а в голове осталась. Ох, непростая у нас бабка, подумал я онемело. И все никак не мог сообразить, хорошо это, что непростая, или худо совсем.

Бабка протянула руку, я поспешно сунул кастрюлю, ойкнул и протянул тазик с объедками. Бабка сказала:

– Сам поставь.

Сказала – а музыка не умолкла.

Сказала – и той же рукой ткнула в дальний угол.

Я пожал плечами, осторожно прошаркал туда сквозь осколки, поставил тазик и сказал бичуре, на всякий случай по-русски:

– Жри давай, скандалистка.

Мелодия оборвалась. Бабка тихо скомандовала:

– Уйди.

Я опять пожал плечами и побрел к двери. На полпути мимо ширкнуло, тут же таз загремел, и по стенам мягко и жестко зашлепали корки и объедки.

Бичура жрала.

Я посмотрел пару секунд. Угол был темным, но и тех кусочков и движений, что различал глаз, хватило. Я чуть не выбежал – не из комнаты, а из дома вообще. Но не мог я бежать. Понял наконец: непростая бабка нам не просто так попалась. Она помочь может. Ну и должна помочь. А я должен все узнать.

Я подошел к бабке и сказал:

– Бабуля, я не знал, что такое бичура, я только biçara знал…

Это «бедолага» значит. Но бичура была явно не бедолага. Гадость она была и мусороедка.

Бабка ласково смотрела на бичуру.

– Бабуль, я вот что… Вы про отца говорили, – настойчиво продолжал я.

– Иди спать, – сказала бабка, как будто ответила.

Я хотел крикнуть или даже пнуть по казану, чтобы эта карга на пол дрябнулась, лучше на осколок какой. Чтобы поняла, как мне паршиво. Чтобы перестала пялиться на помойную чертилу и не отмахивалась от живого человека. Я сжал кулак и даже на ногах пальцы поджал, подышал, подумал и начал присаживаться рядом с бабкой, чтобы сверху вниз не говорить. Это неприятно бывает тому, кто сидит, мне папа объяснял. Сесть я не успел: бабка завозилась на своем насесте, вставая. Я попытался подхватить ее под локоть, чтобы помочь, но она мою ладонь отпихнула и встала сама, довольно проворно. Ну и ладно. Я чуть отступил, чтобы не дуть ей в макушку – это тоже папа учил, совсем близко к собеседнику не подходить, там еще персональное пространство какое-то, не помню, не важно, – и заговорил, подбирая слова почти без запинок:

– Бабуля, у меня семья заболела. Мама злая… это… дикая вообще. Папа умер почти, худой, некрасивый. Они на сестренку будто охотятся. Я испугался, уехал, мы из дому уехали, теперь дороги нет, я не знаю, как, куда идти…

– Иди спать, – повторила бабка, но я не унимался:

– Там еще свиньи, страшные, а отец умирает, вы сказали, отца увижу перед смертью, какая смерть? Он сам умирает, у него дыра вот здесь! – почти крикнул я, толкнув себя пальцами в немытые сто лет волосы.

И бабка сразу сказала:

– Замолчи.

Я перевел дух и обнаружил, что свечка погасла, в доме тихо, даже бичура не чавкает. А бабка смотрит теперь в сторону узкого окошка. И я ее почему-то вижу, хотя совсем темно. Не всю вижу, только контур лица, лиловатый, как глаза, но различаю. Но это ерунда все, я же объяснить не успел, вспомнил я и продолжил:

– А они будто умерли вчера, как убыр.

– Масло в рот, – сказала бабка и взяла меня за локоть. Железно взяла.

Я не понял, что значит May qap, решил, что это про книжку Гитлера что-то или что масло капает, потом вспомнил, что qap значит «откуси» или «в рот возьми», – мы еще с Ренатиком ржали в свое время, что слово такое есть, – и принялся искать глазами, где это масло, которое в рот набрать надо. И тут дошло, что это команда заткнуться.

Чего ради?

Бабку я теперь различал совсем хорошо – глаза к темноте привыкли. Бабка, оказывается, зажмурилась под редкими бровками, и из левого глаза катится слеза, но шея все равно вытянута в сторону окна. И тут по ее лицу точно лиловым полотенцем провели – слева направо, раз, глазницы лилово сморщились и провалились в черное, нос упал длинной тенью на щеку, и невытертая слеза на щеке колко блеснула, как камешек фианит у Гуля-апы на перстеньке.

Я перевел взгляд на окно и сперва ничего не увидел, кроме самого окна, которое обозначилось и показало раму. Опять луна пробилась, что ли, подумал я, тупо уставившись в подсвеченное лиловым стекло, как-то ловко моргнул – и взгляд провалился дальше, к источнику подсветки. Это было что-то типа фары готичного мотоцикла, нет, скорее, уличного фонаря, наверное, на палке, раз не у самой земли и не на заборе висел, а за забором, только вместо белого плафона на нем лиловый мерцал, пушисто так. Я вспомнил фонарь из дачного сарая, с которым раньше фотографии печатали. И разглядел, что фонарь горит не сам по себе, а над плечом какого-то мужика. И движется вместе с мужиком. Медленно, но ровно. Видать, мужик как раз фонарь на палке и тащит, а палки не видно.

– Кто эт… – шепнул я.

Бабка быстро заткнула мне рот сухой прохладной ладошкой.

А мужик резко повернулся лицом к окну.

До него было метров двадцать, ночь стояла, и лиловый свет был очень неярким. Но я все равно его узнал. Это был Марат-абый.

5

Марат-абый всегда был таким здоровым мордастым дядькой с веселым круглым лицом. Вечно подмигивал, шутил и тут же принимался гоготать, так что остальные не над шуткой, так над ним смеялись. И постоянно с глаз редкую пшеничную челку убирал. Теперь одежда на нем висела – почему-то пиджак с брюками и светлая рубашка, которых он сроду не носил, свитер и джинсы исключительно. А лицо было больное и опавшее. Не холодно ему без куртки, что ли.

Глаз с такого расстояния не разобрать, но они явно не подмигивали. Высматривали что-то. Теперь это было проще, волосы в глаза не лезли – лежали прилизанными на дурацкий пробор.

А во мне только на полсекунды подпрыгнула буйная радость, что теперь есть куда пойти, раз Марат-абый, оказывается, не умер. Я скрутился и зажался. Понял как-то: может, есть куда пойти и, может, кто-то не умер, но проверять прямо сейчас любую теорию на себе и Марат-абые нездорово. И дать ему себя увидеть – нельзя.

Нельзя, и все.

Марат-абый не шевелясь смотрел прямо в окно. Лицо у него прыгало и перекашивалось, потому что фонарь ходил туда-сюда над плечами. Не, не фонарь это был, а просто округлый лиловый свет, висящий сам по себе. Шаровая молния, вспомнил я, и Марат-абый качнулся вперед. Я сжался еще сильнее, чтобы не вспоминать и не думать, и по примеру бабки зажмурился.

Так было еще страшнее. Тем более что лиловая подсветка все равно чувствовалась, будто перед лицом головней из костра водили. Медленно приближая. А может, это взгляд Марат-абыя. Да и ладно. Зато не надо ничего делать. Не надо следить за опасностями. Не надо придумывать выходы. Не надо никого предупреждать. Стой, бойся и ни за что не отвечай. Сожрут – так всех, а я не виноват.

А Дилька?

Не могу.

Я сжал зубы, вдохнул, чтобы не выдохнуть с нытьем, и открыл глаза.

Если бы Марат-абый оказался прямо передо мной, нос к носу, я бы, конечно, сдох на месте. А что еще делать? Я с родственниками не дерусь, тем более покойными.

Но его перед носом не было. И за окном не было. Не торчал он, с любопытством вжавшись лицом в стекло, и на прежнем месте не стоял.

Левый край окна на секунду отчеркнулся лиловой полоской и погас. Стало темно.

Ушел.

Я попытался выдохнуть, и тут громыхнуло.

У меня ноги аж подпрыгнули и сердце отдельно, прямо в горло стукнуло. Громыхание сменилось чавканьем.

Бичура вернулась к прерванному ужину. А я про нее и забыл.

Тут я, конечно, выдохнул. Спасибо, что остальными способами накопленное не выпустил.

А бабка, наоборот, вздохнула. Потопталась на месте и зашаркала к двери.

Я попытался спросить, что это было, почему Марат-абый и чего теперь вообще делать-то, но не смог: пришлось разжимать зубы и размыкать сплющенное горло. Но бабка мои глотающие звуки услышала, остановилась и сказала не оборачиваясь:

– Спать надо, спать. Завтра расскажешь.

– Бабуль, – продавил я наконец сквозь сомкнутые связки. – Это дядя.

– Да, правильно, дядя. Гуляет здесь. Все, все, спать иди, – сказала бабка и быстро вытерла слезу кулачком.

Я это почему-то увидел.

– Бабуль, – сказал я и хотел взять ее за рукав, чтобы не убегала так быстро.

И обнаружил, что руки у меня заняты: правый кулак я зачем-то сунул под кофту и еще крепко прижал левым локтем. Давно небось. Сунул-прижал, даже чувствовать перестал, где кулак, где локоть. Чуть помешкав, я с этим разобрался и все-таки потянулся за бабулей. Рука напрочь занемела и вроде звякнула об пол.

Нет. Нож выпал.

Это его я, оказывается, локтем зажимал. Без ножен прямо. Спасибо, хоть не в бок втыкал. И спасибо, что сейчас выронил, а то пырнул бы бабулю, бог ты мой.

Я поспешно нагнулся и подхватил нож, чтобы спрятать. Чудом пальцы не обрезал, пока нашаривал, ладно, он недалеко отскочил. Блин, копец. Сейчас бабка решит, что я молодой гопник, который в гости с тесаком ходит. Выгонит на улицу и меня, и Дильку. В лес, вернее. К Марат-абыю.

Убрать я не успел. Руки оставались костяными и тряслись малость, а в бок себе все-таки лезвие прятать не хотелось. Пока поднял нож, пока нашарил локтем ножны, пока выковырял их из складок кофты – бабуля уже обернулась и увидела нож. Быстрее меня, поди, к темноте привыкла. С ее-то опытом.

Не испугалась. Развернулась и сказала:

– Покажи.

– Это для продуктов, хлеб резать, – торопливо сказал я, сунув нож в распах молнии.

– Покажи, – повторила бабка и подошла вплотную.

– Это ведь… – Я не вспомнил с ходу, как будет «оружие», запнулся, вынул руку из-под кофты и протянул его бабке рукояткой вперед.

Бабка чуть отступила и резко сказала:

– Мне не давай, так покажи. Ближе.

Я положил нож на растопыренную пятерню, продолжая зачем-то вспоминать, как же оружие-то будет, морское что-то, и пробормотал:

– Это не меч ведь.

Бабка быстро ткнула меня в губы костлявым пальцем, я даже отдернуться не успел, и буркнула:

– Масло в рот.

Блин, подумал я, но промолчал. А нож ей совсем под нос сунул.

Бабка за кончики пальцев чуть опустила мою ладонь и провела над нею своей. Раз и другой.

Стало светлее.

Не так. Наоборот, стало темнее, а нож стал ярким. Во всяком случае, теперь я видел его не как светлую щепку, а в деталях: темное лезвие с белой режущей кромкой, резную ручку, схваченную стальными кольцами по краям, и даже вязь по ручке различал. Бабка, видимо, тоже. Она вплотную поднесла палец к резьбе – наверно, хотела ее погладить, – но касаться не стала, а принялась чертить в воздухе закорючки, видать, повторяющие те, что были на ноже. Может, мне показалось, но от этого в рисунке на ручке словно проволочки ярко загорались, той же формы, какую бабка рисовала, – как в старом обогревателе со спиралью.

Поначалу я их различал: низкая скобка в самом центре рисунка, типа латинская «w», булавка, восклицательный знак. Но скобок и точек полыхало все больше, они прожигали глаза, оставляя черные следы. Эти следы путались с пылающей паутиной, кружа мне голову и закидывая ее назад. Я закрыл глаза, стало чуть легче, но все равно огненная надпись жарко плыла по внутренней поверхности век, колыхаясь и комкаясь, и это было неправильно до невыносимости.

Бабка длинно что-то сказала, нараспев и совсем не шамкая.

– Что? – переспросил я, раскрывая глаза и тут же сощурясь. На ладони будто пучок свечей горел.

Бабка уже не водила рукой над ножом, а рассматривала его широко распахнутыми глазами – светло-коричневыми, оказывается, и по этой коричневости вокруг тонкого зрачка бежала золотая вязь. Нож лежал неподвижно, а отражение рисунка с него бегало по кругу.

– Дождалась, – сказала бабка, сильно сморщилась, и золотые проволочки запрыгали не в глазах, а по двум длинным каплям, выдавленным вдоль зажмуренных век. Капли дернулись и скользнули вниз, теряясь в дряблых морщинах.

Мне стало неловко, и я поспешно спросил:

– Что тут написано?

Бабка шмыгнула носом, быстро вытерла лицо концами платка и сказала:

– Про тебя написано, Айкылыч.

Я поморгал, соображая, при чем тут лунный меч, не сообразил и решился уточнить:

– Айкылыч – это имя?

Бабка закивала, улыбаясь и рассматривая меня сквозь мокрые редкие ресницы, протянула руку к моему лицу, тронула подбородок и вдруг резко, смахнув улыбку и даже морщинки разгладив, спросила:

– Как твое имя?

– Наиль мое имя, – ответил я, который раз пожалев, что меня так назвали, – и в первый раз тоскуя, что не Айкылыч. Тоже мне имечко.

– Вот так вот, – сказала бабка, чуть шевеля ладонью у моей скулы. – Эта мне молодежь, сопляки, правила забыли. Из красных Абдекаев будешь?

Я пожал плечами и потихоньку опустил руку с ножом, но бабка требовательно смотрела, и я растерянно сказал:

– Не знаю. Не понимаю то есть.

Бабка убрала руку, проморгалась и еще раз вытерлась концами платка. Всмотрелась в меня и спросила:

– Ты ведь из Лашманлыка родом?

– Ну, не сам, но отец отсюда, – признался я.

– У отца род от кого шел? От красного Абдекая?

– Не знаю, – виновато сказал я, сообразив наконец, что «красный» в данном случае значит «рыжий».

Но никого из родни у нас рыжими не звали. Кроме меня. Меня мама рыжим звала, но это от слишком большой любви. Я в детстве светлым был, сейчас потемнее, но рыжих на всю голову полтора волоска. Дилька вон до сих пор светлая, но это русый называется, а как по-татарски, я и не соображу, не çal — это «седой», русские отсюда «чалый» взяли. Блин, она опять спрашивает.

– Какого самого старшего родственника помнишь? Дедова деда, отцова? Как их звали?

– Бабушка отца Шамсиханур Фасхутдинова. Но она не родная. А, у нас фамилия Измайловы, значит, еще Исмагил был, деда отец, значит. А Марат-абый Усманов – получается, еще Усман был…

Бабка дернулась и резко спросила:

– Какой Марат?

Я помялся и начал, показывая на окно:

– Ну, бедняга, который вон там сейчас…

– Масло в рот, – сказала бабка и опять чуть не ткнула мне пальцем в губы.

Я отдернул голову.

– Прямо стой, не моргай, – сказала бабка, рассматривая меня в упор, как мелкую картинку.

Не отрывая взгляда, нашарила и подняла мою ладонь вместе с ножом на уровень лица. Он потускнел было, но теперь снова вспыхнул мелкими теплыми лучиками. Отсвет мягко скатился по лбу и цепко лег под глаза. Я прищурился. Бабка тоже прищурилась, прицельно. Я тут же наполовину ослеп: по левому глазу скакнул и свалился вбок золотой крюк, за ним другой и третий. Нет, не ослеп, ресницы спасли. На них вспыхивали и гасли толстые слепящие бусы. Правый глаз подсказал, что рисунок начал вращаться, как у бабки вокруг зрачков, но что-то я ни фига не понимал уже, что вижу. Пол под ногами зашатался. Я поспешно встал в правильную стойку.

– Смирно стой, – повторила бабка, кажется не отрывая от меня прищура.

Я застыл как мог. Глаза не жгло, но грело – и каждая вспышка отталкивала всю голову.

Бабка чуть повела мою руку вперед и назад. Яркий отсвет должен был, по идее, уйти с глаза, но не ушел, а растекся на правый глаз. Бабка опять повела ладонью, и тут под носом у меня зачесалось и сразу засвербело повыше. Я несколько раз шмыгнул, сдерживаясь, сморщился, чихнул, запоздало испугался, что мог на нож напороться, и смущенно засмеялся.

Нож погас. Перед глазами, конечно, еще плыли спутанные узоры, как свежая роспись бригады сварщиков на трубе.

Бабка, почти не видная на фоне этого праздника, продолжала смотреть мне в лицо. Отвернулась и снова направилась к двери.

– Бабуль, – сказал я, – вы куда?

– Ложись спать, – сказала она, остановившись, но не оборачиваясь.

– Как? – удивился я. – Вы же… Вы же сказали, что меня ждали. Для чего?

– Я не тебя ждала.

– А кого?

Она не ответила. Ну и ладно, подумал я, но спохватился:

– А нож?

– Это не твой нож.

Я не успел оскорбиться. Она продолжила:

– Ты никто. И ждать мне нечего.

– А отец?

Бабка обернулась наконец. И спокойно пообещала:

– Ты будешь его вспоминать.

6

– Больно будет, – предупредила бабка, водя пальцем поверх ножа, лежавшего на черном от ветхости столике.

– Хорошо, – сказал я, украдкой растирая внезапно заледеневшие ладони.

– Очень больно будет.

Я пожал плечами.

– Ты готов? – не унималась бабка.

Я кивнул.

– Словами скажи.

– Да.

– Полностью скажи.

Вот еще одна классная на мою голову, с досадой подумал я и сказал:

– Да, я готов.

Ни фига я не был готов. Но что оставалось?

Бичура чавкала в давешней комнатушке, Дилька спала на полатях через две стенки, а мы сидели в непонятном зале, слишком длинном и узком – для деревенской комнаты вообще и особенно для деревенской комнаты небольшого дома. Сильно пахло травой, цветами и тревогой, но это, похоже, от меня. В стенах вместо окон были ниши, заставленные деревянными и чугунными выкрутасами сложной формы и непонятного назначения. Поверх этих выкрутасов бабка поставила по лампе – не электрической и не керосиновой, а масляной, что ли: внизу глиняная плошка, сверху стеклянный пузырь с дыркой, внутри низкий плоский огонек. Огоньки почти не шевелились, но почему-то тени медленно кружили по комнатке, накладываясь друг на друга и кидая то на меня, то на бабку почти черные многоугольники, которые тут же испарялись очередным оранжевым просверком.

Почему-то я сразу поверил бабке. Глупость, да? Здоровый пацан, городской, не дебил поверил чокнутой деревенской старушке – даже не деревенской, а лесной, – которая считала себя бабкой-ёжкой, а сама небось от трамвая, как от шайтана, шарахнулась бы и ни слова по-русски не знала.

Но не в трамваях же дело и не в языке. Хотя и в языке тоже.

Она мне так и сказала: ты не наш. Ты татарский еле знаешь, а язык – это qoral[24]. Вот что морское вспомнить не мог.

Бабка сказала: оружие строит страну, учит народ и убивает человека. Если ты умрешь – кому легче? А если родишься ненужным – тем более.

Я и возмутиться не успел – она продолжила: я учила тому, что знаю, тех, про кого знаю. А кто ты, я не знаю. А вдруг ты tutçaqçı[25]? И что ты будешь делать? Я вслепую двести… давно не учу.

– Бабуль, кто ты? – спросил я тут, забыв про возмущение.

Как тут возмущаться и как не спросить. Двести, учит кого-то, язык у нее оружие.

И бабка рассказала, кто она. Не потому, что такая откровенная, и не потому, что я такой красавчик, перед которым любой душу отворит. Просто бабка давно никому ничего не рассказывала. Разве что коту. Но кот все-таки не считается.

Я не кот, но половины слов не понимал. Особенно поначалу, когда она говорила простыми, короткими, но будто переделанными словами или с акцентом. Начала, допустим: Üzä kök täñri asra yağiz yär qılıntuqda[26]. Это я более-менее понимал – какая-то ритуальная форма вроде «Давным-давно, в далекой-далекой галактике», осталось понять, что такое тенгри[27]. А фразы наподобие «Erdemlig bolsar bodun isrik jörümedi»[28] вообще в тупик ставили – ну да, если пьяный, то бодун, но разве это татарское слово? Многие слова звучали вообще не по-татарски. Смешно звучали. Мне было не до смеха. Я, скрючившись от напряжения, пытался уловить общий смысл.

В общем, раньше таких бабок много было. Десятки, может, даже сотни – так, чтобы в каждом районе, до того уезде, вилаете, округе, иле или яке была своя ученая бабка, которая умела делать из мальчиков мужчин. Не в том смысле, в каком принято говорить и ржать, а в племенном, что ли. Не помню, как это называется, – иностранное слово, по телику слышал в программе про тропические острова. А по-татарски так и было: «мужчиной делать». Два или три раза в год из городков, деревень и стойбищ в лесную избу приходила толпа ребят, которая жила здесь несколько дней или недель. А домой возвращался уже не пацан, а специалист – лучник, знахарь, кузнец или скорняк. Каждый из них учился ремеслу с младенчества и умел практически все – но настоящим мастером, полностью отданным делу, парень становился после стажировки у бабки. Которую и называли däw äni — бабушка, а дословно «большая мать». Только сначала däw значило не «большой», а «див», diyü, демон из сказки.

Что бабка со стажерами делала, как, группой или поодиночке, бабка не сказала, а я и не спрашивал. Меня и без того пришибло. Лучником со стойбищем, например.

Если я правильно помнил историю Татарстана, самые последние из народов, считавшихся нашими предками, перестали кочевать куда больше чем полтыщи лет назад. И с тех пор жили в городах и деревнях, а когда их из городов повыгоняли – в деревнях и посадах. Стойбищ не было и быть не могло. Да и лучников, пожалуй, тоже.

Бабка как раз сделала паузу, опять вытираясь платочком. Она не морщилась и не кривилась, слезы текли сами по себе, будто она их копила вместе со словами, а заслонка общая – и полилось все сразу.

– Бабуль, сколько вам лет? – тихо спросил я.

Бабка тихо высморкалась в какую-то тряпочку, но спросила очень жестко, словно сквозь зубы, которых не осталось:

– Кому – вам? Я тут одна, ты пьяный или чертей видишь?

Я растерялся. Бичура, конечно, на черта смахивала, но бабке на это указывать не следовало: совсем вскипит.

– Ну, вы же старше, – сказал я, надеясь, что здесь у старушек не принято, как в городе, молодиться.

– Все равно я тут одна. Так и говори. А сколько мне лет – ну, я вообще не молода, слава богу.

Подтвердила. Изящно так.

Это по-русски неуклюже звучит, а по-татарски каламбур получился. По-английски, допустим, вместо «Сколько вам лет?» спрашивают – «Как вы стары?» – а по-татарски «Niçä yäş?» — «Насколько молоды?». Вот она и ответила.

И не «слава богу» сказала, как все говорят, а «слава тенгри».

Давеча тоже голубого тенгри поминала. Не важно. К тому же бабка закончила урок хороших манер и продолжила рассказ.

Потом, значит, таких däw äni стало меньше. Потом многие выросшие мастера перестали посылать сыновей в лес – считали, что сами всему научат. Еще и муллы, начала бабка с неожиданной злобой, но тут же остановилась, пробормотала что-то под нос и продолжила точно с новой страницы.

Потом к ним перестали ходить. A däw äni стали звать обычных семейных бабушек, которых по правилам, вообще-то, зовут äbi. Зачем ходить в лес, если есть медресе, школы, училища и университеты, а прямо дома – своя däw äni? Лесных старушек переименовали в аbraçı, то есть в хранительниц, или в abrawlı qarçiq — хранящих старух. Потом уважение к аbraçı превратилось в уважительный страх. К ним продолжали носить, например, самых тяжелых больных, и бабки ставили их на ноги. Но носили все реже и реже, потому что страшно.

А потом память о лесных колдуньях, которые делают что-то страшное с попавшими к ним ребятами, стерлась до темных пугалок. И люди перепутали слова «лечить» и «жечь». Бабка почему-то сказала, что они звучат одинаково, хотя я помнил, что это не так. Спишем на старость. И получалось, что бабка не лечит, а жжет заживо. Слово аbraçı перешло на ангелов-хранителей и быстро потерялось, a abrawh qargiq истерлось и превратилось в ubırlı qarçiq. В Бабу-ягу с убыром внутри. Люди забыли, кто таков убыр, и пристроили слово как получилось. А может, не сами забыли, а убыр как-то помог. Нечисть любит пачкать чистых – особенно тех, кто учит отличать чистых от нечистых. А ведь мы были единственными, кто учил убыродавов. Но нас назвали не спросив – и продолжали звать.

Только звать было уже почти некого. Бабки вымерли. Может, не все – но никого больше из бывших abraçı бабка не чувствовала и не слышала. Раньше, говорит, так себе отношения были между нами, а теперь самой дурной сестренке обрадовалась бы как родной. Но некому. Даже вспомнить их не могу. Ни в лицо, ни по именам, ни по лучшим ученикам. И меня никто не вспомнит.

А тебя родители вспомнят, ты не переживай. Убыр всего человека съедает, но перед самой смертью жертву выпускает – то, что от нее осталось. И жертва может вспомнить самое дорогое.

Я, кажется, заплакал. Не хотел, но не смог сдержаться.

Бабка безжалостно продолжила:

– И ты отца твоего вспомнишь. А чего ты плачешь? Он же у тебя хороший? Ну, в рай попадет.

Дать бы ей, ведьма гнидова, подумал я, но против воли сказал:

– Не хочу в рай.

– Хочу не хочу – не тебе решать. Но зря ты так говоришь, честно.

– Нет рая, – объяснил я, зажмурившись. – Я не верю.

– Вот, – серьезно сказала бабка. – И чему тебя учить? Ты не веришь ни во что. Ты не знаешь ничего. Ты ничего не умеешь. И ты не наш.

– Я наш, – упрямо сказал я.

– Что такое наш?

– Татарин.

– Что такое татарин?

Я пожал плечами и вспомнил, что отец в свое время сказал: «Татарин – это человек, который плачет, когда слышит правильно спетую „Ay bılbılım”. А если не плачет, он не татарин».

Если так, то я, конечно, ни фига не татарин. А может, просто правильного исполнения не слышал.

Папа-то мой правильный. И мама правильная. И их надо спасать. Да если даже неправильный, какая разница? Они-то точно мои, наши с Дилькой.

А бабка, кажется, знала, как их спасать. И могла научить.

– У меня папа отсюда, из Лашманлыка. В детстве здесь жил, – соврал я.

Хотя почему соврал: он на каникулы сюда приезжал – и в это время жил.

– Зовут его как? Ий, ладно уж. Исмагыйль, Госман, не помню… Он по ночам ходит?

– Н-нет, один раз… – начал я, вспомнил тот раз и замолчал.

Бабка неожиданно ласково спросила:

– Некрасивый стал, худой?

Я кивнул, стараясь не морщиться.

– Бьется он, – пробормотала бабка, странно махнула рукой от себя и спросила: – А мама твоя? Ходит ночами?

Я, поколебавшись, кивнул, и тут же торопливо уточнил:

– Не знаю. Может, это не она, может, сон был.

Тут я слова перепутал, вместо «сновидение» сказал «засыпание», или как уж это правильно. Бабка поняла и спросила, что-то прикидывая:

– Мама нездешняя, что ли?

– Из Буинска.

– А, понятно, – сказала бабка, криво ухмыльнувшись.

Какие-то у нее счеты были с буинскими. С тамошней карчык, поди, не поделили чего-нибудь.

У меня к буинским были свои претензии, я туда ездил однажды, ну и они у нас гостили каждый год, считай. Но давать мамкину родину в обиду я не собирался. Хотел об этом помягче сообщить, да бабка уже рассказывала дальше.

О том, как тоскливо было жить без учеников и без дела – и как оказалось, что слишком рано тосковать начала. Тогда хоть люди вокруг жили. Они забыли лесную старушку, но чем-то занимались: рубили лес для царей и немножко для себя, выращивали рожь и картошку, овец пасли, молились кому-то. Бабка все это слышала и успокаивалась тем, что и без нее всё, оказывается, неплохо. Живут, и ладно. А сама она давно научилась питаться минимумом: растила что-то (я эти слова не знал и вообще решил поначалу, что бабка стишок читает про тары-растабары и киндер-сюрприз[29]) и варила-пекла-закатывала, старые запасы тратила медленно (тут я понял, почему сахар такой странный и твердый, и ужаснулся), а мяса давным-давно не ела. Да и какое мясо, если зубов нет, невесело засмеялась она, показывая десны, и я быстро отвернулся. Так и жила, по привычке и на всякий случай. А вокруг жить переставали.

Перестали молиться. Потом – рубить лес. Потом – растить и пасти. Почти все разъехались, а оставшиеся сидели по домам. За порог изредка выходили, чтобы побродить, поорать и в дом вернуться. Пьяные или больные, да. А так было тихо и гулко. Смерть оживляла, но ненадолго: когда кто-то умирал, приезжала родня из городов, хоронила и уезжала. И умирали-то все по-плохому – и это плохое в землю уходило.

Я не понял, что значит «по-плохому». Будто бывает хорошая смерть. Но переспрашивать не стал.

А теперь, продолжила она, плохое из земли выходит.

Она решила, что я тот, кого ждала, когда увидела нож. Нож был фамильным знаком семьи, которая защищала всю округу от убыров. У них профессионально это получалось, много поколений, так что убыров и в помине не было. Всякая другая шелупонь водилась, безвредная. Даже специально разводили, как бичуру, тут бабка осеклась и покосилась за стенку, где осталась та мерзавочка.

И нож был не просто нож, а ключ, чтобы как раз таких ребят активировать. Только последние не годы, а десятилетия – надеюсь уж, что не столетия, – не видела бабка ни ножа, ни вообще никого.

А убыра, похоже, видела. Может, у них даже какие-то специальные отношения были, но бабка о нем с бессильной ненавистью сказала, как мама про Тухватуллина своего. Коротко и без подробностей. Сказала: теперь нечисть делает что хочет, и ждать нечего.

Она и не ждала. И умереть пока не могла, я не понял почему. По привычке, может. Продолжала жить, ночью не высовываясь за дверь и не глядя в окно, а днем тихо копаясь в огороде и питаясь всякой ерундой, которую я не понимал.

Я бы с такой диеты сам убыром стал.

Но стал не убыром, а самозванцем. Это не наш нож был, наша семья никакого отношения к убыродавам не имела, и ни один из ее представителей, и я особенно, – сказала бабка так, что я даже не обиделся, – обучению не подлежал и никаких шансов против злых хозяев не имел.

Злые хозяева умели всё. Умели забирать человека и выедать его изнутри, хоть разом, а хоть и растягивая удовольствие. Умели проходить сквозь дырку в замке и сквозь темя. Умели неделями сидеть внутри жертвы не показываясь – так, что ни она ничего не подозревала, ни близкие, – и вылазить по ночам пополнять хозяйство. И не боялись они ни крестов, ни полумесяцев, ни осиновых кольев, ни серебряных пуль, ни петушиного крика. То есть кукареканье, солнце и серебро с молитвой не любили, как мы холод, например, – но могли и вытерпеть, и одеться. В кого-нибудь.

Убыр – это не упырь и не вампир, пусть европейские сказки, если я правильно понял, из наших вылупились. Убыр – это прорва, дыра, ну или прожорище. А «убырлы-кеше» называют бесноватых, это называется устойчивое сочетание, как «убырлы-карчык». Но что же тут устойчивого, если убырлы-кеше кидается на всех, как зомбак из фильма. Это если жертва слабой оказалась и подчинилась засевшей внутри твари. А если сильной или, допустим, генетически не предрасположенной – как люди, которые гриппом не болеют, – то убыр убивает. Выжирает изнутри и бросает, как кожуру. Чтобы перед смертью человек в сознание пришел, почувствовал боль от выдранных кусков и измучился.

А папа почти все время в сознании был, поэтому и мучился так сильно.

Сволочь. Гад. Папку-то за что. Я стиснул кулаки, чтобы удержать жар, прущий из меня во все стороны, и сказал:

– Бабуль. Научи меня.

Она долго не соглашалась. Говорила, что давно разучилась, что неизвестно, кто из меня получится, что я не готов. Ни вообще к учению ее непонятному, ни к тому, кем из этого учения выйду. Говорила – а сама готовилась. Встала, прошлась по комнатке, собирая непонятные штуки по разным кучам. Пару раз обошла меня, всматриваясь в руки и в шею, больно нажала на макушку. Вытащила из-под ведра совсем музейного вида горшок, вытащила другой, цыкнула на меня, чтобы сидел смирно. Сломала прозрачную крышку, которая накрывала горловину горшка и обвязывавшую его тряпку. Принялась кошмарить на тему «как это бо-бо». И вдруг спросила:

– Тетка когда приезжает?

– Какая тетка? – не понял я.

– Беременная тетка.

Я испугался, что бабка мысли читает, но сообразил, что сам, видимо, разболтать успел.

– На той неделе.

– А родители пять дней назад из Лашманлыка приехали?

– Д-да. Вроде.

– Два дня, ну три, а полная луна завтра, – пробормотала она.

Я дернулся и тревожно спросил:

– Чего два дня?

– Главное, чтобы тебя после вспомнили, когда ты улетел. Тебе повезло, и родителям твоим повезло. Даже если у нас не получится или ты за три дня не успеешь – вас вспомнят. Тогда душа отпустится. А мне и улетать нельзя – меня никто не вспомнит, так душа здесь и сгниет. И эти ее сожрут.

– Я вас вспомню, – глухо сказал я, стараясь не выпускать слез, горячим валиком упершихся в лицо с той стороны.

Бабка пристально посмотрела на меня снизу вверх и строго спросила:

– Обещаешь?

Я пожал плечами и кивнул. Спохватился и, не дожидаясь замечания, сказал полным ответом:

– Да, я обещаю.

Бабка просветлела, встала на цыпочки и прошептала мне на ухо пять слогов. Дыхание у нее было прохладным.

Это имя, понял я с задержкой, кивнул и хотел назвать бабку как полагается. Но она снова ткнула пальцами мне в губы и сказала:

– Только когда душу отпускать надо будет. До этого забудь. Забыл?

Я кивнул.

Бабка тоже кивнула и скомандовала:

– Раздевайся.

Я сперва не понял, потом обрадовался, потом смутился.

– Совсем?

– Совсем. Ладно, штаны можешь оставить, пояс развяжи. И обувь сними. Так. Сядь туда. Туда, я сказала.

И показала на груду досок в неосвещенном углу. Я пригляделся и сообразил, что это не груда досок, а такая пародия на креслице, словно растянутое в лежак для космонавта: на уровне поясницы в угол была косо вбита треугольная доска под задницу, чуть выше по стенам шли бруски под предплечья – стало быть, подлокотники, – и совсем толстые бруски с округлым вырезом были вколочены в пол. Ногами упираться.

Я положил вещи на пол, придерживая штаны, прошел в тот угол и пристроился, как в кресле дантиста. Оказалось почти удобно, совсем не холодно и не занозисто: даже шероховатые бруски на ощупь казались полированными. Пальцам ног было больно, но я догадался чуть выгнуть стопу, и стало вообще в самый раз, будто кроссовки по размеру надел.

– Нож возьми, – сказала бабка.

Я приподнялся, вытащил из кармана нож, уронил ножны и торопливо сел обратно, выставив лезвие.

– Я говорю, это не нож, а ключ, – сказала бабка, колдуя с черной жидкостью из горшка.

Она ее цедила в пиалку, чуть перемешивала круговым движением и переливала в другую, оттуда в третью – и наливала по той же цепочке из другого горшка. Запах заполнял уже всю комнату, горький и опасный.

– Я помню, – сказал я, не понимая, чего она докапывается.

Бабка приблизилась ко мне, шепча под нос и медленно поводя пиалкой по кругу. Порядком отлила, но пиалка все равно была полной, так что жидкость задиралась блестящим краешком выше стенки. И не проливалась.

– Что это? – спросил я как можно спокойнее.

– Кровь, – сказала бабка, и я обомлел, но силой себя успокоил.

На кровь жидкость совсем не была похожа и пахла, скорее, лекарственным чаем. Какой-нибудь грудной сбор номер четыре с ромашкой и корнем багульника.

Бабка продолжала, не отрывая взгляда от жидкой плоскости, гуляющей в чашке, как оброненный обруч:

– Кровь – она память, кровь – она знание, кровь – она дверь, надо отворить, надо узнать, надо вспомнить, вода неба и вода земли, сок воды и сок огня, слово матери и дело отца… На руку положи! На ладонь!!

Я вздрогнул, как-то сразу понял и положил лезвие на открытую ладонь.

– На правую! Острием на себя, рукояткой в пальцы! Живое и мертвое, жидкое и густое…

Она плеснула мне на правую руку, холодно, на левую, сказала:

– …черное и белое, жар и холод…

Черные широкие потеки выцвели, стали теплым молоком и тут же – обычной водой, бесцветно затюкавшей в пол. А бабка уже ткнула мне пиалку в зубы, со стуком и чуть не расквасив рот, и скомандовала:

– Пей, два глотка.

Голова холодно закружилась.

– Быстро!

Я глотнул раз и два. Первый глоток ухнул вниз, помедлил и встал поперек желудка, как повернутая палочка. Второй заклинил горло и саданул по нему, точно наждачный рулончик. И тут же голова заполнилась жаром и звоном, снизу вверх. Из глаз брызнуло, я зажмурился, а бабка сказала сквозь жар и звон:

– Согни кисть. Сильнее. Сильнее согни, чтобы складка была.

Сунула лезвие ножа под эту складку.

И нож длинным бугорком пополз под кожей, выжигая и морозя, как утюг с привязанным мешочком льда.

Часть четвертая

Как дома

1

Из маски лилось, поэтому я торопился. Родители сползли с лежаков и теперь поджаривались прямо на песке. Утро, еще можно. Я подкрался, некоторое время переводил взгляд с маминой спины на папину, выбрал наименьший риск и уронил тонкую струйку между папиных лопаток.

– Маладес, – пробормотал папа не шелохнувшись. – За это получишь от меня рюпель.

Я отступил на шаг, затаил дыхание и вывернул маску на спину маме.

Мама с визгом вскочила, встряхнулась, как собака, взглянула на меня совсем не по-собачьи и пообещала: «Ну всё».

И кинулась.

Я, слабея от гогота, вчесал вдоль волн. Потом в другую сторону. Я неплохо бегаю, но мама что-то не отставала – судя по топоту и долетающим брызгам. Я почувствовал спиной узкую тень, попытался вобрать спину, споткнулся и полетел на песок, хорошо хоть, не в толпу толстых немцев, смотревших на нас снисходительно.

Мамка вжала мне голову в песок и в четыре приема выдохнула:

– Смерть провокаторам.

Оборвать хохот я не мог, вдохнул, поперхнулся и начал взрываться. Застучал ладонями по песку, показывая, что сдаюсь. Мама надавила ладошкой на загривок еще сильнее, так что песчинки вмялись в лицо и зажмуренные веки, и прошептала в самое ухо:

– Qalca-qalca turaem.

Я дернулся, но мама держала крепко, будто не рукой, а ножкой стола. Получилось только слегка повернуть голову и приоткрыть глаза. Прямо передо мной было папино лицо. То самое, старое, больное и какое-то свалявшееся. Папа с трудом улыбнулся – губы полопались в нескольких местах, но кровь не выступила, просто бледное мясо показалось – и сказал:

– Tor[30].

Дилька захихикала и сказала:

– Наиль, а Наиль.

Я дернулся сильнее, тут же понял, что вперед смотреть нельзя. Зажмурился, но как-то успел бросить взгляд перед собой – сквозь веки, что ли?

– Наиль, а Наиль, – повторила Дилька весело.

Даже по зажмуренным векам ко мне продолжал идти Марат-абый. Прилизанный, нелепо одетый и мертвый.

Я задохнулся, немо вскрикнул и подскочил – сквозь деревянную руку, сквозь облако песка и сквозь одеяло. Отшвырнул его и сел, бешено дыша.

Дилька, сидевшая на корточках рядом, радостно сказала:

– Ну ты дрыхнуть. Вставай, завтрак уже готов.

Она сжимала в объятиях кота. Вид у кота был несчастный. Давно держала, значит.

Я огляделся, приходя в себя. Было явно не утро, а день, совсем, кажется, теплый. Солнце насквозь протыкало избу, заваливая полдома сливочными пятнами, а тени были мягкими и искристыми. Сияли даже бока темной посуды, которой была уставлена выдвинутая в центр комнаты лавка. Ну правильно, säkä-то занята, подумал я с неловкостью: разлегся на столе, тетенькам пришлось с лавки есть. Сурок, блин.

Что-то с посудой было связано – не должна она была так чистенько полыхать, да еще в таких количествах, подумал я почему-то, но почему, сообразить не смог. Посуда была не пустой – вареная и жареная картошка там лоснилась, блестели мелкие огурчики и еще какие-то яркие ломти. Я их опознать не мог, зато желудок смог. Он распахнулся и беззвучно завопил.

Ощущение было странное – обычно с пересыпу башка трещит, ну и в туалет, конечно, очень хочется. Сейчас в туалет не хотелось вообще, зато очень хотелось есть. И башка не трещала, а как-то странно кружилась. И на глаза с краю давило, точно за каждым ухом по прожектору установлено. Я зажмурил левый глаз, открыл, зажмурил правый, поднес ладони к вискам и понял, что как-то шире все вижу. Словно смотрел кино по старому телику и резко перевел взгляд на плазменную панель, где на края по дополнительному куску изображения прилепили. А вижу я так потому, что глаза чуть рыскают вправо-влево. Тик это называется, что ли, подумал я. Помотал головой, вскочил с полатей – säkä, помню, только откуда? – втыкая ноги в кроссы, и чуть не рухнул. Кот попытался удрать. Дилька ловко удержала его, засмеялась, нахмурилась и тревожно сказала:

– Наиль…

Я тоже засмеялся и сказал:

– Уф. Нельзя столько дрыхнуть.

Светящаяся комната по-прежнему была слишком растянутой по углам, но болтаться перестала. Я решил не обращать на это внимания. Чего Дильку пугать.

– Ты ела? – спросил я, прошаркав к накрытым лавкам и с трудом сдерживаясь.

– Сто раз, я давно встала, – с гордостью сообщила Дилька.

– Ага, – сказал я и начал хватать-жевать-глотать.

Дилька, болтая ногами, наблюдала, наглаживая совсем одуревшего кота, – веселая, чистенькая и сверкающая глазами и очками – и время от времени советовала не чавкать, не крошить на пол и не хватать картошку пальцами. А я опять немытый и зубы не чистивший, подумал я, особо не переживая и не отвлекаясь на угрозы сестре.

Накидался я как-то очень быстро, залил сверху теплым чаем и навис над столом, прислушиваясь к ощущениям. Ощущения были странными: пузо не распирало, как обычно, когда я с голода хомячу, даже какой-то слабенький позыв в желудке еще посвистывал. Но добивать я его не хотел, а хотел почему-то заглянуть в оба окна сразу и вообще выбежать в лес и чесать куда-то, чтобы сократить опоздание – непонятное, но давящее, как Дилькин рюкзак, если его моими учебниками набить (пробовал как-то в рамках воспитательного процесса).

Чего-то не хватало.

Блин, туплю.

– А бабка где? – спросил я.

– Не бабка, а бабушка. Сейчас придет. А ты собирайся.

– Здрасте. Куда это?

Дилька перестала болтать ногами и серьезно объяснила:

– Ну, бабушка сказала, ты сейчас за лекарством для папы сходишь, а там очередь. Она тебя разве не предупредила?

Я нахмурился, зажмурился и почесал немытую голову, но все равно не вспомнил, за каким лекарством должен идти и когда мог говорить об этом с бабкой. Спал – было. Сны дурацкие смотрел – тоже было, хоть не помню про что. Или я говорил с ней ночью, а потом заспал? Дурдом какой-то.

От напряжения засаднили запястья, острыми ножницами чиркануло вверх по рукам, по нежной внутренней части, по груди – и по животу в ноги до носков. Я поджал пальцы и с усилием спросил:

– А ты?

– Ну… это… мы здесь останемся, – даже удивилась Дилька. – Бабушка сказала, лосей мне покажет, настоящих. Они тут рядом живут.

– А ты как поняла? – с недоверием спросил я.

Я, например, не знал, как «лось» по-татарски будет. И не видел их ни разу. А папа рассказывал, что раньше лосей вокруг Лашманлыка почти как комаров было.

Дилька пожала плечами, а я вдруг сообразил, что «лось» по-татарски – poşi, что лоси здесь водятся до сих пор и я что-то про них пойму, если выйду во двор. Дурь, но мне так захотелось выйти понять, что всего засвербело, уже не по коже, а по костям, насквозь.

Я помахал руками, отыскивая салфетки или полотенце. И только теперь с некоторым недоумением обнаружил, что гол по пояс, а штаны расстегнуты так, что мои семейные видны всем окошкам. Красава.

Я торопливо вытер руки о штаны, застегнулся, влез в футболку, сказал Дильке «щас», чуть не стесал макушку свисавшим с потолка колесом с подсвечниками и пошаркал на выход.

Днем двор не казался большим и мрачным. Обычным деревенским огородом он казался. Ну, не совсем обычным – все-таки в огородах сосны и березы не растут даже по краям, а тут лес прямо клиньями врубался. Типа колья забора в землю втыкал человек, уворачивающийся от далекого стрелка. Зато внутри забора все выглядело чистенько и по-хозяйски: грядки высокие и ровные, кусты обвязаны, тропинки песком присыпаны, мешковина на дальнем поле придавлена со всех сторон, и солнышко играет на бесцветном витражике. Это в теплице, оказывается, стеклышки будто после пожара – оплавились и подтекли.

А был совсем день, первый час, вернее, двадцать минут первого, мимоходом подумал я, высматривая лосиную тропу, утоптанную в последний год небольшой семейкой – самец, самка, детеныш. Тропа впрямь проходила за оградой, там и кормушка с подсолом торчала между двумя березами.

Я обмер. Вспомнил, что рядом с той кормушкой и стоял ночью Марат-абый – и мог, значит, учуять след, который я ночью бездумно оставил у крыльца. В смысле, во сне.

Или это был не сон?

Надо бы посмотреть, который час. Жаль, часов нет, телефона тоже. Если впрямь двадцать минут первого, значит, что-то со мной новое происходит. И надо об этом подумать.

Но готовность думать испарилась одним пшиком вместе с желанием смотреть, сопоставлять и вычислять. Кой смысл специально этим заниматься, если все и так ясно: лоси, все трое, прошли на водопой сегодня около пяти утра – хотя самец давно удрать должен, по идее. По дороге, которой мы шли, до нас никто не ходил около года – это из живых. А бабулю, которая, судя по следам, сейчас копается за сараем, отделяет от меня тридцать семь ее шагов.

Я тихо сел на крыльцо, пытаясь сообразить, в чем дело, и мимоходом считая ворон, белок и зайцев.

Тридцать шесть, оказывается.

– Как самочувствие? – спросила бабка на тридцать втором шаге.

Не по-татарски спросила и не по-русски, конечно. Но я понял.

И, помедлив, ответил:

– Хвала небу.

Тоже на языке, которого сроду не слышал, но теперь понимал и мог, оказывается, на нем говорить. Он похож на татарский, но не татарский это. А я, вообще-то, кроме русского и татарского, только английский и знаю. Ну как знаю – читать могу, по Сети прыгать и на курортах общаться на многие темы. Но сейчас обошелся без него.

Блин. Так не бывает, чтобы ночь спокойно продрых, утром встал – и здрасте, давайте пообщаемся на японском. Или бывает?

– Бабуль… – сказал я, с некоторым усилием переходя на татарский.

– Без имен, – строго оборвала она.

Не понял – я ничьих имен и так называть не собирался, а как ее звать, не знал и знать не хотел. Но покладисто кивнул и продолжил:

– Бабуль, а что это за язык?

– Старый язык.

– А откуда я его знаю?

Бабка хихикнула и спросила:

– Выучил, наверно. Ночью что делал?

– Спал.

– Что видел?

«Спал, говорю», – хотел я сказать раздраженно, но сообразил, что она снами интересуется. Бабки, они суеверные. А про сны куча примет – и вещие они бывают, и на новом месте подсказывают не пойми что, и Менделеев формулу водки якобы так придумал и ты ды.

– Да ничего вроде… – начал я и поежился. Накрыло ощущение последнего сна, который в памяти совсем растворился, но оставил стылый ужас где-то в кишках.

– Так, выходит… – пробормотала бабка и вцепилась мне в волосы.

Вернее, чуть не вцепилась. Я как-то успел опрокинуться на спину и, толкнувшись ногой, отъехать вглубь крыльца. Еще и ногу чуть задрал. Ладно, не въехал бабуле под платочек. Машинально-то.

– Чего делаете?! – спросил я возмущенно.

Бабуля кивнула и сказала:

– Нож убери пока.

На нож чуть не налетел, что ли, подумал я с испугом. Вывернул голову, но за спиной ничего не обнаружил, сел нормально и хотел совсем уже разораться. И обнаружил, что в правом кулаке сжимаю нож. Мой, но не черный, а совсем какой-то выбеленный и блестящий.

Когда достал-то? И главное, откуда, подумал я конфузливо, одергивая полу кофты. Ножа в руке уже не было. Я поморгал и приподнял полу. Нож был в ножнах, ножны – хитро примотаны черной тесьмой к поясу.

Я посмотрел на совершенно спокойную бабку, которую чуть не зарезал, облизнул высохшие губы и сказал:

– Я, это самое…

Бабка посмотрела мне за спину, и глазки у нее распахнулись так, что стало видно, какие они желто-коричневые, половина морщин разгладилась, а половина стала глубокой, как сто ртов. Да хоть носов – я не разглядывал, а уже таился в полуприседе у стеночки, снова выставив лезвие перед собой, а рукой упираясь в пол. Это вместо того, чтобы в стоечку сразу, как учили. Боксер. Тьфу.

Я, видимо, покраснел, решил ничего уже не объяснять и принялся шумно заправляться и подтягивать штаны поверх тесьмы. Нож опять спрятался, сам собой.

– Смотри, там две вороны третью клюют, – сказала бабка, по ходу, чтобы скрасить паузу.

– Там две вороны сидят, третья галка была, улетела минуту назад, – пробурчал я, не поднимая головы.

– А волки?

– А волков тут с той недели не было, – сказал я. – Трое вон там прошли…

Я замолчал, пытаясь сообразить, что́ я говорю и почему снова на этом старом языке.

Бабка сделала странное движение, типа градусник из-под мышки вынимала, и выбросила руку ко мне. Я даже не вздрогнул. Надоели мне эти шуточки. Лучше бы объяснила, что со мной.

– Следопыт, – объяснила бабка.

2

Не двигаться больше пяти минут я могу разве что во сне. Мама меня постоянно за это плющила, но без толку. А в школе я вообще одно время проходил под кодовым именем Наиль-не-вертись. Затем учителя смирились и перестали интересоваться, где у меня шило. Лишь бы не болтал. Я и не болтал. Ну не могу я истуканом сидеть: тут же нос чесаться начинает, срочно поднять чего-нибудь надо, карманы проверить, шнурки завязать – или зуд по телу рассыпается. Невозможно. А по сторонам посмотришь, шнурок подвяжешь – сразу как новенький.

Оказывается, это очень просто – сидеть не двигаясь. Надо правильно сесть и уйти во внимание. Все видеть, все слышать, ловить все запахи – и быть готовым ко всему. Иначе бобра и не схватишь.

Я вышел на берег, обогнув березовый клин по хлюпающей низине. Ноги чуть скользили, особенно на мерзлых глиняных гребнях, – мешки, которые я натянул поверх кроссовок, словно бахилы в поликлинике, быстро облепились грязью и норовили съехать с намеченной тропки. Но если ступать правильно, то шаг получается прочным, при этом мягким и беззвучным. Ну и следов не остается – человеческих, во всяком случае. А запах выветривается быстро. Да на мне человеческого запаха почти и не осталось, спасибо бабкиным настоям.

Я мазаться, конечно, не хотел. Что я, баба, что ли, бальзамами всякими натираться. Подумаешь, ezbasar[31] не urınbasar[32], или что уж там бабка бормотала. Мы же не к карнавалу готовимся и не песенку про Апипу поем[33]. А что мы делаем, я не совсем понимал. Что-то связанное с этой ночью. Вспомнить, что было ночью, я не мог. Вообще ничего. А как только пытался сосредоточиться, жгла проволочная сетка, подсунутая под кожу везде, кроме верха спины. Одно понял: что-то со мной точно случилось. Попробуй тут не пойми, если в голову радиолокационную станцию сунули. Она вертится, что-то считает и выдает результаты, а что с ними делать, фиг знает. И бабка знает. Стало быть, есть смысл ее слушаться. И вообще смысл есть.

Когда бабка повторила «мажься» совсем неприятным тоном, я молча взял у нее обе плошки и по команде втер воду с резким смоляным запахом в руки и волосы. Какая разница, все равно грязные, не помоюсь уже, чувствуется, никогда. А как раз натуральную смолу на вид, черную с зеленым отливом, но совсем не пахнущую, я забрал с собой в теплую баню и там намазался под футболкой и джинсами, тоскливо посматривая на бочку с теплой водой. Насчет помыться я уже не заикался – бабка так на меня рявкнула: «Ты следопыт!» – что я решил тему не развивать. Будем надеяться, больше у следопыта оригинальных особенностей нет – вроде выращивания ногтей по колено или там пожирания гранитных камешков для равновесия организма.

Можно было, конечно, завестись, как богатыри из сказки: «Ты меня, старая, накорми, напои да в баньке искупай…» Так уже накормила-напоила, и Дильку помыла, пока я спал. На том спасибо. Дильку постоянно мыть надо, я помню, мама высказывалась по поводу проклятой мусульманской наследственности: предки привыкли, говорит, пять раз в день мыться, а нам теперь мучиться. Я вон тоже, хоть неверующий, долго без мытья… Нет, могу уже, мрачно подумал я, застегнулся, взял миску и вышел из бани.

Еще и шапку надел. Ну как шапку – чеплашку типа тюбетейки без узоров. Ни тепла с нее, ни красоты, но ничего другого не нашлось. А с пустой головой, оказывается, нельзя. Дурь, понятно, – но проще надеть, чем с бабкой спорить. Я надел.

И началось.

– Принеси стрелу-змею, – велела бабка.

Мозги у меня работали теперь очень интересно: я сразу понял, что речь о гадюке, кивнул, коротко повел головой и шагнул в конкретную сторону – а тем временем в башке отматывалось: «Странный акцент, oq jılan вместо uq elan, это не акцент, а старый язык, а что, похоже – она же как стрела кидается, ё-мое, сдурела совсем, как я ей гадюку притащу?!» Я остановился и спросил:

– Зачем?

Бабка почему-то усмехнулась и сказала:

– Яд нужен.

– Кому?

– Тебе.

– Да?

Бабка усмехнулась, и я поверил, что мне нужен яд. Крайне. Никогда бы не подумал. Блин, куда я вляпался.

– Где я ее найду? – уныло спросил я.

– Ты знаешь.

«Откуда, блин?» – хотел сказать я, но это было бы неправдой. Я, может, не знал, но проволочная сетка, легко водившая мои руки-ноги-голову куда надо, знала. И готова была вести.

– Укусит ведь, – сказал я совсем уныло.

Бабка пожала плечами, вперевалочку ушла в дальний конец огорода, закрытый нерастаявшей еще грязной наледью, и забурилась там. Я подумал: «Ну и фиг с тобой» – и пошел, куда тащила сетка.

Экспедиция отняла меньше времени, чем беседа с бабкой.

Я вышел за ворота. Мельком удивился резкой смене погоды: строения во дворе древние, черные и отчаянно гнилые на вид, но между ними тепло, уютно, солнышко светит и пахнет свежо, а шаг наружу сделал – тут же мрак, дубак и сырость. Обогнул пару деревьев. Присел перед спутанным кустом. Пригляделся. По-гусиному проковылял несколько шагов, потрогал бурый дерн у корней и сунул пальцы в незаметную почти щель. Там был шершавый холод, а чуть глубже – холод гладкий. Я легко повел пальцами, нашел плоскую твердую голову, надежно прищемил ее и быстрым движением выдернул гадюку наружу.

Она была легкая и плотная, как плетка. На стрелу совсем не похожа, на гадюку тоже – серая какая-то, пыльная и вялая. Я осторожно приблизил ее к лицу и сжал пальцы посильнее. Не, зубы не ужиные, как сапожные иглы. Дохлая, может? Ладно, наше дело маленькое – змею добыть, а про живую никто не говорил.

Во дворе опять было тепло и свежо. Кот сидел на заборе, опасливо оглядываясь на избу. Удрал все-таки. Бабка у крыльца оттирала пальцы каким-то лопухом. Надо будет ей полотенце подарить.

– Вот, – сказал я и протянул змею.

Бабка кивнула, перехватила ей голову снизу, а другой рукой сдвинула мои пальцы чуть дальше от незаметных змеиных глазок и объяснила:

– Так сломаешь, если дальше будешь держать – укусит. Вот здесь, запомнил?

Я кивнул, подавив вздох. Вот всю жизнь теперь змеиным сбором заниматься буду, поэтому мне очень надо запоминать такие тонкости.

Бабка небрежно, кольцом ухватила гадину – ну, будем считать, за горло – и показала мне, чтобы отпускал. Я разжал пальцы и вздрогнул. Гадюку будто насосом качнули: хвост больно хлестнул меня по руке, а пасть дернулась почти до бабкиного лица. Бабка сделала рукой, как танцорша, – увела за ухо и крутнула. Тело змеи быстро повыгибалось, будто наматываясь на колесико, и обвисло. Бабка, не глядя, сунула ее в карман кофты, бросила:

– Яйцо кукушки.

И ушла в дом.

– И чё? – спросил я по-русски.

Фиг ей, а не полотенце.

Плюнул и пошел в лес, бормоча про яйца и бабок.

И опять недалеко ушел. Прополз сквозь ельник. Потоптался среди голых стволов, внимательно глядя под ноги. Несколько раз присел, перебирая листву. Перебежал к другой группе деревьев. Нащупал и рассмотрел коричневые чешуйки. Задрал голову, разглядывая далекие спутанные ветки. Пару раз пнул ствол – и полез наверх. Вот честно – я совершенно не представлял, чего делаю. При этом дико сомневался во всем: в том, что умею лазить по сырым деревьям и, что существеннее, слезать с них. В том, что здесь водятся кукушки. В том, что они уже вернулись с юга, – если, конечно, это перелетные птицы. В том, что успели снести и распихать по чужим гнездам яйца. Ну и в том, что я в любом случае сумею найти гнездо с яйцами и отличить кукушкино от прочих.

Отличать ничего не пришлось. Я, пыхтя, распялился между двумя толстыми ветками, осторожно дотянулся до неровного клока прутьев, смахивающего на раздавленную грузовиком корзину, раздвинул зернистый снег, немедленно стекший мне в рукав, а потом за шиворот, и подцепил пальцами мягкую округлость. Единственную. Сунул ее в карман и полез вниз.

Ну, в общем, спустился. Даже шапку не обронил, хотя старался. Руку только стесал слегка. И долго еще отдыхивался враскорячку, ждал, пока ноги отойдут. Вытащил из кармана яйцо – и чуть не выронил.

Оно больше смахивало на поддутую шляпку поганки-дымовушки: кривое, серое в черную крапинку, все будто плесенью покрыто и такое мягкое, что пальцами продавливалось. Нет, все-таки яйцо, очень старое, сгнившее. Кукушка гнездом промахнулась: или в пустое снеслась, или хозяева предпочли быстренько смотаться. Так не бывает, конечно, понял я, но вдумываться не стал, а поспешил домой. Бабка сказала, что надо торопиться.

Стоп. Когда сказала? Я постоял, вспоминая, потер лоб левой рукой – правую, с яйцом, держал на отлете, чтобы не помять и не выронить. Ничего не вспоминалось. Но говорила же когда-то: времени у тебя до вечера, торопись. И даже объясняла почему. И я убедился и поверил. Во что, блин?

Дежавю это называется. Или ложная память.

Ложная не ложная, но торопиться по правде надо. Тем более холодно.

И я побежал.

Во двор влетел слегка запыхавшись – не от бега, бежать-то тут три минуты, а от поклонов. Ну и от испуга: на самом финише поскользнулся и чуть яйцо коленом не накрыл. Вот вони было бы.

Зря торопился, по ходу. Я думал, бабка притоптывает от нетерпения и тут же бросится обниматься и яичницу ставить. Брр, не надо. Но бабки все равно не было. Я обошел дом, чтобы вломиться в сарай со сдержанным скандалом. Дилька помахала мне в окно из-за вороха больших тряпок. Заулыбалась вполголовы и тут же скрылась.

Припахала ее бабка по уборке, видать. А я думал, кота гоняет. Ничего, пусть поработает, а то дома раз в месяц посуду помоет – и привет. Зато она постель за собой заправляет, а я не всегда успеваю, самокритично подумал я, расстроился и пошел орать на бабку.

Ага, орать.

– Чего так долго? – спросила она, поднимаясь с грядки.

Прямо тут, оказывается, сидела, пока я с Дилькой перемахивался. А я не заметил. Следопыт, да.

– А чего? – нагло осведомился я.

– Следующего неси, – сказала она, аккуратно принимая у меня яйцо.

Я машинально понюхал руку – не пахла, к счастью, – и спросил с досадой:

– Кто следующий-то?

– Кто следующий-то? – повторила бабка ровно с той же интонацией – и, кажется, даже моим голосом.

А я, вместо того чтобы ее передразнить, выпалил:

– Заяц?

И сам испугался.

Бабка погладила меня по локтю, выдрала что-то из куртки и подтвердила.

– Да как я… – начал я запальчиво, но бабка перебила:

– В сарае.

Некогда ей, понимаете. Она, понимаете, уже колючки разглядывает, которые у меня из рукава выдрала.

Хотел я ей сказать уже чего-нибудь, но она быстро подняла голову, блеснув из морщин-морщин-морщин, и сказала:

– Молодец. Мужчина.

– С яйцом, – буркнул я, стараясь не поддаваться.

– С чертовой палкой, – возразила она.

Что за пошлые намеки, подумал я и решил начать уже дебош, да вот пригляделся зачем-то. В руке у бабки шарики репейника были. А «репейник» по-татарски как раз «чертова палка».

Вот устроила мне практику по родному языку. С ней разговаривать – только мозг квасить, решил я и пошел в сарай. Знать бы еще зачем.

Знать оказалось не обязательно. Проволочный каркас сам все знает. Завел, пустил вдоль стен, в паре мест заставил постоять, хлопая глазами, – там же сумрак, не видно ни фига, корзины, кувшины да веревки какие-то. Велел строить неустойчивую башню из коробок и клетей, лезть на нее, екая сердцем, и расшибать затылок о незаметную балку. Чтобы сорвать с самого дальнего крючка спутанные ременные петли. Я сам на них чуть не повис буратиной. Но каркас меня удержал, помог ремни достать, сползти, расправить конструкцию на руке – и повел в лес, как барана-одиночку. Еще старую морковку из корзины заставил в карман сунуть. Ну-ну. Посмотрим, чего дальше будет.

Дальше был вообще мультик какой-то. В мультиках удочкой махнул – рыбка взвилась, стрелу пустил – утка грохнулась. Я думал, за зайцем гоняться придется, дубину выламывать или там лук со стрелами. Не-а. Достаточно немного посидеть не шевелясь и вовремя дернуть рукой. Ну и сперва, конечно, разостлать ремни эти в самом дурацком месте между кустами, к которому я подбирался самым дебильным и неудобным способом.

Не зря подбирался. Минут через десять в дальних кустах зашуршало. Ближе, ближе. Ощутимо стукнуло в землю за самым стволом, в который я упирался спиной, чуть отведя руку с намотанным ремнем. Я совсем затаил дыхание, не услышал, а угадал коротенький хруст оставленной в силках моркови – да, силки это называется! – и дернул.

Сложнее было его правильно ухватить и не подставиться под удар – заяц удивительно здоровый был, жилистый и ободранный какой-то, прямо боевой кот. И ногами бил, будто конь. А на ногах когти такие, что полкило мяса он с моей ноги снял бы – если бы попал. Но я уберегся. Успею еще мясом набросаться.

Донес я пегую тварь без приключений, хоть пару раз казалось, что он таки вывернется и взлетит мне на плечо, а оттуда – в космос.

Дилька, лупившая веником по разостланному во дворе матрасу, конечно, заверещала:

– Ой, зайчик!

Бабка ее прогнала, внимательно рассмотрела отчаянно дергающегося зайца, кивнула и коротко провела ладошкой ему от глаз до носа. Он обвис, держать стало проще. Бабка перехватила тощие уши и взяла зайца на руку, как ребенка. Я похолодел, ожидая, что вот сейчас он ей челюсть и снесет. Но заяц только передними лапами подергал, совсем как в мультике его барабанная рисованная родня.

За лосем еще сейчас пошлет, мрачно подумал я. Не угадал.

– Бобр и рыба, – коротко сказала бабка и ушла в дом.

И теперь я сидел совсем неподвижный, замерзший и весь мокрый от водяной пыли, сжимал в руках снятую куртку и следил за солнцем, которое пыталось уцепить сосновые верхушки, но безнадежно соскальзывало с тонких подпорок вниз, в еловую пропасть. А на плотнику, больше похожую на неграмотно сложенный костер, не смотрел.

И конечно, все случилось одновременно. Солнце окунулось в черный забор, махнув слепящей шапочкой. Я понял, что не чувствую никаких пальцев. А из-под плотники вынырнул мокрый нос и удивительно быстро понесся ко мне. Я подавил желание рвануть навстречу, чтобы быстрее уже. Правильно сделал. На полпути нос исчез, из воды промельком блеснуло что-то похожее на здоровенный язык, вода взбурлила и тут же опала. И прямо к моим ногам, встряхивая зажатую в пасти темную рыбину, выполз бобр. Я дождался, пока язык – хвост на самом деле, гадостный вообще – покинет воду. Мягко шагнул, отрезая зверя от воды, и накинул куртку ему на голову.

Нести его было проще, чем зайца, потому что я зубы бобра не успел рассмотреть. Когда бабке вручал, увидел, что это натурально две стамески. И запоздало испугался, благодушно так. Ведь все позади. И даже за рыбой идти не надо – она так и осталась в пасти бобра, когда я его укутывал. Иногда и мне везет.

Ну, это везение я, конечно, отработал. Бабка, едва позволив согреться, погнала ломать ветки черемухи. Да не любой, а плодоносной пятилетней. Да не любые, а которые буквой «У». Это называется «зато согрелся».

Я согрелся, почти не изодрал руки и два раза успел удержаться на последней толстой ветке. Так что охапку веток донес до дому в почти живом состоянии. Уже радость, кто спорит.

И вот с этой радости бабка послала меня на кладбище.

3

Ölümüg unıtma, gürüñ yurtuñ ol.

Это мне сказала бабка, когда я сообщил, чего думаю про кладбище вообще и особенно про идею идти туда ночью. «Не забывай о смерти, твоя могила – твое пристанище», – сообщила она тоном нашей русистки Альфии Хайдаровны, которая вот точно так Фета какого-нибудь цитирует.

Могила была не моя – тут бабка подзагнула. Но и ночью надо было не идти на кладбище, а бежать с него. В принципе, должен успеть: солнце все еще лежало в развилке здоровенной кривой березы где-то на уровне моей груди.

Я еще раз обошел могилу Марат-абыя, стараясь не наступать на сырую глину и не поворачиваться спиной к проваленной щели у изголовья. Татары хоронят по-мусульмански, без гробов, и покойника кладут не на дно могилы, а в нишу, выдолбленную в стенке. Ее закрывают досками – и засыпают, получается, не родного человека, а пустую яму.

Я пробормотал: «Прости, Марат-абый» – и присел справа от холмика, над дядькиной грудью. Вытащил из карманов свертки и склянки, разложил их в нужном порядке и потрогал пальцами дерн. Жесткий, но поддается. Справимся.

Возле щели шевельнулось. Я застыл, выдохнул и обнаружил, что рука уже под курткой. Нож ищет. А чего его искать, если он в столбе остался. Да и не спасет нож. Да и спасать пока не от чего: вдоль щели просто здоровенный черный жук прополз, осыпая землю.

Я отдышался и сел поудобнее, поглядывая на березу и щель. Жук утащил шевеленье за собой. Солнце стрельнуло пучком лучей и ушло за грязно-белый ствол.

Пора.

Дерн снялся легко, но слишком большим квадратом. Пришлось рвать и выкладывать мелкие куски, отряхивать пальцы от мерзлой глины с песком, а то выскользнет все. Не дергаемся, времени еще вагон.

Я развернул первый сверток и высыпал теплую золу из берестяной коробочки в промятую ямку. Втер золу в землю, развернул гладкую бумажку и выложил по одному три зернышка – так, как бабка велела, треугольником: слева белесое прозрачное, справа черное костяное, а мягкое желтенькое – в вершину, устремленную к падающему солнцу.

Дальше начиналась самая морока, не перепутать бы.

Песок из свертка.

Так.

Теперь вода. Ох, вонючая какая, где она ее набрала, вокруг ручьев же полно.

Глина.

Рыбья кровь – елки, какая это кровь, у меня плевок жиже – и весомее, кстати.

Сухой ил.

Теперь сразу, одним движением и не дыша, – отвар бобровой струи и заячьей желчи под кукушкин омлет. Меня сейчас вырвет, скорее. Чернозем, сосновая живица, березовый сок, хвоя, листок, разглаживаем, дерн, вода, все.

Ох.

Я поспешно укутал склянки и коробочки обратно в тряпицы, одну оставил, оттер ею руки и сунул поглубже в сверток. Без мазы, мыть надо. Главное – не нюхать.

Ну и не думать, конечно, чем занимаюсь.

Когда бабка объясняла мне, чего надо делать, самым тяжелым было не запомнить все в правильной последовательности, а удержаться от громкого гогота. Ну бред ведь полный. Сажаем растение, поливаем животным, получаем чудо из чудес – и всех побеждаем. И все, понимаешь, по секундам, фэн-шую и лунному календарю. И не повредив ни единого животного, включая рыбу, – одному яйцу не повезло. Хотя как можно выдавить из зайца желчь, не повредив при этом животное, я не представляю. Зачем это нужно – тем более.

Я про подобное слышал в идиотских телепередачах. Еще однажды посмотрел газетку, которую соседка по даче маме притащила, когда у той поясницу скрючило. Мамке-то ни газета, ни рецепты из нее не помогли, зато поясница чуть живьем не сгорела.

А тут я сам должен чудо-фермера изображать. Дополнительный прикол в том, как все вовремя у бабки срастается. Именно сегодня надо эти цветочки сажать и именно завтра-послезавтра убыра ими уконтрапупливать.

Ну не бред ли.

Ну бред, допустим.

У меня что, выбор есть?

Поверил бабке – так терпи. Надейся, что ее рецепт сработает. И верь, что семечко может дать цветок за пятнадцать минут – или сколько там миновало?

Не может, конечно.

До заката досижу по-честному, потом-то бабка сама велела чесать со всех ног.

Причешу и потребую план «Б».

Ой, б.

Дерн передо мной зашевелился. Я дернулся, потому что как раз косился на щель в могиле. Но там было спокойно. Это клочки изорванного мной корневого и травяного войлока будто дышали. Толчками. И старые травинки на одном из стыков, кажется, приподнимались и тянулись вверх. В сумраке плохо было видно.

Я упал на ладони и ткнулся в место посадки чуть ли не носом, но так оказалось совсем темно, точно я против солнца стоял и тень кидал. Было как раз наоборот, но разбираться времени не оставалось. Я сел обратно и уставился вниз и чуть в сторону – так, чтобы шевеление застряло в самом крае глаза. Получилось не то чтобы светлее, но заметнее – хоть и страшно неразборчиво. В смысле, я понял, что это не старые, а новые, яркие даже в полутьме стебельки поднимаются. Сразу несколько. Скручиваясь и выталкиваясь вверх, как пятиклассники подтягиваются. И на этом верху, на кончиках стеблей, что-то начинает толстеть и распускаться.

Мучительно хотелось посмотреть в упор. По телику часто показывают во всяких ботанических передачах, как растения быстро-быстро вымахивают и распускаются алым бутоном, – ну, снимают специально, по кадру в час. А здесь-то на самом деле чудеса творились. Не под носом, допустим, но под ухом. А разглядеть не получалось. Попробуй глянь в упор – тьма, серьезная такая, основательная, совсем закрыла бы все вокруг до той березы, а может, и до горизонта, которого уже коснулось солнце. Я разок дернул глазом, оценил тень и тишь перед коленями – и все понял. И продолжал держать зрачок подальше от шевеления, типа оно училка, а я домашку не сделал. Тем более что бабка так и велела – за солнцем смотреть.

Оно уже красным желтком растеклось по горизонту, подальше от бледной луны. Не успею, панически подумал я и тут же осадил: что значит «не успею»? Все от меня зависит. Сколько там до полного ухода? Три минуты, пять? Сейчас прикину, секунд за двадцать возьмусь, чтобы запас был, – и нормально.

Осталось минут семь, и все равно я чуть не опоздал. То есть поднялся на ноги и принял бейсбольную позу сильно загодя, не обращая внимания на примотанные к спине сучки, которые тут же воткнулись в кожу. Ориентируясь все тем же краем глаза, вытянул руки, одну повыше, другую пониже, – и чуть не заорал. Левой ладони будто летучая мышь коснулась, легкая и прохладная. Стиснув зубы, вернул руку на место и осторожно ощупал цветок – большой, распяленный, как лилия какая-нибудь, и с сочным лохматым стерженьком, нагло выпирающим из бутона. Интересно, какого цвета? Такие бутоны, только пластмассовые, у нас в детском кафе стоят, а не вырастают за десять минут из мерзлого суглинка в живом виде. Не зря говорят, что на кладбище все живое особенно радостно прет во все стороны.

Ай.

Холмик шевельнулся, подтверждая. Не попер, к счастью, – но у щели зашуршало и посыпалось. Я отвел глаза к прежней точке между солнцем и луной, но успел заметить, что щель вроде стала пошире.

От солнца осталась багровая тюбетейка.

Братила, десять, подумал я. Девять.

Шуршание, кажется, усилилось.

Восемь.

От тюбетейки уползли в стороны неприятно рыжие усы, да тут же и растаяли.

Семь.

Я подвел ладонь поближе к цветку. Рука ткнулась в холодный стебель – вернее, несколько жестких стеблей, сплетенных наподобие веревки.

Шесть.

Все растет, собака, вот он, уже на кулак вверх подскочил. Я нежно обхватил бутон пальцами, чтобы оторвать стебель у самых лепестков. Под ногами заурчало.

Пять.

Я так зубы себе выдавлю. Правую руку на место, к земле. Не бойся, бабка сказала, пока солнце, ничего не будет.

Четыре.

Не урчание это, а скрежет – уже громче. Стебли у земли хватаем, елки, во сплелись-то, канат почти.

Еще громче. Доски друг о друга трутся, вот это что.

Три.

Я покрепче уперся ногами. Доски землей придавлены, пока отодвинутся, потом вверх еще метра полтора. Нормально.

Два.

Взялись.

Один.

Солнце исчезло, как вода в раковине, – хлюпка не хватало. Я бережно снял бутон с венчика и одновременно сильно дернул сплетенные стебли, запоздало ужаснувшись тому, что корень не выдернется и я останусь в полной тьме на кладбище, где все так прет. Или, наоборот, выдернется – и с чем-то присосавшимся.

Но корень вынулся удивительно легко, как свечка из торта, – длинный, толстый и весь в отростках.

Бежать.

Нет, убрать сперва.

Сломать, корень в правый карман, цветки в левый, не перепутай, пробормотал я и успокоил себя и мир:

– Не боись, не перепутаю.

Но чуть не перепутал – рука с корешком сама потянулась влево, под руку с цветком, задравшую полу куртки. Мир, кажется, ахнул, но я уже продавил дурацкую силу, поменявшую мои руки местами. И уложил бутон в коробочку, впихнутую в левый карман, а корень – в тряпку, раздувшую правый.

Мир снова ахнул – или это не мир был, а холмик слева? Не смотрю, поворачиваюсь боком, два шага вот так, крабой, – развернулся – бежать.

Сейчас а-а-а-а – и на плечи бросится, понял я, и дыхание оборвалось. Я с усилием вдохнул, наддал, стараясь высмотреть корни с ямами под ногами и придерживая шапку на распухшей от натуги голове. Глупое это занятие – по ночному лесу быстро бегать.

Не случилось ни «а-а-а-а», ни ловушек. Я промахнул заброшенную дорогу, которую мы с Дилькой миновали вчера, поймал нормальное дыхание, не потерял его – и на поляну со столбом выскочил уже готовым без истерики отдышаться и оглядеться.

Полная луна сияла почти как солнце, заливая все вокруг неровными серебристо-черными полосами. Было видно, что никто за мной не гонится, что поляна пуста, что столб с белесой нашлепкой сверху стоит нетронутый и ручка ножа торчит там, где оставили. Я еще постоял, прислушиваясь. Ни ветра, ни дождя, ни шума погони. Дневные звери попрятались, ночные не проснулись, до электрички еще полчаса, а ходу до станции, бабка сказала, пятнадцать минут. И чего ж это мы с Дилькой не дошли, спрашивается. И еще спрашивается, чего ж это я Дильку чужой бабке оставил, а сам экстремальным цветоводством занимаюсь.

Это еще что. Сейчас вот пойду с амулетами беседовать.

Я подошел к столбу и рассмотрел воткнутый на уровне глаз нож. Он был чист со стороны, с которой я пришел, – значит, с Дилькой все в порядке. И с другой стороны металл сиял чистым серебром, – значит, и со мной все в порядке. Если, конечно, бабка не зря заставляла нас с Дилькой минуту держать лезвие между ладонями, моей и ее.

Если зря – то все вообще зря. И зря я бегал сегодня весь день по лесу, таскал животных, землю рыл и пугал всех подряд, начиная с себя. Разве что шоколадку Дильке не зря оставил. Ей нужнее. Она маленькая.

Я тронул лезвие пальцем.

Нет, оно не влило в меня новые силы, не рассеяло сомнений или там не превратило окончательно в дебила, который в сказки верит и всех верить заставляет. Просто стало как-то серебристо-ясно. Замахнулся – бей. Взялся – ходи. Вошел – иди до выхода. Он один, другого нет все равно. Некуда соскакивать. А сказочная надежда лучше, чем никакой.

Я натянул поглубже шапку и побежал.

4

Я всю жизнь прожил в городе.

Я всю жизнь учился только тому, что необходимо городскому пацану, и умел только это.

Выбирать между лифтом и лестницей. Переходить дорогу на зеленый свет или если машины еще далеко. По выходным не переходить дорогу даже на зеленый, пока не убедишься, что машин кругом нет. Обходить трамвай спереди, а цепляться сзади. Не забывать сдачу и не показывать, сколько у меня денег. Отличать места, по которым можно ходить вечером, от тех, куда соваться нельзя. Быстро выбирать между беседой, отмахом и бегством. Отдавать мелочь сразу, а крупные деньги и телефон – если их несколько, просящий сильно старше или с ножом. Кричать «Пожар!» вместо «Помогите!» и не ловить взгляд пьяного. Не заходить в лужи глубже щиколотки и не есть снег. Не высовываться из окна и не лизать качельки.

Все это я забыл за день.

Не напрочь забыл, конечно. Но вспоминать приходилось каждый шаг. Каждый. Мучительно.

Я вышел к рельсам чуть в стороне от станции, хорошо вышел, в расчетный срок – и лишнюю минуту соображал, в какой именно она стороне. Добрался до перрона – и чуть не застонал, выбирая, а дальше-то куда. Потом у кассы стоял, формулируя внятную фразу. Спасибо, тетка-кассирша помогла – спросила: «Тебе чего?» и «Куда?» – и я брякнул: «Билет… в Казань». А тетка могла ведь посидеть еще пять минут, закрыть кассу и домой уйти. Тем более что я продолжал тупить и денег не достал – еще раз спасибо тетке, дернула и лишний полтинник вернула, уточнив, не заболел ли я.

Наверное, заболел.

Но признаваться не стал. Включился, поспешно ушел от окошка, чтобы так внимательно не разглядывала, и ссутулился на перроне под фонарем. И разглядел, какой я грязный. Счастье, что кассирша лишь голову пассажира видит – ну или грудь с рукой. Голову я рассмотреть не мог, а грудь с рукой у меня были замызганными, но на фоне остального смотрелись как хирургическая палата после операции. А все остальное – как хирургическая палата после пяти кишечных операций на самых метеоритных людях. Постаравшись, можно было найти несколько участков, дающих представление о цвете кроссовок, джинсов и куртки. Остальное было вымазано, уляпано и завошкано грязью. Самой разной: красной глиной, черной жижей, серой золой, бурым песком, кусочками дерна, размазанным мхом, травинками, обрывками репьев и боюсь подумать, чем еще. Кроссовки и штанины внизу были, как у бронзовых статуй, оштукатурены толсто и гладко.

Меня ж не пустят в электричку, понял я, отошел в сторонку, чтобы содрать с себя и выковырять оборванными стеблями и пучками травы все, что возможно. Возможности оказались небольшими, да и электричка уже орала вдали. Но я вошел в тамбур облегченным на полкило и чуть отшкрябанным. Все равно грязнее любого бомжа, конечно. Я и сам круче любого бомжа. К тому же вообще не понимаю, где живу и живу ли. А может, сплю.

Но раз не просыпаюсь, буду делать, что начал.

Например, ехать до Казани.

Зря, кстати, я переживал, что не пустят. Вагон был свободен. Совсем. Я даже застыл в дверях, соображая, бывают ли пустые электрички. Электричка дернулась, втолкнув меня в проход между лавками, и принялась набирать ход. Я то ли вспомнил, то ли сообразил, что все нормально: кто ж на ночь глядя из Арска в Казань едет? Наоборот – да, полно. А тут есть смысл сильно ближе к городу попутчиков ждать, дачников и рыбаков всяких.

А ждать будем здесь, решил я и почти уже сел на самое дурацкое место: ни печки рядом, ни перекладинки внизу, чтобы ноги ставить, – зато обе двери просматриваются и можно незаметно перелезть к следующей лавке. Но подумал: какого фига. Все, я вышел из леса. Не надо мне никого высматривать и готовить пути отхода. Надо греться и отдыхать – в Казани ах как скакать придется, впервые понял я с растущим ознобом и решительно уселся над печкой поближе к двери. Ой, как тепло. И ой как я все это время мерз, оказывается. Как в лес вошел с утра – ну, не с утра, днем, – так и начал зябнуть. Потом копание в земле, карабканье на дерево, водные процедуры – они вроде руки-ноги не сильно вымораживали, но память о себе оставляли, будто выстилали очередной слой инея от спины к животу. На кладбище эти слои схватились в совсем толстую твердую корку. И вот сейчас, над душноватой печкой, эта корка трескалась и ломалась, напоследок расталкивая мерзотные снежки за шкирку, за пояс и вообще по всему телу.

Меня затрясло – мелко и дробно, затем крупно. Живот свело, и зубы залязгали. Я немножко потерпел, но все-таки заскулил, опустился на корточки, попробовал обхватить грязную печку руками, но тут же отдернул их – совсем раскаленная, оказывается. Привалился к ней спиной, зажмурился и блаженно застонал, впуская жар в выстуженные места.

По идее, следовало дождаться шипения пара, но долго греться одним куском не получалось. Когда зной делался нестерпимым, а футболка пыталась твердым куском прикипеть к коже, я, поерзав, прислонялся другим боком, постанывая от нового наслаждения.

На четвертый, что ли, раз, когда у меня получилось убавить звук до минимума, я услышал веселое:

– Гля, как спрятался.

– Да вообще, блин. Ты его не видишь?

– Не, ни разу.

– Я тоже, блин. А знаешь почему? Потому что, зырь, у него тюбетейка-невидимка.

Голоса были, конечно, знакомыми. Я открыл глаза. Правильно, гопы. Пухлый татарин и дохлый с незнакомым акцентом. Вернее, это позавчера акцент был незнакомым. Теперь я слышал, что парень – удмурт из птичьего рода, скорее всего глухариного, Докъя. Я даже мог с ним поговорить, но не был уверен, что гоп меня поймет. Вот бабка его, из рода соек Жикъя, – пожалуй. Но хватит с меня бабок покамест.

Парни были все в той же одежде. Не переодеваются они, что ли. Блин, а я типа переодеваюсь. И вообще – времени-то прошло два дня.

– Да это ж наш бомжара! – совсем обрадовался татарин. – Ох ты, девочка чумазая…

– Ну, здоров, братёк, – сказал второй. – Говорил же, еще встретимся.

Хотелось посидеть еще хоть немного, но это было опасно. Я гопов и раньше-то ни капли не боялся, а теперь, когда Дильки рядом не было, тем более. Пусть у них даже нож, а у меня теперь нет – пофиг. Разберемся. Но сидеть перед ними не следовало – я это всегда знал, а теперь еще и видел повадки и обычаи любой дичи. К мелким хищникам нельзя поворачиваться спиной и выглядеть сильно ниже. Бросятся, даже против желания. Так инстинкт велит.

Я без суеты, но и не медля, сел на лавку и попрочнее уперся ногами в пол, левая впереди, правая под лавкой. Чтобы в случае чего отпрыгнуть в любую сторону – ну или чтобы удар потяжелее вышел. И спокойно сказал:

– Isämme. Умой-а[34].

– Оба-на. Ща умоем, без вопросов, – завелся пухлый, но дохлый придержал его за локоть, серьезно посмотрел на меня и быстро спросил:

– Тон удмурт шат?[35]

– Öй. Умой кылбурлы зеч кыл верало[36].

– Э, а по-русски можно? – сказал пухлый.

Я пожал плечами. Умнее было ответить. Собеседника ударить тяжелее. Хотя мне пацаны и говорили, что у многих гопов это специальный трюк: разговорить человека, который считает, что собеседника ударить тяжелее, и свалить, когда совсем распоется. Или, наоборот, на собственном полуслове врезать. Даже специальный термин есть, sucker punch.

Но теперь-то я чувствовал, что гопы не готовы еще нападать. Им поговорить хочется. И чем дольше с ними говоришь, тем дальше обострение. Но я не хотел с ними говорить. А на обострение мне было плевать.

– Ты же не один был, а? – сказал пухлый, который в этот раз будто поменялся ролями с дохлым. – Сестренка была, нет? Дедушка был, нет? Или это не дедушка, а? И не сестренка, а? Чё молчим, а? В уши долбимся? Слышь, братёк, он совсем забурел, по ходу. Айда ему уши почистим, а?

Я даже не пошевелился. Рано. Разглядывал обоих. Дохлый тоже почти не шевелился – пялился на меня, думал чего-то. А пухлый заводился – и явно добивал остатки терпения.

– Я не понял, ты самый смелый типа, а? Ты нормально отвечай, когда спрашивают, понял, нет?

– Понял, – сказал я, заулыбавшись.

Пухлый запнулся и вообще осерчал:

– Чё ты понял, блин, а? Тебе вопрос задали, отвечай давай.

– Там много вопросов было, – объяснил я. – Давай по очереди.

– Ну, сука… – выдохнул пухлый, но дохлый сказал:

– Ща, Тимур, погодь. Ты чего один?

Я кивнул и честно ответил:

– Домой срочно надо.

– А что в грязи весь, как бомж?

– Испачкался.

– А сестра где?

– У бабушки осталась.

– А дед?

– Да вон, – сказал я и показал подбородком.

Пухлый обернулся сразу, дохлый был умнее или опытнее, потому прищурился, готовясь встретить мою атаку. Но пухлый протянул счастливым голосом:

– О! А вот и дедушка пришел!

Дохлый быстро развернулся и увидел наконец того самого маньяка в сером плаще, который позавчера щипал Дильку за ногу, а сегодня бродил по электричке, искал кого-нибудь еще, чтобы пощипать. А может, умучить, вдруг понял я, или не я – а рывком растопыривший кожу проволочный каркас. Маньяк вошел в вагон очень тихо и издали изучал обстановку. Хотел даже, кажется, так же тихо убраться обратно в тамбур, но все-таки мягким шагом двинулся к стоявшим спиной гопам. Меня он до поры не видел – гопы заслоняли.

– Здравствуйте, мальчики, – приветливо откликнулся дедок. – А что это вы тут…

– Здравствуйте, дядя Валя, – сказал я любезно.

– О, как это – воссоединение семьи! – воскликнул пухлый.

Дядя Валя убрал улыбку с лица и попросил:

– Молодые люди, пропустите, пожалуйста, я спешу.

– О, а чё, вы уже не родственники? – удивился пухлый, а дохлый, покосившись на меня, совсем перегородил проход.

Я смотрел не шевелясь, но с таким злорадством, что даже рот, кажется, приоткрыл. Удовольствие оказалось недолгим.

– Малой, ты чей, я забыл? – спросил дядя Валя совсем другим тоном.

– Дед, да ты сядь, неудобно же… – продолжил было пухлый, но гад продолжил:

– Равиля, Коськин, Брынзы? Ага, Брынзы. Ты сейчас фуфлом не играй, а быстро сядь на копчик, пока он есть. А то Брынза с Толиком тебя прямо на сто четвертом встретят и быстро в опуски пропишут, я это обеспечу.

Пока он говорил, пухлый худел на глазах, причем худел в сторону противоположной лавки. Дохлый с места вроде не двинулся, но между двумя гопами само собой образовалось пространство, в которое прошли бы полтора дяди Вали, да еще и отдавая честь. Честь дядя Валя отдавать не стал. Он довольно сказал:

– Ну вот, – и качнулся вперед.

– Он урод, детишек любит и, может, убивает, – быстро сказал я по-татарски и удмуртски.

– Кет ul?[37] – туповато спросил пухлый, а дохлый бегло оглянулся на меня, уставился на дядю Валю и сделал шаг, преграждая ему дорогу. Пробормотав:

– Убир мед басьтоз[38].

Я вздрогнул, но сообразил, что это устойчивое проклятие типа «черт побери». Пухлый, увязший в моей фразе, и не расслышал.

– Ul nişli?[39] – снова спросил он, машинально вставая поближе к дохлому.

– Sarıqlarnı segep suyam[40], — объяснил дядя Валя и вытащил из кармана огромный тесак с зазубринами.

Пацаны застыли.

– Ты чего, дед, – туповато сказал пухлый.

Дядя Валя очень быстро провел лезвием вдоль его груди и живота – и куртка распахнулась, показав вязаный свитер под дурацким клетчатым шарфом. Пухлый запоздало дернулся, будто руками заслониться хотел, и снова застыл: дядя Валя поднял тесак к его лицу и сказал:

– Тихо.

Перевел лезвие к лицу дохлого и повторил:

– Тихо, ребятки, так? Так. Брысь.

Он опустил нож на уровень пояса и двинулся вперед, не сомневаясь, что препятствий не будет. Их и не было: гопы убрались между лавками. Спасибо, не под лавки. Храбрецы, блин, подумал я, наливаясь чем-то черным и горячим.

Вскочил на скамейку и сказал:

– Дядь Валь, не торопись.

Сгорбленная серая спина замерла.

– Меня-то еще не напугал, куда чешешь-то? – сказал я, прикидывая, что, если кидаться слева, можно надеться на нож, он развернется, а вот если перепрыгнуть на тот ряд, оттуда со спинки коленом и сверху локтем, то можно успеть.

Дядя Валя повернулся ко мне и сказал, грустно улыбаясь:

– Мальчик, ну зря ты это, ей…

И быстро спрятал нож в карман, глядя на дальнюю дверь.

Не купишь, холодно подумал я, почти уже отталкиваясь.

Но от дальней двери сказали:

– Э, орел, со скамьи слез быстро.

По проходу к нам неторопливо шли два милиционера.

Сержанты.

Те самые, конечно.

Дурная комедия какая-то. Входят все и строго по очереди. И сразу ко мне. Блин, нашли самого опасного. Правильно, что́ им гопы и маньяк.

Зато больше никого не ждем.

А менты хоть на этот раз вовремя явились.

– Товарищ сержант… – начал я, но передний, прыщавый, перебил:

– Бичонок, ты не слышишь, что ли? Спрыгнул быстро оттуда.

Я торопливо слез на пол и выпалил:

– Товарищ сержант, у него нож!

И показал на дядю Валю, который как раз пробормотал:

– Ну, я пойду, пожалуй, спасибо, товарищи.

– На месте стоим! – громко велел сержант. – Всех касается. Ну вот ты куда такой чумазый влез? Тут же общественное место, сюда таким нельзя.

Я, стараясь не теряться, повторил:

– Товарищ сержант, у этого человека, у него нож. Он маньяк.

– Не глухой, слышал, – сказал прыщавый. – Разберемся. Я тебя видел, да?

– Он угрожал… – начал я.

– Все, хорош, говорю ж – разберемся. Тебе угрожал?

– Нет, вот ребятам, – чуть скривившись от слова, сказал я, но не пацанами же их называть. И не молодыми людьми.

– Ага, – сказал прыщавый, поигрывая дубинкой.

Второй сержант стоял чуть сбоку, ближе к окну, и внимательно изучал дядю Валю. Спросил:

– Угрожал он вам?

Гопы переглянулись, быстро посмотрели на дядю Валю и принялись бегать глазами от сержанта к сержанту.

– Ну? – спросил второй.

А прыщавый сказал:

– Ну точно, у тебя еще сестра очкастая. Сбежали от меня, а? Помнишь, Эдик?

– Помню, – сказал Эдик. – Я спрашиваю, угрожал?

Пухлый повел плечом, придерживая распахнутую куртку, а дядя Валя укоризненно сказал:

– Ну товарищ сержант, ну что вы беспризорника слушаете, он вам наговорит.

– Нож у вас есть? – спросил милиционер Эдик.

– Ну какой нож, что вы, ей-богу, – сказал дядя Валя и даже развел руками.

– Проверь, – сказал Эдик прыщавому.

– Да вы лучше клеветника юного проверьте, у него небось ханки полные карманы, обкурился, вот чушь и несет.

Я похолодел и с трудом удержался от того, чтобы не схватить себя за карманы. Решат обыскать, найдут лепестки и корень, придумают, что наркотики, – и фиг отбояришься. Разберутся, конечно, – но сила-то у этой флоры за сутки иссякнет. И получится, все зря.

Бить буду, как дичь, но не дамся, решил я, и в голове махом, но разборчиво пробежал мультик, в котором я бил всех, как дичь, по очереди. Я поежился, прижимая руки к бедрам. А Эдик повторил:

– Проверь, говорю.

И положил руку на кобуру.

– Да чего там, – пробурчал прыщавый, но двинулся вперед, все так же поигрывая дубинкой.

Проходя мимо, он повернулся ко мне и предупредил:

– Ну смотри, чумазик, если соврал…

И кинулся вперед.

И все со скрипом кинулись вслед за ним. Потому что электричка тормознула со всей дури, неприятно скрежетнула и остановилась.

Я вскочил со скамьи, тошно предчувствуя, что увижу прыщавого надетым на тесак, а тесак будет уже у моей глотки – ну и так далее. Но нет, оказалось, все, кроме меня, устояли и друг в друга не воткнулись никакими местами. Дядя Валя упирался спиной в алюминиевый косяк, а прыщавый сержант ухмылялся в полутора метрах от него.

– Это что за радости? – спросил Эдик, отпуская спинку скамьи, в которую вцепился. – Сто четвертый?

– Прям, до него еще минут двадцать, – возразил прыщавый. – Или гоним, что ли, я не понял? Ты свяжись…

Электричка пронзительно завыла, дернулась и тронулась с места.

– О, поехали, – удовлетворенно сказал прыщавый сержант и снова повернулся ко мне: – Это не твоя сестренка там буянит?

А я повернулся к раздернувшейся дальней двери.

В которую вошел Марат-абый.

5

Вы никогда не видели убырлы-кеше в действии?

Ну и не видьте. Честно, не советую.

Марат-абый вошел и застыл – так, что съехавшиеся двери, наверное, прищемили ему пиджак сзади. Хотя, может, и нет – пиджак был мокрым насквозь, брюки и вообще весь Марат-абый тоже. С лица капало, но зализ прически держался – таким, каким был прошлой ночью. И взгляд был таким же, настороженным и чуть растерянным. Будто Марат-абый услышал дальний звук и теперь пытается вспомнить, что в нем такого знакомого. Он даже смотрел не на нас, а на пустые лавки левее пухлого татарчонка.

Вот туда пусть и смотрит, решил я сквозь нарастающий рокот в голове и потихоньку осел на лавку с намерением съехать поближе к печке, чтобы спинки меня скрыли. Но Эдик, конечно, заметил и посоветовал:

– Пацан, так быстро сознание не теряй, я откачивать не очень…

Я уже убедился, что полицию о чем-то просить глупо и вредно. У нее, как в американском кино, каждое сказанное тобой слово будет использовано против тебя. Просить я больше и не собирался. Но и строить мужественную или там невозмутимую рожу не стал. И взгляда от Марат-абыя не отвел.

Нельзя отводить взгляд от главной опасности.

Сержант лениво оглянулся и сказал:

– Ёшкин кот, да тут прямо парад красавцев! Тоже знакомый маньяк, что ли?

Я все-таки сполз на корточки, но без толку: голову Марат-абыя видел. А стало быть, и Марат-абый меня видел. Мог видеть.

– Мужчина, вы не нас ищете? – весело осведомился Эдик, встав ко мне спиной. Чтобы, значит, и на Марат-абыя, и на маньяка коситься. Спасибо, конечно, за доверие.

Марат-абый повернулся на голос, всем телом. Постоял, словно пытаясь понять, и сделал несколько резких шагов вперед, неровных, как у женщины, уставшей от каблуков. На четвертом шаге он шумно уперся в скамью.

Тут я и понял, что дело совсем плохо. Нормальный человек, если упрется во что, он ведь как поступает? Или боком-боком обходит препятствие, или делает шаг назад, осматривается и идет уже в правильную сторону. Перед этим ругается, конечно.

Марат-абый, когда уперся, молча сделал еще несколько судорожных движений, пытаясь продавить доски коленями, и застыл в нелепой позе, как памятник Вахитову. Я с пола и сквозь лавки плохо видел, но понимал, что поза дурацкая вообще. И смотрел Марат-абый не куда нормальные люди смотрят, а слепо так, в черное окно. Я так понимаю, не на свое отражение, а в точку сбоку от него.

За что ж его так, бедолагу, подумал и поспешно поправился: покойного, покойного! Нельзя мертвых беднягами называть, ни biçara, ни mesken — только märhüm, теперь я это твердо знал откуда-то. Поздно: Марат-абый, точно услышав, дернул головой и стал разворачиваться в мою сторону.

И тут Эдик снова выступил:

– Бухой совсем, походу. Точно наш клиент. Родной, тебе сюда. Э, не так быстро!

Марат-абый сделал непонятное: вытянул шею и клацнул зубами, будто от пролетающего батона откусывал. Снова застыл на миг, прислушиваясь к тому, что откусил. Развернулся и снова бросился на голос. И теперь брякнулся о скамью громче, как деревянной решеткой о сосну. Я сильно вздрогнул, а прыщавый сержант сказал:

– Эдик, гражданин сейчас поломается, а виноваты опять менты-оборотни.

Какие оборотни, чуть не закричал я, но Эдик успел рявкнуть первым:

– Э, дружок, ты давай в натуре тормозни!

Марат-абый снова выкусил полстакана воздуха, поправил курс и кинулся. Он уже таким зигзагом полвагона прошел. Еще две ходки, понял я и сказал:

– Товарищ сержант, не надо.

– Твой дядька? – спросил Эдик, глянув на меня дико. – Твой, нет? Нет – так молчи сиди, до тебя еще…

Марат-абый резко, с хрустом, мотнул головой на звук и щелкнул зубами. Заметался глазами, прислушиваясь к чему-то глубоко внутри. Зацепился взглядом за меня. И бросился сразу – не успев даже повернуть ноги-плечи, полубоком. На меня бросился, четко. Я вжался спиной в твердое ребро сиденья – и вжался еще сильнее, когда Марат-абый со стуком и скрежетом врубился в лавку в трех рядах от меня. Глаза у него были слепые и с щелью, под мышкой прореха, а на шее синела давленая полоса, как от тугого галстука. Марат-абый галстуков сроду не носил.

– Слышь, синий, ты себе проблемы сделал сейчас. На месте стой, я сказал, – велел Эдик, перехватывая дубинку половчее.

Марат-абый не реагировал. Он пытался пройти сквозь скамейку. Не бился в нее коленями и не пробовал перепрыгнуть, а давил коленом и бедром. С нечеловеческой силой давил. Скамейка держалась, но гнусно постанывала, а треск пола я слышал подошвами даже сквозь грохот колес.

Молчи, взмолился я про себя, не болтай и не дергайся. Скамью он не сломает, а сломает, так во вторую упрется и дальше не пойдет. А будешь болтать и шевелиться…

– Все, готовь жалобу, – сказал Эдик и решительно пошел вперед, чуть отведя дубинку.

И тут за спиной у него и почти у меня страшно заорали.

Эдик вздрогнул, неловко обхватил левой рукой кобуру и оглянулся, пытаясь при этом не терять из виду Марат-абыя.

Орал дедушка-маньяк. Не знаю, что с ним стряслось и чего он придумал, но был дедушка страшен. Знаете, как маленькие дети иногда кричат: растопырятся, напрягутся цельным клаксоном и дают звук, как мама говорит, всем потрохом. Громко, визгливо и пока не осипнут. Вот и дядя Валя прикинулся капризным ребенком: растопырился, уперся задом в дверь и завизжал. Длинный визг, быстрый захлебывающийся вздох, снова сиплый визг.

Сперва невнятный, а потом я разобрал, что он что-то еще и говорить пытается, по кругу, типа: «Пусти, гад! Пусти, сказал! Пусти, гад!»

Пустить должен был прыщавый сержант. А он не пускал. Стоял весь оторопевший перед дядей Валей и продолжал придерживать его за вяло дергающийся на вдохе рукав. Видимо, дядька-маньяк хотел улизнуть под шумок, сержант заметил, цопнул его за руку, тот и завелся. И вроде по-настоящему. Даже гопы растерялись: торчали по сторонам и тупо смотрели на визжащего старика.

– Да что там у тебя? – раздраженно спросил Эдик, разворачиваясь.

И все началось одновременно.

Марат-абый до того водил головой, пытаясь найти на потолке источник вопля, а теперь рванул к Эдику.

Молча. Но милиционеры его услышали и повернулись. Первым Эдик, за ним прыщавый, который сказал затухающим тоном:

– Ну и что там у тебя, товарищ… интересуется…

Дядя Валя освободил рукав из полицейского захвата и ловко выдернул из кармана свой жуткий нож.

Пухлый гопник издал громкий звук, задвигаясь спиной к окну, а дохлый присел.

Прыщавый сержант, повесив руку за спиной, будто ожидая, что дядя Валя сам в нее вернется, крикнул Марат-абыю:

– Друг, на месте встал, проблемы сейчас будут!

А Эдик подобрался, готовясь ударить.

И ударил. Несильно, но звучно вытянул по мокрой спине, воскликнув одновременно со шлепком:

– Стой, на, я сказа-ал!

Марат-абый от удара даже не вздрогнул, а на голос все так же повел головой, сделал два боковых неровных шага, подныривая, как новичок в атаке, и вцепился зубами Эдику под левое плечо.

– Ай, – растерянно сказал Эдик, пытаясь отдернуться.

Блестящая куртка у него была толстой – сержанту, видать, совсем не было больно.

– Ты дернулся, что ли? Сядь щас! – заорал прыщавый, не трогаясь с места.

Он пытался правой рукой вытащить дубинку. А левой все ловил маньяка, который никак не мог распахнуть двери у себя за спиной и бился в них все сильнее. И ножом махал в такт.

Я хотел крикнуть уже, предупредить, но дохлый успел первым. Он не крикнул, он очень спокойно спросил:

– Дед, ты чего по беспределу?..

– Заткнись! – завизжал дядя Валя так, что прыщавый перестал мотать ладошкой за спиной, крутнулся, увидел нож, зашарил по поясу и вскричал, забирая голосом все выше:

– Так, нож положил, положил быстро, я сказал, Эдик, у этого точно нож!

Эдик ударил Марат-абыя дубинкой по голове, уже сильно, громко – раз и два, а тот и не пошевелился, только глазами вольно двигал. Эдик выкрикнул:

– Ща, с этим клоуном разберусь! Ты его-о-о-ой!

Марат-абый быстро расцепил пасть, выпрямился, схватил Эдика за руку и полу куртки, рванул руку вверх, а куртку вниз так, что куртка с треском разошлась, и серая форма под ней тоже – и вгрызся в дико неуместную здесь бледную подмышку.

Эдик взревел.

Дядя Валя тоже. Слепо рванул ручку за спиной и, визжа, заколотился в дверь.

– Молчи! Эдик, что? – спросил прыщавый, не оборачиваясь.

Он выдернул наконец дубинку, отвел ее в замахе и свободной рукой схватил дядю Валю за шиворот.

Дядя Валя, не отвлекаясь от двери и визга, ткнул ножом за спину.

Лезвие вонзилось прыщавому в район локтя и выскочило обратно. Даже не испачкавшись.

Прыщавый негромко и как-то жалобно сказал «а-а» и стукнул дядю Валю дубинкой по затылку. Несильно стукнул, но дядя Валя все равно с треском – кажется, зубовно-стекольным – упал на двери, так и не успевшие распахнуться, и начал сползать. Наконец-то молча.

Эдик тоже не кричал и даже не сипел. Он, суча ногами и правой рукой – левая у него была задрана, как выломанная ветка, – валился через спинку скамьи. А Марат-абый, сгорбивший блестящую спину, возился у него на груди, не вынимая головы из милицейской подмышки.

Прыщавый этого не видел. Он, шипя, пытался рассмотреть локоть повисшей руки. С рукава капало, но рану прыщавому видно не было. Мне тоже, но я почему-то понимал, что с рукой все плохо. Прыщавый пока не понимал. Он перестал выкручивать плечо и шею, пнул неаккуратно прильнувшего к порогу дядю Валю и громко сказал:

– Эдик, ты видел? Это чмо меня в натуре порезало.

Эдик, совсем оседланный Марат-абыем, тяжело рухнул на пол.

Бежать, понял я. Но Марат сожрет же Эдика тогда.

Прыщавый не боец, гопота глазками хлопает.

И что? Мы из-за Эдика до деда не доехали и в этой вонючей пасти оказались. Пусть сам узнает, каково в этой пасти.

Я подобрался, выдохнул и выпрыгнул через скамью на почти не видную отсюда спину Марат-абыя.

6

Сердце слева, а почти всегда сильнее правая рука. Поэтому сила справа, а жизнь слева. Не забыть бы.

Сзади нападать западло, я знаю.

Но людей кусать тем более западло. Нельзя так. И все равно я спереди напасть не смогу. Не втиснусь между Эдиком и Марат-абыем. Да и не решусь.

Я прыгнул как на волка. Затылок сломать не надеялся, конечно, но думал: сшибу его вбок, стащу с несчастного Эдика и дальше видно будет. Но влажный горб Маратовой спины был твердым и скользким, как вулканическое стекло. Пиджак под моим ударом не пал и дрогнул. Чуть дернулся, будто сумку с плеча сбрасывая. И я, перевернувшись, рухнул на пол.

Ой, как больно-то, ошалело подумал я, пытаясь сообразить хоть что-нибудь. Снизу все выглядело неправильно: свисавшая почти к моему носу рука была слишком большой и бело-синей, мозоли на костяшках – слишком кривыми и сиреневыми, а голова Эдика – слишком маленькой и слишком сильно, капюшоном, закинутой за плечи. А головы Марат-абыя вообще было не видать – казалось, что он не спрятал лицо в чужую подмышку, как ребенок к мамке, а грудь Эдику проломил и в легкие вгрызся, или что там под ребрами.

Там хлюпнуло. Марат-абый приподнялся, лицо у него было черным и текло черным, как губка. И я понял, что ни фига мне не казалось. Мой бывший дядька в самом деле полголовы уже пропихнул в дыру, прогрызенную в груди милиционера.

Он застыл, примериваясь, что ли, как поглубже нырнуть, и рука Эдика перед моим носом дернулась, раскидывая синеватые пальцы, как ветки на детском рисунке. Ты все равно уже помер, и Марат помер, сами разбирайтесь, отчаянно подумал я, но крикнул:

– Kit!

Как папа мне сто лет назад.

Сипло крикнул, сам себя сквозь гул в ушах не услышал. А Марат-абый услышал.

Он медленно повернулся, скособочившись, потому что не разжал вцепившихся в Эдика пальцев. Нашел мое лицо и моргнул. Правый глаз у него тут же склеила натекшая кровь, он разжмурился, но густые столбики между ресницами не разомкнулись. Марат-абыю это не мешало. Он разворачивался туловищем ко мне – все так же, как игрушка на шарнирах, а руки-ноги не сдвигал, хотя это уже невозможно было. Разворачивался и подбородок поднимал. Вернее, пасть. Сжатую. Пока.

Вскакивать было нельзя – как раз в пасть и воткнусь, башкой или шеей. Подмышкой. Я с силой оттолкнулся от скамьи над головой, чтобы выехать в проход – и чесать из вагона, а может, и из поезда. Но ворот зацепился за что-то вроде болта, торчащего из пола. Я шумно шарахнулся затылком, ладно не в болт, а рядом, и влетел головой-плечами под сиденье, из-под которого пытался выскочить. Изнанка лавки была из грязного рыжеватого крагиса. Сейчас и из меня рыжеватое хлынет, понял я, задыхаясь, додумался закинуть руку за голову и сняться наконец с дурацкого болта. Выполз из-под лавки и вскочил, кошмарно ожидая, что упрусь в залитую кровью пасть.

Но уперся в удмурта, который, дурак такой, придерживаясь за спинку, размеренно пинал Марат-абыя ногой в бок, визгливо приговаривая:

– Чё творишь, а? Чё творишь, баран, а?

Гулкие удары стряхивали тяжелые капли с лица твари, но не сдвигали ее саму – тварь, а не дядьку моего, который меня на корове катал и мед в сотах привозил, дошло до меня наконец. Тварь, сгорбившись над телом Эдика, рыскала взглядом по полу.

Я остро понял, что в бок тварь пинать бесполезно. Она не человек. И бить ее как дичь бесполезно. Она не дичь. Она убырлы. И еще она – физический предмет, который, стало быть, поддается законам физики.

Я ухватил холодные и очень твердые лодыжки над толсто изгаженными башмаками и дернул вверх.

А меня дернули вперед и вбок. Я улетел и грохнулся на скамейку через два ряда. Опять удачно, не поломавшись, не расквасив затылок – и сумев вскочить. Чтобы увидеть, как тварь в теле Марат-абыя длинным плавным движением отпадает от Эдика, разворачивается к удмурту и легко стукает его обеими руками по ключицам.

Гопник сложился как бумажный самолетик, с размаху сел мимо скамьи на пол, сильно тронув лавку головой, и киселем стек на пол. Его пухлый дружок, застывший парой метров дальше, медленно поднял руки к лицу и так же медленно опустил их. Еще дальше прыщавый сержант пытался одной рукой сжать и дубинку, и раненый локоть, поэтому по сторонам не смотрел. Он, наверное, даже тварь не видел, да и про Эдика еще не всосал. То есть я понимаю – больно и все такое. Нет, не понимаю. Да и фиг бы с ним.

Маньяка видно не было – валялся мордой в дверь.

Убырлы не смотрел ни на них, ни на меня. Он быстро присел, провел носом над головой и грудью дохлого, нет, нельзя его так называть, повел носом обратно, будто обнюхал, выставил одну руку, задержал ее на секунду перед лбом парня. Я вскочил, чтобы броситься на помощь, но вагон как раз тряхнуло, а ноги совсем не слушались. Меня кинуло на соседнюю лавку, еле устоял, но успел увидеть, как тварь легонько – на сей раз по правде легонько – ткнула пацана в лоб. Голова слабо качнулась. Еще раз. Голова качнулась и свесилась на грудь.

Тварь быстро оглянулась на меня – меж липкими веками блеснуло и погасло, – снова отвернулась, поднялась – и опять превратилась в глуповатого и неуклюжего зомбака.

Я забрался ногами на скамью и вцепился в сиденье, соображая, что делать. Но когда зомбак со второй попытки развернулся к распростертому Эдику и начал опускаться на него – не наклоняться, а опускаться, как рычаг на ввинченном в пол шарнире, – я крикнул:

– Kit, mäytäm![41]

А пухлый гопник молча сорвался с места и с лету дал твари в челюсть. Хорошо дал, грамотно, вложившись всем телом, – ну и дистанцию порвал почти гениально. Недооценивал я пацана. Мне бы такого удара хватило.

Твари не хватило. Она неуклюже обернулась к толстому, который уже держал кровавый кулак на изготовку и почти даже на него не косился. Прыщавый сержант наконец что-то заметил и завозил рукой с дубинкой по животу и поясу.

– Kit, piçraq![42] – крикнул я, чтобы отвлечь и тормознуть зомбака, и приготовился снова прыгать. Куда деваться-то. Следопыт, ежова печень.

Пухлый ударил еще – снова грамотно и быстро, с хэканьем. Башка зомбака дернулась, хэканье перешло в ох. Пухлый быстро отшагнул назад, качнувшись, и поднял к лицу кулак, окровавленный как-то по-другому.

Я прыгнул.

Зомбак шагнул, рукой я уже не доставал, пришлось изворачиваться на лету, чтобы достать ногами. Достал, в поясницу. Сильно. Сам на метр отлетел, задницу отшиб, но руками сыграть успел.

Человека бы срубил. Тварь чуть присела. Зато не дотянулась до пухлого, которого почти уже чиркнула по ключицам. Да тот уже и сам присел, с клекотом пряча обкусанный кулак под мышку.

Я вскочил, ожидая своей очереди, но тварь шагнула к пухлому, Тимур он, снова слишком быстро, я не успевал даже крикнуть.

Успел прыщавый милиционер – он, перегнувшись через Тимура, хлестнул тварь дубинкой по морде. С морды брызнуло на окна, я выдохнул, но сообразил, что это Эдика кровь.

Тварь опять чуть присела. Действует, решил я и бросился вперед, чтобы ногами.

Снова опоздал: тварь поперла, сминая и затаптывая стонущего Тимура и вбивая его в громко заматерившегося прыщавого милиционера, в дверь, а заодно и в тихого маньяка, сгорбившегося на полу. Но я умудрился упасть каблуками в сгиб колен.

Марат-абый подсекся бы и упал, а тварь снова присела и косо крутнулась выше пояса, как тряпичная игрушка. Рука мотнулась девчонкиной косой и зацепила мне плечо. Если бы голову – улетела бы голова. А так – сам лег, сразу, дурея. Правое плечо занемело, а левое, которым о лавку стукнулся, – ну сколько можно-то! – стало больным и горячим.

Тварь развернулась с наклоном – и на меня полетела черная пасть в багровой подсыхающей кромке. И в ней простынь, что ли, мелькнула. Застлал уже. Это было чарующе страшно.

Я, отталкиваясь чужими руками и ногами, проехал назад, сдирая джинсы и кожу с мясом.

Пасть схлопнулась, качнулась и улетела.

Я отпинался еще на метр, как таракан под дихлофосом, вскочил и понял, что пасть не сама по себе убралась, а потому что Тимур с сержантом тварь за ноги схватили – а милиционер еще и дубинкой по боку ей хлопал. Сосредоточенно так и безнадежно.

Я это понял, а увидеть почти не успел: тварь была опять страшно быстрой. Нагнулась, будто брюки оглаживая, Тимур с сержантом молча съехали к ботинкам и уткнулись лицами в железный пол.

Я застыл.

Тварь выпрямилась, снова кольнула меня блестками между век и пошла.

Не ко мне – к Эдику.

Я облегченно обмяк, возненавидел себя за это и заорал, горлом и воплем давя желание тихо уйти, пока цел:

– Kit monnan, xaywan täre![43]

Тварь опять склонялась над телом сержанта – тем же антигравитационным макаром.

Да что ж такое.

Я пошел к ней, вопя невразумительные ругательства на русском, татарском и еще каком-то. Настороженно шел, готовясь тут же врубить заднюю, когда отвлеку. Но не отвлекалась эта падла – и я орал громче, выискивая какое-нибудь орудие, чтобы на расстоянии держаться.

Не было орудия.

Да я его так – и отскочу.

Я уже понял, что кулаками тут без толку, поэтому пнул в колено. Ну как пнул – ткнул грязным носком и отступил, готовясь дунуть к дальней двери.

Тварь скрылась за спинкой сиденья.

Эдик, кажется, вздохнул. Или заклокотало у него под рукой. Там, где дыра вела прямо к сердцу.

Я всхлипнул и пнул с маху.

И тварь, черной струей выплеснувшись из-за спинки лавки, кинулась на меня, сшибла и, кажется, проткнула плечо.

Нет, не проткнула. Села на грудь, нетяжело, но задавив дыхалку, и куртку у ворота порвала – вместе с кофтой и футболкой. И почти уткнулась туда лицом, от которого тек запах, забивающий мне ноздри душными комками.

Я дернулся, попытался ударить рукой, ногой, убрать плечо или голову – без толку. Не действует это на тварь, которая может, сидя у меня на груди, доставать носом мою же подмышку. Она достала, не отвлекаясь на мои выпады, и повела головой снизу вверх.

Звонко грохнуло – и колода на моей груди толкнулась. Я задергался. Грохнуло еще раз и еще.

Тварь хлопнула меня по вискам, ударила головой об пол и соскочила.

Удар должен был меня выключить, но я остался включенным – хоть и в режиме ожидания. Пялился на неяркую лампу в потолке, слушал непонятные звуки: грохот с отзвоном, шмяканье, два твердых удара, которые передались по полу в затылок, – и отчаянный выкрик, оборванный громким хрустом.

Голос был совсем не похож на сержантовский, но больше кричать было некому. Разве что мне.

Я напрягся и сел, помогая себе руками. Бегло осмотрел себя – вроде все на месте – и разглядел наконец возню.

Возился, конечно, убырлы. Пиджак на спине был разодран и вспучен под лопатками. У ног убырлы щекой на пистолете и лицом ко мне лежал сержант. Лицо было синюшным, а прыщи черными, губы и сомкнутые веки неправильно ввалились, и весь он был какой-то неправильный. Голову сержанта прижимали к полу его собственные ботинки, и они не были снятыми. Тварь сломала сержанта в поясе как спичку.

И теперь возилась…

С маньяком она возилась. Вернее, с его ножом.

Дядя Валя тоже лежал в совсем неправильной позе, в которую я вглядываться не собирался, но выставленный вперед нож видел. Ясно: маньяк очнулся и принялся воевать с тварью. Но тварь не сержант, с нею сильно не повоюешь. И теперь маньяк был мертв, а тварь раскачивалась над ножом, зажатым неизвестно где и как, и обнюхивала его вкрадчиво и сладостно. Так собаки обнюхивают гнилой рыбий хребет, я видел.

Вот и пускай нюхает. Мне тут делать нечего и спасать некого. Мне в Казани надо спасать.

Сейчас потихоньку выйду из вагона, вызову машиниста по специальному устройству, которое в каждом вагоне есть, и пусть он запирает дверь и вызывает ОМОН. ОМОН – это не патрульные, они что-нибудь придумают. Тем более что полиция за полицию любит мстить, я ж кино смотрю, знаю.

Я попятился к двери, не отрывая взгляда от твари. Хотя мог громко топать и орать: тварь совсем увлеклась танцами вокруг ножа, который, кажется, готовилась вылизать. Дурдом, но что я, разбираться в этом буду?

Все, до двери три метра, дальше тамбур, а переход из тамбура я запру.

Еще секунда…

Дверь шумно распахнулась, и женский голос сказал мне в спину:

– Эй, поосторожней, сшибешь же сейчас.

7

В дверях стояла тетка в светлом плаще и голубом платке, молодая, краснощекая и симпатичная, но такая толстая, что плащ на животе топорщился. Она добродушно улыбнулась мне и повторила:

– Ты чего ж спиной бегаешь, сшибешь ведь.

В голове заколотились друг о друга разные слова и мысли, из которых никак не собиралась короткая: драпать отсюда немедленно.

– Мальчик, у вас туалет работает? У нас там забилось что-то, вообще обнаглели, деньги дерут…

Я загораживал ей дальний конец вагона. Она ничего не видела. И не слышала, потому что себя слушала. А я услышал и рывком повернулся.

Убырлы восстал во весь рост и теперь медленно перекручивался в поясе, разворачиваясь к нам сильно вытянутой шеей.

Я сделал еще шаг назад. Тетка уперлась мне в спину ладошкой и сварливо сказала:

– Ну я же говорила, осторожней.

Отворачиваться уже было нельзя, но я обернулся, чтобы объяснить. Тетка высунулась из-за моего плеча и приветливо начала:

– Добрый вечер. А я вот как раз мальчику…

Глаза у нее заметались вправо-влево, а лицо резко выцвело.

Увидела.

– Что?.. – сказала она срывающимся голосом. – Что?..

А там уже загрохотало. Тварь помчалась к нам с дикой скоростью.

Вытолкнуть тетку я уже не успевал, двери-то сомкнуты, а ждать, пока меня снесут и вмажут в тетку, не собирался.

Я следопыт.

Следов я не искал, пытать или давить не умел, но зверя видел – и откуда-то знал, как и когда надо гасить его прыжок.

И я бы погасил – только на охоте никакая тетка за спиной не стоит. А тут стояла. Как мишень для зверя, если я отпрыгну.

Я под нарастающий грохот развернулся к оцепеневшей тетке, молясь, чтобы не вздумала упираться, гладко усадил ее на скамью, поближе к окну, и с криком прыгнул к противоположному окну, на лету с ужасом поняв: «Сшибет».

Тварь меня не сшибла, но ветром обмахнула мощно – резко, как в мультике, став прямо перед нашими лавками. Я оскалился, готовясь прыгнуть, но тварь беззвучно, не шевелясь и, конечно, не дыша, смотрела влево, на тетку, пытавшуюся вжаться в нечистый угол и зачем-то прикрывавшую живот.

Она беременная.

Блин, она беременная.

А убыры не вампиры. Они не кровь пьют. Они крадут детей и пожирают зародышей. И никто не знает, как это происходит.

Я сейчас, кажется, узнаю.

Не хочу.

Я молча кинулся пятками в сгиб тварьих колен. Голову ей сносить бесполезно, пули ее не беспокоят, а равновесия лишить, кажется, можно. И попробовать убежать.

Кроссовки скользнули подошвами по ногам, как по стальным столбикам, твердым и цельным. Я чудом не опрокинулся и ухватил тварь сгибом локтя за горло, с ужасом воображая, как убырлы сейчас ерзнет головой и откусит мне руку на фиг.

Тварь не ерзнула, а хлестнула меня по боку рукой. Как бритвой на ремне.

Я зашипел и рванул всем телом вниз, чтобы сломать гадине хребет или шею. Как она сержанту.

Кажется, хрустнуло. Может, хребет твари. А может, мои ребра, по которым тварь, сжавшись и разжавшись, ударила обоими локтями. Я, поперхнувшись, отлетел на пару метров и завозился на полу, пытаясь вытащить из живота вьюшку, не пускающую внутрь воздух. Вытаскивались дурацкие веточки, которые, да, я нарезал по бабкиному совету и за каким-то фигом примотал к спине.

Я оперся о кулаки, пытаясь подняться, но в животе с ёканьем дернулась вверх-вниз баба копра, руки разъехались, и я шарахнулся носом об пол. Бам-м.

Бам-м – отозвался пол.

Повалил и выдирает, понял я обреченно. Очень не хотелось смотреть, но я поднял голову. И не понял, что вижу.

Я выдохнул, поморгал и посмотрел снова.

Это мой смертельный захват сработал? Сомневаюсь.

Тварь распростерлась по полу в дикой позе: шпагат, и все тело на передней ноге. Как гимнаст или ушуист какой. Только гимнасты с ушуистами такие вещи с улыбкой проделывают, легко и мягко, а не брякаются всем хозяйством, будто их вдоль разодрали. Ей не больно, конечно, но все равно… Стоп. Вдоль разодрали.

Я посмотрел на тетку, обхватившую живот уже обеими руками, словно понимала чего. Посмотрел на тварь, которая начала уже медленно собираться в способную к движению фигуру. И посмотрел на свои упертые в пол разбитые кулаки. В них были зажаты обрывки ветки.

Черемуховой ветки, кучу которых, напоминающих ножки бегуна, меня заставила взять бабка, которые исцарапали мне всю поясницу и одну из которых я сжимал в кулаках, вставая.

Она порвалась пополам.

И тварь порвалась пополам.

Не на две части, правда, но похоже.

И похоже, бабка знала что делала.

И я, похоже, узнал.

Да и ветки кругом валялись.

Сил прибавилось – так, что я почти легко поднялся, расправляя в руке одного из черемуховых человечков и наблюдая за тем, как тяжело, но быстро восстает тварь. И на меня не глядит. От несчастной тетки не отрывается, аж морда набок.

Чего я жду, она же сейчас помрет от страха. Она же не знает, что тварь теперь моя балетная марионетка.

Тварь тоже не знает.

Сейчас узнает.

Я рванул концы рогульки, не дожидаясь, пока убырлы прыгнет. Он, оказывается, уже прыгнул. Набычился, рванул к тетке с животом через скамейку – и чуть не порвался, как черемуховые волоконца. Левая нога съехала назад, правая застряла между сиденьем и спинкой скамьи, тварь с хрустом просела, выламывая из тела Марат-абыя последние суставы, стукнулась тазом об пол и криво повалилась на бок.

В правой ноге застонало и зачесалось. Страшно захотелось разуться и вытряхнуть камешек. Уж как-нибудь потом.

– Menä şulay[44], — торжественно сказал я, выставляя перед собой следующую рогульку, как старинный искатель подземной воды. – Теть, бегите отсюда, не бойтесь, он всё, не тронет. Не тронешь, гад, а? Всех тронул, больше никого не тронешь?!

В носу и под глазами будто чайник вскипел, я торопливо проморгался, ведь стыдно и некогда.

Тетка, подтянув длинную юбку, неуклюже перебиралась по скамейке к двери.

Тварь медленно подняла голову на захрустевшей шее и стала расти, выталкиваясь надорванными конечностями, как метла, которую сильно вжали в пол и отпустили. Тетка молча замерла на месте, вцепившись в края юбки до белых костяшек. Ей же нельзя пугаться, подумал я, крикнул:

– Ну бегите быстрей!

И раздернул очередную тощую вилочку.

Убырлы осел так же, как вырастал, тихо и аккуратно. Полежал на полу неровной кучей и вяло, по дуге, откинул голову в мою сторону. Голова, оказывается, была не просто разбита, она совсем изуродовалась, кожа под волосами лопнула и сбилась, как купальная шапочка, открывая неровную дырку на темени и закрывая глаза. Тварь ничего не видела. Да ей и не надо было видеть. Она оттолкнулась руками и поползла ко мне, огибая собственную вывернутую ногу, как посторонний ствол дерева.

– Ну! – рявкнул я, нашаривая очередную черемуховую ветку.

Крикнул сразу и твари, чтобы не отвлекалась, и тетке, чтобы выбегала уже скорее, и себе, чтобы искал пошустрее. Тварь с теткой были молодцы: первая переползла ногу, как трактор через прицеп, и поволоклась ко мне гораздо шустрее. А тетка, несколько раз оглянувшись с открытым ртом, спустилась на пол, тряся руками и закрывая ими рот, подергала двери, додумалась, распахнула и выскочила прочь.

Я вот был дурак. Ветка не нашаривалась.

Их куча была, пучок, обвязанный травяной бечевкой и примотанный к пояснице. Пока я бегал, приседал и скакал, бечевка растрепалась, ветки рассыпались по разным пазухам и зверски мешали: царапали, кололи и протыкали кожу чуть ли не от подбородка до колен. Теперь, когда без них копец, кожа наслаждалась независимостью. Напоследок, блин.

Вряд ли тварь это поняла. Может, решила поторопиться. Приняла как бы упор лежа, толкнулась и плюхнулась головой прямо к моим ногам. И тут же щелкнула зубами. Кабы я не отпрыгнул, продолжая шарить под курткой и за ремнем, перекусила бы лодыжку.

Я тупо посмотрел вниз. Штанина над временно уцелевшей щиколоткой торчала как на распорке. Да и в кроссовке не камешек, значит, мешался.

Ветка провалилась в кроссовку и застряла.

Я поспешно нагнулся, задирая штанину, – и тут тварь прыгнула, отжавшись, еще раз.

Это нечестно. Нельзя два раза подряд сильно ударить одной рукой, и два раза далеко выпрыгнуть из упора лежа нельзя, второй раз хилым выйдет.

Негодовал я, уже валясь на копчик, аж дыхание сперло, и костяшки левой руки ссадил словно теркой. Голова твари шарахнула как бита.

До ветки я дотянулся, но выдернуть не успел. Тварь третий раз подряд исполнила поганый трюк с подпрыгиванием, придавила мне колени и ниже твердой ребристой грудью. И вскинула голову, пытаясь высмотреть меня сквозь клочья волос и кожи. Высмотреть подмышку.

Башка твари была над моими бедрами. Точно копец. Откусит сейчас все на хрен.

Я попробовал отпнуться. Какое там, ноги как чугунными батареями придавило. Попытался ударить левой – рука скользнула по скуле твари, та даже не шелохнулась. Но хоть не кусает.

Я изогнулся и ударил левой еще раз.

Совсем позорно: твари только цепочка капель с костяшек в лицо прилетела.

Испугал упыря кровью.

Тварь упала мордой не мне в сердце, а на пол справа. Перекошенной мордой упала. И чугунные батареи стали стальными – тоже твердыми, но полегче.

Я дернул правой рукой, выдраться из-под пресса не смог, но ветка вроде пошла на излом. Если дернуть, когда тварь подпрыгнет еще раз, ветка сломается. Если успею дернуть. Если поймаю момент прыжка. Если она снова в сторону грохнется.

Я, почти не думая, скосился на левую руку, убедился, что алые бусины выше пальцев успели надуться, и тряхнул ладонью в сторону носа твари.

Тварь зажмурилась и с размаху чирканула щекой по полу, стирая кровавую сыпь.

Я даже правой рукой дернуть забыл – так обалдел.

В натуре – испугал упыря кровью.

Дурдом, блин.

Все, сейчас сгоню – вот снова ранки зальются…

Тварь кинулась.

Черная пасть и клыки.

Я отшатнулся, болтанувшись всем телом, и с треском выдернул на волю правый кулак. С зажатым черемуховым обломком.

Вот!

Не вот.

Тварь, наверное, снова порвалась ниже пояса. И ткнулась пастью не в подмышку, а под куртку.

И отпрянула, извернувшись так, что я смог подтянуть ноги. Попытался вскочить – не удалось, тварь придавила мне кроссы изодранными руками. Да что ж такое, с отчаянием подумал я, хочешь вспарывать – вспарывай, а не в кошки-мышки играй. Или она не играет? Морду отдернула, будто на уголек под золой напоролась. Морда ниже пояса падала. На брезгливую тварь не похожа, да и не между ног носом угодила, а на карман. На карман. Где корешки и вершки. Убыров цветок.

А как же мама и папа?

А никак – если я не доеду.

Я поспешно впихнул руки в карманы. Тварь, выворачивая и давя мне ступни, вскинула голову, вслепую ощерилась и бросилась пастью к сердцу.

Я успел.

Выставил перед собой руки – и тварь упала в них головой. Левой скулой на узловатый белый корешок, правым виском – на пучок лепестков, при свете оказавшихся трогательно золотистыми.

Башка твари должна была переломать мне руки в щепки и с чавканьем дойти до хребта. Но она застыла, даже не коснувшись моих ладоней. Я услышал кончиками пальцев, какие холодные и одинаково скользкие у твари кожа и волосы, и с трудом удержался, чтобы не отдернуть руки.

Тварь мелко затрясла головой и впервые издала звук. Не завыла и не зашипела – заплакала срывающимся мужским голосом.

Меня затрясло, но я держался, готовясь к чему угодно: к тому, что тварь попытается откусить мне кисть, к тому, что ее башка лопнет, как яйцо в микроволновке, или к тому, что все тело вспыхнет и испарится, как это принято у побежденных вампиров в кино. Тварь меня обхитрила: она прервала рыдание и тяжело обмякла.

Руки подломились. Я, извернувшись, сбросил тварь в сторону и отполз. Тварь неподвижно лежала на полу – как обычный сильно изодранный мертвец. Может, хитрит, подумал я, знаю я про «иногда они возвращаются».

Мертвец лежал отекший и неподвижный – совсем не такой, каким был пять минут назад. А в ладонях у меня что-то ожило. Я вздрогнул и чуть не выбросил все подальше, но сдержался.

Куски, выращенные мной с таким трудом, распадались: лепестки высохли в горсть коричневых чешуек, а белый корешок стал рыжим и сжимался на глазах, как огурец на сковороде. Мне показалось, что в одной из ржавых ямочек мелькнула алая искорка.

Я, зажав почти выдавленный корень в правой руке на отлете, осторожно вытянул левую и коснулся головы твари.

Контрольный.

Под пальцами будто пузырь из теста опал. Шибанул запах жареной гнили.

А корешок через несколько секунд превратился в гнилой морковный хвостик.

Теперь я знал, что бабка не врала и что ее глупые снасти могли спасти моих маму и папу. Чтобы узнать это, мне пришлось растратить все чудеса.

Ехать в Казань мне было не с чем.

Мне нечем было спасать родителей.

Я хотел пнуть Марат-абыя, вернее, его оболочку в голову, но не решился. Теперь это почти точно был мой мертвый дядька, сожранный убыром, повешенный, сам сожравший свой саван, растерзанный, в чужом костюме и с раздавленной головой. А папа говорил: того, кто пинает мертвых, после смерти неизбежно будут пинать самого.

Я не хотел умирать – но еще больше не хотел, чтобы меня после смерти пинали. Тем более родственники.

Я с трудом встал и пошел в другой конец вагона.

Живых здесь не осталось. По крайней мере, я ничего живого разглядеть не сумел. Но все равно надо было вызывать помощь. Может, успеет. И надо было вернуться за помощью самому. И успеть.

Я хотел забрать рацию у кого-нибудь из сержантов – для связи на будущее, вдруг срочно полицию вызывать придется. Но передумал. Если два мента с одним убырлы не справились, с натуральным убыром и все МВД не совладает.

Я подошел к динамику с надписью: «Связь с машинистом», нажал кнопку и сказал:

– В третьем вагоне на полицию напали, срочно нужны врачи.

Вагон резко затормозил, а динамик сказал, с каждым словом увеличивая громкость:

– Еще один. Сперва тетка… Перестаньте шутить. Или это… Эдик, это ты? Кто говорит? Какой вагон?

– Это Наиль, Эдика убили, – сказал я, вздохнул, осмотрелся напоследок и вышел в тамбур.

Электричка со скрежетом остановилась.

Двери распахнулись, впуская удивительно свежий воздух, чистые тона и звенящую тишину.

Я прищурился, еще раз вздохнул и вышел в ночь.

На станцию Шагивали.

8

Не стоило спешить, дергаться и мучиться. Мама с папой были здоровыми, красивыми и веселыми. Щурились на солнце и посмеивались, не обращая внимания на фрукты, которыми было завалено все покрывало. Это наше военно-полевое самобраное покрывало, как папа говорит, коричневое и чуть прожженное. Мы его всегда с собой берем, когда выезжаем за земляникой или грибами. А столько еды с собой раньше не тащили: куча яблок, и красных, и зеленых, и груши с виноградом, а еще кастрюльки, сковородки, за ними чугунок какой-то знакомый, хотя у нас дома такого нет, и курица в газете, и зачем-то солонка, к ней только каравая не хватает. Däw äti с däw äni, видать, уже убежали за пригорок землянику ловить, а папа с мамой и за ними не шли, и есть не начинали. А я без них стеснялся, но очень хотел.

– Мам, – сказал я, удивляясь, что голос завернут в вату, – а вы чего не едите?

– Ничего, – сказала мама чужим голосом.

Я внимательно посмотрел на нее и понял, что красный цвет ей все-таки не идет, пусть даже очень хорошо сочетается с покрывалом. Никогда не замечал, что оно такое красное, подумал я мельком и решительно сказал:

– А я поем тогда.

И сильно откусил от каравая огромный царапающий край, солоноватый и вкуснющий. Надо Дильке оставить, она бутерброды любит.

– А где Дилька? – спросила мама не оборачиваясь.

Мякиш залепил мне горло и пошел, кажется, в нос.

Папа, не оборачиваясь, взял меня за руки, будто чтобы успокоить. Рукам стало неудобно. Я попытался вежливо их убрать, но не смог.

– Нельзя ночевать в стогах, – сказала мама и начала медленно поворачиваться ко мне.

Я закричал. Вернее, попробовал – но поперхнулся мякишем. И тут же, к счастью, понял, что это не мама и не папа. Это асфальтовый каток, старый и ржавый, наехал на живот и руки и медленно ползет к голове, а вместо кабины полощется белая простынь. Саван, вернее.

Живот коснулся позвоночника, хорошо хоть пустой. Раздавит сейчас.

Я сам себя не понял. Надо было спихивать этот каток или выползать, спасая живот и грудь, а я, наоборот, выдирал руки из-под навала, поближе к лицу. Это не каток, а гора всего заела. Глина, могила, смерть. Воздуха в легких совсем не осталось, а в голове ударил колокол. Бом. Сильнее и гуще: бом. На третьем «бом» я, уже совсем не думая, выдрал руки как из колодки, вскинул запястья ко рту, чиркнул зубами по правому, сразу по левому – зубы зацепились. То ли толстый волос, то ли очень тонкая проволочка.

Гора на груди колыхнулась.

Я сжал зубы, отвел руку так, чтобы волосок натянулся, и из последних сил бленькнул по нему каким-то пальцем. Струнка отозвалась четкой нотой «ми», как на первой струне гитары. Нота ушла в разные стороны очищающей волной. Враз смыла гору с груди, колокол из головы и сон из глаз.

Я, не убирая руки от зубов, резко сел в том самом стогу, в который забрался, почувствовав, что подыхаю от голода, холода и слабости, – скрутило вдруг, хотя на сей раз никого на плечах не тащил. На том же месте скрутило, где мы с Дилькой пытались переночевать позавчера.

Я видел верх и низ ночи, выпученную сквозь дыру в облаках луну и звезды сверху, туман снизу и муть между ними, выше Семерки Всадников, нет, теперь это называют Большой Медведицей. Муть то ли в небе, то ли в голове не давала разглядеть ни полыхающего поодаль Жеребца, ни Железный Кол, к которому были привязаны Всадники, Жеребец и весь мир. Полярная звезда это, а не кол, вспомнил я и горько подумал, что без всякого кола вращения знаю, куда и как идти. И понимаю, что идти надо. Мама с папой не выздоровели. Им осталось полтора дня. Это был сон. Подлый такой. Убью.

Есть кого. Стог был тем же – а под ним копошилась на земле та же коричневая старушка, за которой я дважды гнался – и ничего хорошего не нагонял. Прежде я видел ее только со спины, а теперь она возилась лицом ко мне, как опрокинутый майский жук. И все равно я ее узнал раньше, чем удивительно подробно рассмотрел сквозь густую тьму: сморщенное лицо, длинный нос над тонкими, будто перехваченными кучей ниток губами, и седые пряди, натянутые под платком.

Я продышался и поморгал, просыпаясь окончательно, разжал зубы и спросил, машинально стирая слюну с запястья:

– Äbiem, nişlisez…

И замер, уставившись на пальцы, которые зацепились за золотой волосок. Он на самом деле охватил левое запястье. Ну да, все правильно.

Бабка – не эта, конечно, а abraçı — заставила вытряхнуть карманы: это когда кот совсем изорался. Из кармана волосок и выпал. Я с трудом вспомнил, где его нашел: в этом самом стогу, когда в прошлый раз задыхался под пришедшей во сне жуткой старухой. В том сне зубами волосок и выдернул. Думал, что травинка. Объяснять детали я не стал, мало ли что пацанам снится, и хотел потихоньку волосок выкинуть. Бабка заметила, ткнула корявым пальцем мне в лоб и заставила повязать волосок как хипповскую фенечку. Я такие талисманы с третьего класса ненавижу, поэтому зароптал. А она опять ткнула в лоб и сказала: «Крупинка албасты». Словно это что-нибудь объясняло.

Ну я и не стал спорить – чего мне эти албасты, если я даже не представляю, что это такое.

Вернее, тогда не представлял. Теперь я что-то смутно припоминал – ну и видел. Хотя беспомощная бабка, у которой никак не получалось подняться, совсем не походила на чудище, которое догоняет и душит запоздалых путников. Притворяясь стогом сена, например.

Стогом сена, да.

И прочие детали совпадали: албасты любит прикидываться безобидной бабкой, а еще свиньей или бродячей собакой, и подчиняется лишь тому, кто выдернет у нее из шерсти золотой волосок. Вообще-то, сказки, которые я теперь удивительно легко вспоминал, описывали албасты куда страшнее. Ей полагалось быть старухой с каменным носом до земли и грудями, переброшенными через спину, а на спине нет ни кожи, ни мяса с костями, так что видны гнилые легкие и сердце. У бабки внизу нос был длинным, но не до земли, и не каменным вроде, и в остальном она от стандартной деревенской бабки особо не отличалась. Но на натяжение волоска реагировала подобострастно – я проверил: совсем опрокинулась на спину и выставила руки-ноги перед собой, как трусливая собачка.

И она молчала.

Этого хватило. Проверять прочие сказочные детали на достоверность я не собирался.

Я собирался вытащить родителей. А из болезни, из сказки или там грустного стечения обстоятельств, мне пофиг.

Я убрал палец из-под волосяного колечка, не очень далеко, и сказал:

– Встань.

Бабка неуверенно показала желтые зубы. Почему я так хорошо вижу ее, мрак же?

Не отвлекайся, подумал я, спохватился и повторил по-татарски.

Албасты поспешно встала.

– Ты албасты? – спросил я на всякий случай.

Бабка стала мутной и нерезкой. Я сморгнул и обнаружил, что вместо бабки развернулся золотистый занавес с искряным промельком, с неба широко валит красивенное сено, душистое и совсем не колкое, на которое нужно откинуться и доспать до утра…

Я мотнул головой, цепляя пальцами волосок, и всерьез предупредил:

– Порву.

Занавес собрался обратно в бабку, которая виновато хихикнула, прикрыв рот темной ладошкой, и пожала плечами.

– Дурдом, – пробормотал я.

Типа все остальное не было дурдомом.

Раз так – будем играть по правилам дурдома. Наполеоновским, или кто еще в домике живет.

Я с силой растер лицо, стараясь не выпускать бабку из виду. Надо было проснуться и не надо было душиться.

Волосок давал власть над албасты, то есть над не слишком умным, но довольно могучим существом. И главное – существом поганым, то есть родственным убыру. Так, может, есть смысл не бежать к моей бабке за новыми семенами или там другими антиубыровскими рецептами. Тем более что рецепт может больше и не сработать: семян было мало, полнолуние прошло, а могила Марат-абыя опустела. А есть смысл жать на албасты, чтобы она подсказала мне свой рецепт. Исконный.

Кто лучше Кощея знает, какое яйцо искать?

Честно говоря, очень не хотелось спрашивать о чем-то албасты – и вообще полагаться на нее. Не совсем понятно почему. Я не tutçaqçı, но из фильмов и книг про войну знал: взятие языка всегда считалось главным способом выведать слабые места противника. Другое дело, что потом языка приходилось убивать или сажать в подвал. Но колебался я не только из-за этого.

Где-то – не пойму где, не в сознании, а под кожей головы, – зудело убеждение, что нечисти нельзя верить. Вообще. С нечистью нельзя договариваться и нельзя разговаривать. Да я и не собирался верить или договариваться. Я собирался быстро выйти с бестолкового блуждания на толковый и короткий путь.

Я велел:

– Покажи, как убить убыра.

Албасты немедленно дернула ручками перед собой и снова застыла в ожидании.

– Еще раз покажи, – потребовал я.

Албасты повторила жест. Теперь я рассмотрел, что она как бы втыкает консервный нож в банку.

– А что это? – спросил я и тут же спохватился.

Албасты спокойно смотрела на мое запястье.

Я подумал и сказал:

– Покажи, чем убить убыра.

Албасты пожала плечами.

– Ты знаешь, чем можно убить убыра? – спросил я.

Албасты смотрела на мое запястье. Я натянул волосок. Албасты быстро пожала плечами.

Пожилая ведь, постарше Пушкина с Тукаем, наверное, а ведет себя как детсадовка.

Попробуем решать задачу по действиям.

– Так. Покажи, где найти то, что… чем можно убить убыра.

Албасты, конечно, показала туда, куда мы с Дилькой уже ходили, – в сторону поганого свинарника, Лашманлыка и леса с Дилькой.

К Дильке я ее вести не собирался.

В общем, я полчаса – ну, вру, но минут пять точно – придумывал самые разные вопросы и задания, менял формулировки, даже орать начинал. Албасты или отмалчивалась, или делала совершенно непонятные жесты. Я их, конечно, старался запомнить на всякий случай, но чем дальше, тем меньше верил в близость такого случая.

Я не сдался. Я решил не терять времени и делать то, что возможно, раз уж не получается делать то, что нужно. А возможно было выйти в ту сторону, в которую показала нечистая, и там уже испытать албасты на коротких дистанциях. Будем вставать на разных точках и определять направления, чтобы найти место их пересечения. Не зря же я, в конце концов, второе место на республиканской математической олимпиаде взял, а там половина вопросов по геометрии была.

Я осторожно, чтобы не выпустить и не порвать золотой волосок, съехал вниз и сказал, стараясь не обращать внимания на влезшее под кофту сено:

– Веди меня сквозь свинарник.

Албасты пожала плечами.

– Где вчера, ну, позавчера ходила, – напомнил я.

Албасты кивнула и посеменила в нужную сторону.

Машин, кстати, так и не было, ни одной.

Я пошел следом, продолжая объяснять в сгорбленную спину, – просто остановиться не мог:

– Где заброшено все и где девка эта рыжая, воровка, блин. И кабаны. Твои, поди, дружки-то, вот и успокаивай. Я больше по заборам от свиней прыгать не хочу, поняла? Так что веди и придави их, не знаю там, чтобы смирно сидели.

Я вспомнил самое главное, и тут бабка резко остановилась.

– И телефон чтобы вернула… – сказал я, уже чуть не воткнувшись в албасты.

Сшиб бы с ног. Или наоборот. А может, она этого и добивалась, понял я и сказал:

– Э, ты чего? Сейчас волосок-то…

Тут я посмотрел вперед и обомлел. Огляделся – и обомлел еще сильнее.

Ночь была глубокой, но все равно можно было понять, что мы стоим на той самой деревенской улочке у тех самых кривых арматурных ворот, ведущих в тот самый свинарник – и дальше к Лашманлыку. И добрались от стога до ворот – ну, не знаю, не засекал, но примерно за время, нужное, чтобы вот эту улочку и пройти. Как будто она от стога начиналась. А она не от стога начиналась. Это мягко говоря. Я, прежде чем в стог залечь, долго зырил во все стороны, вперед даже прошел метров пятьдесят, но свинского хуторка не увидел. Да и в прошлый раз мы с Дилькой чесали будь здоров.

А. Во я дурак.

– А ты всегда так быстро ходишь? – спросил я горбатую спину.

Албасты пожала плечами.

Бойкая старушка. Подкованная.

Сейчас она бойкой не выглядела. Наоборот, стояла потупившись, какая-то тихая, покорная и жалкая. Может, устала. Может, мучило ее мое… как уж сказать… владычество.

Ничего, ей полезно помучиться. Я сказал, отодвигая ненужное сочувствие:

– Ну, давай со свиньями теперь разберись.

Если они до сих пор со спины не зашли, наверняка впереди поджидают.

Подумал и добавил:

– Пожалуйста.

Зря добавил. Не собиралась она ни с кем разбираться. Так и стояла, на жалость давила.

– Слушай… – зло начал я, но опомнился.

Она может не понимать таких слов – разберись там и так далее. Проще надо. Вот так:

– Там внутри такие твари есть. Они будут нападать на меня, поняла? А ты должна меня защитить. Ты же можешь, да?

Албасты кивнула.

– Так иди, дави их там.

Албасты потопталась на месте и толкнула ворота так, что они отлетели на петле и с лязгом врезались в забор. Я вздрогнул. Бабка шагнула во дворик, посмотрела налево, посмотрела направо и снова застыла.

– Ты боишься, что ли? – понял я. – Тебя спрашиваю: боишься?

Бабка пожала плечами.

– Ну, свиней боишься? Которые там сидят. Ну, должны сидеть. Черные, здоровые, внутри там, а?

Бабка помотала головой.

– Ну вот, иди и задави их.

Бабка помотала головой.

– Блин. Ну ты можешь свинью задавить?

Бабка кивнула.

– Ну слава богу.

Бабка поежилась.

– Ух ты! Слава… Ой. Все-все, извини. Ну вот, задавить можешь. А там три такие свиньи…

Бабка помотала головой.

– Чего? Не три? Нет свиней?

Бабка кивнула – может, показалось, но с облегчением.

– Там нет свиней? – переспросил я.

Бабка кивнула.

– А кто там тогда… А, не, не так. А девчонка там есть?

Бабка помотала головой.

– Точно? – спросил я.

Она не отреагировала.

Я покусал губу и решился.

– Короче, пошли тогда. Ты первая, я вот, с волоском. И если что… Ну, извини. Все, давай заходи внутрь и стой, пока я не скажу.

Албасты толкнула ворота и канула в черной тени.

Зря я ее отпустил от себя.

Она была жалкий, но враг. Не мой – всех людей. Хуже волка. Волк живет сам по себе, а нечисть живет, чтобы людей изводить. Я это знал с недавних пор. Нечисть можно подчинить – но только для того, чтобы она не вредила тебе. И лучше всего выходит, если она при этом вредит другим.

Я как раз собирался заставить албасты немножко повредить дурной этой девке, которая стырила мой телефон. То есть с девкой я бы и сам справился, а бабулю намеревался натравить на кабанов. Но если воровка будет возбухать, я, чем пачкаться самому, лучше на нее такую же дурную нечисть натравлю.

Могло, конечно, не срастись. Кто докажет, что албасты не попытается меня кинуть? Я зайду, а там свиньи тевтонской свиньей стоят, а албасты быстренько в сторону: минутку подождала – и свободна.

Поэтому я лихорадочно пытался вспомнить, как отгонять или подзывать свиней. В нормальной жизни я про такое вообще не слышал – свинину в чистом виде мы не употребляли, а деревенские родственники и в грязном виде не держали. Хотя все ели, конечно, сосиски с колбасами, которые без свинства не обходятся.

Из позапрошлой памяти тоже ничего не всплывало.

Я быстро огляделся и подобрал грязную толстую щепку. Значит, будем бить выше шеи, как лося. Луна спряталась. Я выдохнул и вошел в свинарник, держа руки так, чтобы и острие щепки торчало вперед, и большой палец цеплял волосок.

Там было как в ванной ночью, если свет отрубили. Ушей коня не видать, подумал я и сам не понял, при чем тут конь. Конем тут и не пахло. И свиньей тоже не пахло, сообразил я наконец. Позавчера вонь с ног валила и голову наизнанку выворачивала, а теперь словно в сарай зашел, пыльный, но неживой и совсем пустой. В котором никто не гадил, не ходил и не дышал минимум год.

И даже албасты не дышала.

Это мое дыхание долетало до дальних стен и, звеня, прилетало обратно.

Ё-мое.

Я почти шарахнулся обратно, но вместо этого плавно отступил влево и назад, держа наготове щепку и палец, и еще отступил, пока не уперся в стену. Стало чуть легче, но долго стоять было нельзя. Я шагнул еще чуть в сторону и чуть не снес затылок о выступ в стене. Затылок я в основном сберег, даже не зашипел, но под веками на мгновение стало очень светло. Жалко, что не перед веками. Но намек я понял, постоял, сделал полшага обратно и, стараясь делать все быстро, нашарил стукнувший меня выключатель, щелкнул плоским рычажком и прищурился, чтобы не ослепнуть слишком надолго.

Было бы странно, если бы свет зажегся – в таком-то дурном месте и когда он так нужен.

Свет зажегся.

Под потолком зазвенели и, мигая, по очереди залили все ртутным светом три длинные лампы со сложным названием.

Я повел щепкой перед собой, натянув петельку на руке и озираясь сквозь такой прищур, что виски заныли. Проморгался, еще раз обвел щепкой вокруг, вздохнул и бросил ее на грязный, но не загаженный бетонный пол.

Не было тут никаких свиней, никакой подлой девки, никакого свинарника и вообще никого. И албасты не было.

Был огромный пустой сарай без перекрытий и загородок, весь бетонный, не считая крашеных деревянных дверей за моей спиной и у противоположной стены. Еще у дальних дверей стояла ржавая бочка. Больше ничего. Ковер неровно размазанной и давно высохшей чалой глины на полу. Без человеческих и звериных следов, если не считать моих. И от албасты, натурально, ни следа. Широкие неаккуратные полосы, типа кто-то волок туда-сюда тяжелый ящик, затирая свои отпечатки.

Полагалось кричать: «Ау, где ты!» – или там настороженно озираться по сторонам в поисках щели, в которую могли заныкаться бабка с тремя кабанами и девицей под мышкой. Но я слишком устал от всего этого. Да и переживать повода не было. Я чего хотел? Спокойно пройти сквозь свинарник. Мне эту возможность, не знаю уж кто, предоставили.

Я спокойно пошел через свинарник.

Все оказалось вообще по-честному. На крышке бочки лежал телефон. Мой.

Я включил его. Экранчик загорелся и погас. Батарейка села. Но, похоже, все работало.

Я покачал телефон в руке, улыбнулся, сунул его в карман и решительно открыл дверь в последний кусок пути. Но все-таки повернулся и сказал пустому сараю:

– Спасибо.

Свет с хлопком погас.

– Ух ты! – сказал я с уважением, хотел взяться за волосок, но решил не суетиться. Несолидно как-то. Тем более что – вспомнил сейчас – электричества здесь быть не могло: провода со столбов у ворот были срезаны под самые изоляторы.

Я коротко кивнул и зашагал.

Не к бабуле – к столбу, нож забрать. Возвращаться только с ним – это я запомнил. Чтобы все было хорошо.

Теперь я точно знал, что все будет хорошо.

Дорога была свободной и короткой. Столб был на месте. Нашлепка была на месте – надо ее все-таки рассмотреть как следует. И нож был на месте. Сиял под выскочившей поулыбаться луной, как кусок зеркала. Это, получается, левой плоскостью. Дилькиной. Значит, у Дильки все в порядке.

Я заулыбался, как луна, и на всякий случай обошел столб. Правая плоскость не сияла, свет-то с другой стороны, но серебрилась чисто и тускло. Что и требовалось доказать. А то я сам не знал, что со мной все в порядке. Дурак и есть.

Я взялся за рукоятку, чтобы выдернуть нож. И успел увидеть, как бурой звездой по лезвию разлетелась ржавчина.

В голове разлетелось не буро, а ало. Так, что удара о землю она не почувствовала.

Часть пятая

Кто дома

1

Лицу жарко, а всему остальному прохладно. И то и другое почти хорошо. Лето наконец пришло. А летом плохо не бывает. Мы опять на пляже в Шарме, мама с папой загорают на лежаках, а Дилька закопала меня глубоко в песок, спасибо, голову оставила греться. Я скользнул ленивым взглядом по невыносимо серебряному морю, по совсем пустому пляжу, по лежакам и пням, по коричневой в тени, а на самом деле золотисто-красной от неправильного загара Дилькиной спине, сгорбленной рядышком, – и зацепился за чайку, висевшую прямо над нами. Как бы не капнула, беспокойно подумал я, и она капнула. Дильке на спину.

Я потянулся стереть багровую каплю и не смог двинуться. Закопан.

– Дильк, – промычал я, и в это время чайка каркнула. Не как чайка, как здоровенная страшная ворона – и сильно громче меня.

Дилькина спина не шелохнулась, а вокруг капли набухло красное кольцо, быстро покрывшееся мелкими белыми пузырьками, из которых потекло.

– Дилька! – крикнул я, срывая горло.

Ворона снова каркнула, и я увидел наконец, что вокруг никакой не солнечный пляж, а сырая душная низина в лесу, в которую солнце лет сто не заглядывало. И коричневая спина у Дильки не от загара, а это одежда такая – коричневый армяк албасты, и капля в кольце выросла в рыжий глаз, окруженный крохотными, как у пушистого кактуса, белесыми ресницами. Глаз моргнул, и албасты медленно, всем телом, начала оборачиваться ко мне.

Я задергался, пытаясь освободиться, но земля, в которую меня вколотили, – это же не песок, она держала крепко, а спутавшие руки-ноги корни – еще крепче. Но это была все-таки Дилька, ее лицо, хоть и без очков, и я успокоился – тут же задохнувшись. Вместо половины лица была ало-коричневая неровность со следами крупных зубов.

Я зажмурился, больно вдохнул и дернулся изо всех сил, с криком, который заглушило длинное, раздирающее уши карканье. И наконец очнулся.

Сильно лучше от этого не стало.

Я впрямь был вкопан или вдавлен в землю по горлышко так, что не понимал, лежу или стою с запрокинутым лицом. Да еще на грудь и ниже пару бревен подкинули. Не с размаху, чувствуется, и тяжесть была терпимой, но неподъемной. Она одна ниже подбородка ощущалась, больше не ощущалось ничего. Тело застыло и онемело. Лучше бы лицо онемело – тогда не саднило бы так вокруг левого глаза. Страшно хотелось как следует почесать там, прижать холодной ладошкой или пощупать, почему так неправильно ощущаются скула и лоб. Я подвигал губами и бровью, но понял лишь, что все, похоже, на месте, и даже в увеличенных размерах. Будто пластилиновые нашлепки. Немаленький шишак и на лбу, и ниже глаза. В столб въехал, когда по спине шибанули. На ножик загляделся, следопыт.

Теперь лежу посреди ночной поляны – во всяком случае, деревьев метрах в пяти не вижу и, главное, не чувствую. Это если положенных поверх меня не считать. Вкопали меня в землю, как в Сибири где-то рыбку вкапывают, чтобы подгнила слегка, якобы для вкуса. И гнетом придавили, как квашеную капусту. Герой поваренной книги.

Кто придавил-то?

Кто шибанул, тот и придавил.

Убыр небось.

Едва я это подумал, шапка зашевелилась вместе с волосами. Не от ужаса, а типа от излучения. Ну, вы тоже замечали такое, если пыль с экрана старого телевизора вытирали: волосы сами поднимаются и липнут к стеклу. Тут телевизора не было. Излучал багровый шарик. Он тихо выполз из-за деревьев на краю поляны, в которую меня вкопали, повисел и пошел на меня. Летающий ночничок, который ничего, кроме себя, не освещает. Я даже не мог понять, на какой он высоте плывет. Вообще в голове так перекосилось, что я подумал – это отражение восходящего солнца, и примерно представил себе, как и где лежит пруд, в котором я это отражение вижу. Нет, это шаровая молния, понял я и почти обрадовался, потому что интересно. По уму, пугаться надо было, а не радоваться: я про такие молнии читал и знал, что встречи с ними редко обходятся без травм и трупов. Но испугаться не успел: в память влетело определение, которого я точно не читал, но которое все объясняло: ubır utı[45]. Шарик подпрыгнул и рванул ко мне со скоростью велосипедиста.

Я постарался отдернуться и не жмуриться. Ни фига не смог. Но не позориться же. Я вздохнул, стараясь больше не думать ни про что на букву «у», и приоткрыл глаза.

Я думал, шарик будет висеть перед самым моим носом, гипнотически вращаясь или там всматриваясь в меня, как глаз Саурона с башни. Но перед носом ничего не было. И вообще шарика не было. Была темная поляна, сырая и холодная, но не такая пустая, как минуту назад.

Кто-то сидел за моей макушкой.

И смотрел на нее.

Сосулька, блин, обиженная нашлась.

Может, кажется, неуверенно подумал я, попытавшись оглянуться. От усилия в шее заныло, в ухо влезла неприятно холодная и липкая, как фарш, земля. Я торопливо вернул голову в покойное во всех смыслах положение и чуть не всхлипнул. Всхлипнул бы и вообще, наверное, разревелся, кабы не западло. И кабы не вот этот, сидящий за спиной. Нельзя при нем рыдать. Не знаю почему – может, по слезам в голову скользнет, может, в открытый рот палец сунет, – но нельзя.

Я подышал, косясь то вправо, то влево, чтобы поймать движение и успеть хоть что-нибудь сделать. Будто мог хоть что-нибудь сделать.

Я так месяц назад за дантистом следил. Он колдовал над моим коренным зубом, возникая то со лба, то из-под подбородка. А я знай глаза выворачивал, чтобы уберечься от нового укола: он обещал не колоть больше.

Лучше бы мне сейчас уколы кололи.

Все равно движение случилось не сбоку, а впереди. Я замер и попытался всмотреться, но ничего не увидел – только мрак, и, когда совсем напрягся, мутные фигурки сверху вниз поплыли, какие бывают, если глаз сильно расчесать. Я поморгал, прищурился, чтобы выгнать этот мусор, и понял, что фигурки увеличиваются. Набухают. И пахнут – горьким вчерашним кострищем.

Черная морда с невнятными отблесками висела прямо передо мной и не спеша приближалась. Поцеловать хотела, что ли? Странно, что я не чувствовал дополнительной тяжести, оно же у меня прямо на груди или там на животе стоит – или сидит. Нет, не на груди. Как за спиной было, так и осталось. Склоняется надо мной и тянется все ниже и ниже, как жираф к ромашке, – или что там у меня под носом торчит. Я успел удивиться, что лицо вроде не перевернуто лбом вниз, как должно, когда так из-за спины наклоняются. Тут мне на правый глаз словно бельмо капнуло, белесое и неровное, левый в колодец упал, а от горечи по ледяному нёбу потекла тошнотная слюна.

Слишком близко, не могу, запах, так ничего не может пахнуть, не должно, нечисть гадская.

– Пшла отсюда! Kit, guqınçan! – крикнул я, захлебываясь и понимая, что пропал: сейчас укусит.

И тут сквозь тьму увидел, что это не пятна, а папино лицо. Папка это, еще веселый и здоровый.

Я сморгнул, и это стал Марат-абый, нет, дед трухлявый какой-то, ой, какой дед, пацан, нет, похожий на него носатый мужик – и еще сто или тыща лиц, перетекающих одно в другое так, что не заметишь. Всё, заметил. Это одно лицо. И совсем не текущее. Чеканное и красивое, женское или как это… девичье. Причем девица не сильно меня старше. Зато сильно красивее. То есть фиг разглядишь, конечно, – и темно, и почти все закрывают волосы или капюшон, так что, по идее, должен один нос выглядывать, как в дверную щель. Но я почему-то знал, что это дико красивая девчонка и кожа у нее золотистая и мягкая, нос и скулы точеные, волосы и брови черные и блестящие, губы алые и теплые, а глаза веселые и горящие, и пахнет от нее невозможно, не бывает такого запаха, не хочу!

Я снова забился, как мотылек в бутылке, кажется совсем ломая себе затылок, чтобы отвернуться, но не смог. И понял наконец, что глаза у девчонки веселятся и горят совсем не по-людски. И что именно такими были глаза у всех лиц, проскочивших передо мной до девчонки.

У нас круглые зрачки, у кошек – стоячим зернышком, а тут упавшее – нет, не зернышко, а узкая растянутая пасть. Черная даже по сравнению с прочим мраком. Черная и всасывающая, как трещина в залитом овраге.

Я чуть не ухнул в эту пасть, как сапог в глинозем после ливня, – голова на месте осталась, но все, что в голове, почти уже хлынуло в слив, и все, что ниже головы, тоже. Ты защитник, слабо крикнул кто-то далеко за спиной. Бабка какая-то.

А что мне бабка, подумал я, покачиваясь на узком краю, за которым было лихо, весело и наконец-то тепло.

– Наиль, а ты меня не бросишь? – спросили совсем тихо и вдали.

Она меня задолбала.

Я что ей, нанимался, что ли? Я ее не просил, я ничего этого не просил.

Я просто хочу успокоиться и согреться.

И это меня, между прочим, все бросили. Значит, я имею право.

Дура, что ли? Не брошу, конечно.

Пшла вон, чертила дохлая, сказал я точеной красавице, не раскрывая рта.

И дохлая чертила горячо ухватила меня за нос.

Я задергался, набирая полные уши земли, но было уже все равно и совсем бесполезно.

Она не нос мне схватила, она своим носом мой придавила. Сильно. Сломать хочет, подумал я, попытался то ли крикнуть, то ли дунуть, сам не понял – но тут давление чуть ослабло и растеклось к щекам. Я замер, соображая, что происходит. Не сообразил, пока глаза и рот не придавило мягкой резиной, точно обжимающую перчатку на лицо надевали.

Только это не перчатка. Убыр надевал свое лицо на мое, а мое продавливалось сквозь красивую девчонку с бешеными глазами, как сквозь слой сырого теста, душный и липкий.

Я хотел крикнуть, но поперхнулся на вдохе: нёбо, горло и язык ошпарило то ли льдистым снежком, то ли раскаленной картофелиной. Даже замычать толком не смог, лишь глазам стало горячо. Слезы тут же прохладно размазались по векам, а веки, губы, нос, да вообще все прочее плющилось и оттягивалось к ушам. Затылок вдавился в землю до треска, а изнутри не в такт треску все громче долбил японский барабан, и в глазах наконец стало светло и разноцветно. Насмерть давит, понял я, немо пытаясь дернуться и не умея даже этого. И в этот момент нажим ослаб, совсем исчез – и тварь оторвалась от меня с легким треском.

Я сипло и больно задышал, пытаясь открыть размазанные веки, которые уцепились завернувшимися мокрыми ресницами за глазные яблоки. Очень неприятно. Но надо понять, что было и что стало.

Я проморгался и увидел сквозь тьму и уплывающий светофор, как убыр стоит теперь уже передо мной. Вернее, на мне, но тяжесть совсем не чувствуется. То ли он легкий такой, то ли дерево, на которое взобрался, под углом в землю врыто и меня прижимает, но не давит. И тело у него не девичье совсем и даже не мужское, а небольшое такое, вроде моего, – а на месте головы что-то непонятное с ввалившимися тенями. Я хищно обрадовался, дурак, – подумал, что это он нечаянно так о мою морду помялся. Подумал, что я весь такой могучий недотрога, от которого всякая нечисть страдает и пробивается насквозь.

А убыр покачал немножко вдавленной своей головой, взялся за затылок обеими руками и повел локти вниз.

Я сперва не понял, что это он делает. А он затылок к лицу тащил. Видели, как сдутый мяч наизнанку выворачивают? Вот он с головой то же самое делал – выворачивал наизнанку.

И через пару секунд уже стоял затылком – и грудью ко мне.

Потом повернул голову – как сова, на сто восемьдесят градусов.

Я решил, что там зеркало какое-то особенное, четкое, объемное и меня отражает даже в темноте. Даже удивился тому, какая у меня, оказывается, глупая рожа, сощуренная и с раззявленным ртом. А рожа рот прикрыла и открыла глаза – с горящими улыбчивыми зрачками.

Убыр отпечатал себе мое лицо.

Зачем, подумал я, вдруг очень сильно испугавшись, – и крикнул:

– Зачем?

То есть не крикнул, конечно, – из сожженного горла выскочила неровная и острая струйка воздуха, совсем беззвучная.

Тварь наклонила голову с моим лицом, задрала бровь и качнула головой, уточняя, что я там сказал. Помахала рукой, останавливая, – рукой как у меня, только гадостно мучного цвета, – сунула полпальца в ухо, ковырнула там, как в сухом песке, и повернулась ко мне новеньким отверстием.

Слушаю типа внимательно.

А я вместе с землей, давящей мне на грудь и спину, валился куда-то назад, назад, под слой тумана, сходившегося надо мной, как вода. И провалился совсем, успев увидеть, как убыр очень знакомо пожал плечами и пошел к провалу, сереющему между лиловыми деревьями.

Моей походкой, с моим лицом и моей фигурой.

Забрал меня и ушел.

А меня, получается, не стало.

2

Мертвому хорошо.

Мертвому не нужно бояться. Нечего уже бояться. Или без толку.

Мертвому не нужно страдать, думать, дергаться, уворачиваться и что-то делать. Не нужно переживать. Всё, пережил. Теперь перемирай.

Мне вечно говорили: успокойся, успокойся. Вот, послушался. Насовсем.

Пусть другие беспокоятся. Начали.

Вокруг, от меня до невидимого горизонта, всё принялось шевелиться и издавать звуки. Птицы вступили в затяжную спутанную беседу. Кто-то, не помню, как называется, жужжал вдалеке, нет, совсем рядом – все же вдалеке. Сзади, чуть не наступив мне на голову, прошло что-то странное, двое одноногих в обнимочку. Между деревьями прокатился и вместе с первой лапой тумана лег рядом с левым ухом не то вой, не то лай, почему-то без эха, так что на него лучше не откликаться. Я и не откликался.

Мне очень хотелось покоя и отдыха. Не такого, может, – но какая теперь разница.

Просто лежи. Просто тони в душном сыром тумане, который струится змеями от горок и заваливает низинки, будто снег. Просто врастай в землю, а земля вместе с ее червячками и жучками врастает в тебя – совсем не холодно и не щекотно. Можно даже быстрее это сделать, если развалиться на части. Давайте, я готов.

Раз – левую руку отрубили, ловко так и совсем не больно, наоборот – на сердце легче стало. Раз – правую, прямо сквозь слой земли, но что им земля. Бац – сквозь еловый комель прошла невидимая сталь, и сразу пояснице стало легче, потому что нога не тянет, правая. Раз – и левая тоже не тянет.

Можно было посмотреть, кто это меня так разделывает, ловко и быстро, как замороженную курицу топориком, но темно, ничего, кроме жухлого цветочка под носом, не видно. Да и все равно. Тело в земле, пусть там и будет, а в собранном или разобранном состоянии – какая уже разница? Звезды интереснее, даже если что-то туманное перед ними мелькает. Кисельный человек водит рукой перед моим лицом. Ну или привидение.

Мельтешение не помеха. Многослойное небо лежало чуть ли не на лбу у меня, как прохладный экран, мерцая Гусиным Путем, упертым в удивленную луну, и медленно, но, оказывается, заметно крутилось вокруг Железного Колышка. А я не крутился. Эта мысль не то что боль вызвала – боли так и не было, – но дикую досаду, как дурацкая описка в первом уравнении красивой чистенькой контрольной, которую обнаружил перед самой сдачей на проверку. Только контрольную еще переписать можно, не всю, упачкав, – но хоть как-то исправить. А тут ничего не исправишь. Лежи и тоскуй, что все так мимо.

Колышек растянулся в сверкнувший гвоздик, а снежная пыль поплыла, словно акварель под дождем. Глазам стало тепло, холодно – и по вискам скользнули щекотные дорожки к ушам. Тут я забеспокоился как дурак, что вода в уши зальется и что я разрыдался точно маленький. Будто мне не все равно. Оказалось, не все равно – а толку-то. Не то что рукой двинуть не мог – даже моргать, оказывается, разучился.

Ну и ладно, подумал я устало и тут же понял, что потихонечку влипаю в размытую полосу шириной в полнеба и все-таки начинаю закручиваться вокруг колышка вместе со всеми. Разобрать, не кажется ли это мне, мешали слезы. Я снова попробовал сморгнуть, чуть веко не вывихнул. Под глазом заныло – и по нытью приятно мазнуло прохладой. Слеза удрала от скулы к носу, и туда же, к носу и за нос, свалилось небо со звездами, колышком и чернотой этой головокружительной. Голова закружилась в буквальном смысле. От чистого неба к неясной от близости земле, так что мягкие иглы укрывшей ее хвои влезли в нос. Медленно, но неотвратимо. Щекотно, чихну. Вылезли. И снова к выпучившей пятна луне. И к земле, чуть отстранившейся и нечеткой уже от мрака, а не близости. И поправляя орбиту так, чтобы на следующем витке я смог увидеть корни елей справа от моей лежки и почти смытые темнотой вершины елей – слева от нее.

Я понял, что поднимаюсь по спирали. Ну как поднимаюсь – поднимают меня. Ну как меня – голову мою. А кто поднимает, зачем, куда и почему одну голову – черт его знает.

Чуть я это подумал, случилась странная жуть. Ночь порвалась посередке, как черная бумага, – и тут же склеилась обратно. Но за эти полмига я успел увидеть в нестерпимой белизне что-то огромное, невозможно яркое и малость мной недовольное. Задохнулся, ослеп и оглох, как от удара мордой о воду после прыжка с вышки. И сильно не сразу обнаружил, что неподвижно завис выше деревьев и почти различаю линию горизонта далеко впереди, не отвлекаясь на отскочившее вверх небо, муть слева и невнятные то ли движения, то ли световые покачивания где-то за правым ухом.

Я сообразил, что за ерунда с небом творилась. Бабкины дружки типа природы-матери, мироздания или еще какого бога указали мне, что я не совсем нужное слово вспомнил для описания степени неизвестности. Не любят эти ребята нечистые слова, тем более в особых условиях, бабка вроде предупреждала. Условия, конечно, особые – только чего мне теперь-то указывать. Снявши голову, по словам не плачут.

Чистоплюи, подумал я почти с презрением и совсем не опасаясь, что меня снова начнут учить хорошему тону и прочим основам кровной этики – методом страшных чудес и, как папа говорил, демонстрации морального и физического превосходства.

Папа.

Надо же, совсем не больно. Обидно чуть-чуть: ну что это за превосходительства такие. Чем на крупные такие чудеса силы тратить, лучше бы нас с Дилькой спасли.

А ведь это, кажется, и происходит.

Во я тупой.

То есть меня не спасают, конечно, – но вздернули на эту высоту совсем не зря. А для того, например, чтобы я увидел.

Я и увидел. Но не небесные слои – что мне с них. Я вниз смотрел.

И увидел, что это перед самыми глазами черно, и дальше, где деревья, – тоже, и за ними тьма на много окликов вперед, но не глухая, а сизая, как скисший черничный йогурт, и в нем правым глазом четко, как сквозь подкрашенную линзу, а левым похуже видна дорога. За дорогой полянка. И там дом abraçı, из которого я ушел полдня назад. А теперь вот подхожу.

Тот, кто подходил, по правде был очень похож на меня. Я со спины себя, конечно, не видел никогда и не увижу. Но если верить видеосъемкам, я вот примерно так и хожу, по-клоунски, носки и локти чуть в стороны. И одежда была моей, даже грязной такой же. И прическа – это было видно, потому что без шапки. Лица я не видел, но соображать уже начал. И понимал, что лицо тоже мое – вернее, точный слепок с моего. Если в глаза не заглядывать.

Некому было в глаза заглядывать. Пока я поднимался, лес выключили. Потому что ночь и потому что все немного соображения в башке имели, в отличие от меня. Все спали в избе. Все спали в огороде, включая пару кротов. Спали зайцы и лоси. Птицы, конечно, не спали, но молча жались к стволам, если не успели по гнездам рассоваться. Не ковыляли одноногие парочки, стылые красотки не торчали из ручьев и болот, лохматые уроды не предлагали пощекотиться, и Марат-абый не шарился по округе, вглядываясь в потайные окна и незахлопнутые дымоходы. Даже котяры не было видно и слышно, хотя казалось бы.

Вот и хорошо. Пусть спят, пусть на спицах вяжут, пусть в Барби или конный клуб играют – лишь бы дверь не открывали.

Откроют, отчаянно понял я. Не в том дело, что карчык давно называется убырлы, пусть даже слово многое определяет, меня прямо сейчас в этом убедить пытались. А в том, что нельзя не открывать гостю, которого уже впускали в дом. Я как раз такой гость. И это будто бы я у порога стою, поднимаю руку и не стучусь, а негромко барабаню костяшками пальцев по косяку. Я именно так и постучал бы. Откуда он знает?

Я, который убыр, ответил: чуть развернулся, медленно вытянул левую руку в мою сторону, приложил ее к груди и, судя по раздувшейся щеке, улыбнулся.

Я его все-таки удивительно четко видел.

Не хочу.

У меня другие дела есть.

Надо предупредить, что это не я, чтобы не открывали. Я хотел крикнуть, но теперь у меня не только голоса, но и легких с голосовыми связками не было. Так что от попытки поорать лишь под шеей холодок.

Я заметался глазами по двору и увидел то, что на самом деле хотел. Увидел сквозь стены и сквозь совсем мутную тьму. Увидел, что там не спят. Кот не спит – он сидит на печке в избе, раздувшись, и время от времени показывает зубы, приподнимая лапу. Бабка не спит – она убежала в баню и быстро возится в парной, зачем-то вытаскивая толстенные связки чего-то белого. Дилька не спит – она, скорчившись, трясется под лавкой в предбаннике, вслепую, потому что темно и очки запотели, водя перед собой кочергой. Не надо кочергу, подумал я отчаянно, возьми метлу хотя бы или стул, он дубовый.

И убыр тут же повернулся к стенке бани, сквозь которую я смотрел, неторопливо подошел к ней, сделал танцевальное движение, минуя стул, и аккуратно погладил серое бревно как раз на уровне Дилькиной трясущейся головы. Обернулся ко мне и подмигнул – дико веселым глазом за моим веком.

Я снова закричал – и лопнуло. Все лопнуло, что было. Меня швырнуло вбок и вниз, как надутый, но незавязанный шарик, и вверх, и снова резко вниз и вбок. Но я успел зацепиться взглядом за створ из двух сосен, стоявших ровно справа от моей лежки, и не терял его, даже поворачиваясь затылком, – и смотрел, смотрел, смотрел на залитую туманом полянку, чтобы запомнить и использовать, если получит…

Ся!

Затылок больно чавкнул, глаза стукнулись о верх и низ орбит, но удержались, шею стиснул костяной обруч, я захрипел до пузырей в ушах – и тут же стало покойно и тихо.

Значит, так надо, понял я, смирился и поплыл подальше от боли, нервотрепки, переживаний и доставшего чувства опоздания. И почти уплыл. Как там было хорошо. Как там могло быть хорошо, если бы не дурацкий щелкающий присвист.

Он протек сквозь землю, воду и покой мне в оба уха и будто крючком уцепил, раздражая и будя. Я постарался не обращать внимания, постарался схлопнуться и уплыть поскорее. Но присвист делался все громче и пронзительнее, крючки рассыпались где попало, поддергивая живот, и кожу, и сердце, и веки. Жмуриться стало больно. Ненавижу соловьев, подумал я и открыл глаза.

Кажется, начинался рассвет. Туман вокруг меня почти на глазах сминался в капли и прилипал к серой хвойной подушке, и сквозь него уже нормально были видны деревья, которые становились все ярче и цветнее, как на экране с выставляемой регулировкой. Соловей закатил последнюю трель, почти красивую, и заткнулся.

Цветочек у меня под носом был подснежником. То есть я сперва узнал его в жухлом опаленном стебельке, вздрогнул, сообразил, что бояться нечего, и лишь тогда вспомнил русское название. По-татарски «подснежник» – umırzaya. А umıru[46], наверное, одного корня с убыром: папа объяснял, что в наших языках «б» часто переходит в «м», – например, балкарцы свой язык малкарским называют. Вот я и решил, что этот злой корень – ответка мне за грядку на могиле Марат-абыя.

Но сразу сообразил, что ерунду придумываю. Во-первых, нечисть отбирает жизнь, а не создает, – стало быть, цветов, тем более лесных, не сажает. Во-вторых, umır в слове «подснежник» – это не «жратва», а стершееся за века çomer — «жизнь». «Подснежник» по-татарски – «жизнь зря». Ну, понятно почему. Растет головой в снег, почти никому не показывается и все такое. Как я прямо.

Я тоже пожух и опалился. И моя жизнь напрасно шла: на гитаре играть толком не научился, папу с мамой упустил, сестру потерял, убыродавом не стал, что за четверть по географии вышло, так и не узнаю.

Только я вам не цветочек, сказал я всему свету и совсем проснулся.

Я лежал по уши забитый в землю и для верности придавленный двумя почти цельными еловыми стволами – один поперек груди, другой ниже.

Я был цел и жив, хотя лицо ныло, горло саднило, нос не дышал, а ниже шеи был затекший мешок неправильной формы.

Я не знал, как выбраться, но знал, что выбираться придется. Даже если я этого не хочу.

Потому что я тупо и бездарно отдал свое лицо подлой неживой твари. И должен его вернуть.

Ну и Дильку, конечно. Как-то быстро я согласился ее бросить.

И какая разница, живой я или мертвый, если своих сдаю.

Я повел глазами по сторонам, проверяя, правильно ли все запомнил, пока вертелся шариком. Правильно – покинутые, но не совсем схлопнутые лисьи норы были совсем справа и слева-сзади. Справа было бы удобнее, но там торчал мелкий куст, забыл, как называется, но корни у него как проволочная метелка, не продерешься. Зато левее муравьиная цепочка терялась во взрыхленной почве.

Я вздохнул и начал шевелить пальцами.

Через пять минут я уже мог их сгибать полностью, соскребая и трамбуя землю ногтями.

Через полчаса левая кисть провалилась в узкую полость, и я мог работать почти всей рукой.

Через час я протолкнулся к ногам и почти освободил их, но дерево, наваленное сверху, просело с мягким шепотом, и пришлось начинать сначала.

Я подышал ртом, глядя в светлеющее небо. Горло приятно охлаждалось, но совсем высохло – а что делать, нос все равно забит как деревянными пробками. Я еще раз огляделся и принялся выдирать землю из-под спины, чтобы нырнуть поближе к муравейнику.

Разгрести и придавить землю за головой и под спиной было дико тяжело. Еще тяжелее оказалось уйти с головой под землю. Я, конечно, и так был весь, считай, под землей, но зубами-то за воздух держался. А тут не только в могилку играть приходится, но еще и нырять затылком вперед. Совсем серьезная игра. Даже в воду погружаться затылком сложнее, чем лицом. Человеческая анатомия для этого не приспособлена – вода в уши и ноздри заливается, под глазами ломит и все такое.

Я набрал воздуха пересохшим ртом, через силу отвел локти, которыми упирался в края раскопанной чаши, и осторожно, но и не медля, ушел головой в землю.

Больше никогда.

Черную вечность спустя я вытянулся из-под деревьев и, сипло хватая воздух, сел по пояс в земле, когда из-за деревьев заполыхало так, что больно смотреть. Я туда и не смотрел. Отдыхиваясь, шевелил плечами и изучал просевшие стволы на месте моей лежки – каждый был вдвое толще меня. Затем выдернул руки и внимательно рассмотрел ногти под рыжей, быстро иссыхающей в желтый налет коркой. Все сломаны, но ни один не сорван.

Муравьи возмущенно кусались.

Я осторожно отряхнулся, раскопал ноги, встал и снова рухнул в мятую землю. Освобождение всегда неудобно – опереться не на что. Ноги были как подтаявшее эскимо. Оживлять и разминать их пришлось, пока солнце не выползло за медвежий череп.

Я встал, сделал полукруг и поднял голову.

Медведь, молодой и старый, очень крупный, взят не по правилам – по правилам в голову бить нельзя, а тут левая глазница рассажена и нижняя челюсть с надломом. Толпой брали – ну и понятно, здоровый, не давался, вот и не до правил стало. Странно, что зубы не выбили.

Молодой медведь потому, что ему три года было, когда на рогатины налетел. И старый медведь – потому, что взяли его очень давно, так что кость смахивала на окаменевшее изветренное дерево, серое и расслоенное на волокна.

И столб, на котором сидел череп, был такой же старый – черный, истрескавшийся и снизу неровно измазанный чем-то.

Мой нож торчал как раз на границе этой измазанности.

Боязно было его рассматривать, а что делать.

С одной стороны лезвие было тускловато-чистым, только у лезвия пара крупинок сидела, то ли ржавчины, то ли земли. Они слетели от дыхания, когда я попытался вглядеться. Я, закусив губу, перешагнул к другой стороне.

Она не была ржавой, кровавой или черной.

Мутно-белой она была и лоснящейся, словно сало резала.

Я хотел проверить, а как на ощупь, но больно уж страшными были ногти. Как мог вытер руки, но и после этого трогать лезвие не стал.

Смысл-то.

Сам увижу.

Выдернул нож из столба, втиснул его в слипшиеся ножны и пошел за сестрой.

3

С чего я взял, что в лесу страшно?

В лесу бывает холодно, бывает душно, бывает уютно, бывает безнадежно – это если силы кончаются, а враги – нет. Бояться тут нечего.

Смерти бояться поздно. Медведи отсюда сбежали после прошлогодних пожаров, волки – на прошлой неделе. Мелкие хищники сами всего боятся. Ямы, ловушки и трясины я чуять научился, мелкую нечисть тоже. Вчера я многое знал, мало что понимал и ни фига не умел. Теперь многое понял. Жив буду – научусь.

Особого смысла бежать не было. Полдня прошло. Убыр знал, куда идти, и мог пройти куда угодно – бабка бы его впустила, не зря же она убырлы. А я вот верил ей зря. И зря делал все, что она говорила. Правда, поначалу помогало. Но, может, это как раз чтобы в доверие войти. Вошла, да. И до сих пор не вышла почему-то. Наверное, потому, что мне очень хотелось верить. Не бабке – вообще кому-то. Во что-то.

Я верил – как мог. И бежал – как мог.

Я не боялся леса. Я даже не очень боялся того, что увижу там, где оставил Дильку. Хотя был готов к чему угодно.

К тому, что на месте избы воняет пепелище с черной печкой посредине.

К тому, что дом и баня стоят все перекошенные и с сорванными дверьми, а внутри следы борьбы и пятна крови. Эта картинка сильнее других лезла к глазам. Я ее выбрасывал, а она возвращалась.

Больше всего я был готов к тому, что изба раскурочена, а баня выглядит как крепость после осады, окна побиты и крыша набок, но дверь не сорвана, и за ней стоят бабка с Дилькой с кочергами наперевес – нет, с метлами: карчык же знает, что железо тут не работает. Я был так готов, что совсем уверился и почти успокоился. Начал придумывать, как уговорить открыть мне дверь, голоса-то так и не было. Даже изобрел специальные сигналы, которые Дильку убедят. И тут понял, что уже выскочил к дальней стороне бабкиной ограды, откуда хотел осмотреться, – и погнал посторонние мысли из головы. А остальные мысли сами вылились.

Дом был целехонький, окна прикрыты и занавешены, зато дверь, кажется, отворена.

Я отдыхивался и осматривался минуты две, беззвучно меняя точки обзора. Не выдержал и вошел в ворота. Фигли индейца изображать – не было вокруг никого умеющего двигаться или дышать, даже птицы снялись, все. Только кот подглядывал с крыши и сердито зашипел, поняв, что замечен. Спускаться он явно не собирался.

Во дворе теперь было как в лесу, не лучше и не хуже.

По уму, следовало первым делом осмотреться в бане, но изба манила. Дверь в самом деле была приоткрыта. В петле торчал нож. Тонкий, черный, которым бабка травку резала.

У меня внутри как будто полочка сломалась, и все, что на ней было, рухнуло в живот и кроссовки. Горлу стало больно – видимо, от сипа. Я слепо, чуть не сломав пальцы, выдернул нож из петли, вытащил свой клинок и побежал в избу. Совсем забыв умные рассуждения про то, что железо не работает.

На полатях поблескивали Дилькины очки. Я уставился на них и почти улетел куда-то. Протянул грязную руку, сообразил, что она грязная, а очки чистенькие, отдернул, помотал головой и огляделся.

Никого здесь не было. Ни в сенях, ни в комнате. Ни под полатями, ни на печке, ни в печке. Было чисто, аккуратно, полати прибраны, лежанка на печке красиво заправлена, даже посуда помыта.

Запах стоял непривычный – не домашний какой-то. Пахло сырой ржавчиной и золой, как от залитого мангала. Но в печи или где-то еще следов золы не было. И, кроме очков, следов Дильки не было. И бабкиных тоже – даже одежды никакой. Я все обшарил. Вряд ли у нее огромный гардероб, но все равно: ни один человек, кроме бомжа какого-нибудь, не может легко утащить всю свою одежду.

Блин, да где ж они, растерянно подумал я и вспомнил наконец про тайные комнаты. Надо ж было забыть про такое.

Я чуть не споткнулся о ведро, стоявшее сразу за дверью в камору с умывальником, еле нашел вход в зальчик с пыточным сиденьем, обежал их. Там тоже нашлись лишь порядок и пустота.

Баня, вспомнил я и побежал, снова едва не кувыркнувшись через ведро – прямо на ножи. Кухонный я бросил на полати, а свой убирать не стал – мало ли что.

Мысль про баню оказалась верной, но запоздалой. Там сильно пахло свечкой, было очень тепло и вода в странных ведрах осталась почти горячей, зато воск на полу и полках совсем застыл. Я сперва не разобрал, что это, – в банях без электричества даже днем темно, знаете ли, – поэтому дикость какую-то представил. Его очень много было, желтовато-белого воска, похожего на смесь парафина с пластилином. Я соскреб немного ножом и рассмотрел на свету. Бабка иллюминацию как в дореволюционном Большом театре устроила, что ли, на тыщу свечей. Таз вон весь воском залит.

А следов все равно нет.

Вернее, следов куча – но все странные.

И самый странный начинался в предбаннике под лавкой. От шоколадки. Она подтаяла, но не убавилась – как я отдал Дильке полплитки, так полплитки и осталось.

Даже откусить не успела. Или не хотела одна.

Я посидел на корточках, не трогая ни шоколад, ни следы вокруг него. Встал и бездумно пошел по следу. В дом – кот так и томился за трубой, – сквозь сени, в большую комнату, к печке. Тут след как наждачкой стерли. Огненной. Я потоптался по комнате и открыл дверь в помоечную. Там был по-прежнему сумрачный порядок, только ведро в дальнем углу отсвечивало темно-зеленой эмалью.

Сейчас выйду за ограду и буду мотать круги по нарастающей, пока след не найду.

Стоп.

Я же ведро не переставлял. Оно у порога стояло.

Я выставил перед собой нож, крутнулся по сторонам, с ужасом понимая, что опоздал. Обознатушки – пусто. Хотя насчет опоздал фиг поспоришь. В любом случае с рассвета здесь никого, кроме меня, не было.

Я подумал, подошел к ведру и спросил:

– Где они?

Вернее, хотел спросить, да просипел непонятное. Я присел на корточки и требовательно стукнул костяшками в твердый бок.

Бок загудел. Ведро тускло отсвечивало даже сквозь мою тень. Отсвечивало и плохо пахло. Дно у него было измазано чем-то не видным под пушистой черной плесенью.

Единственная нечистая вещь в доме.

Я стукнул два раза, сильно. Помойный запах усилился.

Почищу, решил я, заливаясь белой злобой, сунул нож в карман, схватил ведро за ручку и потащил наружу.

Ведро было очень легким до порога. Едва я его перешагнул, руку будто гиря оттянула, а на следующем шаге еще и задергала во все стороны – как Киров чокнутый ротвейлер, с которым я напросился погулять однажды. Он мной пол-улицы вспахал и чуть руку из сустава не выдернул. Только ротвейлер молча рвался, а бичура отчаянно верещала. Дергала рукой, упиралась мелкими ножками, пыталась укусить почти незаметными зубами и кричала. Как капризный или очень испуганный ребенок.

Она и была ребенок. Не карлик, наряженный в музейную одежду для сабантуя, а постаревший ребенок, тыщу лет проживший в детской, с которой научился управляться не хуже, чем с собственным телом. А за ее пределами из тела вываливался. А это страшно, и опереться вообще не на что, по себе знаю.

И она была очень испуганной.

И еще она не умела говорить – как всякая нечисть.

Бичура не плохая. Именно так: не-пробел-плохая. Она же не только буянить умеет, она может здорово помогать хозяину, тащит богатство и везение в дом, посуду вон вылизывает. Крыски, допустим, тоже классные бывают. Но они все равно крыски.

У бабки бичура была классная. Но все равно нечисть.

Я ее, конечно, отпустил и не стал подходить, пока она, пометавшись по углам с механическим скрипом, не застыла в привычном месте, мелко трясясь и булькая. Совсем бичура успокоиться так и не смогла: время от времени мутнела и каким-то боком переливалась то в ведро, то в веник, то в страшную лохматую старушку – не вся, кусочками, я объяснить не могу.

Я хотел начать спрашивать – пусть, думаю, кивает, раз говорить не может. Снова забыл, что я тоже безголосый. Как нечисть, блин.

Я стукнул кулаком в стену, подумал немного, подошел к бичуре, а когда она зашипела, присел на корточки и стал спрашивать знаками.

Она, оказывается, не дура была. И понимала что-то, и по-честному пыталась ответить. Но как тут ответишь, не умея ни говорить, ни кивать. Ни жесты человеческие делать. Бичура умеет верещать, кидаться по сторонам, забегать на стены и даже потолок и шипеть оттуда бешеным котом. А понять, что из этой акробатики «да», а что «нет», нелегко. Особенно если учесть, что я не актер мим-театра «Грация» при ДК химиков и сам не всегда понимаю, чего имею в виду, когда машу ладонью у плеча или хватаю пальцами правой руки левый кулак.

Но маленькую запуганную нечисть я понял. Все понял, кроме того, куда делась бабка. Бичура сначала не ответила, а когда я еще раз изобразил согнутую старуху, повалилась на пол ведром и загремела в соседний угол, оставляя за собой кривую черную струйку. Еле добудился ее, показал, что больше эту тему трогать не буду. Тем более что это не так и важно. С важным бы сладить.

Я посидел, повесив голову, попробовал изобразить вопрос другими жестами, еще и голову задрал, стукнув ребрами ладоней над носом. Ответ вроде был утвердительным.

И направление бичура правильное показала. А теперь застыла в расшитом чумазом сарафанчике, серая и сгорбленная, как оставленное под снегом чучелко.

Благодарить нечисть нельзя, поэтому я обвел рукой вокруг, стукнул в грудь и продемонстрировал большой палец то ли чучелку, то ли себе.

Типа все будет хорошо, обещаю.

Чудеса тоже надо обещать. Иногда это помогает.

По крайней мере, стимулирует.

Папа как-то объяснял, что стимулировать – значит бить стимулом, такой острой палкой для скота. В тему, в общем, подумал я на бегу.

В болоте без палки не обойтись.

4

В прошлом году мы отдыхали в Шарм-эш-Шейхе. Ну, собственно, Зулька с Равилем с нашей подачи туда и помчались. Там очень красиво – риф, рыбы, отдельные кораллы и вот эта подсвеченность синего снизу. А, толку нет рассказывать. Если вы там были, и так знаете, а если не были, то не поймете. Это надо видеть – и трогать. Хотя трогать категорически запрещено.

Так вот, внутренность болот – она такая же. Единственное отличие – подсветка не синяя, а черно-зеленая. Все остальное очень похоже: болтающиеся по течению плети водорослей, смахивающие на мальков толстые пиявки, очень быстрые, оказывается, в гуще, яркие шарики не рыб, а болотных огней, на ниточке поднимающихся со дна в сопровождении мелких блестящих пузырьков, – и вообще пузырей кругом очень много.

Только их никто не видит. Может, потому, что не лазит в болота. А может, просто не успевает нырнуть, пока пузыри не лопнули.

Они лопаются всегда. С клекотом, толчками и страшной вонью.

Волна должна тебя вытаскивать на поверхность, но вместо этого почему-то, наоборот, по кругу вталкивает глубже, глубже, в жирные вязкие подушки с отслаивающимися облаками черных хлопьев. И ты влипаешь в вязкий нижний слой топи, из которого и любуешься этой красотой сквозь слой воска, охвативший открытые глаза будто контактная линза. А вязкая подушка всасывает ноги – и сразу затылок с лопатками, а жирная ледяная вода, обжимавшая тело, теперь уверенно всовывается в уши и нос.

Но страшно лишь сначала. Пока не поймешь, что ты здесь навсегда. Никто не спасет.

Любуйся.

Сколько сможешь.

Я добежал до болота по следу, как троллейбус по проводу. Оказывается, достаточно увидеть след один раз – потом уже не потеряешь и пойдешь по нему до нужных подошв. Это как с объемной картинкой: можно час пялиться на пальму, так и не разглядев, где спрятались попугаи. Но если однажды увидел, всё – дальше глаза сами в нужное положение встают.

Вдоль ограды я ходил минут пятнадцать, не больше. Кидался то на помятую ветку, то на скукоженный листок – и возвращался.

А затем увидел мягкую белую чешуйку. Понятно, сказки все читали. Обошел кругом – и на буром ковре иголок, шишек, мелких веток сложилась четкая картинка. Здесь шла бабка с Дилькой на руках. Быстро шла. С тяжелой, между прочим, Дилькой, я ее еле таскал. И долго шла. Мне на этот путь понадобилось минут двадцать – не считая двух пауз, когда я зачем-то пытался понять, как бабка миновала завал из трех корявых стволов и залитую талой водой ложбинку. По кругу она не обходила. След исчезал за полметра до препятствия и появлялся через полметра после него. Стволы я обошел несколько раз и решил разбираться с загадкой на ходу. А пялиться на запруду я перестал, когда сообразил: как бы бабка водную преграду ни преодолела, мне это точно не пригодится. Летать, ходить по воде и что она там еще могла сделать, я точно не обучусь.

Белых чешуек по пути больше не попалось, но я и без них понял, что особых вариантов нет: здесь, если идти к закату, как ни выкручивайся, все равно в болото упрешься.

Бабка уперлась и пропала. Я уперся и застыл. Место было невыразительным. Ну вот возникает запах, потом вонь, потом густой лес пересекается узкой длинной поляной, а потом начинается опять в сильно прополотом виде, и теперь голых деревьев больше, чем елок с соснами. Все, это болото. Вместо земли сырые зыбкие кочки с лужицами вокруг.

Это не лужицы, а колодцы с сосущим эффектом. И почти без дна.

След доходил до толстой серо-черной березы с полопанным стволом и исчезал. Совсем исчезал. В трех шагах от березы блестела крупная лужа с мохнатыми краями. За один из краев зацепилась белая чешуйка.

Сверху ее не было видно. Я пытался определить глубину лужицы, но прут гнулся, а палка сломалась. Вот я и сел, чтобы пробить двойным обломком мягкую преграду. Сел, увидел этот комочек и чуть в топь не улетел: пытался после размаха уже увести удар от воды, потому что с ужасом представил, что мягкая преграда может быть и не мхом, торфом или что там в болотах обычно бывает. Палки с чмоканьем воткнулись в рыхлый край лужи, я, вцепившись в них, не свалился в воду. Перевел дух и протянул дрожащую руку к чешуйке.

Это воск, конечно, был, опять не белый, а чуть желтоватый. И висел он на мохнатом клоке берега, нависшем над водой. То есть он не сверху упал, его снизу прилепили – специально или нечаянно, но когда именно с этой лужицей возились.

Я встал и осмотрелся. Лужиц кругом было много, блестели почти все, но у этой блеск был слишком праздничный – точно автобус в дождь вдоль светящейся рекламы катится. Я снял куртку, засучил рукав, подполз к самому краю и, заранее коченея, сунул руку в воду.

Вода была ледяной.

Я стиснул зубы и постарался нащупать мягкое препятствие. Его не было, не было, и раз – пальцы будто в голову крупной куклы уперлись. Я чуть не вскочил, совсем заскрипел зубами и вернул пальцы кукле.

Это не кукла была, не голова и не волосы. Длинные водоросли на каком-то мягком выступе. Я еще некоторое время ощупывал его контуры, уже не вздрагивая, как от голых проводов, наконец извлек черную, неровно блестящую руку и встал.

Главное было не думать.

Я стряхнул жижу и ряску с руки, быстро разулся и разделся до джинсов и встал на край лужицы, стараясь не ежиться и не оглядываться на одежду. Жалко будет опять без телефона и ножа остаться. Без одежды, впрочем, тоже.

Ванька Щербаков из «А»-класса – морж. Ну как морж – второй год на Крещение с родителями в прорубь сигает. Говорит, первый раз страшно было, но на самом деле ништяк – даже жарко. Вот после главное быстро выскочить и закутаться – это да.

Про жарко я и сам знал. В прорубь, конечно, не кидался ни разу – но под Казанью есть такое Голубое озеро, к нему ведет узкая глубокая протока, где круглый год плюс четыре и куда может сигануть любой желающий. Я не был желающим, но прошлым летом сиганул вслед за папаней. Теперь я считал себя маленько подготовленным. Но понимал, вернее, не понимал, а знал – не головой, а вот этой штукой, которую во мне бабка разбудила, – что болото не протока, не прорубь и не бассейн под трамплином.

Это прорва.

Прорвусь.

Надо было помолиться или сказать что-то важное. Я постеснялся. Сказал: «Щас». Чтобы никто не думал, что я тупо проветриваюсь тут.

Подышал, прокачивая легкие, как папа учил, набрал побольше воздуха, зажмурился и прыгнул солдатиком в мягкую щель и сияющие холодные блики.

Блики жарко порвали и раздернули на пол-леса все тело – и тут же закатали в снеговик, холодно и тесно. На веки давила тьма, на все остальное тоже давила, особенно на живот и грудь, выжимая воздух, как лекарство из шприца. Но я держал воздух и позу. Не шевелил ногами, от которых вверх поднимался не мороз даже, а толстый иней, прямо по костям. Не дергался от скользких прикосновений. Продавливался куда-то – кажется, вниз и, кажется, в нужную щель. И считал. В Шарме я держался полторы минуты – но там даже на глубине давление было поменьше. И дубака такого не было.

Не знаю, чего я ждал. Может, попадания в волшебный воздушный пузырь. Может, того, что ноги твердого дна коснутся. Может – добрых болотных дельфинов, которые подплывут и помогут. Может, момента, когда будет «восемьдесят девять, девяносто» – и дальше пусть все само решается.

На счете «двадцать», когда желание вдохнуть еще не заметалось по всему телу, но уже вяло передало приветик, вдавленные в веки черные ладошки стали разноцветными. Я досчитал до двадцати пяти, понял, что дальше трусить глупо, тем более что сияние стало уползать вверх, и приоткрыл глаза.

И увидел – без очков, сквозь черную воду и густую мусорную взвесь – кораллы.

Не кораллы, конечно. Это были гроздья болотных огней, схваченные водорослями. Или газовые выделения, расцвеченные солнцем через причудливую водную линзу. Или ежегодный парад гнилостных бактерий. Или что-то еще, не знаю. Не важно.

Важно, что с самого большого кораллового островка, или мшистого выступа, или газового скопища свисала белая рука.

Человеческая.

Детская.

Дилькина.

5

Я не хлебнул воды, не заорал, не замахал руками и даже не выдохнул резко. Я постарался застыть на месте и сообразить, как быстро и аккуратно прекратить погружение, чуть подвсплыть, ухватить Дильку и выбраться на поверхность. Ну и вдохнуть, например.

Растопыривание рук, ног и легкое покачивание ими ничего не дало – я продолжал медленное падение в черно-бурую бездну, заменявшую болоту дно. Может, чуть медленнее. Но белая рука осталась сильно выше моей головы.

Я вцепился в переливчатую стенку перед собой. Пальцы с треском порвали стенку, оставив неровные черные дыры, которые поползли вниз, как выплеснутый на стенку гудрон. Вместе со мной, понятно.

Тридцать четыре, щелкнуло в голове. Тридцать пять.

Я падал в топь заторможенной, но бесповоротной кометой, с растущим отчаянием понимая, что трусость моя все погубила. Если бы погружался с открытыми глазами, вовремя заметил бы Дильку, подхватил ее и рванул вверх. На то бабка и рассчитывала. А теперь сам себя перехитрил. Хитрый до смерти.

Хорош паниковать. Сейчас рвану на поверхность, отдышусь и снова нырну, решил я, собрался и сделал два гребка, широких и сильных, вертикальный брасс такой.

Где-то за левым ухом тихонько шевелился ужас ожидания того, что гребки всколыхнут жижу вокруг, не приподняв меня ни на ладошку. Ужас временно смыло: я взлетел так, что белая рука оказалась на уровне моих плеч, правда не вплотную, – видимо, слишком сильно от груди выталкивался. Рука была неловко подвернута, и всю Дильку я рассмотреть не мог. Видел только, что она лежит лицом в самое сияние.

Я потянулся, потянулся еще сильнее и тронул Дилькины пальцы. Они были твердые до скользкости, как свечки с мороза. Совсем неживые.

Сорок семь, ахнуло в голове – и счет сорвался с привязи, ускоряясь и добавляя звонкости.

Щас, еще раз пообещал я мысленно и толкнулся вверх, чтобы там отдышаться и нырнуть уже как следует. Взлетел на полкорпуса и на новом гребке увидел, что Дилька лежит на узкой, как в поезде, полке, которая полыхает дискотечными огнями. И эти огни перегорают один за другим.

Я однажды капнул кипятком на бумажку из факса, оставленную мамой на кухне. Влетело, конечно, хотя чего оставлять-то где ни попадя. Дело не в этом, а в том, что кипяток, оказывается, проедает факсовую бумагу, как кислота. Вернее, полупрозрачная бумажная основа остается невредимой, а вот беленький термослой идет черными кляксами на пол-листа.

Полка под Дилькой словно прожигалась кипящими каплями, которые выбивали один цветной пузырек – и тут же выжирали еще двадцать пузырьков вокруг.

Я по инерции взлетел еще на полметра, тупо наблюдая, как такая дыра разошлась под Дилькиным локтем и вся рука изогнулась еще неправильнее. А потом угольная медуза возникла и выстрелила щупальца во все стороны под коленками Дильки. Коленки провалились, Дилькины туловище с головой приподнялись, будто качелька, – и медленно заскользили вниз сквозь дыру, сожравшую четверть полки.

Я уже рвался вниз, задыхаясь и понимая, что ни фига не успею.

Что-то успел: сунул правую руку Дильке под мышку и, не обращая внимания на ударивший по лицу мешок веселых пузырьков, слепо подцепил левой рукой под коленку. Руки закостенели от напряжения, движение закрутило меня колесом и вниз головой, густая жижа хлынула сквозь нос и уши прямо в мозг, вокруг с глухими толчками гасли сотни пузырей, а тяжелая скользкая Дилька тащила меня ко дну – или что тут было вместо дна.

В голове слепо взвыл ужас – бросай. Все равно она здесь полдня уже лежит, пять минут ничего не решат, а я выскочу, отдышусь и нырну снова, она даже из виду скрыться не успеет.

Шестьдесят один, ревело за скулами и ключицами, шестьдесят два, шестьдесят три!..

Полочка растворилась. Сияние исчезло.

Не брошу.

Хватит, набросался.

Я поерзал, выравниваясь и разгоняя стылую тяжесть, прижал сестру к себе правой рукой, а левой вцепился в уходящий вверх карниз. Он не порвался и не отломился.

Передохнуть бы, мелькнула идиотская мысль. В горле заекало, будто оно решало, в какую сторону проламываться, внутрь или наружу.

Я изо всей силы, до хруста в плече и носу, толкнулся к бликам.

Колокол в голове превратился в крупнокалиберный пулемет. Но лечу вверх, лечу, шлеп.

Макушка уперлась в мягкую толщу, как в поролоновый мат из нашего спортзала.

Я мат головой не проткну.

Руку вверх, водоросли, не проткнуть, должна быть дыра, вперед! В сторону, еще, темно как, подыхаю. Влево, наверное. Еще! Все, сейчас вдохну. Должна быть дыра!

Пальцы путались в плотном мочале. Водные пробки в носу пролезли до глаз, выдавливая их из орбит. Тело лопалось, Дилька давила на плечо страшно, зверски хотелось скинуть.

Рука ушла в полость, я вцепился пальцами и подтянулся на одной руке, чувствуя, что рот, горло, всю голову смывает вонючая ледяная жижа – смывает, как струя из крана сносит комок грязи, – и льется в грудь и живот.

Все, захлебнулся, понял я с недоумением, перед заляпанными глазами мелькнула блестящая пленка, порвалась – и я выскочил носом на воздух.

Вдохнул его вместе с тонной жирной воды в носу и во рту, захлебнулся, зашелся рвущим кашлем, вдохнул еще, заколотил руками по воде и плавающим водорослям, подхватил соскальзывающую Дильку и наконец пришел в себя. Откашлялся, вцепившись в какую-то корягу, огляделся, перебросил и вытолкал на твердое Дильку, вылез сам.

В пятидесяти метрах от места погружения.

Это я так мощно бегал в болотной глуби, что ли? Или не сам бегал, а на течении незаметно для себя катался. А может, кто-то одежду вместе с палками перенес. И деревья с куском берега заодно.

Разбираться с этой загадкой я не собирался. Было очень холодно, грязно, в глаза и рот лез мелкий сырой мусор. Но главное – Дилька. Пока я тащил ее из топи, думал, что вот вытащу, и сразу все уладится. Не уладилось. Так обычно и бывает.

Под водой казалось, что Дилька белая и светится, словно мраморная статуя, не парковая, а музейная, чистая и спрятанная в толстую прозрачную кожуру. Под водой я об этом не подумал, вернее, решил, что это отсвет от пузырьков – ну и контраст такой. А теперь вот разглядел.

Утопленники, говорят, страшные, распухшие и перекошенные. Дилька стала красивая. Красивее, чем в жизни. Причесанная и строгая, брови сдвинуты, губы и щеки собраны – какой в жизни никогда не бывала.

Она бывала злая, капризная, ревущая, орущая, гогочущая и иногда тихая. И никогда – строгая. Никогда – белая. Дилька не толстая совсем, но такая крепкая и йогуртная, что ли: то загорелая, то красная, то румяная. Йогурт же с разными добавками бывает.

А сейчас Дилька была не как йогурт и даже не как простокваша, а как молочная ледышка, просвеченная насквозь.

Дийя, ты как… моговэное, пропел в голове Лехин голос, и я чуть не пробил себе висок кулаком.

Потом осторожно погладил лицо сестры. Вернее, красивую маску сестры. И сухо всхлипнул.

Дилька была твердой и не дышала. И выглядела так, точно вообще никогда не дышала. Не как мертвая выглядела, а как статуя.

С умершей я бы попробовал что-то сделать – ну не знаю, искусственное дыхание, массаж сердца, ноги бы ей поподнимал, как в «Ну, погоди!», чтобы вода изо рта хлынула. Но у статуи ни искусственного, ни какого-то еще дыхания быть не может. И не могла из Дильки политься никакая вода – у нее челюсти были сцеплены, губы сурово сжаты, а носик будто воском замазан. Даже на коже вода не держалась – я до сих пор был весь мокрый и в обрывках тины, а на Дильке сырой осталась только одежда. Да на лбу и щеке играли искрами несколько крупных и почему-то чистых капель, как на белом зимнем яблоке в восковой кожуре.

В восковой.

Яблоко так зимой от холода и сырости охраняют.

Вот я баран.

Я вскочил, едва не свалившись обратно в топь, сбегал за одеждой, как мог закутал Дильку, подхватил ее на руки и потащил к избе.

По уму, надо было все хорошенько спланировать. Надо было идти размеренным шагом и останавливаться для передыху. Надо было одеться или хотя бы нормально укутать сестру – и держать ее так, чтобы не заслоняла дорогу, не вываливалась из рук и не перевешивала в ту или другую сторону. А я вообще не соображал, что делаю, бежал изо всех сил, оскальзывался на валежнике и мокром дерне, глох от собственного дыхания и вроде захлебывался легкими и ошметками горла, ветки стегали, сучья драли кожу и волосы, сшибая шапку, которую я успел нахлобучить. Коченелая Дилька выскальзывала глыбой льда. В голове стучало: быстрее, быстрее.

По лесу тяжко бегать даже налегке. Это пересказывается быстро, а я все ноги стоптал, до утрамбованного мяса.

Главное – дотащить до избы, а дальше все уладится, подумал я и чуть не встал как лбом об столб. Это ведь уже было, вот только что – и оказалось неправдой. Но рыдать и стучать кулачками по земле немножко поздно. Ворота. Я, засипев, перехватил Дильку поудобнее и ввалился во двор, чуть не падая.

Вот, дотащил. Пусть все уладится.

Надо в дом занести.

Дверь в дом была закрыта. Это я ее так мощно захлопнул, что ли? Гадство.

Сейчас, подумал я, соображая, куда положить сестру, – с нею на руках я дверь точно победить не сумею. Выронить еще не хватало.

На землю класть не буду, хватит.

Я неуклюже развернулся, оглядываясь. Баня качала открытой дверью.

А ветра-то нет.

Зачем я это замечаю, с ненавистью подумал я.

Затем, что лужи воска были в бане.

И затем, что сейчас из трубы над баней дымок струится.

Растопил ее кто-то.

Рас-то-пил.

Тут бы мне Дильку и положить, по уму-то: понятно же, что бабка прибежала и растопкой занялась, а людям, запихивающим мою сестру в болото, я доверять еще не научился. Решит и меня куда-нибудь пристроить – в могилу или на верхушку дерева. А я там уже был. Тогда, допустим, к медведю в берлогу запихнуть решит. А я уставший, и руки заняты, так что и возразить не сумею.

С этими совершенно своевременными мыслями я протопал из последних сил к бане, стукнулся головой о косяк, но Дильку занес осторожно – и уложил на скамью. А сам плюхнулся на пол – и, пожалуйста, тащите меня к медведю или печку мной топите.

А Дилька пусть так останется.

Ну хватит, хватит, хватит! – сказал я себе со слезами, застонал и поднялся.

Баня была натоплена зверски: кожа натягивалась, ресницы завивались кольцом, печь шипела, а труба гудела, как гитара, прислоненная на ночь к стенке купе. Пара свечей, которыми освещалась баня, плавилась снизу чуть ли не быстрее, чем сверху. Полок был застлан каким-то войлоком, здоровенная стопка такого же войлока и одежды, кажется детской, грелась на полу рядом с несколькими деревянными бадейками и ковшиками. Я столько даже в музее народных искусств не видел. И не было ни в бане, ни в предбаннике ни бабки, ни ее следов.

Другие следы были – невидные нормальным взглядом, мелкие и неправильные. Нечистые, хоть очень чистенькие. Они уходили в угол, где под пыльными вениками стояла совсем старая бадейка, заваленная ветками и тряпками. Луч из-за двери бросил искру на уголок шоколадной фольги, сунутый под тряпки.

– Это ты раскочегарил, обжора? – попытался спросить я, забыв про потерю голоса.

Начал придумывать жесты, махнул рукой, снял футболку, опомнился, подошел к бадейке и осторожно отвернул ее блеском к стенке.

На самом деле, конечно, я не знал, что делать. И не верил, что получится.

Не верил, когда неловко раздевал Дильку и затаскивал ее на войлок. Я просто ждал.

Не верил, когда воск потек и начал впитываться в подстилку и беззвучно капать в тазики. Я просто менял подстилки и тазики.

Не верил, когда прозрачная корка с лица сестры разом отвалилась цельной маской, Дилька страшно распахнула рот – и оттуда вывалилась, тут же тая, причудливая пирамидка. Я просто смотрел.

Я ни во что особенное не верил, даже когда Дилька задергалась, отталкиваясь от липкого войлока, с громким сипением вздохнула раз-другой и зашлась в кашле, багровея и некрасиво распухая.

Я просто сел на пол и заплакал, стараясь, чтобы слезы не заслонили мне сестру. И чтобы сестра не увидела меня в слезах.

6

Я обманул Дильку.

Она никак не могла понять, почему ей так плохо, почему она голая и почему вместо бабки рядом с ней парюсь я. Потом перепугалась моего молчания и разбитого лица, попыталась удрать или добить меня ковшиком – и чуть не ухнула в печку. Потом сползла на пол спиной к двери, которую не смогла открыть, и начала плакать, не отрывая от меня глаз. И плакала, плакала. Плакала.

Сперва от страха. Потом, когда вроде поверила моему шипению и взмахам, – от усталости. Потом – оттого, что одеться сама не может. Потом – оттого, что очков нет, живот болит, я ее слишком трясу при переноске, полати жесткие, очки кривые, а вода противная. Только после того как я перенес Дильку на толстенную мягкую печную лежанку, повязал платочек, поправил одеяло, три раза принес новую воду, пообещал, что котик скоро придет, изобразил в лицах песенку «Арам-зам-зам» и чуть не сломал шею, кивая в ответ на «Обещай, что никуда не уйдешь», – вот только после этого сестра успокоилась. И почти сразу вырубилась.

То есть она, конечно, еще раза три приоткрывала глаза, улыбалась и блаженно засыпала снова, убедившись, что я, как зайчик, сижу под печкой. Я ж не дурак совсем – немедленно убегать. Вернее, я дурак совсем, но надо сил набраться.

Когда Дилька задышала ровно и повернулась спиной, я понял, что сил не наберусь, а время уходит.

Тихо встал и вышел.

Я помнил рецепт, знал, где хранятся семена, и в общих чертах представлял, как чего готовить. Вопрос был в том, чтобы поймать всю эту живность. Я ж помылся, а чистеньким строго на чистый след выходят. Ну и в сроках вопрос был. Бабка говорила про полнолуние, а три ночи подряд полнолуния не бывает. Ну и не факт, конечно, что цветок, действующий на убырлы-кеше, может справиться с самим убыром.

Ну вот и проверим.

Умный человек, конечно, поел бы и поспал. Ну или подумал бы немножко – например, о том, что на приготовление снадобья обычно уходят не все запасы и остается очень многое. Но думать мне было как-то нечем. И в голове, и ниже гудела серо-коричневая пустота, в которой иногда дергалась радость: Дилька жива – или ужас: дальше-то что? Есть и спать не хотелось совершенно. Лечь хотелось, это да: лечь и лежать. И пусть само все пройдет.

Я очень боялся, что все пройдет. Вот и повел себя как дебил. Выбежал из дому под прищуренным взглядом кота, нарезавшего круги вокруг бани, и взялся за первое попавшееся дело. Первой, конечно, попалась река. Там я убил кучу времени на рыбалку с разбегу. Оказывается, в одуревшем и выжатом состоянии заниматься этим намного сложнее. Справился – правда, чуть не упустил уже выхваченного из воды сонного окуня, исколол руки и ухнул в реку с головой. Не привыкать, но все равно обидно. И телефон, вероятно, добил. А главное – время утекало быстрее, чем вода из ушей.

К избе я подошел, когда солнце совсем опустилось. Кот встречал песнями, с рыбой-то. Я отмахнулся, не глядя и не слушая возмущенных воплей. Опаздываю, подумал с тупым отчаянием, но в бабкину потайную комнату додумался зайти не поэтому, а за посудой. Надо же куда-то сливать неприятные, но заветные жидкости. Я помнил, что плошка была высокой и будто обугленной, и решил использовать непременно ее, пусть даже придется все тазы со стены и навесных полок принять на головку.

Все не все, но пару принял. Зря, конечно. А упрямничал, оказывается, не зря. Замотанная в тряпье плошка нашлась в бидоне, замазанном воском и упрятанном за парой каких-то поломанных деревянных механизмов, – вот уж не знаю, ткацкий станок это, пяльцы или допотопный сепаратор.

И была плошка не пустой. Я неосторожно понюхал, а продышавшись и проморгавшись, рассмотрел содержимое издали. Смолистая жидкость мерзотного вида и запаха, знакомого мне со вчерашнего вечера. Не то чтобы много, но побольше порций, унесенных мной давеча. То есть получается, состав можно заранее, а не прямо на могилке готовить. Получается, зря я вчера суетился, а сегодня рыбку загубил. Получается, остальное зверье губить не обязательно. И получается, шанс успеть у меня есть. Если, конечно, я найду семена. И если, конечно, эту брагу можно смешивать загодя, за сутки она не скисает, а ее действие распространяется и на послеполнолунные ночи.

Договорились считать, что можно, не скисает и распространяется. А то неинтересно.

Я булькнул несчастную рыбку в ведро с чем-то типа воды. Она легла на бок, но вроде шевельнула плавниками. Живучая. Прямо как я. Ты дождись меня, попросил я мысленно, – получится, так обратно в речку тебя закину. Если кот не опередит.

И полез за семенами.

Семена лежали в том же бидоне, точно бабка специально для меня комплект составляла. Это добавило уверенности. Я быстро собрался, выжал мокрые штаны и куртку, бегло подумав, что, вообще-то, давно должен валяться с алым горлом, пробками в носу и температурой плавления олова, – и осторожно вышел из запретной комнаты.

Дилька посапывала, почти утонув в подушке с периной – из-под белого платка виднелся только край розовой щеки. Воск с нее толком не сошел, а стереть я не догадался. Я хотел снять пару отслоившихся кожурок или тихонько погладить сестру – настрадалась ведь, козявка. Побоялся разбудить. Поправил подушку, мысленно велел спать, пока не вернусь, и прокрался к выходу. Уже в дверях мне показалось, что Дилька вскрикнула. Я замер, прислушиваясь. Было тихо. Показалось.

И я пошел.

Убыр почти не оставлял следов – вернее, оставлял разные. Мужские отпечатки сменялись детскими, собачьи – козлиными, короткие подпалины – дырками, словно вилы вместо ходуль использовали. Ошибиться я не боялся: это были следы убыра. От любых видов, да и невидов тоже, становилось одинаково гадостно и безнадежно. Не от запаха, хотя горький запах залитого мангала не выветривался. От приближения.

Я приближался.

Давал круги, возвращался к развилкам, залезал на деревья и в ручьи, пробовал смолу и полз на спине, чтобы рассмотреть ветки снизу.

И настиг – на седьмом примерно оклике.

Это было заброшенное кладбище у заброшенной дороги. Может, не дороги. Короче, здесь была окраина леса, и вдоль нее сотни лет ехали люди. На конях, в телегах, санях и пешком, голодные и злые, почти голые или тяжеловооруженные, с семьями, табунами и рабами или совсем налегке, лишь кровь падала с подседельных сумок. Ехали от заката к восходу, потом обратно и снова так и эдак. Много раз. Иногда дорога уходила в лес, и там двести лет не росли деревья. Чаще дорога шла по степи, и трава там не росла сто лет. На стоянках и пастбищах трава перла дуром, ломая и вспучивая землю. Рядом с одной из таких стоянок и было устроено кладбище. Редкость, вообще-то. Убитых эти люди объезжали, своих умерших закапывали иногда. Но вот здесь закопали, не очень давно. И все поперло дуром: трава, деревья и что-то еще.

Я некоторое время разглядывал совсем незаметную широченную полосу, перехлестнувшую, оказывается, нашу тихую скучную землю. Разглядывал небольшой бугристый участок, душно утыканный елями, между которыми валялись слишком крупные для леса камни, опутанные слишком толстыми и корявыми корнями. Разглядывал щель, зашитую слоем темной хвои. И думал, хватит ли меня сегодня еще на десяток окликов. Еще думал, что это за мера странная такая. Но тут как раз думать было нечего: çaqıru значит «звать», «окликать», çaqrım — «верста», все ясно. Первый пункт тоже прояснится, никуда не денется.

Никуда не денется и тихая, безвредная старушка, умеющая оборачиваться стогом, сбегать сквозь закрытые двери и вколачивать в землю зазевавшихся пацанов. Это ж албасты меня сшибла, когда я у столба нож рассматривал. Сшибла, сунула в землю, утрамбовала и закидала деревьями. Убыр этого сделать не мог, по многим причинам. Например, потому, что я сопляк еще. Ну как сопляк – в смысле, с девчонкой не был. Убыр любит жрать женское, может жрать мужское, не любит жрать мертвое и не может жрать пацанское. Поэтому он, можно сказать, не тронул меня.

Сопляк и сопляк. Я не стыжусь. Почему-то невинность можно только потерять. А я и так слишком много терял. И вообще: мне четырнадцать лет, между прочим. Лехе тоже четырнадцать, но он успел в лагере с коалой этой потереться – ну и где теперь Леха? Кресты в глаза засовывает. На фиг.

Считается, что нечисть друг с другом не особо дружит – вон как бичура на убыра отреагировала. Но тут, получается, албасты на убыра поработала. Теперь пусть искупит.

Я уже добрел до поля, через которое так деловито бегала коричневая бабуля. Даже осматриваться не стал – просто занял ничем не отличающуюся от других точку и пошел незаметной тропкой. Задом наперед пошел, почти не косясь через плечо, не оступаясь и не раскачиваясь.

Мои предки не выслеживали нечисть. Они знали, как обходить ее стороной, но предпочитали не ссориться. И вообще никак не контачить даже с относительно безобидными хозяевами – ну, про них все народы знают: водяные всякие, лешие, болотные и так далее. А от нечисти погрубее, даже от ее запаха или тени, мой род, видимо, удирал к обученным людям. Их и выпускал на охоту.

Я тоже научился обходить всяких шурале и су-анасы – судя по тому, что не встретил их и что закладывал неожиданные петли подальше от самых безобидных тресков и всплесков. Но все равно я был необученным, по-хорошему-то. Как пацан, который вызубрил самоучитель бокса, но ни разу не вставал даже в спарринг – а теперь вот вышел на ринг против КМС.

Что делать, если обученных людей не было. Их вообще, наверное, не осталось. И уж точно никаких живых людей не осталось в округе. Я остался да сестра, о которой я обещал заботиться. С обещания соскакивать западло. И так норму перевыполнил.

Вот я и пер наугад. Не по самоучителю даже, а по обрывкам самоучителя, которые случайно мелькали в голове – и, может, в неправильном порядке.

Албасты не так привязана к солнцу, как убыр. Она может появляться до захода солнца – лишь бы темно было. В лесу, например, и в такой тучный день, как сегодня. Солнце выпрыгивает раз в полчаса, луны нет, и звезд не будет. Для меня это и удобно, и опасно. Мне надо выманить албасты, но так, чтобы она не затоптала меня по привычке, а настигла там, где мне надо и когда я буду готов. Значит, ее следовало сбить с толку. Чтобы албасты не бегала, как обычно, выманивая на себя дураков. Чтобы сама пошла по следу дурака. Чтобы обнаружила обрыв следа и отправилась обратно.

Могла, конечно, не отправиться. Ну потеряла след, делов-то, топнула и дальше побежала. Но нет, не побежала. То ли принцип такой – не отпускать недотравленную дичь, обнаглеет. То ли след был знакомый. То ли норма гадостей оказалась недовыполненной. То ли за годы пенсии албасты истосковалась по любимой работе.

Она вышла из пустой вроде бы тени у края просеки, едва солнце погрузилось в лохматый холм на горизонте. Она могла обернуться псом или свиньей, но облик бабки был привычнее и удобнее. Обычной бабки, некрупной и шустрой, а переброшенные через плечо груди и пустая спина, не скрывающая гнилых легких и прочей требухи, – это все было давно, неправда и, кажется, не с нею. Она не помнила. Она вообще почти ничего не помнила, как и любая другая нечисть, бездумная и безумная. Но запах последней жертвы она не забывала. Тем более недобитой жертвы.

Прорва не дала добить.

Албасты сроду никого не слушала. Она давила всех и не терпела, когда давили ее. Поэтому она ненавидела прорву, но сделать с ней ничего не могла. Зато могла сделать с жертвой, с наглым человечком, намотавшим жизнь на руку. Этого человечка мало придавить, чтобы не проснулся, или закопать, чтобы не вылез. Его следовало размазать по поляне, корням и норам – чтобы быстро сгнил и дал семи семечкам прорасти семилистными колосками, из которых может получиться доченька. Из таких получались хорошие доченьки. То есть до сих пор не получались. Но и таких, со смертью на руке, до сих пор не было. Размазать все равно надо – тем более что запретная ночь прошла.

Албасты напрямик, не тратя времени на обход своего участка, зашагала к Медвежьему столбу – и споткнулась о свежий след, воняющий полужертвой. Албасты на полушаге сменила направление. Все было неправильно: полужертва была упакована так, чтобы не выбраться, – но выбралась. Из нее должны были вытечь все силы – но шаг был широким. Вонь следа должна была усиливаться – но она слабела.

Албасты думать не умела: она была создана для того, чтобы настигать и давить. И если настигала пустоту, разворачивалась и бежала обратно, чтобы выйти из пустоты в наполненность, которую можно раздавить.

Обрыв следа ее не смутил. Албасты поколебалась всего секунду – и засеменила по собственным следам. Она проскочила поляну, обежала болото, влетела под низкую кисею враждебного леса, просеменила ее, не напоровшись на лешего, который начал бы метать бревна, обогнула болотце, не споткнувшись о скользкие щупальца болотного хозяина, перемахнула через ручей, напряглась и продавилась сквозь страх, низкие еловые лапы и отваживающий запах, дурея от усилившейся вони добычи, увидела полужертву, присевшую у знакомого бугорка, приготовилась сшибать и давить – и обморочно застыла. Спины снова не стало, легкие хлюпнули, а дыра на месте давно потерянного сердца распахнулась во всю грудь.

Полужертва посмотрела на албасты, не ослабляя натяг волосяного браслетика на запястье, попыталась что-то сказать, потом показала руками на бугорок.

Это был совсем запретный бугорок. Албасты наконец-то разобрала аромат, вилами встретивший ее еще на подступах, – но было не до него. Надо было бежать или рассыпаться сумеречными нитями, но сил и воли не осталось. Остался волосок, тянувший ее на бугор томно и звонко, будто за выпавшую кишку.

Албасты взошла на изрытую постоянной тревогой землю, пытаясь быть полегче и поаккуратнее, хотя это все равно не поможет и не спасет. Земля проседала со стоном. И еще быстрее в землю рвался сложный бело-синий корешок. А навстречу ему набухала просыпающаяся прорва.

Они соединились, прорва застонала беззвучно и оглушительно. Корешок высосал из нее глоток смерти и погнал его вверх, по стеблю и разбухающим листам и лепесткам.

Сейчас, поняла албасты с ужасом и восторгом. В спину ударила огненная спица – в деревьях за оградой был, оказывается, просвет, в который попадал последний луч уходящего солнца. Он насквозь прожег албасты, высек невозможно яркую искру из ее же золотого волоска, натянутого на руке полужертвы, и стало темно.

Земля ударила по старушечьим пяткам, албасты почти обрадовалась – и умерла радостной.

Жестокий мальчик, даже не взглянув на бабку, развел ладони, чтобы правильно ухватить цветок, и оборвал волосок вместе с нечистым существованием.

7

Я рассчитал правильно: албасты окаменела. То есть сперва очень быстро вспучилась до размеров небольшого стога, чуть мне руки не поломав. В лицо пахнуло сеном и тут же сыростью меж камней. Стог стал гранитным и с треском осел, давя могилу и того, кто из нее рвался.

Убыр не смог выскочить сразу наверх или сбоку. Невбитым вглубь остался крохотный участок холмика с дыркой от выдранного цветка. И он попер головой в эту дырку – прямо мне в руки.

Встречу с цветами я подготовил. Но не рассчитал сил, ни своих, ни чужих. Убыр гораздо сильнее Марат-абыя. И полнолуние было слишком важным условием – и невыполненным. Или цветок мог сжечь едкое нутро убырлы-кеше, но не справлялся с истинным убыром.

У него даже дыры в голове не было.

По рукам мне будто осадным бревном заехали, черным, жарким и злым. Вершки-корешки я не выронил, сумел вдавить их куда-то – и тут бревно извернулось и шарахнуло поперек груди.

Удар был не сильным, но умелым – стало больно, и кончился воздух. Я плюхнулся на задницу, отполз к куртке и зашарил в ней, изнемогая от того, что не получается вдохнуть.

Но как-то цветок все-таки подействовал – или албасты твари нужную пятку придавила. Я почти ничего не видел и не слышал, но обрывки чужих знаний подсказывали, что обычно убыр к атаке не готовится: кидается или на тебя, или прочь. А он топтался у новенького могильного камня, обдавая меня волнами горячего воздуха, смердящего жареной глиной. И я успел схватить колья.

Он видел, я – нет, поэтому очень хотел беспорядочно махать кольями перед собой и грозно кричать: «Не подходи!» Но голоса все равно не было. И поистерить я всегда успею. Пока надо побеждать. Для начала попробовать.

Я наконец вдохнул нормально, выждал секунду-вторую, яростно таращась в черную пустоту с обманными тенями, закрыл глаза, выдохнул – и, дождавшись особенно жаркого толчка, ткнул перед собой разведенными в стороны остриями.

Осиновым, в левой руке, совсем промазал, зато дубовым зацепил. А убыр зацепил меня. В живот словно топор влетел, шестопер, горячий и корявый. Я поплыл вниз под чей-то визг, теряя ноги и стараясь не потерять колья. Земля больно пнула выше задницы, язык прикусился, правый глаз опалило жаром. Копец, подумал я, из последних сил тыкая кольями вправо.

Тьму содрало с лица, тут же вернуло – неровными полосами. Что-то взвизгнуло снова то ли в голове, то ли в животе. Очень хотелось изобразить этот звук – хотя бы тональность поймать. Я попробовал, еще раз – и понял, что скорчился лбом в холодную колючую землю, опираясь на задранные колья. Так я и не узнал, который действует. Но действует, если я живой до сих пор.

А я живой?

Я живой.

У мертвых так не болит.

Я медленно встал и огляделся. С такой подсветкой чего не оглядеться.

Ели вокруг полыхали – одна почти целиком, еще несколько – у вершин. Сгорю, подумал я равнодушно. И лес сгорит, как в прошлом году, когда все вокруг пылало и дымило. И Дилька.

Я испугался почти до рвоты – и тут же огонь посинел, сник и исчез, оставив вонючий толстый дым. Он был виден, потому что появилась луна.

Убыра не было. Был утес на его могиле, была дыра у подножия утеса, была сетка сухих полос на влажной земле между мной и дырой – а убыра не было.

Может, обратно залез, подумал я и побрел к дыре, поддерживая екающий живот.

Обратно никто не влезал.

Искать его теперь, подумал я. Хотя чего искать, след вон, чадит на вершинах елок и ныряет в ручей. И тут я сообразил наконец, что искать не надо. Надо догонять.

Убыр голоден, зол и, наверное, ранен. Ему нужно пожрать, чтобы набраться сил. Меня он жрать не может – может только убить. А жрать он больше всего любит младенцев. А если их нет, то маленьких девочек. Я не знаю, втайне abraçı спрятала Дильку в болоте или согласовала это дело с тварью – ну, может, у них деликатесы такие, как у северных людей рыба гнилая. Втайне вряд ли могла – у нее ни времени не хватало, ни сил. Иначе она попросту не впустила бы нечисть во двор. Да и не исчезла бы она тогда, а меня пошла бы выручать. Видать, ни на себя, ни на меня у бабушки надежды не было.

Вот говорят: концы в воду. Она концы опустила в воду и обрезала вместе со своей жизнью, которой, скорее всего, убыру поклялась. Чтобы Дильку спасти. И чтобы никто, кроме меня, не нашел и не достал.

Если убыр про это знает, он летит к болоту, чтобы как-то вытащить и сожрать Дильку. Если не знает – то бежит к избе бабки, чтобы вытрясти Дильку из нее.

А чего вытрясать, если Дилька там спит.

Я сказал несколько слов – беззвучно, но меня явно услышали: в кустах и деревьях затрещало, разлетаясь. Воткнул колья в дырку и побежал.

В пути тормозить будут – а для дела я игл настрогал.

Побежал – сильно сказано. Ноги не сгибались и скользили, ветки хлестали и тыкали в голову и плечи, и болело все очень. Но я торопился. Так быстро я по лесу даже днем не бегал. А надо ведь было еще смотреть сквозь тьму и ветки, слушать сквозь дыхание, треск под ногами и бумканье в ушах: не решил ли убыр или еще какой его подручный, до сих пор не засвеченный, перехватить меня на лету.

Тропа была пустой, даже птицы попрятались, а зверье давно оттянулось подальше от района нашей дурной охоты. И двор был пуст и свободен от свежих следов, а в пробое двери торчала та самая веточка черемухи, которую я оставил, – несломанная и нетронутая.

Я отдышался, уперевшись в косяк, и вообще успокоился. Осталось не напугать Дильку и продержаться до утра. А утром мы дернем в Казань. И там уже я повышибаю убыровы семена из мамы, папы и всех вообще. Это главное. А убыра потом добью. Если он, конечно, сейчас не явится.

Пусть является, я готов.

Лишь бы Дилька не проснулась.

Я вытащил ветку из пробоя, вошел, прислонил к двери какое-то корыто и прокрался к сестре.

Она лежала в серебряном треугольнике лунного света. Я даже улыбнулся – так все было по-домашнему. Дома в Дилькину комнату луна тоже из-за соседской лоджии треугольником падала. И Дилька так же по-всегдашнему спала, как я ее оставил: на правом боку, поджав ноги и глубоко утонув головой в подушке. Правда, обычно она сопела погромче.

А теперь не сопела. Или ее из-за урчания не было слышно.

Урчал кот. Он опять вился вокруг меня, пытаясь то ли забодать, то ли к печке придвинуть. А я, оказывается, машинально уже пару раз отступил. Кот впал в раздражение и громкость увеличивал. Сейчас занавески когтями распускать будет, подумал я. Стало жаль животное. Он один остался. Жил себе с бабкой, горя не знал. Любил ее, может. А теперь раз – и один. И кругом нечисть, спящая девчонка да вредный пацан, которому коленку жаль.

Я хотел подозвать кота, но даже на это голоса не хватило, полусвист какой-то вышел. Но кот вроде понял и уставился недоверчиво. Я похлопал по колену. Кот подбежал и уперся башкой, затем начал крутить восьмерки, натирая меня то левым, то правым боком. Я с трудом наклонился и поскреб звереныша пальцем между ушами и под челюстью. Кот выгнул спину, совсем застыл и вдруг затрясся, как старая машина на холостом ходу. И заурчал почти так же.

Сделать ему замечание я не мог, поэтому приподнял руку. Типа будешь громыхать – вообще уйду. Кот поднял голову, с укором посмотрел на меня и, кажется, хотел пристыдить. Но передумал и метнулся к выходу. Там загромыхало и стукнуло, будто не кот прошел, а грубый дядька в бутсах.

Во истерик, подумал я и пошел смотреть, жив ли кот, а заодно – цела ли дверь.

Дверь была приоткрыта, корыто валялось за порогом, а кота не было. Я покачал дверь и подумал, что сильно рисковал, раздражая такое животное: коли он тяжеленную дверь башкой распахивает, то меня может насквозь пробить. Или надломить в каком-нибудь хрупком месте. Будем знать.

Я выглянул и осмотрелся. Было тихо и пусто. Кот, насколько я понял, добежал почти до ворот, там резко развернулся и удрал за угол бани. Мышь почуял, что ли, – или всегда от обиды начинает кругодворные маршруты нарезать. Дело хозяйское.

В комнате скрежетнуло. Дилька проснулась, понял я, втащил в сени корыто, прислонил его к захлопнутой двери и поспешил обратно.

Дилька лежала так, как я ее оставил, – и в этот раз, и вечером. Мне это не очень понравилось, но окно опять заскрежетало. Кот неловко сидел на карнизе и скреб когтями по раме и стеклу. И на дверь, значит, обиделся, дебил черномордый. Я с трудом нашарил потайные крючки, выдернул их, едва не сломав ногти, и с треском распахнул окно, обдавшее меня облаком пыли – очень красивой в лунном свете.

Кот пронзительно смотрел то на меня, то на печку, но в комнату не запрыгивал. Кокетка, извинений, что ли, ждет, или особого приглашения. Глаза у него полыхали сильнее обычного, и не обычным многогранником, а широкой улыбкой. Кино про Алису. Нет, что-то другое. Сейчас вспомню, решил я, бездумно поднимая руку. Сейчас обязательно вспомню. Я поманил кота ладонью, улыбка зажглась шире глаз, я вспомнил – и убыр снарядом улетел к печке.

Он все правильно рассчитал.

Кот быстрый и юркий. Он знает дом, и дома его все знают. Можно успеть цапнуть Дильку, вдохнуть от нее живой силы – а там и со мной разобраться легче будет. В общем, куча достоинств и всего два недочета.

Первый – убыр не знал, что Дилька в платочке, скорчилась и слишком глубоко утонула в подушке – так что подмышка и макушка прикрыты. С ходу не цапнешь, нужна подготовка, а значит, время.

Второй – убыр не знал или плюнул на то, что я, вообще-то, следопыт. Я не знаю, как драться с нечистью, но охота за зверьми у меня в крови. И кровь кипит.

На барсов и рысей обычно охотятся так: или выманивают на жертву, или загоняют на дерево и там расстреливают, добивая дубинкой в нос. Аккуратно, чтобы не повредить шкуру.

У меня не было ни деревьев, ни стрел, и жертв я больше приносить не собирался – зато и на шкуру было плевать. Главное – отшвырнуть зверя от Дильки и воткнуть ему дубовые иглы – не в нос, а в пятку и в сердце. Обязательно в сердце, чтобы убить убыра вместе со зверем, иначе он выскочит и удерет.

Я на самом деле, конечно, всего этого не думал. Я бросился к печке, боясь, что не успею и не разгляжу. Повезло: луна светила ярче телевизора, и четко, как на синем экране, было видно, что кот, самую малость не долетевший до лежанки, сухо брякнулся на скамью, мотнулся задними лапами, ловко подбросил себя прямо за плечо Дильке, стремительно повел носом над ее головой и по-собачьи, песи-песи, задрал морду.

И получил по ней кружкой. Иглу я метать побоялся: навыка не было, мог Дильку зацепить. Но и так нормально получилось. Кот, махнув толстым хвостом, скрылся за Дилькиным одеялом. Я рванул вперед, чтобы он не нырнул под одеяло в надежде погрызть, что попадется. И кот кальмаром кинулся мне в лицо. Молча.

Нырять меня до предков хорошо научили, досылать сопернику в пролетающую челюсть тоже. Я стукнул, крутнувшись на носке, потерял равновесие – и кот тут же кесанул мне когтями руки и живот. От пола он отскакивал как резиновый, а бил словно серпами и насквозь. Я упал на скамью, она с грохотом опрокинулась, я тут же вскочил. Кот метнулся на подоконник, сбив на пол гулкий горшок с геранью.

Очень хотелось убедиться, что руки с животом еще на месте и не заливают пол толстой струей. Вместо этого я присел и выдернул наконец из пояса иглы, которые ухватил так, чтобы из кулака выглядывало с полпальца.

Инстинкты – не знаю уж, звериные или нечистые – сыграли. Кот с треском взлетел по занавеске на деревянный карниз, скользнул по нему, как пожарный, метнулся через полкомнаты на свисавшее с потолка тележное колесо и спикировал мне на затылок.

Шея – самый уязвимый из открытых участков человеческого тела. Спереди кадык и гортань, по бокам артерии, сзади хрупкие позвонки и край черепа. Повреждение любой из этих деталей может убить. Дикая кошка – рысь, барс, тигр, не важно – стремится порвать все сразу.

Кот стремился к тому же. А я был готов.

Когда размазанная клякса ударила в качнувшееся колесо, я вжал подбородок и прикрыл затылок кулаками почти как в глухой защите – и тут же с силой отсалютовал иглами над головой. По башке и рукам будто наискось стукнули пылающей доской – и мои иглы эту доску проткнули. Тяжесть на плечах неровно дернулась, пытаясь соскочить, но я свел руки и по дуге прижал их к полу. Кота к полу прижал.

Он махал когтями и страшно щерился, беззвучно и оттого еще страшнее. Но сделать ничего не мог: одна игла воткнулась ему под шею, другая под живот. С такого гриля не соскочишь. Вот я садист, подумал я растерянно, но тут кот с хрустом выкинул голову, чтобы отгрызть мне пальцы, и в его глазах криво улыбнулась луна.

Всё.

Я прижал котову голову локтем, в который он немедленно вгрызся, очень больно даже сквозь два рукава. Я стиснул зубы, выдернул иглу из мягкого и почти не мокрого живота и сжал зубы еще сильнее, потому что кот тут же всадил когти задней лапы мне в грудь. Ну и молодец, подумал я, и неловко ткнул иглой в кошачью пятку.

Кот выгнулся, брякнул задними лапами об пол и затих.

Умер раньше срока, что ли, испугался я и чуть отстранился, перехватывая его поудобнее. Нет, кот был жив. За тонкими ребрами, которые я теперь придавил, стучал игрушечный автомат. И кот смотрел на меня. Отчаянно смотрел. Нет, яростно. Нет – то так, то эдак.

Луна прильнула к самому окну и накрыла всю комнату блестящим целлофаном. В серебристом сиянии хорошо было видно, как на каждом коротеньком вдохе шестигранник в кошачьих глазах плющится в безгубую пасть и обратно.

Да плевать, подумал я, выдернул иглу из мягкого плеча и замахнулся, чтобы проткнуть сердце убыру. Вернее, коту, который пустил в себя убыра. Того самого убыра, который доедал моего папку, превратил в ведьму мою мамку, готовился сожрать мою сестру и почти убил меня. Я его долго ловил, и медлить из-за того, что жалко какого-то малознакомого кота, просто тупизм. Я вообще кошек ненавижу.

Прости, сказал я беззвучно и замахнулся еще раз.

Кот зажмурил глаза, в которых не было уже никакой ухмылки – был только дурацкий шестигранник за дурацкой вертикальной щелью.

Козел, сказал я беззвучно кому-то, опустившему руку, собрался с силами, замахнулся еще раз и заплакал. Давай, что как баба.

Щас, соврал я, уже понимая, что вру. Щас-щас.

И выдернул иглу из пятки.

Вместе с ней из кота словно выдернулась какая-то пружина. Он подпрыгнул, выгнувшись, и за ушами вспыхнул фиолетовый шар, метнувшийся вроде в печку. Я почти вслепую и не соображая, что делаю, метнул вслед иглу, тут же вторую. В печке беззвучно взорвались сто сварок, и я ослеп окончательно.

Это не помешало мне проворно отползти в угол под Дилькиной лежанкой, выдернуть из пояса еще пару игл и ждать с ними на изготовку – нападения или возвращения зрячести. Если они случатся.

Нападения не случилось. Глаза стали различать кое-что минуты через полторы, как раз к началу скрипа. Я проморгался, по стеночке отошел к двери и осмотрелся. Скрипел кот, неуклюже шевелившийся в центре комнаты. Видимо, плакал так. Больше никого не было ни на полу, ни в печке. Иглы там были, да – сильно обугленные.

Я как мог заглянул внутрь. Пошатываясь, вышел во двор и долго смотрел на трубу. Пожал плечами и вернулся в комнату за сестрой.

Драка, вспышки и стоны ее не разбудили. Она лежала спиной ко мне, головой в подушку, не шевелясь и не дыша.

И щека у нее была твердой и холодной.

8

Я отдернул руки, подавил всхлип, забрался на скамью, поднял Дильку и перенес ее на полати. За нами торжественно поплыли два перышка, то снежные от лунного света, то невидимые. Я, суетясь, осмотрел и общупал Дильку, затеял искусственное дыхание и тут же бросил, потому что не умею. Руки у меня стали холодными и чужими, я боялся сделать больно или слишком грубо разбудить и все надеялся, что это получится вопреки боязни.

Не получилось. Дилька в платочке была совсем как старинная куколка, щекастая, усталая, обиженная. Почти как настоящая, но не настоящая. Неживая. Не было на ней ни ран, ни укусов. Она просто перестала дышать, как сутки назад. Но ведь и воска на ней теперь тоже не было. Инфаркт, знаю, бывает, инсульт, удар еще какой-то, я читал – но не у восьмилетнего же ребенка. Или у них тоже бывает? Тогда какой смысл жить вообще?

Я дернул себя за волосы, ударил кулаком по голове. Легче не стало, мыслей не прибавилось. Смысла в жизни не было, в смерти тоже. Смысла не было ни в чем.

Я сел на пол рядом с полатями и, кажется, беззвучно заскулил.

Я хотел спасти сестру – и не спас. Я ничего больше не хотел. Я ее из дому увез в леса какие-то, заставил мучиться, голодать и пугаться так, как она никогда бы, наверно, не испугалась. И все ради того, чтобы она вот так застыла сломанной куклой в дырявом платочке.

Почему, ну почему? Что еще надо было сделать? Я сделал все, что мог, научился тому, про что и думать не умел. Я не ел, не пил, получал по башке, тонул и шарился по могилам, своим и чужим, рвался на полоски какие-то кровавые – этого мало, что ли?

Значит, мало. Я бегал, нырял, охотился, дрался ради нее – а она к тому времени уже перестала дышать и застыла.

Обещал спасти – и не спас. Маленькую девочку не спас. Родителей тем более не спасу. Всё.

Потому что обещал не бросать ее – и бросил.

Неправда.

Я вытер глаза и вскочил, чтобы крикнуть это, чтобы все зубы выбить тому, кто так говорит. Постоял, разжал кулаки и сполз на полати рядом с Дилькой. Кричать я не мог. Кричать было не на кого. Да и нечего было кричать. Даже если Дилька умерла не от испуга, а от остановки отработавшего свое неисправного сердца. Даже если она не просыпалась ни на секундочку и тихо уплыла из сна никуда. Даже если ей там хорошо, спокойно и наконец-то не страшно. Все равно это случилось, когда старший брат ее бросил. Она про это и не знает – но я-то знаю.

А если и она знает, то мучится оттого, что старший брат еще и брехло. Ей всегда за меня было стыднее, чем мне – за мои двойки, поражения и какую-нибудь дебильную дразнилку Юльки-дуры из параллельного класса, на которую я плюнул и забыл, а Дилька до сих пор Юльку-дуру ненавидит. Ненавидела.

Я снова заплакал, уткнулся сквозь продранный платок в самое Дилькино ухо и прошипел как уж смог:

– Диль, я тебя не бросал. Я тебя никогда не бросал и не обижал. Особенно вот теперь, честно. И раньше, ты помнишь, за комп садиться давал, и мороженым менялся, когда ты хотела, и телефон позволял… Ну в тот раз не мог, честно, – там же аккумулятор сел, ты же видела. Ну вот смотри.

Я вытер нос, вытащил телефон и почти уже показал Дильке. Только это совсем театр какой-то был. А тут же не театр, тут – всё.

Я хотел швырнуть телефон в угол – а он мигнул. Он мигает в режиме ожидания. И вот теперь, значит, был в таком режиме, хотя давно вырубился, промок и сдох. Приборы не навсегда умирают, в отличие от людей.

И все равно я зафигачил бы его в угол. Но палец автоматически, сам вообще, зажег экранчик. И там был значок разряженной батареи и мама с папой. Тот самый ролик, который Дилька тогда посмотреть хотела.

– Вот, – прошептал я и включил воспроизведение.

Мама с папой, весело переглядываясь, запели, мама правильно и звонко, а папа басом и криво совсем, но все равно красиво. И сами они были молодые, красивые и веселые. Я затрясся и хотел выключить, но тогда бы опять обманул. А смотреть и слушать не мог. Не татарин, значит.

Я сдержался и очень осторожно, чтобы не погасить и не потревожить, приподнял Дилькину голову и положил телефон под нее. Теперь она не могла видеть, но могла слышать. То есть могла бы слышать. А я не видел и почти не слышал – ни телефона, ни того, как на улице какая-то птица зачирикала. Гореть им, птицам. Я вцепился в волосы, чтобы дождаться, пока все доиграет и можно будет уйти, или лечь, или встать, или сдохнуть наконец. Зажмурился и беззвучно пробормотал:

– Taň nar ata, özelä üzek, cırlata da elata[47].

Брехня это все.

Никаких зорь нет и не будет. Внутри все оторвалось и исчезло. Плакать не буду, а петь никому не дам. Хватит.

Я выпрямился, чтобы выдернуть телефон из-под уха Дильки, и тут телефон сам дернулся, с хрустом, и замолчал.

Я застыл, как катком стукнутый, соображая, может ли телефон дернуться сам, или это все-таки Дилька дернулась. Мертвые не оживают. Но ведь она и в болоте была мертвой, а стала нормальной. Вдруг и сейчас. Или телефон в режим вибрации скакнул и вырубился, беспощадно напомнил я себе, с жадностью всматриваясь в лицо сестры. Оно было таким же усталым, обиженным и кукольным. А затылок, кажется, зашевелился.

За полсекунды я придумал кучу гадостей, одна другой страшнее, но не мог ни двинуться, ни зажмуриться, хотя очень хотелось. А через полсекунды я понял, что это не шевеленье. Это просто платок промокает чем-то темным.

Бог мой, что же это такое, подумал я, как будто не знал, что за темная жидкость может пропитывать платок на голове. Но почему?

Я подсунул руки под Дилькину шею и ноги, с трудом поднял сестру и прижал к себе. Удобнее было зажечь свечку, повернуть лежащее тело и рассмотреть его с безопасного расстояния. Но я не сыщик из кино. А Дилька моя сестра. Устал я бояться, но не в этом дело. Дело в том, что мы брат и сестра. Бояться друг друга мы не будем. Живые ли, мертвые – не важно.

Дилька привалилась ко мне как во сне. Я сморщился, но удержался от рева, и медленно, чтобы не побеспокоить сестру, рассмотрел темное и, оказывается, не очень большое пятно на ее платке. Рассмотрел торчащий клочок ткани в серединке этого пятна, прямо над ухом, где раньше была мелкая прореха. Рассмотрел плохо различимый в тени и крови, но очевидно расколотый почти пополам телефон с черным осколком, всаженным в экранчик и, кажется, еще и в полати. Рассмотрел перышко в лунном пятне посреди комнаты – второе не рассмотрел, его, наверно, придавил кот, медленно вылизывающий раны. Рассмотрел взъерошенную лежанку на печи.

Я бы в самый скучный угол уставился с удовольствием, число пылинок в лунной свае сосредоточенно посчитал и даже вычислил бы, кому именно предназначался нечистый зуб под подушкой. Лишь бы не переводить взгляда туда, где я пообещал ничего не бояться. Лишь бы не обнаружить, что тепло, и тяжесть, и сиплый вдох – все это мне только кажется.

Я зажмурился. И не открыл глаза, когда теплая небольшая рука мазнула по лбу и носу, а недовольный голос сипло прошептал:

– Ты зачем меня перенес?

Я не открыл глаза и не стал откликаться на менее сиплый вопрос:

– Ты никуда не уходил?

Я не открыл глаза, не двинулся и ничего не сказал в ответ на:

– Ты чего вспотел так?

Громче и возмущеннее:

– Ты чего ржешь? Совсем с ума сошел?

И лишь когда Дилька совсем скандально сказала: «Ну ухо болит, пусти, мешаешь!» – я убрал и уронил где-то в стороне будто отсиженную руку. Дилька сразу успокоилась, сказала: «Ой, котик!» – и исчезла.

Я испугался и вскочил, чуть не выломав колено.

Котик ловил лапой подлетающее в лунном свете перышко.

А Дилька сидела рядом с ним, подперев ухо рукой. Она ласково улыбалась котику с перышком. И к счастью, не обращала на меня никакого внимания.

Эпилог

Наиль совсем с ума сошел.

Сам кошек не любит, а с котиком разговаривает. То есть мне-то здорово, это я как раз попросила котика с собой взять. Он бедненький такой. Один совсем остался, бабуля ушла – вот я и сказала Наилю: давай возьмем. Я думала, он орать будет – а голоса-то нет, ха-ха. Он орать не стал и руками махать не стал. Он подошел к котику, сел перед ним прямо на пол и долго смотрел ему в глаза. И котик смотрел Наилю в глаза. А потом лапкой тихонько руку Наиля тронул, словно погладил. А Наиль его по голове погладил. Ну, погладил со вздохом так, встал и пошел в дальнюю комнату, куда меня не пускают. Сидел там минут пять, вышел весь задумчивый и с банкой, а в банке настоящая рыбка. Он ее унес на улицу, в лес, вернее. Туда меня тоже не пустил. А котик в дальнюю комнату прошел, еще зашипел на меня. Дурак. Ладно, я ему это припомню, когда попросит чего-нибудь. И Наилю припомню.

И баню эту дурацкую припомню. Он, главное, меня вчера только мыл, я же помню, – а тут снова заставил мыться, и сам мылся, и даже котика там мучил. Котик, правда, почти не ругался, всего разик мяукнул, жалобно так. А у меня ухо болит, и голова, и вообще я чистая. А Наиль прямо в ухо веником и мылом полез и почти кипяток лил, дурак. Я же просила – не надо. Болеть быстро перестало. Но все равно обидно. Вот попросит он меня о чем-то.

Он, правда, ничего не просит – только дальше с ума сходит. Глупую шапку не снимает. Телефон зачем-то сжег и меня прогнал, когда я хотела посмотреть. Я все равно подсмотрела. Здорово. Никогда не знала, что телефон может так классно гореть. От одной щепки – р-раз, и весь в пламени, а потом шрр – белый острый язык чуть ли не в лицо Наилю. А он даже не отшатнулся, щепкой ткнул – и сразу все погасло и в пепел рассыпалось. Щепка длинная и острая как спица, он ее без спичек как-то зажег. «Спица» и «спички» по-русски похожие слова – может, поэтому. А по-татарски не похожи.

Наиль настрогал этих спиц целую охапку и играл с ними как маленький: то веревками обматывал, то полотенцем каким-то, то ремнем. Привязывал к спине или поясу, выдергивал одну спицу, остальные рассыпа́лись – и он начинал все сначала. И с ветками рогатыми еще. Спокойно так, как будто делом занят. И мне не говорил, чего это такое. Хотя у него голоса нет, конечно. И котик тоже не говорил.

Зато потом мы все-таки пришли и сели в поезд.

И в поезде Наиль сидел как сумасшедший. Притворялся, что спит, но одной рукой держал меня, а другую руку держал под курткой, рядом с этими спицами. А я держала котика. Он тяжелый, теплый, уютный и бурчит. Он спал по-настоящему, иногда разжмуривал один глаз и снова засыпал. Наиль растопыривался весь, если кто-то мимо проходил. И снова притворялся, что спит. А сам, между прочим, у бабушки в доме полдня дрых, с рассвета и пока тепло не стало. Чего ночью, спрашивается, не спал. И чего меня среди ночи разбудил, спрашивается.

На вокзале мы ранец мой из камеры хранения не забрали, хотя я напомнила. А с вокзала пошли не домой, а в «Макдональдс». Нас сперва не хотели с котиком пускать, но потом все-таки пустили. Я его под куртку спрятала. И я налопалась до пузырей, как папа говорит, а чокнутый Наиль почти не ел. Хотя очень хотел, я видела. И деньги у него еще были. Котик тоже есть не стал. Он фыркал и мотал мордой. После этого мы не домой пошли, а к школе, сделали глупый круг по улицам, и Наиль смотрел то под ноги, то вверх. А там ничего интересного, все одинаково серое: под ногами асфальт и подсохшая грязь, наверху тучное небо. В лесу красивее все-таки, хоть и страшно. И лосей мне бабушка так и не показала, и сама делась куда-то, я даже не заметила.

А тут мы бродили, бродили кругами, иногда останавливались. Котик высовывался у меня из-за пазухи, чихал и снова прятался. Наиль оглядывался по сторонам, морщился, словно тоже чихнуть хотел, и мы шли дальше. А потом Наиль сел на лавочку в аллее и спрятал лицо в ладонях. Опять, что ли, спать захотел.

А мне сидеть не хотелось уже, мне домой хотелось. Там мама, папа и Аргамак. Я спросила:

– Наиль, а когда мы домой пойдем?

Он как будто не услышал, хотя слышал ведь наверняка.

Я обиделась и стала смотреть на небо. Можно было пойти домой одной, но не бросать же Наиля здесь одного. Он же сумасшедший. И еще если на меня из-за котика орать начнут, Наиль будет нужен. Чтобы доказать, что это не я одна придумала притащить грязное животное с улицы.

Небо было интересным. Недалеко и низко, ниже деревьев, с треском крутилась стая сизых голубей. Она не пускала к себе не сизых: один такой белый-пребелый, а второй гнедой, как конь, но в пятнышках. Я их, кажется, видела уже где-то. А сизые или не видели раньше, или просто вредничали, как в мультике про лебеденка. А высоко над ними очень быстро чертила линии другая птица, с вилочкой. Я ее узнала и сказала:

– Ласточка!

Наиль сипло спросил из-под ладоней:

– Как?

Не сразу спросил, а будто обдумав как следует.

Я тоже не сразу поняла, а потом воскликнула:

– О, у тебя голос прорезался?

– Как ты сказала? – спросил Наиль, выпрямляясь. Голос у него был смешной, как у медвежонка в мультике, и глаза примерно такие же.

Я объяснила:

– Ну, ты ж не говорил, а теперь голос прямо прорезался.

– До этого! – потребовал Наиль, прямо начальник какой.

Я снова обиделась и хотела уйти, но тут котик зашипел и боднул меня в плечо. Я сказала, чтобы отвязался:

– Ласточка.

Наиль застыл, глядя на меня. То ли кашлянул, то ли всхлипнул. И ясно-ясно, как мальчик из хора, сказал:

– Qarlıçaçbikä[48].

Дунул ветер, мне холодно стало. Голуби громко шарахнулись в стороны и прямо посталкивались в воздухе. Котик жалобно мяукнул. Я поежилась и спросила:

– Что?

Наиль выдохнул, счастливо засмеялся, задрал лицо и повторил:

– Карлыгачбикя!

Я не поняла, чего это он. Но Наиль стал такой счастливый, что я не стала спрашивать, а тоже задрала голову и сказала:

– Карлыгачбикя!

Котик сказал что-то совсем длинное и грустное. И тут же облака кто-то сильно рванул в разные стороны. Они расползлись, как войлочная подстилка на тех полатях в лесном домике, и в глаза ударило солнце. Не больно ударило. Неярко, тепло и весело. А ласточка исчезла. Зато два голубя, беленький и гнедой, подлетели к нам и стали кружить, как в еще каком-то мультике.

Я улыбнулась и посмотрела на Наиля. Он тоже улыбнулся, прижал меня к себе – неудобно, пуговица мне в щеку втиснулась, отпечатается теперь. Но это даже прикольно. Все стало прикольным – и яркие, как свечки, многоэтажки, и деревья, болтливые, словно девчонки из «Б»-класса, и смешное маленькое солнышко, которое вдруг отделилось от большого солнца, рассыпало искры и прокатилось между деревьями куда-то в сторону нашего дома.

Я не успела показать его Наилю. И говорить тоже не стала. Не поверит. Ладно, если повезет – сам увидит.

Наиль наконец отпустил меня, поцеловал под шапку и взял меня за руку. А другой рукой махнул голубям – и опять сунул ее к пакету со спицами.

И мы пошли домой.

Примечания

1

Ana — тетя.

2

Дедушка (дословно: «большой папа»).

3

Абый — дядя (также «старший брат» и просто уважительное обращение к старшему).

4

Дедушкина.

5

Можно мне пойти домой?

6

На кладбище.

7

Лашманлык — заготовка корабельного леса для казенных нужд.

8

Бисмилля — во имя Аллаха (араб.).

9

Abıstay — жена священнослужителя, в широком смысле просто набожная старушка.

10

Абзый — дядя, обычно обращение к старшему, не являющемуся близким родственником.

11

Бабушка.

12

Стой!

13

Сынок.

14

Я уйти должен, что ли?

15

Папочка.

16

Камыр-батыр — тесто-богатырь.

17

Кыш-бабай — Дед Мороз.

18

Здорово.

19

Бабка.

20

Бабуль, ты дома? Это твои внуки, Наиль с Дилей, из Казани в гости приехали.

21

Эй, мальчик, вы здесь чего ходите?

22

Поле, пустыня, раздолье.

23

Кумган ей дай.

24

Оружие.

25

Конный дозорный (др.-тюрк.).

26

После того как наверху было сотворено голубое небо, а внизу – бурая земля (др.-тюрк.).

27

В древнетюркском «небо» и одновременно «верховное божество».

28

Народ, рожденный для доблести, пьяным не бродит (др.-тюрк.).

29

По-татарски tan — просо, kinder — конопля.

30

Встань.

31

Следопыт.

32

Заместитель (созвучно слову ubırbasar — убыродав).

33

Народная песня, активно использующая глагол «bas» – «ступать», «топать», «давить».

34

Здравствуй (mam. и удм.).

35

Ты разве удмурт?

36

Нет. На добрые слова добрым словом отвечают.

37

Кто он?

38

Убыр тебя возьми.

39

Он что делает?

40

Овец трахаю и режу.

41

Уйди, сказал!

42

Уйди, нечистый!

43

Пошел отсюда, зверь поганый!

44

А вот так.

45

Убыров огонь, в фольклоре – болотный огонь или шаровая молния.

46

Отламывать, откусывать, жрать.

47

На заре разорванное сердце поет и плачет.

48

Госпожа ласточка (женское имя).

Content

Наиль Измайлов
Убыр

Пролог

Часть первая Все дома

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть вторая Из дома

1

2

3

4

5

6

Часть третья Без дома

1

2

3

4

5

6

Часть четвертая Как дома

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть пятая Кто дома

1

2

3

4

5

6

7

8

Эпилог

Примечания