Машкова Диана

Нежное солнце Эльзаса

Диана Машкова. Нежное солнце Эльзаса

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru

Часть первая. Отпуск

Глава 1

Самолет приступил к снижению. Я пристегнула ремень безопасности и приникла к иллюминатору: обожаю смотреть на то, как расплывчатые пятна ландшафта далеко внизу превращаются в ровные квадраты полей, пушистые многоугольники лесов и красивые, неподдающиеся определению геометрические фигуры городов и деревень. Постепенно стали вырисовываться и серые змейки дорог, по которым ползли разноцветные букашки-машины. Приближались прямоугольники словно по линейке отмеренных участков земли, покрытых зеленым ковром: теперь уже можно было разглядеть на них во всех подробностях игрушечные, по-европейски аккуратные домики, беседки, бассейны. Сердце радостно и неприлично громко билось в предвкушении отдыха и свободы. Хорошо еще, за гулом моторов этого не слышно.

Тысячу лет не была уже в отпуске, не позволяла себе расслабиться. Жила в постоянном напряжении, работала по двадцать часов в сутки, каждую секунду ожидая подвоха или удара. А теперь наконец можно забыться и не вспоминать ни о чем целых две недели! Да еще каких! Я давно мечтала попасть в Эльзас, но не на день-два по рабочим вопросам, как обычно, а приехать по-человечески, в отпуск. Чтобы ни дел, ни мыслей, ни забот. Чтобы только радость, удовольствия и восторги. И вот теперь до вожделенной мечты — рукой подать. Немудрено, что внутри все переворачивалось с ног на голову, а душа — или что там от нее осталось — пустилась в пляс от избытка чувств!

Видимо, на лице моем так явственно читалось блаженство, безудержное и по-детски наивное, что пожилой мужчина, сидевший в соседнем кресле, вонзился в меня мутным от хорошей порции коньяка взглядом и стал беззастенчиво скалиться мне прямо в лицо. Даже подался всем телом вперед, вероятно, чтобы у меня не оставалось сомнений в том, что его поощрительная улыбка адресована только мне. Видимо, окутанный спиртными парами и обманутый счастливым выражением моих глаз дедушка не разглядел, что имеет дело не с юной девой, а с вполне сформировавшейся грозной теткой. Инстинкт самосохранения у меня сработал автоматически: я изобразила на лице привычную суровую неприступность, щедро приправленную презрительным взглядом, и теснее прижалась к иллюминатору. Правда, хватило меня ненадолго. Как только краем глаза я заметила, что сосед со вздохом сожаления вернулся в исходную позицию — удобнее примостив свои костлявые чресла в кресле, продолжил разглядывать бортпроводниц, — улыбка снова завладела мышцами моего лица. И остаток пути, хотя поза, учитывая пристегнутый ремень, была чертовски неудобной, я старательно демонстрировала соседу затылок. А то ведь не дай бог! Придется потом дедушку из кресла выскребать: терпеть с его стороны какие бы то ни было глупости я была абсолютно не настроена.

Посадочная полоса разлеглась внизу широкой, тщательно разглаженной лентой. Самолет аккуратно, пробуя землю, коснулся ее колесами шасси, а потом уверенно сел и покатил вперед. Пассажиры с энтузиазмом захлопали в ладоши, я гордо улыбалась: очень приятно, когда любимую авиакомпанию — уже десять лет летаю только ее рейсами — могут по достоинству оценить и другие!

Пока самолет заруливал на стоянку, я сосредоточилась на том, чтобы перед выходом облачиться в серьезность и официоз. Бизнес-леди, пусть даже и на отдыхе, должна выглядеть соответственно. Во-первых, имидж, а во-вторых, ну не нужны мне никакие мерзкие притязания со стороны сильного пола — только на отдыхе подобной ереси не хватало. Тем более что последние лет пять мужиков себе выбираю я. И уж никак не наоборот. Да и, если говорить начистоту, какая в современных мужчинах «сила»?! Так, рудимент мировоззрений прошлого века. Да и то зачастую создаваемый нашими же руками, точнее языком — слишком много и часто нужные нам мужчины слышат от нас похвалы. Только этим, кажется, и живут. Я хмыкнула по поводу двусмысленности фразы про руки с языком и вспомнила Маяковского: «Я в Париже, живу как денди, женщин имею до ста. Мой член как сюжет в легенде переходит из уст в уста». Отчего-то мне еще в студенчестве очень нравился этот стих, безбашенный и жизнеутверждающий, а на месте лирического героя я всегда видела мужчину-себя. Сложно объяснить детали, но перед глазами неизменно ярко вставал образ меня самой, как если б я была мужчиной. Вот так. Бред, конечно. Но почему бы иногда не включить воображение и не развернуть, хотя бы мысленно, жизнь свою на сто восемьдесят градусов?

Я тяжело вздохнула, достала косметичку, обмакнула широкую кисточку в пудру и придирчиво осмотрела свое лицо в зеркале. Ладно, пока еще я и как женщина вполне ничего, несмотря на тридцать семь лет. Хотя надоело внешне оставаться теткой, давно уже внутренне перестроившись по мужскому типу. Честное слово!

Я сузила глаза, поджала губы и недовольно сдвинула брови. Получилось сурово — то, что надо. Только вот зрачки предательски светились изнутри неуместно ласкающим и восторженным светом. Так не пойдет. Я выпутала из волос дорогие солнечные очки, водрузила их на нос и провела расческой по волосам. Нужный эффект наконец достигнут: красиво, строго и недостижимо. В самый раз.

Как и подобает прилежному сотруднику, на которого нежданно-негаданно свалился визит очень большой начальницы, Егор — наш менеджер по Европе — стоял у самого выхода из зоны получения багажа и интенсивно изображал на лице счастливую улыбку. С одной стороны, было забавно видеть, как человек старается, с другой — подумалось, что лучше бы он почаще употреблял свое драгоценное обаяние на клиентов. Глядишь, не провалил бы последние переговоры с «Гранд Домом». Я еще плотнее сжала губы и раздраженно повела плечом.

— Добрый день, Маргарита Семеновна! Как долетели? — сплошное подобострастие. Я поморщилась. Но радость играет талантливо, хотя и ежу ведь ясно, что нет ничего ужаснее приезда руководства в отпуск на твою территорию. Таскай его тут по местным достопримечательностям, устраивай экскурсии, развлекай. Забудь о собственных делах и личной жизни. А он — скотина такая — вовсю будет пользоваться моментом, чтобы учить тебя работать и как следует промывать мозги.

Все это я знала как «дважды два — четыре»: сама пятнадцать лет пашу на нашу компанию. Как только и кем не приходилось за эти годы притворяться. Так что подчиненному моему оставалось лишь расслабиться. И заранее смириться с тем, что «промывание мозгов» заведомо включено в программу моего нынешнего пребывания здесь. Особенно в свете недавних событий, за которые мне, кстати, в очередной раз перед всеми было стыдно. Несколько лет уже бьемся за чертов «Гранд Дом», а все без толку. И мнение моего сотрудничка — шута горохового — на данный счет меня совершенно не волнует. Он свое получит.

— Замечательно, — холодной, как лед, интонацией я остудила его хорошее настроение. Было бы гораздо приятнее, если б этот скоморох прекратил наконец так активно скалиться и удосужился изобразить нейтральное — а еще лучше виноватое — выражение лица.

— Какие у вас на сегодня планы? — по-моему, я даже перегнула палку — теперь ему не терпелось от меня избавиться. Хоть в этом не юлит!

— Возьму в отеле карту и поброжу по городу, — выдала я заранее обдуманный ответ и наманикюренным ноготком поправила на носу очки. — А вот вам не нужно тратить на это свое драгоценное время. Займитесь рабочими делами.

— Но сегодня же суббота! — в голосе Егора неосторожно прозвучала плохо скрытая обида. Вот наглец — после всего, что натворил, еще смеет помнить о выходных! Я готова была удушить его. А он почти спокойно, только руки едва заметно дрожали, порылся в карманах, достал ключи от служебного автомобиля и выпалил на одном дыхании: — Мне было бы приятно показать вам Страсбург.

— Как вам будет угодно! — я уже практически шипела от возмущения, кажется, даже скрипнула зубами. Он несколько пристыженно, но продолжал мне улыбаться. Я демонстративно смерила его презрительным взглядом, развернулась на каблуках и направилась к машине.

Откровенно говоря, тайком я все-таки вздохнула с облегчением. Само собой, терпеть не могу доморощенных гидов, но и ходить по незнакомому городу в гордом одиночестве не привыкла: двенадцать лет начальствования сильно избаловали меня в этом отношении. Мы сели в машину, и серый «Ситроен» плавно выехал с подземной стоянки аэропорта.

Провести отпуск в Эльзасе — сказочной стране древних замков, старинных деревушек, бескрайних виноградников и повсеместных винных погребков — я запланировала уже давным-давно. Только вот никак не удавалось вырваться с работы. Все предыдущие посещения Лотарингии были короткими, быстрыми и суетливыми: ничего не поделаешь, командировки. Я только и успевала, что высовываться в окно несущейся на бешеной скорости машины и восхищенно раскрывать рот, рассматривая пролетающие мимо пейзажи. Страстно хотелось хлопнуть Егора по плечу со всей силы так, чтобы он опомнился и перестал жать на педаль газа как одержимый. Но умом я понимала, что времени действительно нет и посетить за полтора дня десять торговых точек в разных концах области не так-то просто. Поэтому каждый раз тяжело вздыхала и откладывала осмотр достопримечательностей на потом. И вот наконец сбылось.

Вообще-то ездить по командировкам в связи с экспортной специализацией нашей компании мне приходится много — по крайней мере, всю Западную Европу я уже исколесила вдоль и поперек. Бог его знает почему, но из всех увиденных стран, городов и областей влюбилась я только в Эльзас.

Компания «РусводК», в которой я сделала действительно незаурядную карьеру, занимается производством и экспортом водки за рубеж. Так было и до того, как я в нее пришла, так есть и так, я уверена, будет. Только до меня почему-то никому не приходила в голову наглая мысль рвануть на рынок Европы и прочих прогрессивных стран вроде Америки, Канады, Австралии: все больше окучивали бывшие союзные республики. Мелко. Ну да неважно — главное, с продуктом люди безошибочно угадали. Кажется, ни один бизнес, кроме разве что нефтяного, не способен приносить при грамотном подходе такую безумную прибыль. Конечно, при условии, что тебя поддерживает государство. А как не поддержать, когда компания знает механизмы «обратной связи» и является к тому же отечественным производителем, работающим на экспорт? Да сам бог велел! Именно водка — как ни крути — единственный непотопляемый русский бренд. Все, что в стране умели делать раньше — самолеты, ракеты, — кануло в Лету. Только сейчас вот начинают постепенно выползать из производственного коллапса. И то пока еще с неизвестным результатом. А с ликеро-водочной продукцией провалов, как ни странно, не наблюдалось. Даже во времена горбачевского сухого закона производство не прекращали — трудились на зарубежные страны. В России водка основа основ, черт бы ее побрал! Но тут уж ничего не попишешь: предложи любому человеку двадцать сортов разной водки, и он выберет известную ему марку, но обязательно произведенную в России. Иначе это уже не нормальный человек. А то, что он выберет, — не водка. На том и стоим.

Тем более что за двадцать лет работы компании наша марка стала известна во всем мире. Конечно, мы не такие волшебные и пафосные, как «Кауффман», но и у нас дела идут неплохо. Постоянный контроль на заводе, собственные лаборатории и дегустаторы, умение работать с властями, хорошие дистрибьюторы, грамотный маркетинг. Все это и формирует успешный продукт «РусводКи». Пять востребованных сортов водки, рассчитанные на покупателей с разным достатком, — на мой взгляд, неплохо.

Егор притормозил у гостиницы «Софитель» в центре Страсбурга — привыкла я к этому отелю за четыре года, да и не люблю, если честно, ничего менять. Как говорится, от добра добра не ищут. Помню, в самом начале, когда мы только выходили на рынок Франции, а я только взяла на работу Егора, он объездил с десяток отелей в городе, выбирая подходящий для меня вариант. Понятно же было, что первое время я буду постоянно мотаться сюда в командировки. И, нужно сказать, с выбором менеджер мой не прогадал. «Софитель» при всей своей простоте не лишен спокойного лоска и изящества.

Не успел Егор выключить зажигание, как к машине уже подбежал служитель отеля в униформе с тележкой-стойкой для багажа, дно которой было обито зеленым бархатом. Молодой человек оказался даже чересчур расторопным — не разобравшись, попытался завладеть ключами от машины, чтобы припарковать ее на подземной стоянке. Подумал, видимо, что мы заселяемся вдвоем. Я неожиданно для себя смутилась из-за этого недоразумения и поспешила отвернуться, а Егор ласково объяснил человеку, что к чему. Тот рассыпался в извинениях и, раздосадованный собственной ошибкой, сосредоточился на моих чемоданах. На стойке ресепшен нас встретили две улыбчивые девушки — спросили фамилию, на которую забронирован номер, моментально отыскали бронь в компьютере и еще быстрее выдали мне ключ-карточку. Все. Я даже не поняла, кто из них и в какой момент успел заполнить гостевой бланк, протянули мне его с улыбкой только для подписи. На все вопросы отвечал Егор: мой французский после долгой московской спячки окончательно еще не проснулся и нуждался в некоторой слуховой подпитке. Про себя я отметила, что говорит мой сотрудник теперь правильно и абсолютно свободно — кажется, даже лучше меня. Совсем не так, как четыре года назад, когда я принимала его на работу.

Вообще, по поводу Егора у меня в свое время были серьезные сомнения. Помню, ко мне на собеседование пришел расхлябанный молодой человек с внешностью свободного художника: легкая небритость, вокруг шеи намотан длинный вязаный шарф, речь не слишком внятная, французский тоже ни к черту. На первый взгляд для такой ответственной работы, как менеджер «РусводКи» в Европе, Егор не подходил — даже одеться подобающим образом ради встречи с потенциальным руководителем не дал себе труда. С другой стороны — он мне просто понравился, и все тут. И это несмотря на сквозящие в нем мягкость и где-то легкомысленность, смешной для нужной должности возраст — двадцать шесть лет — и полное отсутствие опыта. Хотя мне-то тоже было двадцать шесть, когда меня назначили руководителем проекта, и у меня тоже совсем не было необходимых навыков. В общем, я решила рискнуть и взять Егора. Сроки поджимали — Францию, а заодно и соседние европейские страны, в тот момент нельзя было оставить без контроля; меньше всего улыбалось мне вести эту сложную для водочного рынка область вслепую.

Имелись у меня и другие кандидаты. И, наверное, у них было больше достоинств: кое-какой опыт, знание языка. Но основной — один на всех — недостаток разочаровывал меня слишком сильно: все они, как один, рассчитывали уехать на ПМЖ в Европу за счет «РусводКи». Остальное их в принципе не интересовало. А вот Егору было все равно, где жить, — ему не промывали мозги ни томно вздыхающие по Франции жены, ни дети, по той простой причине, что их попросту не существовало. Зато у него загорелись глаза, когда я заговорила о том, чем мы будем заниматься: работой с зарубежными дистрибьюторами, подготовкой рекламных материалов, различными формами контроля, включая «mystery shopping» в точках продаж и ресторанах, обучением и тренингами персонала. Конечно, всему этому менеджера предстояло обучить, но в компании давно была разработана грамотная подготовительная программа, рассчитанная на два месяца. Так что все равно любому пришлось бы начинать с нуля. Заодно будет время подтянуть французский.

Не давала покоя мне и еще одна навязчивая идея — подписать контракт с легендарной ритейловой компанией, у которой были грандиозные торговые дома по всей Европе. «Гранд Дом» занимался исключительно алкоголем и был знаменателем успеха на этом рынке, при том что там принципиально не работали ни с одним дистрибьютором — только непосредственно с производителями. Но к ним на кривой кобыле не подъехать. Требовался очень мягкий, деликатный подход, человек, который для начала был бы способен к себе расположить. Наладить контакт. А уж потом проникнуть в их философию, психологию бизнеса и помочь «РусводКе» в формировании грамотного предложения. «Гранд Дом» существовал на рынке алкоголя уже бог знает сколько лет и ни разу не прогорел. Тут было чему поучиться. Егор показался мне подходящей кандидатурой на роль трепетного ученика и преданного разведчика.

Обнаружились у него и другие серьезные преимущества — зарплату он согласился получать вдвое меньше той, какую наша компания в реальности готова была платить. А я, как руководитель, да еще и департамента продаж, до сих пор не могу абстрагироваться в интересах компании от принципа: «Сэкономленные деньги — заработанные деньги». Так что на работу я его, на свою голову, взяла. Потом, как водится, был повод и пожалеть, и порадоваться этому факту. Но что есть — то есть. Сделанного не воротишь.

— Номер на пятом этаже устраивает? — Егор смотрел на меня чуть удивленно. Видимо, я совсем забылась в воспоминаниях и не расслышала его вопроса с первого раза. — Если нет — можно поменять.

— Мне все равно. — Уши у меня стали горячими. Кажется, я неожиданно для себя покраснела — чертовски неудобно было предстать перед собственным сотрудником в настолько естественном виде, погруженной в глубокую задумчивость. Тем более что думала-то я о нем.

— Тогда оставляем. — Он ободряюще дотронулся до моей руки, почувствовав, наверное, мое внутреннее смятение и по-своему его истолковав. Черт возьми, какие они тут непосредственные, в этой Европе! — Вы же теперь не на один день — нужно, чтобы было удобно. А на пятом номера значительно лучше — я проверял.

— Как? — я отдернула руку. Вопрос был задан, только чтобы избавиться от неловкости и что-нибудь сказать. Запястье неприятно жгло.

— Специально заезжал заранее, смотрел разные планировки.

— А-а-а. — Я на всякий случай демонстративно отодвинулась подальше от стойки и заодно от Егора. — Вам не нужно было так беспокоиться.

— Мне это приятно. — Он снова изобразил известную в среде наших менеджеров «искреннюю улыбку», которой всех в обязательном порядке учат на психологических тренингах, а я посмотрела на него с досадой — на мне-то уж мог бы не отрабатывать приемы благорасположения, которые были мне известны до мозга костей.

Через час мы уже шли по Страсбургу, петляя по крохотным, сияющим европейской чистотой и притягательностью улочкам, к площади Кафедрального собора. Егор на ходу, довольно путано, но старательно — видно, подготовился специально — излагал историю города. Как в двенадцатом году до нашей эры римляне построили здесь укрепленный город Аргенторатум (как только язык не сломал!), как в 496-м уже нашей эры его переименовали в Стратебургум — город дорог. Потом, в девятнадцатом веке, он стал столицей Имперской земли Эльзас-Лотарингия, а в 1992 году было принято решение разместить в Страсбурге резиденции Европейского парламента. То есть, по существу, придать городу статус столицы Европы. Собственно, и мы, вслед за Евросоюзом, решили сделать Страсбург своей торговой столицей. Удобно. Действительно, «город дорог».

Слушала я Егора вполуха: красота древних фахверковых построек, утопающих в буйном цветении, старинные каменные мостовые, приветливо улыбающиеся окна разноцветных домов — все походило на сказку или несбыточный сон. Солнышко ласкало бархатным теплом, и я то и дело подставляла его лучам уставшее от тяжелого московского воздуха лицо. На губах блуждала непрошеная улыбка. Я уже отдыхала и телом, и душой.

И вдруг совершенно непроизвольно я остановилась как вкопанная, раскрыв от восхищения рот, — в просвете между трех-четырехэтажными старинными домами, словно из-под земли, вырос громадный готический собор. Егор врезался в меня — так неожиданно вросла я в землю — и поспешно отпрянул. Кажется, я на него даже не посмотрела. Стояла я не шелохнувшись минуты две. А потом, как зомби, двинулась по узкой улице, мощенной булыжником, к страсбургскому Нотр-Даму. Неземной красоты статуи, каменные кружева, чудесные узоры затейливыми рунами покрывали фасад собора. Глаза могли блуждать по этому великолепию бесконечно. Я, не отдавая себе отчета в собственных действиях, шаг за шагом подходила все ближе. Постепенно на стенах стали угадываться вполне определенные картины: сцены жития Христа и картины Страшного суда, фигуры Добродетелей, пронзающих Пороки копьями, статуя Искусителя, окруженного юными девами. Кажется, в каком-то путеводителе я обо всем этом читала, но не думала, что выглядит… вот так! К восторгу примешалось непроизвольное чувство обиды: ни дня, ни даже года не хватит на то, чтобы в подробностях рассмотреть каждую скульптуру, прощупать взглядом каждый завиток.

— Сколько же его строили? — прошептала я словно во сне.

— С 1176-го по 1439-й, — услужливо подсказал Егор, непонятно каким образом расслышавший мои слова. — Три с половиной века.

Боже мой! Неужели возможны такая гармония и такое величие в делах человека? Ведь не одно же поколение похоронено под тяжестью камней, из которых сложены стены собора, а он весь, целиком, смотрится так, будто его создавало одно-единственное гениальное воображение и одни же руки. Из горла сам собой вырвался сдавленный вздох. Я испуганно скосила глаза и взглянула на Егора в надежде, что он ничего не заметил. Какое там! Он стоял и с раскрытым ртом смотрел на меня с таким же удивлением, с каким я рассматривала собор. Черт! Только этого еще не хватало. Не сказав ни слова, я отвернулась и поспешно направилась внутрь храма. Я не оборачивалась — спиной ощущала, как Егор идет за мной и буравит взглядом.

Внутри собор был так же божественно красив. Расписанные стены, украшенные статуями колонны, тихая прохлада, древний запах ладана и влаги. Я медленно прошла по кругу, с осторожным любопытством разглядывая каждую колонну, каждый витраж, каждую часовню. Надолго остановилась перед ажурной, из камня, кафедрой, которая состояла из затейливых воздушных узоров и статуй святых. Мне даже показалась кощунственной мысль о том, что подобное великолепие можно попирать ногами человека — пусть даже проповедника, — настолько неземным и божественным выглядел этот шедевр пламенеющей готики. Перед астрономическими часами я застыла, уподобившись десятку-другому людей, стоявших в напряженно-внимательных позах. Я простояла минут десять, как и все, ожидая неизвестно чего. Но часы вдруг ожили — послышался бой, задвигались бесчисленные фигуры, щедро украшавшие корпус огромного механизма, и перед моими глазами прошли, сменяя друг друга, куклы, изображавшие разные возрастные периоды человеческой жизни. Последней, звеня железными костями, перед зрителями появилась и застыла Смерть. Стало немного не по себе. Я отошла от часов подальше, опустилась на одну из длинных деревянных скамеек и прикрыла глаза. Вместе с запахом ладана и древних стен в сердце проникало ощущение вечности, приносящее мерную радость и душевный покой. Так хотелось ухватить это чувство, поймать, чтобы сохранить внутри! Пропали мысли, заботы, потеряла значение повседневная суета, заснуло вечное мое стремление забраться на вершину, утолить жажду собственных амбиций. Как же хорошо мне стало без всего этого! Только теперь, наверное, впервые в жизни я ощутила радость свободы, легкость парящей в восхищении души. Впервые за тридцать семь лет! Сложно поверить. Невероятно хотелось поделиться с кем-нибудь своим открытием, но я была одинока до боли — мир плавно проплывал мимо, не замечая меня. Я тяжело вздохнула, тихо встала и направилась к выходу.

— Вам понравилось? — я даже вздрогнула от неожиданности — успела забыть, что пришла сюда не одна. Егор тактично не пошел вслед за мной в собор. Остался ждать у входа.

— Невероятно. — Эмоции не желали покидать меня — было сложно вырваться из их плена и заговорить. Внутри словно что-то перевернулось.

— Я поначалу тоже обомлел. — Егор, видимо, обрадовался возможности подчеркнуть наше сходство. Эти его слова окончательно вернули меня к действительности. Вот ведь какой: начитался умных книжек по психологии продаж и зачем-то тренируется на мне. Стало грустно. — А потом приходил сюда каждый вечер целый месяц — никак не мог налюбоваться.

— Егор, оставьте при себе свои уловки, — я раздраженно повела плечом. — Мы с вами учились по одним учебникам — не забывайтесь.

— Маргарита Семеновна, вы о чем?! — то ли я от собственных эмоций чувство реальности потеряла, то ли Егор совершенно искренне был обижен моим «наездом».

— Я — о психологическом приеме «отражения»! — почему-то я разозлилась. И, что странно и совсем мне не свойственно, на этот раз на себя. — Хотите расположить к себе собеседника, демонстрируйте общие с ним черты или интересы. Ведь так?

— Нет. — Егор смотрел на меня широко раскрытыми глазами. — Не так. — Он отвернулся от меня с таким видом, словно едва удержался, чтобы не сказать: «Маргарита Семеновна, у вас на почве работы подозрительность превратилась в паранойю».

— Ладно, — я примирительно дотронулась до его локтя. Зря, конечно, опустилась до панибратства, но ничего не могла с собой поделать: душа после посещения собора ныла и наполнялась неизлечимой сладостной болью. — Давайте поговорим об этом за ужином. Я вас приглашаю.

Не знаю, как эти слова могли сорваться с моих губ, но только руководил ими явно не разум. С одной стороны, стало досадно, что тщательно оберегаемый имидж великой начальницы так вот взял и рассыпался за одну секунду в прах, с другой — я физически истосковалась по живому общению с людьми. Что ж теперь, и в отпуске себе в нем отказывать и тащиться в ресторан одной? Тем более я и мест-то здесь достойных не знаю: все деловые ужины-обеды во время командировок организовывал Егор. А на другие просто времени не хватало.

— С удовольствием! — он ни секунды не колебался. На губах его расцвела самая профессиональная «искренняя улыбка». Господи, ну хватит уже кривляться передо мной! Все ведь человеку прямым текстом объяснили. А может, это выражение лица и сияние глаз у него настоящие? Кто ж его знает?

Глава 2

Мы еще погуляли, пока не начало темнеть и город не окунулся в пряный южный вечер, какие бывают у нас только на юге. Разве что моря поблизости где-нибудь не хватало, но маленькая речушка Иль, на которой построен Страсбург, старательно компенсировала этот недостаток дуновениями слабого влажного ветерка. В темноте мы пробирались через переулки — шли то ли в бар, то ли в кафе по выбору Егора. Сначала он поколебался, не зная, куда меня вести, но потом твердо заявил, что, если уж мы в Страсбурге, надо плюнуть на московский снобизм и идти в традиционную эльзасскую забегаловку — пить свежее пиво и пробовать местную кухню. А не извращенные до неузнаваемости блюда, что подают туристам в местах их обычных скоплений. Только то, что устраивает самих жителей Эльзаса! Я не возражала, хотя и смутилась немного, услышав заявление о том, что «это заведение для студентов» и еще «там не очень тихо». Понятно, что Егор в свои двадцать с копейками — или сколько там ему? — мог еще сойти за пятикурсника или аспиранта. А я-то куда? Но, с другой стороны, черт возьми, почему бы не окунуться с головой в чужую молодость, если своя уже бесследно прошла?!

В баре и вправду оказалось очень людно, шумно и накурено. Круглые деревянные столы и такие же стулья были наставлены с такой плотностью, что перемещаться здесь было почти невозможно. За юрким официантом мы продвигались гуськом, усердно оттаптывая бедным «студентам», порой весьма преклонного возраста, ноги и бормоча без перерыва: «Pardon», «Eqsquisez-moi, si’l vous plait». Нас с улыбками извиняли.

— Егор, — мне приходилось говорить громко, чтобы перекричать общий радостный гул, — это что за ужас?!

— Рита, это лучшее заведение в Страсбурге! Его только местные знают!

Я словно онемела. И начала как рыба, вытащенная из воды, хватать ртом воздух. Как он посмел назвать меня по имени?! Я практически захлебнулась в собственном праведном гневе и приготовилась выдать возмущенную тираду про «Юпитеров и ослов», но тут же поняла, что орать придется слишком громко. К тому же по-русски. А мне ничуть не хотелось привлекать к себе чье-то внимание. Напротив, лучше всего сейчас было слиться с этим счастливо гудящим французским ульем и в нем раствориться. Сдержав в себе порыв прибегнуть к ненормативной русской лексике, я недовольно хмыкнула, окинула Егора презрительным взглядом — пусть толкует его как хочет — и отвернулась, сделав отстраненное лицо. Будто бы не услышала, как он меня назвал. Что ж, сама виновата — не нужно было переводить служебные отношения в совместное шатание по барам. Выпить и поговорить ей, видите ли, не с кем!

Дальше — больше. По мере совместного обсуждения меню я из начальницы превращалась в смущенную гостью, а Егор становился хозяином и плавал в окружающей непривычной мне обстановке как рыба в воде. Хотя, если копнуть поглубже, почему же непривычной? Стоит вспомнить студенческую молодость, бесконечные вечеринки в общежитии МГУ, какие-то дни рождения, пикники на Воробьевых горах, походы, и сразу станет понятно, что в такую атмосферу мне случалось попадать довольно часто. Просто забылось все давным-давно. Я вдруг поймала себя на мысли, что не живу по-настоящему уже много-много лет. Не различаю красок, не дышу полной грудью, не испытываю чувств. Единственным проблеском во всей моей жизни только и было студенчество — до университета я существовала в окружении сплошных проблем, а после все силы и эмоции отдавались карьере. Вечное мысленное напряжение в поисках верной стратегии, борьба за сферу влияния, интриги. Не говоря уж о том, что работы всегда было невпроворот. И чем крупнее становилась компания, чем больше менеджеров я вынуждена была брать на работу, тем глубже затягивала меня эта бизнес-трясина. Ни одной свободной минуты. Постоянно в напряжении, на грани нервного срыва оттого, что надо и невозможно все успеть. Работа. Работа! Работа!!! Остального для меня уже просто не существовало.

Иногда, правда, до боли хотелось кому-нибудь пожаловаться, чтобы пожалели, приласкали. Случалось, под влиянием этих чувств я совершала не совсем понятные себе и миру поступки… Бог ты мой, только вот не надо сейчас начинать это неуместное здесь, в Страсбурге, нытье! Я мотнула головой, избавляясь от неприятных мыслей.

Егор тем временем бодро диктовал официанту наш заказ. Хотя «нашим» его можно было назвать разве что условно — я так и не успела ничего выбрать. Но моего внезапно обнаглевшего сотрудника это обстоятельство, судя по всему, нимало не волновало. Закончив свой монолог на идеальном французском, которому я уже успела вторично за день позавидовать, он повернулся наконец ко мне и объяснил:

— «Тарт фламбе» — традиционное эльзасское блюдо. Выглядит почти как пицца, но не то: на раскатанное тесто кладется сметана, лук, сыр, а все остальное — по желанию и вкусу. И запекается. — Ему приходилось выкрикивать слова, нагнувшись к самому моему уху: шум в помещении за последние несколько минут вспенился и забурлил, словно волна в шторм. В кафе уже не было ни одного свободного места.

— А если мне не понравится? — я демонстративно скривила губы и уставилась на него выжидающе: думала, он сейчас начнет распинаться, пытаясь рассказать, что еще здесь можно заказать и как это готовят. Не то чтобы меня не устроило по описанию это самое «тарт фламбе» — наоборот, очень интересно было попробовать национальную кухню, — просто должен же он исполнять роль экскурсовода для собственной начальницы как следует.

— А куда вы денетесь? — Егор с неожиданной наглостью посмотрел мне прямо в глаза. — Придется съесть.

Я вздрогнула, словно меня осадили ударом хлыста, и, несмотря на все усилия сдержать дыхание, засопела, невольно имитируя паровоз.

— По-моему, это хамство! — меня едва хватило на то, чтобы выговорить фразу без запинки.

— Простите, я не то хотел сказать. — Он привычно широко и примирительно улыбнулся. Померещился мне его наглый взгляд в темноте, что ли? Да и слова я могла из-за шума неправильно разобрать. — Вам обязательно понравится — это очень вкусно!

Через пять минут мы уже чокались запотевшими бокалами с золотистым, только что сцеженным из огромной деревянной бочки пивом, которое тут же, в разместившемся под залом подвале, и варилось. Вкус у юного напитка был сказочный: мягкий, свежий и невероятно легкий. Егор, видимо, изнывал от жажды после нашей долгой прогулки: так жадно он припал к стеклянному краю бокала губами и даже прикрыл от удовольствия глаза. Взгляд его стал неясным, глубоко погруженным в физическое блаженство, которое он испытывал. Я застыла, удивленно глядя на своего подчиненного через край своего бокала. И, как ни старалась, не могла оторвать взгляд от этого завораживающего зрелища — в Егоре таилась такая естественная природная сила, такая жажда жизни и страсть, что все эти ощущения начали передаваться и мне. Помимо собственной воли и уж тем более разума я почувствовала, что возбуждаюсь: в голову непрошено полезли мысли о том, какими же глазами он тогда смотрит, когда занимается с женщиной любовью?! Как прикрывает веки, как туманится его взор, и сам он тонет в чувственности, идущей изнутри его существа. Если уж долгожданный глоток обычного напитка порождает столько ярких эмоций и чувств, что же творится с ним, когда наслаждение достигает апогея! Засуетившись в попытке скрыть от окружающих постыдные мысли, я чуть не захлебнулась в собственном пиве — сделала слишком большой глоток.

А потом принесли дымящийся, покрытый божественно ароматным сыром «тарт фламбе» на толстой деревянной доске и специальный круглый нож. Больше никаких приборов не было. Но это обстоятельство явно не смущало Егора: он ловко разрезал «огненный пирог» на четыре части, а один из кусков тут же скатал между пальцами.

— Это нужно есть руками, — объяснил он с набитым ртом. — Традиция символизирует необходимость делиться с ближними и быть простым в общении.

Я ничего не сказала — только чуть заметно покраснела и потянулась за своим куском. Вкус у «огненного пирога» был чуть кислый и обжигающий. Через мгновение я и сама забыла обо всем на свете, кроме того, что ощущали мои вкусовые рецепторы. Кажется, так замечательно — просто и вкусно — мне еще не было никогда! Какие уж тут приличия и попытки выглядеть суровой, в самом деле?! Потом!

Наша вечеринка-экспромт закончилась далеко за полночь: кажется, мы даже пересидели добрую половину завсегдатаев этого чудесного заведения. Оказалось, что «тарт фламбе» был только началом — дальше последовали горшочки с жарким из свинины, баранины и говядины — «беккеоффе», несчетные кружки пива и непременный в условиях Эльзаса десерт. Как я ни сопротивлялась, расхрабрившийся под влиянием не одной кружки пива Егор чуть ли не с вилочки скормил мне целый кусок фруктового торта. Господи, о чем только думала моя голова?! В результате я наелась так, что с трудом доковыляла под конвоем Егора до отеля, стараясь из последних сил сохранить официоз и начальственность своей весьма уже подмоченной пивом репутации. Оставалась только надежда на то, что мой сотрудник, когда протрезвеет, всех этих тонкостей и не вспомнит. Да и с кем, в самом деле, не бывает? День выдался долгий: утром еще была в другом мире, в мыслях о работе, а теперь вот окунулась в праздную страсбургскую жизнь по самую макушку. У кого хочешь крышу от избытка впечатлений снесет. А я что, не человек, что ли?!

Ночь, вопреки ожиданиям, прошла беспокойно. Думала — доползу до номера, тут же упаду на ароматные, чуть поскрипывающие от чистоты, но мягкие простыни и усну мертвым сном. Куда там! Уже и душ приняла, и вещи в шкафу разложила, и книгу почитала, и воды попила десять раз. Но, как назло, сон ко мне не шел: то ли кровать в номере была неудобной, то ли мысли дурацкие лезли в голову слишком настырно, то ли просто смена обстановки давала себя знать. Окончательно измотав себя размышлениями о том, какую следует в дальнейшем избрать тактику поведения с собственным подчиненным, отключилась я только под утро. И снился мне, черт бы его побрал, Егор. Он молча шел ко мне, улыбаясь теплой улыбкой и глядя прямо в глаза. От близости его сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось. А он протянул ко мне руку и осторожно коснулся снизу обнаженного локтя. Мурашки побежали от места прикосновения по всему телу, пронзая его таким неожиданно острым наслаждением, что я не посмела ни шевелиться, ни говорить.

Я проснулась, не открывая глаз. Перевернулась на бок, стремясь расстаться со следами наваждения, но безуспешно. Это были такие яркие, такие острые и дивные чувства, что я не могла припомнить, когда же испытывала что-то подобное в последний раз. Добросовестно покопавшись в памяти, я обнаружила, что было это лет в двенадцать, когда втайне любимый мною мальчик пригласил меня вдруг на танец во время школьной дискотеки. Тогда я сжалась в комок и танцевала, не дотрагиваясь до него ни единой частичкой тела: меня трясло мелкой дрожью так, что зубы стучали. И как же стыдно потом было показаться ему на глаза — не передать! Нет, ну нормально. Теперь-то я в три раза старше и в миллион раз опытней. Откуда такая впечатлительность?

Я выбралась из постели и отправилась в ванную. Открыла кран на полную мощность и стала смотреть, как голубая вода постепенно скрывает белоснежный пластик джакузи. Сегодня я твердо решила не прибегать к экскурсоводческим услугам Егора — обойдусь как-нибудь без него. Город уже немного знаю. Покатаюсь на теплоходе, погуляю в парке рядом с Советом Европы. Если верить путеводителю, в парке оранжереи тихо, красиво; есть и озеро, и искусственный водопад, и зоопарк, в котором живут аисты и маленькие обезьянки, — как раз самая подходящая компания для перезрелой девы в состоянии взбудораженных чувств.

На завтрак в отеле я попала поздно — пока собиралась, пока одевалась, прошло добрых полтора часа. Да и голова, по правде говоря, болела. То ли от выпитого вчера, то ли после бессонной ночи. Есть не хотелось — я так и просидела минут десять со стаканом апельсинового сока в руке, разглядывая таких же, как и я, припозднившихся гостей отеля. Вот молодая пара японцев — он за ней трогательно ухаживает, она смущенно улыбается в ответ. Наверняка молодожены. В уголочке двое французов — дама лет пятидесяти и ее молодой спутник. Сначала я подумала, что мама с сыном, но, приглядевшись, заметила, как мадам смотрит на юношу: игриво, с плутоватой искоркой в глазах. Да и он ей отвечает томными взглядами, то и дело дотрагивается до ее руки: самозабвенно играет в любовь. Черт знает что такое! В раздражении я допила свой сок, встала с мягкого диванчика и вышла из ресторана.

Оказывается, от моего отеля до Соборной площади всего-то пять минут пешком. Непонятно, где это мы вчера так долго плутали? Может, Егор специально вел меня такой дорогой, где собор открывается взгляду неожиданно, в одно мгновение. Кстати, версия не без оснований. Что-то он вчера весь вечер намеренно старался вызвать во мне как можно больше эмоций и впечатлений. Ничего не скажешь, продуманный ход. Все-таки безумное влияние оказывают на людей спецэффекты! Правильно маркетологи говорят — главное любым способом заполучить три секунды внимания человека, его удивление или восторг, а дальше все пойдет как по маслу. Запомнит, придет, купит.

Ну, с акулами бизнеса все ясно — им бы продать. А чего добивался, выстраивая стратегию эмоционального всплеска, Егор? Надеялся, что я растаю, поддавшись восторгам, допущу его в свою душу и превращусь из начальницы в добрую тетушку, которая только и будет смотреть, как бы помочь бедненькому менеджеру с карьерой? Ну-ну! Хватит с меня и того, что я наслушалась историй о бизнес-альфонсах от своих недальновидных приятельниц. Сначала сами пригреют на груди змею, а потом ревут в три ручья над потерянной властью. Зашибись! Нет, я не нимфоманка, чтобы легко заглатывать подобные крючки. Плевать я хотела на «три секунды» внимания и эмоций. Меня вся рекламная индустрия страны пытается в плен захватить, да без толку. Не поведусь я на призывы, просьбы, уговоры! Не отношусь к числу целевой потребительской аудитории. Не страдаю тягой к «красивой жизни».

Собственно, и к мужикам отношусь как к товарам народного потребления: с предельной долей цинизма. Если приспичит с кем-нибудь переспать, позвоню Насте или заеду к ней в клуб: там всегда есть выбор из десятка-другого накачанных идиотов. За пятьсот долларов добросовестно исполнят любой каприз. А ко мне — так еще и в очередь выстраиваются: я девушка видная, за собой слежу, не жадничаю. И если уж в голову приходит что-то особо для их куриного мозга сложное и недостижимое, всегда могу доплатить. Тем более что с деньгами проблем последние лет десять не наблюдается: детей нет, семьи тоже, недвижимость давно куплена, а привычка к транжирству — это не про меня. Не понимаю людей, которые не могут остановиться и вылезти из мерзкого потока потребления. Им все мало и мало, погрязли в пучине дегенеративного гламура и вещизма — болезней, вызванных повсеместной рекламой, телевидением и модной прессой. Я телевизор не смотрю — времени нет, глупые глянцевые журналы не читаю (что там читать?), а рекламу вообще пропускаю мимо глаз и ушей.

Ужасно, если ты позволяешь себе так вот подставлять под удар собственное подсознание. Ведь ясно же, все вокруг только и делают, что манипулируют твоими потребностями и желаниями. А потом «добренькие» чиновники картинно сокрушаются с экранов, что в стране столько несчастных, наркоманов и алкоголиков! Как будто не они же создают их в таком количестве, способствуя подопечному бизнесу и заставляя потреблять, потреблять, потреблять… Но не все же люди могут заработать на то, к чему их склоняет заслонившая собою весь белый свет реклама, вот и дуреют с горя от чувства собственной неполноценности. «Спасаются» кто во что горазд: кто с помощью веревки и мыла, кто водкой и россыпями белого порошка.

Нельзя сказать, что я вся такая мудрая с самого рождения. Конечно, нет. Были времена, когда деньги заменяли мне само значение слова «жизнь». Не однажды приходилось идти на компромисс с собственным «я». Но у меня были тяжелые обстоятельства. Это сейчас я могу себе позволить презрение к деньгам, а когда-то… Ладно, нет у меня желания вспоминать. Портить себе отдых размышлениями о делах «давно минувших дней». Прошло достаточно времени с тех пор, как в моей жизни щелкнул переключатель — с «невезения» на «удачу». И карьера поперла вверх с таким упорством, что я сама себе могла бы позавидовать. Правда, за успех и до сих пор приходится платить: в офисе я торчу зачастую по двадцать часов в сутки. Нет времени даже передохнуть: того и гляди — кто-нибудь шустрый обгонит. Зато в свои тридцать семь я прочно сижу в составе топ-менеджмента известной компании, не нуждаюсь в деньгах, могу себе позволить то, о чем пятнадцать лет назад и мечтать не смела, знаю жизнь такой, какая она есть. А потому цинизм и бьет из меня бурным фонтаном. Полагаю, это единственная область, помимо карьеры, в которой я добилась головокружительного успеха.

Пока я плутала в лабиринтах собственных мыслей, по страсбургским улочкам добрела до Совета Европы. Конечно, не на автомате — приходилось то и дело сверяться с путеводителем, но это было совсем не в тягость, тридцать минут пути прошли незаметно. Я даже удивилась тому, как хорошо мне может, оказывается, быть вне привычной рабочей суеты, наедине с собой. Когда я не перегружена кучей проблем, когда могу спокойно «ни о чем» поразмышлять.

Что самое удивительное, аисты действительно жили в парке оранжереи, прямо в черте города. Вили огромные гнезда на радость многочисленным посетителям и мирно перелетали с места на место, далеко вытянув длинные ноги и не обращая внимания на собравшуюся внизу любопытную толпу. Никогда раньше я не видела живых аистов — только нарисованных, да и то неправдоподобно, непременно с младенцами в клювах. В реальности птицы эти оказались величественными, даже надменными. Знали, наверное, с каким трепетом и любовью относятся к ним жители Эльзаса, и без зазрения совести пользовались привилегированным своим положением.

Я присела на траву у небольшого пруда с искусственным водопадом и стала наблюдать за тем, как огромные птицы взмывают в небо, описывают гигантские круги и неторопливо возвращаются в гнезда. Красиво. А я, отбросив недавние мысли «за жизнь», наслаждалась теперь пьянящим ощущением свободы — не нужно притворяться, играть железную бизнес-леди, не стоит прятать улыбку и ласковый блеск в глазах. Все равно же здесь меня никто не знает. Можно побыть человеком. Я просидела так долго, удивляясь собственной непритязательности, прямо на земле, и с удовольствием вдыхала чудесный аромат деревьев и трав. Постепенно народу вокруг становилось больше — приходили люди в строгих костюмах, белых рубашках и галстуках, тоже усаживались прямо на лужайку и разворачивали свой обед. Не думаю, чтобы в зданиях Совета Европы не было приличных кафе, где можно с комфортом перекусить. Просто сидеть под теплыми солнечными лучами, слушать щебетание птиц, жмуриться от яркого живого света и неторопливо жевать нравилось местным чиновникам гораздо больше. Я попробовала представить себе подобную картину под стенами Государственной думы или Совета Федерации. Стало смешно. Даже если наши драгоценные и решатся выбраться на улицу без охраны, затонированных по самые уши машин и прочих атрибутов власти, то уж вряд ли смогут без проблем присесть на лужайке. Живот не позволит. Я тяжело вздохнула. Недавнее раздражение в их адрес сменилось обыкновенной женской жалостью. Вот ведь бедняжки!

Прошло время обеда, месье в костюмах разошлись по залам заседаний, солнышко переместилось за мой затылок, а я все сидела, прикрыв глаза, ощущая, как покой и радость передаются мне от самой земли. Не понимала я, зачем вставать, куда-то идти — ведь хорошо так, что счастье ощущается физически. Время от времени я для разнообразия открывала глаза и рассматривала аллеи парка. По дорожкам бродили, держась за руки, бесчисленные пары. От нечего делать я начала за ними наблюдать, но тут же об этом пожалела. Влюбленные окружали друг друга такой бережной, очаровательной нежностью, что глазам было больно на них смотреть — таким ярким светом сияло это неприкрытое счастье. Сердце непроизвольно сжалось и стало обливаться холодной тоской, душу пронзило острое одиночество. Ну и откуда, скажите на милость, прорвалась эта давно уже утопленная в потоках времени сентиментальность? Удовольствие от радости и покоя моментально испарилось: и земля стала вдруг жесткой, и трава — мокрой, и солнце — злым. Я поднялась, отряхнула джинсы и направилась в центр Страсбурга.

Экскурсионные речные трамвайчики отходили от причала Роанского дворца каждые полчаса, как и было написано в путеводителе. Я купила билет, немного побродила по пристани, любуясь на красивые фахверковые домики на противоположном берегу Или, и, не торопясь, зашла на борт. Катер был похож на плоскую стеклянную капсулу, внутри которой разместились рядами обычные пластиковые кресла. Хорошо, что дело близилось к вечеру — в разгар летнего дня здесь можно было бы и зажариться заживо. Правда, когда трамвайчик заглотил в прозрачное чрево всех желающих и тронулся с места, подул ветерок. Стало приятно. Я надела наушники, нашла нужную кнопку, переключилась на русский язык и погрузилась в историю Страсбурга…

В отель я возвращалась уже под вечер, уставшая и посвежевшая. Провести целый день на улицах европейской столицы — все равно что совершить долгую прогулку по сосновому лесу. Это вам не травиться угарными газами и пылью в Москве. Я размечталась. Вот бы переехать сюда когда-нибудь — купить небольшой домик под Страсбургом и начать наконец-то жить. Смотреть фильмы, читать книги, ходить на прогулки. В мире столько интересных книг и хороших фильмов, а я даже не подозреваю об их существовании.

Да, неплохо бы сбыться этой неожиданной мечте. Одна проблема: и деньги, и карьера — все это возможно только в вонючей, безумной и родной Москве. Куда уж нам от ее притяжения?

По дороге я заглянула в первый попавшийся супермаркет величиной с привычный московский «ларек» шаговой доступности. Но, как ни странно, купить здесь можно было все, что душе угодно. А поскольку идти куда-то ужинать одной мне не хотелось, то я и решила устроить себе спокойный вечер в номере перед телевизором — с бутылкой вина и какими-нибудь местными деликатесами. Позарившись на дешевизну, по сравнению с ценой на то же самое в родных магазинчиках для гурманов, и проголодавшись за целый день, я накупила всего: приготовленных в горчичном соусе улиток, разных салатов из морепродуктов, ассорти из местных сыров, фруктов и бутылку белого эльзасского вина «Гевурцтраминер». Можно было, конечно, обойтись привычными «Рислингом», «Токайским» или, наоборот, выбрать редкий «Аксерруа» — где потом его попробуешь, — но захотелось чего-нибудь послаще. И я долго пытала улыбчивую продавщицу на предмет нужной характеристики.

В общем, к отелю я подходила, не рассчитав свои силы, практически как вьючное животное компактного размера: обвешанная с ног до головы пакетами и порядком взмыленная. Да, давно я уже таким вот образом не упражнялась: дома понятия не имела, откуда что берется. Мама и всегда-то у меня была гением домашнего хозяйства, а как вышла на пенсию, так просто переселилась на кухню: беспрестанно радует кулинарными изысками и совершенно никакими проблемами не загружает. А мне когда ими заниматься? Она же прекрасно видит, сколько часов в день я работаю — только на сон немного времени и остается.

Я, само собой, надеялась проскользнуть в номер незамеченной. Как-то не очень удобно было перед администраторшами на ресепшен. Подумают опять, что русские туристы только и занимаются тем, что скупают все подряд во французских магазинах, да еще и на еде экономят: не ходят, как все нормальные люди, в рестораны. Только я порадовалась, что швейцар в дверях куда-то подевался, и собралась просочиться в отель через стеклянные двери, как меня неожиданно окликнули. Вот черт! Я даже вздрогнула всем телом и чуть не выронила от неожиданности все свои пакеты.

— Маргарита Семеновна! — из машины, припаркованной возле самого входа, выскочил Егор и бросился ко мне со всех ног. Первое, что он сделал, — завладел полиэтиленовыми баулами. — Что с вами случилось?! Я уже раз двадцать на ваш мобильный звонил!

— Я гуляла. — Черт его знает, что такое! Не хватало только объясняться перед собственным подчиненным. Я сделала суровое лицо и начальственный голос. — Егор, во-первых, здравствуйте!

Мне удалось, чуть отвернувшись, украдкой смахнуть со лба капли пота.

— Добрый вечер. — Егор потупил взгляд — видимо, почувствовал себя уязвленным.

— Вы хотите меня проводить? — новая порция надменных ноток.

— Да. — Егор окончательно сник. — С удовольствием.

Вот ведь подхалим! Уже и самому противно, а все «с удовольствием». Чего, блин, не сделаешь ради начальницы, от которой зависит успех твоей работы?! А если повезет, то и карьера. Не на ту напал, солнце мое!

— Как вам будет угодно. — Я величественно пожала плечами и первой вошла в холл.

Только в лифте я подумала о том, что погорячилась, купив бутылку вина: чего не умею, так это вытаскивать из горлышка пробку. Даже и пытаться не стоит — неважно, со штопором или без, в моем случае это равнозначно. Да, вот для чего, оказывается, мужики в доме нужны. Вино открывать.

— Егор, — не зря же он, в конце концов, приперся, — можно попросить вас об одолжении?

— Да, разумеется! — кажется, обрадовался. Господи, ну что ты с ним будешь делать?

— Поможете мне бутылку вина открыть? — главное, чтобы он теперь не вообразил себе, что мы и сегодня будем вместе пить.

— Конечно. — Расплылся в улыбке.

— Спасибо. — На лице моем не дрогнул ни единый мускул.

Я вставила карточку-ключ в дверь и распахнула ее, впуская Егора. Он осторожно осмотрелся и поставил пакеты на письменный стол. Злосчастную бутылку я тут же извлекла на божий свет.

— Вот, — я достала из бара штопор, — будьте добры!

— Пожалуйста! — тридцать секунд, радостное «чпок», изданное бутылкой, довольный собой Егор — вот и все беспокойства.

— Спасибо! — я наконец-то снизошла до ответной улыбки.

— Не за что! — он продолжал стоять.

— И все же — благодарю. — Я прикрыла глаза и склонила голову в знак истинной признательности.

— Ну-у-у, — Егор занервничал, — я пойду?

— Да-да, конечно. Еще раз — спасибо! — я уже стояла около двери, приоткрыв ее.

— Мне завтра работать, — зачем-то напомнил он.

— Я в курсе. Вы уж постарайтесь! Мне лично кажется, что «Гранд Дом» для нас еще не потерян. Попробуйте с ними завтра связаться, напроситесь на встречу. Это же крупнейший, знаковый ритейлер!

— Но… — Егор попробовал было возразить.

— Егор, — я оборвала его на полуслове, — в бизнесе не до личных чувств. Здесь вами в первую очередь должен двигать коммерческий интерес. Поэтому забудьте про все эти удобно — неудобно, унизительно — омерзительно. Действуйте! Иначе вы не профессионал.

— Я понял. — Голос убитый. — До свидания.

— Я вам позвоню.

Дверь за ним закрылась, и я вздохнула с облегчением. Уф! Наконец-то можно снова почувствовать себя свободным от масок и игр человеком! Я достала из сумки телефон, на котором был отключен звук. Надо ж! Тридцать непринятых вызовов и пять непрочитанных сообщений. А пошли они все на… Отпуск у меня! Я удалила эту гадость, не просматривая, и отключила телефон.

Глава 3

Понедельник начался неплохо: я прекрасно выспалась, встала поздно — даже на завтрак не успела. Да и черт с ним, с завтраком, — вчерашние улитки еще, такое ощущение, не переварились.

Не вылезая из кровати, потянулась за путеводителем и стала лениво перелистывать страницы, размышляя, куда бы сегодня пойти. Решила — в музей. Бог его знает, чем меня так уж привлекли фотографии экспонатов Музея Эльзаса, но выбор я для начала остановила именно на нем. Музей, как говорилось в статье, разместился в нескольких, некогда жилых, домах, соединенных друг с другом. А меня хлебом не корми — дай только почувствовать изнутри чью-нибудь чужую жизнь. Может, это оттого, что своей толком нет. Но глаза прямо-таки загорелись от нетерпения, когда я увидела на картинках старинную мебель, посуду, непонятные приспособления и инструменты, которыми был напичкан Музей Эльзаса. Быстро встав, я приняла душ, оделась и вышла на улицу.

Погода стояла чудесная — не так жарко, как вчера, да и ветерок легкий обдувает. Дорогу до Соборной площади я уже выучила наизусть, потому и решила начать свой день с этой главной достопримечательности Страсбурга. А когда приблизилась к кафедральному собору, то не удержалась: меня как магнитом тянуло внутрь. Я с усилием открыла тяжелую деревянную дверь и проскользнула в собор. Днем он выглядел изнутри еще более загадочным и манящим: солнечные лучи пробивались сквозь витражи, расцвечивая мягкими разноцветными бликами пол, стены, деревянные скамейки, которые сияли так, будто их расписал проворной кистью влюбленный художник. Теперь я уже не столько разглядывала отдельные детали — колонны, гобелены, витражи, скульптуры, — сколько наслаждалась самой атмосферой. Тихая мудрость и божественное величие пропитали собою древние стены.

Из собора я ушла далеко за полдень, хотя планировала только заглянуть на пять минут — увидеть, как он смотрится под лучами солнца, бьющими прямо в витражи. Выйдя, я невольно зажмурилась от яркого дневного света и неторопливо направилась к набережной Или — искать мост. Музей Эльзаса располагался где-то неподалеку, на противоположном берегу узенькой речушки. И вправду, оказалось, что пройти нужно метров четыреста, не больше. По сравнению с московскими расстояниями ощущение было таким, словно я попала в кукольный городок. И все такое жизнерадостное, детское! Цветущая герань на подоконниках и балконах, желтые, синие, бежевые стены домов, улыбающиеся прохожие. И никто никуда не спешит: бредут себе, не торопясь, сидят за столиками уличных кафе, обедают так неторопливо, будто сегодня выходной, а не самое начало рабочей недели. С ума сойти! Мы бы в Москве давно все по миру пошли, если б вот так «работали»! Зато уж здесь люди точно успевают ощутить настоящий вкус жизни. Она не проносится мимо них с быстротой сверхскоростной ракеты.

Поддавшись всеобщему умиротворению, я тоже снизила и так, по моим понятиям, весьма черепашью скорость, а чтобы еще больше пропитаться всеобщим наслаждением, заглянула в первую попавшуюся «Крепери». В ее витрине было выставлено такое разнообразие умопомрачительных десертов, что ни женщине, ни ребенку не устоять. Я заказала кофе и тонюсенькие хрустящие блинчики с мороженым. Кофе был вкусным, блинчики таяли во рту, прохожие мне улыбались. Ума не приложу, как же я раньше-то жила без таких вот — простых и невероятных — удовольствий?

До музея я добралась за три часа до его закрытия. И с наслаждением, не торопясь, бродила по многочисленным залам — комнатам старинного дома. Здесь расположилось жилое помещение с колыбелькой посередине, с высокой кроватью в алькове и деревянной скамеечкой перед ней, чтобы удобнее было залезать. Это — кухня: ручной работы комод с расписной посудой, молочно-белая печь, большой обеденный стол. Все добротное, крепкое, сделано на века. А главное, предметы были настоящими, живыми, они до сих пор хранили на себе тепло чьих-то тел и рук. Как объяснила служительница, всю мебель принесли в музей жители Эльзаса, не поскупившись, отдали самые старинные и милые сердцу вещи из своих домов. Вот отчего, интересно, такое невозможно в России? Куда в наших семьях растворяются предметы, служившие нашим прапрабабушкам и прапрадедушкам? То ли традиционное русское разгильдяйство, то ли бесконечные, все уничтожающие катаклизмы. Я разговорилась с музейной девушкой, и она с гордостью рассказала, что у нее самой в доме целую стену занимают копья, пики, щиты, арбалеты, принадлежавшие в Средние века ее предкам. Настоящее оружие, успевшее отведать крови и защитить жизнь семьи. А я вдруг вспомнила, что у нас с мамой во всей квартире вряд ли наберется с десяток вещей, принадлежавших моей бабушке, не говоря уж о более древних предках. Стало грустно и обидно за утраченную историю собственного рода. Хотя какой там род? Сплошное недоразумение.

После музея я еще погуляла, а потом зашла поужинать в ресторан. Заказала эльзасский мясной «шокрут» — блюдо из кислой капусты с кусками свинины, разнокалиберными домашними сосисками и ветчиной. Но не осилила даже четвертинки: порция оказалась слишком большой. Да и не только в этом было дело — оказывается, никакой радости нет в том, чтобы ходить по ресторанам одной. Кусок в горло не лезет. Зато вино в кувшинчике кончилось неприлично быстро. Что-то я третий день подряд позволяю себе напиваться. Осторожнее бы надо, с моей-то дурной наследственностью.

Егору я в тот вечер звонить не стала — было уже поздно, и еще я внезапно осознала, что мне лень интересоваться рабочими делами. А других тем для разговоров у нас с ним не было. Да и быть не могло. Оно, собственно, и к лучшему.

Я уснула так быстро, что, казалось, моя голова даже не успела коснуться подушки.

До конца недели я оказалась полностью предоставлена себе: гуляла по городу, посещала музеи, часами лениво перебирала вещи в магазинах. За пять дней самостоятельных прогулок по городу выучила и Страсбург, и его историю чуть ли не назубок. Самый древний и живописный квартал города — «Маленькую Францию» — я исходила вдоль и поперек. Мне нравились бесчисленные крошечные мостики, перекинутые через каналы и реку Иль, притягивали уютные ресторанчики и кондитерские, в которых можно было часами сидеть за чашкой кофе, восхищали средневековые башни, оставшиеся еще от городских укреплений. Я настолько сжилась с этим оазисом благоденствия и покоя, который казался мне воплощением всего лучшего, чем обладает Франция, что не на шутку рассердилась, вычитав о том, что название квартала не имеет ничего общего с моим радужным и сказочным восприятием. Оказывается, в шестнадцатом веке здесь располагался госпиталь, в котором солдат лечили от «французской болезни» — сифилиса. Отсюда и «Франция», только «маленькая». Надо же, никакой романтики!

Как свои пять пальцев я знала теперь и Площадь Клебера, и Площадь Гуттенберга, и Европейский квартал. Да много чего еще. Только вот странно, что быстрое это знакомство с городом не вызывало ни пресыщения, ни скуки. Мне было здесь хорошо. И никуда я не хотела уезжать.

Егор дважды в день присылал мне на мобильный телефон «сообщения вежливости»: «С добрым утром! Если могу быть полезен — звоните. Хорошего дня!» и «Надеюсь, вы хорошо провели сегодня время. Спокойной ночи!». Я даже и не пыталась отвечать, обленилась настолько, что просто сил не было тыкать пальцами в кнопки самого идиотского изобретения человечества и по совместительству орудия пыток — мобильного телефона. Да и плевала я на жалкие потуги своего подчиненного выглядеть заботливым и корпоративным. Время от времени мне пытались звонить из офиса, но я отвечала только на звонки гендиректора. Все прочие, и так уже осточертевшие коллеги, игнорировались без сомнений и жалости. «Зря я, наверное, так, — думалось мне иногда, — ведь черт-те что там может происходить». Но мысль эта пролетала мимо, не цепляя ни единой струнки моей вдруг настроившейся на радости жизни души. Я отдыхаю. А со всеми рабочими глупостями будем разбираться потом, по прилете.

В пятницу я купила толстенную книгу об Эльзасе и, прочитав первые пять страниц, поняла, что в Страсбурге я явно засиделась: оказывается, были еще неподалеку средневековые замки, живописные деревеньки, высокогорные монастыри, крохотные городишки, которые все вместе объединялись известными на весь мир эльзасскими винными дорогами. Попасть во все эти сказочные места можно было только на машине, а поскольку за рулем я езжу так себе, ориентируюсь на любой, даже знакомой, местности не больше чем на тройку с минусом — благо в Москве возит специально обученный водитель, — здесь роль последнего мог сыграть только Егор. По крайней мере, нужно было использовать этот шанс и объездить как можно больше мест за субботу-воскресенье. Я позвонила ему и сообщила о своих намерениях. Он восторженно согласился. Так и сказал, продолжая изображать из себя преданного халдея: «С радостью составлю вам компанию». А куда он денется?! Только меня сейчас больше интересовала не «компания», а служебный автомобиль с водителем в придачу.

Выезжать решили пораньше — первый раз за всю неделю я вышла из номера, когда еще не было девяти утра. Что-то совсем разленилась в этой Европе. А если учесть разницу во времени, то больше похоже на то, что я начала путать время суток: по крайней мере, день и утро точно.

— Доброе утро, Маргарита Семеновна! — Егор окинул меня заботливым взглядом. — Прекрасно выглядите — отдых вам на пользу.

— Доброе. — Я едва взглянула на него сквозь темные стекла очков. — Поехали?

Егор открыл заднюю дверцу машины, приглашая сесть. Одет он сегодня был в невообразимо потертые джинсы, стоптанные кроссовки и майку в стиле милитари, из-под левого рукава которой выглядывал «хвост» татуировки. Вот ведь, блин, — западный менеджер крупной российской компании! Я с раздражением подумала о том, что вся эта синяя хрень на его руке наверняка просвечивает сквозь белую рубашку, и представила себе, как реагируют на такое безобразие наши партнеры и продавцы, которых он тренирует. Да, Ритуля, сотрудников-то повнимательнее надо выбирать! Понравился, видите ли, смазливый мальчишка с честными глазами. Но тут меня не вовремя разобрало любопытство — захотелось задрать рукав его майки и посмотреть, что там нарисовано на широком и, не могу не признать, красивом плече. Только усилием воли я себя остановила: это с мужскими проститутками можно было позволить себе подобные жесты. А Егор — подчиненный, сотрудник компании. Должна же быть хоть какая-то, самая примитивная, деловая этика! Я не мужик какой-нибудь недоделанный, чтоб опускаться до sexual harassment на работе. И не девочка тоже — прекрасно знаю, как удовлетворять свои сексуальные потребности. Благо возникают они нечасто. Я тряхнула головой, выбрасывая из нее весь этот мысленный хлам.

Планы на сегодня у меня были грандиозные: посмотреть знаменитый замок О’Кенигсбург, а вечером смотаться в Германию, в Баден-Баден. Благо ехать от Бадена до Страсбурга всего-то минут сорок, не больше. А я там еще ни разу в жизни не была. Только слышала, что в городе есть замечательные термальные купальни, которые существуют чуть ли не с римских времен, и, само собой, бесчисленные казино. Кажется, именно в Баден-Бадене в свое время окончательно свихнулся на азартных играх Достоевский. И вроде как там же умер. Хотя точно не припомню. Если я когда-то о нем и читала, то только в школе. С тех маразматических времен у меня в доме нельзя отыскать ни единой книги, кроме деловой литературы: по маркетингу, продажам, тренингам и управлению персоналом. И, я считаю, правильно. Не хрен забивать себе голову всякой мутью, страдать поисками «смыслов жизни». А потом еще удивляться, откуда все время депрессии? Отчего я такая бедная? Да работать потому что надо, деньги зарабатывать, а не фигней страдать! Голова должна приносить человеку материальную пользу — поэтому мысли свои необходимо направлять в правильное русло. Я придвинулась к окну автомобиля и стала всматриваться в зеленые пейзажи. Из Страсбурга мы к этому моменту уже выехали.

О’Кенигсбург я увидела издалека — когда мы еще неслись по автобану. Огромный, построенный из песчаника замок с медной крышей на квадратной башне привольно разлегся на самой вершине мохнатого, покрытого лесами холма. Как там писали в книжке? «Расположен на высоте более семисот пятидесяти метров над Рейнской равниной». Надо же! Впечатляет. И красиво до слез.

Последние десять минут пути машина ехала по серпантину в гору, заросшую густым сказочным лесом, на верхушке которого плясало яркое солнце. Деревья были старыми, огромными. Перед автомобилем с бешеной скоростью проносились их необъятные стволы. В глазах у меня началось такое стремительное мельтешение теней и пятен света, что я почувствовала дурноту. А еще эти чертовы вихляния по узкой дороге. Я постаралась отвлечься и не смотреть на асфальт, по краям которого возвышалась теперь стена красного песчаника с вплетенными в нее мощными корнями деревьев. Так-так, срочно нужно о чем-нибудь подумать. А вот интересно, сколько времени занимал этот подъем без машины, в двенадцатом веке, когда строился замок? Явно же не один день. А ведь все продовольствие возили из расположенных у подножия холма деревень. Вот уж точно некогда было в те времена людям задумываться о высоких материях: все силы уходили на быт. Разве что герцоги, епископы, графы — сменявшие друг друга хозяева замка — могли себе позволить интеллектуальную жизнь. Нет, все-таки повезло мне, что родилась я в двадцатом веке, да еще на пороге повсеместного беспредела в родной стране. В двенадцатом точно бы сгинула бесследно со своими карьерными амбициями. Ну, в лучшем случае получилась бы из меня ведьма, и спалили б на костре. Это сейчас можно вырваться «из грязи да в князи». А раньше — какая судьба отведена человеку с рождения, такую он жизнь и проживет. Невозможно преодолеть препятствия, предписанные родом или сословием. Хотя о чем это я? Женщин за людей тогда вообще не считали, их удел — дети, хозяйство, дом. Интересно, я-то как могла бы вписаться в такой стиль? Да никак! Сочла бы за благо утопиться еще в младенчестве.

Машина наконец остановилась, и я нетерпеливо выскочила из нее, не дожидаясь помощи Егора. Мысли мыслями, но еще чуть-чуть, и софителевский завтрак вырвался бы неприглядным фонтаном наружу. Только этого не хватало! Я быстро отошла от машины и встала на краю обрыва, которым заканчивалась небольшая автомобильная стоянка. В воздухе стоял густой запах сосен и влажной прошлогодней листвы, разогретой солнцем. Внизу простирались лесистые холмы, а за ними — виноградники и едва различимые в туманной дали эльзасские деревушки. Дух захватывало от этого зрелища!

Я вдыхала чистый воздух полной грудью, и он со сказочной быстротой лечил от тошноты и боли в висках. Уже не хотелось никуда уходить, и я, забыв, что еще час назад мечтала попасть в замок, опустилась на мягкую землю и скрестила ноги. И откуда у меня — всегда энергичной, не терпящей покоя — появилась в Эльзасе эта привычка замирать? Не знаю. Да и черт с ним. Главное, как же мне здесь хорошо! Я прикрыла глаза и запрокинула голову, подставляя лицо утреннему солнцу. Сзади послышались осторожные шаги, но мне лень было шевелиться: хотелось сидеть так, застыв, пока не затекут все мышцы. И я сидела. Долго-долго. Потом открыла-таки глаза, оглянулась, пытаясь отыскать взглядом Егора. Оказывается, он бесшумно присел неподалеку, всего в паре метров от меня. Поймав мой взгляд, он улыбнулся.

— Пойдем? — в его голосе прозвучало извинение. Словно он отрывал меня от государственно-важных дел.

— Куда? — не до конца очнувшись, я даже растерялась.

— В замок, — он кивнул в сторону входа головой. — Вы же отдохнули?

— Да.

Он поднялся первым и подал мне руку. Ладонь его оказалась неожиданно твердой и одновременно нежной. Так странно. Я оперлась на руку Егора и тоже встала.

Мы подошли к кассам у южного фасада. В выходной день народу приехало много — немцы, французы с детьми, группы японских и еще каких-то туристов. Все послушно топтались в очереди, подставляя солнышку кто лица, кто спины. Я купила билеты, и мы отправились к входу.

Деревянные, почерневшие от времени ворота стояли открытыми, а под древней аркой расположилась обыкновенная железная вертушка, через которую посетители входили в вымощенный камнями двор замка. Благодаря работе у меня давно уже сформировалась просто-таки неистребимая тяга к планированию и последовательности, поэтому первым делом я остановилась перед стендом, на котором красовался внутренний план замка. И какой-то текст. Но с чтением по-французски дела мои обстояли плачевно, язык я учила в основном «методом погружения», на слух: на другие способы времени никогда не оставалось.

— А что здесь написано? — чтобы не мучиться напрасно, я решила использовать Егора. Зря, что ли, он столько лет благодаря мне во Франции живет?

— Пишут, что в двенадцатом веке замком владели братья Гогенштауфен, в тринадцатом он перешел к герцогам Лотарингским, а потом — к епископам Страсбургским, — добросовестно начал Егор переводить всю эту дребедень.

— И что, здесь с двенадцатого века все так и сохранилось? — прервала его я. Что меня действительно приводит в трепетный восторг — так это древние камни и постройки. Странно, что я — дитя панельных домов и монолитов — каким-то чудесным образом верю в то, что старые стены помнят всех своих обитателей и при желании могут многое рассказать. Главное, уметь слышать.

— Подождите, сейчас посмотрим. — Егор быстро пробежал глазами по строкам. Я топталась на месте от нетерпения. — Да нет, к сожалению. Во время Тридцатилетней войны замок разрушили и разграбили шведы. А, вот, смотрите. Тут написано, что в 1889 году О’Кенигсбург был подарен кайзеру Вильгельму II. И тогда он лежал в развалинах. Восстановили все начиная с 1908 года.

— Ну-у, — я здорово расстроилась. Даже сама не успела заметить, как надула губы.

— Что такое? — Егор улыбнулся. Я быстро взяла себя в руки и сотворила нейтральное выражение лица. — Вы разочарованы?

— А вы как полагали? — набросилась я на него. — Могли бы сразу предупредить, что все здесь подделка!

— Но, Маргарита Семеновна, — кажется, Егор не ожидал такого бурного наезда, — вы совершенно не правы. Здесь были проведены серьезные археологические исследования, изучались документы, все внутреннее убранство замка воссоздано по фрагментам…

— Хватит! — я отвернулась и направилась к двери, ведущей в кухни и подвалы замка. Хотя чего, собственно, я так завелась? Видимо, по привычке. Замок и вправду был прекрасно отреставрирован и выглядел более чем достоверно.

Егор преданно тащился следом и время от времени давал простенькие комментарии, заглядывая в брошюрку, полученную на входе.

— А-а, вот это одна из самых больших бочек Эльзаса, — Егор показал на углубление в стене, где разместилась необъятных размеров старинная емкость. — Кстати, сохранилась с тех самых времен, века с четырнадцатого.

— Ясно. — Я оценила его старания и украдкой улыбнулась. — А что в ней держали, не знаете?

— Вино, насколько я понимаю. — Егор подошел поближе. — В Средние века ни один уважающий себя рыцарь, герцог или граф не пил воды. Это считалось уделом простолюдинов. Так что черпали вот таким ковшом, — он показал на вытесанный из цельного куска дерева старинный ковш, висевший рядом, — прямо из бочки, чтобы утолить жажду.

— А дамы? — заинтересовалась я.

— А дамы, думаю, не отставали, — неуверенно предположил он. — Иначе в те времена вряд ли можно было выжить — холодно, как в склепе, мужики кругом дикие: то в пояс верности норовят заковать, то еще чего удумают.

— Да? — черт меня дернул развернуть эту тему. Точнее, не черт, а веселый бесшабашный бес, появившийся вдруг внутри. — А вы, Егор, что против пояса верности имеете?

— Ну, как бы вам объяснить, — он, засмущавшись, старался смотреть куда-то поверх моей головы, — во-первых, негигиенично. Во-вторых, за пару дней ношения обеспечены кровавые потертости и мозоли: он же из железа. А там рукой подать и до заражения крови…

— Егор! — я торопливо прервала его, пожалев о глупом вопросе. Прозвучали эти разъяснения отнюдь не романтично. — Откуда такие подробности?

— Читать люблю, — пожал он плечами. — Кстати, в наше время пояса верности делают из нержавеющей стали. Их китаянки в Индонезии надевают, выходя из дома, чтобы не изнасиловали: там к китайцам коренное население относится враждебно. Всякое может произойти.

— Понятно. — Я решила свернуть эту «светскую беседу» и, по привычке язвить в адрес подчиненных при малейшем удобном случае, отчитала сотрудника менторским тоном: — Вы бы лучше теорией продаж занялись, чем читать всякую муть. Больше пользы бы было от вашей работы.

Егор пропустил замечание мимо ушей. Видимо, прекрасно понимал, что из-за пустяков не стоит со мною ссориться. Что ж, это делает ему честь. А может, маркетинговые и коммерческие заморочки его в принципе не очень интересуют и он не собирается этого скрывать? Тогда с его стороны такое поведение — форменное хамство. Поразмышляв об этом пару минут, я так и не определилась с выводами, махнув на них рукой, и мы отправились в глубь замка.

По бесконечным комнатам и коридорам мы бродили так долго, что у меня в результате даже ноги заболели. Ну, конечно — зачем было босоножки надевать? Подумаешь, в кроссовках не стильно, зато удобно! Нет ведь, даже на отдыхе думаю об имидже деловой леди. Смешно мы, наверное, смотримся с Егором — он весь такой неформальный, а я — как на прием к президенту. Хотя… В Европе давно никто на подобные глупости внимания не обращает.

На следующих этажах, куда я проковыляла на своих бедных усталых ножках, расположились комнаты рыцарей и спальни для гостей, а самые впечатляющие залы — Кайзеровский зал, Оружейный зал и Лотарингская комната — разместились с западной стороны. Я даже забыла о своих ногах — такой завораживающе-красивой была обстановка — и погрузилась в умело воспроизведенную художниками средневековую атмосферу.

Кайзеровский зал предназначался для торжеств: внушительных размеров стол и стулья посреди огромной комнаты, украшенной рыцарскими доспехами. А еще — мощная, свисающая с потолка на толстой цепи замысловатая люстра, сделанная, как мне показалось, из костей каких-то животных. В Оружейном зале вдоль стен тянулись стенды с доспехами и холодным оружием — копьями, мечами, арбалетами. Рукоятки копий были потерты, лезвия мечей — в зазубринах. Оружие было самым что ни на есть настоящим, не раз побывавшим в сражениях. Я вспомнила девушку из Музея Эльзаса, которая говорила о том, что у них дома хранится целая коллекция оружия, принадлежавшего предкам. Возможно, и эти экземпляры также были куплены для украшения замка в домах бережливых жителей Эльзаса. А в Лотарингской комнате под потолком, над самым столом, висел дракон. Как сообщил Егор, заглянув в брошюрку, — дракон Граули из немецкого фольклора. Кажется, Граули был мастерски вырублен из дерева: огромный мускулистый хвост, тонкие перепончатые крылья, прижатые к животу когтистые лапы и мудрые зеленые глаза. Ощущение было таким, словно это был и вправду некогда живой, а теперь вот засушенный и подвешенный на крюк крылатый зверь.

Одним словом, о том, что мы приехали в О’Кенигс-бург, я не пожалела. А когда, пройдя многочисленные залы и апартаменты на всех этажах, мы вышли в Верхний сад и подошли к Большому бастиону, откуда открывался сказочный вид на расположившиеся под нами равнины и соседние замки, от переизбытка чувств я чуть банально не потеряла ориентацию в пространстве. Даже было покачнулась, но Егор моментально среагировал и поймал меня под локоть.

Руку обожгло. В памяти, непроизвольно и негаданно, всплыл недельной давности сон, в котором Егор точно так же дотронулся до моего локтя, а я не смогла справиться с накатившими ощущениями.

Я выдернула руку и отошла на шаг в сторону, вцепившись в каменные стены, чтобы не упасть. Вот только незапрограммированных реакций организма на своего подчиненного мне не хватало! Откуда что берется, черт возьми! Еще минут десять я «любовалась» видами с башни, переживая глубокий тактильный шок. Ну, дура, допрыгалась. Разве можно было планировать такой долгий отдых, не позаботившись о сексуальной части программы? Не хватало только начать на собственных сотрудников от безысходности кидаться.

Это, оказывается, когда пашешь сутки напролет, подобные глупости интересуют не чаще, чем раз в два месяца. А тут — свежий воздух, прогулки, долгий сон, хорошая кухня. Надо было с Настей договориться, взяла бы с собой кого-нибудь из ее остолопов — лучше всего Сашку — на две недели. Самое смешное, думала же об этом, да только связываться не захотелось: ночью, понятно, с ним хорошо, а днем что я с этим дегенератом малолетним буду делать? По замкам за собой таскать и вместо того, чтобы наслаждаться видами, слушать беспрестанное нытье: «Рита, я проголодался», «Рит, давай сходим в казино», «Риточка, а я видел у Кардена такие брючки! Купишь?». Да ну на хрен! Перетерплю как-нибудь. Просто нужно душить эти реакции в зачатке: не самое страшное, что может в жизни произойти.

Из замка я выходила мрачная — погруженная в свои мысли. Не ожидала я от своего организма такого предательства! В жизни же меня подобные вещи не волновали, а если учесть основной опыт общения с мужиками, то и вовсе должны были вызывать отвращение. Да так оно, по большому счету, и было. Даже Настиных придурков я изредка «увольняла» из клуба только потому, что хотелось лишний раз щелкнуть особь мужского пола по носу: «Смотри, ты — ничтожество, а я — королева». Дощелкалась, черт возьми! Кто бы мог подумать?!

— Маргарита Семеновна, вы как себя чувствуете? — Егор догнал меня и озабоченно заглянул в лицо. Кажется, он подумал, что у меня от высоты голова закружилась или плохо мне стало. Угу. Знал бы, что за «недуг» меня подкосил на самом деле.

— Неважно. — Я демонстративно прижала пальцы к вискам. Решила подыграть. — Голова сильно закружилась.

— Это от высоты, — убежденно произнес он, — я сам к краю никогда не подхожу, начинает мутить. И вам не стоило так близко.

— Пройдет. — Я, не сбавляя шага, двигалась к выходу.

— Может, посидим? — он старался не отставать. — Отдохнете немного — вон там есть скамейка. Вам лучше станет.

— Пройдет, — повторила я, не меняя бесцветных интонаций.

— Рита, — от неожиданности я остановилась как вкопанная, — ну ты же не железная. — В его голосе звучала такая искренняя забота и даже испуг, что я не смогла рассердиться. — Побереги уже себя!

— Послушайте, — кажется, голос мой звучал не зло — только устало, — мы с вами не пили на брудершафт. И не собирались.

— Простите. — Егор отвел глаза. — Я не специально, вырвалось.

— Поехали.

Не дожидаясь, когда Егор откроет передо мной дверцу, я села в машину — на этот раз вперед. Боялась, что на живописном серпантине меня снова затошнит. Однако на этот раз обошлось. Да и обзор был гораздо лучше — я успевала рассмотреть чуть ли не каждое дерево старого леса. Пора бросать пижонскую привычку ездить только на заднем сиденье автомобиля — по крайней мере, до Москвы. А то ведь так и не увижу толком ничего.

— Заедем пообедать? — Егор осторожно притормозил у съезда на автобан.

— Как хотите. — Настроение так до конца и не наладилось.

— Маргарита Семеновна, — Егор все еще держал ногу на педали тормоза и смотрел на меня. Кажется, чуть испуганно, — вы у нас начальница — вам и решать. А я только слушаю и повинуюсь.

— Ладно, — я невольно улыбнулась, — заедем. А куда?

— Да тут неподалеку две чудные деревушки: Рибовиле и Рикевир. Вам какая больше нравится?

— Рикевир, — повторила я последнее название. Какая мне, на самом деле, разница? Но если уж мы начали игру «Решения принимаю я», да будет так.

С Рикевиром я не прогадала. Даже забыла на время, зачем мы сюда заехали, зачарованно оглядываясь по сторонам. Деревушка была крохотной, но такой живописной, что, увидев раз, ее нельзя было не запомнить на всю жизнь. Сразу за древней крепостной стеной, бережно окружавшей селение, начинались ухоженные виноградники. А в самой деревушке, старинные улочки которой были вымощены камнями, на каждом шагу взгляду открывались чудесные фахверковые дома, уютные дворы, украшенные цветами колодцы, порталы, фонтаны или эркеры. Все вокруг выглядело таким чистым и аккуратным, словно местные жители и улицы, и дворы считали продолжением своего дома. Да и, честное слово, здесь возникало такое ощущение, что люди живут одной семьей — населения всего-то тысяча двести человек, как сказал Егор. Бог ты мой, у нас в «РусводКе» народу работает больше!

Я еще долго бродила по этой милой деревушке, а Егор послушно ходил за мной следом. Потом я нырнула под вывеску какого-то винштубе и, поздоровавшись с милой хозяйкой, села за свободный столик во дворе. Егор с улыбкой опустился рядом.

— Вы меня даже не спросили, где здесь лучше пообедать, — сказал он с едва заметным укором.

— Сегодня у меня интуиция, — я подперла подбородок рукой. Внутри уже снова плясали веселые, и, надеюсь, безобидные черти, — я все выбираю сама.

— Ну, тогда не вмешиваюсь, — согласился Егор.

Правда, сама я ничего выбирать не стала — пригласила к столу хозяйку и попросила рассказать, что у нее готовят лучше всего. За неделю жизни в Страсбурге мой французский однозначно воспрял духом и теперь чувствовал себя вполне непринужденно. Дама с самой доброй улыбкой отрекомендовала нам чудесный гусиный паштет в тесте, рыбный шокрут, а на десерт — яблочный штрудель. С вином я тоже положилась на нее — отчего-то эта полная улыбчивая эльзаска в чистом льняном фартуке с вышитой на нем гигантской ромашкой понравилась мне без всяких оговорок. Оказалось, что у нее лучше всего пить «Розенбург». Я и не возражала. А Егор продолжал исповедовать свой новоявленный принцип: «Слушаю и повинуюсь», что меня и устраивало в полной мере.

За обедом мы говорили мало — во-первых, все оказалось таким вкусным, что прерываться на долгие разговоры было бы просто кощунством. А во-вторых, мне сейчас больше нравилось рассматривать уютный эльзасский двор, стены старого дома, посетителей ресторана, с большинством из которых хозяйка была знакома. И еще прохожих, которых я видела сквозь низенькую арку, ведущую с улицы во двор, а они меня нет.

— Куда теперь? — Егор наконец решился задать вопрос — я уже минут тридцать как сидела, откинувшись на спинку стула с совершенно отсутствующим видом.

— Поедем в Баден-Баден. — Сегодня я кровь из носу собиралась выполнить всю намеченную развлекательную программу. В следующую субботу улетать, а в будние дни не разъездишься: водитель на работе.

— Отсюда километров сто двадцать. — Он посмотрел на часы. — А вы куда планируете успеть? Если в купальни, то нужно ехать сейчас, если в казино, можно не торопиться.

— В купальни, — я поднялась со стула, предварительно отсчитав хозяйке заведения двести евро. — Терпеть не могу казино.

— Да? — Егор удивленно вскинул брови, но от комментариев воздержался. — Ладно, как скажете. Только, раз уж мы оказались на Эльзасской дороге вин, предлагаю проехать через деревни. Заглянуть в винные погреба.

— Не возражаю, — одобрительно кивнула я.

И дальше понеслось. Для начала мы все-таки заехали в Рибовиле — по дороге — и зашли в первый попавшийся винный погребок. Заведение с обыкновенной железной дверью и крутой узкой лестницей, ведущей вниз, оказалось внутри огромным подвалом, тонувшим в загадочном полумраке. В просторном помещении расположились громадные бочки, высокие пыльные ячейки, забитые бутылками до самого потолка, и деревянная барная стойка, на которой были разложены проспекты с марками вин и расставлены традиционные эльзасские бокалы с зелеными ножками. Егор, не дав опомниться, подвел меня к стойке. Широко улыбающаяся девушка в аккуратном фартучке и платочке моментально поставила перед каждым из нас по шесть бокалов и выжидательно уставилась на Егора.

— Ну как, пробовать будем? — поинтересовался у меня он.

— А что, разве еще можно отказаться? — удивленно спросила я, любуясь блистательной батареей выставленных передо мной бокалов. В прозрачном стекле плясали огоньки свечей, расставленных по краям стойки.

— Да можно, конечно, — пожал он плечами. — Но не стоит. Предлагаю начать с «Креманта». А дальше — по порядку. — Он кивнул девушке и быстро что-то сказал.

Та моментально извлекла невесть откуда еще два бокала, не широких, а высоких и узких, сняла с полки пузатую бутылку из толстого стекла, вытащила пробку и наполнила бокалы игристым вином, сиявшим изнутри живым золотом. Егор поднял оба бокала. Один протянул мне.

— За ваш отдых, — сказал он, склонив почтительно голову, — чтобы он был прекрасным и незабываемым.

— Кажется, кое-что здесь зависит и от вас, — ответила я, не сразу обратив внимание на двусмысленность своей фразы.

— Приложу все усилия, — улыбнулся Егор и прикоснулся своим бокалом к моему.

Девушка смотрела на нас улыбаясь — будто разделяла наш праздник, хотя, разумеется, не поняла ни слова из сказанного. А я подумала, как необычно смотрится Егор в своих обтрепанных джинсах среди этих бочек, бокалов, свечей. Словно переместился назад во времени. Забавно.

Мы выпили. «Кремант» пощипывал язык и был чуть более кислым, чем хотелось. А дальше все пошло по необычному для меня, но привычному для всех остальных действующих лиц сценарию. Девушка одну за другой брала с полок открытые бутылки, наполняла два бокала на зеленых ножках — передо мной и перед Егором — и торжественно провозглашала: «Pinot Blanc», «Riesling», «Gewurztraminer», «Sylvaner», «Muscat»… Мы задумчиво принюхивались, болтали вино в бокале, чокались, медленно выпивали. Где-то на этапе «Sylvaner» я обнаружила, что вкуса больше не различаю. Да и вообще не различаю ничего, кроме ровного и приятного шума в голове. Додегустировалась! Опасаясь за остатки своей репутации, я сообщила, что нам достаточно. Мы уже выбрали. И попросила девушку упаковать две бутылки «Гевурцтраминера» и две «Муската», даже не взглянув на цену. Как выяснилось на кассе, цена оказалась просто-таки смешной. За четыре бутылки, сложенные в красивую картонную коробку, я отдала всего двадцать пять евро. Копейки! В Москве каждая такая бутылочка стоила бы как минимум пятьдесят. И во мне проснулся неуемный охотничий азарт.

Я чуть не забыла, что мы едем в Баден-Баден, протащив Егора еще через две деревни с винными погребами. В каждой мы что-то пили, я что-то покупала, а мой верный джинн — «слушаю и повинуюсь» — таскал тяжелые коробки в багажник. Чего я до сих пор так и не пойму — так это где была моя голова и почему я ни разу не подумала о том, что не утащу всю эту тяжесть в Москву. Ну, максимум три-четыре бутылки. А остальное-то куда девать? Кстати, названий деревень, по мере покидания которых в мозгу все усиливался ровный гул, я тоже не помню.

В конце концов Егор взял ситуацию под контроль и сообщил, что если мы не свернем наконец с заколдованной винной дороги, не видать нам сегодня термальных источников как своих ушей. В Каракалу — известные баденские купальни — нужно прибыть как минимум за три часа до закрытия. А иначе никакого смысла приходить туда уже нет. Я прослушала все эти доводы и смирилась — к тому времени ноги меня уже все равно не держали, и приходилось прилагать неимоверные усилия для того, чтобы играть относительную трезвость. Посему я с облегчением свернулась клубочком на заднем сиденье автомобиля и своевременно решила заснуть.

Глава 4

Когда мы въехали в Баден, было уже темно. Егор высадил меня и мою сумку с купальными принадлежностями у входа в Каракалу, а сам поехал ставить машину на подземную стоянку. Я прошла сквозь стеклянную вертушку в просторный холл, пахнущий бассейном. Заплатила за три часа, взяла пластиковую входную карту и поднялась вверх по широкой лестнице. Система была такая: с помощью карты проходишь через турникет, потом идешь в любую свободную кабинку, закрываешься там, снимаешь с себя все, надеваешь купальник. Выходишь из кабинки уже с противоположной стороны — там стоят железные ящики для одежды. Складываешь вещи в любой открытый ящик, вставляешь карту изнутри, получаешь возможность закрыть шкафчик на ключ, приделанный к мягкому пластиковому браслету. И идешь, захватив с собой только полотенце, в душ, а потом в бассейны с минеральной водой. Все это я успела изучить, исподтишка наблюдая за другими посетителями. Таких новичков, как я, здесь явно было немного — кажется, немцы и французы из окрестных городов старательно ездили сюда чуть ли не каждые выходные.

Бассейнов было несколько: огромный в центре зала, два небольших — слева и еще два на улице. Я кинула полотенце на ближайшее свободное пластиковое кресло и зашла в воду. Вино еще не выветрилось до конца ни из головы, ни из всего охваченного негой тела. И алкогольное тепло, согревавшее изнутри, слилось с теплом минеральной воды. Себя я уже не ощущала — только охвативший все существо восторг. Я проплыла по периметру бассейна, аккуратно избегая столкновений с остальными отдыхающими — по большей части толстыми, плотоядно улыбающимися немцами. Потом выбралась из воды на противоположном конце бассейна по узкой железной лесенке, ощущая на своей спине и голых ягодицах — черт бы побрал этот не в меру откровенный купальник — заинтересованные взгляды, и постаралась как можно быстрее снова окунуться в воду. Разведя ладонями полиэтиленовые занавески, я вошла в бассейн, расположившийся на улице. Посреди довольно большого пространства воды в огороженной «ванночке» бурлили безудержные пузыри, то и дело накрывая с головой влюбленную пару, которая в состоянии, близком к экстазу, целовалась внутри этого оазиса блаженства. Я с трудом пробралась в ту же «ванночку» — бурлящие потоки все время норовили вытолкнуть меня наружу — и зацепилась за специальные поручни под водой. Было так хорошо в этом гигантском джакузи, что я прикрыла глаза и разве что не замурлыкала от удовольствия: над головой в зеленых ветвях пели птички, все тело, каждый его миллиметр, старательно ласкали нежные пузырьки. Но не прошло и минуты, как к пузырькам присоединилась чья-то осторожная рука. Я вздрогнула, и, открыв глаза, испуганно огляделась. Всего в полуметре от меня барахтался молодой черноволосый парень — то ли итальянец, то ли грек — поди их разбери. Глаза юноши были прикрыты, а тело погружено в воду по самый подбородок. Наглец делал вид, что наслаждается водными процедурами, а все остальное нимало его не интересует. Я недовольно фыркнула и отодвинулась. Однако не прошло и секунды, как настырная рука вновь меня настигла. Я подумала было, что пора вылезать из этой гиперсексуальной купели, пока не поздно, но что-то — скорее всего, еще гулявшее в венах вино — меня остановило. Рука прикасалась нежно, даже, если так можно выразиться, деликатно — не стремилась пробраться к груди или залезть между ног: поглаживала, чуть прикасаясь, бедра и талию. «Ну и хрен с ними, с приличиями, — подумалось мне, — никто ж не видит!» Я прикрыла глаза и постаралась расслабиться. Струйки воды, бьющие из стены на уровне талии, обворожительные пузырьки заодно с чьей-то ласковой ладонью делали свое дело: я теряла разум и контроль над собой. Чуть приподнявшись, высунулась из воды по плечи и добилась того, чтобы один из самых жестких подводных потоков попадал между ног.

— Маргарита Семеновна!

Я вздрогнула от испуга и чуть не ушла с головой под воду: слова прозвучали у самого уха. Поглаживания тут же прекратились, струя воды, как и положено, переместилась к талии. Я посмотрела в сторону своего то ли итальянца, то ли грека — он улыбнулся загадочно и отодвинулся — и только после этого обернулась на голос.

— Да? — кивнула я разочарованно голове Егора, которая торчала теперь из бурлящей воды справа от меня.

— Вам здесь нравится? — спросил он, поблескивая в полутьме обнаженными в улыбке зубами.

— Вполне, — я окончательно сникла. Не добравшийся до желанного финиша организм впал в состояние, близкое к торможению. — Вода теплая.

— Она еще и полезная! — радостно сообщил Егор. — Знаете, какой шелковой кожа потом становится?

Да-а-а. Какие, оказывается, глупости интересуют современных мальчиков.

Что ответить на это своему подчиненному, я не знала. Да и сложно было изображать из себя строгую тетку, когда за секунду до того тебя чуть не отправили в открытый космос блаженства. А он пришел и все испортил. Что-то, кстати, не припомню я, чтобы мы договаривались вместе купаться. Ч-черт! Нужно было заранее прямым текстом объяснить, что не собираюсь я принимать одну с ним ванну — пусть даже и размером с бассейн, — и попросить где-нибудь меня подождать. Теперь вот влипла из-за собственной безответственности в идиотскую ситуацию! К тому же не в первый раз за день — ничему меня жизнь не учит. Да как я перед ним из воды-то выходить буду — нет ведь ничего на мне, кроме пары фривольных тряпочек?! Бл-л-лин! Начальница!

— А не хотите в сауну сходить? — подлил масла в огонь Егор. — Только полотенце надо взять.

— Егор, — я уже разве что не скрипела от злости зубами, — вы идите. А мне и здесь хорошо. Было. Я останусь.

— Ну, смотрите, — Егор пожал плечами и начал пробираться к выходу из джакузи, — только имейте в виду, больше двадцати минут подряд сидеть в минеральной воде нельзя!

— Я учту. — И откуда ты только на мою голову свалился такой умный?!

Все удовольствие от джакузи он мне своим предостережением окончательно испортил. А вдруг и в самом деле кожа начнет шелушиться, или еще какая-нибудь хрень произойдет. Не могу же я прийти после отпуска в офис облезлая, как кошка. Вот черт! Я провожала взглядом Егора — решила дождаться, когда он вылезет из воды, и незаметно последовать за ним. Главное только, опять в этих самых саунах где-нибудь на него не нарваться. Егор приближался к выходу. Сначала над поверхностью бассейна появились широкие плечи, одно из которых было украшено замысловатым рисунком, — я даже удивилась тому, как гармонично смотрится татуировка на его загорелой коже, — потом вынырнула ровная, блестящая от капель спина и наконец — обтянутые темно-синими плавками-шортиками ягодицы. Мне бы, конечно, самое время отвернуться, не смотреть, но словно бес попутал: я не могла оторвать взгляда от его обворожительной пятой точки, вслед за которой показались из воды мускулистые стройные ноги. Вот черт! Ну, дурища — кто же таких Аполлонов на работу берет?! Такому типажу самое место в заведении у Насти: не мозговую деятельность демонстрировать, а исправную работоспособность остальных частей тела. Как завороженная, я поплыла к выходу из уличного бассейна. Перед тем как войти в помещение, я заставила себя на пять секунд — больше не выдержала — закрыть глаза и постоять спокойно. Помогло: когда я раздвинула занавеску и заглянула в зал, Егора уже нигде не было видно.

В сауны, на второй этаж, вела довольно узкая винтовая лестница, расположенная у входа в бассейны, рядом с душевыми комнатами. Я отыскала на пластиковых стульях свое полотенце и, завернувшись в него, пошла наверх. По дороге мне то и дело попадались раскрасневшиеся толстые немцы. Все, как один, выходцы из саун нагло ухмылялись. Я сочла за благо не обращать на их гримасы никакого внимания и продолжала подниматься наверх. А зря. Только войдя в просторное помещение, из которого во все стороны расходилось множество дверей, я поняла тайный смысл плотоядных улыбок — большинство посетителей саун были абсолютно голыми! И лишь самых скромных прикрывали полотенца. У входной двери двумя стенами возвышались стеклянные полочки, на которых необходимо было оставить плавки или купальник, а дальше — заворачивайся в полотенце и вперед. Однако большая часть мужчин даже и не утруждала себя какими-то там обертываниями: представители сильного пола гордо дефилировали от двери к двери со своими свесившимися чуть набок или, наоборот, заинтересованно смотрящими в потолок естествами.

Перед входом в сауны с влажным воздухом висели ряды полотенец, разнополые посетители преспокойно обнажались и заходили внутрь; перед саунами с сухим воздухом стояли лишь тапочки — туда заходили со своим полотенцем, видимо, чтобы постелить его под себя на полку. Умом я уже поняла, что пора бы мне развернуться и выйти, но почему-то продолжала стоять, приклеившись взглядом к расслабленно перемещающимся туда-сюда мужским фигурам. Через минуту на меня начали косо поглядывать. Я развернулась на пятках и, как сомнамбула, плохо отдавая себе отчет в производимых действиях, прошлепала вниз. Теперь встречных взглядов я всеми силами старалась избегать.

«Уж лучше пусть с меня слезет кожа, — лениво думала я, болтаясь в бассейне над очередной массажной струей воды, — чем я еще раз полезу наверх». Так я и провела неизвестно сколько времени: перебираясь из одного минерального бассейна в другой и ругая бессовестных немцев. Жалко им, что ли, испортить свои купальные костюмы — почему обязательно нужно ходить при всех нагишом?

В какой-то момент мне надоело обо всем этом думать — я прикрыла глаза и погрузилась в полудрему. А потом почувствовала на своем плече чье-то, осторожное до дрожи, прикосновение. Моментально проснувшиеся мурашки побежали по всему телу. Я открыла глаза, рядом стоял Егор.

— Не спите, замерзнете, — усмехнулся он, посмотрев мне в глаза таким прямым взглядом, что стало не по себе.

— Я не сплю. — Ничего лучше не нашла, как оправдываться, идиотка! — Может, ехать пора?

— Маргарита Семеновна, — Егор рассмеялся весело и открыто (какой-то он совсем расслабленный стал после этих саун), — вот вы даже в отпуске отдыхать не умеете! Что значит пора — не пора: делать сейчас нужно только то, что хочется. Если надоело — едем.

— Да-а, — я и сама удивилась, как точно и запросто Егор подметил мой, казалось, вполне излеченный Страсбургом недостаток, — а вы, оказывается, разбираетесь в людях!

— Надеюсь, да, — польщенно согласился Егор.

— Чего ж тогда с «Гранд Домом» не договорились? — все-таки не выдержала я.

Егор среагировал единственно верным способом: отвечать не стал, но, кажется, и не обиделся. Только пожал чуть заметно плечами и переспросил:

— Так едем или остаемся?

— Едем, — выдохнула я, представляя, с какой неохотой буду вылезать из ласковой теплой воды.

В машине меня окончательно разморило, и всю дорогу до Страсбурга я смотрела малопонятные, зато до невозможного яркие эротические сны. Мне снились безликие женщины и мужчины в саунах Каракалы, которые по молчаливому взаимному согласию с упоением занимались друг с другом любовью. Я смотрела на них, изнутри уже пылая от возбуждения, и жалела о том, что никогда не смогу к ним запросто присоединиться. И мешает мне не снятый купальник, а стереотипные понятия о приличиях, да еще то, что я совсем не знаю, как это можно взять и отдаться на волю желаний: без того, чтобы кто-то из двоих за полученное удовольствие платил, без принуждения, без бесчисленных «дамокловых мечей». Сон уплыл в голубовато-сизой дымке банного пара, а я так и сидела до самого Страсбурга, откинувшись на спинку кресла и не открывая глаз. Мне не хотелось ни о чем говорить. Не хотелось видеть рядом по-мужски красивые руки и сосредоточенное — и оттого еще более притягательное — лицо Егора. Я уже серьезно боялась за себя: еще чуть-чуть, и я просто-напросто не смогу сдержаться.

Машина остановилась у «Софителя». Я открыла глаза.

— Приехали? — я сделала вид, что только проснулась, и поспешила выбраться из машины. Отчего-то дверца не поддавалась.

— Подождите, подождите. — Егор проворно вскочил с водительского сиденья и, обежав машину, распахнул дверцу. А потом подал мне руку.

— Спасибо, Егор. Сегодня был замечательный день, — я хотела сказать что-то еще, но вовремя остановилась. Для закрепившегося за мной делового имиджа стервозной тетки произнесенного и так было чересчур много.

— Спасибо вам! — ну вот, как и следовало ожидать, начались нудные расшаркивания.

— Спокойной ночи, — я поспешила прервать «официальный» диалог, тут же развернувшись и направившись к входу.

— Спокойной ночи, — услышала я в ответ. А потом неожиданно почувствовала, как Егор нагнал меня и удержал за локоть. Сердце екнуло, затрепетало между ребер, а по телу — от локтя — разбежались предательские мурашки. — Вы же вино в багажнике забыли!

— Черт! — не сдержалась я. Уж о чем, о чем, а о своих бутылках, накупленных в приступе вселенской жадности, я бы подумала в последнюю очередь!

— Не хотите забрать себе? — тут же поинтересовалась я в надежде, что Егор согласится, и тогда не придется сейчас тащить в отель всю эту тяжесть и выглядеть в глазах его работников и гостей законченной алкоголичкой.

— Нет-нет, ну что вы! — смутился Егор. — Отвезете в Москву.

— Только этого мне там и не хватало, — пробубнила я, нехотя направляясь к багажнику.

Неизвестно, куда на этот раз подевался всегда расторопный портье со своей пижонской тележкой для багажа, но видно его не было. Рядом с машиной на тротуаре выстроились три коробки — в каждой по четыре бутылки. Господи боже, ну о чем я думала?!

— Не беспокойтесь — я донесу, — утешил меня Егор.

— Ладно, разберемся, — согласилась я и взяла в руки одну из коробок. Нести все коробки сразу Егор мог бы только в том случае, если б у него обнаружилось хоть какое-то подобие третьей руки. Эта глупая мысль на тему дополнительных конечностей неожиданно произвела веселящий эффект: я улыбнулась про себя и зашагала к входу. А что, собственно, расстраиваться из-за каких-то двенадцати бутылок? Сколько успею — выпью до отъезда. В конце концов, можно и Егора на бокальчик вина пригласить: все безопаснее беседовать спокойно о работе за бутылкой слабенького эльзасского «Токая» или «Гевурцтраминера», чем барахтаться в одном бассейне или шарахаться по саунам.

Егор догнал меня, когда я уже подходила к лифту.

— Я машину на «аварийку» поставил, — сообщил он мне, — здесь просто так нельзя долго стоять.

— Так вы лучше попросите отогнать ее на подземную стоянку, — внесла я рациональное предложение. — И вам спокойней, и людям не будет мешать.

Егор посмотрел на меня удивленно, но возражать не стал: поставил коробки возле лифта, вернулся к стойке ресепшн и отдал девушкам ключи от автомобиля.

— Ну, как? — поинтересовалась я.

— Все в порядке, — отозвался Егор. — Можем ехать.

Мы вошли в лифт со своей ношей, и я поскорее нажала кнопку — не хотелось, чтобы кто-то еще сейчас оказался с нами рядом и пересчитывал в уме количество бутылок в коробках. Я и сама уже поняла, что погорячилась! Впервые в жизни повелась на грамотный рекламный ход: напоить посетителей вином бесплатно так, чтобы они купили его столько, сколько могут унести. Святой принцип французских «винных дорог». А поскольку все на машинах… От бедности виноделы и хозяева винных погребов в Эльзасе при таких условиях точно не умрут. Понятно, почему так непросто торговать во Франции водкой!

По коридору мы шли по-деловому и торопливо: мне хотелось поскорее задвинуть куда-нибудь чертовы коробки и забыть о них.

— Уф! — я запихала свою часть ноши под туалетный столик и, с облегчением вздохнув, села в кресло.

— Кажется, все, — то ли обрадованно, то ли разочарованно произнес Егор, размещая свои коробки рядом с моей. — Так я пойду?

— Куда, интересно? — не успела я оглянуться, как веселый бес, видимо выходивший погулять, снова в меня вернулся. — У вас что, семеро по лавкам?

— Да нет, — совершенно серьезно ответил мой милый подчиненный и чуть заметно покраснел.

— Тогда доставайте бутылку и открывайте, — распорядилась я.

— С удовольствием, — как всегда, на автомате сказал Егор заученную фразу и полез под стол. Вид сзади у моего подчиненного и в джинсах был вполне ничего.

Я мысленно обругала себя «похотливой теткой» и запретила себе разглядывать чресла сотрудника. Хотя, похоже, эта задачка была выше моих скромных возможностей. Странно, но Егор даже не поинтересовался, какое именно вино доставать, — кажется, он физически чувствовал на себе непристойный взгляд и торопился принять любую другую, менее двусмысленную в этом отношении позу.

— Вот, — сообщил он, когда открытая бутылка «Сильванера» была поставлена на кофейный столик рядом со мной. — Теперь все?

— Не совсем, — желание погонять Егора, как мышонка, явно исходило от внутреннего беса.

— Что еще я должен сделать? — послушно спросил наивный «мышь».

— Ой, — я не выдержала и рассмеялась, представляя себе, в какой именно список мог вылиться весь набор моих требований, и весело махнула на Егора рукой, — да ничего вы не должны! Если есть желание — выпейте со мной. Надо же куда-то девать результат набегов на винные погреба.

— С удовольствием! — вот теперь он точно обрадовался. Слава богу! А то уж мне начало казаться, что я имею дело с хорошо обученным, но совсем бесчувственным пажом. Ну, или кем-то вроде.

Вино забулькало, наполняя гостиничные бокалы. Оно было прозрачным и с кислинкой даже на вид.

— А вы поужинать не хотите? — виновато спросил Егор. Судя по всему, он зверски проголодался после всех этих бассейнов и саун — даже у меня, несмотря на сытный обед в Рибовиле, давно сосало под ложечкой. — Можно куда-нибудь сходить.

— Ну уж нет, — запротестовала я, расстегивая и снимая осточертевшие босоножки, — походов с меня на сегодня хватит. Лучше закажем что-нибудь в номер. — И я протянула ему гостиничное меню.

Пока Егор изучал не слишком длинный список блюд и консультировался со мной по каждому пустяку, я с наслаждением вытянула босые ноги и почти разлеглась в своем кресле. Тело приятно ныло после долгих прогулок по средневековому замку и улочкам старинных эльзасских деревень, после подводных массажей от пяток до плеч и купания в минеральной воде. Телу было так хорошо, что и не передать. Его только чуть-чуть донимали жажда и голод, но именно их мы и собирались в ближайшее время устранить. И в этой небольшой отсрочке была своя, предвкушающая, прелесть. Было еще какое-то неясное вожделение — возбуждение само по себе, — но я предпочла пока на эту тему не думать.

— Выбрали? — спросила я.

— Да, — Егор подошел к телефону, поговорил несколько минут и весело сообщил: — Все, через двадцать минут принесут. А пока предлагаю выпить.

— Не возражаю! — радостно подхватила я. — За что будем пить?

— Как за что? — удивился он. — Разумеется, за отдых. И за то, чтобы вы научились получать удовольствие от жизни! Нельзя же быть таким трудоголиком.

— Смотрите, — рассмеялась я, — если научусь, мне расхочется работать. Буду все валить на своих подчиненных — на вас в том числе.

— Ну и валите! — с готовностью предложил Егор. Мы со звоном чокнулись и сделали по первому, жадному, глотку.

За первой бутылкой вина и разговорами о влиянии алкоголя на мозг человека — кто его знает, почему потянуло на эту тему, — время до того, как принесли ужин, пролетело незаметно. На этот раз обошлось без экзотики: улиток, паштетов, шокрутов и прочих эльзасских изысков. Обыкновенный салат из зелени, свиная отбивная и жареная картошка. Ну и, чтобы совсем уж не забывать о том, что отпуск у меня во Франции, — огромная тарелка со всевозможными сырами и горсточками винограда.

Кажется, такой голодной я не была лет с пяти — с наслаждением отправляя в рот кусок за куском, я никак не могла остановиться. Даже урчать хотелось от удовольствия. Егор тоже не отставал. Скорее всего, подумалось мне, Баден-Баден — это такое специальное заколдованное место, где снимаются все возможные приличия и запреты. Остается только огромное, дышащее полной грудью и сверкающее счастливым взглядом «ХОЧУ». Где-то на половине второй бутылки вина — на этот раз Егор долго копался в коробках, отыскивая аналог предыдущей, а я едва сдерживалась, чтобы не дотянуться до его обтянутых джинсами крепких ягодиц рукой, — я осознала, что безбожно пьяна. С чего это вдруг?! «Сильванер» не просто казался, а действительно был самым слабеньким из всех эльзасских вин.

Тарелки мы собрали на поднос и выставили за дверь. На журнальном столике остались только два бокала и ополовиненная бутылка. Слова у нас обоих — резко и внезапно — закончились сами собой. Теперь я боялась только одного: что Егор встанет, вежливо попрощается и уйдет. Но пока он продолжал сидеть — то ли тоже опьянел настолько, что потерял контроль над ситуацией, то ли давно все понял и принял решение плыть по течению, положиться на излюбленный русский принцип: «Будь, что будет». Неважно. Главное, Егор не уходил, и у меня появился шанс.

Мне вдруг стало совершенно наплевать на имидж, на приличия и последствия. Никогда в жизни ничего мне не хотелось так сильно, как обладать сейчас этим мужчиной. Хотя, если честно, плевать каким — мне до зарезу был нужен любой более-менее смазливый мальчишка, которого можно использовать по назначению. Я молча смотрела на Егора, пристально, чуть исподлобья, передавая во взгляде одну-единственную мысль: «Я безумно тебя хочу». Егор сидел, загипнотизированный, словно кролик, и даже не шевелился. Стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть добычу, я осторожно переместилась с кресла на краешек кровати и оказалась рядом с ним. Не отрывая взгляда от глаз Егора, в которых явно читались теперь и недоумение, и абсолютная нерешительность, я прикоснулась рукой к его колену, приблизила лицо к его лицу и поцеловала. Глаза закрылись сами собой, и я невольно застонала от наслаждения — его губы были не по-мужски мягкими и податливыми, а язык робко, едва ощутимо, отвечал на мое властное и даже грубое проникновение. Я была не в состоянии выпустить Егора из своих объятий и губ, каждое крошечное ощущение в подушечках пальцев, в ладони, на кончике языка вливалось в глубины моего существа, образуя безудержный, страшный в своей силе водоворот. С трудом, но я прервала первый в своей жизни, и оттого еще более болезненный, по-настоящему желанный и страстный поцелуй.

— Иди ко мне, — тихо позвала я. Голос предательски дрожал и грозил сорваться на хрип.

— Рита, не надо, — Егор смотрел на меня испуганно.

— Почему? — спросила я, не желая слышать ответа на этот вопрос. Мне было все равно — почему! Даже если бы я знала, что в результате нашей страсти небо рухнет на землю, сейчас мне было наплевать.

— Не надо, — повторил Егор и посмотрел мне в глаза. — Мы все испортим.

— Я тебе не нравлюсь? — у меня больше не было времени тянуть кота за хвост, нужны были сильные аргументы: еще полсекунды, и я начну дрожать крупной дрожью, не умея спрятать от его глаз свое обезумевшее вожделение.

— Нравишься. Не то слово!

Я снова, еще более настойчиво, завладела его губами.

— Тогда не думай, — прошептала я в коротком промежутке между поцелуями. — Я хочу жить. Ты сам говорил.

— Рита…

— Просто не мешай мне, — я начала задыхаться, сердце колотилось уже где-то в горле, — я так хочу.

Черт его знает, что именно переключилось в моей голове, но реакция оказалась необратимой. Мне захотелось стать собственницей, хозяйкой, королевой. Я должна была завладеть его телом во что бы то ни стало. Завладеть однозначно и грубо, по-животному, повинуясь неотступному инстинкту. Я сбросила одеяла с кровати на пол и подошла к Егору, глядя на него сверху вниз. Потом взяла его руку, которая лежала на подлокотнике кресла тяжело и безжизненно. Большая и мягкая ладонь удобно легла в мою и ожила. Егор посмотрел долгим взглядом мне прямо в глаза, поднялся и послушно пошел за мной.

Я раздевалась сама — не хотела, чтобы он путался во всех этих молниях-застежках-крючках. Егор молча следовал моему примеру. Полная луна с бесстыдным любопытством наблюдала за нами через окно и прозрачные легкие занавески — портьеры я забыла задвинуть.

— Полнолуние, — негромко произнес Егор.

— Да. Нечисть набирает силу, — прошептала я ему в самое ухо, — и мертвые тоже.

— Ты мертвая? — спросил он, целуя меня в шею.

— Потом узнаешь, — прошелестела я. — Главное, что с тобой я оживаю.

Мы снова долго целовались и едва ощутимо касались пальцами друг друга: от этих легких, как крылья бабочки, прикосновений меня охватывала дрожь, а ополоумевшие мурашки носились по всему телу, стараясь заранее угадать, куда в следующее мгновение переместятся руки Егора. Потом он осторожно уложил меня прямо на пол — на сброшенные одеяла — именно так, как я и хотела, продолжая ласкать пальцами и губами, я отвечала тем же. В движениях Егора не было ни капли торопливости или нетерпения. О том, что он, как и я, распален до предела, говорила только невообразимо горячая кожа и огромное, твердое, как кол, мужское естество. Я застонала в голос, сжав его в ладони, а Егор откинул голову и прикрыл глаза.

Он вошел в меня только тогда, когда я не в состоянии была ждать ни секундой дольше. Мы не переставали целоваться, а я взвивалась на вершину блаженства от неожиданно легкого и сладостного проникновения. Час, два или пять — я никогда этого не узнаю. Егор достигал финала и, не покидая моего тела ни на секунду, начинал все сначала. Я оказывалась сверху, снизу, сбоку, я помогала его движениям своими руками и льнула к нему всем телом. Я не знала, что делать и как, но бессознательно глубоко чувствовала это. С каждым прикосновением к его бархатистой коже, с каждым поцелуем, с каждым внутренним сжатием и ответным толчком я постигала смысл жизни на земле.

Луна превратилась в блеклую желтоватую дымку, а потом и вовсе пропала, растворившись без остатка в нашей страсти, когда мы наконец разомкнулись и, слившись в умиротворенном усталостью объятии, уснули. Казалось, ночь эта длилась целую жизнь и всего лишь одно мгновение…

— Рита? — шепотом позвал Егор. — Ты не спишь?

— Уже нет, — я с трудом разомкнула веки. Солнце сияло за окном так ярко, словно вознамерилось осветить каждый, даже самый отдаленный уголок земли. Я посмотрела на Егора — его гладкая кожа в солнечном сиянии казалась золотой. И снова, как ночью, по моему телу побежали взбудораженные мурашки — в Егоре было столько силы и наполненной молодостью красоты, что невольное восхищение охватывало меня с головы до пят от одного мимолетного взгляда.

— Хочешь, стишок прочитаю? — спросил он, улыбаясь. Господи, какое же прекрасное у него лицо!

— Давай, — согласилась я, а голос уже начал срываться от нарастающей страсти. Господи, да что ж это такое?! Егор посмотрел на меня вопросительно, потом чуть отодвинулся, понимающе сощурился и укоризненно-шутливо покачал головой.

— Владимир Маяковский, — объявил он. — «К барышне» или что-то вроде. — И продекламировал:

Этот вечер решал —

не в любовники выйти ль нам? —

темно,

никто не увидит нас.

Я наклонился действительно,

и действительно

я,

наклонясь,

сказал ей,

как добрый родитель:

«Страсти крут обрыв —

будьте добры,

отойдите.

Отойдите,

будьте добры».

— Так, — я, не выдержав, рассмеялась. Никто еще не читал мне предостерегающих стихов в такой ситуации. Да и ни в какой, кажется, не читал, — ты что, за старое? Отговаривать меня снова решил?

— Боже упаси! — улыбнулся Егор и мягко предупредил: — Но ты теперь или отойди, или пеняй на себя.

— А можно мы не на меня, а в меня «пенять» будем? — с блудливым блеском в глазах спросила я. — Желательно вот этим. — Я скользнула рукой вниз и прижала уставившееся в потолок «второе я» Егора к его же животу. Он закрыл глаза и лег на спину.

— А я другое стихотворение у Маяковского знаю, — заговорщицким тоном сообщила я. — Послушай: «Я в Париже, живу как денди…»

— Женщин имею до ста… — продолжил за меня Егор.

— Еще вопрос, кто кого имеет, — не согласилась я и попросила: — Побудь «сюжетом в легенде», а? Совсем чуть-чуть. Только переходить никуда не надо.

Егор в молчаливом предвкушении согласно кивнул головой, а я поползла вниз вдоль его тела.

На завтрак мы, само собой разумеется, опоздали. На обед просто не пошли — смертельно не хотелось выбираться из постели (наконец-то до нас дошло, что в кровати удобнее, чем на полу), бродить по улицам в поисках кафе, подставляя счастливо изнуренные лица взглядам прохожих. А к ужину в наших истощенных безудержным сексом организмах поднялся настоящий бунт: руки отказывались слушаться, ноги не хотели ходить, живот урчал, как разъяренный голодный зверь.

— Что будем делать? — спросил меня Егор. Видимо, как самую умную из нас двоих, хотя его сведения явно устарели: я чувствовала, что мозг мой то ли испарился в любовной схватке, то ли переработался в более нужные для организма на этом жизненном этапе вещества.

— Худеть, — лениво проговорила я, распластавшись поперек кровати. Поднять меня с належанного места можно было разве что домкратом, роль которого последние двадцать четыре часа блестяще исполнял Егор. Но сейчас и ему бы пришлось очень постараться: сил у нас обоих не осталось совсем. При этом меня безумно радовало ощущение легкости и тонкости — казалось, что за последние сутки я похудела килограммов на пять. Даже кости, и в обычном-то состоянии весьма условно прикрытые плотью, выпирали теперь значительно сильней.

— Куда тебе худеть?! — возмутился Егор. — И так скоро ноги тут у меня протянешь. Быстро вставай!

— Не командуй, — осадила его я.

— Буду! — неожиданно парировал Егор.

— Ну уж нет! — оживилась я в свою очередь. — Я тут самая главная, ясно?!

— «Взъярилась царица, к кинжалу рука. Козой, из берданки ударенной. Но я ей по-своему, вы ж знаете как — под ручку… любезно… — Сударыня!» — прочел Егор и осторожно взял меня под локоть. Неугомонные мурашки возобновили бешеные скачки по моему блудливому телу. Я не могла и пальцем пошевелить — только теперь уже от возбуждения. Лишь тихо и сладострастно застонала.

— Опять Маяковский? — спросила я, чтобы отвлечь себя от нарастающей страсти: такими темпами и коньки отбросить недолго.

— Он, — кивнул Егор, погладив меня по руке.

— Как называется? — лишь бы сдержать реакции непослушного организма, продолжала расспросы я.

— «Тамара и Демон», — односложно ответил Егор.

— А не боишься? — не унималась я.

— Чего? — автоматически спросил Егор, добравшись уже до моей груди.

— Что я поступлю с тобой, как царица Тамара?

— «Не кинь меня в пропасть, будь добра. От этой ли струшу боли я. Мне даже пиджак не жаль ободрать, а грудь и бока тем более…» — Егор прижался ртом к моим пересохшим от вожделения губам и протиснул сквозь них свой горячий и влажный язык…

Минут через сорок мы брели по ночному Страсбургу, словно парочка полупрозрачных лунатиков, да еще и едва заметно пошатывались. Может, со стороны и не очень видно было, но я все это очень ясно ощущала.

— Куда пойдем? — поинтересовалась я заплетающимся от усталости языком.

— Туда, где кормят, — ответил Егор. На подробности и у него уже не было сил.

Больше ни вопросов, ни ответов не возникало до тех пор, пока мы не добрели до первого попавшегося на пути открытого кафе и не заказали столько всего, что хватило бы на целую роту. Только когда половина тарелок, которыми был плотно заставлен наш столик, опустела, мы оба нашли в себе силы произносить слова.

— А тебе не кажется, что луна на нас специально смотрела? — улыбаясь, спросил Егор.

— Это еще зачем? — удивилась я.

— Затем, что она собирает необычные истории о людях, — прошептал он и осторожно взял меня под локоть, одним прикосновением разбудив угомонившийся было рой мурашек. Бо-о-оже, когда же это кончится?! Я ведь не железная, сердце может не выдержать!

— Зачем? — снова спросила я, окончательно потеряв способность мыслить.

— Чтобы охранять их судьбу, — просто сказал он.

— А ты уверен, что у нас теперь одна судьба? — усмехнулась я, наконец усмирив немного внутреннюю бурю.

— Если ты не будешь вмешиваться, — Егор, улыбаясь, смотрел мне прямо в глаза. Я тоже не могла оторвать от него взгляда — невероятно, какой он был сейчас красивый!

— Не буду, — прошептала я.

— Не зарекайся, — попросил он. — Я же чуть-чуть знаю твой характер: не первый год знакомы.

— Не буду, — опять повторила я, уже не соображая, чего, собственно, «не буду» — зарекаться или вмешиваться.

До утра мы не спали. Только когда за тонкими занавесками уже начал разливаться розовый рассвет, ненадолго забылись на такой крайней стадии изнеможения, что даже не потрудились разъединиться. И сквозь дрему я отчетливо ощущала, как Егор время от времени бессознательно подрагивает внутри меня. Кажется, такого в моей долгой и весьма уже искушенной любовными делами жизни никогда еще не случалось. Мы проспали час, максимум полтора, а потом Егор осторожно, стараясь не разбудить меня, встал с постели и начал сосредоточенно ходить по комнате, собирая свои вещи.

— Не уходи, — сказала я непослушными губами.

— Не могу, — прошептал он в ответ. — Уже понедельник, мне к девяти на работу. Переодеться надо.

— Не надо! — да что это со мной?! Я готова была заплакать при одной мысли о том, что сейчас он выйдет из этой комнаты и я его до вечера не увижу. — Я тебе разрешаю не ходить.

— Рита, — Егор посмотрел на меня серьезными, чуть сердитыми и красными от недосыпа глазами, — вот этого не нужно! Не вздумай делать мне поблажки. Знаешь, у Юрия Полякова в романе «Козленок в молоке» есть такая фраза: «Привилегии передаются половым путем». Или что-то похожее. Ты запомни — это не для меня.

— Ну, честно, что у тебя там такого важного на сегодня? — я, не контролируя себя, опустилась до банальных уговоров: просто не могла представить себе, что придется остаться одной. Так хотелось прижаться к нему, выспаться вместе, а потом…

— Ритонька, — Егор присел на краешек кровати и погладил меня мягкой ладонью по волосам, — девочка моя. Ты просто поспи, а я скоро приду. Ты и не заметишь, как время пролетит. Хорошо?

— А ты будешь мне сниться? — я закрыла глаза. Под ласковой рукой Егора расставание казалось не таким уж страшным.

— Буду, — пообещал он.

— Тогда ладно, — пробормотала я, уже засыпая. Даже не слышала, как он потом оделся, вышел и осторожно прикрыл за собой дверь.

Если раньше я никогда не понимала до конца значения слова «блаженство», то теперь это состояние завладело мною целиком. Я готова была прыгать, петь, танцевать от счастья. Думаю, если бы очень захотела, могла бы даже взлететь! Надо же! Стоило выветриться из моей головы всем сложным и тяжелым мыслям, как мир вокруг перевернулся, а сама я стала легкой, как перышко. И зависела теперь только от собственных ощущений: никаких посторонних влияний и давлений извне!

Я прекрасно выспалась, пролежала минут тридцать в ванной, намазала все части тела, до которых смогла дотянуться, различными сыворотками и кремами, которых накупила чертову тучу во время одиноких походов по Страсбургу, облачилась в белый махровый халат и стала ждать Егора. Больше никаких планов у меня на сегодня не намечалось. И это было так прекрасно — не передать!

Ближе к вечеру зазвонил мобильный.

— Не спишь? — спросил Егор, как только я произнесла свое «алло».

— Уже нет, — губы расплылись в счастливой улыбке.

— Хочешь, куда-нибудь поедем? — в его голосе звучала усталость. — У тебя же все-таки отпуск. Должны быть экскурсии.

— Не хочу, — ответила я, продолжая улыбаться.

— Как скажешь! — обрадовался Егор. — Если честно, я себя уже чувствую выжатым как лимон.

— Да-а-а? — промурлыкала я сочувственно и игриво. — И что, мне из тебя ни капельки больше не удастся выжать?

— Рита! — даже на расстоянии я почувствовала, как Егор смутился. — Ну нельзя же быть такой ненасытной!

— Можно, — убедительно сказала я.

— Уверена? — уточнил он на всякий случай.

— Абсолютно, — подтвердила я.

— Тогда жди, — притворно тяжело вздохнул Егор. — Сейчас приеду.

И он приехал. Минут через пятнадцать. Правда, эти минуты показались мне вечностью: в таком нетерпении, с таким трепетом я никогда еще никого не ждала. Не дав Егору снять пиджак, я, жадная, как голодная пантера, потащила его в кровать.

Пять оставшихся дней отпуска в Страсбурге прошли как волшебный сон. Я даже не могу разделить его на отдельные воспоминания, часы или времена суток. Все слилось в едином приступе неземного блаженства. Память сохранила лишь отдельные вспышки, проблески картин и ощущений: всю ночь горевшие и оплавившиеся до основания четыре свечи, которые в ту ночь заменяли нам камин, закрытые в сладкой истоме глаза Егора, его блестящие в темноте, красивые и ровные зубы, боль кратких расставаний и радость встреч.

За все дни мы только два раза нашли в себе силы, чтобы вместе выйти из номера: съездили в Каракалу. И, нужно сказать, не напрасно — в минеральных водах и бесстыдных саунах Баден-Бадена чувственность распалялась до предела. То ли наигранная, то ли настоящая ревность охватывала меня всякий раз, когда на Егора направлялся чей-нибудь женский взгляд. А взглядов, кстати, хватало: мало того что мой любовник был чертовски хорош собой — особенно без одежды, — так еще в моем присутствии его биологические часы неизменно показывали «двенадцать ноль-ноль». Было, в общем, на что посмотреть и чем загордиться! После всех этих бань ночи выдавались без малейшего преувеличения бессонными. Не знаю, как выдерживал Егор, — я-то в отличие от него днем не работала, а спала, — но к концу недели он заметно осунулся и похудел. Кажется, пора уже было пощадить его, но я не могла остановиться — мне все было мало!

В аэропорт мы ехали в таком измотанном состоянии, что даже разговаривать было лень. И это несмотря на чувства, которые переворачивали все в моей груди. Я не желала прощаться с Егором. Первый раз в жизни я ощущала такое по отношению к мужчине — как правило, всегда быстрее хотелось избавиться от присутствия любого из них. А тут! Мы были вместе семь с половиной дней. И все эти дни я была счастлива безмерно, чувствовала себя так, словно заново родилась. Надо было дожить до тридцати семи лет, чтобы узнать о том, что составляет для меня блаженство жизни. Ну, конечно, раньше просто не было шанса все это пережить, я же торчу на работе до полного изнеможения, а в выходные организм элементарно восстанавливается: сплю по двенадцать часов подряд. Какая уж тут легкость бытия или отсутствие мыслей?! А без этих составляющих, оказывается, нельзя получить удовольствие от близости с мужчиной. Что ж, теперь буду знать.

— Егор, — позвала я, когда мы уже сидели на скамейке аэропорта в ожидании начала регистрации.

— Да? — он вопросительно посмотрел на меня.

— Ты только не думай, что все, что между нами было, — это просто развлечение или часть моего отдыха.

— Ладно, — грустно ответил Егор. То ли чувствовал, что я чего-то недоговариваю, то ли не хотел об этом думать.

— Ты мне действительно очень нравишься, — я уперлась взглядом в пол — господи, ну как девчонка. — Даже больше.

— Я верю, — просто сказал он.

— Да нет, подожди…

— Рита, — прервал меня он, — я рад, что ты хорошо отдохнула. Очень надеюсь, отпуск пойдет тебе на пользу.

Все. Неужели он действительно понял как есть?! Ведь, несмотря на все восторги, я расставалась с ним, уверенная в том, что Егор мне был нужен только в качестве самца, дополнения к активному отдыху. Не окажись под рукой его, подошел бы практически любой другой. Неужели почувствовал? Не может быть, чтобы в мужчине жила такая проницательность! И что мне теперь делать — еще раз оправдываться, говорить, что он не прав в своих мыслях? А, собственно, зачем? Нам было хорошо. Никто никому ничего не обещал, поэтому обмана здесь нет. А дальше — будь, что будет.

Я лукаво посмотрела на Егора, прильнула к нему, стараясь прикоснуться не только губами, но и грудью, — чтобы он сильнее почувствовал меня, — поцеловала долгим страстным поцелуем и оттолкнула.

— Езжай, — я взяла в свои ладони его руку. — Регистрацию начали, все в порядке.

Егор внимательно посмотрел на меня, поцеловал в щеку и прошептал: «Счастливого пути, Ритонька». В его голосе было столько тоски, что мне стало не по себе. Я не провожала его взглядом. Не нужно лишнего. Сказка закончилась, уступая место будням. Ну вот и не будем им мешать. Жизнь должна идти своим чередом.

Часть вторая. Работа

Глава 1

В самолете я не могла ни читать, ни есть, ни пить — сладостное ощущение счастья обнимало меня так крепко, что захватывало дух. И его, этого ощущения самого по себе, мне сейчас вполне хватало для жизни. Не требовалось никакой подпитки извне.

Мне нравилось странное чувство собственника — the woman of property, — потому что на этот раз у меня было ощущение, что мужчина принадлежал мне полностью, безраздельно. Теперь и его работа, и его карьера, и личная жизнь зависели только от меня. Я могла возвысить его, могла уничтожить, могла ласкать, могла унижать. Конечно, он об этом знал. Не случайной же была эта его полусонная фраза: «Почему иногда мне кажется, что ты меня используешь?» Да просто потому, что так оно и есть! Упоительное чувство в женщине, когда она владеет мужчиной. Сложно придумать что-то более сильное и манящее. Совершенно осознанно последние пять лет через мальчиков легкого поведения, а вот теперь, похоже, и через Егора мне хотелось отомстить всему роду мужскому, с которым за тридцать семь лет отношения мои, мягко говоря, не сложились. Слишком много накопилось обид, слишком часто приходилось лить слезы, слишком бесцеремонно использовали меня, да и всех женщин, которые были со мною рядом. И вот теперь, добившись власти и заматерев, я не собиралась упускать свой шанс. Странно, что раньше мне и в голову не приходило завести роман с кем-нибудь из собственных подчиненных! Так же все просто — давным-давно получила бы покорного и напуганного любовника, да еще и практически бесплатно. Ужины в ресторанах и прочие мелочи не в счет. Главное, не давать ему воли и все время держать на коротком поводке. На чем погорают все эти бизнес-леди, которые заводят себе альфонсов? На том, что отпускают отношения на волю чувств. А у меня, слава богу, никаких побочных эмоций, кроме самого вожделения, нет. Идеальное состояние. Жаль, что раньше мне все было не до того: работа, карьера. Не находилось возможности подумать о себе и просто перевести дух. Столько времени зря потеряла!

Первым мужчиной в моей жизни был отец. Нет, не в том извращенном смысле, что приходит в первую очередь в голову современному, изъеденному кислотами невоздержанности и разврата человеку, а в самом обыденном, нормальном, семейном, если так можно выразиться.

Отца я ненавидела всеми фибрами души. С самого рождения. Или, наверное, даже раньше — как только меня зачали в очередном его пьяном угаре. Сколько их еще было потом — этих угаров. Странно, что нам с матерью вообще удалось выжить в их эпицентре. Особенно маме. Когда я повзрослела, она вдруг стала вываливать на меня такие подробности своей совместной жизни с отцом, что меня начинало физически тошнить от ненависти и ярости в адрес этого животного. Видимо, мамина откровенность и стала тогда последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Но это не сразу. Поначалу мы только мучились и терпели. Все решилось потом.

Отец мой с ранней юности был неизлечимым алкоголиком. Все в его семье прекрасно об этом знали, только забыли предупредить мою наивную и бескорыстную мамочку — совсем тогда еще девчонку, — когда практически обманом выдавали замуж за него. Точнее не так, спихивали, сбывали Семена с рук.

«Наследство» свое папаня получил от матери — алкоголички бабы Мани. Не знаю, как медики сейчас относятся к этому явлению: как к физическому недугу или как к дурному влиянию среды. Да мне, по правде говоря, наплевать! По-моему, все просто: хотел пить — вот и пил. А страдали мы. Кстати, кроме любви к спиртному, никакого другого наследства мой непутевый отец от своей семьи не получил: кажется, носового платка ему и то с собой не дали, когда он приперся жить в мамин с бабушкой дом.

Шустрые старшие сестрички отца — Вера и Галя — резонно рассудили, что хватит с них и алкоголички-мамаши. А держать дома мужскую скотину, которая каждый божий день напивается и начинает руки распускать, совсем уж ни к чему. И пока мой будущий родитель отдавал долг родине — то есть в армии служил — они извернулись (я уж не знаю как: то ли деньгами кому-то дали, то ли натурой) и выписали его из родной квартиры, трехкомнатной «хрущобы», где они тогда все вместе жили. Правда, без главы семейства — моего деда. Тот бросил свою беспутную жену, еще когда дети маленькими были: не вынес ее безалаберности, склочности и беспрестанного пьянства. По-моему, дед был единственным нормальным человеком в семье. Но я его толком и не знала.

Так молодой дембель — мой будущий папаша — и оказался, возвратившись в Москву, на улице. Приютили его в общаге техникума, где он начал «учиться». Мать родная и то за него не вступилась: тесно же в квартире. Да сынок еще постоянно норовит драгоценную бутылку отнять. Ну его совсем!

Правда, сестрички в конце концов сжалились над изгоем — он же не виноват, что получился такой, — и на семейном бабском совете решили дураку помочь: то есть просто-напросто его женить. На какой-нибудь покладистой дурочке. Вот и стали приглядываться к ближайшему окружению, чтобы найти молодую, здоровую, порядочную и работящую. И нашли ведь, как назло! Мою бедную мать. Ей едва тогда исполнилось восемнадцать.

Она приехала в Москву вместе с матерью, моей бабушкой, из Твери и трудилась изо всех своих молодых сил на табачной фабрике под чутким начальством одной из отцовых сестер — тети Гали. (Повезло ей, этой моей тетке, что умерла она до того, как я выросла настолько, чтобы осознать ее роль в этом деле. Иначе б устроила гадине веселую жизнь!) Тетя Галя, не будь дурой, сразу поняла, что на наивную и усердную девушку во всем можно положиться. Выяснила, что живет она с матерью в стареньком доме на окраине Москвы, который они купили, продав хороший дом с огромным садом в Твери. Обрадовалась — будет куда братца спихнуть. Да и удача, что мужиков в семье у них нет: никто Семену на все его безобразия толком не ответит. Жалко же все-таки, родная кровь. Хоть и сил уже с ним нет: выписать-то выписали, но ночует по-прежнему то и дело в квартире. Надоел до смерти.

Галина умело взяла скромную девушку в оборот. Каких усилий стоило моей тетке вытащить непутевого братца на танцы в фабричный Дом культуры, где и состоялось запланированное знакомство! Пришлось дураку за его же благо бутылку водки купить. Иначе он никак не соглашался идти. Зато дальше все пошло как по маслу. Отец был юношей статным, если не сказать красивым — внешность у меня от него, — и бедная мамочка влюбилась. Не сказать, чтобы сильно и безрассудно, но достаточно для того, чтобы бегать к «своему Семену» на свиданки и жалостливо навещать его, когда он, по словам Галины, «болел». А на самом деле просто валялся дома пьяный в умат, то и дело сблевывая в поставленный рядом тазик. «Как же мучается, бедняга, — картинно причитали Верочка с Галей, пеняя на якобы язвенный желудок, — и некому пожалеть!» Откуда моей маме, выросшей без отца и вообще мужчины в доме, было знать, что это на самом деле за «язва»?! Она и пожалела.

А предприимчивая Галя за каждое свиданье ленивого братца с намеченной жертвой расплачивалась с беспутным кавалером стаканом водки. И он был счастлив. За стакан-то можно и под луной прогуляться, и девку поцеловать.

Месяц за месяцем мама к отцу привязалась. Да и тот к ней попривык, а проницательная Галя начала то и дело задавать молодым поначалу вроде бы шутливые вопросы: когда ж, мол, мирным пирком да за свадебку? Мама моя скромно опускала глаза и краснела, а отец только по-мужски презрительно хмыкал. Полагая, что тянуть дальше нельзя и на водке она скоро уже просто разорится через полгода таких ухаживаний, Галина убедила в необходимости застольных затрат семью, и начались бурные приготовления к свадьбе. Решено было отмечать в их квартире — чего ради на рестораны какие-то тратиться?! Прыть отцовых сестер не знала границ: лишь бы скорей. А маму, кажется, даже никто ни о чем и не спросил — просто назначили день, созвали гостей, свели молодых для подачи документов в загс. Как же тут возразишь? Люди так ради их счастья стараются. Галина — так та уже с ног сбилась в приготовлениях к свадьбе. К тому ж неудобно и даже невозможно отказать такой хорошей женщине — да еще и собственной начальнице. А что Семен не слишком здоров — так что же с того?! Просто нужен ему хороший уход, диетическое питание и присмотр. Все и пройдет.

Только мама невесты — ласковая и добрая моя бабуля Надя — оказалась вдруг твердо настроена против свадьбы. Она как в первый раз отца моего увидела, так сразу велела маме держаться от него подальше. Просила. Молила. Угрожала. Да куда там! Времена уже были не те, чтобы родителей слушались. Все, что нужно, знал партком. А он на все лады твердил: ячейка общества, ячейка общества. Да и Семен-то ведь говорил, что любит. Жалко ему, что ли, раз Галька велит?! Ради стакана-то!

Так и поженились. То, что бабуля Надя ой как была права, выяснилось сразу же после того, как мой отец переехал к ним жить со своим, армейским еще, вещмешком. Одежды в нем было мало — зачем простому трудовому человеку двое штанов? — а другого добра никто не отряжал. Не девица же, чтобы с приданым из дому уходить! Да и зачем? У тещи бережливой все есть — и простыни, и кастрюли, и топчаны. Не в могилку же ей с собой добро это уносить!

Зарплату свою заводскую новоиспеченный семьянин за неделю пропивал (техникум он тогда уже забросил). А потом ходил мрачнее тучи, угрожал домочадцам расправой, и мама, чтобы избежать лишних побоищ, давала ему денег. Только бы не буянил да на тещу руку не поднимал. Но деньги — это еще полбеды, были дела и похуже: неожиданно и фанатично он вдруг пристрастился к исполнению супружеского долга. Как махнет рюмку, так сразу и без возражений жену ему подавай. Лезет, пьяная харя, силой ноги раздвигает, дышит тяжелым водочным духом в лицо. И как с ним драться? Сильный как черт, да и шума много будет, стены-то в доме картонные. Перед матерью стыдно. И жалко ее — снова переживать начнет, расстраиваться, плакать. Хоть и противно, а проще потерпеть. Мама от этих пьяных изнасилований — хотя раньше слов таких в семье не понималось — меня и родила. А потом, это она мне уже позже рассказала, когда я повзрослела, стала беременеть чуть ли не каждый месяц: предохраняться супруг ни в какую не хотел. Жалеть ее был не намерен. Сколько абортов сделала тогда моя мать, она и сама не помнит. Отпечатался четко в памяти только последний раз — бог знает, какой по счету, — когда она постеснялась снова в больницу идти. Сколько ж можно: все давно ее там запомнили, как на маньячку-извращенку косятся. Ни одна баба так часто к ним не ходит! Ну раз в год еще туда-сюда. А эта охотница до мужиков… Хоть бы презервативы на них, что ли, надевала. Наденешь на пьяного, как же! Он же изворотливый, как угорь.

А мама и сама была бы рада не бегать по больницам — лучше еще бы одного ребеночка родила. Но им с бабушкой даже меня с трудом удавалось прокормить: отец и свое пропивал, и у матери все до последней копейки отнимал. На одну бабушкину зарплату кормились — одному богу известно, где она заработки свои хоронила и как втихаря от зятя продукты на них покупала. Куда тут ребенок еще — с голоду все помрут. Вот и обратилась мать к подруге — та в роддоме акушеркой работала, — чтобы потихоньку сделать все на дому. А то стыдно уже до слез. Подруга возражать не стала. Привела к себе. Простыню чистую на обеденный стол постелила, инструменты достала. Налила водки стакан — вместо анестезии, — велела выпить. И как подействовало, разложила маму на столе и сделала дело. Хитрого ведь ничего тут нет — отскоблить от матки зародыш. Мама даже стона не проронила, так и лежала, раздвинув ноги, закусив губы до крови. А потом встала и домой пошла — а то муж с работы голодный придет, придираться станет. Ужин еще приготовить надо. Да и матери лишнего знать не следует, причитать опять начнет, ее жалеть. И так уж на стенку лезть хочется и от жизни самой, и от жалости ее невыносимой.

Но не так все незаметно прошло, как хотелось. Ужин-то приготовить успела, а потом вдруг слабость накатила. Упала мама в постель и сразу провалилась в забытье. Очнулась только на миг, когда муж пьяный снова к ней со своими гадостями полез. «Давай, — говорит, — жена ты или нет! Чего в такую рань спать завалилась». Насилу отделалась. Обиделся отец, орать давай, с обвинениями на нее накинулся, мол, мужика себе другого завела. Она, уткнувшись носом в стенку, молчала. Только слезы горячие мочили подушку, скатываясь по щекам.

Отец потом посуду бил в отместку чуть не до самого утра. А я в ту ночь сидела с бабулей Надей в ее комнатенке на кровати. Бабушка меня обнимала, покачивала, но я все равно плакала от страха. А она мне рот одеялом закрывала, чтоб отец не услышал, — не то обеих побьет.

Только когда все тарелки, чашки и блюдца закончились, он угомонился — прямо на полу среди мелких черепков от усталости и уснул.

На следующее утро все опять было как всегда — только завтракать мы не стали, не из чего было, — меня мама в ясли отвела, сама на работу. Все ей говорили, что бледная, выглядит плохо, она только отмахивалась. Даже Галька, змея, и та велела идти к врачу, но мать отказалась. Так и проходила три дня, несмотря на страшные боли. Только когда возражать уже не могла — температура под сорок, в бреду мечется, — бабушка вызвала «Скорую». Оказалось, инфекцию занесли. Месяц мама тогда в больнице пролежала. Матку пришлось удалить. А отец совсем неуправляемый стал — мы с бабушкой, пока мамы не было, к соседям напросились пожить. Стыдно, конечно, но что уж тут поделать.

Зато потом мама вернулась, и супружник мог ею пользоваться сколько хотел — матери уже все равно было. Она за все его удовольствия щедро расплатилась вперед, до самого конца своей жизни. Только он к этому делу скоро охладел, когда случайно узнал, что за операцию мама в больнице перенесла. Прекрасно помню, как он, тварь пьяная, на весь дом тогда орал: «Да ты и не баба теперь! Хуй пролетает со свистом». И мама плакала опять всю ночь. И я тоже плакала, хоть ничего в его словах не понимала.

Маме уже тогда бы с ним развестись, выкинуть его, как пса шелудивого, на помойку! Я бы именно так поступила. А она его еще и в доме прописала: тогда мы ждали, что дом снесут и нам дадут квартиру. А чем больше народу прописано, тем больше шансов трехкомнатную получить. Но после прописки окончательно пропали шансы от отца избавиться. Он себя почувствовал полноправным хозяином положения, перестал считаться с кем бы то ни было вообще. Много раз, напившись ближе к ночи, он выгонял нас кулаками и чем под руку попадет из дома, не заботясь о том, куда попадают удары, а потом запирался на замок и засыпал мертвецким сном. А мы с бабушкой и мамой бродили от лавочки до лавочки до самого утра, согревая друг друга в объятиях. Да еще и боялись попасться людям на глаза! Ведь выскакивали, как были, в халатах и тапках. Хорошо, мама всегда держала в крошечном сарае у дома старые тулупы, гамаши и валенки — иначе зимой замерзли бы насмерть.

Делал отец и много еще такого, о чем вспоминать я просто не могу. Месяц за месяцем, год за годом он убивал во мне и ребенка, и человека. Ненавижу!!! Как, как могла я после всех его пьяных выходок внушить своему разуму, что это животное, эта тварь и есть мой отец?! Сколько лет уже прошло с тех пор, а я и сейчас — зачем только вспомнила опять все это? — испытываю одно-единственное чувство: хочу удушить эту скотину собственными руками.

А мама? Уже не знаю. То ли ненормальные русские традиции сказывались, когда мужик в доме — и хозяин, и барин, и господин, каким бы отвратительным и ничтожным он ни был. То ли боялась она его родни — вторая сестра, Верка, к тому времени удачно вышла замуж за какого-то там младшего прокурора. Короче говоря, никаких попыток изменить свою жизнь мама не предпринимала. Может, просто была уверена, что никуда отец не уйдет. Даже если подать бумаги на развод и каждый день вызывать милицию, чтобы пьяницу этого забирали за хулиганство. Ну заберут на пару часов, а дальше что? Да ничего. Потому что у нас в стране побои собственной жены преступлением ведь не считались никогда — даже статьи такой не существовало. Так, дела семейные. Не знаю, как сейчас. Придумали что-то уже или нет. Да и знать не хочу: для меня в этой сфере все однозначно и просто — пусть кто-то только попробует когда-нибудь, хоть пальцем! Изничтожу, со свету сживу, раздавлю, как насекомое! Не случайно же я с одержимостью монстра двигалась вперед по жизни и стремилась к власти. Кое-что получилось.

Я и в детстве уже за незначительные проступки — косые взгляды, оскорбительные выкрики — так наказывала, что становились изгоями на всю оставшуюся жизнь. Гришку, одноклассника, чуть не посадили за попытку изнасилования. Повезло ему, гаду, что несовершеннолетний был. Зато понял, ублюдок недоделанный, раз и навсегда, что нужно крепко подумать, прежде чем решиться заигрывать со мной по темным коридорам. Вся школа потом знала, что можно и чего нельзя с Ритой Рубиной. И не лезли.

В квартиру мы переехали, когда я училась в третьем классе. А дом наш снесли — жалко было до слез. Хотя в квартире, конечно, жизнь оказалась проще и лучше: теплый чистый туалет, а не покосившийся, промерзший насквозь сарайчик на улице, да еще и на двоих с соседями; центральное отопление, а не печка, вечно голодная до дров; водопровод, а не вода из колодца. И за кроликами ухаживать не надо: клетки чистить, кормить. Правда, непонятно было, где теперь мясо брать, но это меня не волновало. Единственное, что по-настоящему раздражало, — в квартире негде было скрыться: во двор не убежишь, в сарай не заберешься, за клетками не спрячешься. Но я быстро приспособилась — пропадала до вечера в школьной библиотеке, чтобы отца лишний раз не видеть.

Так я и выросла среди книг — сама толком не помню как. Помню только, что чуть ли не единственным чувством все эти годы была острая, неизлечимая жалость к матери, особенно когда я повзрослела и начала понимать, как крутится она, чтобы прокормить семью. Подрабатывает при любой возможности: обшивает за деньги подруг, выращивает на продажу лук, помидоры, цветы, огурцы и тащит на свой страх и риск с фабрики все, что плохо лежит. Мама не боялась никакой работы. Да еще и дом содержала в идеальном порядке: стирала на всю семью, шила, убиралась, готовила. Меня она никогда не просила о помощи, а я, честно говоря, особо ее и не предлагала. Мне казалось преступлением пахать ради того, чтобы папаня жил как барин — в ничем не заслуженном уюте, сытости, чистоте — и мог получать свою «законную чекушку» каждый день. Да я б лучше удавилась, чем вложила в его преступное благополучие хоть каплю своего труда! Тем более что к тому времени самого его с работы уже прогнали: совсем обнаглев, он нажирался в заводской столовой прямо в обеденный перерыв.

И вот теперь он целыми днями сидел на кухне у окна и курил невообразимо вонючий «Беломор». Я с отцом в те годы не разговаривала — при одном его виде дрожала от ненависти, — хотя он постоянно капал мне на мозги своей невменяемой болтовней. Вообще, дома я старалась бывать как можно реже. Что мне там было делать: подругу не пригласишь — стыдно, уроки спокойно не сделаешь — этот урод лезет со своими разговорами, музыку не послушаешь — начинает орать, чтобы выключила. Зато, когда я в первый-последний раз в жизни заговорила с ним сама, объяснив, как задолбал он всех своим вонючим «Беломором» и что в других семьях отцы ходят курить на лестничную клетку или балкон, он посмотрел на меня мутным, как обычно, пьяным взглядом и многозначительно изрек: «А ты, пизда младшая, ваще молчи!»

Кажется, именно тогда я окончательно возненавидела весь род мужской. Пока я не могла отомстить, но отец окончательно был вытерт из моей жизни. Домой я появлялась только к вечеру и сразу ложилась спать, чтобы не дай бог на него не наткнуться.

В тот год — в восьмом классе — я начала всерьез заниматься химией. Читала все учебники, какие могла достать, донимала учителей вопросами на уроках, участвовала в школьных олимпиадах. На самом деле не давал мне покоя только один вопрос: какие яды известны на сегодняшний день человечеству, можно ли их синтезировать самому и как они взаимодействуют с крепким алкоголем. Понятно, что взять и прямо спросить об этом я никогда не решалась, поэтому процесс выяснения занимал много времени и попутно наполнял меня знанием предмета в целом. А потом уже стало интересно само по себе, вне зависимости от моих планов на дальнейшую судьбу папани. Я даже добровольно взялась писать реферат по мышьяку, и эта работа стала потом крошечной, но все же частью моей курсовой работы на втором курсе химического факультета МГУ.

Поступила в университет я довольно легко — спасибо первым местам на химических олимпиадах и серебряной медали. Тогда я уже занималась мышьяком, точнее синтезом его органических соединений, более чем серьезно. Мне безумно нравилось торчать до ночи в лаборатории, носить белый халат и резиновые перчатки, выводить новые формулы, проводить эксперименты и мечтать о том, что рано или поздно я смогу синтезировать совершенно новое и нужное в химической промышленности вещество — органическое соединение мышьяка.

Школьные изыскания в области того, каким образом, в каких дозах и в течение какого времени в организм человека должен попадать интересующий меня яд — хлорид или оксид мышьяка — с тем, чтобы вызвать летальный исход, я окончательно забросила. Разобрались с теорией — и все. Неинтересно. Я поняла, что не стоит гробить собственную жизнь ради искоренения единичного экземпляра зла, который считается моим отцом. В студенческие годы папаня уже значил для меня не больше, чем громоздкий и невероятно уродливый предмет обстановки в доме. Избавиться — да, хочется. Но идти ради этого на преступление — нет. Из-за такой скотины губить собственную душу просто глупо. В отличие от этой мрази я еще смогу принести человечеству пользу.

На втором курсе, когда я полностью избавилась от маниакальных идей на тему отцеубийства и начала, видимо, наконец походить на живого человека, а не на злобную куклу, которой однажды нарисовали сосредоточенно-жестокое выражение лица, за мной начали ухаживать кавалеры. И был среди них один сумасшедший химический гений. Звали его Иван.

Он учился на нашем же факультете, правда, уже на четвертом курсе, что, впрочем, ничуть не мешало ему работать над дипломом, который сразу был задуман как кандидатская диссертация. Назвать Ивана просто талантливым человеком у меня до сих пор не поворачивается язык. Гений — он гений и есть. На любой вопрос из области химии — знаю, сама неоднократно обращалась за помощью — он тут же выдавал грамотный ответ.

Никто во всем университете, кроме декана факультета — его научного руководителя, — не знал, чему конкретно был посвящен этот необычный диплом. Сам Иван молчал как рыба. Ходили только слухи о том, что именно под его работу университетом получено финансирование от правительства СССР. Сдается мне, это были какие-то разработки в области химического оружия.

Несмотря на то что Ванька был гордостью факультета, гением, светом в окошке, никаких денежных доплат именно ему за таланты не полагалось. Только обычная повышенная стипендия. Хотя все преподаватели радостно прибегали к его помощи и то и дело просили провести какие-нибудь лабораторные со студентами: «Ведь у вас же, Иван Анатольевич, даже лучше получится. Легкая рука».

Жил он в обычной общаге, питался на свою стипендию. Ни времени, ни желания подрабатывать где-то еще у Вани не наблюдалось, а в Москве он был совершенно один. При его безалаберном отношении к деньгам — пока они есть, давай всех поить-кормить, а когда кончатся, пойдем побираться по общаговским соседям и друзьям — большую часть времени он занимался именно побирательством. Многое ему прощали. Но иногда даже я, относясь к нему с особым уважением и даже трепетом, приходила в ярость. Любимым делом Ваньки было навязаться провожать меня домой и застрять потом у нас до поздней ночи. Сначала я была рада его визитам, старалась угодить: кормила ужином, по сто раз заваривала чай — Ванька пил какой-то невообразимый, почти чифирь, на каждое чаепитие требовалось по три столовые ложки заварки. И мы взахлеб говорили о новых открытиях в области химии, о собственных достижениях, о лекциях, лабораторках, профессорах. Отец, кстати, весьма и весьма подверженный инстинкту самосохранения, трусливо прятался при появлении в доме Ваньки в самый дальний угол, как таракан. И не вылезал, пока тот не уйдет, — мало ли, мужик же. Если чего не так, может ненароком и ответить. За это я была Ивану благодарна отдельно, а он, кажется, даже и не замечал, что в квартире есть кто-то еще. Но когда я поняла, что каждый приход моего гениального друга изничтожает запасы чая в размере чуть ли не месячной нормы и еды, которой хватило бы на ужин всей нашей семье, мне стало не по себе. Только этого еще не хватало на голову моей бедной мамы.

Сам Иван ни черта не понимал. Ему почему-то казалось, что все всегда должно быть так — сегодня еда есть у вас, вы ею делитесь, завтра она будет у меня, я вас накормлю. То, что «завтра» наступало у него от силы на два дня в месяц (после стипендии), его нисколько не волновало. Во всяком случае, никакой неловкости перед людьми Ванька не ощущал. Наоборот, в качестве гостя он был просто невыносим — лазил без спроса по холодильникам и кухонным шкафам, распоряжался всем так, будто это принадлежит ему. Когда я пыталась «защитить» от него запасы продуктов и говорила, что дома нечего есть — суп и сыр с маслом я заранее втихаря утаскивала на балкон, — он открывал холодильник и искренне удивлялся: «Как это нечего?! Ты не знаешь, как это бывает, когда нечего есть! Вот же еще целый десяток яиц!» И делал себе яичницу из всего десятка. Я только зубами скрипела от злости. Ну не могла я ему объяснить все, как есть. Быт для него был областью запредельной. Он все равно бы ничего не понял. Одно слово — гений.

Мама, конечно, видела, что в доме постоянно пропадают продукты, и не могла не связывать этого обстоятельства с мельтешением в нашей квартире Ивана, но она ни в чем никогда меня не упрекала. Хотя еще как могла! Бедная моя мама как будто чувствовала передо мной свою вину за детство, которого у меня не было, и старалась во всем мне угодить. Особенно в последнее время, когда я сама, без всяких протеже, поступила в университет. Пылинки готова была сдувать. Черт! Как же стыдно мне было перед ней за это!

Тем временем Ванечка наш окончательно сошел с ума. Причем не без моего невольного участия. Гений влюбился. Со всей страстью и сумасшествием, на которые только была способна его необъяснимая душа. А способна она была на многое! Его интересовали теперь только два проявления жизни: химия и я. Не могу сказать, что мне не льстила его любовь. Но и не то чтобы я получала от нее удовольствие. Он превратился в мое второе «я», вездесущую тень, с которой я сталкивалась на каждом шагу. Стоило мне появиться в университете, как я сразу же видела его, улыбающегося, несущегося мне навстречу. Стоило мне выйти из аудитории, как я натыкалась на него у самых дверей. Стоило образоваться какой-нибудь праздничной попойке в нашей группе, как он был тут как тут. На факультете не оставалось уже ни единого человека, который не знал бы, что у Ритки с Ванькой роман. И все с любопытством следили за тем, что будет дальше.

А дальше было вот что: в ответ на пылкие ухаживания и совершенно невероятные по тонкости, душевной боли и поэтике признания в любви я прониклась к Ивану ответным чувством. Сложно уже сказать, была это влюбленность, замешенная на научном поклонении перед ним, или жалость, вызванная тем, как чужд, непонятен он был этой жизни, но я ему отдалась. Стала в его объятиях женщиной. Самым банальным образом — у себя же дома, в присутствии отца: он по традиции прятался в своей комнате и боялся даже нос высунуть.

Было море крови. И неприятных ощущений. Ванечка был страстен, нежен до отсутствия пределов, но меня это не спасло. Кроме робкого сожаления, явного стыда и кромешного страха забеременеть, в душе не осталось после соития никаких иных чувств. Самое ужасное, что этим все не кончилось. Ваня продолжал ходить за мной по пятам, произносил прочувствованные и наполненные патетикой речи, впадал то в депрессию, то в бурный восторг. И эмоции его, и их проявления были бесконтрольны. Он хотел меня постоянно, всегда и везде, без исключений.

Стоило нам оказаться рядом, как его естество приходило в крайнее напряжение, которое длилось до тех пор, пока не наступал момент разрядки. Иногда мне удавалось отделаться легко — я ласкала непокорную плоть руками, а Иван сам доводил дело до конца. Но чаще он настаивал на настоящей близости. Причем овладеть мною только один раз значило для него просто в полуобморочном состоянии избавиться от сексуального напряжения. После этого Ваня приходил в себя, и начиналась, по его словам, настоящая любовь. За пару часов, пока не приходили с работы бабушка и мама, он успевал, борясь с моим сопротивлением и отговорками, завладеть моим телом раз пять-шесть и столько же раз достигнуть в невероятно длительном и буйном соитии финала. Всякий раз мой гений, дойдя до наивысшей точки наслаждения, сотрясался в бурных конвульсиях, потом проваливался в обморочный восторг и, мокрый от затраченных усилий, лежал в моих вялых объятиях ровно две минуты. После чего все начиналось сначала. Хуже всего было то, что использовать презервативы он никак не хотел. «Ри-и-ита, это же все равно что купаться в сапогах. Разве же так можно?» «А если я забеременею?» — спрашивала я, чуть не плача. «Значит, ты согласишься наконец выйти за меня замуж». Железная логика, ничего не скажешь. Только как с таким человеком, который себе-то на кусок хлеба заработать не может и вечно витает в облаках, можно жить?! «Ну ладно, — соглашался он, увидев мое отчаяние, — давай так. Я забочусь об удовольствии: ты можешь вообще ничего не делать в постели. Я сам. А ты только предохраняешься. Договорились?» Умнее некуда. Зашибись! Дальше шли его глубокомысленные размышления о том, что лучше всего мне пить таблетки. Потому что изобретатели всех прочих средств совершенно не позаботились о благе мужчины: презервативы невыносимы, внутривагинальные кремы и капсулы вызывают раздражение головки члена. И всю эту околесицу нес человек, который утверждал, что любит меня больше жизни, что готов ради моего счастья на любые тяготы и лишения, что ради одного моего взгляда отдаст все, что у него есть! В такие минуты я была вне себя от ярости. Готова была его убить.

Видимо, все-таки мужики — это эгоистичные гады от рождения. Живут, получают удовольствие, кормятся за наш счет, пудрят нам мозги и даже ни на секунду не задумываются над тем, каковы наши ощущения и страхи во всей этой нелепой суете ради их радостей! Мне идиотский секс, от которого я не получала тогда ничего, кроме болезненных потертостей и трещинок в промежности, на хрен был не нужен! Просто я боялась ненароком нанести душевную рану этому безумному, влюбленному в меня человеку. Берегла его хрупкое внутреннее равновесие. С такими жизненными установками, как у Ванечки, вполне можно было получить в финале его собственный труп. Убить себя из-за неразделенной любви — это в духе гения. Иван и сам об этом неоднократно говорил.

Однажды, после очередной моей попытки с ним расстаться, он раскаленным железом выжег непонятной формы расплывчатое клеймо на своем плече. Прямо в общаге, пугая соседей стонами и запахом паленого человеческого мяса. Рана заживала долго, несмотря на всевозможные противоожоговые мази. Исходила сукровицей, гноилась и покрывалась ужасной на вид темно-розовой коркой. Когда я потом, причитая и чуть не плача от ужаса, допытывалась, зачем он это сделал, Ванечка ответил просто: «Чтобы физическими муками притупить душевную боль».

Несмотря на все эти дикости и странности, я его тоже по-своему любила. Как гения, как друга, как человека. Я верила в силу его ума, надеялась на то, что он рано или поздно совершит прорыв в науке, станет известнейшим ученым. Я обожала разговаривать с ним: мы по-прежнему вели долгие и страстные беседы на кухне, я, как и раньше, узнавала от него много такого, о чем в учебниках не пишут. Он подсказывал, направлял. А когда в упоении начинал выводить на клочке бумаги такие формулы, которые были под силу далеко не каждому из университетских профессоров, я просто растворялась в своем счастливом и трепетном к нему восторге. Думала, плевать на все — главное ведь его непревзойденный талант. Просто нам, обывателям, не так-то просто это понять, а принять тем более. Но ради гениальности таким людям нужно прощать все! И помогать им изо всех сил. Это долг каждого гражданина, заботящегося о будущем своей страны.

Но только в тот момент, когда дело доходило до расплаты за общение с гением — я уже не имею в виду продукты, добытые мамой, я говорю о собственном пугливом теле, — меня накрывала такая тоска, что хоть в петлю лезь. Да еще этот вечный, не преходящий страх забеременеть, который скручивал и выжимал до последней капли мои натянутые в струны нервы. Гормональные таблетки, которые, между прочим, имели море побочных действий на женский организм — не мог мой Ванечка как взрослый мужик и продвинутый химик об этом не знать, — я пить не могла: желудок подводил. После каждого приема очередной крошечной капсулы меня выворачивало наизнанку. Понятно, что толку от такого предохранения не было никакого. И, промучившись с пару месяцев, я бросила бесполезное дело.

Чертов коитус чем дальше, тем ожесточеннее убивал во мне жажду жизни. Я уже разве что не дрожала от омерзения при каждом прикосновении ко мне тощего тела своего постылого влюбленного гения, а он делал вид, будто ничего не замечает. Не устаю до сих пор благодарить судьбу за то, что я тогда не забеременела.

К моменту окончания Ваней университета СССР больше не существовало. Выстраданный диплом, а уж тем более дальнейшие исследования на заданную советским правительством тему перестали кого-либо интересовать. Всякое финансирование со стороны государства перекрыли. Не просто перекрыли, а словно отрезали раз и навсегда. Студенты — народ предприимчивый, еще и не в таких условиях выживали. Все моментально приспособились: просто подрабатывать стали активней. Преподавателям пришлось сложней, но и они в основной массе весьма грамотно научились выкручиваться. Только вот Ваня никогда не был одним из тех, кто способен мириться с условиями человеческого быта. Для него в одночасье рухнул целый мир. Исследования его — и это самое страшное — вдруг стали никому не нужны. Даже в аспирантуру (уж это-то с самого начала подразумевалось само собой) его теперь не приглашали. А сам он был слишком гордым, чтобы кого-то о чем-то просить.

Университет он окончил, красный диплом получил, в последний раз приехал ко мне домой, чтобы повторить бесконечное «Выходи за меня замуж», и, не получив положительного ответа, вернулся на свою родную Украину.

Кстати, несмотря на все его разочарования в жизни, без трупа, к счастью, обошлось. Забегая много вперед, скажу, что лет через десять, окончательно уже потеряв его след, я случайно столкнулась с Иваном в одном весьма известном столичном казино. Мы не поговорили — его нельзя было отвлекать. Он работал крупье.

Глава 2

К тому моменту, когда я получала в университете свой диплом, стало уже абсолютно ясно, что двигать отечественную науку я не смогу — мои потребности она не обеспечит. А хотела я больше всего на свете иметь собственную квартиру, чтобы избавиться от присутствия в своей жизни отца: как только у нас перестал появляться Иван, он снова осмелел и, осознав, что теперь ему бояться некого, с новой силой принялся изводить меня, бабушку и мать. Он пил беспробудно, притаскивал в дом каких-то подзаборных алкашей, выносил и продавал наши вещи. Одним словом, делал все, чтобы я ненавидела его еще сильнее. И теперь уже не столько из-за себя — мои собственные обиды, какими бы они ни были, притупились, затушевались, почти прошли, — а за маму, которой продолжало доставаться от этой скотины больше всех.

На работу в «РусводКу» — тогда компания только набирала обороты — меня приняли без проблем благодаря рекомендациям однокурсника Ярослава, у которого там работал отец. Сначала я долго размышляла о том, стоит ли из морально-этических соображений связывать судьбу с предприятием, которое занимается таким неблагородным делом — спаивает водкой население страны, — но Ярик объяснил, что работает компания исключительно на производство высококачественной продукции и только на экспорт в страны СНГ. А когда мне озвучили размер заработной платы — в пять раз больше, чем получала на фабрике мама, — я уже без труда убедила себя в том, что русский народ мы с помощью этой компании просто спасем: чем лучше будем работать и чем больше удастся вывозить из России, тем меньше останется спирта в стране. Ну-ну. Только, как ни странно, на том совесть моя и угомонилась.

Начала я с должности помощника директора департамента продаж — то бишь Ярикова отца. Петр Кузьмич мужик был неплохой: грамотный, энергичный, образованный. У него можно было бы многому научиться, если б не одно прискорбное обстоятельство: людей вокруг себя он катастрофически не замечал. По крайней мере, это касалось всех, кто был младше его по чину. Не в его правилах было здороваться, входя в кабинет, не в его привычках задавать вопрос «Как дела?», не в его характере думать и заботиться о подчиненных. Работаешь — давай результат, не умеешь — пошел вон! Вот и все премудрости его высокоинтеллектуальной кадровой политики. И самое удивительное — действовало, черт возьми! Когда стали разваливаться госструктуры, разворовываться заводы, лишились финансирования бесчисленные вузы, НИИ, простой, вчера еще советский, народ оказался без денег и без надежды. Есть в тебе коммерческая жилка — вали в Турцию с огромной клеенчатой сумкой, нет — ложись и помирай. И те счастливчики, которым удавалось пристроиться в «РусводКу», неважно, уборщицей или главным бухгалтером, держались за место так, что клещами не оторвать. Здесь платили деньги, а не пустые обещания. Здесь понятия не имели о человеческом достоинстве, но у всего, в конечном счете, своя цена.

Прошло целых три месяца моей трудовой деятельности в «РусводКе», прежде чем я научилась не обращать внимания на подобное положение вещей и ни на что не обижаться. В чужой монастырь, как говорится, со своим уставом не ходят. Если утром вместо «здрасьте» тебе говорят: «Отправь бумаги», значит, последнее важней; если взамен «спасибо» за кофе получаешь вопрос: «А где сливки?», надо их купить, а на будущее запомнить, если шеф назвал «идиоткой», значит, было за что.

Как и все в компании, постепенно я привыкала. Даже нашла способ получать за свои страдания компенсацию — набрасывалась на младших служащих с замечаниями вроде: «Какой дурак это писал?», «Кому делать нечего — такие предложения ваять?». Не знаю, на ком потом срывали злость эти несчастные, но мне однозначно становилось легче. Что и требовалось доказать!

Через полгода я окончательно усвоила, с кем и что здесь можно, а с кем ничего нельзя. На этом моя адаптация в компании была успешно завершена. Работать стало уже легче — я полностью освоила круг своих обязанностей, научилась обращаться с противной офисной техникой: факсом, селектором, копиром, шредером, сканером, кофеваркой — и начала разбираться, что к чему в коммерческой организации «РусводК».

Единственное, чего мне так и не удалось добиться, — чтобы многоуважаемый Петр Кузьмич выучил мое имя. По селектору и лично он обращался ко мне милым и универсальным словом «деточка», причем исключительно на «ты». Но, наслушавшись от бывших университетских приятелей и подруг о том, как непросто найти сейчас нормальную, не криминальную, работу и сколько платят в госучреждениях, я ничуть не унывала. Просто целенаправленно, с упорством маньяка, каждый составленный мною документ — от плана встреч на день до всевозможных справок и перечня звонков — подписывала внизу своим именем (шестнадцатым шрифтом!) и рядом ставила дату. Пока шеф не начал жирной нервной линией зачеркивать эту подпись на каждом листе. Волю такого человека, как он, сломить было непросто — с еще большим упорством он называл меня исключительно «деточкой». Я плюнула и смирилась, начав в отместку именовать «деточками» двух юных сотрудниц из канцелярии, только-только закончивших какой-то там филологический вуз.

Через год всю доверенную мне в «РусводКе» работу, благодаря опыту и способностям, я выполняла уже в три раза быстрее, чем в самом начале своей незавидной карьеры. Настало время подумать о росте — благо свободного времени на работе теперь хватало, а плевать в потолок или бестолково чесать языком, перемывая начальству кости, я не собиралась. Нужно было двигаться вверх и вперед. Не всю же жизнь посвятить увлекательному процессу «Подай, принеси, иди на хер, не мешай». Перед самой собой стыдно.

Поскольку химия — моя специальность, о существовании которой за прошедший год я успела практически забыть, — могла пригодиться мне разве что в водочном производстве (а этим занимался другой департамент), пришлось долго и муторно разбираться с тем, что есть основы жизни департамента продаж. Стратегии, рынок, маркетинг. Партнеры, поставки, реклама. Принципы и методы ритейловых, оптовых и дилерских продаж. Я внимательно изучала все внутренние документы, что попадались мне под руку, — благо попадалось все, что направлялось в адрес моего шефа; штудировала международное законодательство в части торговли, таможенных правил России и стран СНГ, с которыми мы наладили контакт. Мне повезло — все, что сегодня отлажено и исправно приносит «РусводКе» прибыль, я наблюдала с момента зачатия, с первого сказанного генеральным директором слова. И потом я продолжала следить за каждым движением отдела продаж и впитывала новые знания как губка.

Прошло всего два года моей работы в «РусводКе», когда я, двадцатичетырехлетняя «деточка», положила на стол Петру Кузьмичу свой собственный бизнес-план выхода нашей компании на рынок Европы. Амбиций мне тогда уже было не занимать. Откуда что взялось?! Ведь не наследственность же это алкоголика-отца и уж тем более не вечно всего опасающейся («Что люди скажут?») мамы. Нет. Скорее уж элементарная жажда жизни, стремление уцелеть в ужасающе несправедливом мире и показать всем кузькину мать! До чертиков надоело, что до этого ее демонстрировали преимущественно мне.

С бизнес-планом я возилась ровно триста шестьдесят пять дней, без праздников и выходных: от идеи до ее реализации на бумаге прошла целая вечность. Производственные данные, потенциальные мощности, себестоимость товара были взяты из реалий «РусводКи»: я не предлагала менять что-то в структуре нашей работы на территории России. Пока не предлагала. Рыночная стоимость в Германии, немецкие дистрибьюторы, потенциальные объемы — вся та информация, которую я заложила в стройные графики и ценила на вес золота, была добыта с помощью Института социальных исследований в Берлине. Вряд ли бы мне удалось на него выйти, как бы я ни старалась, но бог, видимо оценив мое усердие, помог.

В самом начале, в момент зарождения у меня самой идеи вывода «РусводКи» на действительно зарубежный рынок, я помешалась на всем, что было связано с Европой. Дошло до того, что я сутками торчала на тогда еще редких сайтах европейских научно-исследовательских центров, а заодно осваивала Интернет — для России он был еще чем-то вроде невиданного экзотического зверя. Помню, мне с трудом удалось уговорить шефа оплатить подключение: он никак не мог понять, зачем эта «фигня» нужна.

На одном из сайтов я нашла координаты русского ученого Алексея Головина, который жил в Германии и работал в том самом Институте социальных исследований в Берлине. Я набралась наглости и просто позвонила. Представилась менеджером крупной российской компании, объяснила, что руководством передо мной поставлена задача исследовать водочный рынок Германии и рассмотреть возможности сотрудничества. Алексей, конечно, от подобной наглости обалдел, но сразу отказывать не стал: то ли одиноко ему было в этой своей Германии и хотелось с русским человеком поговорить, то ли в принципе русских женщин давно не слышал. В общем, он разрешил время от времени ему звонить и задавать интересующие вопросы. Так мы с ним и созванивались целых шесть месяцев.

Постепенно «деловые контакты» перетекли в какой-то телефонный роман, и это при том, что ни он, ни я друг друга еще не видели. Алексей скоро совсем размяк под телефонными девичьими ласками и выдал всю свою подноготную.

Оказывается, уехал он в Берлин двадцать лет назад, сразу после окончания МГУ. Тогда еще свободно из страны не выпускали, но у Алексея родители были военные, и часть отца базировалась в те годы как раз в ФРГ. Лешеньке повезло. Там он закрепился, сдал языковые экзамены, устроился в институт. А вот его отцу пришлось за счастье своего ребенка ответить. Как только бравый офицер вернулся на родину, его выкинули из партии и разжаловали в лейтенанты. Алексею отец о своих несчастиях ничего не сказал — все это вскрылось уже потом.

В общем-то всю жизнь, можно сказать, Леша за границей и прожил — от русского человека в нем уже мало что осталось. Единственной неизменной чертой сохранилась любовь к русским женщинам. Я так поняла, ради жизни за границей он бросил в юности в Москве какую-то милую сердцу барышню. Девушка недолго думала и вышла замуж за простого русского парня. А «немец» Леша получил глубокую моральную травму, которую, будучи уже мужиком сорока трех лет, никак не мог пережить. В целом все это не очень интересно. Меня волновало другое — согласится ли новый знакомый помочь мне добыть нужную информацию. И пригласит ли к себе. Только в Германии и с его помощью я могла выйти на местных дистрибьюторов и понять, как они работают, познакомиться от имени «РусводКи» с нужными людьми, собрать информацию и провести под прикрытием института — тем более, что у них там была какая-то специальная кафедра, анализировавшая потребительскую корзину, — фокус-группы и опросы населения. Им же ничего не стоило добавить в анкеты пару вопросов об интересующем меня предмете!

Сейчас я просто себе удивляюсь: это какой же нужно было обладать наглостью и заодно наивностью, чтобы с упорством танка лезть на чужую, по сути, закрытую для посторонних глаз и ушей, территорию. Да еще и настойчиво думать, что «надо именно так».

Закрепив знакомство с Лешей откровением «И у меня не ладится личная жизнь», я заказала себе визитки «Менеджер департамента продаж» на английском языке и бросилась учить немецкий. Исподволь, потихоньку, я подводила Алексея к мысли о том, что он просто обязан помочь мне в работе, а уж за мной не заржавеет. Я пела соловьем слащавые дифирамбы, говорила липкие от избытка сахара комплименты, и Леша действительно пригласил меня к себе, не прошло и шести месяцев. Я оформила визу, взяла на работе отпуск и, скрепя сердце пробив брешь в своих накоплениях на нашу с мамой квартиру, купила билеты на самолет. Все время первого в своей жизни полета я думала только о том, как выглядит мой «немецкий принц» — боялась, что он мне не понравится. Как в воду глядела.

Алексей оказался тощим — даже стройным не назовешь — печальным мужчиной в очках. Встречать меня он приехал, вырядившись по полному параду: в белую рубашку, серый костюм и галстук. Хотя, скорее всего, обольщаться на этот счет не стоило: просто после работы переодеться не успел. Он стоял в зоне прилета с табличкой «Рита Рубина» в руках. Я подумала было, выплескиваясь с толпой русских пассажиров «Аэрофлота», что есть еще время убежать, отказаться от этого доходяги с влажными черными глазами. Но он уже каким-то непостижимым образом поймал меня цепким взглядом, улыбнулся, нежно спросил: «Маргарита?» — и, получив кивок, ответствовал: «А я мастер». Схватил за руку и потащил за собой. Господи! Такой дурой я себя еще никогда не ощущала.

Было ясно, что с этим «красавцем» мне придется переспать, абсолютно понятно, что меня от него тошнит — особенно от вида серых носков, собравшихся в крупные складки вокруг его тонких, похожих на палки, лодыжек, и от тощих волосатых запястий, некстати обнажившихся, когда он сел напротив меня в вагоне электрички. Машины у него почему-то не было, а я-то думала, что по Европе без собственного автомобиля передвигаются только законченные отморозки. Вообще-то, так оно и есть. Отсутствие личного транспорта Леша объяснил очень просто — ему, видите ли, некуда ездить. Работа рядом с домом, магазин продовольственный поблизости. Жуть! И стоило ради такой вот жизни: работа — дом — магазин — уезжать из родной страны в Германию?! Да еще и гробить карьеру отца. Сомневаюсь.

Домом Алексея оказались весьма заурядные апартаменты в западной части Берлина. Аккуратные улицы, гладкий асфальт, матовая чистота, освещенная ровным светом фонарей, — вот и все, что удалось разглядеть мне в первую в своей жизни ночь пребывания за границей. От железнодорожного вокзала кавалер мой взял-таки такси: а то я уже боялась, что мы чуть ли не пешком будем топать до его дома — так явно, практически со слышимым попискиванием и щелчками кассового аппарата, происходили расчеты в его голове. Уверена, что, случись все это днем, мы бы всенепременно поехали на метро.

Ужин, если так можно назвать бутылку «Рислинга» и тарелку с нарезанными сыром и грушей, проходил в гостиной за кофейным столиком. «Тебя же в самолете кормили», — убедил меня радушный хозяин и добавил, предвосхищая заботу с моей стороны: «А я на работе поел». Кроме этих слов, он почти ничего не говорил. Я тоже молчала и все время отводила глаза. В тот вечер я была благодарна Алексею только за то, что он догадался выключить электрический свет и зажечь какие-то полуоплавленные свечи. Хотя, вполне возможно, действия его были продиктованы не заботой о моем душевном равновесии, а вопросами экономии. Но, главное, в пляшущем свете все вокруг — в том числе и сам хозяин квартиры — казалось призрачным и нереальным. До тех пор, пока я не почувствовала весьма материальные руки на своей груди.

Память, спасибо ей за это, намертво вытерла из сознания все события, телодвижения и образы той ночи. Поберегла меня. Осталось только смутное чувство омерзения и отчасти стыда, но, поскольку никакими конкретными фактами оно не подкреплялось, я тогда довольно быстро пришла в норму. Чуть ли не сразу же по возвращении в Москву. Лишь одно я запомнила точно — ни в ту ночь, ни когда-либо после я не позволяла Алексею себя целовать. Прятала губы, уворачивалась, зарывалась лицом в подушку. Слабое, но все-таки утешение.

Справедливости ради нужно сказать, что не только я, но и Леша добросовестно отработал свою часть программы. За неделю на базе его кафедры социологических опросов мы провели три фокус-группы, в которые отобрали участников по моим параметрам; посетили пять дистрибьюторских офисов, пользуясь служебным положением Леши и транспортом института; познакомились с хозяевами сети алкогольных магазинов и побывали в семи знаковых ресторанах, в каждом из которых мне удавалось переговорить если не с владельцем, то с менеджером обязательно. Думаю, Леша, не будь дураком, параллельно запустил на своей кафедре какой-нибудь нужный проект, касающийся вопросов потребления алкогольной продукции в Германии. Иначе его запросто могли взять за… впрочем, неважно. Мне его проблемы были по барабану. Главное, он расщедрился и сгрузил мне базу по всем дистрибьюторам алкогольной продукции и крупнейшим немецким супермаркетам — не знаю уж, как ему удалось ее «унести». Видимо, и у немцев за внешним порядком хватало внутренней неразберихи.

Таким образом, первые потенциальные клиенты, их предпочтения и объемы стали мне более-менее понятны. С Германией однозначно стоило начинать — судя по потребностям рынка и готовности дистрибьюторов, здесь наше предприятие могло получить примерно четверть существующего на тот момент оборота компании в целом. Прирост на двадцать пять процентов — это ой как немало! Но финальный-то смысл далеко даже не в этом. А в том, чтобы, отладив систему работы здесь, выйти на остальные европейские страны.

Единственное, что меня беспокоило и оставалось какое-то время «темным лесом», — так это немецкие таможенные процедуры. Но при первом же близком контакте с одним из крупнейших дистрибьюторов стало ясно, что переживаю я зря: все вопросы по оформлению, доставке, обработке груза на территории Германии дистрибьютор берет на себя. Наше дело было для начала прислать образцы. Дальше, если продукт потенциальных партнеров устроит, оформить так называемый паспорт сделки, выставить счет и передать оговоренную партию товара. Параллельно, как правило, начинается совместная работа по продвижению — реклама, PR и прочие заморочки.

Все дела с таможней на территории России — наша головная боль, все вопросы по приему груза — их забота. Проще некуда.

Одним словом, поездка «в отпуск» оказалась для меня более чем плодотворной. Я раздала потенциальным партнерам море визиток, причем предварительно уже остановила выбор на нескольких дистрибьюторских компаниях, собрала все возможные контакты, продублировав ими украденную Алексеем базу, и составила мнение о возможностях рынка и даже лице потенциального потребителя. Стало ясно, что в Германии прежде всего будет востребована водка средней ценовой категории — немцы оказались довольно прижимистыми по результатам опросов, — но непременно достойного, или выдаваемого за таковое, качества. В Москву я вернулась окрыленная. Во-первых, потому, что закончился мой вынужденный роман с Алексеем, а во-вторых, мне удалось решить все поставленные задачи. Теперь оставалось свести результаты в приемлемую форму бизнес-проекта — это заняло еще полгода — и положить готовый продукт на стол своего руководителя.

В тот день, когда мой бизнес-план попал в кабинет шефа, и следующие два месяца я сидела за рабочим столом словно на иголках, — не могла дождаться, когда же шеф скажет наконец что-нибудь или хотя бы отдаст мне отработанный документ. Я же вложила туда все: и расчеты, и результаты исследований, и даже перечень первых потенциальных партнеров, за что успела отругать себя немилосердно. Временами мне казалось, что работа по моему бизнес-проекту уже вовсю ведется, только я об этом ни черта не знаю. И я выискивала во взглядах, интонациях, поведении руководства подтверждение своим подозрениям.

Наконец, спустя шестьдесят тяжелых, прошедших в мысленной лихорадке дней, час икс настал. Кипу бумаг шеф бросил мне на стол уже поздно вечером, перед самым уходом домой. Криво усмехнулся и, не прощаясь, с размаху захлопнул дверь. Я почувствовала по выражению его лица, по издевательской усмешке на губах, что среди бумаг скрывается и мой бизнес-проект. Но главное — шеф не мог сказать о нем ничего хорошего! Я бросилась лихорадочно разбирать документы, отыскивая среди них свой монументальный труд, на который я растратила целый год своей жизни, приличную сумму денег, море усилий и даже самою себя.

Резолюция, наложенная мелким и невероятно корявым почерком Петра Кузьмича, была простой и лаконичной: «Деточка, используй ЭТО по назначению. В сортире!»

Сказать, что я была шокирована, — нет. Я была уничтожена, убита. А самое ужасное — не могла ни черта понять: я же не просто несла какую-то околесицу! Все выверено, высчитано. Все цифры, доводы, предложения сделаны на основании моего тайного, проведенного за собственный счет исследования немецкого рынка. Я так надеялась, что этот проект сделает из меня человека, что Маргарита Рубина перестанет в конце концов быть просто записью в личном деле работника, которое хранится в отделе кадров, а станет живым, замечаемым другими сотрудником компании «РусводК»! И еще — до смерти, до умопомрачения мне тогда нужны были деньги.

Я больше не могла приходить каждый вечер домой и видеть там следы бурной деятельности ублюдка-отца. К тому времени он уже довел до могилы бабушку, сделав последние годы ее жизни, когда она не могла больше работать и вышла в семьдесят с лишним лет на пенсию, невыносимыми. Шагу, без преувеличения, не давал ступить. Она в собственной квартире, по сути принадлежавшей только ей и никому больше, вынуждена была прятаться от него в дальней комнате, закрывшись на замок. Ни на кухню, ни в туалет, ни из дома отец ее целыми днями не выпускал. Стоило бабушке сделать попытку прокрасться хотя бы в уборную, как он вырастал словно из-под земли и буквально пинками загонял ее в комнату обратно: «Пошла к себе, старая карга!» Дошло в итоге до того, что мама оставляла бабушке в ее комнате обед в термосе и железное ведро, чтобы та могла справить нужду.

Эти бесконечные унижения слабых женщин перед мужским ничтожеством настолько выводили меня из себя, что я только из-за матери удерживалась от попыток набить родителю морду. Иначе давно уже превратила бы поганую рожу своего папани в кровавое месиво. И с радостью ощутила бы на собственных костяшках его горячую, наполовину разбавленную этиловым спиртом кровь. Но, слушаясь маминых уговоров, приходилось только скрипеть зубами и оплакивать безвозвратно исковерканную и оскорбленную скотиной-отцом бабушкину судьбу.

А я ведь уже все давным-давно рассчитала. Через загс, по обоюдному согласию, отец нам развод ни за что не даст и добровольно менять квартиру, в которой не заработал ни на единый гвоздь, не станет. Значит, я накоплю денег. Потащу мать в суд. После судебного решения и получения имущественного предписания на раздел жилья мы с мамой переоформляем нашу квартиру как коммунальную на три отдельных лицевых счета, а потом свои две трети квартиры продаем. (И за что этому поганцу государство отдает целую треть?! За то, что избивал нас всю жизнь и калечил наши души?!) У нас с мамой как раз по комнате — моя оформлена как бабушкино наследство — получается. Лучше было бы, конечно, продавать целиком квартиру — так цена будет раза в два выше, но отец, ублюдок, никогда не согласится. Поэтому придется действовать иначе: направить ему по почте уведомление о том, что мы с мамой предлагаем выкупить у нас две трети квартиры (таковы правила), и, не дождавшись ответа, через месяц продавать квартиру «третьим лицам». А я вот возьму и из вредности потом найду в покупатели самых жутких, грязных и многодетных хачиков с рынка. Пусть даже это дешевле обойдется, чем в среднем по Москве. Черт бы уже с ним! Доплачу из накопленных денег — ну, еще займу, возьму кредит, и мы с мамой купим новую квартиру на другом конце города, поближе к моей работе. И так, чтобы этот ублюдок никогда в жизни не узнал, как нас найти. Пусть почувствует, что значит вариться в естественной среде, когда тебя не ублажают, не кормят и не опекают со всех сторон! А если эти самые новые хозяева комнат решат учинить над ним расправу, чтобы завладеть квартирой целиком, — я им даже слова дурного не скажу. Он давно это заслужил!

За два года службы в «РусводКе» я, отказывая себе во всем — даже не обедала никогда, не говоря уж об удовольствиях вроде театра, кафе и кино (поездку во время отпуска в Германию даже с натяжкой удовольствием назвать было нельзя), — накопила часть суммы, нужной для того, чтобы совершить вожделенный обмен жилья. И еще что-нибудь я очень надеялась получить — в качестве премии, прибавки к зарплате или как угодно еще, — предложив своему руководству бизнес-план по Германии.

Получила, бл-л-лин, прибавку! По мозгам.

Домой я в тот день не поехала: проплакала часа два за столом, а потом внезапно кончились силы, словно я была шарик и из меня выкачали воздух. Кое-как составила вместе три стула и легла на них спать прямо у входа в кабинет шефа. И пусть с утра меня видит здесь он или кто угодно. Да пошли они все!!!

Глава 3

Работать дальше с Петром Кузьмичом я не могла: обида, скопившаяся за пару лет незначительных, но беспрестанных унижений и явного презрения с его стороны, теперь обрела вполне живую плоть. При одном только виде шефа лицо мое морщилось в недовольной гримасе. Я вспомнила этому гаду все! И как он забывал отпускать меня домой, уехав из офиса: у нас было принято сидеть на работе до тех пор, пока ты нужен руководителю. Я же не знала, вернется он еще или нет! И как гонял меня за салатами в ресторан на первом этаже, при этом намертво забывая снабдить деньгами. А эта чертова зелень стоила там столько, сколько я не могла себе позволить потратить за неделю. И как иногда мы работали до двенадцати часов ночи, а ему и в голову не приходило предложить мне вызвать за счет компании такси — я неслась как угорелая, чтобы успеть на последний поезд в метро, а потом короткими перебежками, замирая от ужаса, пробиралась через темные дворы. Да много чего еще! Последней каплей в чаше моего и так весьма уже долгого терпения стало то, что подготовленный мною бизнес-план шеф, оказывается, даже не удосужился полистать! Все странички, кроме верхней, оскверненной его резолюцией и пылью за два месяца лежания на письменном столе, были девственно чисты. Без пометок, без следов прикосновения чьих-то пальцев, без заломов от переворачивания страниц и прочих признаков того, что их хоть кто-нибудь читал! Ну конечно, что там смотреть-то: какая-то козявка безмозглая ерунды всякой понаписала! Сомневаюсь, что он помнил хотя бы о том, что я, между прочим, вместе с его сыном заканчивала университет. Шефу было все равно — что вуз, что ПТУ, что средняя школа: работает же «деточка», и ладно!

Заявление об увольнении я отдала ему из рук в руки на следующий же день: не могла же снова положить его среди долгоиграющих бумаг и два месяца ждать, когда он соизволит хотя бы посмотреть. Другой работы у меня на примете, конечно, не было. Но и насиловать свою личность, и так уже весьма пострадавшую, я больше не могла. Петр Кузьмич, прочтя заявление, удивленно вскинул брови и пригласил меня присесть. Впервые за два с лишним года работы! Вот так новость! Никогда еще я не удостаивалась чести сидеть в его кабинете. Все указания записывались мною в ежедневник по стойке «смирно», после чего я тут же бросалась их исполнять. Где уж тут рассиживаться?!

— Почему, ты можешь сказать? — совершенно невинно спросил меня он. — Рита, меня устраивает, как ты работаешь.

— Да?! — теперь уже удивилась я — оказывается, он знает, как меня зовут! И даже замечает, что я хорошо работаю. — А меня уже нет. Мы взаимно исчерпали друг друга — я и ваша компания.

— Подожди-подожди, — Петр Кузьмич посмотрел мне прямо в глаза. Странный у него был взгляд — пронзительный, даже какой-то интимный, — но с твоей стороны будет непорядочно бросить меня вот так. Одного.

— ??

— Да, — он почувствовал, что ситуация, как обычно, возвращается на круги своя и удобно ложится в его руки. — Ты думала, я ничего не замечал? Ошибаешься, деточка. Рита, — тут же поправился он. — Просто это была элементарная проверка на вшивость.

Я хотела крикнуть, что в гробу я видела такие проверки, что плевать мне на него, если он давно наплевал на всех нас! Но язык уже прилип к нёбу, выдавая синдром корпоративного служащего. Подчиненного. Раба. Твари дрожащей.

— И ты ее прошла, — елейным голосом продолжил начальник, — а потому я считаю, что самое время повысить тебе зарплату. На двести долларов устроит?

Я попыталась открыть было рот, чтобы сказать, что деньги тут роли не играют, что дело в отношениях между людьми, в достоинстве каждого человека, что мне важен был мой проект, мой выстраданный, мой наболевший бизнес-план, труд над которым отправлен коту под хвост, но не успела.

— Хорошо-хорошо, — опередил он меня, — на триста. Мы же с тобой уже сработались. Жалко поломать все вот так. Правда?

Я молча кивнула головой, не в силах противостоять его невероятной воле, поднялась со стула, забрала свое заявление и вышла. Через минуту мы уже писали письма, искали документы, делали звонки так, будто ничего не произошло. А в следующем месяце я получила новую зарплату и продолжила с еще большим остервенением копить на свой обмен. Поскольку теперь я не лазила целыми днями по зарубежным сайтам, прекратила телефонные переговоры с Лешей, забросила в самый дальний ящик стола учебники по маркетингу и продажам, времени у меня образовалось уйма. И я штудировала чуть ли не все существующие в Москве газеты, где встречались хоть какие-нибудь объявления о недвижимости. Маму в принудительном порядке я направила в суд. Не помогли ни ее традиционное «Стыдно от людей», ни философское «Так ведь вместе прожита жизнь», ни малодушное «Доченька, страшно же, что будет». На все ее страхи-слезы мне было откровенно наплевать. Моя жизнь на самом взлете! А я уже успела намучиться так, что осталось лишь два желания: избавиться от папани — и в петлю головой!

Документы о разводе и разделе квартиры мы получили весной. Отец, как узнал, страшно напился и буянил всю ночь. Мы сидели с матерью, закрывшись в бывшей бабушкиной комнате на замок, и устало вздыхали: о том, чтобы выспаться перед работой, уже не могло быть и речи. На рассвете я услышала страшное и долгожданное: «У меня нет больше дочери!» — и последующее падение пьяного тела на пол в коридоре, вздохнула с облегчением и тут же уснула. Утро на работе я начала со звонков потенциальным покупателям наших с мамой частей квартиры и продолжала это дело целый месяц, пока не убедилась в том, что никто особо не стремится приобретать себе жилье в придачу с моим отцом. Тогда я вспомнила давнюю мысль о том, чтобы продать наши с мамой комнаты хачикам с рынка по дешевке, и отправилась в ближайшие выходные по московским рынкам расклеивать объявления. Через три недели у меня на крючке был Анвар со старой и молодой женами, а также четырьмя детьми на одну комнату и Мурат с младшей сестрой, папой и мамой для другой. Меня такой расклад устраивал, хотя я и серьезно проигрывала в деньгах. Папаня во время показов квартиры и переговоров о купле-продаже сидел в своей комнате притихший, опасаясь даже высунуть нос. Внутренне я уже ликовала. Денег мне пришлось занимать у знакомых и брать в банке кредит под бешеный процент — фатально не хватало, — но зато мы с мамой нашли замечательную двухкомнатную квартиру в районе метро «Аэропорт», в только что построенном доме. И главное, практически в противоположном конце Москвы. Как мне удалось собрать нужные деньги, оформить документы, со всеми договориться и провести в конце концов все эти сделки, я уже вспомнить не берусь. По-моему, это был своего рода гражданский подвиг. Те, кто знает, что такое паспортные столы, органы опеки, БТИ, нотариусы, договоры купли-продажи, поймет, о чем я говорю. А тем, кто не знает, объяснять на пальцах не решусь. Ну да не суть. Главное, я сделала это! Анвар и Мурат обрели собственное жилье в Москве — очень круто, — а мы с мамой получили долгожданную и такую сладкую свободу. Лишь после того как мы переехали в свою новую квартиру, я поняла наконец, что значит хотеть вернуться с работы домой. И это было неописуемое счастье! Жалко, что бедная моя бабуля Надя до него не дожила.

Теперь мне нужно было немного прийти в себя и отдохнуть: разрушенные надежды на продвижение бизнес-проекта, продажа и покупка жилья, войны с отцом и переезд вымотали меня настолько, что я перестала ориентироваться в пространстве. Словно отключилась на время, отказалась от восприятия бытия. К реалиям жизни вернул меня неожиданный — хотя для большинства, полагаю, весьма заурядный — случай.

В одну из пятниц шеф снова засиделся на работе допоздна. Я уже зевала за своим монитором так, что была прямая угроза вывихнуть челюсть. Но раз не уходит Петр Кузьмич, куда же денусь я?! Надо сидеть. Он появился передо мной неожиданно, как возникшая из ниоткуда тень, — вообще-то обычно, чтобы дать задание, он использовал селекторную связь, а тут собственной персоной: «Рита, вы не могли бы ко мне зайти? У меня что-то странное с компьютером». Сказать, что я удивилась, нельзя. Я просто внутренне замерла от неожиданности и потеряла дар речи. Ко мне — по имени и на «вы»?! Однако, как я поняла уже гораздо позже, вежливость, прямо скажем, не свойственная Петру Кузьмичу, была использована как психологический прием. И нужного эффекта — моего неосмотрительного впадения в ступор — шеф добился.

Я, словно сомнамбула, подошла к компьютеру в кабинете шефа, села в кожаное кресло, которое было жарким от тела начальника, — он практически только что с него встал. Это ощущение чужого тепла показалось мне стыдным, неприличным — я опустила глаза и, кажется, покраснела.

— Что у вас случилось? — спросила я, тупо уставившись в монитор, на котором застыл текст какого-то письма.

— Шрифт посмотри вот тут, в третьем абзаце, — Петр Кузьмич глупо хмыкнул, — соскочил.

— А, так это ж элементарно. — Я немного успокоилась. Выделила «соскочивший» абзац, выставила на панели инструментов «Times New Roman», размер 14, как и в остальном тексте, и собралась уже встать и уйти, как почувствовала, что кресло медленно, но настойчиво едет назад. Ну и я вместе с ним, несмотря на внутренний протест и поселившийся в груди испуганный холод.

Петр Кузьмич выкатил меня из-под прикрытия массивного рабочего стола, развернул к себе, наклонился и начал целовать. Я дернулась и застыла. Мысли скакали в голове, как бешеные блохи: буду сопротивляться — выгонит с работы, буду терпеть и морщиться — тоже не поздоровится. Что делать-то, что?!

— Я за тобой три года внимательно наблюдаю, — шеф задыхался от вожделения, — ты молодец. Целеустремленная. Не трепло.

— Н-но вы ж-ж-ж н-н-е… — я все никак не могла сообразить, что делать дальше.

— Кстати, — Петр Кузьмич решительно прервал мое бессмысленное жужжание, — дашь потом еще разок свой бизнес-план посмотреть? Что-то я в прошлый раз сути не уловил.

Он точно знал, куда бить. Он вообще все на свете знал и как никто другой манипулировал людьми. После упоминания о бизнес-плане в голове пронеслась какая-то мутная, в обычных обстоятельствах ненавистная мною женская народная мудрость: «От меня ж не убудет», и я начала робким языком, попавшим нежданно-негаданно в царственный рот всемогущего Петра Кузьмича, отвечать на поцелуй. Шеф воспрял духом и, схватив меня огромными ручищами за талию, выдернул из кресла. Я стояла перед ним, покачиваясь, как былинка, обняв его за потную шею. Когда он протиснул широкую ладонь в мои брюки, а заодно и сразу в трусы, я представила себе, что стою связанная по рукам и ногам. Что, как бы я ни желала, прочные путы не дадут мне пошевелиться. И если уж я оказалась в таком положении перед этим человеком, он имеет надо мной полную власть, имеет право делать все. Ладонь его добралась до цели и с силой сжала меня в горсть. Кажется, я потеряла сознание — то ли от боли, то ли от невесть из каких уголков сознания вынырнувшего вожделения…

После этого случая работать с шефом стало несравненно легко. Петя теперь чаще улыбался, никогда меня не ругал, вместо «Ты опять, деточка, забыла» говорил: «Ритонька, мы с тобой вот что не вспомнили». И все в таком духе. Человека как подменили. А я глупо радовалась его обновленному состоянию. Да что там, радовалась — гордилась как последняя дурочка, приписывая все положительные перемены в нем исключительно себе! Мы оставались в его кабинете каждый вечер. Он выплескивал в меня все накопившееся за день: усталость, радость, злость, успех, раздражение, страсть. Он старательно и умело доставлял наслаждение мне. Сложно сказать, превратилось ли мое отношение к нему в любовь, но что-то очень похожее на это чувство было. Правда, не так уж долго.

По отношению к близким людям Петр Кузьмич оказался заботливым и нежным человеком. Только теперь я начала понимать, о чем говорил мой однокурсник Ярик, когда утверждал, что у него замечательный отец, каких еще поискать. Петя, случайно узнав, что я недавно меняла квартиру и у меня остались долги, тут же выдал мне нужную сумму. Я отказывалась брать, но он настоял — говорил, что обижу его отказом. Он и просто так стал часто «подкидывать» мне деньги: то в ящик письменного стола, то под клавиатуру компьютера — кажется, это доставляло ему удовольствие.

Какое именно удовольствие заключалось в оплате чужих услуг, я поняла, только когда сама стала пользоваться мальчиками легкого поведения. Похоже, это мое желание чувствовать перед другими свое превосходство, прежде всего материальное, только усилилось и приобрело новую форму в общении с Егором: мне безумно нравилось везде за него платить.

А тогда я лишь удивлялась, откуда такая щедрость, и вздыхала: «Эх, где ж ты раньше-то, милый, был?» Когда я как одержимая экономила каждую копейку, не позволяла себе купить лишнюю пару чулок, не говоря уж об остальном. Теперь деньги полились, в моем понимании, рекой — я даже практически не тратила свою зарплату: в этом не было никакой нужды. Купила на Петины подношения новую мебель в нашу с мамой квартиру, начала хорошо и дорого одеваться, приучила себя к фитнес-клубам и салонам красоты. А Петр Кузьмич в свою очередь гордился переменами во мне. «За последние полгода ты просто расцвела, красавицей стала. Это потому, что ты меня полюбила, правда?» — заискивающим тоном вопрошал он. «Конечно, правда!» — ответствовала я, не в силах, однако, сдержать кривой улыбки. Да если б у меня два года назад не было всех этих денежных, семейных и прочих проблем, я б такой юной красоткой была, закачаешься! И не сидела бы в твоей приемной с серым от усталости и недоедания лицом, завязанными в узел от отсутствия возможности подстричься волосами и в дешевеньких, с рынка, костюмах. Идиот! И все равно я его почти любила.

О предстоящем собрании акционеров Петр Кузьмич меня заранее не предупредил — о том, что мне предстоит выступить с докладом по своему бизнес-плану, а еще лучше сделать для наглядности презентацию в Power Point, я узнала, когда печатала под его диктовку служебную записку на имя генерального директора. На словах «Прошу Вас включить в повестку дня очередного собрания акционеров презентацию проекта продвижения компании «РусводК» на рынок Германии. Докладчиком прошу назначить Рубину Маргариту Семеновну» я запнулась пальцами о клавиши и застыла.

— Как?! — других слов у меня не находилось.

— Так, — Кузьмич пожал плечами. — Я все прочитал. Неплохая работа. Не хоронить же ее — пусть дедушки наши поразмыслят. Думаю, заинтересуются.

— Но я не умею перед людьми! — я хотела сказать, что не смогу так вот запросто встать перед многоуважаемым собранием и вещать как ни в чем не бывало.

— Да брось ты! — отмахнулся шеф. — Диплом в университете защищала? То же самое. Только намного проще: никто тебя по теории гонять не будет.

— Господи, так ведь там же небожители, полубоги, ты что, не понимаешь?! — от волнения я перешла на «ты», чего никогда не позволяла себе в рабочей обстановке.

— Это что, оскорбление?! — Кузьмич возмутился. — Ты забыла — я-то ведь тоже постоянно присутствую на совещаниях акционеров. И ничего. Не слишком-то ты меня застеснялась.

— Простите, Петр Кузьмич, — я взяла себя в руки. — Обязательно подготовлюсь и выступлю.

— А я и не сомневался, — Петя развернулся на каблуках и зашел в свой кабинет.

В конференц-зале все было готово к проведению годового собрания акционеров. Папки с логотипом компании перед каждым креслом, бутылки «Перье», стаканы. Огромный белый экран натянули у дальней стены. У входа поставили крошечный стол с ноутбуком и проектором — мое лобное место. Я, в лучшем своем костюме и дорогих туфлях на «шпильке», дрожала как осиновый лист. В зал не заходила — во-первых, многоуважаемые гости еще только собирались, и во-вторых, слушать все, что будет сказано на собрании, мне не полагалось. Когда придет время, секретарь меня вызовет. Все просто. Я же не одна из них — так, девочка по вызову.

Вот уж чего не помню, так это как я защищала свой проект. Как дрожащие пальцы попадали по клавишам и меняли на экране графики, разноцветные кружочки, пирамидки, таблички — наглядные уловки маркетологов, желающих запудрить людям мозги и привлечь к своим словам внимание. Как дрожащие губы произносили въевшиеся за время написания проекта в плоть и кровь слова. Как глаза тщетно скользили по пуленепробиваемым лицам седовласых хозяев жизни в надежде уловить хоть лучик одобрения, хоть каплю сочувствия. Ой, наивная! Испытание подошло наконец к концу. Никто не задал мне ни единого вопроса, никто в знак понимания не кивнул — меня просто вежливо выперли из кабинета, чтобы «обсудить». На вопросы, я так думаю, должен был ответить более близкий им по рангу Петр Кузьмич. Он же козявку никому не известную на собрание притащил — с него и весь спрос. Окончания заседания я ждала с еще большим волнением, чем его начала, — ушла к себе и теперь, не скрывая нервного состояния, мерила шагами свой закуток, то и дело забредая в кабинет шефа, не хватало свободного пространства.

Петр Кузьмич вернулся через три часа. Усталый, практически выжатый как лимон.

— Дай коньяку, а? — попросил он, плюхнувшись на кожаный диван в своем кабинете.

Я сломя голову побежала на кухню, достала из бархатной коробки «Хеннесси», пузатый бокал, сварила чашку кофе. Когда я поставила поднос перед Петром Кузьмичом на журнальный столик, он с трудом, как будто приходя в себя, открыл глаза.

— А-а-а. Спасибо, — он подумал немного, потом усмехнулся в усы: — Себе-то бокал принеси, коллега.

Сердце подскочило внутри меня и три раза ударилось о горло. Я задохнулась, ловя ртом воздух. Сердце опомнилось, призвало себя к порядку и легло на положенное ему место. Но было уже поздно: я начала оседать на пол. Петр Кузьмич своевременно скорректировал мои движения, и я буквально упала рядом с ним на диван.

— Ладно уж, — смилостивился шеф, вставая, — сам принесу.

Мы пили долго. Говорили еще дольше. Он советовал. Уточнял детали. Говорил, что нужно подумать о длительной командировке в Германию. Велел срочно писать предложение дистрибьюторам и готовить образцы. Впервые — я это четко отметила — Петр Кузьмич говорил со мной не как с прислугой или несмышленой девчонкой, а как с равной по разуму. Сама-то я, откровенно сказать, никогда себя глупой не считала, но, оказывается, сколько всего нужно было совершить и преодолеть, чтобы это поняли другие!

На следующий же день, забросив все текущие дела, я принялась ваять необходимые документы. А Кузьмич отправил запрос в отдел кадров на нового помощника. Помощница быстро нашлась — повысили одну из моих «деточек» из канцелярии. Самое то — филолог по образованию, без особых амбиций, вряд ли будет кренделя, подобные моим, выписывать. Пусть себе работает спокойно.

Приказ о моем назначении был разослан по компании через несколько дней. В двадцать шесть лет я стала наконец Рубиной Маргаритой Семеновной, руководителем проекта компании «РусводК». Мне назначили неплохую зарплату, машину, собственный кабинет. Рядовые сотрудники заглядывали мне в рот и готовы были стелиться пушистым ковриком в надежде извлечь для себя хоть какую-то пользу. Руководители дружески улыбались и жали при встрече руку. Одним словом, всеобщая любовь, где-то даже боязнь и уважение. Именно тогда, на резком контрасте, впервые мне пришла в голову мысль, которую я услышала недавно от Егора: «Привилегии передаются половым путем». Кому из писателей, он сказал, эта фраза принадлежала? Кажется, Юрию Полякову? Однозначно мудрый мужик с великим чувством юмора. Не знаю, в шутку он это сказал или всерьез, но я лично в свое время готова была кровью подписаться под каждым из этих слов!

Ну ничего же во мне не изменилось с тех пор, как я пришла в эту компанию, с тех пор как два года назад создала и положила на стол Петюне бизнес-проект. Я не стала способней, лучше, умней, не научилась за последнее время ничему новому из области маркетинга. Ведь все, за что сейчас мне поют дифирамбы, было создано, продумано, написано уже полтора года назад! А они все относились ко мне тогда как к пустому месту, как к ничтожеству, недостойному даже снисходительного взгляда. Никому и в голову не приходило разглядеть во мне умного человека. Оказывается, для того, чтоб разглядели, нужно было с шефом переспать!

А Петечка — так на полном серьезе считал, что «вырастил» меня в своей компании, развил, обучил. Дебилизм! Если чему-то я и научилась, то только сама. А он лишь мешал. Ведь именно он в свое время чуть было не потопил меня, чуть не довел до ручки: еле выжила. А сам, оказывается, все это время присматривался, проверял меня на «вшивость», размышлял — можно ли со мной спать или я обычная дура и начну трепаться налево-направо. Раздуюсь от гордости, испорчу ему спокойную семейную жизнь и, не дай бог, — карьеру.

В чем-то он, конечно, был прав. Это его стараниями выросла и развилась во мне стерва! Его усилиями я превратилась в законченную суку. Едва получив приличную должность и собственный кабинет, я инстинктивно разделила всех трудящихся в «РусводКе» на два лагеря — на тех, кого отныне буду опускать и дрючить я, и на тех, кто сохранил за собой право иметь меня. Последних, к моему великому облегчению, оказалось совсем немного! Прорвемся. Теперь каждый здесь ответит за все пережитые мною в компании унижения. Даже те, кто тогда еще в «РусводКе» не работал.

Под «Европу», как гордо именовали вверенный мне проект внутри компании, выделили для начала штат в пять человек, которых мне предстояло набрать, и определенный, весьма, по моему разумению, внушительный бюджет. Причем вопрос, как осваивать деньги, был сугубо моей личной проблемой — проводить исследования рынка, ублажать европейских дистрибьюторов, давать рекламу, тратиться на взятки или платить людям бонусы. От меня требовалось одно — результат. И я развернула сражение за него не на жизнь, а на смерть.

С Петенькой мы виделись все реже — работы у меня теперь было невпроворот, да и его после собрания акционеров и утверждения годового плана рвали на части. Но все же пару раз в неделю он отсылал из офиса свою-мою «деточку» пораньше, и мы оставались в его кабинете одни. Меня это устраивало. Вполне.

На четверг мы договорились заранее — еще на прошлой неделе. Когда я в восемь вечера пришла в приемную Кузьмича, «деточки» на месте уже не было: значит, все в порядке, отослал. Но, приблизившись к двери кабинета, я услышала голоса. Один из них принадлежал нашему генеральному — надо же, оказывается, он снисходит время от времени до посещения чужих кабинетов, другой — Петру Кузьмичу. Я прислушалась. Когда еще представится такой случай: может, узнаю что-нибудь интересное о своем проекте. А то ни черта не понятно: довольны они, недовольны. Пока ни помощи, ни поддержки, ни нареканий. Пустота. Ясно, что дали время «на разгон», и все же…

— Ладно, с Украиной ты понял, — Лев Семенович, так величали нашего генерального, отхлебнул с шумом из чашки, — менеджера там надо менять. А то он нас с тобой без штанов оставит.

— Хорошо. Завтра полечу — разберусь, — по голосу Петра Кузьмича можно было догадаться, что лететь ему никуда не хочется. Но что ж поделаешь — работа.

— Кстати, вот еще, — генеральный помолчал, а потом рубанул сплеча: — Ты беса-то в ребре уйми.

— Не понял? — таких растерянных интонаций я от бывшего шефа никак не ожидала. Руки у меня от страха похолодели. — Ты это о чем?

— Слушай, Петь, не смешно. Ты думаешь, если у тебя в кабинете ни камер, ни прослушки нет, так никто ничего и не знает?

— Она сказала? — Сердце у меня ухнуло вниз. Вот гад! Это я что, своей преданностью дала повод так о себе думать?

— Нет, от нее никто и слова не слышал. Да расслабься ты. — Раздались легкие частые шлепки, видимо, генеральный снисходительно похлопал собеседника по щеке. Представляю, что тот почувствовал! — Кроме службы безопасности и меня, никто ни сном ни духом.

— А-а-а. — Петр Кузьмич окончательно сник.

— Давай я с тобой откровенно, а? — предложил Лев Семенович. — Тут такое дело. Очень Ритка твоя понравилась нашему генералу. Молчи! Сам виноват — на всеобщее обозрение притащил. А он в последнее время совсем загрустил. Я даже слышал, хочет акции продать и выйти из состава совета директоров.

— Да ты что?! — переполошился Петр Кузьмич. — Нас же без его поддержки таможенники мигом сожрут!

— Правильно! — обрадовался генеральный. — Все ты прекрасно понимаешь. Без прикрытия зама председателя ГТК жизнь нам медом не покажется — это точно.

— А она? — вспомнил вдруг Кузьмич. — Вдруг не захочет.

— О-о-о-й! — театрально пропел Лев Семенович. — Можно подумать, ты ее в свое время о чем-то спрашивал! Короче, будь человеком. Тебе еще и пятидесяти нет — устроишь ты свою личную жизнь. А генералу за шестьдесят. Ему сложней.

Я едва успела спрятаться под свой бывший стол в приемной, как дверь распахнулась и фигура генерального директора чинно и с достоинством проплыла по коридору. Петя не выходил. Я вернулась к себе и набрала его по внутреннему телефону.

— Петр Кузьмич, я на сегодня закончила. К вам зайти? — кажется, от моего голоса он вздрогнул.

— Нет, Ритонька, ты извини, — он тяжело дышал в трубку. — Я, похоже, приболел. Сейчас же грипп кругом ходит — наверное, от какого-нибудь козла своего подцепил. Ходят на работу с соплями!

— Жа-а-алко, — пропела я. — Вы, главное, выздоравливайте поскорей. И на следующей неделе увидимся. Да?

— Всенепременно! — прогнусавил Кузьмич и повесил трубку.

А я поехала домой, гадая по дороге, как же выглядит этот мой новый суженый в возрасте «за шестьдесят». Разумеется, всех акционеров после собрания я знала в лицо. Но кто именно из двенадцати седовласых мужчин, не считая генерального?

Глава 4

Гадать мне пришлось ровно три месяца: до лета. За это время я наладила работу с дистрибьютором в Германии и забросила в Берлин одного из нанятых в Москве менеджеров для разработки программы продвижения товара, обучения местных продавцов и контроля. Он, правда, тихо сопротивлялся и скулил, что не хочет уезжать, — любит жену и ребенка, а расставание с ними смерти подобно. Но мне-то что было делать, если он оказался из выбранных в толпе претендентов на должность самым толковым?! Я сказала: «Деточка, поработай лето на благо компании, а к осени, если будешь справляться, я тебе такие условия шикарные создам, что сможешь забрать с собой и жену, и ребенка». Он и справился. Правда, насколько я знаю, семья у него так и осталась в Москве: он там неожиданно спутался с какой-то эмигранткой и справедливо рассудил, что для себя тоже нужно когда-нибудь пожить. Молодой же еще. Мой ровесник.

Обещанный генерал объявился, когда, что называется, уже не ждали. Я к тому времени почти забыла подслушанный под дверью Петра Кузьмича разговор и ушла в работу по самую макушку. Мне было интересно набирать персонал, объяснять менеджерам, что к чему, добывать новых партнеров, проводить исследование рынка — сейчас, когда с Германией все несколько утряслось и пошло по вполне прогнозируемому кругу, я переключилась на другие страны. Петюня мне не звонил. Все рабочие вопросы мы с ним решали через новую помощницу. С одной стороны, меня это вполне устраивало — сейчас не было ни времени, ни сил на любовные экзерсисы, с другой — огорчало то, как просто, без тени сожаления и попыток отстоять меня, он от всего отказался. И, судя по тому, что никто больше на меня не претендовал, — напрасно. Хотя на этот счет, как выяснилось позже, я глубоко заблуждалась.

Лев Семенович вызвал меня к себе ярким пятничным утром. Солнце било в огромные окна его фантастически красивого кабинета, но благодаря защитной пленке и кондиционерам жарко не было. Он пригласил меня присесть, сам — обычно таким приемом в нашей компании баловали только очень важных людей — встал со своего рабочего места и разместился напротив.

— Кофейку? — Лев Семенович изобразил на лице самую обворожительную улыбку из своего «приветственного» арсенала.

— Если можно, — я внимательно смотрела на генерального директора, чуть прищурив глаза и старательно демонстрируя внимание.

— Можно, конечно, можно. — Он дотянулся до селектора и приказал помощнице: «Два кофе».

— Маргарита Семеновна, — он замолчал, подбирая правильные слова.

— Да? — с готовностью отозвалась я, поощренная таким обращением.

— Должен вам сообщить, что за три месяца работы в новой должности вы добились ошеломительных результатов, — Лев Семенович усмехнулся. — Поверьте, впервые за время работы в «РусводКе» я произношу подобные слова.

— Не сомневаюсь, — на секунду мне показалось, что это заявление с моей стороны прозвучало слишком самоуверенно, даже нагло. Но я и не думала исправляться. Так их, козлов! — И?

— И… а вы проницательная девушка, — он буравил меня взглядом, — собрание акционеров вынесло решение вас поощрить.

— Вы знаете, — я жеманно вздохнула, — благодаря новой должности я не испытываю недостатка в деньгах. Если только сумма…

— Да речь-то ведь не о деньгах, — перебил меня Лев Семенович и хитро посмотрел из-под густых еврейских бровей. — Я имел в виду квартиру.

От неожиданности я потеряла дар речи и не находила в себе сил ни достойно ответить, ни возразить.

— Ну, надеюсь, вы достаточно мудры, — он прищурил глаза, — чтобы не отказаться. А заодно — и не обсуждать с другими сотрудниками это решение.

— Я не знаю… — налет офисной светскости слетел с меня моментально. Я превратилась в обычную девушку, которая просто не знает, как себя вести и что делать. Дух перехватывало от восторга! Но не могло такого быть, чтобы за этой щедростью не крылось подвоха. Не первый год я со всеми этими людьми работаю.

— Да и не надо знать. — Лев Семенович полез во внутренний карман пиджака, извлек оттуда ключи и положил на стол. — Вот. Новый дом, метро «Сокол». Совсем рядом с нашим офисом. Сходите после работы посмотреть. Часиков в шесть.

— Лев Семенович, — к ключам я не притронулась, — чего вы от меня хотите?

— О-о, — он нервно засмеялся, — лично я ровным счетом ничего, проницательная девушка.

— А кто? — взгляд мой впился в зрачки генерального. Впервые за все время, что здесь работаю, я заметила на его лице что-то вроде смущения.

— Один уважаемый человек, генерал, — он перешел на шепот, — хотел бы познакомиться поближе. Догадываетесь, о ком я говорю?

— Смутно. — Я встала из-за стола и собралась уйти. Теперь, когда я твердо стояла на ногах и вся компания — от генерального директора до самого последнего курьера — знала о моих достижениях, у меня не было ни малейшего желания покупать дополнительные блага, рассчитываясь за них собственным телом. — Спасибо за подарок, но я его не приму.

— Жаль, — расстроился Лев Семенович. Лицо его сразу же стало жестким и отстраненным, как всегда. — Жаль терять в вашем лице умного сотрудника. Но, согласитесь, не закрывать же глаза на растрату денежных средств компании. Это уголовное дело!

— Что?! — я вросла в пушистый ковролин директорского кабинета так, что не могла даже сдвинуться с места.

— Да-да, — генеральный оживился. — Петр Кузьмич доверял вам серьезные суммы из бюджета компании, а вы ни разу — повторяю, ни разу — не предоставили по ним отчета.

— Вы, да вы… — я повернулась к нему лицом, из глаз покатились слезы.

— Да мы как все, — пожал плечами Лев Семенович, — не лучше, не хуже. Не гневите судьбу, Маргарита Семеновна, раз уж она к вам благосклонна, — возьмите ключи. Станете помогать нам — и в течение месяца переоформим квартиру на вас. А сейчас она в собственности компании. Пользуйтесь на здоровье!

Выползая из кабинета генерального, я чуть не сбила с ног его секретаршу с подносом в руках. Девица испуганно подняла на меня глаза, ожидая гневной реакции на то, что оказалась в ненужное время в ненужном месте, но мне было не до нее. Зато из-за двери моментально раздались гневные крики: «Убери отсюда свой кофе! Ты б еще два года ходила!»

Ни о какой работе в тот день речи быть не могло. Я заперлась у себя и разревелась, молотя кулаками по ни в чем не повинной мебели. Потом вытерла слезы и начала вспоминать лица акционеров, присутствовавших на собрании. Кто бы это мог быть? На собрании на меня же никто даже глаз не поднимал! И когда только успели разглядеть? Все старательно изучали годовой отчет и подсчитывали что-то на бумаге.

Я не выдержала и пошла к секретарю совета директоров. Пусть хоть покажет, как выглядит этот самый генерал, имею я, в конце концов, право знать! Лена без лишних вопросов извлекла из сейфа папку и открыла на нужном файле. Общие данные и фотография.

Выглядел генерал подтянутым и суровым. На первый взгляд можно дать лет сорок пять, несмотря на седину, но если приглядеться — морщины, смертельная усталость в глазах, да и по дате рождения выходит, что ему все шестьдесят. То есть разница у нас с ним тридцать четыре года. Господи боже мой, столько не живут! Я попросила Лену сделать копию фотографии, на что та, пожав плечами, согласилась. Видимо, проницательный наш Лев Семенович уже снабдил ее соответствующими указаниями. Копия получилась расплывчатой, но я все равно забрала ее с собой и положила перед глазами, рядом с клавиатурой. Хватит на сегодня уже слез и соплей, пора начинать приучать себя. К генералу. А этим козлам я еще отомщу. Каждому и при первой же возможности!

В шесть часов ровно я сидела на огромной кровати «своей» новой квартиры и читала бредовую записку, найденную на столике в прихожей. Квартира оказалась однокомнатной, но довольно просторной и красивой. Хороший паркет, дорогие обои, мебель подобрана со вкусом. Только вот не была она похожа на место, где человек может жить постоянно, — скорей уж на гостиничный номер. Оно и понятно. Ее и покупали-то для определенных целей. В общем, с квартирой все было ясно: чисто, уютно, функционально.

А записка заставила меня усомниться в моральном здоровье того, кто ее писал.

«Дорогая Рита! Как только войдешь в квартиру, тут же запрись и вынь из двери ключ. В ванной комнате ты найдешь все необходимое для того, чтобы принять душ. После не одевайся. В верхнем ящике комода лежит платок. Повяжи его на глаза и ложись в постель. Поспи, радость моя. С любовью, твой генерал».

Идиотизм, бл-л-лин! «Господи, — думала я, — и почему именно мне приходится валяться во всей этой грязи?! У других девчонок нормальные отцы заранее обо всем позаботились: и квартиру дочке, и машину, и жениха из хорошей семьи. А мне…»

Выйдя из ванной, я выдвинула ящик комода и достала черный платок. Повязала, кривляясь, на волосы и решила так и оставить — пусть чертов генерал полюбуется на мой траур. Самое то. Но тут за входной дверью раздалось железно-настойчивое тихое звяканье ключа. Испугавшись, дрожащими руками я опустила платок на глаза и юркнула в постель. Отвернулась к стене и замерла. Пальцы ног стали холодными и мокрыми от страха. За спиной послышались шаги, потом глубокий вздох. Шаги удалились по направлению к ванной. Через минуту включился душ. Я лежала ни жива ни мертва и, собрав последние силы, притворялась спящей, сосредоточенно изображая ровное дыхание.

В тот вечер я так и не «проснулась». Мокрый от воды генерал залез ко мне под одеяло, изучающими поглаживаниями исследовал все тело, зарылся носом в волосы, долго вдыхал их запах. Он был осторожным, медлительным, действовал продуманно, видимо, привыкая к моему телу и одновременно опасаясь за свое хрупкое возбуждение. Я не мешала, но и не пыталась ничем помочь. Как будто была биологическим аналогом традиционной резиновой куклы. Тем не менее генерал справился. Протиснулся в меня едва осязаемой плотью, пару раз дернулся внутри и тут же обмяк. Потом, словно вор, бесшумно сполз с кровати, и через десять минут — я считала про себя секунды — за ним закрылась входная дверь. Я села на кровати и заскрипела зубами — от злости и еще чтобы не расплакаться. Потом вскочила как ужаленная и бросилась в ванную. Плотный пар уже заполнил собою все помещение, а я никак не могла остановиться — терла, намыливала, вымывала.

В следующий раз Лев Семенович пригласил меня на встречу с генералом в ресторан — там и состоялось наше официальное «знакомство». Мы впервые поздоровались, окинув друг друга неприлично пристальными для первой встречи взглядами с головы до ног, и чинно расселись по местам. Генерал был невысоким — с меня ростом — и при ближайшем рассмотрении выглядел ухоженным, подтянутым, но все же дедушкой. Генеральный заливался соловьем, пресмыкался, лебезил, а я лениво размышляла о том, где он у меня теперь вместе со всей своей компанией. Генерал тоже молчал и едва заметно, в усы, чему-то улыбался. Если уж говорить откровенно, не так страшен оказался черт, как его малюют.

Мы стали часто видеться, хотя и генералу (кстати, я так и не привыкла к его имени-отчеству, мне вполне хватало звания), и мне было непросто выкраивать время для этих встреч. Но я была существом подневольным и прекрасно понимала, что сейчас моя работа на компанию прежде всего и заключается в том, чтобы ублажать нашего великого акционера, а он неожиданно сильно ко мне привязался и использовал для свиданий любую свободную минуту. Постепенно, шаг за шагом, отношения наши приобретали душевный характер. Генерал полюбил подолгу рассказывать мне о жизни, о том, как ему удалось в свое время «выбиться в люди». Чего только не было в этих историях — и геройства, и грязи, и мудрости, и цинизма. И вообще, чем больше тайн и секретов Российского государства вываливал на меня не на шутку расчувствовавшийся генерал, тем страшнее мне становилось. Неопровержимым во всех этих историях оказывался устойчивый принцип: «С волками жить — по-волчьи выть». Иначе сожрут. Вот я и начинала подвывать понемногу.

Первым ощутил на своей шкуре мои прорезавшиеся клыки Петр Кузьмич. Не знаю, что сыграло здесь большую роль — оскорбления, которые он успел мне нанести за время совместной работы, или душевная боль от того, как спокойно он от меня отказался, передав в другие руки. Скорее даже последнее. Все-таки достоинство женщины и достоинство сотрудника — это две абсолютно разные вещи. Женщина страдает несоизмеримо сильнее. Не срабатывают здесь все эти психологические щиты саморегуляции, которым учат на занудных тренингах по деловому этикету: «Что делать, если начальник на вас кричит?», «Как сохранить спокойствие в конфликтной ситуации?» Да никак. Если ты думала, что начальник хоть чуть-чуть, но все-таки тебя любит! Если ты сама почти готова была покориться воле чувств. По крайней мере, из всех моих, немногочисленных на тот момент, мужчин Петр был единственным, кому я отдавалась без отвращения и страха. Он и о необходимости предохраняться никогда не забывал. И за это я многое могла ему простить. Но не теперь.

Генерал услышал от меня первые откровения на тему «Петр Кузьмич» не сразу — я сосредоточенно выжидала целый год. Усугубляла всеми способами степень его привязанности, старалась, чтобы он как можно глубже увяз в эмоциональном болоте наших отношений и не мог обходиться без меня. Не так уж много было для этого нужно: демонстрировать восторг во время встреч, впадать в искусное блаженство от его ласк и искренне за него беспокоиться, а иногда и по-женски жалеть. Все это я разыгрывала без сучка без задоринки — иначе манипулировать мыслями и действиями такого «прожженного вояки», как он сам себя называл, было бы абсолютно невозможно. Только почувствовав, что он крепко сидит у меня на крючке, я начала печальные излияния о «несчастной жизни своей, до того как в ней появились вы». Кстати, говорить ему «ты» я так и не научилась. Даже в постели.

Я рассказывала о тяжелой работе в «РусводКе». О «деточке», о салатах, о ночных бдениях без доплаты, о вечных издевательствах и даже — представляете, какой ужас?! — о домогательствах шефа. Разумеется, я ни словом не обмолвилась о том, что поддалась этим самым домогательствам, — боже упаси! Напротив, сочинила слезливую историю стойкой, до последней капли крови, борьбы. Генерал мой бледнел, краснел, шел пятнами, а я мысленно потирала руки.

— Не думаешь, что тебе пора подрасти? — спросил он однажды, когда мы лежали в постели после очередного, ставшего уже привычным, сеанса возрастной сексотерапии. Голова моя покоилась у генерала на груди, которую я предварительно прикрывала простынкой: от одного взгляда на его морщинистую, заселенную пигментными пятнами кожу меня начинало мутить.

— Вы о чем? — пролепетала я с замиранием сердца, уже предчувствуя серьезность разговора.

— Ну, мне кажется, в «РусводКе» тебя по достоинству так пока и не оценили.

— Почему? — я скромно опустила глаза. — Вот же, дали хорошую должность, зарплату, квартиру подарили… — На тот момент документы давно уже были переоформлены на меня — как только Лев Семенович убедился, что мы с генералом нашли общий язык и не только, я была отправлена в регистрационную палату для оформления права собственности. Но жила я по-прежнему с мамой, а этот «гостиничный номер» на «Соколе» использовался только для наших с генералом интимных встреч.

— Ну вот только про квартиру мне ничего не говори! — разозлился он. — Эти псы и тут умудрились сэкономить. — Он помолчал, успокаиваясь. Я утешительно гладила его по бугристой шершавой коже. — Считаю, тебе пора делать карьеру. Самое время!

— Как? — я делано удивилась. — Я же и так стараюсь, у меня за последний год прекрасные результаты.

— Ну, вот на них и обопремся, — усмехнулся он, потрепав меня по макушке, как маленькую девочку. — Тебе пора занять должность директора продаж.

— ?!

— Не переживай. Я договорюсь. — И он потянулся ко мне за поцелуем — я едва успела зажмурить глаза до того, как седые усы и испещренные морщинами щеки предстали перед взором во всей своей старческой и чересчур подробной неприглядности.

Больше мы к этой теме не возвращались — зачем? Генерал привык не языком шлепать, а дело делать. В этом я его характер изучила. Вот и затаилась, осторожная в своем триумфе, исподтишка наблюдая за всем, что происходит в «РусводКе». А там начали твориться совершенно странные вещи. Для начала, как по команде, на таможне застряли крупные партии товара, идущего в Казахстан и на Украину. Наши партнеры забили тревогу — их прилавки за десять дней, что водка пролежала на российских таможенных складах, опустели. На Петра Кузьмича было жалко смотреть: его гоняли из одной инстанции в другую, а параллельно полоскали все, кому не лень, внутри компании — от акционеров до генерального. А когда наконец с великим трудом Льву Семеновичу удалось выяснить, что задержка товара произошла только потому, что Петр Кузьмич не посетил в условленное время определенного сотрудника таможни с ежеквартальной суммой, генеральный директор наш просто-таки побелел от гнева. Немудрено — он лично передал руководителю департамента продаж пухлый конверт. Что делать дальше, Кузьмич прекрасно знал и сам: не первый год работает. В таможне тоже люди не менялись — на кого генерал указал три года назад, с тем до сих пор и контактировали. Надежный человек, проверенный — еще ни разу не подводил. Это ж надо было самим так облажаться! Лев Семенович с размаху пнул дверь в кабинет подчиненного так, что она чуть с петель не слетела: я наблюдала за происходящим из приемной — делала вид, что мне срочно нужны какие-то бумаги от Петькиной секретарши. Наорав на «деточку» для острастки, я отправила ее в архив, а сама прильнула ухом к двери.

— Ты что же, козел, делаешь? — Генеральный в выражениях не стеснялся. Да и вообще не слишком хорошо себя контролировал. В какой-то момент я запоздало испугалась, что, помимо карьерных затруднений, Петечку моего ждет хорошо начищенное рыло. Но потом успокоилась — не станет об него Семенович белые ручки марать.

— Лева, присядь, прошу тебя, — проблеял мой бывший шеф. — Поговорим.

— Я тебе Лев Семенович, понял? — Генеральный, судя по отсутствию характерных звуков, и не подумал садиться.

«Вот и умничка, — мысленно похвалила я его, — не поддавайся на примитивные приемы «как успокоить разгневанного собеседника»: усадить, поменять картинку перед глазами. На хер тренинги!»

— Лев Семенович, — Петр Кузьмич старательно держал себя в руках, но голос у него уже дрожал, — я не сделал ничего, что противоречило бы интересам компании.

— Да-а-а?! — интонация была не просто издевательской — уничтожающей. — Куда в таком случае пропали таможенные деньги?

— Были доставлены по назначению. Две недели назад.

— Ой, вот только мозги мне не парь! — буквально заорал Лев Семенович.

— Я вам уже рассказывал, — Петр Кузьмич продолжал тускло блеять. — Мы встречались в «Пекине», один на один. Все как всегда было — четко и конфиденциально.

— Знаешь что, — Лев Семенович перестал орать, — тогда тем более ты дурак! Тебе сколько раз говорили, что все встречи и переговоры должны происходить при свидетеле с нашей стороны? Допрыгался!

— Лева, но я передал!

— Так, — голос Льва Семеновича стал бесцветным, — факты говорят об обратном. А заодно и надежные источники, и сам участник процесса. Мало того, что ты стал чужое брать — мало тебе, Петь, своего, что ли? Не хватает на баб? — так ты еще и меня подставил. Я же вынужден был генерала о помощи просить. Он разобрался — без удовольствия, сам понимаешь, — и все как есть подтвердил. Не в твою пользу. Молчи! Деньги им завтра же вернешь. В этом случае нам помогут все уладить. Но в последний раз!

Что отвечал Петр Кузьмич, я не расслышала: пора было делать ноги.

Лев Семенович вышел, хлопнув дверью, — за пару секунд до этого я успела выскочить в коридор и скрыться в своем кабинете.

Напряжение в крыле руководства в последующие две недели разрослось до таких размеров, что рядовые сотрудники боялись туда и близко подходить. О развитии событий я пока ничего не знала. Только, понимая, откуда дует ветер, единственная из всех сохраняла хорошее настроение. И старалась не выдать истинных переживаний, пряча довольную улыбку и радостный блеск в глазах. Для актерства на публике опыта теперь у меня было предостаточно: за целый год боевой практики с генералом научилась. Что ни говори, а гораздо сложнее изобразить на лице и во всем теле сексуальный восторг, когда чувствуешь омерзение, чем заменить радость на сочувственное выражение глаз. Но я и с тем, и с другим справлялась: ясно же было, что, заметь генерал подвох, мне не позавидуешь. То ли для острастки, то ли расслабившись в моих объятиях, он порой такие истории о судьбах своих «бывших» выдавал, что меня прошибал холодный пот.

Как оказалось, страхи мои по поводу собственной судьбы были не напрасны — только к тому, что случилось, никаких намеренных усилий генерал не приложил.

По прошествии года наших отношений стало очевидно, что ему нужен и интересен уже не столько секс, сколько осознание своей мужской значимости. Поэтому я и научилась «млеть» в его руках, ахать, томно вздыхать и «получать удовольствие». Причем старалась повернуть все так, чтобы «достичь финала», пока до самого полового акта дело не дошло: тогда генерал, умиротворенный, лежал рядом, горделиво ласкал меня, поглаживал и терял к продолжению всякий интерес. Хотя время от времени оно все же случалось, и я каждый раз тряслась как осиновый лист: гормональные таблетки я, конечно, теперь снова стала пить, но желудок по-прежнему оказывал сопротивление, и в организме не задерживалась и половина съеденных гормонов. О презервативах речи не шло: видимо, процесс «одевания» изнуренного жизнью мужского естества в эти доспехи не лучшим образом сказался бы на его боеготовности. Предложить хотя бы попробовать у меня даже язык не повернулся — все-таки генерала я прежде всего боялась.

В самый разгар истории с Петром Кузьмичом я почувствовала, что со мной что-то не так: по утрам чувствую себя отвратительно, цикл сбился, круглые сутки мутит. Первой мыслью было свалить все на чертовы таблетки и перетерпеть, второй — сдать все-таки анализ на беременность. Размышляла я целых три дня, прежде чем решилась наконец пойти в больницу. Пойти и получить положительный результат.

Новые обстоятельства жизни в виде крошечного зародыша не давали теперь мне покоя ни днем, ни ночью. Голова разрывалась от одного-единственного вопроса: «Что делать?!» Пока думала, сходила к врачу, прошла УЗИ. Несмотря на то что беременность наступила на фоне гормональных таблеток, развивалась она нормально. Хотя никто, конечно, не мог гарантировать, что какие-то отклонения не дадут о себе знать потом. Но этого и никогда нельзя с уверенностью утверждать. Бывает же, что у совершенно здоровых родителей, готовящихся к беременности по всем правилам, рождаются дети-инвалиды. Мне стало страшно. И не только из-за этих гребаных таблеток. По сути, я оказалась совершенно одна: маме нельзя было говорить, она страшно расстроится. Я же у нее и свет в окошке, и кормилица, и умница. Как же мы будем жить, если мне придется выйти в декрет и остаться без денег? Особенно не вовремя это теперь, когда на работе уже заварилась вся эта каша. Получается, Петю мы сейчас убираем зря?

С другой стороны, мне уже двадцать семь, это — первая беременность, аборт делать страшно. Нужно родить. К тому же отец ребенка не последний в государстве человек — и наследственность должна быть сильная, и, собственно, наследство не мешало бы предусмотреть. Чем дольше я думала над всей ситуацией, тем больше мне нравилась идея родить ребенка. Мама поможет воспитать — она ж на пенсии, заняться ей, кроме хозяйства, особенно нечем. Генерал деньгами обеспечит: не может же он не обрадоваться тому, что в шестьдесят с лишним лет умудрился заделать ребенка! Какое еще нужно подтверждение мужской силы? Вот же он — живой, рожденный им человек! Я даже придумала ребенку имя — почему-то казалось, что это мальчик, — и втихаря стала разговаривать с ним: просила прощения за то, что у него не будет отца (хотя лучше уж никакого, чем тот, что был у меня), объясняла, что и я ведь тоже не подарок — все время на работе. Зато бабушка у нас замечательная, а я изо всех сил обещаю любить и делать так, чтобы моя семья никогда ни в чем не нуждалась.

Первый раз в жизни — до этого всегда назначал встречи он — я сама позвонила генералу и попросила срочно приехать. Голос у него был не слишком довольный: видимо, в его государственной важности планы на сегодня я катастрофически не влезала. Но, расслышав, с какой настойчивостью я повторяю слово «срочно», он смирился и, подумав секунд десять, сообщил, что будет на нашем месте через сорок минут. У меня осталось время только на то, чтобы собраться и уйти с работы якобы на обед. Мне показалось, что быстрое согласие генерала изменить ради меня свой распорядок можно считать прекрасным знаком. Все будет хорошо!

— Ну, что у тебя случилось? — он ласково смотрел на меня, как на внучку, и слегка поглаживал по руке.

— Не у меня, у нас, — я опустила глаза и чуть всхлипнула.

— Я тебя не понимаю, — он сразу же начал раздражаться. Я испугалась. — Постарайся толком объяснить.

— Ну, я не знаю, как сказать… — почему-то было невероятно сложно произнести слова: «Я беременна», но еще больше я боялась разозлить его молчанием и от страха расплакалась.

— Ну-ну, — он прижал меня к себе, утешая, — девочка моя, что ж ты так расстроилась? Заболела?

— Не совсем, — проблеяла я сквозь слезы.

— Неприятности какие-то, деньги нужны? — продолжал гадать он.

— Не-е-ет, — ревела я в его костлявое плечо. — Я… Я…

— Залетела, что ли? — наконец дошло до него. Интересно, откуда в его языке завелись такие словечки? От дочерей? От внучек?

В ответ я интенсивно закивала головой и спрятала в ладонях лицо, расплакавшись еще больше.

— Э-э-э, — он рассмеялся, прижимая меня к себе, — я-то уж решил, и в самом деле проблемы. Что думаешь делать?

Я пожала плечами.

— Ну, раз не знаешь, сходи на аборт, — просто предложил он.

Внутри меня все похолодело. Я ожидала совсем другой реакции — радости, гордости, восторга, а может, где-то и злости, но только не безразличия. Ему было все равно. Так все равно, будто это не его ребенок.

— Вообще-то я родить хотела, — сквозь слезы произнесла я. — Мне уже двадцать семь. Самое время.

— Да брось ты, — он махнул на меня рукой, — ну вот только представь себе: соски, пеленки, ни минутки свободного времени. Я-то уж знаю, поверь! Поживи для себя сначала.

— А как же ребенок? — ком в горле и слезы в три ручья мешали говорить.

— Нет, ну если хочешь, рожай. Только учти, я беременных не переношу — с годик не будем общаться.

— Но он же уже живо-о-ой! — мне было невыносимо больно и страшно.

— Поверь, если бы всех зачатых людей рожали, в мире давно наступил бы коллапс. У нас с женой тоже получилось двое из девяти. Зато эти двое обеспечены и счастливы! А иначе…

— Но как же так?! — я уже ничего не понимала.

— Вот так, — он заговорил строго. — Ты же не думаешь, что ради этого нового ребенка я брошу семью? Я таких обещаний тебе не давал. А растить в одиночку, знаешь, не мед.

— Но… — я хотела сказать, что не надо бросать семью, что мне нужно только помочь с деньгами, а с воспитанием справлюсь сама, но не посмела. Раз сам он не говорил о поддержке, значит, такое развитие событий не устраивало его в корне. Сказал же, что ненавидит беременных и вынужден будет лишиться удовольствий на целый год. А в его возрасте это почти что целая жизнь. Но на другой чаше весов действительно жизнь — только ему на это наплевать! В эту минуту я окончательно возненавидела генерала. Я продолжала плакать, уткнувшись лицом в ладони, и думала о том, что не могу больше видеть этого страшного человека. Гори оно все синим пламенем — рожу ребенка, а генерал пусть катится ко всем чертям. Прямо вот сейчас соберусь с духом — и обо всем ему тут же скажу.

— Прекрати расстраиваться. — Он притянул меня к себе. Я продолжала оставаться сжатой в комок. — Ничего же страшного не произошло — ты здоровая женщина. Радоваться надо. Сходи сделай аборт — и все! Иди ко мне!

Он начал заваливать меня на кровать, добрался ладонью до груди, сжал пальцами сосок. Было безумно больно и тошно. Так противно, что не передать. Меня распирало от гнева и ненависти, единственным желанием было отбросить его от себя, толкнуть так, чтобы слетел с кровати, и хорошо бы еще, если б при этом ударился головой о комод!

— Я не могу! — повторяла я мокрыми от слез губами, пытаясь вывернуться из его объятий. — Не могу!

— Ну, какие глупости, — он распял меня на кровати — сильный, как бес, — теперь-то как раз самое время: второй раз не забеременеешь. — Он хохотнул. — Да и я ж не могу почем зря время терять, раз уж важную встречу ради тебя отменил.

В тот раз он был неистовым, непреклонным. Ярость, похоже, распаляла изнутри все его естество, а мое сопротивление только придавало ситуации остроты. Он не церемонился ни с моим телом, врываясь в него силой, ни с моими душевными муками, подавляя их физической болью. Он насиловал меня, неожиданно стойкий и крепкий в своих дурных намерениях, оставляя тут и там синяки от острых старческих костей.

Через три недели мне сделали аборт — без обезболивания, без наркоза, выскребали по живому. Я лежала в кресле, постыдно раскинув ноги, искусав до крови губы и повторяя про себя одну-единственную фразу: «Бог шельму метит, бог шельму метит».

После аборта я дала себе слово никогда не встречать и не видеть генерала. Не сталкиваться в жизни с этим чудовищем. Но он словно нарочно окружил меня напоминаниями о себе и тлетворной заботой со всех сторон: на выходе из клиники меня ожидала его машина с водителем, на работе — его ежечасные звонки, дома — присланная охапка роз и серьги с бриллиантами. А через месяц мы снова продолжили встречаться — я со своим затравленным подсознанием оказалась не в состоянии сказать ему «нет». Тряслась перед ним от страха. И предавала всю себя, ложась с ним в постель.

Через полгода меня назначили на должность директора департамента продаж. Петюни в компании к тому времени не стало — куда он подевался, я до сих пор не знаю: мне тогда было не до него.

Самолет коснулся колесами шасси земли, и я чуть не вскрикнула от неожиданности: настолько погрузилась в прошлое и забыла, где я и что. Даже ремень безопасности за все время полета так и не расстегнула: просидела все три с половиной часа с закрытыми глазами. От воспоминаний — черт бы их побрал, стараюсь ведь об этом не думать — на душе стало слякотно и тошно. За иллюминатором красовались мокрые от дождя подмосковные леса и самолеты. Они устало спали, не обращая внимания на суету вокруг и шум, прямо на летном поле.

Часть третья. Служебное расследование

Глава 1

Понедельник начался до невозможного буднично: я с трудом открыла глаза — все-таки по Страсбургу было еще только пять часов, — приняла душ и, облачившись в свой любимый серый костюм, который после привольных маечек и широких блуз казался просто-таки смирительной рубашкой, вышла из подъезда. Корпоративный «Фольксваген» уже ждал меня у самых дверей. Загорелый Дима, которого я тоже отпускала отдохнуть на эти две недели, сиял белозубой улыбкой. Наверное, слетал в какую-нибудь мерзкую Турцию со своей подругой. Или женой — черт его знает, кто у него там.

— Доброе утро, Маргарита Семеновна! — в полупоклоне водитель открыл для меня заднюю дверцу.

— Доброе, — вяло ответствовала я и, поколебавшись, решила: — Я сегодня впереди поеду.

Брови водителя поползли вверх, нескромно налезая на лоб. Однако вслух Дима говорить ничего не стал — молча захлопнул заднюю дверцу и открыл переднюю. Я села.

Москва по сравнению со Страсбургом выглядела безумной: рекламные щиты высотой с дом, громадные плазменные панели, толпы людей на остановках, несущиеся к метро потоки и гудящие, смердящие автомобили. Ад кромешный! Дима ловко менял полосы движения, остервенело выкручивал руль, влезал в поток, истерично жал то на тормоз, то на газ, что обеспечивало, вопреки всем законам пробок, движение. Время от времени благодаря его технике пилотирования мне хотелось зажмуриться и закрыть ладонями глаза. Дима моих страхов не замечал. Я зареклась впредь ездить с ним на переднем сиденье — никакого душевного здоровья не хватит. Интересно, как это я раньше относилась к его экспериментам равнодушно? И по какой такой воле провидения мы оба не лежим до сих пор на кладбище?! Заставив память напрячься, я вспомнила, что обычно, сидя в машине, либо читала документы, либо уходила с головой в лэп-топ, либо говорила с кем-то по телефону. И, как правило, вопила при этом так, что у Димона моего наверняка закладывало уши. Видимо, и он не мог переварить произошедшие во мне перемены: то и дело с опаской на меня косился и нервно ерзал в водительском кресле.

— Маргарита Семеновна, — наконец решился он, с любопытством уставившись на меня, — у вас все в порядке?

— Да! — в моей интонации появились знакомые «лающие» нотки. — Если ты, кретин, довезешь нас до офиса в целости и сохранности. На дорогу смотри!

Дима вздохнул с облегчением, обнаружив, что я все та же, привычно высокомерная и грубая, и развалился в кресле.

— Довезу-довезу! — весело убедил он. — В первый раз, что ли!

В лифт я заходила со смешанным чувством — счастья оттого, что мы все-таки доехали, и страха перед тем, как же я сяду к нему в машину вечером. А ведь этот водитель работает у меня уже два года. Как же надо было не думать о себе, чтобы не замечать его ненормальных гонок? Надо будет поменять этого приспешника дьявола на кого-нибудь более спокойного. Хотя, помнится, в свое время он меня тем и прельстил, что знал все закоулки Москвы как свои пять пальцев и проповедовал принцип: «Невозможное возможно».

По коридору к своему кабинету я шла на автопилоте: с кем-то здоровалась, кому-то кивала и все время подсознательно сбавляла шаг. Первый раз за весь период работы в «РусводКе» заходить в собственный кабинет мне отчаянно не хотелось. А хотелось снова спуститься на лифте вниз, сесть в небольшом уютном кафе на первом этаже и выпить по-человечески кофе. Утром-то не успела. Но как же теперь я могу позволить себе такую роскошь? Отпуск кончился. От этих мыслей даже слезы чуть сами собой не навернулись на глаза — так жалко себя стало.

— Маргарита Семеновна, доброе утро! — моя новая «деточка» — старую я уволила за неделю до отпуска — стояла навытяжку за своим рабочим столом и смотрела на меня преданными глазами. Отвечать ей было лень: я просто кивнула и вошла в кабинет, принадлежавший когда-то Петюне. С тех пор, конечно, там уже дважды делали ремонт, покупали новую мебель, да и вообще все до неузнаваемости изменилось. Ничего от бывшего его хозяина не осталось. Тьфу ты, откуда эти никчемные мысли?!

Я бросила портфель на диван, сумку положила на тумбочку рядом со столом, плюхнулась в бежевое кожаное кресло и огляделась. На столе высились пачки бумаг — как всегда самой толстой из них была стопка с договорами. Накопилось, черт возьми, за две недели. Теперь, пока все это не разберу, нечего и мечтать о комфортной жизни. Компьютер включать тем более не хотелось — представляю, сколько там свалилось на мою голову новых писем и сообщений. На целый день работы как минимум. Ладно. Если уж надо с чего-то начинать, то спросим с подчиненных. Остальное — потом. Я нажала кнопку селектора и вызвала к себе начальников отделов. Послушаем.

— Деточка, — не поднимая трубку телефона, я связалась со своей приемной, — принеси мне чашку кофе и пару круассанов из кафе. Я не успела позавтракать.

— Конечно, Маргарита Сем… — услышала я и тут же нажала отбой.

Руководитель отдела продаж по западным странам, начальник по странам СНГ, отдел маркетинга и развития, транспорт, реклама. Где, черт возьми, носит начальника таможенной группы?! Опять, зараза, пытается в последнюю секунду статистику собрать. Как будто заранее не знал, что сегодня я приеду и начну прочищать всем мозги?!

— Где Козлов? — голос мой звучал угрожающе, взгляд перемещался с одного побелевшего лица на другое. — Опять отбился от стада?

Робкие смешки. Ну, да. Я ж не махнула рукой, когда и надо ли смеяться.

— Он идет уже. Отчет распечатывает, — «прикрыл» Козлова маркетинг.

— Ну-ну, — я недовольно хмыкнула. — Заранее этого сделать не мог? Или думал, я в отпуске пожизненно?

В ответ на мои реплики хлопнула дверь кабинета. Раскрасневшийся Козлов влетел с такой скоростью, будто за ним гнались черти.

— Извините, Маргарита Семеновна! — выпалил он на ходу, даже не взглянув на остальных участников экстренного совещания.

— Извиняю, — я плотоядно ухмыльнулась. — С вас и начнем.

Задыхаясь и путаясь в собственных бумагах, Козлов начал доклад, после которого у меня осталось только одно желание — задушить этого идиота. Потом слушали маркетинг, рекламу, транспорт, дальше — СНГ и Запад. Не знаю, с чем уж это было связано, но только последний докладчик не вызвал у меня никаких нареканий. Кажется, на Западе у нас пока что все идет ровно. Всех прочих я разнесла в пух и прах, надавала указаний, загрузила работой и выпроводила за дверь. Время уже подходило к обеду. Ха-ха, очень смешно! Тут вам не Франция. Я бросила злобный взгляд на тарелку из-под круассанов, понимая, что это была моя первая и последняя трапеза за сегодняшний день, и потянулась к ближайшей стопке документов. Самой тонкой. Судя по всему, в ней лежали дегенеративные служебные записки, заявления сотрудников, объяснительные и прочая бумажная дребедень, производимая в несметном количестве на свет работничками моего департамента.

До пятницы я трудилась, практически не поднимая головы. Дела не было ни до чего, кроме отложенных и теперь погибающих под гнетом «срочно» документов и дел. Раз пять меня вызывал к себе генеральный директор, который за время отсутствия корректировки с моей стороны обзавелся такими идеями о развитии компании, что просто оторопь брала. Да и мой здравый смысл, видимо, до сих пор где-то отдыхал. Боюсь, что даже и не со мной: несмотря на кучу работы, я то и дело вспоминала Егора.

Мне мерещился то его сочувствующий ласковый взгляд, то длиннющие монологи о том, что мне надо себя поберечь, то красивое и неутомимое тело, то… много чего еще. Каждый раз я старалась вовремя остановиться, не дать воображению увлечь себя слишком далеко. Иначе это могло стать уже небезопасно. Мечтательные взгляды во время совещаний, блуждающая улыбка, когда речь заходит о налоговых проблемах, бесконтрольные жесты, да мало ли что еще! Все подобные глупости до́лжно было пресекать на корню. Легко сказать! К тому же Егор по пять раз на дню присылал мне на мобильный сообщения о том, что он скучает, что просит вырваться и приехать к нему еще, что очень-очень хочет. Где уж тут сохранить хладнокровие! Отвечать я ему не успевала, зато каждый вечер перед сном звонила, и мы говорили долго-долго. О чем? Ума не приложу.

Одним словом, до вечера первой после отпуска пятницы я с трудом, но дожила. Уставшая, выбитая из колеи неизвестно зачем на мою голову свалившимися романтическими переживаниями, я собиралась уже было ехать домой, как по внутреннему позвонила Жанна, наш главный бухгалтер. К ней, одной из немногих в компании, я относилась действительно хорошо: пришла она к нам лет семь назад из крупной страховой организации, перетащила за собой все знакомства в налоговых органах, была человеком, с которым я, по крайней мере, всегда и обо всем могла договориться. Да и вообще — возраста мы были одного, семьи ни у той, ни у другой не получилось, любовников из принципа не заводили, вот и вступили в «клуб по интересам». И обе одновременно стали постоянными, правда, лишенными энтузиазма, клиентками Настиного клуба.

— Рита, будь другом, — таким просительным тоном Жанна говорила только в тех крайних случаях, когда ей что-то было очень нужно, — выручай, а?

— Ну, что там у тебя стряслось на ночь глядя? — я едва сдержалась, чтобы не зевнуть прямо в трубку.

— Меня очень важные люди из ФНС ждут, — она притворно тяжело вздохнула. — Придется ехать.

— Ну и езжай! Удачи тебе, — я уже хотела попрощаться и повесить трубку, но Жанна затараторила как сорока, не остановить:

— Риточка, солнышко, ну, ты же меня не бросишь. Я одна, а там трое матерых мужиков. — Она едва перевела дух и продолжила: — Ты не переживай, ничего такого — да и кому мы с тобой, старые тетки, нужны? Молодых хватает. Им просто позарез меня приспичило увидеть: с одним мы в финансовом на одном потоке учились, а с двумя другими — не помню, как и где, но в студенчестве вместе пили. Им просто юность вспомнить захотелось. А у меня, сама понимаешь, интересы компании на первом месте. Хотя и тащиться никуда неохота. А уж одной, так просто смерть. Выручи, будь человеком.

— Ладно, — вот есть на свете люди, которым легче отдаться, чем с ними спорить. Жанна из их числа. — Поехали. На моем или на твоем?

— Да отпусти ты своего камикадзе! — от радости Жанна практически пищала. — Олег-то мой поспокойней: доставит в лучшем виде.

— Как скажешь. — Ну не было у меня сил сопротивляться! — Тогда я выхожу.

Олег на таком же «Фольксвагене», как у меня, — корпоративные машины всем руководителям закупили одинаковые — ждал нас с Жанной у выхода из офиса. Конечно, он нам улыбался, разумеется, дверцы с готовностью открывал, но во взгляде читалась такая вселенская тоска, что на мгновение мне его стало жалко. Интересно, почему я раньше таких настроений в его глазах не замечала? Он ведь на каждый «выход» нас с Жанной возил. Представляю, как относилась его жена к появлению суженого домой под утро. А может, не было у него никакой жены и зря я переживаю?

Пробки уже рассосались, но движение все еще оставалось довольно плотным — со всех сторон в глаза светили красные тормозные огни. Мы проехали мимо стадиона «Динамо», оставили позади Белорусский вокзал и Триумфальную площадь, а потом закружили по Пушкинской. Мимо «Шри Ла», за угол и под шлагбаум. Вообще-то я не знаток и не любитель казино, но, кажется, на этот раз нас занесло в «Европу». Куча юных девок на ресепшн, квадратные секьюрити у каждого дверного косяка — больше подпирать им было нечего — и фантомы в жопу пьяных клиентов. Как только мы зашли в зал, Жанна тут же отыскала глазами своих студенческих приятелей. Не по годам толстые дядьки без галстуков и пиджаков, в закатанных до локтей рубашках сидели за игорным столом. Просто сиамские близнецы. Да еще и с одной печатью подорванного алкоголем интеллекта на троих. Жанна мужественно приблизилась к их столу и позволила церемонно себя облобызать. Мне пришлось последовать ее примеру. Правда, приятели никак не могли вспомнить, где именно со мной учились, но это было так неважно, что плевать. Главный из них — чуть покрупнее прочих — жестом подозвал официантку и велел тащить все, что попросят дамы. Тем более что для него — постоянного клиента сего злачного места — и его гостей угощение и напитки должны подаваться бесплатно. Когда официанточка услышала эту обращенную прежде всего к нам с Жанной фразу, то сразу же занервничала и предложила пригласить менеджера. Сложной конструкцией из витиеватых матерных выражений «главный» разрешил «говнюка этого» позвать.

— Как это, б…, для меня? А для моих, с…, гостей? — И после непродолжительной паузы, пока менеджер объяснял что-то, мало вразумившее клиента: — Да иди ты на х…, п…! Уволен! Пошел на… и в…! Разберусь завтра! Поехали! — последнее слово явно обращено было к нам.

Несолоно хлебавши, даже не выпив — хотя нам с Жанной уже было до одного места, кто будет платить, лишь бы глотнуть чего-нибудь в качестве анестезии от предстоящей моральной травмы, — мы побрели в кассу, чтобы наши три богатыря обменяли оставшиеся фишки на толстенные пачки недопроигранных сегодня купюр. «Мальчики» долго парились, пытаясь попасть деньгами в портфели, матерились, крыли на чем свет стоит невозмутимых секьюрити, отпускали жесткие шуточки в адрес девчонок на ресепшн, а мы с Жанной завистливо вздыхали: вот бы тоже уйти в пьяное беспамятство. Все лучше, чем наблюдать подобные сцены на трезвую голову. Ненавижу казино, а его посетителей и того больше!

Не знаю, как другие, а я не представляю более идиотского занятия, чем сидеть за столом, покрытым зеленой суконной тканью, передвигать одеревеневшими от пьянства пальцами фишки и целенаправленно спускать деньги. В моей жизни встречались бравые ребята, которые умудрялись, просадив за вечер тысяч по сто евро, на следующий день снова прийти и продолжить игру как ни в чем не бывало. По мне лучше б уж все эти господа — продажные государственные чины и бандиты от бизнеса, которым и вправду некуда деньги девать, — раскрыли окна в своих кабинетах и начали разбрасывать деньги по ветру. И сами бы порадовались, глядя на то, как порхают по небу разноцветные бумажки, — на другого рода эстетическое наслаждение эти дегенераты все равно уже не способны, — и прохожим приятно.

Конечно, идеальной тратой денег было бы вложение в проекты, связанные с образованием, культурой, — а то в вузах давно учат кое-как, надеясь на русский «авось», по телевизору накачивают народ такой розовой мутью, что неудивительно, откуда берется столько придурков. Конечно, если все время, без перерыва, подсовывать здравомыслящему человеку Ксюш, Тин, Дим, у кого хочешь голова перестанет работать. И вывод напросится один: раз показывают только этих, значит, никого лучше и талантливее во всем государстве российском нет. И деваться некуда — надо на них равняться. Иначе ты не гламурная леди, не правильный подонок, и общество, особенно высший свет, тебя не примет. Это надо ж было государству так постараться — замусорить мозги своим беззащитным детям и молодежи! Ради чего? Да, видимо, чтобы получить правильные кадры для всех этих казино, публичных домов, замаскированных под клубы, а еще просто иметь под рукой толпы на все готовых ради денег парней и девок. Ох, е-е-е. Старой, похоже, становлюсь — докатилась до морализаторства. Забываюсь. Как будто много лет назад жизнь моя не вошла в тот же самый крен.

Пока я сама себя накручивала, позволив голове недопустимые при моем образе жизни мысли, нас с Жанной вывели на улицу.

— Так, — «главный», разумеется, взял инициативу в свои руки, — скажите своему, чтоб рулил за нами. По коням! — скомандовал он.

Мы залезли в Жанкин «Фольксваген» с помощью печального Олега, который заученно улыбнулся нам, тяжело вздохнул и полез за руль.

— Слышал? — поинтересовалась Жанна у своего водителя. Тот молча кивнул. — Тогда выполняй.

Крутились мы по ночному центру Москвы совсем недолго. А потом снова въехали под какой-то шлагбаум. Господи, когда же все это кончится?

— Жанна, — за неделю я так смертельно устала, что только усилием воли умудрилась не заснуть, — ну, ты что, не могла уже в казино их обработать? Куда мы опять?

— Ритулик, не злись! Не могла, — она сочувственно погладила меня по руке. — Ты же видела, как он завелся и не умолкал ни на минуту. Когда мне было влезать?

— Ну-ну, зато теперь нам обеспечено веселое продолжение банкета. Что здесь за заведение-то? — спросила я, не особо рассчитывая на ответ.

— Не знаю, — Жанна расстроенно пожала плечами.

Наши кавалеры повылазили из своих «Лексусов» — «Мерседесов» и, спотыкаясь обо все, что попадалось под ноги, направились к двери. Обычной железной двери: ни вывесок, ни названий. Куда это нас черт занес?

Опять ресепшн, опять секьюрити. Темные лабиринты коридоров, арки просторных комнат. Поплутав немного в недрах заведения, мы вслед за нашим предводителем вошли в зал с низкими кофейными столами и диванчиками, на которых тут же и расположились. Улучив минутку, когда «мальчики» отвернулись, мы с Жанной заказали коньяк. Целую бутылку. Чтобы официантке потом сто раз туда-сюда бегать не пришлось. И почему-то апельсиновый сок. Страшно хотелось есть, но, судя по формату заведения, таких глупостей здесь не предлагали.

Как только мы все расселись, а Жанна, как и планировала, добралась наконец до «главного» и завела с ним долгий и эмоционально насыщенный разговор — кажется, для начала «друзья» вспоминали прошлое, — в противоположном конце зала зажегся мягкий свет. Перед глазами гостей предстала сцена с шестом и увивающаяся вокруг последнего девица. Из одежды на ней было только полупрозрачное белье. Я решила, что мне пора выпить. Пока разливали по бокалам, чокались и опрокидывали в глотки положенные сто грамм, девушка избавилась и от этого: лифчик расстегнула и откинула прочь, трусы стянула, присев на высокую — тоже часть скудных декораций — табуретку. После этого на худеньком теле осталась одна только подвязка. Я успела еще разок налить себе и выпить до того, как звезда незамысловатого спектакля подошла к нашему диванчику и встала так, что ее дочиста выбритый лобок оказался прямо у нас перед глазами. Мужики заерзали, полезли за деньгами, и, поскольку они пока были заняты, девушка придвинулась ко мне. Она извивалась под музыку, прикасалась ко мне голыми ногами, всем видом показывая, что ее можно и нужно трогать. Я потрогала — жалко, что ли. Кожа у нее была шелковой на ощупь и чуть влажной. Сама девушка была такой узенькой и хрупкой, что казалось странным, как это существо двигается и живет вообще.

— А мальчиков у вас в заведении нет? — спросила я. Скорее из интереса узнать, умеет ли эта фея говорить. Оказалось, умеет. Надо ж!

— К сожалению, нет, — она сочувственно улыбнулась.

— Ладно, нет так нет. Иди накинь на себя что-нибудь и присаживайся рядом, — смилостивилась я.

Девушка радостно убежала, предварительно собрав в подвязку несколько тысячных купюр, и вернулась через пару минут все в том же полупрозрачном белье. Ну что, надеть ей тут больше нечего было?

Через какое-то время к каждому посетителю оказалась приставлена юная полуголая нимфа, которую можно было гладить, ласкать сколько угодно, а при желании и забрать на ночь с собой. То есть, выражаясь их языком, «уволить». Последнее, разумеется, как бы неофициально, но все обо всем прекрасно знали. И заведение свою долю получало. Я рассудила, что общаться с обрюзгшими мужиками мне нет никакого резона — это пусть Жанка выуживает из них, что ей там надо, — и переключилась на свою персональную стриптизершу.

— А ты здесь давно работаешь? — поинтересовалась я, положив одну руку ей на плечи, а другой сжав тонкое запястье.

— Да, — она посмотрела на меня и ободряюще улыбнулась. — Уже четыре месяца.

— Ну, не так-то и много, — заметила я. — Где-нибудь учишься?

— Учусь, — обрадовалась девушка, — на менеджера по рекламе. А как вы догадались?

— Да ничего тут сложного нет. — Я подумала, потеряв под действием коньяка связь с реальностью, что, может, ей что-нибудь у нас предложить, но вовремя опомнилась и вместо этого отвесила комплимент: — Выглядишь интеллигентно.

— Спасибо! — она скромно опустила глаза. Смотрелось гротескно, при ее-то наряде.

— Кстати, мы ж тебе ничего не заказали, — жестом я подозвала официантку. — Что будешь?

— Какой-нибудь фреш, — не задумываясь, ответила моя студентка. Похоже, это был заранее выученный урок.

— Как скажешь, — я сделала заказ, — а это у вас, кстати, консумацией называется? Или как? И что тебе вместо сока принесут?

— Сок и принесут, — улыбнулась она. — А называется, как вы сказали. Правильно.

Я еще о чем-то с ней болтала, то и дело подливая себе коньяк и наблюдая мутным взглядом за сценой. У шеста без конца сменяли одна другую разные девицы — кривлялись, висли на нем вверх ногами, раздевались. Потом подходили к посетителям, извивались, напрашиваясь на подношения, которые щедро запихивались в подвязку нашими пьяными налоговиками. Я к новым девушкам интереса не проявляла — все-таки женщины более склонны к умеренности и постоянству. Вот же, сидит уже одна со мной рядом. Куда их еще? Не солить же.

Прошло совсем немного времени до того момента, как я поняла, что безнадежно опьянела. Сцена с дурацким шестом и льнущими к нему девицами расплывалась у меня перед глазами. Контроль над движениями давался с огромным трудом. Я перевела взгляд на Жанну, кажется, она тоже порядком набралась и охладела к ведению диалога. «Главный» уже был занят облепившими его, словно виноградные гроздья, девицами, а переговоры, судя по умиротворенному выражению лица моей подруги, были завершены. И нельзя сказать, что безуспешно. Я поймала взгляд Жанны и мотнула головой в сторону двери, дескать, «поехали». Жанна кивнула и стала выбираться из-под сети сплетенных над ней рук и ног. Черт! Когда это они там все успели так перемешаться?!

Провожать нас вышли — как и положено «правильным пацанам», демонстрирующим уважение к собратьям по цеху, — все трое.

— А то смотрите, — предлагал нам «главный», — у меня в самом центре явочная квартира есть. Берите с собой телок, которые понравились, и поехали.

— Да нет, спасибо, — отказывалась Жанка, — мы как-нибудь в следующий раз.

Ни тому, ни другой, похоже, в голову не приходило, что существа они разнополые. И предложение выбрать девочек для нас с Жанкой не слишком-то уместно.

— Нам бы лучше мальчиков, — внесла ясность я.

— А-а-а, — пожал плечами «главный», — дело хозяйское.

Похоже, он так ни во что и не врубился — мы были для него такими же мужиками. Собутыльниками и будущими партнерами по бизнесу. Хотя, если вдуматься, недалеко он в своих заблуждениях от правды ушел. Мне стало немного обидно: кончилась во мне на каком-то этапе женщина. Даже для таких жирных боровов я в своем обличье не хороша. Да они его попросту и не видят!

Невероятно далекими сразу показались дни в Страсбурге, проведенные с Егором. Когда я ни секунды не сомневалась в женском своем естестве, не думала ни о чем, кроме единственного — чувственного — предназначения в жизни. Похоже, все это был блеф. Вот же оно — живое доказательство обратного. Да еще и сразу в трех лицах! А Егор притворялся, конечно, что я нравлюсь ему как женщина, что возбуждаю его. Просто выгодны ему наши отношения. Ну и пусть. Даже если ничего больше и не будет — след-то в моем сердце, как ни странно, уже остался.

— Спасибо! — Жанна пыталась форсировать события — уже несколько минут мы стояли у гардероба, обнявшись все сразу, впятером, как забившие гол футболисты, и мерно покачивались из стороны в сторону. — Отдохните как следует! И за нас тоже.

— Ла-адно, — с явным удовольствием пропел «главный», — езжайте. Но мы теперь на связи!

— Конечно-конечно! — прощебетала Жанна. — Куда ж мы без вас.

И мы наконец разлепились. Слава тебе господи! А то я уже начала задыхаться в смраде их мокрых рубах. Перед гардеробом мы топтались долго — я почему-то никак не могла отыскать в сумочке свой номерок. При этом, как ни упрашивали меня посмотреть где-нибудь еще, я упрямо не соглашалась и твердила, что никакого номерка мне попросту не давали. А портфель приняли на хранение так, под честное слово. В конце концов гардеробщик перестал спорить и выдал мне мою собственность, до отказа набитую бумагами, которые нужно было пересмотреть за выходные. Так бы сразу — неизвестно, зачем кривлялись.

— Жанна, отвези меня домой, — проблеяла я, когда разместила свою пьяную задницу в машине.

— Ты уверена? — Жанна еще пыталась играть в светскую даму. — Может, к Насте заедем? У нее по пятницам всегда хорошая программа — не то что в этой женской бане. Что это за стриптиз?! Ходят туда-сюда голые девки.

— Слушай, — взмолилась я, — я устала как собака, мне бы уснуть.

— Ну так вот после этого быстро уснешь, — подмигнула мне неугомонная Жанна, — надо же хоть иногда побаловать себя сексом.

— Не надо! В отпуске уже набаловалась, — ляпнула я, не подумавши, и тут же прикусила язык.

— Где? Во Франции?! — Жанна заерзала от любопытства. — Расскажи поскорее, с кем? Классные там проститутки?

— Да не спала я с проститутками! — кажется, я обиделась. — По-твоему, что, на меня нормальный мужчина не может посмотреть?

— Да может-может! — успокоила меня подруга и тут же захихикала. — Но только посмотреть!

— Стерва ты, Жанночка! — я надула губы.

— От стервы слышу! — радостно парировала она. — Ну, давай-давай, расскажи. Что за мужик-то? Француз?

— Какой еще француз? Они же все голубые.

— Да не может быть, чтобы все! — резонно не поверила Жанна. — Значит, русский. Молодой?

— Да.

— Симпатичный?

— Вполне.

— Женатый?

— Нет.

— Сексуальный?

— Очень! Жанна, отстань! А то ведь пошлю куда подальше — не сдержусь, — пригрозила я.

— Та-а-к, — не смогла угомониться Жанна, — молодой, привлекательный, неженатый — вот ведь ископаемое, с высоким либидо, да еще и не проститутка. Ну, чего ты мне, сестренка, голову морочишь?

— Ты мне морочишь, а не я.

— Подожди-ка, подожди! Будем последовательны, — Жанна задумчиво нахмурила брови. — Если ты нашла такой редкий экземпляр и не хочешь ни с кем этой радостью делиться, значит, есть что-то запретное.

— Жан, — я устало откинулась на подушки, — или ты прекратишь…

— А, интересно, что? У тебя нет мужа, у него нет жены, оба свободные люди. Если только другие обязательства. Не семейные. Рабочие, например.

— Хватит! — голова и так раскалывалась, а тут еще эта — зудит, зудит, зудит…

— А-а, значит, правильно! Рабочие. Но партнеры у нас там все французы. А мы знаем, что мужчина русский. Рит!

— Что?! — я сжала пальцами виски.

— Ты чего, мать, в подчиненного влюбилась?

Повисла долгая тяжелая пауза. Я не могла сразу сообразить, что ответить, а потом уже время оказалось упущено. Любые объяснения после таких долгих раздумий будут выглядеть фальшиво.

— Не влюбилась, — вот и все, что я смогла из себя выдавить.

— Неважно, — задумчиво проговорила Жанна, — было ведь все. А кто у нас в Страсбурге? Никитин Егор?

— Жанна, — я разозлилась, — выброси это из своей головы. Иначе я прекращу с тобой отношения!

— Да ладно, — Жанна обняла меня и счастливо рассмеялась, — если два человека нашли друг друга, так что ж в этом плохого? Подумаешь, служебный роман. Не ты же первая.

Я вышла из машины у самого подъезда. На душе было смутно-мерзко.

В доме оказалось темно и тихо — мама уже давно спала. Стараясь не шуметь, я на автомате разделась, кажется, умылась и прошла в свою спальню. Сон ждать себя не заставил — привалил своей тяжелой тушей к кровати и вознамерился не отпускать как можно дольше.

Первый раз я проснулась около одиннадцати утра. В голове стоял такой гул и туман, что, казалось, пила я всего пару часов назад. Я решила не вставать: нечего лишний раз шокировать маму, она и так смертельно боится наследственного алкоголизма. Может, и про внуков-то из-за этого не упоминает. Выругав себя за вчерашний коньяк — если уж решила напиться, нужно было пить только «Кауффман», единственный крепкий напиток, от которого поутру меня не плющит зверски и не тошнит, — я снова провалилась в сон. Хотя, по правде сказать, скорее всего, это было тяжелое забытье. В голове мелькали обрывки видений, мыслей, разноцветные блики и пятна. В сумбурных картинах было что-то мерзкое и грязное, но — что именно, я никак не могла понять. Голова трещала и разваливалась на части. Очнувшись во второй раз около двух, я, превозмогая боль в глазах, огляделась: костюм валяется на полу, сумка зачем-то выпотрошена и кинута в угол, открытый портфель, полный бумаг, притулился рядом. Кажется, перед тем как лечь спать, я вчера что-то упорно искала. Я посмотрела на тумбочку — оба телефона лежат рядом, проверила бумажник — на месте. В кармашке сумки нашла номерок из гардероба. Потом пощупала запястья и на секунду похолодела. Часов на руке не было. Я начала мысленно перелистывать тяжеленные страницы памяти, повествующие о вчерашнем разгуле. Ярким пятном всплыло в голове, как я сижу, положив руку в часах на плечи «студентке». Ну вот, догулялась! Скорее всего, та просто незаметно сняла их с меня, видя, в каком я состоянии, и понимая, что вряд ли сразу хвачусь пропажи. Да-а-а. Поговорили — ничего не скажешь. И не то чтобы часов жалко — хотя «Bulgari» с бриллиантами на дороге не валяются, — просто как-то обидно.

Я пообижалась минут десять, подумала, звонить в этот клуб — не звонить, вспомнила, что названия заведения и где оно находится, я все равно не знаю, а потому решила, что «студентке» часики и вправду нужнее, чем мне. Пусть продаст. На полгода жизни при разумной экономии хватит. И не надо будет перед толстыми мужиками голым задом крутить.

Смирившись с этой мыслью и даже уже порадовавшись ей — если уж я не занимаюсь благотворительностью намеренно в силу разных причин, так пусть хоть случайно, — я наконец вылезла из-под одеяла и поплелась в ванную.

Из зеркала на меня смотрело до неузнаваемости опухшее лицо с щелками вместо глаз. Вот интересно, почему, сколько я ни пила в Страсбурге, наутро так паршиво не выглядела. А стоило один раз налакаться в Москве — и все. Тушите свет! То ли воздух здесь отравленный, то ли Егора нет. Я тяжело вздохнула и опустила глаза. Протерла их. Опять посмотрела. Часы лежали на краю раковины. Настроение окончательно упало. Не получается из меня благодетельницы униженных и бедных. Как ни крути. А впрочем, как поет Гарик Сукачев: «У каждого есть право на выбор». Если уж девушка по собственной воле решает стать проституткой… Ой, что-то я в своих мыслях запуталась. Короче, раньше надо было ее спасать: когда в школе недоучили, в семье недолюбили, вывели во взрослую жизнь без моральных ценностей и четких ориентиров. Чего уж теперь! Я ведь и сама была почти такою — «триста лет тому назад». Я тяжело вздохнула, застонала от резкой боли в висках и потянулась за своей зубной щеткой.

Глава 2

Недели сменяли одна другую, как в сумасшедшем калейдоскопе, вертящемся на бешеной скорости: ничего невозможно было толком разобрать. Встречи, переговоры, контракты, совещания, планы, отчеты — голова пухла. Офис, машина, заводы, таможня, кабинеты — в глазах мелькало. Все-таки Лева наш Семенович как был живодером, так им и остался: откуда только у него убежденность в том, что человек способен столько всего успеть и вынести?! Не иначе как Ницше в институте начитался — «воля к власти», «сверхчеловек», — только у Ницше ни черта не было про женщин сказано! Это я из лекций по философии твердо помню. Сверхчеловеком у него всегда оставался только мужчина. А у нас теперь, черт подери, настолько все смешалось! Может, и вправду, не женское это дело — кости себе и другим в погоне за коммерческим успехом ломать? Может, ну его, этот бизнес, куда подальше? Устала я.

Времени уже было десять вечера, а я еще сидела на работе — готовилась к завтрашнему собранию акционеров. Блин! Придумали же собираться каждый квартал, слушать отчеты. Им-то больше заняться нечем, а я и так как лошадь — вся в мыле — пашу каждый день с утра до ночи! Да еще подбивай им итоги каждые три месяца! Все люди как люди, раз в году отчитываются. Одни мы неугомонные. Господи, голова уже раскалывается. Чаю зеленого хоть выпить, что ли. Может, в себя приду. Я нажала кнопку селектора и, выслушав «Да, Маргарита Семеновна», попросила новую секретаршу принести мне зеленый чай. Вот — еще одна проблема. Мелочь, казалось бы, а нормально работать мешает. Ну, куда эти девицы постоянно деваются? Поработают два-три месяца и уходят. Или такие цены начинают заламывать… У меня начальники отделов столько не получают. Не могу же я отстегивать простой девочке-секретарше три тысячи долларов! Да-а-а, мы в свое время такими не были: работали на перспективу. А эти. Чего не хватает-то? Я понимаю, если шеф скотина, домогается, жизни не дает. А от меня чего бежать?!

Очередная «деточка» — ввиду их постоянной смены имена я уже и не пыталась запоминать — тихо зашла в кабинет и поставила передо мной чашку чая. Потом потопталась немного на пороге — может, надеялась, что я ее домой отпущу, щас, размечталась. Если вас с самого начала баловать, что же потом будет?! Тут вам не Франция с семичасовым рабочим днем и двухчасовым перерывом на обед. Здесь пахать, чтобы выжить, надо. При нынешней-то конкуренции — один «Кауффман» на российском и зарубежном рынке чего стоит!

Вспомнив про Францию, я вздохнула — что-то мне Егор сегодня ни одного сообщения не присылал. Да и чего уж там удивляться, я сама третий день не могу выкроить пять минут, чтобы ему позвонить. А в Европе — намеренно вернула я предыдущую мысль, чтобы не расслабляться, — экономика потому и загибается, что такие вот «деточки», да и все прочие ни черта работать не хотят. Словно прочитав мои мысли, «деточка» опустила голову и молча вышла за дверь. А я углубилась в отчеты. Боже мой, ну какие ж у меня начальники отделов идиоты! Такую хрень понаписать! Придется переделывать все самой. Я вздохнула с надрывом, собрала их труды, присланные по электронной почте, в одну папку на рабочем столе и открыла новый документ. Работы до полуночи. Как минимум.

На собрании акционеров я, оттарабанив свою часть как всегда — четко, содержательно и без заминки, чуть прикрыв глаза, слушала руководителей других департаментов. Когда дело дошло до финансистов, я окончательно загрустила — Борис Петрович неплохой, конечно, мужик, но такая редкостная зануда, что оторопь берет. Слушать его и не уснуть было выше моих физических сил. Его размеренное и бесцветнее «бу-бу-бу-бу-бу» убаюкивало моментально. Тем более что вчера домой я попала только к двум часам ночи. А «деточка» моя после вчерашних ночных посиделок вообще на работу не вышла. Наверное, решила увольняться. Господи, как меня это все достало!

«Единственным нарушением финансовых показателей компании за третий квартал, — бубнил Борис Петрович, — стал факт отсутствия перечислений от западной компании «Гранд Дом», с которой был заключен договор реализации. Со своей стороны, осмелюсь заметить, что разумнее было бы потребовать предоплату. Учитывая сложности российского валютного законодательства. Однако, принимая во внимание стратегическую важность данного партнера для компании «РусводК», возможно, инициаторами договора — департаментом продаж — был избран единственно приемлемый вариант». К тому моменту, как он произнес эти слова, я уже окончательно очнулась от дремы и вся обратилась в слух. Что за бредятину он там несет?! «Убыток за истекшие месяцы с момента заключения договора и поставки нами первой партии продукции составил девятьсот тридцать пять тысяч сто два евро. Несмотря на обязательство производить оплату еженедельно, по количеству произведенных ритейловых продаж, денежных средств на счета «РусводКи» от компании «Гранд Дом» не поступало».

В зале заседаний возникла гробовая тишина. У меня похолодели и вспотели ладони, а сердце ухнуло с размаху куда-то вниз. Как такое могло пройти мимо меня?! В жизни ни один договор не согласовывала на автомате, а тут — извините — именно я, по словам Бориса Петровича, «инициатор». Да еще с «Гранд Домом». Не может этого быть! Я каждую букву читаю. А уж если б мне в руки попал договор с набившей за четыре года переговоров оскомину компанией… Не могла я такое пропустить!

Любые оправдания перед советом директоров выглядели бы сейчас детским лепетом. Я же просто не понимала, о чем идет речь! Поэтому и не стала встревать. Но не тут-то было.

— Вы прокомментируете ситуацию? — Лев Семенович сидел на своем месте, неожиданно спокойный, и буравил меня глазами.

— Нет. — Я постаралась взять себя в руки и говорить как можно естественней. — Попрошу отложить комментарии. Работа по расследованию уже ведется. Лично я на сто процентов уверена в ошибочности приведенных данных. Готова буду доложить через четыре дня.

— Мы все услышали, — Лев Семенович поднялся с кресла, — дадим вам неделю. Экстренное заседание акционеров назначено на следующий вторник, если возражений нет. Уведомления вам пришлют. — Это уже к присутствующим.

Из конференц-зала я выползала мокрая как мышь. Остатки моральных и физических сил уходили на то, чтобы идти прямо и, по возможности, не привлекая к себе внимания, избегать встреч глазами с заседателями. «Все в норме, — старательно писала я на своем лице, — я в курсе и во всем разберусь». Зайдя в свой кабинет, я закрыла за собой дверь на ключ и, обессиленная, рухнула в кресло. Все! Вот так-то. Других вариантов просто и быть не могло: Никитин специально усыпил мою бдительность, чтобы провернуть эту сделку на выгодных для себя условиях. Наплел с три короба, что «Гранд Дом» не идет на контакт. А на самом деле все уже было на мази. Требовались только гарантии того, что, когда безумные условия контракта станут в компании известны, начальница защитит. Скорее всего, Егорушка мой получил немаленький откат — за подобные условия любой ритейлер на что хочешь пойдет. Здорово! А старая похотливая тетка — Маргарита Семеновна — всю эту аферу своей задницей должна теперь прикрыть! Ибо нечего было кидаться, не подумавши, на молодое мужеское тело. Он же меня теперь еще и шантажировать начнет: что наша связь станет достоянием общественности, если что-то с моей стороны будет сделано не так.

В бешенстве я схватила мобильный телефон, на секунду задумалась, отшвырнула прочь аппарат с корпоративной SIM-картой и полезла в сумку за личным мобильником. Набрала наш офисный номер в Страсбурге.

— Bonjour, «Rusvodk», je vous ecoute, — донесся до меня вежливый голос Егора.

— Представляться по имени надо, дубина! — ни секунды больше я не могла сдержаться: все силы ушли на достойный выход из конференц-зала. А теперь руки дрожали и в голосе звенела такая злоба, что у любого нормального человека застыла бы в жилах кровь.

— Рита! — Егор моментально переменился. — Что случилось? Ты в порядке?

— Я?! — Едва подавив в себе порыв размозжить мобильный телефон о стену, я заорала: — Ты что, издеваешься надо мной, гаденыш? Ты всю эту кашу заварил!

— Рита, не разговаривай со мной таким тоном, — в голосе Егора впервые я услышала железные нотки. — Я ничем этого не заслужил.

— Знаешь что?! — я задыхалась, не находя слов, стоящих за этим самым «что». — Ты воспользовался мной! Сегодня меня прополоскали как девчонку. Из-за твоих, между прочим, дел с «Гранд Домом»!

— Маргарита Семеновна, я приношу глубочайшие извинения. Мне казалось, три месяца — достаточный срок для того, чтобы в компании забыли этот промах. Мы же…

— Промах?! — ни хрена себе, этот «жиголо» даже и не пытается отпираться! — Ты хоть понимаешь, что натворил?!

— Но…

У меня сил не было выслушивать сейчас его дебильные оправдания.

— Так, немедленно покупай билет, и чтобы сегодня же был в Москве.

— Да, Маргарита Семеновна! Что-нибудь еще? — еще и издевается, сволочь!

— Да — еще я тебя ненавижу!

Я закрыла телефон и упала лицом на скрещенные руки. Через минуту очнулась, вытерла пальцами выступившие на глазах слезы, не обиды, не жалости — слезы злости, и отключила оба мобильных телефона. Я не хотела, чтобы Егор звонил. А через приемную не свяжется — без «деточки» там трубку некому взять.

Пока эта сволочь летит, нужно разобраться с происходящим. И чем скорее, тем лучше, — еще чуть-чуть, и по всей компании поползут слухи, которые я уже не в состоянии буду перекрыть. Сейчас главное — выдвинуть и распространить собственную версию. Я навела курсор на справочник компании, щелкнула два раза кнопкой «мыши» и стала искать руководителя нашей канцелярии. Как же его фамилия, черт бы их всех побрал.

Через двадцать минут передо мной лежала копия договора, который я видела первый раз в своей жизни. И это несмотря на то, что на листе согласования стояла моя размашистая подпись. Не подделка, не факсимиле — подпись была однозначно и бесповоротно моя. Что ж это за бред?! Я посмотрела на даты — договор согласовывался и подписывался в июле — именно в те дни, когда я была в Страсбурге. Хорошо. Если дойдет до суда, да и на совете директоров аргумент пригодится, моя подпись в период отпуска не имеет силы. По компании был издан официальный приказ, исполняющим мои обязанности был назначен Козлов. Соответственно, и подпись на договоре должна стоять его.

Ч-черт, но как же так вышло, что я подписала эту чушь и ни хрена теперь не помню?! Я начала перебирать по минутам все ночи, проведенные с Егором: что мы пили, как я себя чувствовала, не теряла ли сознания. Единственной реалистичной версией могло быть то, что он меня опоил какой-нибудь дрянью. Тем более что возможностей у него для этого было предостаточно: мы только и делали, что трахались и пили. Вот ведь идиотка, а! Это ж надо было подпустить к себе заинтересованного в моем положении и моих возможностях человека?!

Пока я разбиралась со своей злосчастной подписью и вчитывалась в беспрецедентный в своей идиотичности договор, прошла добрая половина дня. Господи, как же подобную ерундистику умудрились пропустить?! На такие условия могла согласиться только компания, которая спит и видит, как бы быстрее — и по возможности бесплатно — избавиться от товара. Уж кому, как не мне, знать, что «РусводКа» кому хочешь глотку перегрызет, а своего не упустит. Ну, бред! Ладно, Лева наш подписывает, не читая — только смотрит, чтобы все визы руководителей были на месте. Юрист, конечно, вникает, но вряд ли в коммерческие вопросы — ему лишь бы соответствовало международному законодательству. Борис Петрович давно уже ни черта не понимает и только озвучивает то, что пишут для него подчиненные. Договор же подписал потому, что есть виза главного бухгалтера. Он несет финансовую ответственность — вот пусть и думает, что к чему. Жанна. Вот Жанна не могла такое пропустить! Умная баба, неприятностей на свою голову не ищет. Я, не медля, нажала кнопку, под которой был заведен ее внутренний номер.

— Жанна, добрый день! — я старалась говорить бодро и, как всегда на работе, быстро.

— Добрый, Рит, — кажется, она еще ни о чем не знала. Обычная интонация человека, по уши загруженного делами.

— Слушай, ты не поднимешь договор 157-02-010 от 13 июля? — попросила я.

— ДП-01? — уточнила Жанна.

— Да-да, по департаменту продаж проходил, — подтвердила я.

— Сейчас проверю, — Жанна положила трубку на стол и полезла в свои бесчисленные бухгалтерские базы, застучав по клавишам компьютера со скоростью барабанящего зайца. — Нашла, — через минуту поисков выдала она.

— С «Гранд Домом»? — поинтересовалась я так, чтобы скрыть в голосе предательскую дрожь.

— Да. А-а-а. Вспомнила! Я еще удивилась тогда, зачем тебе понадобился такой странный договор. Но решила, что вы с Левой Семеновичем опять творите какие-то стратегические ходы, — выдала свою точку зрения Жанна.

— Ну, если ты решила, что он странный, почему не написала никаких замечаний?! — не удержавшись, выпалила я.

— Рит, ну ты ж его первая подписала! — в голосе Жанны прозвучала легкая обида. — Не буду ведь я тебя подставлять! В плане налоговых обязательств и бухгалтерии там все чисто.

— Ладно, Жан, — ни черта я не могла понять. — Спасибо.

— Да не за что! Звони.

— Позвоню. Куда ж я денусь.

Я повесила трубку и снова задумалась. Получается, в компании работают сплошные идиоты и разгильдяи. Все на всех надеются, а самим разбираться лень. Похоже, я одна тут такая ответственная дура. Да и то, как выясняется, подверженная влиянию непонятных препаратов, подмешанных к похоти. Молодец Егор, что ни говори! До того как я прочитала контракт, думала, он ограничился откатом. Но на таких-то условиях, очевидно, «Гранд Дом» выплатит ему половину. Сделал всю «РусводКу». Только пусть не надеется, что я буду его прикрывать! Сожрут — так сожрут. Меня бы еще с ним заодно не замели.

Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, я придвинула к себе стопку документов и углубилась в них. Нужно будет еще разок в канцелярию позвонить — пусть пришлют ко мне кого-нибудь бумажки разбирать, пока не найдется новая «деточка».

Через пару часов я поняла, что так целый день и просидела с выключенными мобильными телефонами. Давно уже, наверное с поездки в Страсбург, не слышала такой тишины в дневное время — только внутренний телефон несколько раз звонил. Я включила аппараты и тут же убрала звук: одно за другим посыпались сообщения о непринятых звонках. Некоторым абонентам приходилось перезванивать: чиновники, партнеры, все со своими идиотскими вопросами, наездами, замечаниями. Постепенно добралась до самых ранних — утренних еще — сообщений. Так и знала: Егор позвонил пять раз сразу после нашего разговора, а потом прислал сообщение: «Не говори так, прошу! Если нужно будет выбирать, ты или работа, задумываться не буду ни секунды! Без тебя с ума сойду».

Я замерла над светящимся экраном телефона, выдохнула и откинулась на спинку кресла. Вот ведь, дрянь, умеет находить нужные слова. Сама того не желая, я позволила губам расплыться в улыбке. Так, значит, для него наши внезапные отношения не были мимолетным приключением, значит, ему все равно — уволю я его или нет. Лишь бы быть со мной? Что ж, посмотрим.

Бог его знает, откуда в моей душе взялась такая слабость, но я все повторяла и повторяла про себя его слова. Выучила их наизусть. Даже если он натворил то, что натворил, думала я теперь, скорее всего, не намеренно: ну, попал под чье-нибудь дурное влияние, не выдержал давления. С каждым человеком, особенно не слишком жестким по натуре, такое может случиться. Не было в его мыслях намеренно меня подставлять! Но тогда как он «ненамеренно» добыл мою подпись? Опять нестыковочка.

Я откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза. Чаю, что ли, выпить? Потом вспомнила, что обслуживать меня сегодня некому, и загрустила: не пойду же сама на кухню. Это все равно что взять и прогуляться в одном белье по офису. Что люди скажут — Рубина совсем опустилась? Так и буду мучиться — голодная, холодная. За целый день не то чтобы поесть, чашку кофе выпить не удалось.

Мобильный телефон на столе вздрогнул и издал два надрывных всхлипа. Я раскрыла аппарат и посмотрела на экран. Пришло еще одно сообщение от Егора: «Я в Шереметьеве. Куда прикажешь ехать, белая хозяйка?» Ну вот, опять он в своем амплуа! Губы невольно растянулись в улыбке, а пальцы сами по себе забегали по кнопкам: «Приезжай в офис, на «Сокол». Жду». Я отправила сообщение и начала морально готовиться к появлению Егора: старалась внушить себе, что нужно забыть обо всем, что между нами было, и настроиться исключительно на официальный лад. А сама полезла в сумку за расческой и косметичкой… Потом решила позвонить домой.

— Алло. — Голос у мамы всегда был немного испуганный. Меня это неизменно раздражало и заставляло вести себя так, словно я никого и ничего в жизни не боюсь. Видимо, понимая подсознательно, что ничего своей маме словами я объяснить уже не смогу, пыталась перевоспитать ее собственным примером.

— Мамуль, привет! Как дела? — вроде бы интонации у меня ровные — как обычно, но мама всегда улавливала в моем настроении даже самые тонкие нюансы. Не ошиблась и сейчас.

— Рита, что у тебя случилось? — с тревогой спросила она.

— Мам, да все в порядке, — поспешила я успокоить ее, — просто устала смертельно, а сегодня еще в Лондон лететь.

— Как? — кажется, немного успокоилась. — Ты ж утром еще никуда не собиралась.

— Ну, ты же знаешь, как бывает, — маме я врать не любила, но давно уже научилась делать это профессионально — слишком часто приходилось обманывать мою бедную наивную старушку, — срочно нужно лететь.

— Домой заехать успеешь? — мама засуетилась. — Я сегодня пельмени приготовила. Хоть поешь, на работе-то ведь некогда.

— Мам, — ну почему ее трогательная, бесхитростная забота все время доводит меня чуть ли не до слез? Сердце защемило: только ей я на этом свете и нужна, — я бы с радостью. Но не успею.

— А-а-а, — мама явно хотела что-то сказать, но не решалась. Знала, что я сержусь, когда она начинает намекать, что пора мне подумать о себе, о своем здоровье, что никуда не денется эта «РусводКа» с ее вечными проблемами и безумными деньгами. Ведь не надо ж нам столько — в десять раз меньше будет, и то прекрасно проживем, — вернешься-то когда?

— Пока не знаю, — я автоматически пожала плечами. Действительно, бог его знает, когда мы тут со всем разберемся и я решу отправить Егора назад. — Может, через пару дней. Может, через неделю.

— Вот всегда ты так! — мама тяжело вздохнула. И не удержалась-таки: — Ну, что ж это за жизнь — себе не принадлежишь?! У тебя хоть в чемодане командировочном все есть?

— Не беспокойся, все, — на работе я действительно держала собранную дорожную сумку на случай непредвиденных обстоятельств. — А если чего и нет — то Англия не необитаемый остров. Куплю.

— Ладно, — мама смягчилась — все равно спорить со мной было бесполезно: не переубедить, — ты там только осторожней. Себя побереги.

— Договорились! Спокойной ночи, мам, — сказала я на прощание и, услышав в ответ «Доброго пути!», повесила трубку. Все-таки мама моя — это золотой человек. Как только у нее, бедняжки, на свет родилась такая стерва?

Еще немного я покопалась в документах, а потом, кажется, затуманилось в глазах, веки сами собой стали закрываться — я положила голову на скрещенные руки и задремала. Видимо, и стресс, и усталость, в которых я не признавалась себе самой, творили с моим организмом свое черное дело. А у того включилась в результате защитная реакция, только и всего. Снился мне Страсбург. Теплый, ласковый, с прогретыми солнцем старыми мостовыми, волшебными кондитерскими и уютными кафе. Люди вокруг улыбались, неторопливо бродили по крошечным улочкам, присаживались за столики прямо на улице и безо всякого стеснения заговаривали друг с другом. Я тоже зашла в какую-то кондитерскую, села у окна и подставила лицо солнечному свету. Было неописуемо хорошо. А потом солнечные лучи разогрелись, стали теплыми-теплыми и не только сияли мне в лицо, но и осторожно поглаживали макушку. Очнулась я с трудом, разнежившись под ласками, подняла голову — передо мной стоял Егор и бережно гладил меня ладонью по голове. «Бедная моя девочка, — только и сказал он. — Так устала». А потом, спустя какое-то время добавил: «Иди ко мне».

И я пошла.

Глава 3

После безумных минут или часов в моем кабинете — опять я понятия не имела, сколько времени прошло, — мы отправились ужинать. Отчего-то мне больше всего на свете захотелось сейчас пельменей. Умела мама, сама о том не догадываясь, пробудить во мне зверский аппетит: она говорила «пельмени» — и я уже представляла себе тарелку с ароматным бульоном, в котором теснились аккуратные крошечные мясные комочки в тончайшем тесте, говорила «пирог» — и перед глазами вставал пышный и румяный шедевр кулинарного искусства с мясом или капустой. Одним словом, готовила мама как никто другой, а я вот ничему от нее не научилась: все время передо мной стояли какие-то грандиозные, великие задачи. Тут уж не до собственноручной организации похорон драгоценного времени посреди сковородок и кастрюль на кухне. Хотя, с другой стороны, жаль. Если когда-нибудь у меня все-таки случится семья — муж и дети, — я даже порадовать их ничем не смогу. Одна надежда — на маму.

Егор против ресторана не возражал, «пельмени так пельмени»: только улыбался мне счастливо и смотрел сияющим взглядом. Ехать в центр сил не было, и я потащила Егора в знакомое кафе неподалеку от офиса.

Странно, насколько иначе выглядели наши отношения в Москве. Если в Страсбурге я забыла моментально о том, что мы не просто любовники, а еще и коллеги, даже хуже — начальник и подчиненный, то здесь эта мысль не оставляла меня ни на секунду. В кафе я старалась держаться нарочито отстраненно, говорила с подчеркнуто официальной интонацией, не позволяла развиться фривольным темам, одним словом, играла роль строгой начальницы до тех пор, пока Егор не наклонился к моему уху и не произнес шепотом: «Царица крепится, взвинчена хоть, величественно делает пальчиком. Но я ей сразу: — А мне начхать, царица вы или прачка!» Я не выдержала и рассмеялась. Спрашивать, кого это он опять процитировал, не стала — и так понятно, что Маяковского. После этих строк — скорее всего снова «Тамары и Демона» — разговор перешел в более непринужденное русло, и Егор получил наконец милостиво предоставленную возможность произнести речь в свое оправдание.

— Так ты ничего не подписывал? — когда дело дошло до кофе, Егор уже раз двадцать успел поведать мне сомнительную историю его отношений с «Гранд Домом».

А я к этому моменту устала удивляться тому, каким же лживым и непостоянным может быть человек. Всего час назад он занимался со мной любовью, теперь сидит за одним столом, как ни в чем не бывало кормит меня с вилочки и врет в глаза. Хотя, если разобраться, ничего в этом запредельного нет. Стоит только вспомнить мои собственные отношения и с Петром Кузьмичом, и с генералом, как все прекрасно встанет на свои места. Принцип: «Не рой другому яму» — актуален для каждого. Мальчику тоже нужно зарабатывать деньги, тоже нужно делать карьеру. А раз уж попалась на пути подходящая тетка, почему бы и нет?

По его версии выходило, что все переговоры с компанией «Гранд Дом» так ни к чему и не привели, и он договорился о повторной встрече через полгода. К тому времени «РусводКа» должна была разработать новый пакет продукции, что было в принципе невозможно. Под нашим брендом на сегодняшний день выпускалось пять сортов водки. Ради какого бы там ни было, но одного-единственного ритейлера никто не собирался изобретать еще пять сортов. Слишком серьезные маркетинговые и производственные затраты. Да и смысла, откровенно говоря, никакого нет: все дистрибьюторы во всех странах охотно берут что есть и, главное, успешно торгуют. Так что, если верить версии Егора, с чокнутым «Гранд Домом» у нас отношений нет и еще долго не будет, а договор материализовался сам собой, из ниоткуда. Ни он, ни я ничего не подписывали, самого документа просто не существовало, и это несмотря на то, что я лично держала его копию в руках. Кроме того, был запрошенный мною из бухгалтерии и немедленно представленный invoice, по которому, по словам Егора, не произошло ни поставки, ни, соответственно, оплаты.

Зашибись! Ладно, карьера, деньги — я все понимаю. Но как можно меня-то держать за такую дуру? Не может же милый Егорушка не понимать, что я не хуже — а точнее, гораздо лучше — его разбираюсь во всех тонкостях и процессах экспорта на дистрибуцию. Уж кто-кто, а я на этом деле собаку съела: все направления, кроме СНГ, в компании развиты были лично мной! И как он объяснит тот факт, что у «РусводКи» нарисовались потери по якобы не существующему контракту в размере почти миллиона евро? Кто же все-таки был инициатором, по его словам, «фантомного» договора и кому придется за это отвечать? Хотя, если поразмыслить, в последнем вопросе ни у одной собаки в компании не возникнет сомнений. Понятно, что Рубиной Маргарите Семеновне.

Остаток ночи мы провели в квартире, доставшейся мне в свое время от генерала — благо до нее из облюбованного мною кафе было пять минут пешком. К тому времени Дима по моей просьбе уже привез туда наши сумки.

Сам генерал лет пять как надежно и безвозвратно испарился из моей жизни. Когда ему исполнилось шестьдесят пять, его аккуратно спровадили на пенсию: из его плеяды мало кто остался, а новое поколение руководителей старательно обновляло кадры в соответствии с собственными интересами. Всегда деятельный и жизнелюбивый генерал неожиданно впал тогда в настоящую депрессию. Помимо того что его выкинули с работы, лишив главного в жизни — власти и возможности управлять, — наметился разлад в семье. Жена припомнила все старые обиды и подала на развод с требованием о разделе имущества; повзрослевшие дети, для которых отец всю жизнь был существом вечно отсутствующим и потому далеким, встали на сторону матери. Удивительно, но того, что каждому из них он в свое время, несмотря на свой скверный и даже жестокий по отношению к людям характер, сделал по шикарной квартире в центре и успешной карьере, в расчет никто уже не принимал. Его время прошло.

Последний раз мы с генералом виделись в ресторане на Тверской. При солнечном свете, не заглушаемом ни портьерами, ни жалюзи, он выглядел сильно постаревшим и каким-то безжизненным. Седые брови нависали над глазами, в которых читалась теперь не воля к власти, а старческая боль, губы опустились в уголках, морщины на лице и шее стали глубокими, а руки тряслись.

— Уеду, Ритонька, жить на Кипр, — с тоской в голосе говорил он мне. — Детям и внукам я здесь не особо нужен, государству свое отслужил.

— Там, наверное, хорошо, — по привычке старалась подбодрить его я. А сама подумала о том, что сейчас нашему сыну — или дочке — исполнилось бы пять лет, и генерал был бы нужен ему. И еще как! Не было б тогда у старого эгоистичного болвана повода для вселенской тоски. Мне ни на секунду не стало его жаль. — Конечно, поезжайте.

Сама я в то время только и мечтала о том, чтобы избавиться от этого груза. Каждая встреча с ним вызывала такой невыносимый приступ тошноты, что я — не склонная к бурным проявлениям эмоций — колебалась на грани срыва и истерики. Мне было уже давно за тридцать, и этот жуткий по своей бессмысленности и омерзительности роман высасывал из меня остатки молодости. Я спала и видела, как бы избавиться от мерзкого старика. Прикованная к нему, вынужденная оставаться верной — хотя бы ради собственной безопасности, — я видела, словно из окна летящего на всех парах состава, что жизнь моя проносится мимо. Что еще чуть-чуть — и на меня уже никто по собственной воле внимания не обратит.

А мне, вошедшей в пору женской зрелости, растратившей красоту и молодость на решение материальных проблем, нравились теперь мальчики помоложе. Привлекала в них прежде всего внешняя гармония и красота — именно те качества в мужчинах, которых я была лишена на протяжении многих лет.

От генерала я действительно успешно избавилась. Он, разумеется, понял, что, лишившись своего положения в обществе, не сможет меня удержать, и поступил как сильный человек — оставил меня сам. Даже дал мне возможность без помарок сыграть финальную сцену: «Тяжелое расставание с любимым». И на прощание, как бы извиняясь за свой поступок, которому я на самом деле была безумно рада, сделал очень щедрый подарок. Только благодаря этому, последнему в отношении меня жесту, теперь я вспоминаю этого человека не с отвращением, а с чувством благодарности.

Я до сих пор не знаю, уехал ли он на свой Кипр или осел где-нибудь в Подмосковье. Да и неважно это — главное, я, истратив на него лучшие годы своей жизни, сбросила наконец чудовищный груз. А квартира, должность директора департамента компании и последний подарок — печальные награды за боль и постоянство — остались со мной.

В квартиру я потом таскала мальчишек из Настиного клуба — когда больше некуда было их вести, — и каждый раз именно здесь на меня накатывали редкие приступы не морального, а настоящего, физического, садизма. Хотелось обладать мужским телом так, чтобы оно страдало, чтобы на нем оставались следы ожогов, кровоточащие царапины, болезненные раны. Черт его знает, мстила я таким образом своим предыдущим мужчинам или просто слетала на время с катушек, но меня вело за собой внезапное, необъяснимое желание. Откуда оно бралось, выяснять не хотелось. Я не видела никакого смысла копаться в себе.

Удивительно, но сейчас на меня нахлынули те же самые ощущения: стоило нам с Егором переступить порог квартиры, как я, не дав ему опомниться, содрала с него всю одежду и поставила перед собой на колени. Мне хотелось, чтобы он ласкал меня губами и языком до своего полного изнеможения, до обморока. Я жаждала одного — чтобы он ощущал боль в коленях от долгого стояния на жестком ковре, чтобы челюсти сводило от напряжения, чтобы болели щеки. Не давая ему передохнуть, я с силой прижимала его лицо к себе и одновременно шарила между его ног острым носком лакированной черной туфли. Я оттягивала время, то и дело погладывая на часики на своем запястье, отстранялась, когда понимала, что готова вот-вот сорваться. А потом вдруг потеряла контроль над собой. Забылась и забилась под его губами в невероятно сладостных конвульсиях.

Очнулась я уже в постели — раздетая и со сводящим с ума ощущением Егора внутри себя. Оставшуюся часть ночи он вытворял со мной все, что хотел. А мне неожиданно понравилось плыть по течению и повиноваться, тем более что наши желания совпадали, соединившись в единый, пылающий безудержностью и жаром поток. А под утро меня охватил вдруг непреодолимый страх: почему-то стало казаться, будто на нас все время кто-то смотрит. Мне пришла в голову дикая мысль, что в квартире устроена скрытая камера. И даже не одна. Стало страшно. Вспомнился генерал. Я отстранилась от Егора и все время, до того как настал момент вставать и собираться на работу, думала, чем именно генерал может мне теперь помешать. Какая-то паранойя. Ни до чего конкретного я так и не додумалась, но очевидно было одно — он способен испортить мне жизнь уже одним фактом своего прошлого существования в моей судьбе.

На работу мы с Егором собирались так, будто были едва знакомы и только по воле случая оказались в одной квартире. Да и то это недоразумение было временным. Правда, Егор пытался пару раз приобнять меня и поцеловать, но был сурово послан таким устрашающим шипением, что быстро отказался от своих попыток. В офис мы заходили, как и положено, — взбешенная начальница и провинившийся подчиненный. Егор безропотно принял на себя эту роль, видимо, напрочь забыв свою выдуманную историю, которой парил мне мозги вчера ночью в кафе. Разумеется, он прекрасно понимал, что в такую чепуху я просто не могла поверить. Мне все было предельно ясно с этим договором, кроме одного: что именно Егор сделал со мной, чтобы получить чертову подпись, и почему я об этом ничего не помню. Конечно, я могла немедленно уволить своего подчиненного, могла разделать его так, что карьера не только в «РусводКе», но и в любой другой компании будет для него сродни мечте полететь на Луну, но у меня имелась причина не рубить сплеча. И этой причиной было его восхитительное, сильное и прекрасное тело, от одного прикосновения к которому я начинала сходить с ума. Неизвестно, чем все в итоге обернется, но пока у меня есть возможность пользоваться этим телом, я ее не упущу.

Я зашла в свой кабинет, предварительно усадив Егора за стол секретаря — благо место было свободно — и дав задание собрать все материалы по делу, а затем написать объяснительную записку. Чтобы составить документ, он должен был выйти на контакт со всеми задействованными департаментами и отделами, дабы не городить в своей записке совершенно нереальную чепуху. На мой взгляд, руководители, участвовавшие в подписании договора, должны были задавить Егора фактами и массой. Так, чтобы у него пропало желание, глядя мне в глаза, отпираться от содеянного и нести околесицу. Главное — пусть внимательно ознакомится со всеми документами, которых в его понимании якобы не существует, и поймет, что упираться бессмысленно. На все это ему был дан срок два дня — то есть до утра пятницы. Пусть признается сначала, а потом подумаем, как можно вытащить его из этой ситуации живым. Полностью оправдывать его перед акционерами я однозначно не собираюсь, но удар обязательно смягчу. Если, конечно, Егор честно во всем сознается и скажет наконец, когда и каким образом заставил меня поставить на листе согласования контракта свою подпись.

А пока Егор якобы ковыряется со своим служебным расследованием (а на самом деле привыкает к мысли, что настало время признаться), я забуду об инциденте и займусь текущими делами. В пятницу приму решение. Пусть пока все идет, как идет, — и рабочие дни, и безумные ночи. Господи, как же я истосковалась по хорошему сексу — кажется, стремлюсь получить реванш за всю предыдущую жизнь, если ради такого дела согласна временно закрыть глаза и на предательство, и на опасность, которая мне теперь грозит.

После работы мы снова пошли на генеральскую квартиру. Егор выглядел озабоченным и потерянным. Я никаких вопросов не задавала — он сам должен был понять безвыходность ситуации и созреть со своим признанием. А пока что мне хотелось только одного: чтобы он оставался таким же безудержным и неутомимым в постели, чтобы возбуждал меня одним своим взглядом. И он возбуждал. Старался изо всех сил. Понимал, чертяка, что сейчас меня нужно задобрить, чтобы я встала на его сторону. А я и была уже на этой самой стороне — я, слабая женщина, заранее мысленно готовилась его защищать. Не могла я отказаться от того блаженства, что раскрылось мне в жизни благодаря Егору. Слишком много значили для меня сейчас его руки, губы, раскаляющая страсть. Я не хотела всего этого терять. Мне по-прежнему было достаточно одного его прикосновения, чтобы тело начинало дрожать в сладостном исступлении, а по коже принимались бегать бесчисленные армии мурашек.

Егор был нежен без границ и пределов. Часами мог гладить, целовать меня, шептать ласковые слова. Даже во сне он крепко прижимал меня к себе, словно больной ребенок, обнимающий любимого плюшевого мишку. Мне становилось жарко, и я отодвигалась. Но потом не выдерживала разлуки — возвращалась снова.

— Ты такая хрупкая, маленькая, — его слова доносились до меня сквозь приятную полудрему, — и нежная.

— Неправда, — я улыбалась в темноте. На сердце делалось тепло и приятно.

— Правда. И очень сильная. Я так рад, что смог узнать тебя со всех сторон.

— Почему? — шептала я, надеясь услышать еще что-нибудь ласковое.

— Потому что никто не догадывается, какая ты на самом деле… чувственная и красивая. — Кажется, я краснела. Но в темноте этого не было видно. — Как ты умеешь возбуждать. Я знаю. Со мной такого еще не бывало, чтобы все время, без перерыва…

Он переворачивал меня к себе лицом и начинал осторожно — словно я была хрустальной — целовать. Его губы не прикасались, а порхали, его язык не врывался, а ублажал. Откуда в мужчине могло взяться столько нежности?! Я едва сдерживалась, утопая в желании и восхищении, чтобы не произнести в такие минуты слова, которые вертелись у меня на языке: «Я люблю тебя, я тебя люблю». Они целиком заполняли и сердце, и голову, не оставляя шанса ни одному постороннему чувству, ни единой отвлеченной мысли. Но я же знала, что невесть откуда вынырнувшая фраза, несмотря на свою навязчивость, была лишь данью тому блаженству, которое Егор старательно мне дарил. И молчала.

Пятница наступила быстро — так быстро, что мне стало обидно до слез. Не хотелось выныривать из сладостной бездны, разрушать гармонию чувственности: такую редкую и всегда неустойчивую часть человеческой жизни. Но заседание акционеров висело надо мной дамокловым мечом. Тянуть больше было нельзя: сегодня я должна разработать официальную, как можно более мягкую версию коммерческого преступления, совершенного Никитиным Егором. С тем, чтобы грамотно вести свою линию во вторник. А для этого мне требовалось признание Егора.

Я вызвала его в свой кабинет уже ближе к вечеру — раньше никак не могла собраться с силами. Да и старалась сначала завершить все срочные дела.

— Могу я войти? — он стоял в проеме двери непривычный, в костюме и галстуке. Надо же, а меньше чем полгода назад я его никак иначе и не воспринимала! Теперь же сжилась с постоянным ощущением его абсолютной наготы настолько, что любая одежда — тем более официальный «футляр» менеджера — казалась нелепой. Мне с трудом удалось совладать со своими эмоциями и жестом указать ему на стул.

— Я вас слушаю, — я заранее решила для себя, что этот разговор должен пройти в рамках наших должностных позиций. Ничего лишнего.

— Маргарита Семеновна, — Егор верно угадал мои намерения придерживаться официоза, — пришло время сообщить вам некоторые факты.

— Давно пора, — я расслабилась и откинулась на спинку стула: по крайней мере, двухдневная корпоративная терапия пошла Егору на пользу — у него не было больше желания отпираться.

— В компании «Гранд Дом» отсутствует их экземпляр договора, — выдал он мне вместо признания.

— Что?! — я моментально взбесилась. Неужели не ясно, что я настроена уладить все «по-хорошему», какого хрена продолжать пудрить мне мозги?

— Да, — продолжал Егор как ни в чем не бывало, — и товар от нас для компании «Гранд Дом» на французскую таможню не поступил.

— Егор, — я уже забыла о попытках быть корпоративной и заорала на весь кабинет, — что за бред ты несешь?!

— Я…

— Заткнись! — перебила его я, выплюнув слово заодно с брызнувшей в разные стороны слюной прямо ему в лицо. — Никто не собирается здесь тебя кастрировать или убивать! Просто скажи мне правду, идиот! Ну, оступился, с кем не бывает! Признайся уже в конце концов, будь мужчиной!

— Маргарита Семеновна, — его ровный и немного надменный тон охладил меня быстрее водопада ледяной воды, — не говорите со мной так. Я этого не заслужил.

— Ты? Ты не заслужил? — я больше не орала как потерпевшая, но унять привычные язвительность и сарказм, звучавшие теперь в моем голосе, было уже просто невозможно. — Ты же специально начал спать со мной, чтобы свободно провернуть эту сделку! Дождался благоприятного момента и начальственной поддержки. Так чего теперь-то в кусты?! Вот она я — на все готовая ради твоих прекрасных глаз. И еще кое-чего! Валяй! Выкладывай, как есть: буду изо всех своих сил тебя защищать.

— Рита, — Егор встал со стула, стоявшего через стол от меня, и теперь смотрел сверху вниз, — что ты такое говоришь?

— Вот ведь упертый, — я была вне себя от ярости, но старалась держаться спокойно, не хотела окончательно отпугнуть Егора, — ну хорошо. Давай отложим на понедельник. Только учти, это крайний срок.

Боже ты мой, ну откуда во мне столько сговорчивости и терпения? Человек такого натворил, раньше бы любого уволила за десятую долю подобного проступка в два счета. А теперь уговариваю, пытаюсь собственноручно вытащить из дерьма. Все-таки абсолютно точно — плотские утехи очень пагубно влияют на женские мозги.

— Не надо, — Егор, вдруг побелевший как мел, произнес это одними губами.

— Чего «не надо»? — не поняла я.

— Не надо ничего откладывать.

— Тогда рассказывай сейчас. — Господи, ну детский сад, штаны на лямках!

— Не могу, — он словно впал в какой-то ступор.

— Что «не могу»? — не выдержала и заорала я.

— Маргарита Семеновна, — Егор вздрогнул так, будто увидел перед собой что-то мерзкое, его губы скривились, — я не могу сказать вам ничего нового.

— Твою мать! — я уже просто взбеленилась. — Тогда решено — откладываем до понедельника.

— Как хотите, — Егор развернулся на пятках и направился к двери.

— Постой! — отчего-то я вдруг испугалась, что сейчас он навсегда уйдет.

— Что?

— Во сколько пойдем домой? — убить готова была себя за слабость, за унижение перед мальчишкой, но ничего не могла с этим поделать.

— К вам? — он стоял теперь вполоборота.

— Ко мне! Куда же еще?! — снова не выдержала я.

— Ни во сколько, — Егор сделал еще несколько шагов к двери. — У меня сегодня дела.

— Ты что, с ума сошел?! — от неожиданности я остолбенела. — Да у тебя сейчас одно дело — спасать собственную задницу, а значит, быть рядом со мной!

Он ничего не ответил — только пожал плечами.

— Ты уверен, что ко мне не пойдешь? — внутри меня все клокотало и бурлило, словно раскаленная, только вытекшая из кратера лава.

— Уверен.

— Точно? — уязвленное женское самолюбие оказалось страшнее всех прочих обид. Так вот запросто он мог, оказывается, взять и наплевать на меня! Растоптать мои чувства.

Ни предательство интересов компании, ни прямая подстава меня как начальницы, ни упертое вранье так сильно не задевали.

— Точно.

— Тогда ты уволен!!! — я вскочила с кресла и заорала так, что у самой заложило уши. — Катись из компании! Вот тебе бумага, — я швырнула в Егора стопку чистых листов, которые, не долетев до него, покрыли пол, словно снегом. Даже как-то холодно от этого зрелища стало, — заявление пиши, ублюдок! С сегодняшнего дня! И думай, как вернуть все потерянные деньги компании, пока дело не дошло до суда!

Я выскочила из кабинета пулей и хлопнула тяжелой дверью, которая едва не слетела с петель.

Глава 4

Когда я вернулась к себе, умытая и снова натужно спокойная, чистые листы бумаги оказались уже собраны с пола, положены в лоток, а Егора нигде не было. Посреди стола лежал белый одинокий лист, а на нем — всего несколько строк: «Генеральному директору компании «РусводКа». Заявление. Прошу уволить меня по собственному желанию с 15 октября текущего года». Я автоматически взглянула на календарь. Два с половиной месяца до закрытия года. Если захочет, успеет вернуть награбленное, и компания не станет возбуждать уголовное дело об использовании служебного положения в личных целях. А нет — так нет, пусть садится в тюрьму. Всей этой историей я уже и так сыта по самое горло. До конца жизни! Дрожащими от ненависти руками я взяла лист, чтобы сразу же поставить на нем свою подпись, но из-под заявления вдруг выпала еще одна страница, плотно заполненная неровными нервными строчками. Я поднесла бумагу к глазам и начала читать, то и дело путаясь в мелком и корявом почерке Егора:

Риточка!

(вместо письма)

…Сегодня сидишь вот,

сердце в железе.

День еще —

выгонишь,

может быть, изругав.

В мутной передней долго не влезет

сломанная дрожью рука в рукав.

Выбегу,

тело в улицу брошу я.

Дикий,

обезумлюсь,

отчаяньем иссечась.

Не надо этого,

дорогая,

хорошая,

давай простимся сейчас.

Все равно

любовь моя —

тяжкая гиря ведь —

висит на тебе,

куда ни бежала б.

Дай в последнем крике выреветь

горечь обиженных жалоб…

Если б так поэта измучила,

он

любимую на деньги б и славу выменял,

а мне

ни один не радостен звон,

кроме звона твоего любимого имени.

И в пролет не брошусь,

и не выпью яда,

и курок не смогу над виском нажать.

Надо мною,

кроме твоего взгляда,

не властно лезвие ни одного ножа.

Завтра забудешь,

что тебя короновал,

что душу цветущую любовью выжег,

и суетных дней взметенный карнавал

растреплет страницы моих книжек…

Слов моих сухие листья ли

заставят остановиться,

жадно дыша?

Дай хоть

последней нежностью выстелить

твой уходящий шаг.

Владимир Маяковский

Я перечитала еще раз. Потом снова. Сердце начало колотиться бешено и безутешно: слова проникали в самую душу, минуя все препятствия на своем пути — и разум, и неверие, и волю. Перед глазами стоял образ Егора, каким я оставила его в своем кабинете — потерянного, убитого внутренней болью, но решительного. Боже, как же я раньше могла не замечать этих чувств: искренности и полного доверия ко мне, которые ясно читались в его глазах. Машинально, чтобы избавиться от внезапного стыда за себя, я перевернула лист: на его оборотной стороне были выведены огромные цифры — два французских телефонных номера с корявой припиской «Grand Dome». Я взяла в трясущиеся руки телефон, набрала дрожащими пальцами номер и на плохом французском представилась помощником начальника ФТС Российской Федерации…

Листок остался у меня в руке, повис как белый флаг, опоздавший со своим примирением, а я упала на кожаный диван и по-настоящему разревелась. В первый раз так горько и безнадежно с того далекого времени, когда из меня выскребли по желанию генерала зачатого нами ребенка. Я не плакала уже целую жизнь — все те годы, что была железной леди и не позволяла себе ни чувств, ни отдыха, ни любовных обещаний. Не верила. Не подпускала. Царица Тамара, черт бы меня разодра-а-л!

Не знаю, сколько я так просидела: час, два или три. Но проглотила-таки необъятных размеров ком в горле, взяла себя в руки и набрала номер Егора. «Абонент временно недоступен. Перезвоните позже», — сказал доброжелательный металлический голос. В ответ я с новой силой разревелась и грохнула трубкой об стол. Потом все-таки заставила себя успокоиться, нашла в телефонном справочнике номер специалиста, который занимался всей корпоративной телефонной связью, позвонила.

Бедняга чуть заикой не сделался от неожиданно оказанной ему чести: еще бы, директор департамента продаж собственной персоной позвонил! «Что с номером менеджера по Европе Егора Никитина?» — Я старалась не выдать предательскую дрожь в голосе и, наверное, произнесла свою фразу чересчур сурово. «Я н-не виноват! — сразу же плаксиво затянул наш телефонный специалист. — Никитин сказал, что увольняется, обходной лист принес, а SIM-карту сдал. Я и представить не мог, что с вами не согласовано!» В последних словах сквозил уже просто вселенский ужас. Боже, ну почему все вокруг так боятся меня?! «Согласовано. — Не было у меня ни малейшего желания мучить этого до смерти напуганного человека. — Вы все сделали правильно». Я повесила трубку.

Работать я больше не могла. Покидала в сумку вещи, сложила вчетверо исписанный Егором лист, положила туда же и вызвала Диму.

— Дим, — робко попросила я, взглянув на своего приосанившегося и ухмыляющегося шофера, — видимо, слухи о нас с Егором по компании уже расползлись. Не знаю уж, включая последние события с места происшествий или без. Да и хрен с ним. — Поехали в «Библиоглобус».

— Куда?! — не понял мой однобоко одаренный водитель.

— В книжный магазин на Лубянке! — рявкнула я так, что Дима по самые уши втянул голову в плечи.

— Пятница, — сглотнув слюну, предупредил меня он, — часа два ехать будем.

— Не твое собачье дело! — больше не последовало никаких возражений. Ну вот что за люди — ведь сами же как только могут нарываются на такое отношение. Хотя… Наверное, я и сама во многом не права. Среди тех, кого я привыкла не замечать и использовать в качестве предметов повседневного обихода, далеко не все бездарные и тупые. Как и сама я не была такой, когда в компании меня упорно не замечали.

Дима снова вел машину в своей излюбленной манере: влезал, подрезал, давил попеременно как ошалелый то на газ, то на тормоз и одновременно — на клаксон. Сегодня я была этому безумству только рада. Просто мечтала, чтобы он немного не рассчитал и врезался в какой-нибудь твердолобый «Лексус». Желательно со стороны правой двери, чтобы если и не сразу всмятку, то хотя бы сотрясение мозга: потерять сознание, получить как следует подушкой безопасности по голове. Отомстить ей за все, что она с моей жизнью натворила. И тогда мысли отступят. Растворятся в дорожном гуле, слившись воедино с шумом в лабиринтах, по которым скользят отлетающие души.

— Приехали, — сообщил водитель всего через полчаса. А я расстроилась, что добрались так безопасно и быстро.

По магазину я бродила долго. На этот раз, проигнорировав отдел деловой книги, сразу поднялась на второй этаж — к стеллажам с художественной литературой — и застряла там. Тома в мягких и твердых переплетах громоздились друг на друге аж до самого потолка. Устав от пестрых обложек и незнакомых фамилий, я залезла на железную стремянку в отделе поэзии и стала нарочито медленно изучать русских поэтов на букву М. Господи, сколько же со школы забытых имен! Сколько отложенных в глубинные слои памяти и отринутых за ненадобностью воспоминаний. Маяковский, разумеется, стоял на полке одним из первых. Я сняла три разные его книги, не слишком вглядываясь в содержание, и отправилась к кассам.

Несмотря на Димину прыть, до дома мы ехали невыносимо долго. Книги сквозь тонкий пакет все время жгли мне руки — было глупое, детское ощущение, что когда я раскрою их, то непременно найду там Егора. Но удостовериться, что так оно и будет, в машине я не могла — уже стемнело, да и нельзя было впадать в ненужные эмоции при посторонних. И потому я стоически выжидала момента, когда окажусь дома в постели. Одна.

Я тихонько открыла входную дверь своим ключом и пробралась в спальню. Слава богу, мама уже спала. Конечно, завтра она обидится, что я не предупредила заранее о своем возвращении «из командировки», не разбудила, не подошла. Но сейчас я просто не смогла бы с ней говорить: жизненно важно мне было побыть одной. Я заперла свою дверь, скинула одежду и нырнула под одеяло, предварительно вытащив из шуршащего пакета все купленные книжки. С трепетом раскрыла первый попавшийся, пахнущий свежей бумагой и типографской краской том в суперобложке и потерялась в неровных, смещенных бороздках до барабанного боя в ушах ритмичных стихов.

С безумной торопливостью я читала все подряд, нетерпеливо отыскивая лирические стихотворения и поэмы. А на них застывала, перечитывала по десять раз, заливалась слезами и растекалась грустной улыбкой, узнавая в словах Маяковского своего Егора. Никогда раньше я не страдала такой формой душевного мазохизма. Никогда не упивалась горькими своими чувствами. Если и возникала депрессия, то я всегда стремилась поскорее от нее избавиться, не думать о ней, забыть, занявшись каким-нибудь новым и прибыльным делом. Если и возникали непрошено мысли о мужчинах, с которыми я на каком-то этапе своей жизни делила постель, то они были вызваны либо раздражением, либо обидами, либо необходимостью извлечь из общения очередную выгоду. Так — самозабвенно, бессмысленно — я не думала еще ни о ком и никогда.

Добравшись до стихотворения «Лиличка! (вместо письма)», я опять, как и вечером в своем кабинете, разревелась. Как последняя дура. Такой надломленной страсти, таких ярких и болезненных ощущений я еще не знала в своей жизни. Да я бы и теперь не сумела оформить их в конкретные мысли, а тем более слова, если бы Маяковский не вещал сильным и страстным голосом прямо внутри моей раскалывающейся от тяжелых мыслей головы. Все это я теперь чувствовала, все теперь знала. За строками отчетливо и ярко, до рези в глазах, стоял образ Егора. Не думала я, что способна хотя бы раз в жизни так безотчетно и по-глупому влюбиться. Влюбиться?!

…Неужели я только что сама себе, добровольно, в этом призналась? В том, что Егор был для меня не просто средоточием страсти и желаний, но и предметом первой, так безнадежно запоздавшей любви?! Сердце моментально забыло, как стучать в нормальном ритме, и грохотало теперь в два раза быстрее, сжавшись в тугой комок, дыхание стало прерывистым и частым. Черт меня возьми! А ведь еще полдня назад я была абсолютно уверена, что Егор — просто очередная, правда очень уж приглянувшаяся игрушка. Было с ним связано и неясное томление, и невероятное желание, и яркие сны, но я все приписывала действию взбудораженной удовольствиями плоти, объясняя свое состояние банальной фразой: «Седина в бороду, бес в ребро». Господи, ну вот откуда еще у меня эта въевшаяся под кожу привычка думать о себе так, будто я мужчина?

Погрузившись в непривычные, новые для всего моего существа чувства, то есть их осознание, в тот вечер я ни на секунду не задумалась о том, как буду выкарабкиваться из гнусной ситуации, в которую попала. Ни на секунду я не пожалела об утраченной — а теперь это было лишь делом времени — деловой репутации, не посетовала на собственную слабость. Я шепотом читала стихи, которые звучали таинственной ритмичной музыкой, и лила жаркие слезы. Я физически ощущала на своем теле легкие, как дуновение ветра, прикосновения Егора, и от одних воспоминаний по коже начинали бегать разбуженные мурашки: предвестники безумного возбуждения и неподконтрольной страсти. Боже мой — бесконечно пронзала меня сладкая и болезненная мысль: неужели на пороге пятого десятка я люблю?! Умираю от страсти и схожу с ума от ласк даже не мужчины, а, по сути, мальчишки, который и в жизни-то еще толком ничего не успел. Да и не факт, что успеет, — не похож мой трогательный Егор на тех, кто делает карьеру и добивается в жизни успеха. А мне, дуре такой, на все это наплевать! Мне только одного нужно — чтобы он был рядом. Но самое ужасное, что теперь по моей собственной вине, из-за моего приобретенного в военных условиях бизнеса тотального неверия, я потеряла его. Неужели навсегда?!

В голове стали сами по себе возникать все наши последние встречи. Теперь, лишенная тактильных ощущений, я сосредоточилась на сохраненных памятью зрительных образах. Господи! Нужно было быть слепой на оба глаза, чтобы не верить и в искренность его слов, и в неподдельность нежного отношения. Как я могла считать его хорошим актером, который с помощью обаяния манипулирует мною ради наживы? Как могла сравнивать его поведение со своим притворством еще в эпоху генерала? Хотя бы то, как Егор вел себя во сне, могло кого угодно убедить в истинности его чувств. Как он прижимал меня к себе, сильно и нежно, не хотел выпускать из своих объятий ни на минуту, шептал мое имя, гладил меня, распаляясь от собственных прикосновений, говорил о любви. Не мог же он совсем — все эти дни в Москве и ту неделю в Страсбурге — не спать, постоянно контролируя себя и играя влюбленность! Мне вдруг так остро стало жаль утраченного, тем более что оно — одно из немногого в моей жизни — было неподдельным, настоящим. Я зажмурила до боли в веках глаза и впилась ногтями в ладони: пусть останутся воспоминания, ощущения, пусть печальные мысли уйдут. Уйдут из моей уставшей жить с ними головы, все до единой!

Я отодвинула книги, выключила ночник и повернулась на бок, прижав к себе подушку. Все чувства и грезы были посвящены теперь только одному человеку — Егору. Я в мельчайших подробностях вспоминала его прикосновения, ласки, поцелуи и призывала их, подманивала в грядущий, обещающий быть горячим сон. И сон пришел — я увидела перед собой чуть прикрытые в страстном забытьи глаза Егора, услышала его прерывистое дыхание, а потом почувствовала, как он входит в меня, неотрывно глядя чуть замутненным, с поволокой, взглядом прямо мне в зрачки…

Утром я из постели не встала — чувствовала себя такой разбитой и несчастной, что сил не было даже рукой пошевелить. Да и зачем? Мне хватило пяти секунд, после того как я открыла глаза, которые автоматически начали отыскивать Егора, чтобы вспомнить все, что вчера произошло. Взгляд мой остался ни с чем, а реальность вдруг показалась безжизненной и пустой. Без Егора в ней не было ни движения, ни смысла. Господи, ну за что мне такое наказание? Хотя чего уж там. Прекрасно известно, и за что, и за кого решила отомстить мне судьба. Я же сама столько времени провоцировала ее. Даже с Егором, к которому сразу — еще когда принимала его на работу — почувствовала искреннюю симпатию и необъяснимое притяжение, я вела себя как законченная стерва. До последнего внушала себе, что он для меня — только игрушка, гармоничное дополнение к отдыху, мальчик для утех. Мне и в голову не могло тогда прийти, что на самом деле все окажется так серьезно!

Нет, я не жалела о своей внезапной и страстной любви. Даже если ничего больше между нами не произойдет — а это уже ясно как белый день, — я буду с нежностью вспоминать его и вздыхать от таких сладких и таких болезненных чувств. Мне даже показалось, что, упорно не дозволяя своему разуму принять сторону Егора, на эмоциональном уровне я все ж таки верила ему. Только не могла себе в этом признаться.

На самом деле чуть ли не с детства я обладала тем, что на разномастных тренингах лидерских качеств и развития навыков руководителей нынче именуют «эмоциональный интеллект». То есть всегда тонко ощущала чувства других людей и умела ими управлять. В моей работе — да, если уж на то пошло, и в так называемой личной жизни, которая до недавнего времени от работы ничем не отличалась, — важно было постоянно отслеживать состояние собеседника, подчиненного, руководителя, партнера. «Вести» его в заданном эмоциональном направлении. В современном бизнесе, а особенно в маркетинге как его неотъемлемой части, все зиждется на психологии. Умение распознать, завлечь, порадовать, расстроить партнера или конечного потребителя — вот основа успеха.

Почему же эта моя годами отработанная способность чувствовать другого человека не проявилась, когда я общалась с Егором? Неужели тут с самого начала вмешался сильный чувственный ингредиент, не позволявший как всегда бесстрастно оценивать ситуацию?

Так, теперь все по порядку. Пора уже перестать бегать от собственных мыслей и разобраться со всей этой историей.

«Гранд Дом» на самом деле был изначально данью моим личным амбициям и честолюбию. Именно поэтому четыре года назад я и «натравила» на эту компанию Егора, снабдив установкой, что если он добьется успеха, то совершит настоящий переворот в позициях нашего предприятия на европейском рынке. Не помню, чтобы Егор испытал особый восторг от предстоящего ему «дела всей жизни», но мне тогда было на это наплевать. Главное, я должна была добиться успеха — в «РусводКе» я уже довольно уверенно заявила, что мы заполучим «Гранд Дом». Хотя изначально понимала, что будет это совсем непросто.

Дело в том, что «Гранд Дом» был крупнейшим имиджевым ритейлером во всей Западной Европе: он не работал с корзинами каких бы то ни было дистрибьюторов, не велся на рекламу, не реагировал на подкуп и уговоры. У него испокон веку — все полтора столетия существования культовых торговых домов престижного алкоголя — был собственный отдел закупок, где работали настоящие профессионалы: от дегустаторов до коммерсантов. Все были тщательно подобраны, натасканы, обучены. Только собственные закупщики принимали решение, что именно будет продаваться в их помпезных, созданных специально для богатых и очень богатых людей по всей Европе храмах алкогольных напитков. Один тот факт, что из всех российских производителей «Гранд Дом» работал лишь с компанией «Кауффман», не давал мне покоя на протяжении многих лет.

Мы непременно должны были стать вторыми. Но нам все время что-то мешало: то качество продукции недотягивало, то затраты пугали, то недоставало лоска. «Гранд Дом» охотно вел переговоры, принимал образцы нашей продукции, дегустировал ее и выносил рекомендации: «Доработать это, доработать то и перенести встречу на ближайшее время». Меня все это уже порядком начинало бесить: «Гранд Дом» незаметно для меня самой стал чем-то вроде личной навязчивой идеи фикс. А Егор был не более чем инструментом ее реализации.

В принципе благодаря моим чудовищным усилиям у нас и без чертового «Гранд Дома» с экспортом все было неплохо: в каждой стране, как и положено, с нами работал свой дистрибьютор. Он заказывал нашу водку — чаще всего в пакет входили все пять марок, выпускаемых под брендом «РусводКи», — и преспокойно распространял на своей территории. Помимо прочего, дистрибьютор также нес расходы по продвижению нашей продукции и рекламе. А нам оставалось только устраивать контрольные рейды и обучать продажам персонал. Чем и занимались менеджеры на местах. Как правило, требовалось несколько лет, чтобы страна «вошла в колею». И уж кому-кому, а нам благодаря моей грамотной экспортной политике грех было жаловаться: объемы получались даже неприлично большими.

Прекрасно мы чувствовали себя в Америке, где русскую водку пили взахлеб — особенно в мегаполисах или игорных городах: Лос-Анджелесе, Лас-Вегасе… Неплохо развивался наш бизнес в Канаде. Хорошо работали дистрибьюторы во всех так называемых «курортных» странах. Одним словом, живи и радуйся. Но мне не давала покоя Европа, и больше других стран — Франция. Да, у нас был там надежный и проверенный дистрибьютор, который имел отличную сеть распространения: практически все крупные точки, кроме пресловутой сети «Гранд Дом». Да, Франция постоянно проводила закупки, и год от года они увеличивались. Но здесь не было того размаха, что, например, в Америке или той же Канаде. Европейцы пили иначе: осторожно, в основном концентрируясь на привычных им винах или коньяках, придерживаясь собственной культуры пития. Моей задачей было найти правильный подход к европейцу и залить его нашей водкой, научив пить «горькую» не в коктейлях и с мерзкой кока-колой, а в чистом виде. «Гранд Дом» как раз и был полезен именно тем, что он не просто выставлял продукцию на полки, а под каждый бренд создавал и продвигал в массы свою философию. Понятно, что в случае контракта с ним я могла бы серьезно влиять на это.

Стоп! Я застыла, пораженная очевидным и совершенно упущенным мною из виду фактом. Любой, кому выгодно меня изничтожить, в первую очередь должен был использовать это лежащее на поверхности обстоятельство — мое маниакальное упорство в отношении «Гранд Дома». То есть вся история с договором и мнимой виной Егора изначально была направлена только против меня! Тем более что именно сейчас я оказалась максимально расслаблена и уязвима благодаря ставшему достоянием общественности роману с Никитиным. Да это же заведомо триумфальное шествие любого из моих врагов! Ч-черт. Интересно, кому из подчиненных приспичило меня скинуть?

Боже ж ты мой! Я, всегда считавшая себя умной женщиной, вляпалась в уготованное мне дерьмо с такой покорностью! Изображала из себя слепого котенка, сконцентрировав всю приобретенную за годы ярость и силу на бедном Егоре. Надо ж было так отупеть! Впасть в мысленный ступор!

Да «Гранд Дом» с его репутацией ни за что не стал бы просто так покупать продукцию, на каких бы то ни было условиях. Каждому контракту в этой компании предшествовала серьезная работа с поставщиком — изучалось все, вплоть до условий производства. Не говоря уж о том, что мы были б обязаны совместно создать кучу дополнительных материалов: рекламные брошюры, изготовленные, скорее всего, за наш счет, ролики на экраны, которыми были снабжены все их торговые дома, и черт знает что еще! Маркетинговая изобретательность «Гранд Дома» не знала границ. Его сотрудники были не продавцы, а художники своего дела. Потому и держались на рынке уже сто пятьдесят лет, в отличие от всех прочих торговцев алкоголем! Черт подери, неужели я могла так сплоховать?! Видимо, впала в такую бесконтрольную ярость, услышав о предательстве близкого человека, что мозги у меня отключились напрочь. Вот дура-то где! А уж с момента вызова в Москву Егора остатки серого вещества и вправду испарились из моей черепной коробки. Похотливая идиотка!

Я вскочила как ошпаренная, оделась за полминуты и, вызывая в бедной маме, которая не успела даже как следует порадоваться моему приезду, целую бурю эмоций, вызвала такси. Нужно было срочно ехать на работу. До собрания акционеров времени слишком мало, а мне необходимо добыть море доказательств нашей с Егором абсолютной невиновности. Любой заговор для того и существует, чтобы рано или поздно, так или иначе быть раскрытым.

Часть четвертая. Страсбургский роман

Глава 1

Экстренное совещание акционеров, как и было условлено, собрали к десяти утра во вторник. Помимо меня, «на ковер» вызвали финансового директора, начальника юридического отдела и главного бухгалтера. То есть всех, кто приложил руку к проклятому договору. На повестке дня стоял один-единственный вопрос: «Результаты расследования истории контракта с компанией «Гранд Дом». Решение о наказании виновных». В постановке вопроса изначально даже и не пахло гуманизмом, но у меня не было времени и лишних моральных сил, чтобы прилюдно возмущаться и реагировать на подобные мелочи. Мне предстояла смертельная, возможно последняя в стенах этой организации, битва. На карту умело поставили мою карьеру. А если учесть, что больше в моей жизни ничего, по большому счету, и нет, то — практически сам смысл бытия.

Сегодня я оделась так, чтобы выглядеть не просто хорошо — я постаралась быть ослепительной. Даже успела уложить волосы у парикмахера и сделать профессиональный макияж, чем в принципе никогда не увлекалась. Разве что по особо торжественным случаям. Но во время собрания, когда мне дадут слово, все взгляды должны быть направлены только на меня. И пусть яркая внешность послужит пресловутым маркетинговым приемом «первых трех секунд внимания».

Для начала взял слово Лев Семенович. Говорил долго и раздраженно. Вот уж не ожидала я настолько непримиримой резкости в его суждениях по отношению ко мне. Как будто я мало сделала для его чертовой компании!

В понимании генерального директора здесь не существовало, как ни странно, загадок или пробелов. Департамент продаж подписал контракт на выгодных для себя условиях. Контракт нанес ущерб предприятию. Учитывая сговор директора департамента и менеджера во Франции, что подтверждается еще и общеизвестным фактом их близких отношений, логично полагать, что прибыль по упомянутому договору осела на личных счетах двух соучастников.

На этом моменте я чуть было все не испортила, попытавшись вскочить со своего стула и начать орать.

Жанна, которая сидела справа, успела ухватить меня за локоть и успокаивающе погладить по руке. Руку я резко отдернула, но кровь отхлынула от головы. Действительно, в истерике при всем честном народе не было ни малейшего смысла. Я откинулась на спинку стула и сосредоточилась на применении своего излюбленного приема визуализации, чтобы успокоиться: «отключила» слух и стала разглядывать мелкие детали на одежде выступавшего Льва Семеновича. Пуговицы темно-синего цвета, булавку с бриллиантами на диоровском галстуке. Интересно, а рубашка у генерального тоже от Диора или от Бриони? Так и не решив для себя этого вопроса, я увидела, как галстук пополз вниз — Лев Семенович закончил обвинительную речь и соизволил сесть.

Пока акционеры шуршали бумагами, старательно разложенными для них по папкам, и знакомились с документами по делу, я шепотом выспрашивала у Бориса Петровича, сидевшего слева, чем закончился блистательный монолог нашего шефа. Поскольку слух я «отключила» качественно, то и окончания речи, разумеется, не слышала. Чем, подозреваю, избавила себя от истерики, а шефа — от физической расправы. Петрович посмотрел на меня удивленно, даже с сочувствием, и объяснил, что Лев Семенович предложил акционерам проголосовать за один из предложенных вариантов: предать дело общественной огласке и далее — в суд или уладить все собственными силами внутри компании. Последний вариант предполагал, что меня снимают с должности и принуждают вернуть полученные от «Гранд Дома» деньги. Я присвистнула.

Интересно, как это в голову Льва Семеновича, который всегда ко мне прислушивался и не принимал поспешных решений, попали такие прогрессивные и радикальные идеи?! Я снова начала закипать от ярости — даже если б я и положила каким-то образом эти деньги себе в карман, мои заслуги перед компанией за пятнадцать лет работы стоят того, чтобы я была избавлена от подобного, тем более публичного, позора. Сколько миллионов я слила за это время в кошельки наших чертовых акционеров, не имея ни отдыха, ни личной жизни, ни иных мыслей, кроме как о чертовой прибыли! Стоило пахать по двадцать четыре часа в сутки, чтобы в итоге вот так, не задумываясь и не попытавшись докопаться до истины, тебя выбросили на помойку.

Присутствующие ковырялись в своих папках добрых пятнадцать минут, после чего мне дали наконец слово. Неописуемые гуманисты, черт их всех подери! Снизошли, даровали милость. Хотя я вспомнила, как сама не верила ни единому слову Егора, и взяла себя в руки — в сфере бизнеса это нормально. Никто никому не обязан доверять.

— Уважаемые коллеги… — я поднялась с места, а Лев Семенович выпучил глаза от моей наглости. По его лицу было видно, что на языке у него вертится: «Да какая ты нам коллега?!», но он благоразумно промолчал. — …позвольте рассказать вам увлекательнейшую детективную историю. Уверяю вас, подобных дел компания «РусводКа» еще не знала! — Оп-па! Я не прогадала с вступительным словом — присутствующие как миленькие сидели теперь у меня на крючке с широко раскрытыми от любопытства глазами, а у кого с самоконтролем похуже — то и ртами. — Представьте себе, — продолжила я, играя интонациями, чтобы поддержать эмоциональный интерес почтенной публики, — что воображение человека не знает границ. И в нашей компании трудится такой одаренный руководитель с очень богатым воображением. Не будем пока переходить на личности. Рассмотрим факты.

Я говорила профессионально и с жаром, слушали меня напряженно — я специально не давала аудитории расслабиться. А когда начала, словно фокусник, извлекать из своей папки диковинные документы на французском языке и пускать их по кругу, все придвинулись к столу, нетерпеливо протягивая руки. Первым было передано официальное письмо за подписью президента «Гранд Дома», адресованное руководителю Федеральной таможенной службы Российской Федерации, которое начиналось словами: «Согласно вашему запросу сообщаем, что никаких коммерческих отношений с российской компанией «РусводКа» у «Гранд Дома» на данный момент не существует. Все текущее взаимодействие ограничено стадией переговоров» — и дальше: бла, бла, бла. Письмо это я с удовольствием перевела на русский язык для весьма ограниченных в лингвистических вопросах акционеров. Следующей «вышла на сцену» справка французской таможни страсбургского аэропорта, куда согласно фигурирующему в деле invoice должен был прийти товар. Никакого груза на указанную сумму и в адрес известной компании «Гранд Дом» там не принимали. За справкой последовал документ за подписью начальника домодедовской таможни, подтверждающий, что подобный груз и через них не проходил. В аудитории начал раздаваться возмущенный шепот. Кажется, нужный эффект был достигнут — я закончила с комментариями к документам и приступила к главному:

— Таким образом, договор «РусводКи» с компанией «Гранд Дом» материализовался из воображения кого-то из наших коллег — во Франции нет ни следов самого контракта, ни якобы поставленного по нему товара. Позвольте поблагодарить вас, уважаемые акционеры, за то, что предусмотрительно пригласили на заседание всех руководителей, имевших отношение к подписанию договора. Начнем с Льва Семеновича, вы не против? Генеральный директор подписывает, руководствуясь наличием или отсутствием виз руководителей. То есть нельзя возложить на него абсолютную моральную ответственность. Вот уголовную — сколько угодно, но вы пока не приняли решения о «выносе сора из избы». Борис Петрович, наш уважаемый финансовый директор, как и все последние годы своего правления, подписал, разглядев мою подпись и подпись главного бухгалтера. Хотелось бы напомнить уважаемому Борису Петровичу о долге и корпоративности: если уж работаешь спустя рукава, то хотя бы не имей привычки, не разобравшись, подставлять других. Юрист подписал на формальных позициях: с юридической, а не финансовой точки зрения, договор был чист. Остаемся мы с Жанной Игнатьевной. Я договор не подписывала, да и не могла, находясь в официальном отпуске, это вам трудовое законодательство разъяснит. А вот у главного бухгалтера были свои интересы.

Секунд десять я слушала завороженную тишину, обводя взглядом уважаемых акционеров — одного за другим. На Жанну, заерзавшую в соседнем кресле, я даже не посмотрела. А выдержав паузу, продолжила:

— Жанна Игнатьевна давно испытывает нездоровый интерес к должности директора департамента продаж — уж мне ли, единственной по этой причине ее так называемой подруге, не знать. Действительно, привлекательная позиция. И власть, и участие в управлении предприятием. Одна проблема — сначала нужно потопить существующего директора департамента. Хотя, если задуматься, ничего запредельного: такова историческая сущность законов компании…

— Стоп! — Лев Семенович вылетел из своего кресла, словно ядро из пушки. — Это гнусная ложь, фальсификация!

— Да?! — я должна была сдержаться — не испортить все криками и истерикой — во что бы то ни стало. Откуда, интересно, такая горячность в защиту Жанки?! Или они заодно? — А вы не сочтите за труд — свяжитесь с руководителем ФТС, позвоните президенту «Гранд Дома». Да элементарно проверьте через наш банк, проходил ли вышеупомянутый платеж! И станет ясно, кто именно лжет и в чем фальсификация.

— Предлагаю прервать заседание, — Лев Семенович как всегда быстро взял себя в руки, — и организовать комиссию по расследованию.

— Независимую, — встряла я.

— Независимую, — эхом отозвался шеф. — Руковод-ство процессом прошу возложить на внештатного юриста.

У меня возражений не было. Сергей Михайлович — наш юридический гуру по особо важным вопросам — отличался умом и высоким профессионализмом. А главное, ему дела не было до внутренних интриг и распрей в «РусводКе», поскольку работал он не в штате, а «по требованию». Ежемесячный гонорар в двадцать тысяч долларов, выплачиваемый акционерами, позволял ему действовать исключительно в интересах компании, а не отдельных персон.

На этой «оптимистической» ноте заседание и было завершено. Не могу сказать, что я чувствовала себя победившей или проигравшей. Это было состояние полной неопределенности. После трех дней адского труда и невероятных усилий — чего мне стоило организовать все необходимые запросы ФТС, одному богу известно — я так и не взяла реванш. Хотя и была буквально в двух шагах от того, чтобы акционеры приняли мою сторону: опыт психолога-физиономиста, собаку съевшего на продажах и переговорах, не мог меня подвести! Испортил все не к месту взбеленившийся Лев Семенович. Что же у него все-таки общего с нашей бухгалтерской змеей Жанной?! Ладно. Нужно в любой ситуации уметь видеть положительные стороны: зато досконально разобралась в этом запутанном деле, уперлась носом в факты.

И главное — окончательно убедилась в кристальной честности Егора. Он, милый мой мальчик, и не думал меня обманывать или подставлять. А на сегодняшний день для меня это оказалось вдруг самым важным. Ни карьера, ни деньги, ни деловая репутация не имели больше значения. Только трепетные чувства к Егору.

Едва я успела дойти до своего рабочего стола, как услышала трель внутреннего телефона. Я молча подняла трубку — интуитивно уже знала имя абонента — и действительно услышала в нем голос Жанны. Вот уж точно баба с железным характером.

— Рита, можно я к тебе зайду? — она говорила ровно и даже уверенно: ни заискиваний, ни извинений в голосе не прозвучало.

— Валяй, — не было у меня сил изображать из себя светскую вежливость. Хотя и бурю разыгрывать не хотелось. А что, собственно, такого произошло? Просто, похоже, мне судьбой предназначено напиться из колодца, в который я в свое время самозабвенно и с чувством собственной правоты плевала.

Через десять минут Жанна Игнатьевна уже сидела передо мной в моем же кабинете и поигрывала моей любимой ручкой. Последнее обстоятельство напрягало меня гораздо больше, чем все козни бывшей подруги. Откуда такое циничное отношение к жизни?

— Ну? — я решила ее поторопить. Было ощущение, что Жанна собралась вот так — молча, разбирая на запчасти мой «Монблан», — просидеть здесь до самого вечера.

— Ты думаешь, самая умная? — Жанна посмотрела на меня со злым блеском в глазах.

— Думала, — усмехнувшись, я откинулась на спинку кресла. Надо же, не ожидала, что она перейдет в открытое нападение. — Сейчас уже нет.

— Я семь лет ждала твоего прокола! — Жанна встала с кресла и наклонилась через стол надо мной так, что ее лицо оказалось совсем рядом. Я даже разглядела короткие черные щетинки над верхней губой. Фу-у-у. Ну уж если удаляешь усы у косметолога, так хоть делать это надо регулярно!

— И? — меня уже разбирало не столько раздражение или злость, сколько неприязнь, перемешанная с любопытством.

— И все случилось! — Жанна скривила губы.

— Да ладно, Жан. Сейчас поработает комиссия, все во всем разберутся. Пойми — пострадаешь в итоге ты, а не я, — вопреки всем законам жанра я была спокойна, как вековой баобаб.

Все эти карьерные игры, из пальца высосанные проблемы казались мне теперь только незначительной помехой моему новому — чувственному — восприятию жизни. Хотя, справедливости ради, нужно признать, что сделать свое черное дело Жанне все-таки удалось — с пятницы я не видела и не слышала Егора. Даже и не представляла, где он сейчас: остался в Москве или вернулся в Страсбург. Эта мысль огорчила меня и настроила на воинственный лад.

— И не надейся! — Жанна тем временем продолжала накалять ситуацию. — Лева меня поддержит. Теперь даже если «ложки найдутся», у всех акционеров останется осадок. Уж мы-то позаботимся о том, чтобы и след твой в компании простыл.

— Ой! — я натужно рассмеялась. — Вот это вряд ли. Да ясно же, как белый день, что все подстроила ты. Фальсифицировала договор, имитировала мой с Никитиным сговор, нарисовала несуществующий invoice. Не жалко столько усилий только ради того, чтобы потрепать мне немного нервы?!

— Ради этого ничего не жалко! — Жанна, слава богу, снова плюхнулась в свое кресло. Иначе я уже не могла ручаться за сохранность в достойном виде ее избалованной косметологами физиономии.

— Да-а-а, — мне стало не по себе от ее одержимости, — ты здорово потрудилась, подруга. Можно только два вопроса?

— Вообще-то приговоренным к казни дается право на один. — Откуда в этой толстеющей, не слишком привлекательной, несмотря на все ее усилия, тетке столько самоуверенности? Вот уж не поверю, что Лев Семенович мог сподобиться с ней переспать. Бред! Насколько я слышала, ему всегда нравились девочки раза в два моложе.

— Хорошо, пусть будет один, — я тяжело вздохнула, решив, что с тем, как попала на лист согласования договора моя подпись, я как-нибудь сама разберусь. — Зачем?

— Что — зачем? — Жанна сузила глаза, явно правильно поняв смысл вопроса, но решив использовать возможность лишний раз поиздеваться.

А почему бы и нет? Она определенно чувствовала себя сейчас кошкой, в лапах которой уже затихает полузадушенная мышь. Парадокс заключался лишь в том, что я-то давным-давно себя мышью не ощущаю. И не собиралась этого делать. Так что еще посмотрим, кто кого.

— Зачем тебе понадобилась публичная война? — терпеливо спросила я. — Понятно, я занимаю должность, которая тебя интересует. Но можно было найти миллион способов разумнее и проще, чтобы подставить меня. Жан, ты же умная женщина, на черта весь этот цирк с «Гранд Домом»?

— Затем! — Жанна усмехнулась так, что у меня руки от страха похолодели. Никогда еще я не видела у живого человека подобного оскала — разве что мумии в Пушкинском музее, куда нас водили на экскурсии еще в школе, могли им похвастаться. — Ты же толстокожая, как слон, тебя ничто не трогает, не задевает. Не трогало, — поправилась она. — До тех пор, пока не началась эта твоя история с Никитиным.

— Слушай, — я старалась говорить ласково, словно хороший врач с капризной пациенткой, — но нельзя же было вкладывать столько усилий и денег — представляю, во что обошлась подделка подписей и печати «Гранд Дома», — в сомнительное удовольствие мне насолить. И безо всякой серьезной выгоды.

— Что я слышу?! — Жанна откинулась назад. — Она еще о моей выгоде печется! Не переживай. Я сделала, что хотела: растоптала твою репутацию, выставила перед всей компанией похотливой идиоткой, рассорила с мальчишкой. По крайней мере, заставила тебя мучиться и страдать. Не так?

— Так… — я никак не могла сообразить, откуда в Жанне скопилось столько злости — ее ко мне ненависть просто искрами сыпалась из глаз. Неужели одной зависти достаточно для того, чтобы человек потерял лицо и разум?

— Во-о-от, — Жанна удовлетворенно кивнула. А я уже не на шутку испугалась: похоже, я имела дело с сумасшедшей, — и это еще не конец. Я вышвырну тебя из компании, как ты в свое время вышвырнула моего отца. Помнишь?

— Жанна, ты о чем?! — меня начала бить мелкая дрожь от смутных подозрений и невозможности происходящего. — Я знать не знала твоего отца.

— Неужели? — Жанна скривила губы. — А ведь был такой Петр Кузьмич — уж он-то тебя точно знал!

— Что? — я почти онемела, губы едва шевелились. — При чем тут ты?

— При том! — Жанна вскочила и начала мерить шагами мой кабинет. — Моя мать была его любовницей двадцать пять лет. А я — его дочь!

— Как… — я захлебнулась собственным словом.

— Элементарно! — Жанна горько усмехнулась. — Папа был любвеобильным мужчиной. Тебе ли не знать. Но щедрым. Пока он был жив, мы с мамой не знали ни в чем отказа.

— Так он умер? — меня словно громом поразило.

— Можно подумать, ты не знала?! — Жанна плюнула в меня этой фразой, словно ядом. — Ровно через шесть месяцев после того, как его с позором выгнали из «РусводКи». От второго за полгода инфаркта. Его убила ты!

— Жанна, — внезапный холод сковал меня всю, с головой, губы превратились в непослушные ледышки, — я здесь ни при чем.

— Не ври, — Жанна оперлась руками о стол и снова нависла надо мной, — Лев Семенович мне все рассказал! Не думай, что он не знал. Если уж начистоту — договор и все это с его полной поддержки. Тебя нужно изолировать от общества, убрать из компании, пока ты не натворила новых дел. Убийца!

— Жанна!

— Молчи! — ее глаза налились кровью. — Ты оставила мою мать без средств, лишила любимого человека. Она одна из вас всех его по-настоящему любила! Даже руки пыталась на себя наложить, когда отца не стало.

— Жанна, ты несправедлива ко мне… — но она уже меня не слышала: ее захлестнула окрепшая в воспоминаниях ненависть.

— Все, что нажил отец, досталось ублюдочному Ярику, моему сводному братцу. Кажется, он притащил тебя в «РусводКу»? А может, вы с самого начала были в сговоре и Ярик нанял тебя?

— У тебя паранойя, — на меня вдруг навалилась такая усталость, что не осталось сил на проявления каких-либо чувств. Только апатия.

— Да! — истерические нотки. — И в этом тоже виновата ты!

Она развернулась и вышла из кабинета, грохнув дверью так, что со стен посыпалась штукатурка. Сколько же времени бедной Жанне пришлось передо мной притворяться, любезничать, корчить из себя подругу. А на самом деле все эти годы она ненавидела меня, искала возможность всего лишить и изничтожить. Как же это все мерзко и страшно!

Я сидела за столом и думала, думала, думала. Неужели жизнь человека содержит в себе столько скрытых слоев, такое количество социальных и асоциальных ролей, что после его смерти нет никакой возможности разобраться, кем же он был на самом деле? Любовником, мужем, отцом, сексуальным маньяком, руководителем, сутенером, карьеристом и бог знает кем еще. А ведь для каждого из этих проявлений нужны свои, особые качества, которые подчас никак не могут сочетаться друг с другом: доброта и человеконенавистничество, уважительность и презрение, ответственность и непорядочность… А потом кому-то приходит в голову удивляться, что у человека разрывается сердечная мышца: не выдерживает перегрузок, внутреннего несогласия с самим собой.

Конечно, то, как я поступила в свое время с Петром, не заслуживает никаких оправданий.

Но в одном Жанна была абсолютно не права: нельзя взять и всю вину за смерть ее отца на кого-то свалить. Он сам был хозяином своей судьбы, сам сделал моральный выбор, который стал в итоге плачевным. Я положила руки на стол и опустила на них тяжелую, словно свинцом налитую голову. Вот и я умру так же, от перенапряжения, от вечной борьбы с окружающим миром, с самой собой. Сколько ненависти, раздражения, злости я впитываю в себя каждую секунду, сколько усилившихся внутри меня аналогичных чувств я выбрасываю, не задумываясь, в окружающую среду. Гроблю чужие жизни, даже не обернувшись, наношу глубокие моральные травмы, легко, практически походя, унижаю и топчу. Зачем? Только ради того, чтобы потешить собственное самолюбие, лишний раз накормить чужими страхами собственные амбиции? Господи, когда же, на каком этапе своей жизни я растеряла последние крохи разума? И куда растратили его все те, кто окружает сегодня меня?

Мне тридцать восемь. Так много! А я не знаю в жизни ничего, кроме повсеместной злобы и жажды наживы. Неужели это и есть моя судьба, предначертанное мне с рождения существование? Я настолько вжилась в свою шкуру с дикобразовыми иглами подозрений и злости, что даже чувства человеческие приняла за предательство, обман и гнусное подхалимство. И эта величайшая глупость стоила мне единственного счастья, которое я узнала за всю свою длинную и безрадостную жизнь. Боже мой! Если бы только можно было раскаленным железом выжечь собственную память, избавиться от уничтожающих человеческое достоинство воспоминаний! Нет. Нельзя. Я просто женщина, с извращенной душой, с искореженной жизнью. Я не птица Феникс, чтобы суметь возродиться из пепла.

Слезы жалости к себе застилали глаза. Я взяла чистый лист бумаги, ручку и вывела с детства ровным и красивым почерком слово «Заявление».

Глава 2

Через пятнадцать минут я уже сидела в кабинете генерального директора.

— Рита, так ты опять решила в отпуск? — Лев Семенович даже и не пытался скрыть радости, которая сияла на его лице. В голове моей впервые за все время промелькнула догадка о том, что последние годы он меня банально боялся. И тоже, как и Жанна, стремился избавиться от моего присутствия в компании. Действительно, если поразмыслить, только я сейчас могла составить ему достойную конкуренцию. И он, в отличие от меня, вечно загруженной, словно ломовая лошадь, прекрасно это понимал.

— Да, — мне было лень слишком долго и много объяснять.

— Но как же сейчас, когда предстоит расследование? — Лев Семенович довольно улыбался уголками глаз. — Ты хотя бы понимаешь, что тебе грозит отставка?!

— Нет, — похоже, я просто разучилась изъясняться более сложными фразами.

— Ты же замешана во всей этой истории! — то ли Лев откровенно «ломал дурочку», то ли до сих пор ни черта не понимал, что мне известно, а что нет.

— Нет, — я криво улыбнулась.

— Да брось! Вся компания в курсе, что ты мечтала о контракте с «Гранд Домом». И что вступила в сговор, сделав своим союзником любовника, Никитина Егора.

— А-а-а, — протянула я для разнообразия.

— Так ты уверена, что тебе нужен отпуск на целый месяц? Учти…

— Да! — я начинала терять терпение. Даже подумала, что если он начнет сейчас что-то вякать, то я окончательно впаду в бешенство и дойду до ручки: подам на компанию в суд. Десять лет до минувшего лета у меня не было отпуска. Я могу уйти к чертовой матери хоть на десять месяцев, но я собираюсь взять лишь один! Всего тридцать дней, чтобы разобраться с тем, как мне жить дальше и что делать со своей давшей неожиданный крен карьерой и судьбой.

— Хорошо-хорошо! — кажется, Лева умел читать мысли. Во всяком случае, сейчас он выглядел испуганным. Да, умение проникать собеседнику прямо в мозг — единственное объяснение того, как он, не имея особых талантов в области маркетинга или финансов, продержался на плаву столько лет. Хотя, возможно, в российском бизнесе еще несоизмеримо высоко ценится талант организации подковерных игр и интриг. Почему я раньше не понимала, что все это не для меня?! — Хочешь — иди.

В ответ я кивнула головой.

— Но учти, перенести решение по твоему вопросу дольше чем на месяц мы не имеем права. — Лева хищно ухмыльнулся. — Акционеры жаждут крови.

Я молча наблюдала за тем, как его тонкие холеные пальцы — почему-то меня мутило от одного их вида, словно это были белые черви, — подняли со стола ручку и вывели на моем заявлении размашистую, претенциозную подпись. Я вытащила из-под его руки бумагу, встала и, не прощаясь, вышла из кабинета. Спиной я чувствовала противный, липкий испуг, который источал всем своим существом Лев Семенович. Он не понимал моих намерений, не видел логики в моих поступках, не мог меня просчитать. И это было для него серьезным препятствием в войне, которую он во что бы то ни стало собирался выиграть.

Я собственноручно отнесла подписанное заявление в отдел кадров, чем вызвала у его сотрудников настоящий шок. Я пыталась улыбаться им, чтобы разрядить обстановку, но, судя по всему, моя вымученная улыбка была больше похожа на оскал умирающего зверя: бедные дамочки перепугались еще больше. Махнув рукой на попытки быть ласковой и корпоративной, я дождалась, пока на основании моего заявления тут же составят приказ о назначении исполняющим обязанности Козлова, и вернулась в свой кабинет. С завтрашнего дня я была в отпуске. На целых тридцать дней. Хотя, с другой стороны, можно было сказать «всего»: за этот месяц мне предстояло решить слишком много жизненных — и в первую очередь моральных — проблем. Разумеется, любой нормальный человек с усмешкой скажет: «Раньше нужно было решать, теперь-то поздно». Согласна. Но я не умею повернуть время вспять.

Мама обрадовалась моему отпуску так, будто я победила в каком-нибудь конкурсе красоты. И теперь меня будут показывать сразу по всем телеканалам.

— Вот и правильно, Рита! — она кормила меня домашней лапшой и заискивающе заглядывала в лицо. — Давно пора уже о себе подумать. При твоей-то работе нужно как следует отдыхать.

Она говорила что-то еще, заполучив наконец меня в собеседники, чему была несказанно рада. Я слушала ее вполуха и печально улыбалась собственным мыслям. Да уж, видимо, жизни моей нужно было сойти с рельсов, чтобы я превратилась в нормального человека: научилась брать отпуск два раза в год, приходила домой к семи вечера, спокойно, никуда не торопясь, разговаривала с мамой.

— Мам, слушай, я не помню, у тебя загранпаспорт есть?

— Нету, — от неожиданного вопроса мама даже рот приоткрыла, — да мне, дочка, и не надо, — она махнула рукой, — я уже старая. Мне-то зачем?

— Мама, — мне стало стыдно, — а ты за границей-то хоть раз была?

— Была-была, — успокоила она меня. — В Венгрии, тебе тогда лет десять было. У нас от работы группу по путевке посылали. Водили там чуть ли не парами, чтобы мы, не дай бог, чего не надо не увидали. Но у нас и так впечатлений хватило — в Союзе-то тогда в магазинах ничего не было. А тут тебе и это, и то. Прямо как в Москве сейчас.

— А-а-а, — вспомнила я, — ты мне тогда еще фломастеры привезла. Я потом перед всем классом целый год хвасталась: там даже белый фломастер был.

— Точно! — обрадовалась мама.

— И это все? — я словно впервые за долгое время открыла глаза. — Это ж было больше двадцати лет назад!

— Ну, да, — смущенно ответила мама. А я почувствовала себя просто смертельной эгоисткой — сама-то мотаюсь по всему миру в свои командировки, а она, кроме Москвы и Будапешта, оказывается, и не видела в жизни ничего.

— Все! — я вскочила и обняла сзади маму за плечи, чтобы скрыть вдруг нахлынувшее волнение. — Завтра же поедем с тобой оформлять загранпаспорт. За пятьсот долларов сделают за пару дней. Договорились?

— Доченька, — мама прижала к себе мои руки, — да зачем же деньги-то такие отдавать? Давай, если ты уж очень хочешь, сделаем, только по-обычному.

— Нельзя, мама, нельзя, — я радостно рассмеялась, никак ее не переделать, все она экономит и экономит, — отпуск у меня закончится.

— Ой, — слава богу, дальше она возражать не стала, — растратчица ты моя!

Через десять дней — пришлось еще потратить время на оформление визы — мы с мамой сидели рядом в салоне бизнес-класса самолета, который готовился к перелету Домодедово — Страсбург. Мама держалась молодцом — старательно копировала все мои действия и делала вид, что для нее обычное дело сидеть рядом с московскими толстосумами и ловить на себе заботливо-ободряющие взгляды бортпроводниц. Бедняжка! Какой же эгоисткой я была все эти годы — понятия не имела, как живется моей маме в четырех стенах, за постоянными кухонными и домашними заботами! Мне, дуре такой, и в голову не приходило организовать для нее какую-нибудь поездку или хотя бы раз взять с собой в командировку. Я самонадеянно думала, что по сравнению с той жизнью, которая у нее была раньше, я и так создала вокруг волшебное царство благополучия и покоя. А до колик боязливая и скромная моя мамочка даже и не жаловалась никогда, ни о чем не просила, ни на что не претендовала. Я взяла ее руку — морщинистую теплую ладонь, которой немало в этой жизни пришлось пережить, — и закрыла глаза.

Мы летим в Страсбург! Как ни старалась, я не смогла выбрать ни одного другого места на карте, куда бы меня тянуло с такой же силой — словно магнитом. Не могу сказать, что я всерьез надеялась встретить во Франции Егора — он вполне мог остаться в Москве, — но втайне, в самой глубине души, я разрешала себе надеяться на это.

В этот раз я заранее заказала трансфер до отеля, опять же не смогла ничего с собой поделать и забронировала два номера — для себя и для мамы — в «Софителе». Водитель с желтой табличкой, на которой черным маркером была нацарапана моя фамилия, топтался у самого выхода из зоны получения багажа. Вид у мужчины был щетинистый и помятый, на француза он даже близко не походил. Мама покосилась на шофера с явным подозрением, в котором, как в открытой книге, читалось: «Ограбит, в лес завезет и бросит» — видимо, ей наш таксист напоминал какого-нибудь абрека с ближайшего к дому московского рынка — и успокоилась, только когда месье изволил заговорить по-французски.

Кажется, у русского человека, особенно воспитанного в советскую эпоху, благоговение перед иностранцами в крови. Речь европейца имеет просто-таки нервно-паралитический эффект. Отвечать страсбургскому абреку мне не пришлось — он был прекрасно информирован о том, в какой отель нас везти: я только лениво кивнула в знак согласия головой. А мама посмотрела на меня с гордостью и уважением: как это я так легко все понимаю и запросто управляю этим иностранцем. Мне вдруг показалось, что я старше собственной мамы лет так на сто: ее знания и жизненный опыт в условиях современности можно было сравнить разве что с познаниями десятилетнего ребенка. Даже нет — восьми. А у меня только за последние пятнадцать лет каждый год стоил целого десятилетия. И как же тяжело мне вдруг стало тащить на себе эту новейшую историю идущих в ногу со временем поколений! Половину всего, что я знала, предпочла бы безвозвратно забыть.

До «Софителя» мы добрались без приключений. Только сердце у меня забилось сильней и ладони вспотели, когда мы въехали на улицы Страсбурга: теперь уже я всем своим существом чувствовала, что скоро встречу Егора, ощущала, что он где-то здесь. Мама посмотрела на меня с испугом — кажется, лицо мое смертельно побледнело — и успокаивающим жестом погладила по руке.

Отель маме понравился безумно. Особенно, кажется, на нее произвел впечатление носильщик с этой своей пижонской, как в западных фильмах, тележкой для багажа. Мы заполнили бланки, предъявили паспорта и поехали наверх — решили, что нужно переодеться и, пока не стемнело, пойти посмотреть город.

Приняли душ. Переоделись. А потом я добрых сорок минут не могла извлечь маму из ее номера: она подходила к окну, застывала, ахала, потом шла в ванную комнату, включала свет у зеркала, в котором отражались два закрученных в спирали стебля бамбука, и начинала перебирать разные пузыречки, пакетики, коробочки, красиво разложенные на стеклянных полках заботливым персоналом. Кажется, на глаза ее непроизвольно наворачивались слезы.

Да уж, сволочь я, однако. Для меня-то все эти атрибуты западной жизни давным-давно перестали быть чем-то запредельным. Теперь в любой приличной московской гостинице все то же самое есть. А мама, которую я заперла в четырех стенах и отдала на произвол телевизора и домашнего хозяйства, ничего подобного в жизни еще не видела. Пора исправляться — вон иностранцы, выходят на пенсию и начинают колесить по всему белу свету. Иногда в шестьдесят лет жизнь только начинается. Что ж поделаешь, если раньше никому до человека не было дела.

Я поспешила надеть на маму плащ и увела ее на улицу. Дорогу от отеля до Соборной площади я помнила прекрасно и специально пошла с той стороны, где кафедральный собор неожиданно открывался взору. А когда мы добрались до этой волшебной улочки, я искренне пожалела о том, что не захватила с собой фотоаппарат. Только на этот раз нужно было снимать не великолепный собор, а маму. Она так широко раскрыла глаза, так непосредственно всплеснула руками, что я не могла сдержать умиления и стояла, любуясь ею. Оказывается, так приятно дарить близким людям новые впечатления, так радостно показывать «другую» жизнь — словами не передать!

Первую неделю я активно работала персональным экскурсоводом: мы прошлись по всем историческим местам, побывали во всех музеях, обошли страсбургские соборы и храмы, прогулялись по парку оранжереи и европейскому кварталу. Мама не уставала восторгаться и задавать множество вопросов. Оказывается, ее интересовали и история, и быт, и искусство. А я-то, эгоистка чертова, считала, что жизненная любознательность моей родительницы никогда не простиралась дальше сковородок и кастрюль. В один только кафедральный собор мама заводила меня раз десять. Я устало плюхалась на скамейку и закрывала глаза, наслаждаясь чувством такого покоя, какого не случалось со мной ни в одном другом месте, а мама внимательно изучала роспись на стенах, резьбу, скульптуры. Кажется, она старалась исследовать каждый уголок величественного храма и совершенно при этом не уставала. Зато меня к тому времени уже начала охватывать пустая апатия: надежда повстречать в городе Егора начинала испаряться как сизый дым. И я просто безвольно сидела, изредка открывая глаза, чтобы убедиться, что с моей мамочкой все в порядке — она по-прежнему занята важным делом.

Егора я увидела внезапно — только открыла глаза, как перед ними — далеко, почти у самых астрономических часов — мелькнула его спина. В болезненно знакомой майке «милитари», которую он снимал с себя, повинуясь моей воле, в номере «Софителя». В тот самый, первый раз. Я вскочила как ужаленная и поспешила за ним. Я не могла бежать — в храме это не принято, к тому же повсюду люди, люди, люди. Пока я пробиралась сквозь скопления туристов, обвешанных камерами, спина пропала из виду. Я молниеносно выскочила на улицу через боковой вход и не прогадала — спина удалялась по направлению к набережной. Я бежала как обезумевшая, расталкивая всех на своем пути.

Я догнала его уже у самого Роанского дворца и с размаху так врезалась в него сзади, что он покачнулся. Недоуменное, чуть обиженное и совершенно чужое лицо молодого человека обернулось ко мне.

— Pardon, — я попятилась прочь, словно умалишенная. — Eqsquisez-moi, s’il vous plait.

Молодой человек раздраженно пожал плечами и поспешил скрыться за поворотом. А я, глотая непозволительные слезы, побежала обратно к кафедральному собору. Подумала о том, что могла сильно испугать своим внезапным исчезновением маму.

Очень скоро она научилась ориентироваться в городе сама и пошла на второй круг по музеям, пропадая там целыми днями. Я же занялась целенаправленными поисками Егора. Но, сколько ни вглядывалась я в лица прохожих, сколько ни старалась найти его в толпе, сколько ни бродила по «нашим» местам, случайной встречи мне судьба не подарила. Но ведь я не могла ошибиться, я по-прежнему чувствовала, что он где-то рядом! Значит, пора было брать инициативу в свои руки.

Для начала я позвонила в договорной отдел «РусводКи» и запросила адрес квартиры в Страсбурге, которую снимала компания для менеджера по Европе. Адрес мне дали, но честно предупредили, что аренду мы продолжаем платить впустую: Никитин Егор давно вернул ключи арендодателю, а нового менеджера мы пока что на работу не принимали. Последний факт мне был известен не хуже, чем им. А вот о том, что Егор сразу же после увольнения съехал с квартиры, я как-то не подумала. Наверное, слишком уж сильно надеялась на чудо.

Как бы то ни было, я все равно вызвала такси и поехала к указанному дому.

Это был новый квартал Страсбурга, довольно удаленный от центра. Кругом стояли четырех— или пятиэтажные монолитные дома, перед которыми расположились крошечные детские площадки и скромные лужайки. Машины, как и в Москве, в рядок громоздились прямо на тротуарах. Людей не было видно — то ли все на работе, то ли попрятались по домам. Одним словом, типичный «спальный район».

Как объяснила мне бабушка-консьержка, к которой я пристала с расспросами, в этих домах в основном снимали квартиры иностранцы, которые приехали в Страсбург работать. А местные жители, за исключением разве что малообеспеченных молодых пар, обязательно обзаводились своими домами.

— А я думала, в Страсбурге все дома передаются только по наследству, — сказала я, чтобы как-то поддержать разговор, а потом, расположив к себе милую бабушку, спросить у нее про Егора. — Они же такие старые и наверняка являются памятниками культуры!

— Ну, что вы, — удивилась старушка моей наивности, — старые дома только в центре. Они тоже продаются иногда, но очень дорого.

— А где дешевле? — продолжала я поддерживать разговор.

— Поближе к окраине, — разъяснила бабушка. — Сейчас достаточно строят.

— Да?! — продемонстрировала я «искренний» интерес. Язык невероятно чесался на предмет вопросов о Егоре, но пока что я не решилась наседать.

— А вы хотите купить здесь дом? — поинтересовалась оказавшаяся любопытной старушка. И, не дождавшись ответа, предложила: — Пройдите вперед во-о-он по той улице. Там в конце есть агентство недвижимости. Вам все покажут.

— Спасибо! — поблагодарила я за совершенно ненужную мне информацию. — Я у вас еще вот что хотела спросить, — наконец-то решилась, сердце бешено стучало, — вы не помните случайно русского молодого человека по имени Егор? Он в вашем доме четыре года жил.

— Помню, — насторожилась старушка, оборвав всю свою разговорчивость одним-единственным словом.

— А не скажете, где он сейчас? — я уже готова была встать на колени, умоляя бабушку что-нибудь выдать. Но она была тот еще партизан.

— Этого не знаю, — она сосредоточенно покачала головой. — Пришел в один прекрасный день, собрал вещи, сдал мне ключи и уехал. А вам зачем?

— Я его коллега, — опустив голову, прошептала я.

— А, ну так вы лучше меня должны все знать! Он сказал, уволили с работы. Наверное, уехал к себе в Москву. Жаль, — старушка вздохнула, — такой приятный и вежливый молодой человек был.

— Действительно, жаль.

Я попрощалась с бабушкой и на вялых ногах пошла прочь.

Руки стали холодными и дрожали. Я едва удерживала себя от того, чтобы усесться прямо на тротуар и, обхватив себя руками, заплакать. Тяжелыми каплями в самое сердце падали врезавшиеся в память слова Маяковского: «Кроме любви твоей мне нету моря, а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых. Захочет покоя уставший слон — царственный ляжет в опожаренном песке. Кроме любви твоей, мне нету солнца, а я и не знаю, где ты и с кем». Я брела, сама не зная куда. Просто шла, шла. Передвигала ноги. У меня больше не было ни единого дела в чудесном и жестоком городе Страсбурге. Да и было ли оно теперь у меня вообще, это самое дело, если из жизни моей бесследно пропала надежда.

Через какое-то время я сообразила, что по дурости даже не захватила с собой номера телефона службы такси. И теперь понятия не имею, как добираться до отеля. Почему-то была уверена, вопреки всякому здравому смыслу, что обязательно найду здесь Егора или смогу дождаться его. Что ж, сама виновата. Я покрутилась на незнакомом месте, не понимая, в какую сторону мне нужно двигаться, а потом решила, что разумнее всего дойти до агентства, о котором говорила консьержка. И попросить его сотрудников вызвать мне такси. В крайнем случае прикинусь покупательницей — за спрос пока еще денег не берут.

Офис агентства недвижимости обнаружился легко: он напоминал небольшой торговый киоск или какой-нибудь магазинчик «шаговой доступности», украшенный фотографиями домов. Я постеснялась сразу войти внутрь — господи, да что это такое со мной? — и застыла у прозрачных стен агентства, разглядывая развешанные за стеклом фотографии с описанием домов и ценами. Чтобы скрыть подавленное состояние от редких прохожих, я старательно делала вид, что читаю проспекты. А потом и действительно увлеклась. Откровенно говоря, цены на дома в предместье Страсбурга не показались мне смертельными. Правду в газетах пишут, что одним из самых дорогих городов в мире давно уже стала Москва.

Я начала лениво размышлять о том, сколько же мне не хватает, чтобы купить в Страсбурге какой-нибудь домик. На банковском счете благодаря прощальному подарку генерала накопилась уже довольно серьезная сумма. Но все равно недоставало примерно половины.

А что? Может быть, действительно перебраться со временем жить в Европу? Пройдет еще лет двадцать, я уйду на пенсию, состарюсь, и надо будет куда-то переезжать из этой вечно шумной и пыльной Москвы. Нечего там делать: вокруг только гам, суета, никакого покоя. А около Страсбурга замечательные леса, милые деревеньки, виноградники, красивые замки. Мне здесь хорошо. Какое-то душевное спокойствие, тепло. И еще воспоминания о лучших днях моей жизни.

Я тяжело вздохнула и постаралась отогнать печальные мысли. Само понимание того, что я больше не увижу Егора, отзывалось в сердце долгой и тянущей болью, словно к нему прикасались наждачной бумагой. Чтобы не думать о нем, забыть вовсе, я продолжала целенаправленно рассуждать о покупке дома. И находила все новые и новые преимущества. До Баден-Бадена, опять же, с его термальными источниками недалеко. Для здоровья полезно. Пару раз в неделю можно было бы ездить. Чем не подходящий курорт для пожилого человека? И медицина там прекрасная. Дорого, конечно, но к тому времени как раз что-то подкоплю, о дивидендах позабочусь — на жизнь безбедную хватит. Безбедную и одинокую…

— Добрый день, мадемуазель! — от неожиданности я вздрогнула и обернулась. У меня за спиной стоял опрятный молодой человек при галстуке и в строгом костюме. — О, простите, не хотел вас пугать.

— Все в порядке. — Интересно, а до какого возраста они называют женщину «мадемуазель»? Он же не мог знать заранее — замужем я, не замужем. Хотя приятно, черт возьми.

— Не хотите зайти? — спросил он совершенно невинным тоном. — Здесь холодно, ветер. А у нас в офисе варят прекрасный кофе. — Ну, просто змей-искуситель! — Да и в каталогах домов гораздо больше, чем на витрине.

Я улыбнулась «ненавязчивому» французскому сервису, который отчего-то ни капли не раздражал, и согласно кивнула головой.

Клод — так звали затащившего меня в контору менеджера — оказался разговорчивым и улыбчивым малым. «Не помешал бы нам такой менеджер в Европе, — вяло подумала я, — может, переманить?» Но эта мысль тут же потерялась где-то далеко: Клод, словно кудесник, извлек неизвестно откуда чашку дымящегося кофе, разложил передо мною разноцветные картинки — и понеслось! Он показывал, объяснял, постоянно о чем-то спрашивал. Я отвечала, листала каталоги. Черт его знает, как ему удалось — уж мне ли, прожженному продавцу, вестись на эти психологические трюки, — но мы договорились на следующий день ехать смотреть дома. А может, просто человек делал свою работу от души, увлеченно — вот и весь секрет успеха.

В конце концов он вызвал для меня такси и, мило улыбаясь, сообщил, что до отеля меня довезут бесплатно — подарок агентства.

Теперь у меня появилось в Страсбурге новое занятие — и это было как нельзя более кстати. Иначе еще чуть-чуть, и я бы впала в неизлечимую любовную депрессию. И так уже каждую ночь, вместо того чтобы спать, читала Маяковского, заставляя бедное сердце разрываться от тоски. А потом повторяла, шептала как одержимая: «…а мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени».

Ничего другого, кроме болезненных переживаний, от Егора у меня не осталось.

Клод заезжал каждое утро и вез нас с мамой на какие-нибудь «объекты». Бедная моя мама, кажется, уже ничему не удивлялась — покорно ходила за мной по новым, только построенным коттеджам и по требованию высказывала свое, почему-то всегда положительное, мнение. То ли старалась мне угодить, видя, в каком я состоянии, то ли просто с непривычки ей все нравилось в этом удивительном городе Страсбурге.

Самым интересным оказалось то, что компания Клода не только продавала, но и строила дома. И главное, работала на рынке недвижимости уже тридцать лет. А это что-нибудь да значит. Для себя я решила, приехав в Москву, разузнать об агентстве все подробно. Чем черт не шутит. Если компания надежная и стабильная, может, и иметь их в виду на будущее.

Одним словом, развлечений и новой информации в обществе милого Клода мне теперь хватало. Правда, было неудобно, что я напрасно трачу время человека — если и соберусь что-то у них покупать, то лет через десять. Не раньше. Я пыталась было объяснить это Клоду, но он только рукой махнул: «Мы работаем на перспективу» — и продолжал мило улыбаться. А в один из домов на берегу Или я по-настоящему влюбилась: мы ездили туда раза три, не меньше. Белоснежный красавец стоял среди уже обжитых коттеджей и напоминал воздушный замок, хотя не был ни слишком большим, ни слишком «прозрачным». Просто такое создавалось ощущение благодаря простоте и легкости линий.

— А этот дом почему не купили? — удивленно спросила я.

— Дорого, — коротко ответил Клод, — и не очень практично: здесь нет подвала, гараж только на одну машину. Очень маленький внутренний двор. Зато красиво, правда?

— Правда, — согласилась я. И снова, уже не помню в который раз, зашла вовнутрь.

В Москву мы с мамой возвращались отдохнувшие и уставшие одновременно. Было здорово, что успели везде побывать, вдоволь нагуляться, попробовать местные кулинарные шедевры — даже маме, которая не признавала ничего, кроме собственной домашней стряпни, все в Страсбурге очень понравилось. Но безрадостные мысли о Егоре совершенно меня измотали. К концу поездки, которая и затевалась-то только потому, что я надеялась, намеренно или случайно, повстречать в городе Егора, я окончательно осознала, что не увижу его больше никогда.

Ну что мне было делать? Где его найти? Взять в отделе кадров адрес родителей, приехать к ним, сказать: «Здравствуйте, я бывшая начальница и любовница вашего сына. Я тут по неосторожности его уволила, не подскажете, где теперь искать»?!

А мама чувствовала, как я мучаюсь, не понимала, отчего, и страшно меня жалела.

— Риточка, скажи, у тебя неприятности на работе? — то и дело спрашивала она.

— И это тоже, — отвечала я каждый раз и категорически отказывалась развивать эту тему.

Мама тяжело вздыхала и укоризненно качала головой. Но ни на чем не настаивала. Она давно привыкла к мысли, что ее дочь выросла и все проблемы в своей жизни решает сама. Только сама.

Глава 3

Первый день на работе стал для меня гораздо большим разочарованием, чем я могла себе представить: все в офисе казалось чужим и непривычным. Даже стены в коридорах как-то неуловимо изменились. И если раньше в собственном кабинете я всегда ощущала бурный подъем, приходила в состояние, которое можно было назвать коммерческим вдохновением, генерировала одну за другой новые идеи, то сейчас все мое существо охватила тоска. Какое-то вялое раздражение всем вокруг и ощущение того, что происходящее внутри этих стен не имеет больше для меня ни малейшего значения. Как минимум странное чувство, учитывая, что этому предприятию, этой компании были отданы пятнадцать лет моей жизни.

В кабинете моем, такое ощущение, никто не убирался с тех самых пор, как я покинула его месяц назад: на столе толстым слоем лежала тоскливая серая пыль, цветы в горшках завяли, пахло то ли затхлостью, то ли гнилью. Первой мыслью было поднять трубку телефона и крепко дать кому-нибудь по шее за такое отношение к директору департамента продаж. Я уже протянула было руку, но потом засомневалась: помощницу я на работу так и не приняла, у остальных сотрудников своих забот хватало, да и не просил их никто. Тем более что ключи на вахте могли беспрепятственно выдать только мне либо моему секретарю. Мое же собственное распоряжение пятилетней давности. Так что… Я сама открыла окна, чтобы проветрить помещение, и вызвала уборщицу. Пусть приведет здесь все в порядок, а я пока спущусь вниз кофейку попью. Дома позавтракать не успела. Все-таки невероятно пагубно влияет на русского человека европейская жизнь: он становится каким-то успокоенным, размеренным, никуда не торопится, никого не тормошит. И почти обо всем на свете договаривается, прежде всего сам с собой, а потом уже с другими.

Пришла напуганная уборщица в голубом костюме с пылесосом в руках и попыталась было открыть рот, чтобы робко сказать что-то в свое оправдание. Но я не стала дожидаться. К чему совершенно невиновного человека унижать какими-то извинениями? Тем более что по возрасту эта женщина мне в матери годится. Я ободряюще улыбнулась ей, сообщила, что меня не будет ровно тридцать минут, и вышла из кабинета. Откровенно говоря, идти в кафе не хотелось: мало ли, встретишь кого-нибудь из коллег, придется что-то говорить, поддерживать беседу. А мне сейчас было просто смертельно лень все это делать.

На мое счастье, в кафе было почти пусто. Только за столиком у окна двое совсем молодых людей, одетых по всем правилам деловой униформы — строгие костюмы, дорогие галстуки, рубашки с золотыми запонками, швейцарские часы, еще по перьевому «Паркеру» в руках, — что-то с жаром доказывали друг другу. Я невольно улыбнулась — вот, пожалуйста, совсем еще дети, а уже самозабвенно, со вкусом включились в увлекательную игру под названием «Русский бизнес». Господи! Старая, видимо, становлюсь — не люблю я больше всей этой суеты, всех этих опасных для душевного равновесия азартных игр. Проходя мимо стойки, я заказала капучино и села за столик в дальнем углу. Совершенно не хотелось слышать того, о чем беседуют эти два молодых и чересчур горячих полусветских львенка.

— Рита, доброе утро! — передо мной, сияя фальшивой улыбкой, стояла Жанна. Вот только ее мне не хватало! И главное, откуда у человека столько сил себя переламывать? Ну ненавидишь, и ненавидь. К чему эти комедии? — А я увидела тебя, когда из машины выходила. Подумала, дай подойду, поздороваюсь. Сто лет не виделись!

— Тысячу, — мне совершенно не хотелось улыбаться в ответ. Я и не улыбалась. — Сядешь?

— На минуточку, — Жанна плюхнулась рядом, никак не отреагировав на двусмысленность вопроса.

Надо отдать ей должное, держалась она превосходно. И выглядела хорошо: похудела, новую прическу сделала и вообще имела вид человека, жизнь которого наконец-то пошла на лад. Неужели все эти перемены только потому, что я так долго отсутствовала, давая ей свободно вздохнуть? Как же все запущено, боже ты мой!

— Как тут дела? — я хотела было, как всегда, добавить «у нас», но отчего-то не получилось.

— Все в порядке! — Жанна защебетала с такой скоростью, будто я дала ей команду «пли!».

Половину из сказанного я пропускала мимо ушей. Все это было какой-то мелкой, ненужной суетой, во имя чего — неизвестно. Хотя нет, почему же. Прекрасно известно — суетой во имя денег. Насторожилась я, только когда Жанна слишком уж активно начала расхваливать моих сотрудников и чересчур осведомленно вещала о делах моего департамента. На этом празднике жизни — надо же! — всего лишь за месяц отсутствия я стала лишней. Похоже, милая моя приятельница успешно, правда, пока неофициально, приступила к исполнению обязанностей директора департамента продаж и даже не пыталась этого скрывать. Но что удивительно — мне не было обидно, больно или досадно. Мне было все равно.

— А комиссия-то по делу с «Гранд Домом» завершилась? — наконец я решила, что наслушалась достаточно. Пора было этого Брута в юбке перебить.

— Да! — Жанна горделиво вскинула голову. Умудрилась-таки девушка вылезти сухой из воды. Хотя, если вся операция проводилась под руководством генерального директора, какие тут могли быть сложности?

— И когда мы услышим результаты расследования? — мне действительно стало интересно, что за выводы сделают акционеры из всей этой высосанной из пальца чепухи.

— Сегодня, — Жанна опять заметно оживилась и от нетерпения заерзала на стуле. — В три часа собрание акционеров. Тебя разве не предупредили? — притворно возмутилась она.

— Прекрасно знаешь, что нет. — Ну неужели нужно постоянно ломать дурочку? Неужели и мне в свое время приходилось так же примитивно лгать? Омерзительно.

— А-а-а, — Жанна притихла, расслышав железную наковальню в моем тоне, — ну, тогда я говорю. В три часа ждем тебя на собрании акционеров.

— Ну-ну. — Все-таки какой нужно обладать волей и какими нервами, чтобы жить в этом нарисованном, так непохожем на настоящий, мире.

Жанна вскочила со своего стула и, нервно оглядываясь, продефилировала к выходу. А я продолжала сидеть. Обещала же, что вернусь только через тридцать минут. Осталось десять. Я подняла чашку и отхлебнула остывающий капучино. Кофе показался мне почти безвкусным, даже немного горьким. Черт бы побрал эту внезапную Жанну!

Я вернулась к себе, как и обещала. Уборщицы к тому моменту уже и след простыл. В кабинете было чисто, несколько горшков с безнадежно загубленными растениями пропало, все остальное было педантично оставлено на своих местах. Я вздохнула, включила компьютер и стала разгребать навалившуюся за месяц почту. Нужно бы еще позвонить в канцелярию — попросить принести накопившиеся в мое отсутствие документы, но я решила не торопиться. Как-то несколько неприятно было бы вдруг узнать, что все, что было адресовано мне, кем-то в мое отсутствие уже проработано и разобрано.

Без двух минут три я вошла в почти заполненный конференц-зал. Знакомые все лица — я молча кивала налево и направо, натянуто улыбалась. Но ощущение на самом деле было такое, будто все эти люди присутствовали не в моей жизни, а были когда-то увидены: то ли на экране телевизора в какой-нибудь скучной передаче, то ли в тоскливом и бессмысленном кино.

— Предлагаю начать заседание, — блистательный Лев Семенович даже не взглянул в мою сторону. — Позвольте начать с изложения результатов работы комиссии по делу «Гранд Дома».

Все слушали замерев: настолько увлекательную историю сконструировал Лев Семенович. Зря, похоже, я недооценивала его таланты. Мне только оставалось время от времени презрительно хмыкать и удивленно качать головой. На какие же все-таки подлости способно человеческое существо. Хотя кто бы, по большому счету, говорил.

Я просто слушала и даже не пыталась возмущаться: россказни генерального директора были для меня не больше чем до дури надоевшей сказкой. По его версии, выходило, что договор был действительно сфабрикован — еще бы, какая угодно комиссия упиралась в этот факт непосредственно носом. Но ни Никитин Егор, которого я гнусно использовала в своих целях, а потом выкинула из компании, ни Жанна Игнатьевна, которую пыталась бессовестно оклеветать на предыдущем собрании акционеров, ни кто-либо другой в создании поддельного документа роли не сыграл. Все, чьи визы стоят на листе согласования документа, стали жертвами благодаря собственной доверчивости и влиянию авторитетного человека. Инициатора договора. Директора департамента продаж — Маргариты Семеновны Рубиной.

Не сдержавшись, я ахнула вслух — вот это наглость! Но Льва Семеновича было уже не перебить. Генеральный директор торопливо говорил о том, что только мне был интересен этот контракт, только у меня был доступ к «Гранд Дому» через Никитина, только мне были ведомы настолько несоизмеримые амбиции, что они противоречили здравому смыслу. Все остальные руководители компании прекрасно понимали бессмысленность подобных переговоров. Видимо, неудача пагубно повлияла на мое душевное состояние, и я предприняла ряд необъяснимых и бессмысленных действий: создала договор-пустышку, подделала invoice. Лев Семенович подробно рассказывал о том, как я сама ходила с договором в руках по кабинетам и уговаривала руководителей его подписать. На этом этапе наш Борис Петрович и присутствовавший, видимо, в качестве свидетеля штатный юрист опустили глаза. Только Жанна Игнатьевна продолжала смотреть ясным улыбающимся взглядом. Потом Лев Семенович подробно рассказал, каким именно образом мне удалось добыть подпись нашего всегда бдительного главного бухгалтера. Оказывается, несколько лет назад перед очередным отпуском Жанны я попросила ее подписать несколько пустых листов согласования договора, мотивируя просьбу тем, что нужно будет срочно переподписать уже действующее соглашение в связи с внесением каких-то там незначительных дополнений.

Обалдеть. Это ж надо уметь так все выворачивать! А, кстати — оп-па! Только сейчас, благодаря последней ремарке генерального, которая выглядела довольно натурально, поскольку взята была из жизни, я наконец-то смогла восстановить все звенья цепочки. Действительно. Было такое. Только с точностью до наоборот. Я улетала в командировку в Америку. На две недели. И Жанка по-дружески попросила меня завизировать несколько пустых листов согласования договора «на всякий случай». Кажется, ожидались какие-то изменения в налоговом законодательстве, и в случае принятия нововведений пришлось бы формально переделать несколько уже действующих в компании контрактов. По крайней мере именно так она все это объяснила. Неудивительно, что я ей тогда поверила, а потом успешно забыла об этом случае. Да и шутка ли — с того момента прошло уже никак не меньше трех лет. Так, значит, все это время, долгих три года, Жанна, бедняжка, только и делала, что ждала удобного случая, который и представился ей в виде информации о моем романе с Егором. Пустячок, а приятно. Запрограммированный на победу мозг железной леди дал сбой — она оказалась под влиянием несвойственных ее натуре чувств, и теперь ее можно было брать голыми руками. Интересно, на каком этапе Жанна поделилась планами по выдворению меня из компании с нашим генеральным директором? До или после того, как стала носителем и распространителем благой вести о нас с Егором?

Тем временем пламенная речь Льва Семеновича подошла к концу. Генеральный директор проявил чудеса благодушия и сообщил многоуважаемой публике, что считает неуместным в данной ситуации «вынесение сора из избы». С точки зрения финансов, коммерции и даже репутации компания не пострадала. А посему решение можно принять элементарно — открытым голосованием присутствующих акционеров. Предлагается два варианта: провести реабилитационную работу с директором департамента продаж, принять резервирующие меры, назначив сильного заместителя, либо не рисковать и попросить Маргариту Семеновну покинуть компанию.

После такого вот благородного завершения речи генерального директора мне дали слово. Черт бы побрал этот день сурка! Меня уже просто тошнило от этих бесконечных собраний акционеров. Ну сколько можно?! Наверное, от меня ожидали слез раскаяния или цирка, который доказал бы мою невменяемость, но я ограничилась всего несколькими, ровными, как взлетно-посадочная полоса международного аэродрома, словами: «Я ЭТОГО НЕ ДЕЛАЛА». И даже не удосужилась встать, чтобы произнести эту короткую фразу. Но в моем тоне прозвучало столько твердости и спокойствия, что многие из присутствующих заерзали в креслах и начали один за другим отводить глаза.

— Это все? — Лев Семенович даже и не пытался скрыть своего триумфа.

— Все, — ответила я, посмотрев в его сияющие глаза.

— Позвольте мне. — Неожиданно для всех Аркадий Максимович — бессменный член Совета Федерации и по совместительству наш давний акционер, участвовавший еще в создании компании, — поднялся с места.

— Да-да, конечно, — Лев Семенович удивленно и недовольно откинулся на спинку стула.

— От долгого повествования нашего коллеги, — Аркадий Максимович кинул быстрый взгляд на генерального директора, — у меня осталось ощущение либо недобросовестно проведенного расследования, либо перевирания его результатов. — Конференц-зал одновременно и испуганно вздохнул. — Я помню Маргариту Семеновну с самого первого дня ее прихода в компанию — точнее, с того момента, когда она представляла перед нами проект продвижения компании на Запад. Грамотные бизнес-планы, точные расчеты, здоровые амбиции, стратегическая мысль. Ничего другого я за уважаемой Маргаритой Семеновной за долгие годы ее работы в компании не замечал.

Очевидно, что не будь она директором продаж, мы бы с вами не катались сейчас как сыр в масле, имея такую дилерскую сеть за рубежом, что и во сне не снилась. Маргарита Семеновна всегда и самоотверженно действовала только на благо. И давайте не будем делать вид, что теперь мы не желаем этого знать. А все, что наговорил дорогой Лев Семенович, выглядит как минимум странно. Непонятны ни цели, ни мотивы, ни задачи подобных действий. Вся эта история походит на собачий бред, которому мы и так посвятили слишком много своего драгоценного времени. Поэтому я предлагаю закрыть эту тему, как и предложил Лев Семенович, открытым голосованием. Только первый из предложенных пунктов будет выглядеть так: оставить Маргариту Семеновну в компании на прежней должности безо всяких оговорок. Утверждаем? — Все до единого, кроме Жанны и Льва Семеновича, закивали головами. Даже Борис Петрович, который не являлся акционером и которого, по сути, никто сейчас не спрашивал, качал головой так энергично, что она грозила отвалиться. — Тогда предлагаю внести изменения в протокол и голосовать. По первому пункту.

Аркадий Максимович сел и сам поднял руку. За ним робко потянулось вверх еще несколько рук. Я быстро подсчитала — получилось шесть. Ровно половина из присутствующих двенадцати акционеров компании. Если учесть, что могут еще быть воздержавшиеся, весьма и весьма неплохо.

— Секретарь собрания зафиксировал результаты. Спасибо! — Лев Семенович не сдержался и, вскочив, снова взял бразды правления в свои руки: — Теперь прошу поднять руки тех, кто против риска. Предлагаю уволить Маргариту Семеновну из компании.

Разумеется, первым поднял руку он. А потом принялся буравить оставшихся акционеров то умоляющим, то суровым взглядом. Медленно, одна за другой, руки поднимались вверх. Похоже, зря я надеялась на «воздержавшихся». И «за», и «против» меня проголосовало по шесть человек. Бред какой-то, черт возьми! Акционеры сидели с вздернутыми руками и ждали, когда секретарь зафиксирует результат. Я приняла решение за долю секунды — слишком много всего накопилось к этому моменту и в моем сердце, и в моей голове — и тоже, медленно, но уверенно, потянула руку вверх. По залу прокатился ропот.

— Спасибо! — Лев Семенович даже и не пытался скрывать своей радости. — «За» — шесть человек, «против» — семь. Итак, прошу занести в протокол. По итогам голосования принято решение освободить Маргариту Семеновну от должности директора департамента продаж.

— Лев Семенович, — голос Аркадия Максимовича прозвучал так резко, что многие из присутствующих вздрогнули, — а вам не кажется, что вы ошиблись в своих подсчетах? Насколько я понимаю, в голосовании принимали участие только акционеры. А Маргарита Семеновна, если не ошибаюсь, таковой не является.

— Ошибаетесь, — я не дала Льву Семеновичу, который нервно заерзал на стуле и открыл было рот, вставить слово, — являюсь. Уже пять лет, как я владею восемью процентами акций компании. И, как и любой из присутствующих акционеров, имею право голоса.

— Как?! — теперь Лев Семенович не просто, как и все прочие, открыл рот — не контролируя себя, он буквально уронил челюсть себе на грудь и побледнел, став на фоне пижонского бордового галстука белее смерти.

— Так, уважаемые коллеги. — Я встала. Пора было заканчивать весь этот цирк. — Если вы поразмыслите, то, уверена, придете к правильным выводам относительно предыдущего владельца этих акций. Человек не только уехал из страны, но и полностью отошел от дел. Как бы то ни было, сути решения это не меняет.

Я развернулась и вышла за дверь. Все!!! В гробу я теперь видела их всех!

Хотя справедливости ради надо сказать, что предыдущие пятнадцать лет работы в «РусводКе» не прошли бездарно. Нет. И Аркадий Максимович с пятью своими соратниками — нужно будет, кстати, сказать ему «спасибо» — это подтвердил. Я действительно любила свою компанию, действительно работала взахлеб, как одержимая. Мне безумно нравился неудержимый драйв развития, стремления ввысь, вперед. Я любила вкус заслуженных собственными силами побед. Любила такую жизнь. Любила… Но не теперь. Отныне в моей голове поселилась совсем иная картина человеческого счастья. Только вот я не знаю, как приблизиться к ней!

Аккуратно я прикрыла за собой тяжелую дверь, за которой раздавался возбужденный шепот и чьи-то отчаянные выкрики — кажется, Жанны, — и отправилась по длинному коридору в свой кабинет. «Наверное, — устало подумала я, — нужно все-таки заявление написать. Вряд ли им удастся меня уволить по одной только записи в протоколе».

Через неделю я уже встречалась с первыми покупателями на мою однокомнатную гостиницу-квартиру. Честно говоря, я ее никогда особенно не любила и потому не испытывала никаких сожалений. Все-таки слишком много было связано с ней тяжелых воспоминаний, слишком много я здесь пережила сама и причинила другим людям боли и унижений. Даже к Егору в этих пропитанных пороком стенах я испытала какое-то хищное, совершенно ненужное средоточие садистских чувств. Помнить об этом я сейчас не хотела. Гораздо важнее было сохранить в памяти нежный, окруженный моей нестерпимой лаской образ Егора.

Покупатели внимательно осмотрели каждый угол, уточнили, с мебелью я продаю или без — в ответ я кивнула, — и, не торгуясь, согласились оформить сделку. Что ж это такое творится последние годы с недвижимостью в Москве? Сметают все подряд и за какие угодно деньги. Я предупредила, что придется подождать, пока мой риелтор оформит документы. Ребята — совсем молодая супружеская пара — согласно кивнули, кинув умоляющий взгляд на своего маклера. Я, не выдержав их наивной деликатности, рассмеялась. И объяснила, что представляющий их интересы Сергей может запросто присутствовать на всех этапах сбора документов. Ради бога, пусть сам убедится в кристальности сделки. Сергей оживился и задал вопрос, который, будь он хоть на четверть профессионалом, озвучил бы еще при первом нашем телефонном разговоре.

— А у вас чистая продажа?

— Чистая, — кивнула я. — Ничего взамен я здесь не покупаю.

— Не нужна больше квартира? — ну вот вам еще один «умный» вопрос.

— Не нужна больше Москва, — все-таки снизошла я до ответа. — Уезжаю.

— А-а-а, — с пониманием кивнул он. — Наверное, за границу?

— Все-то вы знаете, — рассмеялась я и выпроводила замешкавшихся покупателей за дверь.

В тот же вечер я серьезно поговорила с мамой. Почему-то у меня не было сомнений в том, что она ни за что не захочет уезжать из родного города, в котором прошла вся ее жизнь. Но мама неожиданно легко согласилась на мое даже для меня самой пока еще дикое и непривычное решение купить дом в Страсбурге и переехать жить во Францию. Мама сама предложила сдать нашу квартиру — при сегодняшних ценах как минимум на полторы, а может, и две тысячи евро в месяц мы могли рассчитывать. Учитывая то, что теперь у меня нет работы, а накопленные за пять лет дивиденды по акциям, как и деньги от продажи квартиры, предстояло отдать за дом, такая, пусть и незначительная, финансовая подпитка явно не повредит. Я поцеловала свою мудрую мамочку, и мы разбежались каждый по своим делам — я звонить Клоду, чтобы договориться о покупке приглянувшегося мне дома, а мама — паковать вещи.

Дел до отъезда образовалось столько, что я носилась по городу целыми днями как ошалевшая. Вместе с мамой мы пошли на ускоренные курсы французского языка, только в разные группы: мама для начинающих, я — для «профессионалов». Я договорилась со знакомым инструктором об уроках вождения — в Европе найти машину с автоматической коробкой передач непросто, а это был единственный вид транспорта, на котором я была способна передвигаться. Да и то без особой уверенности в себе, несмотря на владение правами международного образца. Поэтому предстояло освоить «механику»: жить во Франции и не водить машину фактически невозможно.

Все свои документы: аттестат, диплом, трудовую книжку — я на всякий случай с помощью аккредитованного агентства перевела на французский язык и заверила перевод. Понятия не имела, что именно мне на новом месте может понадобиться, но решила предусмотреть заранее все возможные варианты. Подготовка к сделке шла своим чередом, жильцов в нашу с мамой квартиру мы уже нашли — через того же риелтора, что занимался продажей. Но меня все время не покидало ощущение того, что я что-то забыла.

До тех пор, пока я не осознала тот простой факт, что не могу навсегда уехать, не повидав своего отца. Я ничего не слышала о нем уже целых двенадцать лет. Подозревала, конечно, что пару раз в год мама ездила к нему и даже оставляла немного денег — все-таки выжечь из ее сердца сердобольность было выше моих сил, — но я ничего не желала об этом знать. А сейчас я вдруг на полном серьезе задумалась над фразой, которую раньше просто терпеть не могла, если она неосторожно звучала из уст моей мамы по отношению к родителю: «Кто старое помянет, тому глаз вон». Теперь все изменилось. Я собралась и поехала на нашу старую квартиру.

Все-таки жаль, что человек так редко в своей жизни располагает временем и желанием встречаться с теми местами, где прошло его детство. Я вышла из такси у своей старой школы. Мне показалось невероятным и трогательным то, что здесь до сих пор учатся дети. Не решаясь зайти во двор, я наблюдала, как со школьного крыльца сбежали ребята. Третий или четвертый класс. Уже не малыши и еще не подростки, по-моему, самый приятный возраст: многое в этой жизни понимают, но пока не страдают приступами юношеского нигилизма. Столько же было бы сейчас моему сыну. Или дочке. Я отвернулась, чтобы незаметно смахнуть слезу, уже подкравшуюся к самому уголку глаза и вот-вот готовую стечь вниз по щеке. За спиной раздавались радостные детские крики, слышались поцелуи — кого-то из детей встречали бабушки и мамы. Будь у меня ребенок, я бы тоже ни за что на свете не отпускала его в школу одного (или одну), сейчас кругом неспокойно. Я тяжело вздохнула и пошла по дороге к дому.

На звонок долго никто не реагировал. Потом в глубине коридора послышались шаркающие шаги, как будто их хозяин перепутал тапочки с лыжами и даже не пытался оторвать их от пола.

— Кто? — послышался охрипший голос из-за двери. Несмотря на совершенно новые — смиренные интонации, — голос отца я узнала сразу.

— Рита, — коротко ответила я.

Из-за хлипкой двери послышались какие-то всхлипы, стоны, причитания. Замок гремел и никак не поддавался под явно трясущимися пальцами. Ну вот только не хватало мне попасть под пьяную руку! Наконец дверь распахнулась, пахнуло затхлостью давно не убираемых помещений и грязным бельем. В проеме я увидела отца.

Довольно высокий в молодости, он стоял передо мной сгорбленный, морщинистый, похудевший практически до неузнаваемости. По его изрытым временем щекам катились старческие слезы, которые он, видимо, не мог сдержать и то и дело смахивал костлявым кулаком. От него не пахло алкоголем, он не был пьян. Просто дрожал от какого-то невероятного внутреннего напряжения. А я, что удивительно, наоборот, была совершенно спокойна. Только с неудовольствием ощущала, как прежняя ненависть — единственное чувство, которое я на протяжении всей жизни испытывала к отцу, — превращается в тихую, но очень настойчивую жалость.

— Рита! — отец не говорил, а хрипел. Он было поднял руки мне навстречу, но потом засмущался и снова их опустил, не решившись обнять меня.

— Пригласишь войти? — я скинула с плеч пальто, но, осмотревшись, так и не нашла, куда его пристроить. Стены коридора были голыми и до тошноты грязными. Сквозь гигантские потертости и неясного происхождения коричневые разводы местами еще проглядывал идиотский оранжевый цветочек. Эти обои мы с бабушкой и мамой купили и поклеили, когда я оканчивала школу. Тогда в магазинах было шаром покати. И мы радовались как чокнутые, что удалось это убожество достать.

Отец, не в состоянии вымолвить ни слова, как китайский болванчик закачал головой и посторонился. Ботинки снимать я не стала — линолеум на полу выглядел еще более обшарпанным и грязным, чем обои, — и молча прошла на кухню. Здесь тоже ничего нового за двенадцать лет не появилось — та же убогая старая мебель, холодильник «Свияга», бог знает каким образом продолжавший работать, загаженная плита и шаткий стол. Я села на одну из табуреток, предварительно опасливо отодвинув ее от стены. И не зря. Без конца то по полу, то по плинтусу пробегали огромные рыжие тараканы. Совсем, видно, потеряли совесть от абсолютной свободы и безнаказанности. Отец тоже прошаркал на кухню и уселся на свободный табурет. Он, кажется, что-то мучительно пытался вспомнить, потом спросил:

— Чай будете? — споткнулся на этом слове и поправился: — Будешь?

— Нет, спасибо. — Я не то что чай пить — даже находиться в квартире, которая когда-то считалась моим домом, не могла без чувства омерзения. Кажется, бомжи в подвалах и то лучше живут.

Повсюду были признаки нищеты и запустения: ни продуктов, ни даже пустых бутылок. Отец перехватил мой взгляд, который привычно направился в угол между плитой и окном, где раньше всегда громоздилась батарея разнокалиберной стеклотары. Угол был пуст.

— Да я… это… — отец тут же поспешно объяснил, — давно ведь уже не пью. Как разъехались.

— Не на что? — спросила я, ожидая в ответ море возражений и длинную речь о том, что он теперь «другой» человек, что он исправился. Как в былые времена после какого-нибудь особо страшного запоя. Но ничего подобного не произошло.

— И это, — грустно кивнул он головой и, опустив глаза, сказал трясущимися губами: — А я бы тебя не узнал. Если б где встретил. Такая стала…

— Я бы тебя тоже. — Было больно говорить на эту тему, и я поспешила ее закрыть. — Рассказывай. Соседи-то не мешают?

— Да что ты, — слова давались ему с трудом, губы двигались медленно, как будто давно отвыкли от разговоров, — они тут больше не живут. Месяц уже как двери к себе заколотили. Квартиры отдельные, что ли, смогли купить. — Он безразлично пожал плечами. — Это поначалу, конечно, всякое бывало. Да кто старое помянет…

— Это уж точно, — перебила я его. Не хватало мне сейчас только арии на тему, что его, бедного, бросили на произвол судьбы, что дочь родная в таких условиях оставила. Но нет, обошлось.

Ситуация со съехавшими соседями показалась мне странной. В Москве любой квадратный метр испокон веку либо используют сами, либо сдают внаем. Похоже на то, что квартиру собрались продавать. И не уверена, что с учетом интересов моего наивного до коликов в животе папани, который прожил всю жизнь под маминым крылом, ее же тираня и издеваясь над всей семьей, а после развода заделался отшельником. Я полезла в сумку, выдрала из ежедневника — несмотря на увольнение так и не смогла отделаться от привычки всюду таскать его с собой — клочок бумаги, вытащила из внутреннего кармашка «Монблан», который смотрелся посреди убогого обшарпанного стола, словно какой-нибудь сапфир в навозной куче.

— Смотри, — я разборчиво написала на листе мобильный телефон Олега, своего риелтора. — Если Анвар с Муратом, — удивительно, что за столько лет у меня из головы не выветрились имена людей, которым я продала наши с мамой комнаты, — соберутся продавать квартиру, сразу позвони этому человеку. Скажешь, что ты мой отец. Он поможет. И меня найдет — придумаем что-нибудь.

— Как это продавать? — отец заерзал на стуле, что являлось, видимо, формой протеста. — Комнаты пусть свои продают, а квартиру не дам!

— Куда ты денешься, — тяжело вздохнула я. Как же можно было всю жизнь прожить и ничего не сделать, ничего не узнать?! Инопланетянин, черт побери! — Заставят. И лучше не упирайся, а то неизвестно, какие у них методы «уговора». Продавать квартиру по частям невыгодно. Теряешь до пятидесяти процентов стоимости жилья. Понятно?

— Да, — отец совсем сник. — А зачем же ты… тогда… по частям?

— А ты мне выбора не оставил! — невольно вспомнив старые времена, я начала раздражаться. В голове всплыли все беды и унижения, которые мне пришлось тогда пережить, чтобы заработать недостающую сумму для нашей с мамой квартиры. Но по-настоящему разозлиться на жалкое подобие человека, которое сидело теперь передо мной сгорбившись и с мокрыми глазами, не удалось. — Пришлось идти на это, чтобы избавить нашу с мамой жизнь от тебя!

— Дочка, прости! — отец неожиданно как-то по-змеиному сполз со стула и упал передо мной на колени, впившись костлявыми пальцами в мои покрытые дорожной пылью ботинки.

— Что ты, — я вскочила, попыталась отодрать его от себя, поднять с грязного пола, но он не поддавался. — Папа, прекрати!

— Прости меня, доченька! — он ни за что не хотел подниматься, целуя то мои ботинки, то краешек брюк. Я не могла дольше этого выдержать — слезы потекли по щекам в два ручья. Отец по-прежнему не желал вставать. И я сама, не отдавая себе отчета в своих действиях, сползла прямо на пол рядом с ним.

— Хватит, папа, хватит! — голос дрожал и срывался от слез. — Не надо. Все уже прошло. Давным-давно прошло. — Я обняла его за костлявые плечи и стала укачивать, как младенца. Он плакал и плакал. Плакал и плакал. Тяжело, безутешно. И мои слезы то и дело капали на застиранный до потери определенного цвета ворот его рубашки.

— Мать к тебе приходила? — наконец я смогла заговорить. Мы так и сидели на полу: отец, съежившись в тугой комок, я — осторожно обняв его за плечи.

— Приходила. — Он вытер кулаками глаза. Господи, ну как ребенок.

— Зачем? — хотя можно было не спрашивать — я и так уже знала.

— Стирала тут, убиралась. Денег оставляла, продуктов, — отец в последний раз всхлипнул и тяжело вздохнул. — На пенсию-то не проживешь. Мать у нас святая.

— Часто приходила? — нет, все-таки русских женщин не переделать! Только они способны на такое самопожертвование. На необъяснимые поступки ради никчемных мужчин.

— Нет, — он снова вздохнул. — Раз в полгода. Очень она боялась, что ты узнаешь.

— И правильно делала, что боялась. — Я поднялась с пола, увлекая за собой отца.

Спроси меня кто-нибудь сейчас, что произошло, почему мы с ним сидели в обнимку на полу, я бы уже не смогла объяснить. Наверное, какое-то минутное затмение, помешательство или запоздалый зов крови. Но все прошло, растаяло, как мне показалось, безо всякого следа. Или нет?

— Ты сам-то что, постирать и убраться не мог? — спросила я, чтобы скрыть замешательство.

— Мог, — ответил он, опустив глаза в пол. — Но у меня как у нее не получалось.

— Вот что. — Я отряхнула сзади брюки и пальто, которое подмяла под себя, опускаясь на пол, и села на прежнее место за столом. — Больше она приходить не будет. Мы уезжаем.

— Куда? — отец обессиленно плюхнулся на табурет. Каким же он стал потерянным, жалким и безутешно старым!

— Куда — неважно. — Я снова полезла в сумку. — Вот тебе деньги. А то жрать, поди, нечего. — Я выгребла из кошелька все, что с собой было, — тысяч двадцать рублей, — оставив только на такси. Он что-то пытался возражать, но я слушать не стала. — Пенсия-то сколько у тебя?

— Четыре с лужковскими. — Отец смотрел в пол, руки сложены на коленях. Как провинившийся ученик-переросток. — Я ж не все время работал.

— Да это знаем, — не удержалась я от ядовитых нот. — А за комнату сколько «коммунальных» платишь?

— Почти две тыщи, — окончательно сник он.

— Да, не балует стариков государство. — Как можно прожить на две тысячи рублей в месяц, я себе совершенно не представляла. Да и странно, куда в таком случае девается подоходный налог работающих граждан? С меня лично исправно вычитали почти тридцать тысяч рублей каждый месяц. Не может же быть, чтобы пенсионеров у нас в стране было настолько больше, чем трудящихся. Хотя хрен с ней, с финансовой политикой Российского государства: сам черт здесь ногу сломит. — На детей надеяться надо было! Нервы им не трепать.

— Виноват я, доченька, знаю, — отец вздохнул так, что я испугалась, как бы у него не случился разрыв сердца. — Только поздно уже.

— Здесь ты прав, — вздохнула и я в ответ. — Поздно.

Я поднялась с табурета и направилась к двери. Отец послушно прошаркал следом.

— Что, уже уходишь? — в его глазах читалась такая пустота, разбавленная горькой вселенской тоской, что мне стало страшно.

— Мне пора. — Я надела пальто, стараясь не слишком обтирать им дверь и стены. — Запомни: как только соседи начнут квартиру продавать, звони Олегу. Сейчас эта трехкомнатная — даже со скидкой на плохое состояние — стоит миллионов семь рублей, не меньше. Тебе причитается треть, но на эти деньги ничего в Москве не купишь. Пусть Олег подберет что-нибудь в хорошем Подмосковье: небольшой городишко, речка, лес. Я добавлю. Будешь хоть за грибами да на рыбалку ходить, какое-никакое занятие. А то сидишь тут как пень…

Отец попытался что-то мне в ответ сказать, но не смог: по его щекам снова заструились слезы. Видимо, проблемы у него с глазами. Надо бы врачу показать. Ладно, не маленький: соберется — сходит, до поликлиники десять минут пешком.

Чтобы не видеть больше всего этого, я быстро вышла в подъезд и закрыла за собой дверь. Все! Захочет жить как человек — сделает, что я ему велела. Возможности теперь у него для того, чтобы наладить свою жизнь, есть. А не захочет — что ж, каждому уготована отдельная судьба, с тем простым условием, что человек сам ее творец. Я вспомнила свои безуспешные попытки разыскать в Страсбурге Егора и сникла. Да, творец-то творец, но с поправкой на обстоятельства. Хотя, если уж быть до конца справедливой, нужно признать: не выгони я Егора из компании и заодно из своей жизни, не пришлось бы мне потом так упорно и безрезультатно его искать.

Глава 4

Через два месяца после встречи с отцом мы с мамой улетели в Страсбург. К тому времени я успела завершить все московские дела. Заключила договор купли-продажи на квартиру, после чего деньги были заложены в банковскую ячейку, а документы сданы на оформление в регистрационную палату; дождалась государственной регистрации сделки, забрала деньги и, добавив к ним столько же из собственных накоплений, перевела нужную сумму на счет французской компании, у которой покупала дом. Все необходимые документы Клод переслал мне заранее, так что было время внимательно со всем ознакомиться и показать грамотному юристу-международнику. Да, откровенно говоря, в голове у меня не укладывалось, что солидная французская фирма, специализирующаяся уже тридцать лет на продаже недвижимости, может что-то упустить из виду или намеренно обмануть. В отличие от нас в Европе люди крепко дорожат своей деловой репутацией.

После дистанционной покупки дома — оригиналы документов я должна была получить сразу же по приезде в Страсбург — денег у меня осталось только на приобретение довольно скромной обстановки. Мама внесла было «рациональное» предложение забрать с собой мебель из Москвы, на что получила отказ в довольно резкой форме. Я решила, что увозить с собой в новую жизнь мы будем только то, что действительно необходимо. И не больше допустимой нормы провоза багажа для пассажиров бизнес-класса. Я собрала только свою одежду и книги. Все остальное пусть останется квартирантам. Мама посокрушалась немного, но потом послушно распаковала пять-шесть коробок и расставила разную чепуху — хрусталь, посуду, безделуш-ки — по прежним местам.

В нашем новом страсбургском доме на берегу Или все оставалось таким, каким я видела в последний раз. Только лужайка на небольшом заднем дворике стала до умиления зеленой: во Франции уже вовсю хозяйничала бурная весна. Пару ночей — пока не будет заказана и доставлена самая необходимая мебель — мы решили провести в отеле. На этот раз мы устроились в одном номере: теперь нужно было экономить деньги, да и цены в связи с приближением туристического сезона в отеле немилосердно подросли. А еще я взяла напрокат машину. Заниматься хозяйственными покупками и добираться до торговых центров на общественном транспорте было решительно невозможно. Теперь мне предстояло освоить премудрости езды по хитросплетению французских дорог.

Недели за две я разобралась с домашней обстановкой, отдав предпочтение стилю крайнего минимализма. И не только в целях экономии — терпеть не могу загубленное бесконечными предметами мебели пространство. И если в двухкомнатной московской квартире от такой «насыщенности» все равно не уйти — надо же на чем-то спать, куда-то вешать одежду, — то в новом доме все сложилось как нельзя лучше. На первом этаже у нас была гостиная, в которой весь интерьер составляли пушистый бежевый ковер, похожего цвета кожаный диван и телевизор. Рядом располагалась столовая, объединенная с кухней, где из мебели был только овальный стол, шесть стульев и скромный кухонный гарнитур со встроенной плитой. На втором этаже размещались три спальни, одна из которых вела еще и в небольшой кабинет. В кабинете стоял письменный стол, на котором возлежал мой неизменный ноутбук, а в двух спальнях — по платяному шкафу и кровати. Единственное, что в доме отличалось изысканным и даже роскошным убранством, — так это две ванные комнаты. Попав в соответствующие отделы магазинов, я просто не смогла удержаться при виде всех этих изящных полочек, шкафчиков, зеркал и прочих аксессуаров. Все-таки французы удивительный народ — такое чувство, что они и живут-то прежде всего ради красоты и эстетических удовольствий!

А после мне стало скучно. Мама как-то вошла в русло новой жизни, снова переключившись на хозяйство: с интересом разузнавала, что и где дешевле, готовила невероятные обеды, с удовольствием и до блеска убирала и без того кристально чистый новый дом. Кажется, она даже не тяготилась одиночеством, скорее наоборот. Ведь теперь, впервые за многие годы, она могла сколько угодно говорить со мной. Я больше никуда не спешила, ни на что не раздражалась: готова была часами сидеть на диване с чашкой кофе или бокалом вина в руках и слушать, слушать, слушать.

Жизнь бабушки, а вслед за ней и мамы мелькала перед глазами как кадры документального кинофильма. И мне совершенно очевидным становилось одно: по женской линии в нашей семье никогда не было счастья. Только постоянные заботы, трудности и установка на то, чтобы выжить, выкормить детей. Бабушка была замужем один раз, но недолго и неудачно, мама с этим делом тоже не угадала, а я вот к сорока годам, то ли глядя на них, то ли по стечению обстоятельств, так ни разу и не рискнула. Да если уж откровенно, никто особенно и не предлагал, если не считать моего гения-химика Ивана. Но тут уж я и сама была рада, что отказала: представляю, каково жить рядом с человеком — гениальным ученым внутри и крупье в казино снаружи. Свихнешься в два счета от его же внутренних противоречий. Черт бы побрал эту нашу эпоху — сколько умов исказили и переломили. В общем, женского счастья мне, похоже, просто не было написано на роду. Оставалось смириться.

Постепенно, день за днем, я начинала осознавать, что поторопилась бросить все в одно мгновение: что ни говори, чем ни прикрывайся, а без работы я не могла. Меня изнуряли ничем не заполненные часы, тянувшиеся так долго, будто они были годами. Да еще и эти бесконечные мамины рассказы, метавшиеся по событиям разных эпох, усугубляли впечатление. От нечего делать я перечитала все книги по бизнесу, которые заботливо приволокла с собой в Страсбург, скупила все, что было можно, на тему маркетинга и продаж в местных магазинах — заодно какая-никакая, а языковая практика. Пока еще я ничего не предпринимала, но уже четко поняла, что еще чуть-чуть, и я отправлюсь на поиски работы. И первым местом, куда я заброшу свое CV, будет «Гранд Дом». А почему бы, собственно говоря, и нет? Есть такая русская поговорка: «Не мытьем, так катаньем». Кажется, моя жизнь уже не раз служила ей подтверждением.

Энтузиазма в отношении «Гранд Дома» мне прибавила огромная заметка в «Страсбургском вестнике» — президент компании официально заявлял, что принято решение об открытии нескольких фирменных торговых домов в России. По паре в Москве и Санкт-Петербурге. По утверждению экспертов «Гранд Дома», Россия наконец стала привлекательным рынком: сейчас там образовалось такое средоточие действительно богатых людей — потенциальных пафосных клиентов «Гранд Дома», — что многим европейским странам и не снилось.

Значит, компании понадобятся сотрудники с хорошим русским языком и знанием российского рынка. Не хочу показаться нескромной, но на роль руководства таким проектом я подходила идеально. Главное, не опоздать!

Хотя, если поразмыслить, все-таки уже поздно. «Гранд Дом» не стал бы заявлять о своих планах в прессе, если б не предварил их исследованием рынка и определенными договоренностями с российской стороной. А значит, уже был сформирован соответствующий штат и принят ряд кадровых решений. Ладно, черт с ним! Какая-нибудь работа и для меня найдется: обычно при открытии новых направлений забот хватает с лихвой и на всех. А я уже все равно не в состоянии сидеть без дела. Просто тошнит!

Со скоростью выпущенной из клетки белки я рванула с дивана в кабинет, прихватив с собой газету, и принялась за работу над CV.

Единственной проблемой в этом деле было посредственное знание французского языка — если б не это, я управилась бы за пару часов. На меня вдруг накатило такое возбуждение, такой водоворот идей, что к полуночи я уже была готова представить «Гранд Дому» свой бизнес-проект. Но главное — я закончила и уже могла отправить по электронной почте резюме. Но, к сожалению, нужного электронного адреса я не знала и была вынуждена отложить это дело до утра, когда можно будет позвонить по оставленным мне в свое время Егором телефонам. Их я бережно переписала в свою записную книжку. Само же стихотворение Маяковского, оставленное Егором мне на прощанье, теперь заняло почетное место в рамочке на стене и служило единственным украшением моего кабинета. Вот так. Совсем я стала сентиментальной.

До утра мне заснуть так и не удалось. Кажется, началось элементарное весеннее обострение, направленное на поиски работы. Было такое ощущение, будто за прошедшие несколько месяцев я отдохнула на всю оставшуюся жизнь и теперь могу вообще не есть, не спать — только трудиться на благо той компании, которая готова меня купить. Нет, все-таки трудоголизм — это совершенно неизлечимая болезнь. А мне-то еще недавно казалось, что я от нее окончательно избавилась. Наивная!

Едва стрелки часов добрались до отметки девять ноль-ноль, как я набрала номер «Гранд Дома» и попросила соединить меня с департаментом персонала. Чем мне всегда нравились европейские офисы, так это тем, что никто там не станет гонять тебя по кругу, объяснять, что переключение на другого абонента не входит в его обязанности, — просто соединят с нужным отделом, да еще и пожелают удачи. Менеджер по персоналу задала мне несколько вопросов прямо по телефону, продиктовала адрес электронной почты, на который следовало отправить CV, и сообщила, что на интервью с директором по кадрам — а она уверена, что специалист такого уровня, как я, должен беседовать именно с директором — я могу подойти в пятницу, в четырнадцать часов.

До пятницы я еле дожила. Места себе не находила, бродила по дому из угла в угол, не слышала ни слова из того, о чем рассказывала моя бедная мама, и абсолютно не могла ни есть, ни спать. В голове поселилось столько новых проектов и мыслей, что они там физически все одновременно не помещались. Хоть вторую голову рядом приставляй. Наконец день интервью настал. После нескольких месяцев перерыва деловой костюм показался мне чужим и непривычным. Хотя ощущение подтянутости и официоза приятно бодрило. Даже вызывало несколько подзабытое чувство собственной значимости. Я взяла с собой кожаный портфель, до отказа начинив его своими разработками, и села за руль арендованного автомобиля. Надо бы, кстати, уже свой собственный прикупить — так ездить дорого, да и личное транспортное средство иметь куда солидней.

Офис «Гранд Дома» поразил меня отсутствием помпезности и простотой убранства. По сравнению с тем, что они наворачивали в торговых домах, непременно имитируя в них дворцовый стиль, двухэтажное белое здание, по-простому отделанное сайдингом, выглядело не более чем сараем. Вот уж действительно — разумный подход к бизнесу, когда вся роскошь компании концентрируется не в кабинетах руководства, а в местах присутствия клиентов.

Кабинет директора по персоналу оказался совсем крошечным: стол, стул, компьютер и два кресла для посетителей. Мадам Жакен (так мне представилась хозяйка кабинета) с улыбкой выбралась из-за своего стола, чтобы пожать мне руку, а затем предложила занять одно из кресел. В свободное села сама. В ее руках уже был заранее распечатанный листок с моим резюме.

— Очень рада вас видеть, мадемуазель Рубина! — мою фамилию она произнесла с ударением на последнем слоге.

— И я рада познакомиться с вами, — не ответить со всей искренностью на ее любезность было просто невозможно. Да и вообще, французский язык сам по себе располагает к расшаркиваниям и комплиментам.

— Я довольно много знаю о компании, в которой вы работали, — мадам Жакен продолжала улыбаться. — Это очень успешное предприятие. Особенно грамотно там ведется экспортная политика.

— Не могу не согласиться, — я счастливо оскалилась в ответ. — Особенно если учесть, что выход на рынок Европы, Америки, Канады и ряда других государств был проработан и осуществлен непосредственно мной.

— О-о-о! — моя собеседница удивленно вскинула брови. — Я знала, что русские очень трудоспособны, но проделать столько всего!

— Ну что вы, — я скромно потупила взгляд, — я же долго работала над этим. В течение двенадцати лет, что была в этой компании директором департамента продаж. К тому же мне повезло — у меня были замечательные сотрудники.

С мадам Жакен мы беседовали добрых полтора часа. Она задавала очень грамотные и точные вопросы, а я не переставала удивляться, каким образом кадровик оказался настолько подкован в торговой, рекламной, финансовой и какой угодно еще области деятельности своего предприятия. В итоге я не удержалась и задала этот вопрос, тем более что прозвучал он практически как комплимент. А это никогда не повредит.

— Спасибо за высокую оценку! — мадам Жакен улыбнулась и склонила голову чуть набок. — Но здесь все совершенно просто. У нас в компании действует программа ротации персонала, особенно для руководителей. Несколько раз в год, в общей сложности получается два месяца, я — как и все остальные — работаю в качестве рядового специалиста других подразделений компании: дирекции маркетинга, закупок, рекламы и даже в самих магазинах. Поэтому информацию обо всем, что происходит в «Гранд Доме», получаю из первых рук — от наших рядовых сотрудников и клиентов.

— Неужели?! — я представила себе, как бы наш Лев Семенович или, например, Борис Петрович пришел на время рядовым сотрудником в какой-нибудь отдел. Да там вся работа была бы тут же парализована: во-первых, все дрожали бы от страха, во-вторых, толку от наших топ-менеджеров там было бы столько, что их оставалось бы только гнать прочь мокрыми тряпками.

— Да-да, — подтвердила мадам Жакен. — Это давняя и хорошая традиция.

Тут я с ней не могла не согласиться.

Разговор, судя по всему, подходил к концу, и я видела по напряженному лицу мадам Жакен, что она уже готова, но стесняется сообщить мне неприятную новость. Неужели я им совершенно не подхожу?! Можно было, конечно, долго еще продолжать перешедшую в светскую беседу, но я не видела смысла мучить милого директора по кадрам, да и себя тоже.

— Мадам Жакен, — я сделала многозначительную паузу, — у вас для меня неприятная информация? Прошу вас, не стоит щадить мои нервы — я взрослый и абсолютно уравновешенный человек. Скажите прямо, я вам не подхожу?

— Ну, что вы! Что вы! — мадам Жакен испуганно замахала на меня руками, чем обрадовала несказанно. — Напротив. Но сейчас я не смогу предложить вам достойную должность — место руководителя нового, «русского», отдела уже занято. Нам требуются рядовые специалисты. А это, боюсь, не подходит для вас. Для вашего опыта и знаний, — добавила она.

— Не страшно, — про себя я вздохнула с облегчением, — иногда нужно уметь начать все сначала. Вы же не считаете, что для этого я слишком стара?

— Боже упаси! — мадам Жакен рассмеялась. — Я знаю, что в России люди по-другому относятся к возрасту. А что касается Франции — вы еще только вступили в пору зрелости. Люди лишь к сорока годам становятся серьезными: делают карьеру, создают семьи, рожают детей.

— Вот и замечательно, — поспешила я прервать ее философствования — с семьей и детьми она явно переборщила. — Больше, чем сама должность, меня интересует интересная работа и мотивация. А я пока не знаю, что с последним пунктом.

— Ваш годовой доход для начала составит тридцать тысяч евро. Уже после налогов. И очень хороший социальный пакет для вас и ваших членов семьи. — Последнее было существенным: и мне, и маме не помешает хорошая медицинская страховка и прочие блага. В целом же мотивация никакая. В Москве я зарабатывала в три раза больше, не считая дивиденды. Хотя, в общем-то, они и сейчас никуда не денутся, а работать все равно где-то надо. И лучше в компании с мировым именем. Дома я просто от скуки умру.

Мадам Жакен серьезно напряглась, прочитав на моем лице разочарование и недовольство, но комментировать их не стала. Во Франции люди твердо знают, что правила есть правила. И они одинаковы для всех. Никто здесь не будет придумывать для человека отдельные условия и зарплату: все должно происходить согласно штатному расписанию.

— Я согласна.

Мадам Жакен вздохнула с облегчением и снова заулыбалась.

— Тогда не будем откладывать! — радостно сообщила она. — Вообще-то у нас не принято вот так, спонтанно, отрывать руководителя от дел, но мы очень вежливо попросим, чтобы вас приняли прямо сейчас. Думаю, ни нам, ни вам нет смысла ждать следующего раза, чтобы пройти финальное интервью.

Она подняла трубку телефона, набрала номер и быстро, очень ласково заговорила.

— Мы можем идти, — удовлетворенно кивнула она, повесив трубку. — Я сама вас провожу.

Мы шли по длинным белым коридорам, то и дело сворачивая в очередной лабиринт одинаковых бежевых дверей. А я думала о том, что все-таки нелегкое и даже какое-то нелепое это дело — начинать жизнь сначала. Сейчас вот приведут меня к какой-нибудь девчушке или молодому человеку, начальнику отдела, и я, старая тетка, буду лебезить перед ним или перед нею, стараясь понравиться. А ведь раньше я сама таких вот начальничков подразделений по подоконникам строила. Эх! Дожила ты, ничего не скажешь, Маргарита Семеновна. Престарелая мадемуазель.

Мадам Жакен постучала в очередную бежевую дверь (табличку на ней я прочитать не успела), в ответ раздалось радушное «Entrez!», и мы вошли. Мужчина в дорогом костюме, сидевший лицом к компьютеру, а к нам спиной, тут же энергично повернулся на своем крутящемся стуле, и его заранее заготовленная улыбка начала медленно сползать с лица, словно попавшая под дождь акварель. Он так растерялся, что даже забыл встать. Правда, ему удалось довольно быстро взять себя в руки — даже профессионалка по разгадыванию человеческих душ мадам Жакен почти ничего не успела заметить. Заминка длилась считаные секунды. Потом он медленно поднялся, снова широко улыбнулся и доброжелательным жестом (но руки у него дрожали), заодно с характерным наклоном головы, пригласил меня садиться.

Директор по персоналу удовлетворенно кивнула, мило извинилась и, сославшись на неотложные дела, ретировалась за дверь.

Тем временем я на ватных ногах добралась до предложенного мне кресла и, едва не теряя сознания, плюхнулась в него. Я сидела, безвольно опустив плечи, и неотрывно смотрела в глаза Егора. Оцепенев, словно гипсовая статуя, я не могла оторвать глаз от родного и такого любимого лица. Егор в ответ совершенно непроизвольно буравил меня неотрывным взглядом. Так мы и сидели.

Первым пришел в себя Егор. То ли от не пережитого до конца шока, то ли еще по каким причинам, но он заговорил со мной по-французски. И совсем не о том.

— Так вы хотите устроиться к нам на работу?

У меня все поплыло перед глазами. Было ощущение, что мир перевернулся с ног на голову или я сама фатально сплоховала — напилась по незнанию какой-нибудь галлюциногенной дряни.

Неужели теперь, получив надо мною преимущество, Егор будет мстить: делать вид, что мы друг другу чужие?! Господи! Но на что я могу повлиять? Все карты в его руках. Как он захочет — так и будет.

— Да, — только и вымолвила я в ответ.

Егор нервно сглотнул и взял дрожащими пальцами остро заточенный карандаш. Иглоподобный грифель с противным скрипом начал прокалывать болезненные дырки в лежащем на столе ежедневнике. — А вы разве уволились из «РусводКи»? — наконец спросил Егор.

— Да.

И снова воздух между нами разрезала тишина, изредка нарушаемая скрипом протыкаемой бумаги.

— Но почему именно Франция, именно «Гранд Дом»?! — в его словах прозвучало такое подозрение, что мне стало обидно до слез. Мне казалось, с тех пор, как в моей жизни существовало недоверие к нему, прошло не несколько месяцев, а несколько десятков лет. Я ощущала себя безвозвратно другой. И наивно полагала, что эти перемены насквозь должны видеть остальные люди. По меньшей мере Егор.

Я забыла, и зачем пришла в этот французский офис, и что происходило в моей прошлой жизни, и что я собиралась делать теперь. Страстно, невыразимо я хотела только одного. Только того, что не давало мне покоя на протяжении всех этих дней и часов разлуки с Егором: прижаться к нему всем телом, отыскать его губы своими губами и забыться так до конца своих дней. Но сейчас я не смела. Не решалась даже руку протянуть в его сторону. Я не имела больше никакого морального права брать на себя роль хозяйки положения. Сначала нужно было все ему объяснить, снять это невозможное, смертельное напряжение, стоящее между нами, словно Великая Китайская стена.

На простой вопрос: «Почему именно «Гранд Дом»?» — я не могла ему ответить в двух словах. И в двадцати тоже, и в двухстах. Мне предстояло рассказать слишком долгую историю. Слишком печальную. И не имело сейчас смысла что-то скрывать или жалеть себя — все в моей жизни было поставлено теперь на карту. Только от меня зависит, сумею ли я убедить… Подсознательно, затерявшись в собственных тяжелых мыслях, я заговорила по-русски. На родном языке легче говорить человеку правду.

— Понимаете, Егор… — автоматически я обратилась к нему на «вы». И на этот раз не потому, что сработал стереотип «официальной» обстановки, — просто в сегодняшней ситуации я безоговорочно чувствовала его превосходство. И моя работа, и, что несоизмеримо важнее, личное счастье были теперь в его руках. Как некогда в моих руках был он сам, только тогда я неправильно этим распорядилась. А как распорядится он?!

— Пока нет, — он тоже перешел на русский, и в произнесенных им словах было столько язвительности, что ею можно было зашибить наповал любого. Неужели моя школа?

— Неудивительно, — сейчас я находилась не в том положении, чтобы отбиваться, — но я как раз-таки и собираюсь все вам рассказать. — Я сделала ударение на «вам». Теперь уже потому, что Егор вдруг показался мне совсем чужим. Я внезапно испугалась смертельно, что своими выходками в свое время убила в нем какую-то важную, неотъемлемую часть души, и он перестал быть собой. Перестал быть тем ласковым и жизнерадостным мальчиком, которого я до самозабвения любила.

— Слушаю, — он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. В психологии бизнеса — поза недоверия к предмету разговора, поза закрытости. Что ж, значит, мне придется нелегко.

— Договор между «РусводКой» и «Гранд Домом» был сфабрикован. Но это вы уже знаете, — я перевела дух. — Главное заключается в том, что он был оружием, направленным исключительно против меня. Чтобы вышибить зарвавшуюся и ставшую опасной Маргариту Семеновну из компании. Вы были совершенно ни при чем.

— И что, они преуспели? — его брови недоверчиво поползли вверх.

— А почему вы не спрашиваете, кто «они»? — не выдержала я и подпустила-таки язвительную нотку.

— Не знаю, — Егор на секунду отвлекся от своего нового образа и мило, почти по-детски, пожал плечами. — Наверное, убежден, что это могли сделать только генеральный директор или акционеры. У всех остальных для покушения на вас была не та весовая категория.

— Спасибо за комплимент! — я в первый раз за все время пребывания в его кабинете искренне улыбнулась. — Но вы мне льстите.

— Ничуть, — Егор разомкнул руки и наклонился к столу. На его губах промелькнула знакомая улыбка — та, которую раньше я по дурости принимала за пресмыкательство, а теперь безотчетно любила. Сердце внутри загрохотало как сумасшедшее.

— Неважно, — я тряхнула головой, чтобы хоть отчасти вернуть себе способность мыслить. — Во всей этой ужасной истории значение имеет только одно.

— Что? — Егор смотрел на меня настороженно.

— То, что я не верила вам. Простите, — и, не дав ему даже опомниться, я торопливо начала свой рассказ.

Я говорила долго — за окном уже начало темнеть, хотя в офис я пришла сразу же после обеденного перерыва. Поначалу Егор время от времени отвлекался на звонки, а я терпеливо дожидалась, когда он договорит. Потом он раздраженно выдернул шнур из ожившего было очередным звонком тела телефона, и больше никто нам не мешал. Я рассказала ему всю историю своей стремительной карьеры, в которой было и чем гордиться, и от чего гореть чувством омерзения и пожизненного стыда. Я поведала свою печальную биографию, не забыв о решающей роли моего ныне всеми покинутого отца. Я описывала свои чувства, свои мысли — все, что перевернуло мою судьбу за последние десять месяцев. Я говорила и говорила. Егор то хмурился, то закрывал глаза, то вздыхал, то прятал лицо в ладонях. Эти жесты говорили мне больше, чем все слова в мире. Господи, как же я раньше могла не верить собственным глазам?

Я замолчала, когда на улице уже стало совсем темно — только круглолицая луна сосредоточенно наблюдала за нами со своего звездного трона. Неужели действительно она охраняет наши судьбы? А я и в этом тогда не поверила Егору.

Шаги и голоса в коридоре давно стихли. Наверное, во всем здании не осталось никого, кроме нас. Мы неотрывно смотрели друг на друга. Свет в кабинете никто не включал, но я в мельчайших деталях видела освещаемое лунным светом лицо Егора. Его сияющие, наполненные влажной печалью глаза, его мерцающие в грустной улыбке губы. Я могла смотреть на него вечно, не смея прикоснуться. Простит он меня или нет? Только бы не слышать отказа, не знать смертельного своего приговора. Пусть лучше неизвестность. Пусть бесконечное течение этих минут нерешенности, но рядом.

— Ты не виновата. — Голос Егора дрогнул. А я всеми силами старалась сдержать слезы, которые уже собирались в тяжелые капли в уголках глаз. Ну, что ж это я. Все плачу, плачу. А раньше-то из меня слезинки было не выдавить. — Просто… жизнь… — У него не получилось договорить. Да я и не выдержала бы никаких его объяснений всего совершенного мною по эту сторону бытия. Себя я все равно за многие вещи никогда уже не прощу.

— Не надо, — слезы я все-таки сдержала, но других слов произнести не смогла.

— Девочка моя! — Егор встал со стула и подошел ко мне. Он обнял меня так крепко и так легко, что истосковавшееся по его близости сердце готово было разорваться от счастья.

Сквозь звенящую тишину опустевшего офиса я еле-еле расслышала невесомый, как крылья бабочки, шепот Егора:

Любви я заждался, мне 30 лет.

Полюбим друг друга. Попросту.

Да так, чтоб скала распостелилась в пух.

От черта скраду и от бога я!

…не кинь меня в пропасть, будь добра.

От этой ли струшу боли я?

Как там, как там было дальше?! Кажется, «Мне даже пиджак не жаль ободрать, а грудь и бока — тем более». Маяковскому все бы шуточки со своей Тамарой шутить. Как будто ничего страшного вообще не произошло! И я наконец расплакалась…

Эпилог

С той ночи мы с Егором больше не расставались — я только позвонила маме, объяснила все, как смогла, чтобы она не волновалась. И мы поехали к нему, на скромную холостяцкую квартиру, которую он снимал на окраине Страсбурга.

По дороге Егор успел рассказать, как сам он попал на работу в «Гранд Дом» — приехал в полном отчаянии к менеджерам, с которыми до того на протяжении четырех лет вел безрезультатные переговоры, и рассказал все, как есть. Кажется, господам французам польстило столь пристальное внимание к их компании в далекой России. Спустя пару дней они пригласили Егора на ужин и, предварительно задав море вопросов о российском алкогольном рынке, предложили возглавить «русский» проект. Разумеется, Егор согласился. К тому времени он оказался уже в весьма сложном положении: из прежней квартиры пора съезжать, на новую денег нет. Да и повседневные расходы перешли за рамки его возможностей — ни накоплений, ни побочных доходов у моего наивного и трогательного мальчика не было. Егор много раз думал о том, чтобы вернуться в Москву, но, во-первых, проблемы с жильем возникли бы и там — кроме родителей, в трехкомнатной квартире, где он был прописан, жила взрослая сестра, которая два года назад успела обзавестись ребенком и мужем. Во-вторых, после европейского образа жизни заново привыкнуть к российской столице казалось Егору невероятно сложным. А я про себя подумала, как по-разному устроены люди: для меня в жизни преград не существовало — я бросалась на амбразуру и добивалась своего любыми способами, любыми усилиями. Егору проще было уйти от проблем, убежать, чем попытаться их как-то решить. Как бы то ни было, своим пристанищем он снова избрал Страсбург. И, кажется, не прогадал.

Долгожданная ночь стала самой сказочной для нас обоих. Не было предела нежности, признаниям, ласковым словам. Ни до — а я-то искренне полагала, что все лучшее уже случилось со мной прошлым летом в номере «Софителя», — ни после таким безумствам мы не предавались. И не помнили себя от счастья.

А утром Егор торжественно сообщил мне, что я успешно прошла собеседование и принята на работу. При этом невесть откуда взявшийся блудливый бес не уставал высекать игривые искры из его счастливых глаз. Кажется, это от меня мой милый мальчик научился такой бесцеремонной наглости. А впрочем, какая разница?! От Егора я готова была стерпеть что угодно и в каких угодно размерах. Ох, что-то я опять думаю не о том… Одним словом, я была принята рядовым специалистом под начальство Егора в «русский» отдел «Гранд Дома». Если предположить, что мне лет двадцать пять и я только начинаю карьеру — весьма и весьма неплохо. А вообще-то к черту двадцать пять! В нежных объятиях единственно любимого человека я чувствовала себя максимум на семнадцать. Тогда эта должность — просто невиданный подарок судьбы!

Нужно сказать, в специалистах я не засиделась. Не прошло и двух лет, как «Гранд Дом» открыл дирекцию по работе с Восточной Европой. Ее-то я и возглавила, поглотив, в числе других, и «русский» отдел. К тому времени Егор благоразумно перешел в другое подразделение компании: в отличие от меня он никогда не страдал ни излишними амбициями, ни болезнью под названием «карьера». Главное, чтобы работа приносила удовольствие и приемлемый доход. Все остальное неважно. Вот он и решил мне не мешать, а заодно и не испытывать судьбу во второй раз. Деньги, к слову говоря, моего любимого в принципе тоже не слишком волновали. Особенно, кажется, с тех пор, как он переехал к нам с мамой в дом и перестал тратиться на съемную квартиру. Зато благодаря этой рокировке я была избавлена от необходимости покупать машину: все равно на работу, с работы, по магазинам и в Баден-Баден по выходным мы ездили только вместе, на его новеньком «Рено». А я по-прежнему испытывала необъяснимое блаженство от оплаты всех наших совместных счетов и прочих повседневных расходов. По-моему, русские женщины все-таки больны на голову: на что угодно готовы ради любви. И это говорю я, которая всю жизнь презирала такой расклад и полагала, что мужчина должен зарабатывать, содержать. Одним словом, черт его знает что такое!

Но меня до сих пор хлебом не корми — дай только сводить Егора в дорогой ресторан, ночной клуб или подарить ему какую-нибудь безделушку. За это я позволяю себе время от времени отпускать фривольные шуточки вроде: «Забыл, что твое место в постели?» или: «Разве ты не знаешь, что должен доставлять мне только радость?». Лично меня эта игра безумно возбуждает. Особенно когда Егор начинает смущаться или, напротив, злиться. А иногда обещает, что я за свою наглость по полной программе отвечу. Да я и «отвечаю», причем даже не пытаясь скрыть своего полного по этому поводу блаженства.

В канун своего сорокалетия — господи, звучит-то как ужасно! — я сделала Егору предложение. В конце концов, нужно же хоть раз в жизни попробовать выйти замуж (по-моему, это словосочетание безвозвратно устарело, только вот не знаю, чем его заменить). Да и время давно пришло. Мама к Егору привыкла на удивление быстро, души в нем не чает, называет чуть ли не сыночком. Я даже иногда ревную — раньше все лучшее в доме было мне, теперь достается ему. Кажется, Егор просто рожден быть дамским угодником — есть такая редкая порода мужчин, которых безумно и неизвестно за что любят дети, женщины и всякие кошки-собаки. А вообще-то известно: за внимание, за преданность, за ласку. Сейчас эти простые и милые качества такая редкость!

Да, самого главного не успела сказать: Егор согласился. Правда, как он выразился, при одном условии — что мы немедленно подумаем о ребенке. Медицина медициной, но на пятом десятке лет физически ухаживать за младенцем сложно, да и времени растить дитя остается все меньше. Разумеется, я не стала возражать, но и говорить о том, что после встречи с Егором в офисе «Гранд Дома» ни разу не предохранялась, тоже не имело смысла. Что ж, придется заняться проблемой вплотную. Пара лет, думаю, в запасе еще есть. Хотя, если откровенно, глубоко внутри меня уже давно поселилась уверенность в том, что невозможность забеременеть — обратная сторона подарков, доставшихся мне от генерала. Поэтому мне и чудится время от времени его наблюдающий взгляд, его присутствие. Давно пора усвоить: в мире не существует внезапных благ, за которые можно расплатиться по дешевке. Судьбой мне был предназначен только один ребенок, и я его убила. Никогда не перестану себя казнить! Это преступление в моей жизни не сможет сравниться ни с чем другим. Здесь не на кого переложить хотя бы половину чувства собственной вины, не с кем разделить ответственность. Осталось только принять наказание и смириться.

Наверное, через какое-то время мне удастся уговорить Егора и маму — она-то хоть и молчит, но тоже самозабвенно мечтает о внуках — усыновить ребенка. В России столько детских домов, столько малюток, чьи родители лишены родительских прав или сами бросили своих малышей. А мы бы прекрасно справились, воспитали. У нас, в отличие от многих, все-все для этого есть. В общем, нужно будет только разобраться с формальностями и процедурами — тем более если уж я что решила… А лучше усыновить сразу двоих. Девочку и мальчика из одного детского дома. Чтобы им не было поначалу так непривычно и страшно на новом месте. Боже мой, как сильно я стала бы их любить — за того, потерянного ребенка! Мама, пока силы есть — шестьдесят два еще не возраст, — с радостью во всем поможет. Егор, у меня даже сомнений в этом нет, будет прекрасным папой, а я постараюсь наконец научиться быть женщиной. Чтобы заменить нашим деткам настоящую мать. Приложу все усилия, всю волю: я же настырная — справлюсь.

Я даже прикрыла глаза, размечтавшись о счастливом семейном будущем. Сделаю из своего кабинета детскую игровую заодно с библиотекой, и по вечерам мы будем садиться всей семьей прямо на пол — на пушистый ковер — и читать вслух сказки. И обязательно стихи. Не знаю, с чего именно следует начать. Я же так давно была ребенком! Да и если честно — была ли? Хотя нет, почему же, совершенно точно знаю! Начну-ка я с главного: «Что такое хорошо и что такое плохо?» Владимира Маяковского. Что может быть в этой жизни важнее, чем с детства разложить все в душе и сердце человека по правильным полкам?

Content

Машкова Диана Нежное солнце Эльзаса

Диана Машкова. Нежное солнце Эльзаса

Часть первая. Отпуск

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая. Работа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть третья. Служебное расследование

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть четвертая. Страсбургский роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Эпилог