И.Халифман

ПАРОЛЬ СКРЕЩЕННЫХ АНТЕНН

ОНИ ЛЕТЯТ ПО ЗАДАНИЮ

РАССКАЗ О БАНКЕ С СОТОВЫМ МЕДОМ

В ГОДЫ войны на одной пасеке небольшим осколком насквозь пробило крышку улья. Дыра была не очень большая, но крышкой все равно решили не пользоваться. Отнесли ее за пасечный домик под навес и здесь положили до того времени, когда появится возможность заняться починкой. Положили и, как случается, забыли.

Пролежала она под навесом несколько лет, а хватились ее, когда она позарез понадобилась и когда ремонтировать было совершенно некогда.

Нет нужды описывать здесь все обстоятельства; скажем только, что улей так и покрыли дырявой крышкой, а изъяном решено было воспользоваться, чтобы между делом провести маленький опыт.

Дырку в крышке ничем не заткнули, а только прикрыли пустой стеклянной банкой, причем поставили ее не на донышко, а наоборот, дном вверх. Разумеется, пришлось банку укрепить. Все сооружение — дырявую крышку и укрепленную на ней стеклянную банку — накрыли темным коробом. Холстину же, которой обычно прикрывают сверху рамки в улье, здесь, под крышкой, с одного края несколько отогнули.

«Позвольте, — разведут руками знатоки, — но ведь в таком случае пчелы могли свободно проходить из гнезда сквозь дыру в крышке и проникать в пустую банку?»

Совершенно верно! Могли. И холстину на потолочине для того-то и отогнули, чтобы пчелы свободнее в стеклянную банку пробирались.

Они в самом деле пробирались сюда и, хотя прозрачная тонкая посудина из бесцветного стекла вряд ли была для них слишком удобна, стали ее с каждым днем усерднее обживать, осваивать.

Это и было целью опыта.

Прошло несколько дней, и ко дну стоявшей вниз горловиной банки пчелы приклеили основу сотов. Их довольно быстро отстраивали сверху вниз и сразу принялись заливать готовые ячейки необыкновенно чистым, как бы искрящимся медом.

А пчеловод, снимая короб, которым были прикрыты крышка и банка, смотрел и другим показывал, как в улочках под стеклом пчелы копошатся между впаянными в банку сотами из самого белого, какой только можно себе представить, воска.

Вскоре пчелы начали запечатывать ячейки восковыми крышечками. Когда через некоторое время банку с сотовым медом стали снимать, ее пришлось отрывать с усилием, так прочно она была припаяна к крышке пчелиным клеем — прополисом.

Теперь банку поставили обычным образом, дном вниз, и дали пчелам возможность самим выбраться из нее и слететь в улей.

И вот тонкая прозрачная посудина заполнена светлыми, почти белыми сотами, которые снизу доверху запечатаны тонкой восковой пленкой. Под ней — зрелый мед… Недаром банка стала такой увесистой.

Вся эта история так подробно рассказана здесь лишь потому, что стеклянная банка с сотовым медом была в некотором смысле маленькой копией одного из стеклянных ульев выдающегося деятеля ломоносовской эпохи — Петра Ивановича Рычкова.

Но об этих необычных ульях и их владельце следует рассказать отдельно.

УЛЬИ ПЕРВОГО ЧЛЕНА-КОРРЕСПОНДЕНТА ПЕТЕРБУРГСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

НА РЕДКОСТЬ богата и насыщенна была жизнь Петра Ивановича Рычкова.

Он первый с научной целью посетил некоторые отдаленные окраины государства Российского, первый подробно описал эти районы, первый изучил многие, до него никем еще в России не исследованные явления природы. Неудивительно, что именно он оказался и первым ученым, удостоенным звания члена-корреспондента Петербургской академии наук.

Путешественник, географ, экономист, естествоиспытатель, П. И. Рычков известен своими сочинениями на разные темы. Он первый опубликовал на русском языке и сочинение о пчелах, в котором наряду с рассказами «пчеляков, живущих в Оренбургском, Казанском, Симбирском, Алаторском и Арзамасском уездах, русских, татар, мордвы и чуваш», приведены также и его собственные наблюдения.

Надо сказать, что два века назад изучать пчел было куда сложнее, чем сейчас.

Разумеется, и тогда ничего трудного не было в том, чтобы изловить пчелу и, хоть мертвую, хоть живую, рассмотреть под увеличительным стеклом. Но изучение одной пчелы не много может сказать исследователю о том, как живут пчелиные семьи. Ведь пчелы живут не в одиночку, а семьями, насчитывающими десятки тысяч насекомых в одном гнезде. Два века назад их содержали не в ульях с разборными сотовыми рамками, как сейчас, а в толстых выдолбленных деревянных колодах или сделанных из коры «кузовых ошитках», куда можно было заглядывать только через небольшое окошечко — должею. Но много ли в такое окошечко увидишь? Верхушки сотов, не больше! А что творится там, в недрах гнезда?

Неудивительно, что пчеловоды давно стали искать способ содержать пчел в ульях с прозрачными стенками, чтобы можно было заглядывать внутрь пчелиного гнезда, не раскрывая его.

Уже в сочинениях о жизни и быте жителей Древнего Рима упоминаются ульи со слюдяными глазками или ульи из прозрачного рога. Историки описывают также гончарные ульи с глазками из прозрачных камней, из слюды. Подобными ульями некоторые богатые римляне украшали свое жилье. Сквозь смотровые глазки этих ульев иногда удавалось кое-что рассмотреть.

Считается, что первые наблюдательные ульи, еще не похожие на современные, появились в середине XVII века, лет триста назад. Это было что-то вроде стеклянного колокола, под которым содержались пчелы.

В XVIII веке стеклянный улей для пчел построил знаменитый французский ученый-математик, член Парижской академии наук Маральди. Его именем, между прочим, названа одна любопытная стереометрическая фигура — пирамида, образованная тремя ромбами. Другой французский ученый — Рене де Реомюр, имя которого увековечено, в частности, шкалой термометра и шеститомными мемуарами по естественной истории насекомых (один том этого сочинения посвящен пчелам), тоже пользовался в работе стеклянными ульями. Он подробно описал применявшиеся им ульи со стеклянными смотровыми стенками и ставнями к ним в вершине и в основании, а также плоские ульи с двумя стеклянными стенками.

Подобные ульи устроил у себя и П. И. Рычков.

Посетивший село Спасское, где жил Рычков, академик Лепехин сообщал в письме от 30 августа 1768 года, что он проводит время «в рассматривании любопытных упражнений (П. И. Рычкова) над пчелами, которых сообщества таинства испытуя, употребляет он улей, сделанный наподобие того, какой в таких же упражнениях употребляем был славным насекомых испытателем Реомюром».

Это был у Рычкова не единственный улей. Пчелы жили у него также и в стеклянном улье «величиной более полуведра». Наблюдения, сделанные в этом большемерном подобии уже известной нам банки с сотовым медом, Петр Иванович Рычков проверял в другом улье, с прорезанными в два ряда окошечками, «величиной каждое по четверти квадратной, в кои велел вставить стеклянные окончицы».

Все эти стеклянные ульи П. И. Рычков и называл «примечательными», то есть такими, в которых легко вести наблюдения и примечать интересные явления. П. И. Рычков так и писал одному из своих друзей: «Делаю опыты мои над пчелами, примечая движения их…» Но ульи эти еще и потому примечательные, что в них взору наблюдателя открываются впечатляющие, примечательные подробности многих событий пчелиной жизни.

Стеклянные ульи П. И. Рычков применял в 70-х годах XVIII века, то есть примерно лет за двадцать до событий, описываемых в следующей главе, рассказывающей об одном слепом, который сумел увидеть в улье и узнать о жизни пчел больше, чем все изучавшие их до него зрячие.

СЛЕПОЙ НАТУРАЛИСТ И ЕГО ПЧЕЛЫ

В РЯДУ слепых, прославившихся делом своей жизни, швейцарский натуралист Франсуа Гюбер занимает особое место.

В разные времена и в разных странах Земли известны были лишенные зрения поэты, писатели, философы, математики, музыканты, изобретатели, даже скульпторы. Что касается Гюбера, он был и пока еще остается единственным слепым исследователем природы.

Гюбер был поражен слепотой совсем молодым — на пороге своей творческой жизни. Что его ожидало? Существование человека, который во всем зависит от других и ничего другим дать не способен. Жизненный путь, бесплодно совершаемый в кромеш-ной тьме.

Слепой Гюбер сумел преодолеть последствия поразившего его несчастья.

В предисловии к первому тому своего сочинения Франсуа Гюбер писал… Впрочем, это не совсем верно: Гюбер не написал свое сочинение, а продиктовал его. Итак, Гюбер рассказывал:

«Публикуя свои наблюдения над пчелами, я не скрою, что наблюдения эти делались не собственными глазами, так как я еще в молодости, вследствие целого ряда несчастных случаев, потерял зрение. Но с потерей зрения я не утратил любви к науке и потому заставлял читать себе лучшие сочинения по физике или естественной истории, причем чтецом моим был слуга мой, уроженец кантона Во, Франциск Бюрнан, который проявлял особую любознательность ко всему тому, что он мне читал».

Из встречи слепого Гюбера с Бюрнаном выросло содружество, плоды которого уже пережили почти два века и которые всегда будут жить в памяти людей.

«Склонность Бюрнана к науке быстро превратилась в страсть, — рассказывал Гюбер далее, — и я стал с уверенностью доверять ему настолько, что считал хорошо виденным все то, что я видел его глазами. Мы начинали с того, что стали наблюдать пчел в ульях со вставленными в них стеклами и повторили все опыты Реомюра».

Это было не просто повторение пройденного. Бесконечно много нового увидел в недрах пчелиной семьи мысленный взор слепого Гюбера, опиравшегося на помощь Бюрнана — своего поводыря на путях познания. Успеху Гюбера и Бюрнана немало способствовало то, что они использовали стеклянные ульи, значительно усовершенствованные по сравнению с теми, что были в моде у древних римляй.

Исследователи жизни пчел и до Гюбера часто поселяли пчел между двумя рамами окна. Если после того просверлить во внешней раме леток, то откроется выход на волю и пчелы смогут свободно вылетать для сбора корма, смогут здесь жить. Но при этом они покрывают стекло стенок то плотным слоем прополиса, сквозь который невозможно ничего рассмотреть, то восковыми узорами, то плоскими полосами, то даже сплошной завесой односторонних сотов. Кроме того, пчелы, живущие между рамами окон, выстраивают здесь два параллельно висящих сота, и большая часть обитателей гнезда размещается между сотами так, что их жизнь, протекающая тут, совсем скрыта от наблюдения.

Потому-то и обрадовались Гюбер с Бюрнаном, когда женевский ученый Шарль Бонне посоветовал им в 1789 году построить плоский стеклянный улей, у которого «боковые стекла настолько приближены друг к другу, что между параллельными стеклами мог бы помещаться всего только один-единственный сот».

Впоследствии было сделано и другое открытие, благодаря которому выяснилось, что если стеклянные стенки хорошо утеплить или прикрыть, чуть-чуть отступив, другим листом стекла, то пчелы, как правило, перестают замазывать стенки клеем прополисом.

В односотовом улье пчелы вынуждены жить при «открытых дверях», как на экране, естественно открывая наблюдателю подробности своего общежития. Здесь проводить наблюдения за пчелами несравненно удобнее, чем в двухсотовом улье Реомюра.

Старый русский пчеловод Н. Витвицкий писал об односотовом стеклянном «примечательном» улье, стенки которого отстоят от края сотов на «расстояние одной пчелы», то есть примерно на полсантиметра:

«Сей улей имеет то преимущество, что пчелы не заклеивают стекла вощинным веществом, отчего во всякое время можно наблюдать их удивительную промышленность, их чудесные инстинкты, их любопытные нравы и изумительные законы».

Пользуясь стеклянным ульем, слепой Гюбер с помощью Бюрнана и смог обогатить естественную историю пчел множеством важных открытий.

РЕФОРМАТОР ПАСЕКИ

РАЗ УЖ РЕЧЬ зашла о самых крупных деятелях, которые заложили научные основы пчеловодства, рядом с именем Франсуа Гюбера по праву должно быть названо имя Петра Ивановича Прокоповича, который имел достаточно оснований для того, чтобы сказать о себе: «Я проникнул в тайны рода пчелиного далее всех моих предшественников!»

Этот человек занимает в истории науки необычное место. В самом деле, сочинений он написал совсем немного, да и те не все собраны, а сейчас уже мало надежды выявить их; многие факты из его биографии до сих пор не установлены, и сомнительно, чтобы теперь удалось это сделать; даже портреты Прокоповича до сих пор не найдены. И все же имя Прокоповича в пчеловодной науке живет и будет жить еще долго после того, как навсегда сотрутся из людской памяти имена многих баловней судьбы, оставивших по себе и портреты, и подробные биографии, и тщательно собранные сочинения, которыми они без пользы для дела умножили число книг, никакого следа в мире не оставивших.

Тем и замечательна, тем и поучительна фигура Петра Прокоповича, что он вошел в науку не книгами, не писаниями, а лишь великим трудом и делами, навсегда изменившими самый облик пчеловодства, преобразованию которого была посвящена его жизнь.

В конце XVIII века, когда Прокопович начинал свою деятельность, мед, собранный за лето пчелами, отбирался из ульев только после того, как пчелы умерщвлялись. Пасечники или продавали ульи с пчелами «на выбой», или сами закуривали пчел в ульях серой, а потом продавали мед, перемешанный с пчелами и воском.

Чтобы покончить с этой дикостью, П. И. Прокопович построил первый в мире разборный рамочный улей — улей с подвижными сотами, заключенными в деревянную раму, и так усовершенствовал способы содержания пчел, что они стали складывать в сотах чистый мед, который легко можно было отбирать, не уничтожая ни самих пчел, ни пчелиный расплод…

Уже на склоне лет, в 1828 году, основал Прокопович на Черниговщине первую в истории пчеловодную школу, воспитанники которой должны были научиться, как он писал, «не умерщвляя пчел и даже поддерживая их существование разными верными способами, навсегда сохранить каждое пчелиное семейство».

Пчеловодное хозяйство Прокоповича насчитывало, около десяти тысяч семей и было, да и поныне остается одним из крупнейших в мире.

Здесь лучшие пчелиные семьи-рекордистки, такие, как «Архангельск» или «Сиам» (на пасеке Прокоповича семьям, как животным, присваивались клички), давали очень большое для тех времен количество меда.

Сотни воспитанников Прокоповича подхватили его дело и в разные концы России и Украины разнесли новое учение, о котором уже современники писали, что оно «дает совершенно новое направление пчеловодству и самое пчеловодство ставит на степень науки».

НА ТОЧКЕ

И ВОТ МЫ на простенькой пасеке…

Весна. За окном — весь белый — сад. Сплошь облиты цветами белоснежные и бело-розовые кроны деревьев. Какими воздушными кажутся они сейчас, пока еще не покрылись ветки зеленью листвы, пока везде светится красота весеннего цветения! И каждый цветок в отдельности непередаваемо прекрасен. Доверчиво раскрыта навстречу солнцу чашечка из чистых, нежных лепестков, окружающих изящную корону тонких тычинок, увенчанных цветной россыпью пыльников, в кольце которых спрятан точеный столбик…

Пчела, подлетающая к этому цветку, уже в воздухе расправляет темный хоботок. Едва опустившись, она сразу пробирается к скрытым в глубине цветочного венчика хранилищам сладкого нектара, копошится среди пыльников, касается рыльца столбика, потом перебегает с одной стороны цветка на другую и продолжает проверять хоботком нектарники. На почти голых и только по краям обрамленных волосками широких голенях задних ножек становятся видны быстро растущие крупинки незаметно собираемой на цветке пыльцы.

Прошло несколько секунд, и пчела покинула цветок, перелетела на другой, рядом.

Здесь она повторяет свои действия и затем перелетает к следующему.

Попробуем, сколько удастся, последить за ней, не выпуская из виду.

С третьего цветка пчела перебралась на четвертый, на пятый… Придерживаемые волосками крупинки пыльцы на голенях задних ножек превратились уже в яркие цветные комочки, да и сама сборщица стала как будто более грузной. Все медленнее и дольше копошится это маленькое ненасытное существо в каждом последующем цветке, пока, наконец, не улетит совсем, с трудом неся в воздухе свое заметно отяжелевшее тельце.

Она полетела из сада к точку.

Током, если не говорить об электрическом токе или о водном потоке — струе, называют также место, куда птицы слетаются для свадебных игр, или расчищенную площадку, на которой охотники при помощи приманок и силков ловят птиц, или еще — догола расчищенный и утрамбованный участок, на котором земледельцы молотят хлеб.

Ток пчеловодов по площади бывает нередко даже обширнее, чем молотильный, но называют его все же уменьшительно — точок.

На расчищенный и выровненный участок точка, приманиваемые стоящими здесь ульями, слетаются, возвращаясь с полей, крылатые сборщицы нектара; здесь собирают пчеловоды свои медовые урожаи.

Так в метком народном слове, слившись в одно, живут разные его значения.

Точок, или пасечная площадка, — это поляна, расположенная в стороне от жилья и хозяйственных построек, обсаженная тенистыми ивами, — кленами, липами, под защитой которых рядами стоят десятки белых, синих, желтых ульев. Один из них — под навесом на весах: по изменению веса улья можно определить, сколько нектара собрали пчелы за день.

В центре поляны — бочонок, от которого по извилистому желобку, сделанному в покатой доске, сбегает непросыхающий ручеек прогретого солнцем пчелиного водопоя.

Вращающиеся плоские коробки воскотопок повернуты скошенными стеклянными крышками так, чтобы тепло лучей выплавляло из сложенных в коробки сотов чистый воск. Здесь собирается лучший из лучших воск-капанец.

В каждом улье живет одна семья, состоящая из десятков тысяч пчел. Недаром улей называют не только пчелиным домиком, но и пчелиным городком.

Воздух пасеки насыщен запахом меда, цветов, воска, разноголосым жужжанием массы носящихся в воздухе пчел.

По усыпанной песком дорожке не спеша шагает человек в синем комбинезоне. Его лица почти не видно; от широких полей шляпы на грудь и плечи спускается скрывающая лицо густая темная сетка. Такая сетка надежно защищает лицо от жалящих пчел и в то же время почти не мешает самому пчеловоду видеть все вокруг.

Подойдя к очередному улью и подымив в леток, пчеловод снимает и отставляет крышку, а на нее кладет лежавшую под крышкой подушку.

Затем, отогнув холщовый потолок пчелиного жилья, он направляет в раскрываемое гнездо густую струю белого дыма, от которого пчелы бросаются к медовым ячейкам.

Пока одни пчелы пьют мед, а другие вьются в воздухе вокруг пасечника, он быстро, но не торопясь, извлекает из улья легкие деревянные рамки с сотами и осматривает их, заглядывая в ячейки.

О том, что здесь можно видеть, проще всего узнать, заглянув в стеклянный улей, который установлен хоть в комнате или у окна, хоть в саду или на пасеке.

Отделенная от наблюдателя только тонким листом прозрачного стекла, с невнятным шепотом и шорохом, возникающим из движений тысяч маленьких созданий, протекает на сотах, послушная своим законам, жизнь семьи пчел. И ночью не прекращается движение на сотах, а днем, особенно в жаркую пору, оно становится неистовым. С утра и до вечера снует взад и вперед по дороге к летку — выходу, прорезанному в стенке улья, — его крылатое население.

Под летком прибита снаружи дощечка, с которой поднимаются в воздух вышедшие из улья пчелы. Жужжа, исчезают они среди деревьев. Навстречу им летят другие. Они грузно опускаются на ту же дощечку и, не останавливаясь, бегут к летку, а отсюда — в гнездо, на соты. Здесь кишмя кишат неразличимо похожие пчелы — шевелящиеся, бегущие, неподвижные, ползающие, мечущиеся.

И в более тихое и спокойное время большинство пчел не стоит на месте, а бежит, ныряет в ячейки и копошится в них, свисает цепями, переплетаясь лапками ножек, кормит друг друга, запечатывает ячейки крышечками, надстраивает соты, что-то приносит и что-то уносит, куда-то улетает и с чем-то прилетает, с кем-то схватывается в смертельном поединке на сотах или у летка.

Пчела-санитар, выбиваясь из сил, тащит труп осы. Не выпуская тяжелой ноши, добирается она до прилетной доски, поднимается в воздух и отлетает прочь.

Вот другие пчелы, уборщицы, веерами крыльев подметают до блеска чистое дно улья.

Невдалеке от летка одна только что прилетевшая пчела отдает другой принесенный корм. Если проследить за прилетевшей, можно видеть, как она вбегает в улей и в самой гуще пчелиной толпы начинает кружиться, расправляя и складывая крылья.

Десятки насекомых выписывают на сотах круги, восьмерки, зигзаги, серпы пчелиных «танцев».

С первого взгляда совершенно невозможно разобраться в этой постоянной суматохе.

Но надо все же вооружиться достаточным запасом терпения и присмотреться для начала хотя бы к тому, что делают в гнезде отдельные пчелы.

Вот одна вползает сверху в пустую ячейку, скрываясь в ней почти целиком. Другая медленно, как сонная, бродит по сотам. Третья, пятясь, выкарабкивается из ячейки, на дне ко: торой лежит, свернувшись клубком, крохотная белая личинка. Четвертая, чрезвычайно юркая и подвижная, скользит мимо всех так быстро, будто ей некогда…

Все это рабочие пчелы — численно подавляющая и самая оживленная часть пчелиного населения.

Кроме них, внимательный взгляд вскоре открывает под стеклом и похожее и не похожее на пчелу создание, значительно более крупное. Не спеша, почти торжественно движется по сотам эта большая пчела. Одни пчелы расступаются, давая ей дорогу, другие бегут за ней следом. А она осматривает все ячейки подряд, всовывая в них голову, и вслед за этим вводит то в одну, то в другую из осмотренных ячеек свое длинное брюшко.

Через мгновение брюшко извлечено из ячейки, а на дне ее отливает жемчужным блеском крохотная пылинка, которая при ближайшем рассмотрении оказывается яйцом.

Это яйцо отложено маткой.

Тому, кто однажды увидел среди пчел матку, второй раз легче найти ее на сотах. С весны и до самой осени она обычно окружена кольцом рабочих пчел, всегда обращенных к ней головами.

Чем чаще будешь наблюдать жизнь, протекающую под стеклом, тем скорее заметишь, что, кроме маленьких рабочих чпчел и крупной матки, на сотах обитают еще другие создания, тоже похожие и одновременно не похожие и на рабочих и на матку. Заметно меньшие, чем матка, но несколько более крупные, чем пчелы, большеголовые, большеглазые, с широким, толстым и густо опушенным по низу брюшком, они или неподвижно дремлют по краям гнезда, или лениво ползают по сотам, без труда расталкивая на своем пути пчел. Это самцы, трутни.

И тут на только что очистившемся на миг от пчелиной суеты участочке сотов отчетливо видно, как пчела, подойдя к трутню, кормит его.

Однако новое наблюдение в тот же миг отвлекает от этого зрелища: оса!

Как она пробралась сюда? Тут не может быть никакой ошибки. Конечно, это оса с ее сильными длинными крыльями, тонким стебельком и желто-черным брюшком, разрисованным таким характерным орнаментом… Сразу со всех сторон налетают на хищника пчелы и в общей свалке становится трудно что-нибудь рассмотреть.

Но вот на поверхности этой толчеи глаз обнаруживает среди массы пчел на сотах одну, с двумя хорошо видными желтыми горошинами на ногах. Мы недавно проследили за тем, как вырастают эти горошины на ножках сборщицы, копошащейся в венчике цветка. Сейчас эта пчела бежит вверх по соту, и желтые горошинки на ее ногах, мелькающие то справа, то слева, отмечают ее путь. Пчела быстро вводит голову в ячейки и ощупывает их усиками, а затем бежит дальше. Однако вдруг, задержавшись на мгновение у одной ячейки, в которую она заглянула, кажется, даже дважды, а то и трижды, пчела сделала какое-то неуловимое движение задними ножками, и ее горошины исчезли.

Каким образом? Куда?

Пока взор скользит по сотам в поисках пропавшего груза, потерян и носильщик.

Приходится взять под наблюдение другую пчелу с горошинами и проследить за ней до конца. Но это занятие срывается еще не раз, пока удастся хорошенько рассмотреть, как, найдя подходящую ячейку, пчела ловко вводит в нее обе задние ножки и мгновенно освобождается от горошин корма. Их можно потом увидеть на дне ячейки — два беспорядочно брошенных пухлых комочка.

Но теперь, может быть, пора оставить в покое пчел и последить за этими комочками?

Что будет с ними?

В таком случае требуется как-нибудь отметить место и не сводить с него глаз. Это не совсем просто, когда вокруг шестимиллиметровой ячейки, взятой под контроль, кипит такая бурная жизнь…

Глаз то и дело отвлекается разными мимолетными событиями, разыгрывающимися по соседству.

Но если все же сосредоточить внимание на одной ячейке, то через какое-то время настойчивость вознаграждается. Вслед за несколькими пчелами, на мгновение заглянувшими в ячейку и проследовавшими далее своим путем, одна пчела повторила обследование и задержалась… Уцепившись лапками за края ячейки, она глубоко вползла в нее и сразу же заерзала как заводная, причем конец ее брюшка то высовывался, то снова погружался в ячейку. А когда измазанная цветной пудрой пыльцы пчела ушла, комочков в ячейке не стало, они оказались истолченными в муку и растертыми по дну.

Так наблюдатель делает для себя одно маленькое открытие.

Может быть, даже он уже слышал, что пчелы трамбуют корм в ячейке, все равно теперь, когда это увидено собственными глазами, явление стало понятнее и проще.

Ну хорошо, а что будет дальше?

А дальше к той же ячейке подходит новая пчела с двумя горошинами на ножках — необязательно желтыми, может быть, и серыми, и красными или сиреневыми — и оставляет здесь два новых пухлых комочка… Потом является еще одна пчела — трамбовщица.

Так загружаются ячейки, никогда, к слову сказать, не заполняемые мучнистым кормом доверху, потому что трамбов-щицам, которые впиваются лапками в края шестигранника, требуется какое-то свободное пространство, чтобы двигаться в ячейке.

Другое дело ячейки, которые заливаются медом: эти заполняются до самых краев, а потом запечатываются восковыми крышечками.

Смутный гул и еле слышный шорох тысяч крыльев под стеклом прерываются вдруг визгливой нотой. Вот над ячейкой стоит, вытянув ножки и приподняв конец брюшка, странная, похожая на бескрылую, пчела. Да нет, она совсем не бескрылая, только крылья ее видны лишь тогда, когда пчела перестает ими махать. Это пчела-вентиляторщица. Должно быть, она машет крыльями очень и очень быстро, раз они не видны.

Вентиляция производится короткими очередями, через мгновение пчелу уже не найти в массе других.

И все же в неописуемой суматохе улья есть какой-то свой порядок. Его, правда, непросто рассмотреть даже здесь, где в поле зрения находится сравнительно немного пчел, живущих на одном-единственном соте. В настоящем пчелином домике, в обыкновенном улье, сотовых рамок может быть и десяток, и два десятка, и больше. Рамки с сотами могут висеть одни над другими в два, даже в три яруса, образуя в таком случае нечто вроде высотного здания, населенного иной раз сотней тысяч пчел и даже больше.

Как же они живут здесь?

В ПЧЕЛИНОМ УЛЬЕ

ПЧЕЛИНОЕ поселение запрятано в глухой деревянный короб. Внизу, с одной стороны, через узкую щелку летка просачивается скупой свет, выхватывая из темноты небольшую часть квадратной площади.

Над этой гладкой, до блеска вычищенной и навощенной пчелами площадью (дном улья) низко нависли сотовые рамки, каждая высотой примерно в пятьдесят этажей, вернее, в пятьдесят горизонтальных рядов ячеек.

Все соты в общем более или менее одинаковы по размеру и устройству. Длинные и узкие, они смотрят в обе стороны тысячами ниш, ведущих в глубокие шестигранные ячейки.

И это огромное гнездо выстроено из воска маленькими пчелами?

Теперь каждому известно, что его действительно выстраивают пчелы и что воск для строительства сотов они выделяют из себя подобно тому, как пауки выделяют паутину. Однако не все знают, что ученые в течение двадцати веков — две тысячи лет! — искали разгадку тайны происхождения воска. Из старинных книг можно видеть, что раньше считалось, будто воск образуется растениями на стеблях и на цветках, откуда пчелы его якобы собирают и сносят в свои гнезда.

Дикие медоносные пчелы обитают в дуплах деревьев, в расселинах скал, в небольших нишах пещер. Мы уже знаем, что когда-то пчел разводили в выдолбленных колодах, — это на Севере; на Юге их и сейчас часто содержат в круглых плетеных соломенных ульях. В некоторых заморских странах пчел поселяли в пузатые гончарные посудины, в глиняные трубы. В современных деревянных, плотно собранных из досок ульях или в ульях из прессованной древесины, а в последнее время уже и из пластмассы устройство гнезда остается в общем одинаковым.

Отвесно опускаются прикрепленные к потолку параллельные пласты сотов, разделенных узенькими улочками, в которых круглые сутки копошатся обитатели гнезда. Ширина улочек соблюдается пчелами строже, чем толщина сотов. Соты имеют в среднем 25 миллиметров в толщину, но могут иметь и 20, а в других случаях и 30 и 40 миллиметров. А вот в улочке редко когда бывает больше или меньше 10–12 миллиметров, примерно раза в два больше средней высоты пчел, что и позволяет им спиной к спине двигаться по двум рядом висящим сотам.

Пространство, ограниченное стенками улья, все застраивается восковыми пластами, состоящими сплошь из шестигранных ячеек емкостью примерно по четверти кубического сантиметра каждая.

В высотном улье, заселенном сильной, многомушной, как говорят пчеловоды, семьей, может быть и четверть миллиона таких ячеек.

Если бы все ячейки использовались пчелами беспорядочно, сутолока в улье стала бы катастрофической. Но этого здесь нет.

В лучше всего проветриваемых районах улья, обычно в центре, в нижних этажах сотов и поближе к летку размещен «расплод», то есть яйца, личинки, куколки.

Зона сотов, занятая расплодом, подобно желтку в белке яйца, окружена со всех сторон слоем ячеек, в которых хранятся запасы цветочной пыльцы. Это мучнистый белковый корм пчел, пчелиный хлеб — перга.

За рядами ячеек — сусеков и чуланов — лежат районы медовых ячеек — склады меда. Наиболее ценный и заманчивый для врагов корм упрятан в самые дальние от входа углы — к стенкам и потолку.

Весной, когда в семье подрастает много новых пчел, часть сотов, занятая расплодом, расширяется за счет опустевших за зиму продовольственных складов. К осени склады с запасами кормов снова занимают больше места.

Форма и размеры ячеек в разных участках сотов сходны, но не совсем одинаковы. В центральной зоне, где воспитывается расплод, ячейки имеют глубину примерно 11 миллиметров. Окраинные же — по самым границам и по верху сотов — складские ячейки с медом несколько крупнее и глубже. По этим ячейкам особенно хорошо можно видеть, что ось их не строго горизонтальна, а несколько скошена книзу. Угол наклона совсем не велик, но достаточен, чтобы мед не вытекал из ячейки.

Самый верхний край сотов, впаянный в горизонтальную планку рамки, состоит не из шестигранных, а из пятигранных ячеек, которые тоже заливаются медом.

В зоне окраинных медовых сотов немного холоднее, чем в центре. Здесь, в центральной части гнезда, когда в ней находится расплод, неизменно поддерживается температура около 35 градусов. Только при такой температуре нормально развиваются яйца, личинки, куколки.

И личинки и куколки, развиваясь, выделяют много тепла. Это трудно себе представить, но того количества калорий, которые за две недели выделяет пчелиный расплод в десяти ульевых рамках, достаточно, чтобы вскипятить бочку воды.

Неудивительно, что тепло живого гнезда явственно ощущается, особенно в холодную пору.

Чем сильнее семья и чем больше объем занимаемого ею улья, тем значительнее разница температуры в центре и по краям. Благодаря этому здесь само собой возникает движение воздуха. Оно поддерживается и направляется пчелами-вентиляторщицами. Чем выше температура в гнезде, тем больше здесь этих пчел.

На сотах, по дну, до прилетной доски, то реже, то гуще цепями стоят пчелы-вентиляторщицы. Обращенные головами в одну сторону, они дружными и согласованными взмахами крыльев направляют воздушный поток к летку.

Если взять дымарь, из носика которого тянется вверх тоненькая струйка дыма, и поднести его к летку, то у одного края струйка дыма будет отгибаться от летка, как если бы ее старательно оттуда кто-нибудь выдувал, а у другого будет с силой втягиваться в улей.

В жаркую пору года и в жаркие часы дня вентиляторщицы понижают температуру в гнезде до нужного уровня.

Пчел, о которых здесь рассказывается, по-латыни называют либо Апис меллифера, то есть сносящие мед, либо Апис меллифика, то есть делающие мед. Пчелы «делают мед», подсушивая и сгущая нектар. При этом воздух, насыщенный парами воды, удаляется вентиляторщицами из улья. Сотни пчел в улочках меж сотов растопыренными крыльями обвевают, проветривают открытые ячейки с личинками или со свежим, «сырым» нектаром.

Холодный воздух, всасываемый пчелиной вентиляцией, важен, между прочим, также и потому, что, омывая соты, он не дает размягчаться воску, который уже при 62 градусах начинает плавиться.

Недаром в жаркие дни, когда та или иная семья не справляется почему-либо с охлаждением гнезда, тысячи обитателей улья выкучиваются из летка, облепляя стенку и свисая сплошным темным клубом — «бородой».

Борода — верный признак того, что вентиляция гнезда недостаточна.

Вот что писали в старых книгах знатоки дела по поводу пчел, образующих бороду:

«Соты, наполненные и отягощенные медом, бывают размягчаемы излишнею теплотой до того, что легко обрушивались бы и тяжестью своею задавили пчел, если бы каждая из них в таком случае не всасывала в себя частицы меда и не выносила ее во внутренностях своих на верх улья… Часть пчел остается внутри жаркого жилища и беспрерывно поднимает ветер крылышками своими для уменьшения опасного жара… Кто желает на деле убедиться, выносят ли пчелы мед на поверхность своего жилья в описанном случае, тому стоит только взять пчелу, ползущую на улье, и раздавить ее: из нее вытечет меду с большое конопляное зерно…»

Деятельность пчел-вентиляторщиц тесно связана в жизни семьи с деятельностью пчел-водоносов и пчел-цистерн. Они-то и снабжают водой сотоград.

Пчелы крайне болезненно переносят длительное отсутствие влаги. Весной и летом после нескольких дней затяжной непогоды, едва утихнет дождь, тысячи пчел вылетают из ульев на водопой. Рассыпаясь по земле, покрывая берега лужиц, садясь на мокрые стебли и листья растений, они с лихорадочной поспешностью опускают хоботки в мокрый песок, в самоцветы сверкающих на солнце капель и жадно сосут воду.

Уже с весны хорошей пчелиной семье требуется в неделю литра полтора и больше воды.

Летом в ульях почти всегда хранится запас влаги. Об этом долго не знали даже внимательные наблюдатели. И понятно почему: никто никогда не видит в улье никакой воды.

Стоит, однако, напоить пчел подкрашенной (разумеется, безвредными красками) водой, и сразу обнаружится, что запасы, доставляемые в улей пчелами-водоносами, переливаются ими в зобики других пчел. Эти живые резервуары воды (пчелы-цистерны) с раздутыми боками без движения дремлют на окраинах сотов, и вокруг зоны ячеек, занятых личинками.

Проследив путь подкрашенной воды в улье, ученые установили, что пчелы разбавляют водой личиночный корм, а в жаркие дни разбрызгивают воду на сотах, снижая слишком высокую температуру и поддерживая нормальную влажность воздуха.

В самые сухие дни на верхней стенке ячеек, в которых развиваются личинки, висят мельчайшие брызги воды.

Интересно, что пчелы могут добираться до воды и без помощи зрения: в опытах пчелы, у которых глаза были залиты темным, «слепым», лаком, прекрасно находили воду. Они обнаруживают ее по степени влажности воздуха, остро воспринимаемой усиками. Пчела с нормальным зрением, но с остриженными усиками не замечает воды, даже когда она тут же, рядом.

Картина жизни воскового селения останется неполной, если не сказать о существующей здесь санитарной службе — о пчелах, которые чистят друг друга, убирают соты, ячейки, дно, освобождая гнездо от разного мусора, от трупов насекомых, от следов, оставленных неопрятными трутнями. Рабочие пчелы в этом отношении представляют собой образец аккуратности: здоровые, они никогда в улье не пачкают.

Труп зажаленной насмерть огромной бабочки «мертвая голова», которая пробралась в улей, чтобы полакомиться медом, не говоря уже о прожорливой мыши-воровке, пчелам никак не вынести из гнезда, и они одевают его здесь же, на месте, в воздухонепроницаемую оболочку из клея прополиса. Так же обходятся пчелы и с улиткой, которая на свою беду вползла в гнездо.

Если подбросить в гнездо шарик нафталина или какого-либо другого остро пахнущего вещества, пчелы и с ним поступят таким же образом.

Воздух в гнезде здоровой пчелиной семьи всегда свеж и чист.

КАК СТРОЯТСЯ СОТЫ

РАЗНЫЕ ВИДЫ пчел сооружают различные круглые или граненые ячейки с гладкими или ребристыми донышками, широкие или удлиненные, горизонтальные или вертикальные, односторонние или двухсторонние, собранные то в открытых, то в закрытых гнездах разного типа и устройства.

Одиночная дикая пчела-землеройка — коллета, например, — изнутри полирует свою ячейку глазурью, подобной лаку. Полируют подземные ячейки и общинные пчелы-землеройки— галикты. Пчелы-халикодомы устраивают себе жилье на камне. В дереве высверливают гнезда пчелы-плотники. Из листьев в виде мешочка-наперстка сшивают себе обиталище листорезы-мегахилы. Чернополосые, с красными пятнами антидии-шерстобиты делают гнездо из свалянного в прочный войлок пушка растений. Антидии-смолевщицы строят ячейки, собирая их в шар, покрытый оболочкой из смолы хвойных деревьев и песка.

Среди всех пчелиных наиболее сложное гнездо сооружают медоносные пчелы. Мы уже знаем, что оно состоит из нескольких двухсторонних сотов, каждый из которых представляет собой тысячи расположенных параллельными рядами маленьких шестигранных призм. Добавим, что основание каждой призмы построено из трех ромбов. Эта фигура, известная под названием «пирамида Маральди», и упоминалась выше, в главе об ульях П. И. Рычкова.

Строгие геометрические пропорции ячеек давно обратили на себя внимание математиков. Их самые точные расчеты показали, что пчелы единственно возможным для данных условий способом на практике решили труднейшую, можно даже сказать, головоломную задачу по стереометрии: затрачивая на устройство сотов наименьшее количество воска, они сооружают из него ячейки, вмещающие наибольшее количество меда.

Вычисления показали, что такая цель может быть достигнута, если острые углы тех трех плоскостей, которые образуют пирамидальное основание каждого шестигранника, имеют по 70 градусов 32 минуты. Именно с такими острыми углами и строят пчелы грани основания своих ячеек.

До сих пор сохранилось предание о том, как один математик, проверяя решение «задачи пчел», получил ответ, не сходившийся с прежним. Он объявил, что старые расчеты неверны и что острый угол должен быть равен 70 градусам 34 минутам. Вокруг этого вопроса развернулись бурные споры. Они разрешились самым неожиданным образом. У берегов Англии затонул корабль, и, когда следствие стало выяснять причины его гибели, оказалось, что судно было неправильно построено: кораблестроители пользовались одним старым английским изданием логарифмических таблиц, с неисправленными опечатками.

Это были таблицы того же издания, которым пользовался и незадачливый математик.

Когда же он проверил свой вычисления по точным таблицам, результаты получились те же, которые наблюдаются в натуре — у пчел.

Недаром ученые считают строительное искусство пчелы «самым удивительным из всех известных инстинктов». Об этом не раз упоминал в своих сочинениях и Чарлз Дарвин.

Раньше думали, что молодые пчелы перенимают умение строить соты непосредственно от своих старших сестер, у которых они будто бы и могут наглядно, на практике обучаться строительному искусству. Однако и в ульях, из которых удаляют всех старых пчел, молодые пчелы, не имеющие никаких опытных руководителей, через какое-то время принимаются сооружать соты и строят их вполне успешно. Способность строить гнездо у них врожденная, наследственная.

Но архитектурные таланты пчел не исчерпываются одним только умением сооружать новые или чинить и восстанавливать поврежденные соты.

К концу лета в каждом гнезде начинается подготовка к зиме. При этом прежде всего тщательно прошпаклевывается потолок. Пчелы иногда довольно густо обмазывают его изнутри слоем крепкого клея прополиса. Тот же клей пчелы используют, когда сужают на зиму вход в гнездо. В летке оставляется открытым лишь совсем тесный проход.

Применяемый во всех таких работах клей прополис пчелы собирают с почек деревьев некоторых пород — тополя, например. Заготовка ведется обычно в жаркие часы дня, когда послеполуденное солнце хорошо разогревает клеевую массу и делает ее более мягкой. Пчелы вгрызаются в нее и, помогая себе изо всех сил передними ножками, отрывают крупицу за крупицей, разминают их челюстями и перекладывают на задние ножки.

Работа подвигается очень медленно, и на сбор одной ноши прополиса может уйти чуть ли не час работы.

Пчела, прилетевшая в улей с прополисом, сама не сбрасывает груза, как это делают сборщицы пыльцы. Она пробирается к верхней рейке рамки, и здесь ее находят пчелы, занятые отделкой гнезда. Когда им требуется клеевой строительный материал, они отщипывают клей по кусочку. Сделать это нелегко, и обеим пчелам — разгружаемой и берущей — приходится при этом как следует потрудиться.

Оторвав крупицу прополиса, строительница сразу пускает его в дело.

Пока продолжается разгрузка — а она тянется иногда часами, — сборщица спокойно стоит на одном месте, ждет. Это было бы, очевидно, невозможно, если бы пчелы, проходящие мимо, время от времени не кормили ее.

Наконец с ножек сняты последние комочки клея. Сборщица свободна. Если за это время не похолодало, она еще раз вылетает за прополисом и, вернувшись, опять становится где* нибудь на тех же верхних рейках.

При сборе прополиса пчелы не особенно разборчивы и могут иной раз отделать гнездо клеем самого необычного происхождения.

Однажды пчелы покрыли изнутри улей какой-то яркой, небесного цвета массой. С чего же она была собрана? Оказывается, с соседней ограды, недавно окрашенной голубой краской.

Прополис может обладать совершенно неожиданными свойствами. Секрет успеха скрипичных мастеров Кремоны (Италия) заключался, видимо, в том, что дерево для их волшебно-певучих скрипок отделывалось чистейшим прополисом.

По-видимому, сбор прополиса есть тоже одна из жизненных потребностей пчелы. В сочинениях многих пчеловодов подробно описаны случаи, когда в конце лета на прилетных досках перед ульями собираются сотни пчел, которые стоят рядами и ритмично движутся, низко опустив головы.

Они пропускают сквозь свои «кусачки» и как бы обгладывают тонкие волоконца древесины, отделяемые. с поверхности доски.

Когда-то в этих сценах видели осенние празднества пчел, отмечающих таким странным образом окончание сбора нектара. Теперь доказано, что «строгальные игры» связаны с заготовкой прополиса.

Строительство сотов может идти в улье необычайно быстро. Иной раз тысячи ячеек вырастают за сутки.

Сплошными гирляндами свисают пчелы с верхних планок. Они висят параллельно плоскости будущих сотов. Пчела, находящаяся в голове, в вершине каждой живой цепи строитель-' ниц, лапками двух передних ножек впилась в брусок рамки, а задними держит передние ножки нижней пчелы, которая, в свою очередь, держит задними ножками третью. Так, одна за другой, они висят иногда до самого дна улья.

Пчелы висящих рядом цепей связываются друг с другом средними «ножками.

Зобики пчел-строительниц, висящих в гирлянде, наполнены медом, взятым из запасов семьи. В этих пчелах мед превращается в воск, который тонкими прозрачными пятиугольниками отделяется через особые железы между кольцами нижней стороны брюшка.

Один килограмм чистого воска — это четыре-пять миллионов таких пятиугольных пластин. Пчела, в которой созрел воск, отделяется от гирлянды, взбегает вверх и ловко снимает с себя выделившиеся пластинки, задними ножками перекладывает их в челюсти, разжевывает и затем прикрепляет к потолку дупла или к верхней рейке рамки.

Когда первая крупица воска положена, вернее, приклеена, в нее добавляются и вминаются новые и новые. Затем, израсходовав весь свой запас воска, пчела убегает, и ее сменяет новая, продолжающая дело с того самого места, где остановилась предыдущая.

Одна за другой наращивают пчелы все время разжевываемый, мягкий, липкий восковой валик. Он быстро превращается в губчатую, пористую массу и постепенно растет сверху вниз, повисая над пространством, в котором ведется стройка.

Опускаясь все ниже, восковая основа постепенно дорастает почти до самого дна улья. В то же время наверху с обеих сторон сотов орудуют другие пчелы, которые формуют основы ячеек. Отделка их будет довершена третьими. Рядом таким же образом строятся соседние ячейки.

Вся эта кажущаяся совершенно беспорядочной масса из сотен и тысяч пчел быстро строит растущее вширь и в длину и сразу застывающее тонкое восковое кружево сотов.

Но нам пора уже поближе познакомиться с искусными строителями этого удивительного воскового сооружения.

ПЧЕЛА И ЕЕ ОРУДИЯ

ПЧЕЛУ ВСЕ знают. Однако знают только так называемую рабочую пчелу, а еще точнее — только взрослых рабочих пчел. Что касается молодых пчел, их могут видеть лишь те, кто заглядывает в ульи: молодые пчелы не вылетают из гнезда.

Впрочем, молодая, только что появившаяся на свет рабочая пчела по внешности почти не отличается от старой: пчела ведь не бывает маленькой, растущей. Она сразу рождается взрослой и, как говорят энтомологи, совершенной, образованной. Длина ее примерно 12–14 миллиметров, высота 5–6 миллиметров, вес натощак — около одной десятой грамма. В пчеле, нагруженной пищей, бывает до полутора десятых грамма. Но она способна поднимать в воздух еще большие тяжести: вылетая из улья с трупом осы, например, пчела несет почти две десятых грамма, то есть вдвое больше, чем весит сама.

Темная голова, сидящая на белом тяже шеи (его можно увидеть, когда пчела наклоняет голову), темная грудь с двумя парами крыльев и тремя парами ножек, постоянно подвижное брюшко — вот, собственно, вся пчела.

При таком беглом обзоре она ничем не примечательна.

Но ее необходимо рассмотреть под увеличительным стеклом.

Тут прежде всего неожиданно обнаруживается, что голова пчелы покрыта седой щетинкой.

По бокам головы расположены два больших черных глаза. Тому, кто не рассматривал их под микроскопом, трудно поверить, что они состоят примерно из пяти тысяч трубчатых столбиков-фасеток каждый. На темени размещены три простых маленьких глаза.

В самый яркий солнечный день пчела выходит из темного гнезда и летит, смотря во все десять тысяч немигающих боковых глаз и в три глаза на темени.

Казалось бы, имея столько глаз, пчела должна отлично видеть и уж во всяком случае различать цвета. Однако зрение у нее слабое, а в красках она и вовсе плохо разбирается. Красный цвет, например, она не воспринимает, смешивая его с темно-серым; зеленую краску путает с синей и желтой. Она хорошо различает только белое, желтое и синее. Зато ее глаза воспринимают темный для человеческого зрения ультрафиолетовый свет и, по мнению некоторых специалистов, способны видеть сквозь листья растений, сквозь лепестки цветков так же ясно, как мы видим сквозь стекло.

Глаза занимают верхнюю часть головы. Нижняя ее часть образована челюстями, которые клещами раскрываются в стороны. Книзу спускается узкий хоботок, общая длина которого составляет почти половину длины всего тела. В спокойном состоянии хоботок поджат к телу снизу, а в действии выпрямляется, отгибаясь, как лезвие перочинного ножа.

С помощью хоботка пчела высовывает нектар со дна глубоких цветков. Если в цветке мало нектара, она вылизывает его «ложечкой» — кончиком мохнатого язычка.

Пчела может справиться и с сухим кормом: сахар, например, она обильно смачивает слюной и водой, а потом всасывает раствор.

Вкус у пчелы довольно развит. Кислое и соленое она отчетливо различает, но от сахарина, который кажется человеку таким сладким, отказывается. В то же время сахар, смешанный с хинином, пчелы берут не менее охотно, чем чистый, явно не замечая горечи.

Органом вкуса у рабочей пчелы служит не один только язычок: пчела, вступившая хотя бы одной ножкой в каплю сахарного сиропа, сразу отгибает хоботок и принимается вычерпывать или искать корм, чего она обычно никогда не сделает, если ступит ножкой в каплю чистой воды или соленого раствора.

Очевидно, вкус корма может распознаваться и ножками пчелы. Он распознается, как теперь выяснено, также и ее усиками.

Длинные членистые усики пчелы постоянно находятся в движении. Подобно волоскам, разбросанным по всему телу, они служат органами осязания. В усиках же расположены и обонятельные клетки. Пчелы с остриженными усиками теряют способность находить корм по запаху.

Получается, что вкус корма пчела может воспринимать, хотя, может быть, и неодинаково ясно, и язычком, и ножками, и усиками.

А вот как воспринимаются пчелой звуки, еще не установлено. До сих пор вообще считалось, что пчела совсем глуха, хотя способна улавливать даже самые легкие сотрясения предметов, на которых находится.

Теперь стало известно и другое.

Если с помощью электрогенератора, установленного на определенное число колебаний, воспроизвести звук, издаваемый молодой, новорожденной маткой, то можно увидеть, что рабочие пчелы, как и при звуке естественного голоса матки, на мгновение замирают. Больше того: на этот звук откликаются и зрелые матки, еще не вышедшие из своих восковых колыбелей.

Даже самый слабый звуковой сигнал, отправляемый людьми через электрогенератор, определенно может доходить до пчел.

Недавно с помощью прибора, записывающего коротковолновые звуковые колебания, исследователям удалось зарегистрировать невоспринимаемые вообще человеческим слухом голоса различных пчелиных семей: и беззвучное «пение» массы пчел, слетевшихся на кормушку с медом; и призывные сигналы пчел, толкущихся у летка улья и на прилетной доске; и даже ультразвуковые сигналы, которые подает летящая пчела.

Начав изучение всех этих ультразвуков, производимых пчелами, исследователи пчелиной жизни вступили в область, где еще все неизвестно и где их на каждом шагу ожидают самые удивительные открытия.

Пчела как летательный аппарат исследуется давно и изучена довольно подробно.

В груди ее, которая по размерам значительно уступает горошине, находится сплетение мышц, приводящих в движение три пары не похожих одна на другую ножек и две пары крыльев.

Сами крылья пчелы полностью лишены мускулов. Закрепленные в основаниях между верхним и нижним полукольцами груди, крылья поднимаются и опускаются краями грудных полуколец, которые образуют здесь сильный рычаг. Прозрачные и отливающие на солнце перламутровым блеском перепончатые крылья пчелы расчерчены вдоль и поперек креплениями полых жилок.

В спокойном состоянии крылья лежат от груди к брюшку в два слоя параллельно продольной оси тела.

Эти четыре крыла и способны нести пчелу по воздуху со скоростью до 65 километров в час, то есть свыше километра в минуту. С полной нагрузкой пчела летит медленнее, пролетая километр минуты за три.

Скорость полета определена очень просто. На измеренных расстояниях от ульев были расставлены кормушки, к которым в течение нескольких дней летали меченые пчелы. Время вылета из улья и время прилета на кормушку, а затем и время старта с кормушки и финиша на прилетной доске устанавливалось по хорошо сверенным секундомерам.

Наблюдателям оставалось засекать время и высчитывать скорости.

Пчелиное крыло делает в полете за минуту больше двадцати пяти тысяч взмахов, за секунду — четыреста сорок. Это не так уж много: комар, например, делает в секунду больше тысячи взмахов крыльями.

Полет пчелы был много раз сфотографирован с помощью скоростной киносъемки. На фотографиях, заснятых аппаратом, производящим тысячу и больше снимков в секунду, удалось увидеть в высшей степени важные подробности техники пчелиного полета.

Оказалось, что пчела, готовясь к полету, подвигает крылья вперед, сцепляет при этом передние и задние крылья в два треугольных воздушных весла, которые поднимаются почти под прямым углом к груди. Расправленные крылья начинают двигаться, описывая почти полный круг. Они едва не смыкаются над спиной, а вниз опускаются настолько, насколько это возможно, чтобы не ударять о ножки.

Во время полета пчела, в зависимости от условий, держится в воздухе по-разному. Она использует свои девятичленные ножки для перемещения центра тяжести тела: в холостом полете, без корма, задние ножки оттянуты назад, а при полете с грузом подогнуты вперед, как противовес для смещения центра тяжести.

Изучение движений крыльев сделало понятным, почему пчела в иных случаях способна, как вертолет, с места подняться в воздух.

Такая способность совершенно необходима насекомому, работающему на цветках.

Зоологи-анатомы подробно исследовали и описали механизм действия крыльев, мускульного двигателя и деталей оснастки, которые обеспечивают маневренность летящей пчелы. Однако множество подробностей ждут анализа. Немало интересного обещают эти исследования рассказать не только биологам, но, может быть, и специалистам по аэродинамике.

Возвращаясь в улей, рабочая пчела на лету продолжает счищать с себя щеточками ножек пыльцу. Эту пыльцу пчела несет спрессованной и уложенной на том широком участке голени задних ножек, о котором уже шла речь. Он со всех сторон окаймлен крепкими волосками и щетинками. Это так называемая корзиночка. Округлые комочки ноши в корзиночках (обножка) могут состоять из пыльцы или прополиса.

Приземляясь после полета, пчела совершает посадку на шесть точек.

При ходьбе (пчела не ползает, а именно ходит) она опирается на три точки, перемещая с каждым шагом две ножки с одной стороны тела и одну — с другой.

Сила, развиваемая рабочей пчелой при ходьбе, довольно велика: по шероховатой поверхности она способна тащить груз, который почти в двадцать раз превышает вес ее собственного тела.

Строение ножек у разных насекомых отличается бесконечным разнообразием. Известны «ходильные» и «бегательные» ноги, приспособленные для применения на горизонтальных, на наклонных и на вертикальных поверхностях, и ноги для хождения и бега вверх ногами. Имеется немало ног и специального назначения, вроде «прицепных» ног у паразитов, «прыга-тельных» задних ног у всевозможных кузнечиков и блошек. Известны также и передние «прыгательные» ноги некоторых видов тлей; «плавательные» ноги водяных клопов и вертячек; «поплавковые» и «рулящие» ноги скользящих по поверхности воды клопов-водомерок; «опорные» и «гребные» ноги живущих под водой плавунцов и гладышей; «хватательные» ноги хищных богомолов; «роющие» и «копательные» ноги медведок…

Во всем этом ряду «собирательные» ноги пчел занимают особое место. Они служат не только для передвижения и для сбора пыльцевого корма и прополиса, но также и для строительства сотов, и для чистки тела.

Волоски на передних ножках применяются пчелой как гребни и щетки-скребницы для собирания пыльцы с передних частей тела. Те же волоски при чистке поверхности сложных глаз отчасти выполняют назначение глазного века. В первом членике лапки передних ножек имеется довольно правильный округлый вырез. Закрываясь щиповатым отростком голени, он смыкается, образуя кольцевой гребень. Сквозь эти гребни протаскиваются при чистке усики. Если опудрить пчелу мельчайшей мукой, она прежде всего примется прочищать усики, затем протрет глаза и лишь потом станет снимать пыль с других участков тела.

На голени средних ножек имеется отросток-шпорка, которым снимается, вернее, отрывается от корзинки и уже известным нам способом сбрасывается в ячейки обножка — комочек пыльцы, принесенной в улей.

На задних ножках, между голенью и первым члеником лапки, существуют пыльцевые щипчики, с помощью которых формируется обножка.

Но и это еще не все: на задних лапках нетрудно рассмотреть густые щетинки, те самые, которыми пчела, выбежавшая из гирлянды строительниц, снимает с себя пятиугольные пластиночки воска.

Все эти щетинки, кисточки, гребни, ушки, шильца, щипчики, оснащающие ножки пчелы, превращают каждую в универсальный набор рабочих инструментов.

Коготки лапок — последних члеников каждой из шести ножек — дают возможность пчеле легко двигаться по вертикальной поверхности, например, сотов или стебля растения, а подушечки между коготками позволяют, присасываясь к гладкой поверхности, быстро ходить по отвесно стоящему шлифованному стеклу, по лакированной или полированной стенке и даже вверх ногами.

Уже говорилось, что воск выделяется у молодых пчел железистыми клетками, расположенными между кольцами с нижней стороны брюшка.

В брюшке, на конце которого спрятан прямой стилет всем известного жала (не все знают, однако, что оно зубчатое), помещается и главный орган кровообращения — трубчатое сердце. Сердце прогоняет по всему телу насекомого богатую сахаром, хотя и не сладкую на вкус пчелиную кровь — гемолимфу.

Дышит пчела тоже брюшком. Беспрерывные движения — около ста пятидесяти сокращений в минуту — накачивают воздух извне в воздушные мешки и в пронизывающие все тело тончайшие дыхательные трубки.

Рядом с сердцем находится медовый зобик. Он вмещает до восьми десятков кубических миллиметров сладкого корма и превращает таким образом нагруженную кормом рабочую пчелу в настоящий воздушный нектаровоз.

Если только есть для того хоть какая-нибудь возможность, пчела жадно и без устали сосет корм, до отказа набивая им зобик.

Но как бы много корма ни собрала пчела, она через некоторое время (иногда ровно через столько, сколько требуется, чтобы долететь до улья и вернуться) снова оказывается здесь и снова поглощает корм с такой же ненасытной жадностью.

О том, какое значение имеет для жизни пчел эта черта, которая на поверку оказывается вовсе не прожорливостью, придется дальше рассказать подробнее.

Но оставим на время рабочих пчел и познакомимся с пчелиной маткой и трутнями.

МАТКА И ТРУТНИ

ЕСЛИ САМОГО опытного пчеловода попросить показать живую матку, которую мы мельком уже видели в стеклянном улье, то и он не сразу найдет ее в гуще рабочих пчел, копошащихся на сотах: рабочих пчел — десятки тысяч, а матка одна.

Далеко за концы сложенных и сравнительно слабых крыльев выдается ее продолговатое, слегка заостренное брюшко. Голова матки более округлая, чем у рабочих пчел. Боковые, сложные глаза крупнее и расставлены шире. Простые глаза сдвинуты на лоб.

Между кольцами брюшка матки нет восковых желез. Ножки ее лишены приспособлений для сбора пыльцы. И яйцеклад— кривое четырехзубчатое жало, которое матка пускает в дело в схватке только с подобными ей матками, — также отличает ее от рабочей пчелы.

Летом хорошая матка откладывает яйца (ученые говорят: «овулирует», пчеловоды — «червит») каждый день. Начинает она червить рано весной и постепенно с каждым днем увеличивает количество отложенных яиц. В разгар лета она может откладывать чуть ли не по две тысячи яиц в день. Позже, к осени, червление уменьшается, а затем и совсем прекращается до весны.

Всего за сезон хорошая матка может снести сто пятьдесят, даже двести тысяч яиц.

Летом матка день и ночь ходит по сотам в поисках пустых и исправных ячеек, в которые она то и дело всовывает головку, усиками ощупывая стенки и дно. Если ячейка не годится для откладки яйца, матка покидает ее и проходит к следующей. Когда же ячейка исправна и вычищена (ее чистят и лакируют изнутри рабочие пчелы), матка приподнимает голову, почти не сходя с места, подтягивает брюшко вперед, продвигает его в глубь намеченной ячейки, чуть-чуть поворачивается, как бы ввинчиваясь в соты, и затем на мгновение замирает. В этот момент она и устанавливает на дно ячейки маленькое белое яйцо. Через несколько секунд она уже отправляется дальше.

Начав откладывать яйца, матка посещает ячейки подряд, по спирали, постепенно увеличивая зачервленный круг то на одной, то на другой стороне сотов.

Если бы сложить в один ряд полуторамиллиметровые яички, отложенные маткой за летние сутки, получилась бы сплошная нить длиной более 2–3 метров. Во время червления матка при малейшем заторе и перерывах начинает ронять яйца. Они буквально каплют из нее. Это можно видеть сразу После того, как матка, взятая из сильного гнезда, посажена в клетку.

Яйца, снесенные маткой за день в разгар червления, могут весить больше, чем она сама. И все же, хотя это продолжается в течение многих суток подряд, матка нисколько не худеет.

Как же такое возможно?

Мы уже знаем, что пчелы, постоянно окружающие матку во время ее блужданий по сотам, образуют вокруг нее хорошо заметное кольцо — свиту. Пчелы свиты, всегда обращенные головой к матке, бережно ощупывают ее усиками и облизывают язычками. Каждая раньше или позже уходит, уступая место другим. Пчелы-кормилицы остаются в свите подольше и наперебой предлагают червящей матке особый «царский корм»: «королевское желе», как он именуется во многих книгах, или «молочко», как его называют пчеловоды. Этот по цвету действительно похожий на молоко корм, выделяемый специальными железами рабочих пчел, матка жадно всасывает своим "коротким хоботком. В теле матки молочко и превращается в яйца.

Когда в гнездо поступает свежая пища — взяток, пчелы обильно кормят матку молочком, и она усердно червит. Из откладываемых в обычные ячейки оплодотворенных яиц выводятся личинки рабочих пчел. Но матка может откладывать и неоплодотворенные яйца на дно несколько больших по размеру ячеек. Из этих яиц выводятся личинки самцов — трутней.

Матки же, как и рабочие пчелы, развиваются из оплодотворенных яиц, откладываемых в особой формы широкие ячейки — «мисочки».

Пчелы, облизывающие язычком матку, делают это, разумеется, не из уважения и не из любви к ней: они слизывают с одевающего ее тело хитина прозрачные выделения, называемые «маточным веществом». Как ни ничтожны количества этого вещества, биохимики нашли способ определить его состав, мало того — научились искусственно получать его. Примесь этого вещества к корму пчел гасит, заглушает в них потребность строить мисочки, о которых только что говорилось.

Мисочка — это просторное основание, дно, начаток маточника. Выстроенный, готовый маточник напоминает желудь, свисающий с плоскости сотов.

Мисочки строятся теми пчелами, на долю которых не хватило маточного вещества. Необязательно, чтобы матка сразу же засеяла их. Эти ячейки сооружаются как бы впрок и могут подолгу не использоваться.

Если матка внезапно исчезнет из гнезда и пчелы перестанут получать маточное вещество, то они очень быстро приобретают способность превращать в мисочку любую пчелиную ячейку с уже отложенным в нее яйцом или даже с вылупившейся из яйца молодой личинкой.

Маточная личинка выкармливается не так, как пчелиные и трутневые: она все время получает от пчел-кормилиц один только царский корм — молочко. Личинкам рабочих пчел и трутней оно достается лишь в первые три дня их жизни. В этом молочке и жиров, и белка, и витаминов гораздо больше, а сахара меньше, чем в корме взрослых пчелиных и трутневых личинок. В последние дни личиночной жизни будущие пчелы и будущие трутни получают от своих кормилиц пищу более грубую — не молочко, а медо-перговую кашицу. Таким образом, довольно незначительного в общем различия в составе личиночного корма оказывается достаточно, чтобы облик совершенного насекомого изменился.

Запомним этот вывод.

Пока маточная личинка растет в восковом желуде маточника, вокруг входа в него, постоянно толпясь, дежурят пчелы, одна за другой бесперебойно ныряющие в маточник, чтобы положить там корм.

Как только личинка полностью выросла и готовится к окукливанию, маточник запечатывается, и рабочие пчелы прикрывают его со всех сторон своими телами. Стоит температуре чуть-чуть понизиться, как пчелы, сгрудившись вокруг маточника, беспрерывно копошатся здесь, обогревая собой зреющую куколку. Плотный клубок пчел, укутавший запечатанный' маточник, как и очередь пчел-кормилиц вокруг еще не запечатанного маточника, наглядно свидетельствует, что пчелиная матка окружена в гнезде заботливым уходом уже до появления на свет. Особенно заметен он становится, когда молодую, только что вернувшуюся из брачного полета матку окружают ульевые пчелы. О том, как ухаживают пчелы свиты за маткой, кладущей яйца, уже говорилось. Этот уход и дал повод объявить матку царицей пчел. Ее и сейчас часто так называют.

Если случилась беда, и семья гибнет от голода, матка продолжает получать корм до тех пор, пока в гнезде есть хоть одна живая пчела, способная двигаться. Последняя капля меда последним движением последней пчелы, которая сама умирает с голоду, отдается матке.

Здесь нечему удивляться. Продление рода — важный процесс в жизни всех растений и животных. И рабочие пчелы всячески охраняют и берегут матку, которая одна в семье является самкой, способной продолжать пчелиный род.

Необыкновенная суматоха охватывает улей вскоре после того, как исчезнет матка. Вместе с ней исчезает источник, из которого, вернее, с поверхности которого до сих пор слизывалось маточное вещество, так быстро передающееся от одной пчелы к другой и удерживающее всех от сооружения мисочек. Беспорядочно ползают рабочие пчелы по прилетной доске и по наружным стенкам улья. Внутри гнезда признаки тревоги еще более явственны. Безостановочный бег обгоняющих одна другую пчел долго не прекращается и, наконец, сливается в настоящий поток. Сотни пчел уже не бегут, а как бы скользят по сотам вкруговую, подгоняя себя легкими взмахами трепещущих крыльев. Увлеченный этим зрелищем, наблюдатель не замечает, как началась в гнезде толчея пчел вокруг нескольких ячеек с яйцами или с молодыми личинками.

Строительницы расчищают на сотах место вокруг облюбованных ими ячеек и начинают расширять их. Вскоре каждая такая ячейка превращается в мисочку, а далее и в маточник, на устройство которого пчелы расходуют воска раз в сто с лишним больше, чем на обычную пчелиную ячейку.

После того как первые ячейки начали перестраиваться в мисочки, волнение в семье утихает, но жизнь все же не входит в обычную колею: пока новая матка не родилась, пчелы не строят сотов и часто бывают так раздражительны, что к их улью лучше без нужды не подходить.

Зато едва матка выйдет из маточника, уже и по движению у летка заметно- иной раз, что порядок в семье восстановлен и пчелы в улье даже жужжат веселее.

Бывает, что в потерявшем матку гнезде не осталось молодого расплода. В таких случаях осиротевшая семья, если ей вовремя не помочь, обречена на гибель.

Рабочие пчелы перестали получать маточное вещество, и, кроме того, им некому отдавать выделяемое их железами молочко. Это вынуждает пчел скармливать его друг другу. Последствия такой перемены питания довольно быстро сказываются даже на развитых, совершенных насекомых. Изменен* ное питание приводит к тому, что бесплодные рабочие пчелы приобретают способность откладывать яйца. Это яйца неопло-дотворенные, и пчелы часто набрасывают их в беспорядке по нескольку штук в одну ячейку. Кроме того, брюшко пчелы короче брюшка матки, и яйца эти приклеены бывают не столько к дну ячейки, сколько к ее стенке. И тем не менее каждое яйцо, отложенное рабочей пчелой, может развиться в пчелиного трутня, ничем, видимо, не отличающегося от обычных трутней, которые развиваются из неоплодотворенных яиц, откладываемых самой маткой.

Трутень — неповоротливый, толстый, круглоголовый, тупобрюхий — не похож ни на матку, ни на рабочую пчелу.

Сильные крылья, быстро несущие в воздухе трутня, производят в полете густой, басовитый звук. Трутень может показаться и деловитым и грозным, но и то и другое впечатление обманчиво. Он вполне безобиден: жала у него нет, а челюсти его беспомощны.

Матка усердно откладывает яйца, рабочие пчелы собирают корм и производят в улье разные работы, трутни же ни в каких работах ни в улье, ни вне его не участвуют.

Трутень без видимого дела проводит время на сотах в гнезде, а вылетает отсюда лишь в самые жаркие часы дня.

Вылетев, он только в редких случаях посещает прогретые солнцем венчики цветков, с которых самцы давних предков медоносной пчелы еще умели собирать нектар и пыльцу. Трутень современной медоносной пчелы не годится и для этого. Тело его для сбора пыльцы не приспособлено. Ротовой аппарат упрощен до предела.

В самце пчелиной семьи особенно заметна глазастая голова. В сущности говоря, вся она представляет собой сливающиеся в один сплошной шлем двенадцать — шестнадцать тысяч фасетчатых глаз. Три еле заметных простых глазка низко сдвинуты на лоб. Длинные тринадцатичленные усики трутня несут тридцать тысяч нервных клеток — в пять раз больше, чем усики рабочей пчелы.

Трутни питаются, беря мед куцым своим хоботком из открытых ячеек или принимая его от рабочих пчел, которые кормят их до той поры, пока в цветках есть взяток.

К концу лета ячеек с напрыском нектара и с зреющим медом становится в гнезде все меньше, а запасы зрелого меда в сотах постепенно запечатываются. Рабочие пчелы с каждым днем решительнее ограничивают кормление трутней, и они быстро слабеют. Их беззаботное существование кончается. Холодают ночи и утра, пчелы-сборщицы возвращаются из полета без всякого взятка, и это становится в конце концов сигналом к изгнанию всех трутней из улья.

Если в ту пору, когда цветут деревья и злаки, изъять из гнезда какое-то количество пчел и трутней и поместить в стеклянную банку, можно видеть, что пчелы никакой вражды не питают к трутням. Здесь какая-нибудь пчела не хуже, чем в улье, кормит трутня.

Осенью в той же банке все будет выглядеть по-другому.

Пчелы начинают набрасываться на трутней, грызут им крылья… Подхватывая тяжелого трутня всеми шестью ножками, пчела бьется со своим грузом о стекло, настойчиво пробуя выбросить трутня из банки, в которой он, разумеется, ничем и никак не грозит пчелам.

В улье безжалостные к трутням пчелы волокут их к летку и выбрасывают. Приходит вечер, ночь. Живая баррикада стражи преграждает изгнанникам вход в теплый дом, и они один за другим застывают на холоде. Утром ветер сметает с прилетной доски последние легкие тела и, кружа, уносит их вместе с первыми опавшими листьями — предвестниками осени.

Сравнивая три формы насекомых, составляющих пчелиную семью, можно видеть, что рабочие пчелы — потомство матки и трутня — и внешне во многом не похожи на своих родителей, а в поведении проявляют ряд талантов, которыми ни матка, ни трутни не обладают.

Ведь матка, в сущности, всю жизнь проводит в улье и занята одной только откладкой яиц. Трутень ничем не занят в улье и всю жизнь проводит в ожидании брачного полета с маткой. Ни матка, ни трутень не имеют восковых желез, не умеют строить гнезда и не выстроили ни единой ячейки. Ни матка, ни трутень не имеют на ножках никаких приспособлений для сбора и доставки в гнездо пыльцы или прополиса, не умеют собирать нектар, не способны произвести ни единой капли меда, ни единой крупицы перги. Наконец, и матка, и трутень совершенно непригодны для выкармливания личинок.

И несмотря на это, громадное, подавляющее большинство их потомства составляют рабочие пчелы, которые в совершенстве производят все перечисленные и многие другие операции, необходимые для поддержания жизни семьи и вида.

Но, может быть, еще более удивительно, что и трутень, и матка, и рабочая пчела, полные сил и энергии, можно сказать пышущие жизнью в кишении семьи, среди тысяч составляющих ее насекомых, неузнаваемы становятся, если их какое-то время подержать в одиночестве. Нет, внешне они не изменяются нисколько, но при всем том каждое насекомое само по себе, в отдельности оказывается нежизнеспособным.

Пчелиная матка, пересаженная на соты, полные меда и перги, скоро погибает, если останется одна, если с ней не будет хоть небольшого числа ульевых пчел, которые бы кормили, поили, чистили и согревали ее. Трутень, чье название стало нарицательной кличкой тунеядцев, дармоедов и сытно живущих бездельников, тоже не жилец на свете без выстроенного и согретого всей колонией теплого гнезда с готовыми запасами свежей пищи.

И даже вполне здоровая рабочая пчела недолго проживет в одиночку: ведь для жизни ей нужны корм, кров, тепло. А чтобы стать полноценной пищей, собираемый с цветков нектар должен быть превращен в. мед, но одна пчела не делает меда.

Чтобы стать полноценной пищей, пыльца цветков должна быть превращена в пергу, но для одной пчелы это невозможно.

Пчела имеет отлично развитые восковые железы, но сама не построит себе ни сотов, ни даже ячейки: одна пчела — не строитель. Она может как угодно обогревать себя вне гнезда, и все-таки первое же похолодание погубит ее: одна пчела не в силах спастись от холода…

Итак, и рабочие пчелы, и матки, и трутни могут развиваться, стать совершенными насекомыми лишь в недрах семьи. Способные на какое-то время отлучиться из гнезда, они обязательно и неизменно возвращаются в него, так как могут существовать только сообща.

Но это еще не все. Пчелы не только живут, но и на свет появляются лишь на сотах. Восковая основа сотов мертва, но вне сотов нет жизни для пчел.

Только в ячейки сотов матка откладывает яйца. Пчелы, не имеющие сотов, не собирают ни нектара, ни пыльцы. Только в ячейки сотов складывают пчелы корм. Только в восковых ячейках сотов нектар превращается в мед, пыльца становится пергой. Только в ячейках сотов развиваются личинки, куколки. Только в гнезде из сотов поддерживается семьей температура и влажность, при которых нормально развиваются яйца и личинки, созревают куколки.

Если отделить достаточное количество пчел от сотов, они, даже не получая корма, за счет запасов своего тела начнут выделять восковые пластинки и строить соты. И они построят их или погибнут.

Чем больше узнаем мы пчел, тем яснее становится, что все в них приспособлено для жизни в гнезде, в общине, с семьей и в семье. Вся же семья, состоящая из многих тысяч пчел, растет и развивается так, что все в ней существует для каждого и каждое в отдельности существует для всех.

КАЛЕНДАРЬ ПРЕВРАЩЕНИЙ

ПЧЕЛИНАЯ СЕМЬЯ — это не только пчелы, которых мы видим на прилетной доске, у летка, и которые снуют в воздухе с кормом и за кормом, и не только пчелы в улочках, разделяющих соты.

Наряду с этой видимой и подвижной частью семьи в гнезде живет, растет и развивается еще столько же, а нередко и больше пчел, о которых человек, впервые заглянувший в улей, и не подозревает.

В сотах сильной семьи весной тысяч пять ячеек занято яйцами, тысяч десять — личинками и примерно двадцать тысяч — куколками. Итого, по крайней мере, тридцать пять тысяч ячеек начинены растущими пчелами.

Жемчужно-белые, весом меньше одной десятой миллиграмма, крохотные, однако видимые и без увеличительного стекла, яички аккуратно приклеены ко дну ячейки.

В течение первого дня яйцо стоит прямиком (в старину пчеловоды говорили: «как свечка»), на второй день слегка наклоняется, на третий день полностью ложится на дно ячейки, на ее пирамидальное основание.

За эти три дня в яйце созревает личинка. К тому времени, когда она вылупляется, рядом с ней на дно ячейки ульевыми пчелами уже нанесены первые капли молочка. Едва личинка выйдет на свет, она сразу же начинает поглощать корм. Пчелы-кормилицы непрерывно подливают в ячейку свежее молочко.

Личинка — продолговатый мягкий червячок. В первое время она совершенно белая. Позже сквозь прозрачную хитиновую оболочку тела начинает просвечивать тонкая темная жилка— остатки непереваренной пыльцы и меда, которые пчелиная и трутневая личинки получают в корм начиная с третьего дня. До поры до времени эти остатки скапливаются в теле личинки.

Уже спустя сутки молодая личинка весит примерно в пять раз больше, чем весила при выходе из яйца; через сорок восемь часов она весит почти в тридцать раз больше, а к концу развития превосходит свой начальный вес почти в полторы тысячи раз. Личинка матки, начиная окукливаться, весит почти в три тысячи раз больше, чем в момент вылупления из яйца.

О личинках медоносных пчел с полным правом говорят, что они растут не по дням, не по часам, а по минутам.

Ячейку с личинкой, вышедшей из яйца, день и ночь навещают взрослые пчелы. Одни ограничиваются быстрым осмотром ее сверху и сразу же бегут дальше, другие с головой ныряют в глубь ячейки и остаются здесь несколько секунд — должно быть, более тщательно проверяя положение дел. Третьи почти полностью вползают в ячейку и, спрятанные от глаз наблюдателя, снабжают личинку кормом. При этом кормилица самой личинки не касается. Чем старше воспитанница, тем чаще получает она корм. В среднем одну пчелиную личинку кормилицы посещают примерно тысячу раз в сутки, а за шесть дней роста (маточная личинка вырастает несколько быстрее, трутневая — несколько медленнее) — до десяти тысяч раз.

Поглощая пищу, которая буквально ежеминутно доставляется ей пчелами в ячейку, личинка быстро растет. Примерно через каждые тридцать шесть часов она линяет, сбрасывая тонкую хитиновую рубашку. Обрывки ее остаются на дне и стенках ячейки.

К концу развития личинка становится крупнее и тяжелее любой из ухаживавших за ней кормилиц.

На отмеченную подробность стоит обратить внимание. Почему окончательно развившаяся взрослая личинка тяжелее совершенной пчелы? Оказывается, потому, что она впрок заправлена кормом для предстоящих ей превращений, во время которых ей ниоткуда не придется получить ни капли пищи.

Созревшая для этих превращений пчелиная личинка перестает на шестой день принимать от пчел корм и выпрямляется. Желудок ее впервые за все время выбрасывает приклеивающуюся ко дну ячейки крохотную пробку из непереваренных остатков пищи.

Взрослым личинкам тесноваты ячейки, которые они собой заполняют. Одни только личинки маток развиваются в достаточно просторных ячейках — маточниках.

Хорошо заметные, если рассматривать их при достаточном увеличении, шипики на пористом покрове тела придерживают личинку в ячейке, не давая ей выпасть, и она лежа, причем не как попало, а обязательно головой к улочке, к открытому концу ячейки, начинает отделывать стенки пчелиным шелком и одеваться в кокон.

Вырастающий в ячейке шелковый домик куколки рабочие пчелы извне запечатывают пористой восковой крышкой, под которой в течение следующих нескольких дней личинка превращается в куколку.

В сформировавшейся куколке не остается ничего похожего на личинку.

Существо, заснувшее в ячейке продолговатым белым безногим червячком, просыпается к жизни в совершенно новом облике: это уже пчела. Правда, еще совсем бесцветная и бескрылая, но во всем остальном сформировавшаяся. Постепенно она приобретает последние пчелиные черты и признаки. На голове начинают проступать глаза, медленно темнеет грудь и окрашивается брюшко. Совсем мягкое поначалу, тело становится более твердым и упругим. На спинной поверхности груди вырастают хорошо заметные зачатки крыльев.

Удивительно аккуратными выглядят созревшие в сотах насекомые. Сколько бы ячеек ни проверить, во всех пчелы лежат совершенно одинаково. Голова чуть-чуть опущена и прижимает к телу развернутый и опускающийся на грудку длинный хоботок, под который треугольником заправлены концы усиков. Первая пара ножек чинно поджата и словно придерживает конец хоботка. У трутней хоботок недлинный, поза несколько отличается от пчелиной, но лежат они в ячейках тоже все один к одному, как если бы их здесь специально упаковали.

Проходит еще несколько часов — и под оболочкой куколки из четырех крыловых зачатков с поразительной быстротой развертываются четыре перепончатых крыла.

И вот полностью образованное насекомое сбросило с себя рубашку куколки. С этой минуты молодая пчела принимается прогрызать прочную паутинную ткань и пористую восковую крышечку и, покидая тихую ячейку, открывает себе дорогу в сутолоку гнездовой жизни. В маточнике это происходит в среднем через пятнадцать-шестнадцать дней после откладки яйца, в ячейке рабочей пчелы — через двадцать один день, в трутневой ячейке — через двадцать четыре дня.

Сколько раз пчеловод, привычным глазом осматривая вынутые из улья рамки с сотами, видел выход новой пчелы, и все-таки это маленькое событие он всегда наблюдает с живым интересом.

Неожиданно изнутри прорывается крышечка ячейки, из нее высовывается еще не совсем уверенно шевелящая черными усиками подвижная голова большеглазого, покрытого как бы серым мокрым пушком существа.

Выпуклые крышечки маточника изнутри вспарываются зазубриной челюстей, аккуратно надрезаются по кругу и падают или отворачиваются целиком.

Рабочая пчела долго и неуклюже выкарабкивается из своей колыбели. Время от времени она замирает, как бы собираясь с силами для новой пробы. Потом наконец, опираясь передними ножками о края ячейки, кое-как выходит и сразу же начинает разминаться, очищать себя всеми шестью ножками: она расправляет и складывает крылья, извивается, потягивается и в то же время как бы оглядывает себя со всех сторон.

А пока выползает на свет одна пчела, рядом вскрывается соседняя ячейка.

В следующей ячейке крышка еще цела, но сквозь нее уже просовывается и шарит в воздухе усик новой пчелы, готовящейся к выходу.

Если матка откладывала по полторы-две тысячи яиц в день, в-семье ежеминутно, а то и чаще выходит на свет новая пчела, которая вливается во взрастившую ее семью. Здесь она почти безотлучно проживет еще несколько дней — до того, как впервые вылетит в поле, где уже распускаются бутоны цветков, требующих опыления и готовящих для крылатых сборщиков корма сладкую приманку жидкого нектара и сытной сухой пыльцы.

БИОГРАФИЯ ОДНОЙ ПЧЕЛЫ

ПЧЕЛОВОДАМ давно известно, что неразличимо похожие друг на друга рабочие пчелы в одно и то же время могут вести себя по-разному: одни занимаются в улье, к примеру, чисткой сотов, другие толкут головами в ячейках обножку, третьи кормят личинок… В прошлом считалось, что каждая пчела только одно какое-то дело и способна выполнять в улье всю жизнь. Постепенно выяснилось, что все пчелы могут делать для семьи все, что требуется. Однако если говорить об отдельной пчеле, то в каждую данную минуту она наилучше приспособлена лишь для одного какого-нибудь занятия и обычно, если есть нужда, только это занятие и выполняет до тех пор, пока способности ее с возрастом не изменятся. Тогда она перейдет к исполнению следующей обязанности и удовлетворит какую-то новую потребность семьи. Так что до конца жизни пчела действительно успеет во всех работах принять участие, ко всему приложит силы, применяя в дело то жвалы, то ножки, то хоботок, то крылья.

Когда это стало понятно, жизнь улья, особенно после того как ее стали изучать с помощью метки пчел, начала выглядеть совсем по-иному…

Пчел метят разными способами. Но во всех случаях краска должна держаться достаточно прочно, не отпадать и не стираться. Хорошая краска изготовляется из цветной пастелевой муки (истолченный карандаш краски пастели), разведенной в невысохшей, еще не потерявшей вязкости сосновой смоле и 96-градусном спирте.

Если вместо пастелевой муки взять какую-нибудь светящуюся краску, то метка будет свериться в темноте. В этом случае некоторые наблюдения можно проводить ночью, не зажигая света, если и не совсем незаметно для пчел, то с наименьшим для них беспокойством.

Метки, наносимые на пчел, могут быть групповыми, когда несколько пчел помечены одинаково, или индивидуальными, когда каждая пчела получает свой «персональный», как посмеиваются опытники, номер.

Индивидуальная метка чаще всего бывает номерной — на спинку пчеле наносят точки.

Разноцветные точки на верхних кольцах спинки обозначают цифры от единицы до нуля, на нижних — десятки; на верхних кольцах брюшка — сотни, на нижних — тысячи.

Наносить метки на пчел, в общем, несложно. Делается метка тонкой кисточкой. Помечаемая пчела берется двумя пальцами сверху за грудку. «Новорожденных», только что вышедших из ячеек пчел, таким образом, удается метить, почти не подвергаясь ужалениям.

Но пчел, вышедших из ячеек, лучше помечать не сразу, а подождав, пока они обсохнут и закончат очищаться, иначе они очень старательно и не всегда безуспешно обдирают с себя краску.

Пчел можно и не брать в руки, если наносить метку, когда сборщицы сосут сироп из кормушки. В это время на спинку очень удобно наклеить номер: пчела, ничего не замечая, все равно продолжает брать корм. Метка — маленький вырезной листочек цветной станиоли, гладкой или даже с оттиснутым номером, — приклеивается на спинку пчелы шеллаком или другим надежным клеем.

Водном иностранном журнале описан автомат — метчик пчел: это клеточка с кормушкой для пчел; пока пчела пьет из кормушки мед, шарнирно опускающийся сверху рычажок наносит ей на спинку смазанный быстро схватывающий клеем, пронумерованный автоматом станиолевый кружок. Затем клеточка открывается, и пчела получает возможность вернуться «домой».

Групповая фигурная метка производится, если требуется, тоже разными красками, причем знаками метки — тавром — бывают или буквы алфавита, или знаки, наподобие тех, какие изображают на дорожных вывесках-сигналах.

Цветную метку успешно использовала известная исследовательница пчел Людмила Ивановна Перепелова, которая день за днем отбирала пчел, рождавшихся на ее глазах из сотов, и помечала сотни сестер-ровесниц одинаковым групповым знаком или номером.

Такие группы одну за другой Перепелова поселяла в свой большой, на шесть рамок, плоский стеклянный улей. К концу второго месяца в нем обитали тысячи меченых пчел. Возраст каждой пчелы в этой семье был известен, а зная возраст пчел и имея возможность наблюдать поведение каждой в течение многих часов и дней подряд, Л. И. Перепелова получила ключ к разгадке важнейших тайн улья.

Но давайте и мы последим как можно дольше за одной пчелой, которую сами в час ее рождения пометили капелькой краски. Уже через несколько минут после того, как эта пчела вышла из ячейки и очистила с себя остатки пленки кокона, она пробует чистить ячейку, помогает своим более взрослым сестрам сгрызать обрывки крышечки. Она выравнивает и сглаживает края ячейки, обмывает и чистит язычком стенки, дно.

Через час-два ячейка, очищенная и вылизанная до лакового блеска, готова принять новое яйцо.

Это очень важно: если ячейка не подготовлена, не смазана изнутри, матка не отложит в нее яйцо.

Впрочем, молодые пчелы не все и не беспрерывно занимаются подготовкой ячеек. Многие проводят время недвижимо, с головой скрывшись в пустых ячейках или отсиживаясь на сотах.

Примерно на четвертый день после рождения рабочая пчела созревает, чтобы перестать заниматься чисткой. До этого ее кормили старшие сестры, теперь она сама становится воспитательницей и принимается кормить своих молодых сестер, еще не вышедших из состояния личинок.

Впервые отправляется она в район медовых складов и амбаров с пергой, куда раньше не заглядывала. Она погружает свой мохнатый язычок в глубь медовых ячеек. На гладкой поверхности перги, которой она заправляется, остаются царапины — следы ее челюстей.

Нагрузившись кормом, пчела спешит на соты с расплодом. Здесь она одну за другой проверяет ячейки и подолгу задерживается в тех из них, где дозревают старшие личинки. Когда запас кашицы из меда и перги израсходован, пчела-воспитательница возвращается к ячейкам с кормом, нагружается для нового рейса и снова отправляется кормить взрослых личинок.

Этим делом пчела занимается с четвертого приблизительно по восьмой день жизни, после чего прекращает уход за старшими личинками и принимается кормить молодых личинок. Как раз в это время, начиная с восьмого и в среднем по двенадцатый день, у рабочих пчел особенно хорошо бывают развиты железы, выделяющие кормовое молочко. Мы уже знаем, этим молочком кормятся и молодые пчелиные, и трутневые личинки, а также маточные личинки и, наконец, сами червящие матки.

Итак, молодая пчела побывала уже и чистильщицей ячеек, и воспитательницей старших, и кормилицей, младших личинок. Дальше ей предстоит стать приемщицей корма.

Одни приемщицы принимают нектар от самых старых летных пчел-сборщиц, которых они встречают у летка. Другие перегружают нектар из ближайших от летка участков в дальние и из нижних ячеек в верхние. Третьи, с ног до головы, как мельник в старой мельнице, опудренные мукой пыльцы, заняты тем, что головой утрамбовывают в ячейки доставленную сборщицами обножку.

Приемщицей корма пчела бывает примерно с неделю, а затем постепенно начинает заниматься очисткой улья от всякого сора. Пчела-уборщица, вынося сор, отлетает с ним подальше и сбрасывает метров за десять — двадцать от улья.

Пчел в этом возрасте можно часто видеть за выполнением еще одной обязанности — не то санитара, не то парикмахера.

Такой санитар круглые сутки переходит на сотах от одной пчелы к другой и по очереди чистит и как бы причесывает их своими гребешками, приглаживает щеточками ножек, тщательно перебирая челюстями-жвалами волосок за волоском на голове, на спинке.

Минут по пяти и дольше продолжается иной раз причесывание каждой пчелы. Время от времени пчела-санитар бросает свое занятие и принимается прочищать собственные жвалы, затем снова нетерпеливо отыскивает на сотах пчелу, требующую чистки.

Поиск очередной пчелы тоже занятно выглядит. Санитар быстро бежит по сотам и усиками одну за другой поглаживает на бегу встречных пчел, пока одна из них не ответит на прикосновение дрожью всего тельца. Эту пчелу санитар и принимается чистить.

Нередко можно наблюдать, как два санитара одновременно трудятся над одной пчелой.

Все это особенно уморительно, когда причесываемая пчела покорно поднимает крылья, растопыривая их, вертится на месте, подставляет причесывающей подкрыльные участки, которые обрабатываются особенно тщательно.

Заметим, что одновременно с двенадцатого по девятнадцатый день от роду, то есть в том возрасте, когда лучше всего развиты восковые зеркальца — железы, выделяющие воск, пчелы принимают участие в строительстве сотов. После того как у них созреет жалоносный аппарат, они становятся сторожами и у летка охраняют гнездо.

Конечно, «биографии» отдельных пчел неизбежно разнятся, но определенный порядок развития у всех сохраняется и очередность выполняемых занятий изменяется, в общем, более или менее сходно. Это можно наблюдать в самых неожиданных условиях.

В стеклянную коробку со шмелиным гнездом, помещенным между двумя рамами окна пасечного домика, опытники подставили кусочек сотов с созревающими пчелиными куколками. И вот в гнезде с большими мохнатыми черно-оранжевыми шмелями одна за другой выходят из ячеек маленькие серые пчелки. Коренное население гнезда определенно не замечает того, что в новых членах колонии нет ничего шмелиного; с ними обращаются так же, как и с новорожденными шмелями. А пчелиные подкидыши ведут себя в чужеродной общине совсем как дома. Правда, через некоторое время, покидая гнездо при выходе для облета, пчелки не возвращаются больше к шмелям.

Это нетрудно объяснить: ведь, вылетая, они попадали на пасеку, а здесь, среди ульев, их встречало на летках и в воздухе оживленное снование пчел. Увлеченные этим движением, пчелы и не вернулись в «свое» шмелиное гнездо, разлетелись по ульям.

Пчелы же, появившиеся на свет с поврежденными крылышками и потому не имевшие возможности вылетать из гнезда, оставались со шмелями больше двух месяцев, и опытники не раз видели, как они делали попытку принимать нектар от вернувшихся из полета шмелей, как пробовали кормить шмелиных личинок, как чистили и кормили шмелиную матку…

В пчелином гнезде, в недрах пчелиной семьи обычный порядок чередования ульевых обязанностей рабочих пчел может, однако, и меняться.

Когда для пчел какого-нибудь возраста не находится работы в улье, они замирают, отсиживаясь на сотах. И наоборот, если, к примеру, сухой ветер высушит нектар в цветках и, разогрев ульи, разносит заманчивый для любителей сладкого теплый аромат меда и воска, охрану сокровищ семьи от врага несут не только сторожа, но и пчелы других возрастов. В такие часы у летка и на прилетной доске выстраиваются усиленные наряды стражи.

Здесь каждая пчела, не поворачивая глазастой головы, «видит во все стороны», готовая в любое мгновение подняться в воздух и отразить нападение.

У летка заканчивается ульевой период жизни пчелы. Дальше она становится летной.

Уже до этого пчела постепенно подготовлялась к летной деятельности, к сбору корма.

Первые вылеты ее еще совсем не походят на обычные. Поднявшись невысоко над летком и обязательно головой к улью, в 2–3 метрах от него, молодая пчела держится одну-две минуты в воздухе, а опустившись, возвращается на соты и снова принимается за прерванную работу чистильщицы и приемщицы.

Если день выдался особенно погожий, учебный вылет повторяется. И снова пчела не отрывает глаз от улья и не отлетает от него.

Последующие вылеты, все еще головой к улью, становятся более уверенными. Восьми-девятидневные пчелы большими дружными стайками летают вокруг улья, оглядывая его со всех сторон, чтобы через пять — семь минут вернуться из своего первого большого ориентировочного полета — проигры.

После этого полет затягивается иной раз минут на двадцать — тридцать. Пчела больше не смотрит на улей. Как взрослая, уверенно поднимается она с прилетной доски и летит в луга, в леса, в сады. Здесь, опустившись на облюбованный цветок, она долго отдыхает, пока еще не тратя сил ни на сбор нектара, ни на укладку обножки, затем перелетает на другой, на третий цветок и снова отдыхает, прежде чем отправиться в обратный путь. Дома, в улье, следует короткий отдых, во время которого пчела заправляется новой порцией меда для следующего полета.

Многие делают несколько таких холостых полетов, прежде чем впервые наполнят зобик нектаром и познакомятся с тяжестью пыльцевой обножки.

Изложим для примера подробно описанную в одном исследовании «биографию» пчелы № 107, родившейся 5 июля 1949 года. Эта пчела, сразу же после рождения получившая свой номер, была введена в улей, где находилась под ежедневным наблюдением по семь-восемь часов подряд, почти без перерыва. Каждый из сообщаемых далее показателей получен от сложения минут и секунд, в разное время затраченных пчелой на одинаковые действия: например, на строительство, на кормление личинок, на фуражировочные полеты за кормом.

Эта пчела безвременно погибла, не вернувшись из полета, во время которого ее настигла гроза. Она прожила поэтому всего 24 дня (570 часов). Может быть, самым неожиданным в ее жизненном итоге должно быть признано то, что из 176 часов 45 минут (общая продолжительность наблюдения) она в течение 68 часов 53 минут никакого дела не делала, неподвижно пребывая на сотах как бы в забытьи. Это неподвижное времяпрепровождение, конечно, для чего-то требуется, но какова его физиологическая роль, пока не установлено. Не исключено, что недвижимые на сотах пчелы спят. Кроме 68 часов 53 минут, проведенных в неподвижности на сотах, пчела какое-то время беспорядочно и с неустановленной целью блуждала по сотам, на что в общей сложности было затрачено еще 56 часов 10 минут. Итак, из 176 часов, в течение которых пчела находилась под непосредственным наблюдением, она 125 часов провела в выполнении функций, которые пока не ясны.

Из остальных 50 (округленно) часов пчела № 107 потратила:

11 часов 44 минуты на чистку ячеек;

1 час 50 минут на кормление;

2 часа 08» на воспитание личинок;

6 часов 24 минуты на строительные операции;

12 часов 27 минут на запечатку ячеек;

2 часа 29» на поедание перги;

0 часов 34 минуты на утрамбовку перги в ячейках;

2 часа 18 минут на сопровождение по сотам вернувшихся из полета пчел-фуражиров;

1 час 15» на полеты в проигре;

9 часов 59» на фуражировочные полеты для сбора корма…

Те же рабочие дневники, из которых извлечены приведенные здесь сведения, рассказывают, что пчела № 107 чистила ячейки с первого и до двадцать второго дня от роду, кормила расплод с первого и до двадцатого дня жизни, занималась строительством с третьего и до двадцать первого дня.

Описываемые наблюдения позволили сделать очень содержательное открытие: оказалось, что не все пчелы в равной мере посвящают себя разным занятиям. Одни, например, отделываются от обязанностей сторожа за несколько минут и в один прием, другие по многу дней подряд часами дежурят у летка и при всех условиях первыми срываются в атаку против действительных или мнимых врагов. Другие пчелы чаще и дольше всего заняты воспитанием расплода, третьи — строительными операциями. Похоже, что здесь обнаружены воспитатели, или сторожа, или строители по призванию! Точно так же и среди летных пчел некоторые проявляют явную склонность к этому роду деятельности.

Они проходят всю летную науку ускоренным темпом — в один-два приема. Иногда, впервые выйдя из летка и полетав некоторое время головой к улью, пчела не возвращается домой, а увеличивает радиус полета. Незаметно она отдаляется от улья, превращая учебный полет в ориентировочный, все более уверенный, потом улетает, чтобы минут через тридцать — сорок вернуться уже со своей первой рабочей ношей — с грузом нектара.

Так пчела, которая две-три недели назад вскрыла изнутри крышку ячейки и впервые увидела свет, кончает свою ульевую работу и становится настоящей добытчицей корма, собираемого для родной семьи.

Сборщицей она остается уже до конца жизни.

И вот приходит ее час. Потемневшая от времени, растерявшая волоски, которыми она была покрыта в молодости, на измочаленных, изработавшихся крыльях, налетавших уже многие десятки километров, она дотягивает кое-как до прилетной доски, до родного гнезда. Здесь она сдает принесенный груз нектара или пыльцы и, собрав последние силы, медленно выходит из улья. То и дело останавливаясь, падая на бок, поднимаясь, она добирается до края прилетной доски и срывается вниз, чтобы умереть вне дома. Так, сослужив семье последнюю службу, заканчивает рабочая пчела свой жизненный путь.

Теперь припомним снова весь этот путь — с первого шага и до последнего. Выйдя в один из весенних или летних дней из ячейки сформировавшимся насекомым, пчела прожила в общей сложности немногим больше тысячи часов.

Как же была проведена эта тысяча часов?

Пчелу все знают как существо, которое постоянно летает в безграничном просторе лесов и полей, копошится в венчиках цветков, купается в солнечных лучах, пьет сладкие нектары и, осыпанное золотом плодоносной пыльцы, дышит ароматом теплых дней.

А на самом деле?

А на самом деле пчела почти всю жизнь проводит в тесном и темном улье.

За шесть недель жизни рабочая пчела отлучается из гнезда не больше чем на несколько десятков часов. Почти девятьсот часов из тысячи она проводит летом в гнезде. А пчелы, рождающиеся к осени и живущие в общей сложности до пяти тысяч часов, проводят в улье почти четыре тысячи девятьсот часов.

Считанные часы, проводимые взрослой пчелой в полете, — это только короткие, освещаемые солнцем перемены в постоянной темноте ее ульевого существования.

Как странно совмещены в повадках и нравах рабочей пчелы, столь не похожей вообще на своих родителей, ревностная приверженность к дому затворницы-матки и летные способности трутня.

Конечно, здесь улавливается только самое грубое сходство, только зародыш сходства. Но ведь матка с трутнем и производят только зародыш пчелы. Выращивают же и выкармливают эту пчелу такие же рабочие пчелы, которые с молочком пчел-кормилиц и медо-перговыми кашицами пчел-воспитательниц прививают пчелиной личинке пчелиные свойства и инстинкты.

СКОЛЬКО ЖИВЕТ ПЧЕЛА

ТОЛЬКО ЧТО шла речь о том, что рабочая пчела, рожденная весной или летом, живет всего шесть недель, а такая же рабочая пчела, рожденная в начале осени, живет месяцев шесть, то есть по крайней мере в четыре раза дольше.

Как же это объяснить? Ведь и весенние и осенние пчелы могут быть родными сестрами, могут происходить от одной матки, они развились из одинаковых яиц, формировались в одинаковых ячейках одного гнезда, да и выкармливали их пчелы, казалось, одинаково.

Но вот в той же семье, от той же матки, из такого же яйца пчелы воспитывают молодую матку, и она оказывается способной прожить три года, четыре года, пять лет, причем уже никакого значения не имеет то, когда она вывелась — ранней весной или в конце лета. Получается, что зародыш во всех трех случаях одинаков: это все то же полуторамиллиметровое жемчужно-белое яичко, отложенное на дно пчелиной ячейки. Однако из этого зародыша могут вывестись насекомые, которым суждено прожить одному шесть недель, другому полгода, а третьему пять лет!

Различие в продолжительности жизни этих созданий, развивающихся из одинаковых зародышей, грандиозно: осенняя пчела живет в пять раз дольше, чем весенняя, а матка способна прожить в шестьдесят раз дольше, чем весенняя пчела.

Представим себе такое на примере человека: он живет, скажем, пятьдесят лет; в пять раз больше — это двести пятьдесят, а в шестьдесят раз — это три тысячи лет!

Из чего возникает, чем может определяться такая головокружительная разница в средних сроках жизни?

Вопрос о матке решается проще. Она тоже, как и рабочие пчелы, происходит из оплодотворенного яйца, но ее личинка, начиная с конца третьего дня жизни и до окукливания, выкармливается несколько иной пищей, чем личинки рабочих пчел. Маточные личинки вырастают на одном только молочке. Кроме того, они вырастают в ячейке более объемистой и иначе расположенной, чем пчелиная. Взрослая матка, наконец, и жизнь проводит совсем не так, как рабочие пчелы.

Но рабочие пчелы — и весенние, и летние, и осенние — все выкармливаются, видимо, одинаково. Почему же пчела, появившаяся на свет в сентябре, способна прожить по крайней мере в пять раз дольше, чем ее родная сестра, родившаяся в мае?

Различия в «биографиях» майской и сентябрьской пчел тоже, в конце концов, не так уж трудно обнаружить.

Майские и вообще живущие летом пчелы проводят жизнь в семье, которая разрастается и где, следовательно, с каждым днем становится больше личинок, требующих выкормки, в семье, которая строит соты и расходует силы и на полеты за кормом, и на его переработку и укладку в ячейки.

Рожденные же в сентябре и живущие зимой пчелы почти весь срок жизни проводят в семье, которая не увеличивается в размере. В течение долгих месяцев зимовки эти пчелы безвылетно живут в улье, сгрудившись в плотный клуб. И в стеклянном улье можно видеть, как, будто в сказочном царстве, неподвижно застыли на ячейках, сгрудившись в плоский овальный диск, тысячи дремлющих пчел. Если тихонько стукнуть ногтем по стенке улья, спящие на мгновение очнутся, встревоженно затрепещут крыльями, легкий гул пробежит по гнезду и утихнет. Они ничего не строят и только расходуют корм, собранный предыдущими поколениями. Впрочем, дело не только в этом.

Что получится, если майских, затем июльских и сентябрьских молодых пчел сразу после выхода из ячеек переносить в термостат и здесь дать им возможность проводить всю жизнь в совершенно одинаковых условиях, снабжать их одинаковым кормом и т. д.? Несмотря на одинаковые условия содержания, сентябрьские пчелы, то есть пчелы, которым предстоит зимовать, проживут в термостате заметно дольше, чем майские. Очевидно, они уже на свет появляются с жировым телом и кормовыми железами, более развитыми, чем у майских пчел. Это связано, как выяснилось, с количеством и качеством того белкового корма — молочка, которое производят пчелы-кормилицы.

Изменив условия кормления летних пчел, удалось продлить средний срок их жизни чуть ли не в десять раз.

Пчелы, способные прожить десять пчелиных веков, показали, что и смерть можно оттеснить с тех рубежей, которые считаются неприступными. В таком выводе, собственно говоря, нет ничего особенно нового.

Трутни пчел живут, как известно, около ста дней, а умирают не потому, что не способны жить дольше, а лишь вследствие того, что их обрекают на смерть пчелы, которые изгоняют трутней из гнезда. В семьях же, потерявших матку, трутни не изгоняются и благополучно перезимовывают в гнезде и могут прожить хоть двести пятьдесят, хоть триста дней и даже больше.

Вот явление, в котором естественные законы жизни семьи помогают заглянуть в сокровеннейшие тайны живого.

Расскажем еще об одном таком явлении.

К летку улья приставили прозрачный раструб. В эту ловушку набилось вскоре около трехсот вылетевших из улья для сбора корма фуражиров, то есть пчел старшего, причем более или менее одинакового возраста. Их-то по одной, по две, по пяти и по десяти заключали в обтянутые густой проволочной сеткой одинаковые клеточки, объемом полтора кубических сантиметра каждая. Всех Пчел одинаково кормили здесь: они получали сахарный сироп из кормушек. Казалось, лучше всех должны были чувствовать себя одиночки, которые находились в наиболее привольных условиях. Но получилось другое: в первый же день стало заметно, что в клетках с пчелами-одиночками смертность выше, чем в остальных. К шестому дню пчелы, изолированные по одной, погибли. А дольше всех прожили те пчелы, которые были в клетках вдесятером, то есть в тесноте.

Короче говоря, оказалось, что продолжительность жизни насекомого может зависеть и от того, сколько их содержится вместе. И чем их больше вместе, тем дольше каждая может прожить.

Почему так получается?

Кое-что об этом рассказал опыт, проведенный в семье примерно из тридцати тысяч пчел. Шести пчелам из этой семьи было скормлено немного — самая малость! — меда с подмешанным к нему радиоактивным фосфором. Через два часа приблизительно три четверти старых — летных и около пятой части молодых — нелетных пчел были заряжены фосфором. На следующий день — через сутки — число летных пчел, заряженных мечеными атомами фосфора, увеличилось мало, но число заряженных нелетных пчел выросло в два с половиной раза.

Вот как быстро идет обмен веществ в пчелиной семье, вот с какой быстротой охватываются пчелы одной семьи пищевыми связями, вот как часто должны они входить в соприкосновение. Пчела-одиночка не вентилирует, тогда как в группе она широко пользуется этой своей способностью. Пчела-одиночка, как любое одиночное насекомое, полностью зависит от внешней температуры и не способна изменять ее. Группа же пчел может и охлаждать гнездо при перегреве и согревать при похолодании.

Пчелам присуще собираться, сбиваться в ком, в массу. Это свойство, уже известное нам хотя бы по зимнему клубу, можно проследить и в опыте: если поместить в клетку сотню выведенных в термостате пчел, они соберутся — на потолке ли, в углу ли — кучкой, повиснув друг на друге.

Усыпим несколько сот пчел углекислым газом и рассыплем их по дну картонной коробки, прикрытой сверху стеклом. Вскоре в недвижимые поначалу тела насекомых постепенно возвращается жизнь. Проснувшиеся пчелы начинают двигаться, стягиваются друг к другу, собираясь в группки, которые в конце концов сливаются в общую массу.

Все это можно наблюдать и в опыте с тысячей пчел, и с пятьюстами, и с двумястами, и даже с сотней пчел.

Но если пчел меньше — всего несколько десятков, они, проснувшись, расползаются по дну небольшими группками, по три-четыре пчелы в каждой, а в общую гроздь не собираются.

На пчел, изолированных по одной или совсем небольшими группами, свет действует очень сильно, вызывает бурное движение. Пчелы, собранные по полтора-два десятка, если их осветить, пробуют переместиться в тень. А в группах по сто, пятьсот, тысяче и больше особей пчелы свиваются в клуб и на свет не реагируют.

В одном опыте измеряли раздражимость пчел и для этого в клетки с пчелами спускали на шелковинке труп осы. Там, где были одна, две, пять пчел, они не реагировали на раздражение; пчелы из групп в несколько десятков особей сразу отмечали появление врага, подтверждая, что пчела из массы пчел — это совсем не то, что пчела-одиночка.

В ПОИСКАХ ПЧЕЛИНЫХ ГНЕЗД

ТОТ, КОМУ когда-либо доводилось слышать или читать, как еще недавно охотились на пчел тибетцы, знает, что это поистине отчаянное предприятие бывает здесь опаснее, чем охота на самых ядовитых змей или на таких кровожадных хищников, как пантера или тигр.

Дело в том, что даже те тибетцы, которые давно уже знали, что на свете существует пчеловодство, сами не водили пчел, так как это строго-настрого запрещалось почему-то буддистскими законами. Но те же законы не запрещали употреблять в пищу покупной мед, охотиться на пчел, дарить кому угодно добываемый охотой мед. Поэтому-то тибетцы усердно охотились, уступая собранный мед соседям-непальцам, а затем у них же по недорогой цене этот мед приобретали. Таким образом, они, не беря греха на душу, обходили строгий закон и получали возможность и право лакомиться «самой сладкой пищей на Земле».

Впрочем, нет смысла вдаваться в хитросплетенные лабиринты религиозных законов и наивные уловки буддистов, использующих дозволения и обходящих запреты, касающиеся меда, который особенно дорого ценится тибетцами.

Это неудивительно, если вспомнить, как он им достается. Дикие пчелы гнездятся в Тибете чаще всего в углублении скал, среди горных камней. При этом наиболее богатые медом и воском гнезда находятся, естественно, в таких местах, куда очень трудно добраться. Пчелиные гнезда на пологих склонах и даже в стене отвесных скал, если сюда можно добраться снизу с помощью лестницы, никогда не дают богатой добычи. Тибетцы находят, что пчелы предпочитают селиться в стенах глубоких ущелий, расположенных достаточно высоко над дном пропасти, чтобы им ничто не угрожало снизу, и прикрытых, кроме того, выступом скалы, мешающим добраться к гнезду сверху.

Именно эти самой природой замаскированные и неприступные гнезда и составляют наиболее заманчивую цель.

По хорошо укрепленным длинным и гибким бамбуковым лестницам охотники спускаются в пропасть на глубину 40, 60 и 80 метров. Более длинные лестницы из бамбука уже не надежны.

Дежурящие недалеко от края пропасти подручные охотников, пока они спускаются, потихоньку травят, отпускают концы веревок, подвязанных к поясам скалолазов. Один из подручных лежит головой к краю ущелья: он следит за сигналами, которые подаются снизу. Сигналы подаются веревкой или руками. Голоса здесь не услышишь: на дне ущелья ревет, ворочая камни, бешеная, вся в пене, река…

Вися на гибких лестницах, придерживаемые веревками, охотники снижаются, затем подтягиваются к летку гнезда. Один раздувает поданный сверху дымарь, который должен помочь отгонять пчел, пока другой складывает срезанные ножом соты в деревянную посудину, тоже спущенную сверху на веревке. По сигналу снизу подручные выбирают груз наверх и, если надо, спускают новую пустую бадейку.

На обработку одного выслеженного гнезда уходит иной раз несколько дней. А ведь и выследить гнездо тоже не просто…

Так еще совсем недавно добывался пчелиный мед в Тибете.

Подобная охота, в сущности, очень мало отличается от той, о которой стало известно благодаря одной любопытной находке историков-спелеологов — исследователей пещер.

В горах возле Барселоны, в Испании, они обнаружили сохранившуюся с доисторических времен пещеру, известную теперь под названием Паучьей. Здесь на одной из стен написана красками картина, изображающая охотников, атакующих гнездо пчел. Гнездо расположено высоко, в одной из впадин, скрытых в скале, а охотник изображен уже поднявшимся по какому-то канату или стеблю ползучего растения к самому летку. Он держит в руке подобие посудины. Вокруг него носятся разъяренные пчелы. По мнению специалистов, этот рисунок сделан восемь с лишним тысяч лет назад. Впрочем, известны рисунки, созданные и в более древнюю эпоху. Недавно их обнаружили при раскопках в Чатал-Гююне (Турция). Здесь настенная роспись изображает, между прочим, и соты с развивающимися в ячейках пчелами, и сборщиц на цветках. Ученые полагают, что этим рисункам по меньшей мере девять тысяч лет. Уже тогда люди охотились за медом.

Теперь охота на пчел — это чаще всего только развлечение, забава, спорт. Но и сейчас еще есть народы, для которых пчелы служат главным источником пропитания. Таковы, например, гваяки, живущие в глубине Парагвайских Кордильеров в Южной Америке. Их кочевые орды, каждая из нескольких сот человек, не строят даже временных жилищ, не умеют выращивать растения, не делают никаких запасов пищи. Гваяки не знают одежды.

Джунгли, где они обитают, не слишком богаты съедобными растениями, зато кишат осами и безжальными американскими пчелами, гнезда, которых поставляют племени не только запасы меда, но и массу личинок и куколок. Надо сказать, что личинки ос и пчел используются в пищу и другими народами в Южной Америке, Африке, Азии, Австралии.

Пчелиные гнезда представляют для гваяков особую ценность, так как здесь находится еще и воск, а он идет на отделку луков, стрел, копий и предметов домашней утвари, в первую очередь «котлов», в которых плавится воск. Много воска расходуют гваяки также на сосуды для переноски и хранения меда. Для этой цели посудой служит и пустая скорлупа крупных орехов анодонте. Самодельные котлы, слепленные из глины, смешанной с воском, не обожжены, но хорошо просушены. После этого в них можно на слабом огне плавить соты, вытапливать воск. Деревянный лук, стрелы, копья наващиваются; наващиваются также и сплетенные из растительных волокон канаты длиной в несколько метров. Корзины, изготовленные из волокон древесного луба, заливаются воском — в этих плетенках переносится и хранится мед. Одним из самых важных орудий труда у гваяков считается грубо отесанный каменный топор (с его помощью вскрываются дуплистые стволы с гнездами). Охотники пользуются также щеткой из пальмовых волокон, которой мед перекладывается из сотов.

«Медовая» — так назвали ее ученые — цивилизация гваяков в наш век представляет собой, конечно, редчайший пережиток чуть ли не каменного века. Он свидетельствует, что в далеком прошлом добыча меда и воска занимала в жизни народов Америки важное место. Из многих исторических свидетельств, которые говорят об этом, укажем хотя бы на относящуюся к середине XVI века книгу Диего де Ланда «Сообщение о делах в Юкатане».

«О пчелах, их меде и воске» — так озаглавлен отрывок из книги, который стоит привести полностью:

«Есть две породы пчел (это американские породы — мелипоны и тригоны), и те и другие гораздо меньше, чем наши.

Большие из них водятся в очень маленьких ульях; они не делают сотов, как наши, а особые пузырьки из воска, наподобие орехов, соединенных друг с другом и полные меда. Чтобы достать его, нужно только открыть улей и вскрыть палочкой эти пузырьки, и тогда течет мед; (индейцы) извлекают и воск, когда им желательно. Остальные (пчелы) водятся в лесах, в дуплах деревьев и углублениях камней, и там у них отыскивают воск, которым, как и медом, эта страна очень изобильна. Мед очень хорош, за исключением того, что, в связи с большим изобилием корма у пчел, получается несколько водянистый, и необходимо подвергнуть его кипячению на огне; после этого он получается очень хороший и большой твердости. Воск хороший, но очень темный, и причина этому не найдена; в некоторых провинциях он гораздо более желтый, в зависимости от растущих там цветов. Эти пчелы не жалят и не причиняют вреда, когда у них вырезают (мед)».

Выемка меда из гнезд пчел и у гваяков в XX веке и у юкатанских индейцев в XVI веке производилась, в общем, также, как это много тысяч лет назад было изображено на фреске в Паучьей пещере.

Техника выслеживания пчел и обнаружения гнезд с медом описана во многих старинных книгах.

Охотник выбирает для начала своих действий поле или лес, вдали от пасек. Высматривая пчел, собирающих добычу с цветков, он снимает и переносит их на кормушку- с медом, а когда пчелы напьются, выпускает на волю. Затем наступает ожидание, продолжительность которого зависит от того, как далеко находится гнездо пчел. Охотник снова собирает их, предлагает им угощение и снова выпускает каждую, следя за направлением их полета.

Точка, где их пути видимо сходятся, приблизительно указывает положение гнезда.

Сходными приемами издавна пользовались и русские охотники на Дальнем Востоке. В записках знаменитого путешественника В. В. Арсеньева «По Уссурийскому краю» рассказывается:

«Когда мы пили чай, кто-то взял чашку, в которой были остатки меда. Немедленно на биваке появились пчелы — одна, другая, третья, и так несколько штук. Одни пчелы прилетали, а другие с ношей торопились вернуться и вновь набрать меду. Разыскать мед взялся казак Мурзин. Заметив направление, в котором летали пчелы, он встал в ту сторону лицом, имея в руках чашку с медом. Через минуту появилась пчела. Когда она полетела назад, Мурзин стал следить за ней до тех пор, пока не потерял ее из виду.

Тогда он перешел на новое место, дождался второй пчелы, перешел опять, выследил третью и т. д. Таким образом он медленно, но верно шел к цели.

Пчелы сами указали ему дорогу. Для такой охоты надо запастись терпением».

Рассказ относится к 1906 году, но поиск пчелиных гнезд и сейчас производится во всем мире так же. Впрочем, известны и усовершенствования этого способа.

У некоторых индейских племен в Северной Америке охотники, чтобы выследить пчелиное гнездо, берут плоский камень и насыпают на него широкое кольцо из ярко-белого, хорошо истолченного мела. В центре кольца на камень намазывают мед.

Получается настоящая кормушка-приманка, да еще с хорошо различимыми приметами, по которым сборщицы могут ориентироваться. Пчелы прилетают к камню на запах меда и принимаются сосать приманку. При этом они густо опуд-риваются мелом, так что за ними легче наблюдать, пока они летят.

Интересные подробности на этот счет сообщаются в романах Фенимора Купера.

Охотники выслеживают пчел не только на цветущих деревьях, кустарниках, разнотравье или на медовых приманках, но и на водопое.

Пока прилетевшая сюда пчела берет воду, ей тихонько повязывают одну из задних ножек легкой шерстинкой, по возможности достаточно длинной, чтобы за полетом меченной таким образом пчелы можно было проследить даже в пасмурный день. В солнечную погоду летящие пчелы хорошо видны по отблеску крыльев в освещенных просветах между деревьями.

Гнезда можно выслеживать также и зимой.

Обнаружив на снегу следы барсука, ведущие к дуплу, охотник ставит на стежке капкан. В капкан может попасться и колонок. Если он лакомился медом, его нетрудно опознать: мех — с изъянами, усы — короткие, мордочка — в волдырях. Если к тому же на снегу вокруг дерева разбросаны трупы пчел, можно не сомневаться, что в дупле — мед.

Найдя гнездо, охотник ставит на самом видном месте дерева свою метку — «знамя» — в знак того, что и пчелы и мед остаются его добычей.

У многих восточных и южных народов охота на пчел связана с любопытными обычаями и обрядами. В Индии, например, весело празднуется живописный карнавал, приуроченный к открытию сезона охоты на пчел, приносятся жертвоприношения, которые призваны умилостивить пчел, чтобы они меньше и не так больно жалили охотника. Напомним, что все виды пчел, распространенные в Индии, жалят еще сильнее, чем европейские.

В Африке во многих местах, даже там, где теперь развивается культурное пчеловодство, и поныне довольно распространена охота на диких пчел. Гнезда их встречаются здесь в земле, в трещинах неприступных скал в горах, где они укрыты от человека и барсука, в пещерах, в дуплах деревьев и особенно часто в дуплах таких больших деревьев, как баобаб.

Но проследить в густом лесу среди деревьев полет пчелы к гнезду не просто, так как пчела летит по прямой и довольно быстро; человек даже по ровному месту не всегда за ней поспевает. Вот почему особенно ценна помощь, которую оказывает охотникам за пчелами в странах африканского континента одна местная птица — дальний родич нашего зеленого дятла. Нисколько не замечательная ни оперением, ни пением, она довольно широко известна под названием «медовед» или «медовая кукушка» (оба эти названия неверны по существу, так как птица как раз меда-то и не ест, и даже терпеть его не может). Зато весьма точны такие ее названия, как «медовод» или «пчелокомпас», а по-ученому — «индикатор», что значит «указчик».

Известно двенадцать видов этой птицы (десять из них обитают в Африке и только два — в Южной Азии).

Эта птица не собирается в стаи, живет в одиночку и, подобно нашей кукушке, откладывает яйца в гнезда других птиц, которые и воспитывают подкидышей. Летные повадки «индикатора» ловко используются африканскими охотниками за медом.

Черношеий «индикатор», обнаруживая воздушную пчелиную дорогу, по которой сборщицы возвращаются в гнездо, принимается громко петь — трещать. В это время птица сидит обычно на нижних ветвях дерева и перебирает крыльями, демонстрируя броские — полосатые и яркие — участки оперения. Трель птицы очень характерна: она записана как «шарр-шерр-шарр». Увидев человека, «указчик» снимается с места и на небольшой высоте перелетает на другое дерево, продолжая на лету свою песню. Охотники уверяют, что «индикатор» летит оглядываясь, как бы проверяя, следует ли за ним человек.

Никакие другие птицы никогда не летят за «индикатором», так что, похоже, сигналы, зовущие охотника, подаются именно для него, как если бы птица, оказывая эту услугу, ожидала, что будет в конце концов награждена.

Охотники так и поступают. Обычаи и верования местных народов не только запрещают причинять зло «индикатору», но обязывают часть сотов оставлять нетронутыми в гнезде, найденном с ее помощью.

Если «индикатор» привел охотника не к улью на пасеке (это случается), а действительно к гнезду диких пчел, то птица сначала долго кружит вокруг дерева с дуплом, а далее терпеливо сидит где-нибудь поблизости на ветке, пока человек с дымящимся жгутом на палке пробирается к дуплу. Внутри этого жгута, обмотанного соломой и сеном, спрятан плотный комок сырых корней кустарника гугуру, который очень ценится охотниками.

Если ввести в леток пчелиного гнезда тлеющие корни гугуру, то пчелы быстро угорают и осыпаются на дно гнезда. Охотник без всякой помехи собирает свою медовую добычу. Затем он спокойно уходит, оставив птице ее долю.

Тогда-то «индикатор» принимается поедать разбросанный вокруг открытого гнезда воск и расплод.

Пчелы, усыпленные дымом гугуру, через какое-то время просыпаются и начинают собирать корм, восстанавливать соты, а матка — вновь червить как ни в чем не бывало.

Скажем в заключение еще несколько слов об охоте за пчелиными роями. Этот вид охоты, конечно, моложе охоты за медом, но тоже известен давно. В центре Африки, в лесистых районах Абиссинии, ко времени, когда приближается сезон роения, многие вывешивают на деревьях трубчатые коробы из листьев банана или пальмы. Коробы из коры деревьев, тоже с летком и ручкой, развешиваются разными народами и во многих лесных районах Азии. В лесах старых пчеловодных районов Европы по сие время к роевой поре вывешивают на деревьях соломенные ульи и колоды, выставляют на полянах сапетки и пустые корпуса с начатками сотов в рамках. Некоторые путешественники клятвенно заверяют, что сами видели в Австралии охотников, которые ловят пчел на приманку, поднимаемую на воздушном змее или шаре.

Если верить описаниям, это настоящее ужение пчел, причем не на крючок, а на привой, и не из воды, а, так сказать, из воздушного океана.

Растерев в меду несколько рабочих пчел и добавив к полученной смеси чуть-чуть муравьиной кислоты, в бутылочку с этой массой опускают конец тонкого шнурка, который служит как бы фитилем. Второй его конец подвязывается особым образом к привою. Затем на крепкой и достаточно длинной нитке такой привой на воздушном шаре (или змее) отпускается вверх метров на тридцать. — Дело происходит где-нибудь на опушке леса. Охотник сидит в тени, намотав конец шнурка на палец, и «прислушивается»; насколько натянут шнурок.

Когда летящий мимо рой, привлеченный запахом приманки, привьется на воздушный шар, тот под тяжестью пчел начнет постепенно опускаться, и ловец, почувствовав ослабление шнурка, сразу же узнает, что «клюнуло». Он принимается сматывать шнурок, подтягивая к себе привой. Отряхнув пчел в один из заранее припасенных ящиков с забранными сеткой — для вентиляции — прорезями, он затем отставляет ящик в тень и вновь запускает шар-привой.

Опубликовано немало весьма заманчивых, но столь же неправдоподобных охотничьих рассказов о несчетном числе роев, выловленных таким легким способом.

Опубликовано немало рассказов и о разных счастливых случаях, когда в больших дуплах со старыми гнездами (их возраст устанавливают по цвету сотов: старые — темнее) охотники брали сразу центнера по три меда. Однако такая богатая добыча все же большая редкость. Обычно дело ограничивается десятком-другим килограммов с тяжкими трудами добытого меда.

Вот почему выслеженные в лесу семьи диких пчел давно стали разными способами изгоняться из дупла и перевозиться на пасечные точки: здесь получать мед и легче и надежнее.

ЦВЕТКИ И НАСЕКОМЫЕ

ПЕРЕНОСЯ пчелиные гнезда поближе к своему жилью, первые пчеловоды, может быть, даже и не подозревали, что они таким образом начинают одомашнивать насекомых, благодаря которым станут повышаться урожаи многих возделываемых растений.

Лишь гораздо позже стало известно, что гречиха, подсолнечник, рыжик, дыня, арбуз, тыква, огурец, яблоня, груша, вишня и десятки других растений могут не дать никакого урожая, если их во время цветения не посещают насекомые-опылители. С другой стороны, без названных и подобных им растений-медоносов не могут жить и насекомые-опылители.

В солнечный весенний день, когда пеной цветков облиты яблони, груши, вишни, сливы, стоит наметить себе наблюдательный участок и последить за тем, какие именно насекомые являются на нектарно-пыльцевые пиры в ароматных венчиках. Очень поучительны такие наблюдения и за теми огородными растениями, которые возделываются не ради вершков, как капуста, и не ради корешков, как морковь, а ради плодов, как, скажем, огурцы. И в садах, и на огородах, и на лугах, когда цветут травы — корм всякой домашней живности, — везде можно видеть одно и то же: главный опылитель большинства сельскохозяйственных культур — медоносные пчелы.

Из каждых ста насекомых, посещающих цветки растений, обычно около двадцати составляют всевозможные осы и мухи, шмели и жуки, большие и маленькие, бабочки, а остальные восемьдесят — пчелы.

Но ведь большинство видов жуков, клопов, тлей и т. п., так или иначе попадая на цветок, обычно как-нибудь повреждают его, а главное, очень редко производят опыление, потому что пыльца не пристает к одевающему их гладкому хитиновому панцирю. Негодными опылителями являются в подавляющем большинстве случаев также и мухи.

Почти бесполезны в качестве опылителей и такие насекомые, как блестянки, орехотворки, пилильщики, наездники.

Некоторые бабочки, перелетая с цветка на цветок, могут, правда, производить опыление. Они, ч однако, так долго задерживаются в каждом венчике, что количество растений, посещенных ими за день, оказывается, в конце концов, ничтожным.

Что касается ос, шмелей и пчел, то они, собирая пыльцу и нектар, обследуют цветки во много раз скорее, чем бабочки. Их мохнатые тельца обычно покрываются при этом цветием — пыльцой с тычинок. А так как каждое насекомое во время полета посещает цветки не какие попало, а преимущественно одного вида и даже нередко одного сорта, то эти посещения производят больше опылений.

Как мы уже говорили, из всех видов ос, шмелей и пчел лучшими опылителями растений являются именно ульевые, медоносные пчелы. Они, если только не мешает погода, летают начиная с самой ранней весны и до поздней осени и в течение всего этого времени посещают цветки. У диких же пчел летный сезон длится лишь несколько дней в году. Медоносные пчелы живут семьей из десятков тысяч насекомых, тогда как колонии ос состоят самое большее из нескольких сотен сборщиц, а шмелей и того меньше. При этом ранней весной, когда самки ос и шмелей только еще закладывают свои гнезда, пчелы, зимующие сильными семьями, уже давно летают, опыляя цветки. Это особенно важно Для плодовых деревьев, которые в наших местах цветут, как правило, раньше, чем начинают вылетать из гнезда первые шмелиные поколения.

Правда, у шмелей есть перед пчелами одно важное преимущество: они летают и в совсем пасмурную и в ветреную погоду. Зато пчелы исправно посещают даже цветки, с венчика которых ветер или дождь сорвали лепестки, а этого никакой шмель никогда не сделает.

Самое же важное заключается в другом: медоносная пчела обитает в улье, который, когда это необходимо, может быть перевезен на автомашине, на моторной лодке, на вертолете в любое место, где должны зацвести растения и где требуются насекомые-опылители.

Пчел можно использовать для опыления цветков даже в оранжереях, в теплицах, на «фабриках овощей», где они летают под стеклом и в зимнюю пору.

И еще: все другие насекомые посещают растения, чтобы насытиться самому или чтобы собрать корм для пропитания своего потомства. Как бы прожорливо ни было то или другое одиночное насекомое, оно собирает пищи не больше, чем в силах съесть само, не больше, чем его требуется для потомства. Пчела же способна создавать в своем гнезде запасы корма, способна без конца носить пыльцу и нектар в соты. А так как залитые медом соты пчеловод время от времени отбирает и вместо них подставляет пустые, то семья пчел становится практически ненасытной, а значит, и неутомимой посетительницей растений.

Каждому, кто наблюдал работу насекомых на цветках, приходилось видеть, как пчела, покинув растение, на котором только что собирала нектар, коротким и быстрым рывком перебрасывается на соседнее. Она уже почти опустилась на намеченный цветок, но, как бы отброшенная невидимой силой, отлетает, чтобы снова припасть, будто проверяя себя, и снова, уже окончательно, отлетает прочь.

Многие видели это, но не все задумывались над причинами «каприза» пчелы. Почему отказалась она посетить этот цветок? Оказывается, растение клевера, которым пренебрегла пчела, несмотря на его цветущую внешность, поражено цветочной плесенью. Через некоторое время признаки его заболевания станут очевидными уже и для человека.

Значит, пчела, нисколько не заботясь о судьбе цветков, опыляет их выборочно и посещает только здоровые растения. А то, что благодаря этому больные растения остаются бесплодными и только лучшие растения оставляют потомство, конечно, полезно для каждого растительного вида.

Две обножки пыльцы, которые пчела несет в улей, могут весить 20, даже 25 миллиграммов. В этих обножках — три-четыре миллиона пыльцевых зерен. Чтобы собрать их, пчела посещает десятки и сотни цветков и при этом переносит на себе с цветка на цветок миллионы пылинок цветня.

На мохнатом теле пчелы в разгар летного дня насчитывали пятьдесят — семьдесят пять тысяч зрелых пыльцевых зерен.

Каждый цветок посещается пчелами неоднократно. Нетрудно представить себе, как много разнообразной пыльцы доставляют пчелы на рыльца цветков, которые благодаря этому лучше опыляются и дают больше семян, плодов.

В пчелах, опыляющих цветки, которые словно «работают на пчелу, заготовляя ей пищу», К. А. Тимирязев видел пример взаимной помощи разных видов живого.

Обычно животное, кормясь, обедняет для себя и для своих потомков возможности дальнейшего пропитания. Волк загрызает зайчиху, не успевшую оставить потомство; ястреб уносит куропатку, в гнезде которой остались ненасиженные яйца; кролик объедает травы, не давая им подрасти и завязать семена; козы оголяют горы, ощипывая не только траву, но и кустарники.

А пчелы?

Чем усерднее они собирают нектар, тем больше семян образуется в опыленных ими цветках, тем урожайнее эти семена, тем больше растений может вырасти из них, тем сильнее будут эти растения, тем больше цветков распустится на каждом, тем больше нектара будет в цветках для будущих пчел.

Все это похоже на сказочную скатерть-самобранку, на которой пищи становится тем больше, чем больше ее съедают.

СБОРЩИЦЫ НА ЦВЕТКАХ

В ПОВАДКАХ пчел-сборщиц ученые открыли много поразительных подробностей, остававшихся до последнего времени неизвестными. Однако разве не удивительна и давно известная способность пчел предчувствовать непогоду?

Когда приближается гроза, можно наблюдать, как тысячи, десятки и сотни тысяч пчел на разной высоте, но в одном направлении стремительно несутся, стягиваясь отовсюду к одному из просветов между деревьями, окружающими пасеку. И ведь это происходит даже перед первой майской грозой, когда из полета возвращаются пчелы, только начинающие свою летную жизнь и еще никогда не видевшие грозового неба. Личный опыт не мог научить их тому, что вслед за темной тучей засверкает молния, грянет гром, хлынет ливень. И, однако, едва тучи заволокут небо и закроют солнце, пчелы, вылетевшие было из улья на сбор корма, возвращаются с дороги, а те, которые даже успели добраться до цели, срочно покидают цветки и спешат домой.

Стремительная крылатая армада бесшумно проносится в воздухе в течение нескольких минут и уже над самой пасекой незаметно распыляется и быстро тает. Когда брызнут первые тяжелые капли грозового дождя (иная капля способна, падая, сбить наземь летящую пчелу), сборщиц уже нигде не видно, и только притаившаяся в глубине летков стража время от времени появляется у входа, выставив вперед усики, и сразу же прячется.

А сколько неожиданных особенностей обнаруживается в порядке движения потоков пчел, входящих в улей и выходящих из него!

Нет нужды долго присматриваться к движению у летка в наиболее напряженные летные часы, чтобы подметить, как пчелы по верхнему краю прорези летка выходят из улья на его переднюю стенку и отсюда поднимаются в воздух. Таким образом, нижняя часть летка оставляется свободной только для возвращающихся из полета тяжело нагруженных пчел. Благодаря этому семья в дни сильного взятка может ежеминутно отправлять в полет сотни сборщиц и все же на доске перед летком не возникает толчеи, постоянно господствует порядок.

Пчела-сборщица отправилась в полет и опустилась на цветок. Здесь она обычно находит удобные для себя посадочные площадки, согласованное расположение тычинок, рыльца, нектарников, даже особо окрашенные на лепестках венчика отметины, черточки, точки, которые как бы указывают путь к нектарникам. Пчела может, впрочем, опуститься и на цветок такого растения, как, например, пастушья сумка, где она только случайный гость и где ей просто негде пристроиться: крохотный венчик, тонкая, вытянутая цветоножка, расположение цветков в кисти — все не приспособлено для приема пчелы.

Но чтобы по достоинству оценить ловкость и исправность, с какой действует крылатый опылитель растений, полезно понаблюдать за ним именно на таком цветке. Для гибкого стебелька пастушьей сумки пчела оказывается слишком тяжелым грузом. И поэтому после того, как она, подлетев к цветку на вершине стебля, с лету всеми шестью ножками обхватывает цветок, а хоботком пробирается в чашечку, стебель сохраняет равновесие не дольше одного мгновения.

Под тяжестью упавшего на него груза растение начинает клониться, изгибаться, поникая до самой земли. Но пчела, не обращая на это внимания, продолжает ложечкой язычка выбирать нектар из цветка.

Только когда нектар выбран досуха, сборщица оставляет цветок. Освободившийся от груза стебель опять выпрямляется, а в это время пчела с лету оседлывает уже следующий цветок. И это непреклонное упорство расходуется на то, чтобы взять из цветка крохотную каплю нектара!

Впрочем, цветки пастушьей сумки — это, конечно, особый случай. На удобных цветках сбор нектара идет быстро. Пчела ловко проверяет хоботком один нектарник за другим. Если он пуст — оставляет его; если полон — очищает. Едва проверен один цветок — летит к следующему.

Еще занятнее повадка пчелы при сборе пыльцы.

У цветков одуванчика пыльца влажная и клейкая, и пчелы здесь просто обтирают цветок, стараясь покрыть свое мохнатое тельце пылинками цветня, которые они счесывают затем гребешками и щеточками ножек.

Вернувшись к улью с грузом обножки, сбитой из тяжелой и влажной пыльцы, пчела-сборщица подолгу отдыхает на прогретой солнцем прилетной доске и время от времени принимается вентилировать, просушивая слишком сырую обножку.

Совершенно по-другому ведут себя пчелы на ольхе и лещине, у которых пыльца очень сухая. Здесь достаточно одного неосторожного движения, чтобы сережки, свисающие с голых еще веток, выбросили на ветер весь запас зрелых пыльцевых зерен. И пчела, примостившись на кончике сережки снизу, аккуратно работает, медленно поднимаясь вверх. Время от времени она повисает то на одной только правой, то на левой передней ножке, тогда как другой ножкой снимает с головы зерна пыльцы.

Удобнее всего проследить, как' пчела сбивает пыльцевую обножку, наблюдая за сборщицей в открытых венчиках цветков мака, шиповника или, скажем, яблони.

Опустившись на цветок и пробравшись в его венчик, пчела принимается энергично соскабливать челюстями с многочисленных пыльников цветень и при этом увлажняет его нектаром. Она быстро покрывается пыльцевыми зернами, прилипающими к волоскам головы и груди. Часто поглаживая себя по телу передними и средними ножками, протаскивая сквозь кольцевой гребешок усики, очищая хоботок, глаза, грудь, обтирая ножку ножкой, пчела в то же время продолжает возню в пыльниках. А между тем пыльца уже скопляется на щетках средних ножек, то и дело прочесываемых гребешками задних ног.

Время от времени, поднимаясь на короткий срок в воздух, пчела держится над самым цветком и на лету всю себя продолжает очищать ножками и постепенно все дальше сдвигает счесываемые комочки клейкой пыльцы, перемещая их к правой и левой корзиночкам.

В натуре все описываемые движения производятся одновременно и во много раз быстрее, чем мы об этом рассказываем здесь.

Пчелы на цветке вдвойне заслуживают внимания.

Все живое настойчиво в добывании пищи для себя и своего потомства. Корни растений в почве прокладывают себе дорогу к влаге иной раз сквозь сплошные каменные прослойки. Горная коза из-за какого-нибудь кустика зелени взбирается чуть ли не на отвесные скалы, перепрыгивает через глубочайшие расселины. Чайка улетает в море за десятки километров от берега, чтобы принести птенцам маленькую рыбешку.

Но растение добывает влагу, без которой ему самому не прожить. Коза карабкается за зеленью потому, что сама испытывает голод. Чайку нетерпеливо ждет в гнезде ее выводок, который она кормит.

А летная пчела ведь вылетает из улья сытой, заправившись кормом. Ни нектаром, ни пыльцой на цветках она сама непосредственно не питается, да и потомства она ведь не имеет. Она собирает пропитание для своей общины. И как бы много меда ни было собрано в сотах, пчела продолжает летать на цветки, если только в них не исчез нектар, если только в гнезде есть свободные ячейки для складывания взятка. Всегда готовая брать корм везде, где его можно находить, пчела при этом сама не насыщается, не ест. Точно так же и пчела, жадно сосущая воду, не сама пьет, не свою жажду утоляет.

И вода и нектар, собираемые пчелой, поступают в ее луженый зобик, сплошь облицованный изнутри хитиновыми клетками, и переносятся в улей, где нектар отдается приемщицам и складывается как пищевой запас семьи в целом. Зобик — это не желудок, не орган усвоения потребляемой пищи, а только резервуар, орган временного хранения корма. Он предназначен не для себя, а для всех, то есть для общины, для семьи. Но в таком случае хоботок неверно считать ртом пчелы, а рвение, с которым пчела собирает корм, нельзя счи-. тать жадностью.

Конечно! Действительным ртом, через который идет питание пчелы, служит маленькая четырехгубая мышца, соединяющая зобик с пищеварительным трактом. Эта мышца расслабляется, и корм из луженого зобика поступает в кишечник лишь тогда, когда требуется, и лишь в таком количестве, которое необходимо, чтобы поддержать производимую пчелами работу. Если пчела занята делом — чистит улей, кормит личинок, строит соты, летает за водой или за кормом, то мышца-клапан больше подает корма в пищеварительный тракт. Отсиживается пчела в улье, ничем не занятая, — и мышца-клапан бездействует, запас корма не расходуется.

Мало корма в семье — всем пчелам приходится голодать; достаточно корма — все одинаково сыты; слишком много корма— объедаться им ни одна пчела не способна: избыток складывается впрок и может годами храниться в ячейках с пергой и медом.

Выращенная на корме, который собирали ее старшие сестры, в сотах, которые выстроены прежними поколениями, пчела, в свою очередь, строит новые ячейки сотов, сносит в эти ячейки добытый ею взяток уже не столько для себя, сколько для младших сестер, для будущих поколений.

Семья для каждой пчелы — это ее жизнь, ее гнездо, тепло, пища, охрана от врагов, возможность снабжать кормом матку и воспитывать растущих личинок и таким способом участвовать в продолжении рода. И пчела, в свою очередь, то же дает своей семье.

Сборщица, покидая улей, заправляется кормом на полет в оба конца, чтобы вернуться даже в том случае, если бы нектарники посещенных цветков оказались совсем сухими. Вылетая, пчела берет примерно 2 миллиграмма меда, а тратит на километр летного пути около половины миллиграмма. Таким образом, взятого количества может хватить на 4–5 километров. На более далекие расстояния сборщица обычно не летает.

Допустим, пчела принесла из полета в зобике 50 миллиграммов. Но это ведь нектар. Сколько энергии потратят пчелы — приемщицы и вентиляторщицы, пока удалят из него ненужную влагу, сгустят и превратят в 20–30 миллиграммов меда.

Для того чтобы в сотах добавился всего какой-нибудь килограмм меда, пчелам приходится сделать не один десяток тысяч вылетов за нектаром.

Чтобы получить килограмм сладкого корма, пчелам надо собрать нектар со ста с лишним тысяч цветочных корзинок одуванчика (каждая корзинка состоит из сотен цветков), или с полутора-двух миллионов цветков акации, или с четырех-пяти миллионов цветков эспарцета.

Пчелы самой маленькой пасеки посещают за лето миллиарды цветков.

По капле высасывают, по пылинке сметают сборщицы корм, выискивая его иной раз за километры от дома и снося его запасы с огромной, сравнительно с размерами каждой сборщицы, площади. Отрываясь от постоянного и привязанного к месту гнезда и разлетаясь по всем направлениям и в разных ярусах, летные пчелы добираются до самых укромных цветущих уголков.

Нагрузившись нектаром и пыльцой, они возвращаются в гнездо, чтобы сложить сбою добычу и снова разлететься за кормом.

В дни обильного взятка, в пору пчелиной страды, навстречу спешащим в поле сборщицам нескончаемыми очередями трассирующих пулек стягиваются к улыо возвращающиеся крылатые охотники за нектаром и пыльцой. Тонкие, пунктирные ручейки нектара и обножки с утра и до сумерек струятся в воздухе, сбегаясь к узкой щели летка, за которой безостановочно идет выгрузка и укладка кормового сырья.

В такие дни ничто не останавливает пчел — ни ветер, ни даже половодье.

В стихотворении «Пчелы» Н. А. Некрасов описывает наводнение. Вода затопила всю местность и окружила пригорок, на котором стояла пасека. Пчелы этой пасеки продолжали свои полеты в лес и на дальние луга, летя над водой.

Полет за нектаром налегке проходил благополучно.

А как назад полетит нагруженная,

Сил не хватает у милой. — Беда!

Пчелами вся запестрела вода,

Тонут работницы, тонут сердечные!

По совету прохожего человека крестьяне расставили на воде вехи. И что же?

Веришь: чуть первую веху зеленую

На воду вывезли, стали втыкать,

Поняли пчелки сноровку мудреную;

Так и валят и валят отдыхать!

В дни взятка ни одна пчела, годная в полет, не отсиживается на сотах без дела.

„ТАНЦЫ" ПЧЕЛ

СТОИТ появиться, хотя бы и на дальнем лугу, новому богатому медоносу, и тысячи пчел нескончаемыми вереницами тянутся именно на этот луг, именно на эти медоносы.

Какими же путями приходят в улей вести из растительного мира? Кто доставляет в пчелиную колонию донесения и сводки о состоянии цветочных почек на растениях, о содержимом нектарников и пыльников в цветках?

В укромном месте — в нише, закрытой решеткой и обвитой разными ползучими растениями, — было поставлено блюдце с влажным сахаром. Неподалеку от ниши стояли рядом два улья — один с желтыми, другой с темными пчелами. Из одного, который назовем здесь первым, на блюдце перенесли желтую пчелу.

Она какое-то время сосала сахар, потом, нагрузившись, полетала, покружила над блюдцем, выбралась из ниши и улетела к улью.

Минут через двадцать около трех десятков пчел вились вокруг ниши, как бы высматривая место входа. Одна за другой проникали они сквозь многослойное зеленое укрытие вьющихся растений и добирались до блюдца с сахаром. Все это были пчелы желтые. И в последующие дни, пока в нише выставлялась сахарная приманка, к ней прилетали одни лишь желтые пчелы. Ни одна черная пчела из стоявшего рядом с первым второго улья за все время наблюдений не прилетела на блюдце с сахаром.

Все выглядело так, как если бы принесенная первой пчелой новость о сладкой находке распространилась в колонии желтых пчел, но осталась секретом для семьи черных пчел.

Но если одной сборщице посчастливилось в каком-нибудь месте открыть богатый запас пищи, то как же узнают об ее открытии другие? А главное, каким образом находят дорогу к этому запасу десятки, а затем и сотни тех, которые прилетают, чтобы воспользоваться открытием первой?

И ведь мало того: обычно к любому участку с цветками прилетает сборщиц не больше, чем эти цветки способны загрузить их взятком. Пчелы на цветках никогда между собой не воюют, не дерутся за корм, не оспаривают одна у другой возможности пользоваться взятком.

В местности, лишенной медоносов, на некотором расстоянии от улья было поставлено в сосудах с водой десять цветков павии (заманихи).

Пять пчел, прилетевших на эти цветки, были помечены краской. Прошло некоторое время, а на цветках все еще работали те же пять пчел. И на следующий день на цветках по-прежнему работали эти же меченые пчелы, из которых четыре собирали нектар, а пятая — пыльцу.

Вокруг летали другие пчелы, но они почему-то не опускались на цветки в сосудах.

Но вот число цветков в сосудах удвоили, и количество пчел, прилетающих для работы, вскоре выросло до одиннадцати, причем уже две собирали пыльцу. Но после того как на цветы начали прилетать одиннадцать пчел, число посетительниц павии перестало увеличиваться.

И снова над цветками в сосудах летали другие пчелы, но они никакого внимания не обращали на букеты павии.

Как же, в самом деле, приходит в семью сигнал о взятке, как уточняется место сбора пищи, как регулируется число пчел, вылетающих на сбор нектара и пыльцы?

Пчеловоды давно догадывались, что в семье имеются специальные разведчицы.

Благодаря стеклянным стенкам однорамочного улья и метке пчел уже много лет назад удалось проследить, как ведут себя такие посланницы улья по возвращении из удачной разведки.

Вернувшись с богатой добычей, пчела в заметно возбужденном состоянии вбегает через леток в улей, поднимается вверх по сотам и останавливается здесь в гуще других пчел. У ее рта появляются капельки нектара, отрыгиваемые из зобика. Этот нектар немедленно всасывается хоботком подошедшей пчелы-приемщицы, которая уносит его для укладки в ячейки, пока новая капля нектара из зобика передается другой приемщице. После этого прилетевшая пчела начинает кружиться на сотах, описывая то вправо, то влево небольшие круги.

Эти движения и были названы «танцем» пчел.

Несколько секунд, иногда около минуты, длится бурное движение танцовщицы, которое увлекает некоторых пчел за собой. Они цепочкой вприпрыжку спешат за танцующей, вытягивая усики — и на эти подробности надо обратить внимание! — как бы ощупывая ее ими.

После этого танцовщица перебегает на новое место и здесь, уже среди других пчел, быстрыми, прыгающими шажками повторяет свой танец, далее повторяет его еще и еще раз на новом месте, прежде чем сама вернется к медоносу, о котором улей уже оповещен и на поиски которого уже вылетели первые завербованные танцем сборщицы.

Так это происходит, когда пчела нашла достаточно богатую нектарную или пыльцевую добычу невдалеке от улья — примерно не дальше, чем метров за сто.

Интересно, как ведут себя пчелы, обнаружившие такой же богатый запас корма, скажем, за полтораста метров, а то и еще дальше от улья.

Сборщицы таким же порядком входят через леток, так же отдают собранный нектар приемщицам и после этого тоже приступают к танцу, который повторяют несколько раз, прежде чем вылететь. На этот раз, однако, танец заметно отличается от того, о котором рассказывалось выше.

Когда цветущие растения, с которых доставлен корм, находятся близко, пчела совершает то в одну, то в другую сторону маленькие круги, описывая на сотах нечто вроде буквы «О». Если же сборщицы прилетели с кормом издалека, то фигуры танца отражают нечто вроде восьмерки или серпа, причем танцовщица время от времени совершает брюшком быстрое виляющее движение. Танец дальнего взятка и называется «виляющим», в отличие от первого, именуемого «круговым».

Несколько лет терпеливо изучались фигуры и характер танцев меченых пчел, прилетающих в разное время дня с кормушек, установленных на различных расстояниях и в различных направлениях от улья.

Факт за фактом, наблюдение за наблюдением накапливали ученые, выясняя, каким образом пчелы-разведчицы сообщают другим направление полета.

В прошлом все эти особенности движения изучались только на глаз. Теперь разработан способ, позволяющий записывать след, образуемый танцующей пчелой. Для этого на предпоследний членик брюшка наносится капля быстросохнущей фосфоресцирующей краски. В ультрафиолетовых лучах такая метка ярко светится, так что ее можно фотографировать. Существует уже и другой способ регистрации движений танцующих пчел: если прикрепить к брюшку пчелы крохотные магниты (метка краской, содержащей намагниченный порошок), то с помощью электрокатушки (30 тысяч витков) и усилителя высокой чувствительности эти движения записываются кардиографом на ленту.

Но этому исследователи научились много позже, а вначале, как мы уже говорили, все приходилось делать и учитывать на глаз.

В одном опыте меченые четырьмя разными красками пчелы летали с четырех кормушек, расставленных к северу, востоку, югу и западу в нескольких метрах от стеклянного улья.

Никакого порядка в посещении кормушек пчелами установить не удалось. Одних и тех же сборщиц можно было видеть то на северной кормушке, то на восточной, то на южной или западной. И в улье все вели себя одинаково, совершая круговые танцы. Но вот тот же опыт повторили, расставив кормушки в четверти километра от улья. Здесь сразу стало ясно, что сборщицы привязаны к «своим» кормушкам.

А в улье они вели себя по-разному. Меченные белой краской пчелы, с южной кормушки, прилетев на соты, виляли брюшком, пробегая вверх головой; меченные красными точками, с северной кормушки, — вниз головой; пчелы с желтыми метками, с восточной кормушки, начинали вилять брюшком, пробегая в танце влево, а зеленые, с западной кормушки, — вправо.

Так выглядели танцы сборщиц с утра.

Но со временем и белые, и красные, и желтые, и зеленые пчелы изменяли характер танца, причем, как впоследствии выяснилось, он менялся соответственно положению солнца, которое служит главной вехой и компасом, главным ориентиром в полете.

Так в конце концов было установлено, что, если добыча находится совсем близко от улья, вернувшаяся со взятком пчела совершает круговой танец, который на человеческий язык можно бы перевести приблизительно так:

«Гей, пчелы! Совсем близко есть хороший корм. Поищите его вблизи улья — вы легко найдете! Нечего сидеть дома сложа крылья, когда вокруг ждут цветы, полные душистого и сладкого нектара!»

А если добыча находится подальше, пчела прилетевшая с полным зобиком, начинает выписывать на сотах восьмерку, танцуя с разной, в зависимости от условий, скоростью и по-разному производя виляние брюшком. Теперь танец означает примерно следующее:

«Есть взяток! Лететь придется далековато. Повторите за мной движения! Присмотритесь, с какой скоростью и в какой позиции выписываются восьмерки. Получите путевку и собирайтесь в дорогу, пока солнце не изменило положения и не спутало вам все карты. Вы летите, а я побегу, позову еще других. Корма там уйма — и отличного!»

Но, конечно, не всякая пчела, прилетевшая со взятком, танцует в улье. Сборщица танцует, когда корма достаточно. Чем обильнее источник взятка, тем дольше, тем усерднее танец, тем больше пчел вызывает он в полет.

А если корма мало и он доставался пчеле с трудом, то она, вернувшись в улей и сдав добычу приемщицам, танцевать в улье и звать за собой других не станет, хотя сама и может отправиться на старое место.

Пчела выглядит в описанных опытах в высшей степени находчивой и умной. Но разве не так же находчива, не так же умна, например, собака, страдающая от глистов и инстинктивно поедающая глистогонное растение — чернобыльник, который она находит на лугу среди множества различных растений?

Долгое время многие специалисты наотрез отказывались допустить, что именно характерные движения пчел на сотах являются вербовочным танцем, высылающим новых сборщиц к месту взятка.

Ученые убеждают скептиков разными способами. Об одном из них стоит сказать подробнее.

Инженеры соорудили небольшое, размером 1 сантиметр, подобие пчелы, которое можно вводить в улочку между сотами, где кишмя кишат пчелы. «Механическая пчела» через тонкую изолированную проволочку связана с генератором, с помощью которого можно по желанию изменять частоту и размах виляний, производимых «брюшком». И вот, едва опытники заставили механическую пчелу воспроизводить на сотах некоторые движения танцующих сборщиц, пчелы немедленно окружили ее, стали следовать за ней, как они это делают обычно, когда танцуют настоящие пчелы. Вскоре завербованные механическим танцем пчелы начали вылетать из улья в поисках корма.

После того как тело механической пчелы, танцующей от генератора, стали пропитывать пахучими веществами, удалось снова показать, что танец надушенной пчелы действительно информирует вербуемых сборщиц о точном местоположении корма.

Пожалуй, все наиболее важные открытия, расшифровавшие сигнальное значение пчелиных танцев, сделал за последние годы немецкий биолог профессор Карл фон Фриш. Он уже давным-давно совершенно потерял слух. Пчеловоды шутят по этому поводу:

«Слепой Гюбер увидел в улье больше, чем все зрячие, а глухой Фриш услышал то, о чем и люди со слухом не подозревали: он узнал, как пчелы между собой переговариваются!..»

Однажды на пасеку профессора Фриша приехал один иностранный ученый, решивший на месте проверить все, что говорится о танцах сборщиц.

Исследователь привел иностранца к своему стеклянному улью и, объяснив, как расшифровывать фигуры пчелиных танцев, сказал:

«Я ухожу, а вы проделайте, что я сказал, и определите сами по движениям пчел, где — на каком расстоянии от улья и в каком направлении — находятся кормушки, с которых прилетают меченые танцовщицы».

Фриш удалился, а гость, растерянный и сконфуженный, остался один на один с пчелами, многие из которых танцевали на сотах.

Потом, вооружившись транспортиром, он стал измерять углы, образуемые направлением прямых пробегов, которые сборщицы совершали между кружениями.

«Можете себе представить мою гордость, — писал впоследствии гость в отчете о своей поездке, — когда оказалось, что я с первого раза нашел все кормушки, местоположение которых мне было подсказано только особенностями движений танцовщиц».

ПЕРВЫЙ ПОЛЕТ ЗА ВЗЯТКОМ

ПУСТЬ на какой-нибудь лесной лужайке зацвела малина. Цветки ее незаметные, скромные, можно сказать, серенькие.

А вокруг малины бушует половодье огненно-желтых лютиков и одуванчиков, доцветающих пурпурно-красных смолок и зацветающих дербенников, розовых кукушников и осотов, небесно-синих колокольчиков, снежно-белой кашки.

Почему же не разбегаются у пчел тысячи ее фасетчатых глаз при виде всех этих богатств? Почему равнодушно пролетают они над этой пестрой и живой палитрой луга, каждый уголок которого настойчиво зовет их яркими красками и головокружительно сильным ароматом? Почему так уверенно опускаются сборщицы на малину, у которой цветки, собственно, и назвать трудно цветками — так мало они привлекательны?

Однако же мы видим, что завербованные пчелы без колебаний выбирают на цветущей лужайке именно скромную малину, другие летят на смолку, третьи — на колокольчики, хотя они особой медоносностью не отличаются.

Если на сотах танцует сборщица, прилетевшая с эмалированной, или фаянсовой, или стеклянной кормушки, заполненной душистым сладким сиропом, то пчелы, завербованные в гнезде ее танцем, разыщут кормушку в самой густой заросли цветущих трав и опустятся не на цветки, которых вокруг может быть сколько угодно, а на плошку, хотя она вообще ни на какой цветок не похожа и никаким цветком не пахнет.

Каким же образом разыскиваются мобилизованными сборщицами цветки, посещаемые впервые?

Чтобы отыскать нужную цель, не теряя зря времени и сил на проверку всех цветков, встречающихся по пути, требуются все-таки какие-то сигнальные указания. Эти сигналы получаются пчелами в то время, когда они вприпрыжку спешат за танцующей, вытягивая усики и как бы ощупывая ее ими.

Пока сборщица копошилась в венчике цветка, высасывая нектар из укромно запрятанных нектарников или набивая корзинки на голенях обножкой из созревшей пыльцы, запах цветка отчасти надушил ее. С первого цветка она перелетела на второй того же вида, на третий, четвертый… двадцатый… все того же вида. Запах цветков, напоивших пчелу нектаром и нагрузивших пыльцой, постепенно окутывает и пропитывает ее мохнатое тельце. Волоски на хитине обладают способностью хорошо и долго сохранять надушивший их запах. Вот почему пчелы, ощупывающие танцовщицу в улье, отчетливо слышат здесь призыв дальних цветков, аромат которых они, как говорится, наматывают себе на оба усика с их шестью тысячами обонятельных пор.

Цветки гелихризиума — бессмертника — обычно не посещаются пчелами. Но когда меченые пчелы получили сироп, надушенный запахом бессмертника, мобилизованные танцем сборщицы нашли его среди семисот других видов, которые цвели в то время на опытном участке.

Пчелы весьма чутки к запаху.

Необязательно, чтобы это был запах, по мнению человека, нежный, привлекательный, аппетитный.

На одной из пасек пчел неосмотрительно подкормили как-то сахаром, который до того слишком долго пролежал вблизи от баков с керосином. На следующий день пчелы стали буквально штурмовать авторемонтные мастерские и базу Нефтеторга, расположенные вблизи от пасеки. Несметное количество сборщиц ползало в мастерских и на базе по обтирочным тряпкам, по частям машин, вымытым в керосине, по спецовкам рабочих, по цистернам и бочкам с керосином.

Такова сила душистых маяков!

Получив в улье от танцовщицы направление полета, пчела прочищает ножками усики, протирает глаза и поднимается с прилетной доски в воздух. Послушная приказу инстинкта, она ложится на сообщенный ей в сигнале курс и, сверяясь с указаниями солнечного компаса, летит к месту взятка, выставив вперед оба усика.

Под крылом у нее проносятся деревья и кусты, травы и злаки, от которых поднимаются, струясь и расплываясь над землей, пестрые смеси зовущих ароматов. Среди них усики пчелы запеленгуют и запах цветков, к которым она летит, и этот душистый маяк приведет ее к цели.

Но пчелы добираются ведь и до цветков, лишенных запаха или слабо пахнущих. Верно: когда цветок от природы лишен запаха, пчелы сами могут его надушить с помощью так называемой ароматической железы, которая находится у них вблизи кончика брюшка со спинной стороны. Это обычно совсем незаметная складка. Когда пчела выпячивает ее, спрятанные в ней железы выделяют запах, похожий не то на запах цветков медоносного растения — мелиссы, не то на запах плодов айвы.

Именно эти пчелиные ароматы служат последней деталью в сигнализации о месте взятка.

Когда богатые нектаром цветки не пахнут, пчелы пускают в действие железу и оставляют на месте взятка душистую веху. Если же взяток скуден, пчелы берут корм, не распространяя запаха, и, следовательно, не зовут сюда никаких других сборщиц.

Теперь система наведения становится, в общем, более или менее ясной.

Круговой танец вызывает пчел на поиски взятка вокруг улья и вблизи от него. Если взяток принесен с малины, которая зацвела вблизи от улья, вызванные в полет пчелы и будут больше всего летать на малину, и, конечно, не только на те кусты, с которых прилетели сборщицы, но и вообще на все растущие поблизости, куда их манит аромат цветков.

Когда же корм принесен издалека, сборщица сигнализирует в улье также и направление полета, без чего поиски приходилось бы вести на территории слишком обширной, чтобы успешные находки могли быть частыми.

Запах, распространяемый самими сборщицами на месте обильного взятка, может служить полезным усилителем того душистого маяка, на который летят пчелы, разыскивающие корм.

Не исключено, что этот запах в то же время оповещает других сборщиц: «Цветок проверен, не стоит зря тратить время на обследование нектарников».

Когда запасы корма исчерпываются, сборщицы перестают усиливать аромат цветков запахом своей железы и полностью забрасывают этот иссякший источник нектара.

ПОВТОРНЫЙ ПОЛЕТ ЗА ВЗЯТКОМ

ИЗОБРАЖАЯ в романе «Тихий Дон» первую встречу Листницкого с Бунчуком, Михаил Шолохов замечает, что в ту минуту, когда Листницкий остановился возле березок посмотреть в бинокль, на медную головку его шашки «села, расправляя крылышки, пчела».

Пчелу, видимо, обманул ярко-желтый цвет хорошо начищенной меди.

В этом пчелином промахе видна еще одна осенняя примета, живо дополняющая всю картину: «Розовели травы все яркоцветные, наливные в осеннем, кричащем о скорой смерти цвету…»

Осенние цветы, как правило, лишены аромата, а без душистых маяков пчелы чаще ошибаются. Зато летом, особенно когда взяток хорош, сборщицы нектара и пыльцы находят свои цветки с такой точностью, будто всегда знали дорогу к ним.

Но ведь пчелы в иных случаях летают и за пять километров по прямой, даже дальше, и, следовательно, способны охватывать своими полетами площадь чуть ли не до ста квадратных километров вокруг улья. Как же не теряются в этом огромном пространстве крылатые 12—14-миллиметровые существа весом в одну десятую грамма?

Тут есть над чем задуматься.

Рассмотрим еще один опыт, который кое-что объяснит в том, как пчелы впервые летят за взятком.

В 150 метрах к западу (запомним направление) от улья поставлена кормушка с сахарным сиропом. Сироп сам по себе не пахнет ничем, однако кормушка стоит на фланелевом лоскуте, который сильно надушен мятным маслом, так что, хотя сироп и лишен какого бы то ни было запаха, место взятка связано для сборщиц с ароматом мяты.

Пчел, первыми прилетевших на кормушку, аккуратно помечают краской в то время, когда они берут сироп. Они так увлечены сосанием сладкого корма, что не замечают операции, которая над ними производится. Меченые пчелы возвращаются в улей и бурно танцуют на сотах, высылая в полет новых сборщиц.

Новым сборщицам тоже предоставляется возможность насасываться сиропом из кормушки, причем и их, в свою очередь, тоже помечают краской. Всё новые сборщицы возвращаются в улей, а пчел со старой цветной меткой, вновь прилетевших из улья к кормушке, одну за другой задерживают.

Таким образом, в улей прилетают пчелы, лишь однажды побывавшие на кормушке.

Проходит некоторое время — столик с кормушкой на фланелевом лоскуте убирают; одновременно в разных направлениях и на разных расстояниях от улья выкладывают несколько фланелевых лоскутов, пахнущих мятой. Теперь, однако, на лоскутах нет больше никаких кормушек.

К каждой такой душистой приманке прикомандирован наблюдатель, который в течение часа, пока продолжается его дежурство, подсчитывает прилетающих пчел.

Если в танце сборщицы действительно каким-то образом скрыт сигнал, сообщающий мобилизуемым на взяток пчелам, что корм принесен из района, расположенного на этот раз к западу от улья, то на душистую приманку, поставленную к западу от улья, должно, по-видимому, прилететь пчел больше, чем на те, которые расставлены к югу, к востоку или к северу.

Так оно и получается.

Одна приманка стоит совсем рядом с ульем, и сюда за час прилетело больше восьми десятков сборщиц; другая отнесена за 200 метров к востоку от улья, и сюда не прилетело ни одной пчелы; на третьей — в 150 метрах к юго-востоку — зарегистрирована всего одна сборщица; на четвертой — в 150 метрах к юго-западу — зарегистрирован сорок один прилет; и за то же время к западной кормушке, которая находится в четверти километра от улья, то есть на 100 метров дальше, чем она стояла раньше, прилетело больше всего сборщиц—132 пчелы!

Значит, пчелы-сборщицы ищут все же корм не где попало, а как раз в том направлении и именно возле того места, где недавно стояла кормушка с сиропом; и ведь его здесь ищут не только пчелы, уже прилетавшие однажды (их легко опознать: все они помечены краской), но и пчелы без всякой метки, то есть прилетающие сюда впервые.

Нетрудно заметить, что прилетают они без провожатых. Значит, направление полета действительно каким-то образом было указано им при мобилизации.

Разве это не может показаться чудом? Но теперь, когда опыт закончен, когда мы убедились, что направление полета задается, попробуем рассмотреть полученные результаты еще* раз.

Всего было пять приманок, и из них четыре лежали в направлениях «неправильных». А ведь на всех этих «неправильных» приманках, вместе взятых, за час наблюдений зарегистрировано почти столько же пчел, сколько и на «правильной».

Значит, в этом случае примерно половина всех сборщиц, вызванных в полет, летала в поисках корма вхолостую.

Правда, пчелы, которых путевка, полученная в улье, не привела к цели, могут открыть для семьи новые места взятка. Такие первооткрыватели цветущих полян и куртин расширяют пастбищную площадь семьи. Но это уже не закон, а дело случая.

Выходит, чудо, которым мы только что восторгались, не столь уж совершенно… Выходит, не много меда могли бы собрать даже самые прилежные семьи, если бы летная деятельность сборщиц постоянно руководилась только сигналами танцев.

Как теперь известно, пчелы руководятся ими далеко не всегда.

Исследователи пчелиных повадок поставили однажды в спокойной, ровной местности, не имеющей особо заметных ориентиров, блюдце с кормом и стали постепенно переносить его все дальше и дальше от ульев пасеки, а по дороге к кормушкам устанавливали шесты с яркими пучками цветной материи.

Через некоторое время стало хорошо видно, что вдоль дорожных вех, расставленных между летком улья и кормушкой, наладилось оживленное движение.

Запасы в кормушке регулярно пополнялись, и пчелы, с утра до вечера летавшие за сиропом, с примерным усердием выбирали корм.

Однажды вечером, после того как наступление сумерек прервало движение сборщиц на трассе полетов и пчелы собрались на ночь в улье, пчеловоды переместили всю линию вех, отведя ее в сторону от участка, где стояла кормушка.

Куда должны направиться утром пчелы?

Они направлялись вдоль вех и, прилетая к последней, принимались летать вокруг в поисках корма. А на кормушке, стоявшей на старом месте и, как всегда, полной сиропа, долго не было ни единой пчелы.

Значит, когда дорога к месту взятка проторена, сборщицы руководятся в полете не солнечным компасом, не небесными, а наземными путевыми ориентирами.

Много лет назад в питомнике медоносных растений на Тульской опытной пчеловодной станции засеяли как-то эспарцетом несколько грядок, разделенных полуметровыми междурядьями.

Когда эспарцет зацвел, наблюдатели стали подкарауливать прилетающих сюда сборщиц, и, пока они копошились в цветках, высасывая нектар, им на спинку осторожно наносили цветную метку.

На первой грядке пчел помечали белой краской, на второй — красной, на третьей — желтой.

Загрузившись нектаром, сборщицы снимались с цветков и улетали.

Через некоторое время среди пчел на эспарцете были замечены сборщицы с цветной крапинкой на спине. Это, конечно, не было неожиданностью. Неожиданным было другое: на первую грядку прилетали пчелы, помеченные только белой краской. Сборщицы с красной меткой прилетали на вторую, с желтой — на третью. Так дело шло час, два, три… Так продолжалось и* через день, через два, через три. Лишь после того, как цветущих растений осталось совсем немного, невидимые границы грядок как бы окончательно стерлись для меченых пчел, и они стали посещать растения на всех грядках без разбора.

Опыт был повторен на цветках синяка и дал такие же результаты. Сходные результаты получены и во многих других опытах.

Когда под наблюдение были взяты полеты пчел в старом яблоневом саду, на поле гречихи площадью около шестнадцати гектаров, на поляне, заросшей большими куртинами розового клевера, одуванчика и других растений, оказалось, что сборщицы действительно привязаны в своих полетах к каким-то ограниченным участкам поля, луга, сада.

На посеве цветущей гречихи многие пчелы всю жизнь не изменяли своему участку.

Пчела, которую порыв ветра унес в сторону от облюбованного ею для полетов участка, не стала трогать цветков той же гречихи на новом участке. Летя против сильного ветра, она добралась до своего участка и лишь здесь приступила к сбору корма.

В пределах своего участка пчелы посещают цветки растений, как правило, только одного вида, не обращая внимания на цветущие рядом другие растения. В плодовом саду с его большими деревьями, у которых кроны имеют несколько метров в диаметре, многие пчелы всю жизнь посещали цветки одного только дерева.

Еще более наглядно можно было убедиться в существовании такой привязанности пчел к месту взятка в опыте, проведенном на обширной поляне, где в шахматном порядке расставлены были сто с лишним одинаковых столиков с кормушками и наблюдателями при них. Всех пчел, прилетавших за кормом, каждый наблюдатель помечал своим цветным номером.

Здесь-то окончательно и открылось, что пчела способна находить плошку на «своем» столике среди десятков таких же, стоящих вокруг.

Отдельные пчелы иногда ошибались во время повторных прилетов, но они опускались при этом только на соседние, ближайшие к своим столики.

Так, впрочем, все это происходило лишь до тех пор, пока корм в плошках не иссякал. Стоило убрать с одного из столиков кормушку и заменить ее пустой плошкой, — и сборщицы сразу же оставляли столик и переходили на соседние, точь-в-точь как на участке доцветающего эспарцета, когда взяток кончался и невидимые границы участков начинали как бы сглаживаться, стираться для пчел.

Не только дорожные вехи, но и окраска, запах, форма и размер соцветия или цветка, на котором пчела уже побывала и заправилась нектаром, помогают ей безошибочно вернуться к месту взятка.

Однажды пчел приучили брать сироп с жасминным запахом из кормушки, поставленной в синий ящик. Сначала ящик несколько раз перемещали с находившейся в нем кормушкой, а затем кормушку из него вынули и поставили в ящик желтого цвета.

Таким образом, приманка «синий жасмин» раздвоилась, и пчелам была предоставлена возможность показать, что они предпочтут: синий цвет или запах жасмина.

Возвращавшиеся за новой порцией сиропа меченые пчелы, уж не раз бравшие жасминный сироп из синего ящика, уверенно направляли свой полет именно к пустому синему ящику. Подлетая поближе, они меняли курс и, не заходя в ящик, делали несколько поисковых заходов, затем поворачивали в сторону незнакомого по цвету желтого ящика со знакомым жасминным запахом.

Поведение пчел показало: они издали летят на знакомый цвет, вблизи — на знакомый запах.

Когда такие же опыты повторили с пчелами, у которых были срезаны усики, пчелы, ориентируясь только с помощью зрения, влетали в пустой синий ящик, ползали здесь, безуспешно разыскивая исчезнувшую кормушку.

Долго оставалось невыясненным, имеют ли значение размер и форма цветка, — из которого берется нектар. Результаты опытов с искусственными — бумажными и матерчатыми — цветками не дали достаточно ясного ответа на вопрос. Тогда была проведена серия исследований, получивших шутливое название «экзамена по геометрии».

На гладкий белый столик клали синий круг, а на него ставили кормушку с сиропом, приучая пчел летать сюда за кормом. Спустя некоторое время, когда достаточное количество пчел устанавливало сообщение со столиком, старую кормушку убирали. Это необходимо, так как старая кормушка надушена пчелами-сборщицами и новые сборщицы приманиваются этим запахом. Во избежание этого старую кормушку убирали, а на синий круг и положенный рядом синий квадрат такого же примерно размера выставляли две одинаковые, новые, чистые, без пчелиного запаха кормушки.

Наблюдатели принимались следить, как ведут себя теперь прилетающие пчелы, на какую фигуру опускаются.

«Просто поразительно, как долго может колебаться иная пчела, летающая то над кругом, то над квадратом, прежде чем окончательно сделать выбор и опуститься…» — рассказывает исследователь.

В опытах, которые здесь описываются, обнаружилось, что многие пчелы хорошо отличают круг от квадрата, многоугольник от овала, квадрат от треугольника, а другие безнадежно путались в геометрических фигурах.

Чтобы подробнее выяснить, насколько ориентируются сборщицы на месте взятка и как находят его, их приучили брать лишенный запаха сироп, который небольшими капельками наносили на тончайшее маленькое стеклышко, положенное на большой лист стекла. Стеклышко, лежащее на стекле, совершенно сливалось с ним, и увидеть его было совсем не просто. Казалось, на ровной и прозрачной поверхности стекла для пчел нет никаких ориентиров. Но сборщицы без долгих поисков добирались все же до капельки корма и принимались высасывать ее.

В это время на то же самое место наносилась новая капля сиропа, и сборщица спустя несколько минут возвращалась из улья и опять добиралась до капли.

Тогда решено было посмотреть, как поступят пчелы, если помещать каплю сиропа не на стеклышко, а под него. Доберутся ли они до нее, умудрятся ли высасывать сироп из-под стеклышка?

Добрались!

Добрались и умудрились!

Стоило посмотреть, как они просовывали язычок под стекло, постепенно приподнимая его хоботком, благо оно весит немного, и по-прежнему сосали корм.

Тогда каплю сиропа стали наносить уже не у края стеклышка, а подальше, в таком месте, до которого пчела сразу не могла дотянуться язычком. Ну и что же? Они вводили под стеклышко хоботок, поднимали им стекло, а затем подводили под него голову и грудь и в конце концов все-таки добирались до корма.

После того как одна пчела проделала это несколько раз подряд, под стеклышко вместо сиропа поместили каплю обычной воды.

Вернувшаяся за кормом сборщица потянулась хоботком к капле, окунула в нее язычок и, как обожженная, отпрянула. Потом, как бы для того чтобы проверить себя, повторила попытку и, убедившись, что она обманута, улетела.

Больше она здесь не появлялась.

Для того чтобы понятнее стало, к чему все это может привести, расскажем здесь весьма поучительный случай из практики.

В одном совхозе на припасечном участке посеяли медоносную культуру фацелию. Растения начали цвести в такую пору, когда другого взятка нигде в этой местности не было, и пчелы всей пасеки с утра до вечера массами летали на фацелию, собирая с нее, впрочем, совсем немного меда.

Но тут в роще, невдалеке от пасеки, начали зацветать первые деревья липы. С каждым днем число цветущих деревьев увеличивалось. Сильный запах цветков, полных сладкого нектара, ощущался, казалось, уже и на пасеке. Все ожидали, что пчелы забросят скупую фацелию и полетят на щедрую липу, но они упорно продолжали посещать только фацелию. Тогда, чтобы не потерять богатый взяток с липы, пасечники вышли ночью на припасечный участок и скосили фацелию, рассчитывая таким образом вынудить всех — и старых и молодых — пчел начать сбор с липы. Не тут-то было!

Уже с утра тысячи сборщиц со злым жужжанием стали носиться над оголенным участком, садились на привянувшую за ночь скошенную фацелию и, поднимаясь не солоно хлебавши— впрочем, здесь вернее сказать «не солодко хлебавши», — набрасывались на старого и малого не только вблизи участка, но и на пасеке.

Несколько дней прошло, пока последние сборщицы перестали летать на жнивье фацелии и все пчелы переключились на липу.

Теперь нетрудно заключить, что, когда пчела, впервые вылетевшая для сбора нектара, добралась до цветков (или все равно — до кормушки) и впервые наполнила зобик сладким грузом, сам участок, как и цвет, запах, размер и форма цветущих здесь медоносов, приобретает для нее особую притягательную силу.

Только этот участок и влечет и манит к себе сборщицу, только к нему она стремится, вылетая из гнезда. Только эти цветки, их окраска, их запах привлекают пчелу.

Возвращаясь в гнездо с добычей, пчела может совершать на сотах простые круги или выписывать другие, более сложные фигуры вербовочного танца, приглашая на свой участок новых сборщиц, но на танцы других сама она уже не обращает никакого внимания.

Сборщица теперь, ориентируясь по одним только наземным приметам, как заведенная, без устали снует, словно челнок, взад и вперед между гнездом и местом взятка, перекачивая нектар из цветков в ячейки сотов.

Выходит, что благодаря танцу пчелиная семья получает от каждой сборщицы только первые капельки меда, принесенные из начальных полетов, а благодаря привязанности к месту взятка собирает ложку меда.

Выходит, что танцы только побуждают сборщиц к вылету и, как мы уже знаем, лишь с грехом пополам приводят их к месту взятка. В повторных полетах к тому же месту действуют уже другие инстинкты.

Эти инстинкты и делают каждую сборщицу подобной волоску корня, которым растение, говоря словами К. А. Тимирязева, «обегает возможно большее число частиц почвы», прикрепляется к почве, сливается с питающей его почвой.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ГНЕЗДО

НАМ ОСТАЛОСЬ еще разобраться в том, как совершается обратный путь к улью, после того как пчела нагрузилась нектаром и набила корзинки обножкой.

Способность возвращаться в гнездо пчелы приобретают постепенно, еще в учебных проиграх и полетах. Если выловить несколько молодых пчел, получающих воздушное крещение, и отнести их всего за полтораста — двести шагов от улья и здесь выпустить, они заблудятся, не найдут обратной дороги. А что получится, если взять из улья старых, давно летающих пчел и унести их хотя бы за 5 километров от улья?

Выпустив их в таком месте, где они и прежде летали, мы увидим, что пчелы довольно скоро доберутся домой, на пасеку, и благополучно совершат посадку на прилетной доске своего улья.

Несколько иначе все это получится, если перенести на новое место пчел, взятых не из улья, а с цветков или с кормушек, к которым они добрались сами.

В 200 метрах к северу от улья были установлены два столика с кормушками, в которые был налит сахарный сироп. Пчелам, прилетавшим на эти кормушки, приходилось возвращаться к улью, летя прямо на юг. Но вот кормушки с сидящими на них пчелами были отнесены одна метров на 100 вправо, другая — метров на 100 влево. Пчелы полетели с новых мест по-прежнему прямо на юг, что теперь уже, разумеется, было «неправильно», так как одним следовало лететь на юго-запад, а другим — на юго-восток.

Эта ошибка стала еще более очевидной, когда кормушку с пчелами сняли со столика в 200 метрах к северу от улья и перенесли на 200 метров южнее. Кормушка оказалась, таким образом, на… крышке того самого улья, из которого только что вылетели пчелы. И все же они, поднимаясь в воздух, улетали к югу, отдаляясь от своего жилья.

Стоит сказать, что когда на острове Цейлон (Южное полушарие) пчел приучили летать к северу от улья, а после этого перевезли на самолете в Северное полушарие, в Германию, то полеты сборщиц резко смешались: пчелы долго еще продолжали путать север с югом. (Заметим, что с некоторыми ночными насекомыми сходные опыты были проведены без таких далеких перевозок — испытания проводились в одном и том же планетарии, менялось только расположение звезд на куполе, и этого оказалось достаточно, чтобы изменять направление полета насекомых.)

Из этих опытов и из опыта с вехами, которые были переставлены на новые места, постепенно проясняется, как пчела добирается до точка, где стоит ее улей.

Надо, однако, еще разобраться в том, как опознается пчелами самый улей, стоящий иногда среди многих десятков других, похожих на него.

Впрочем, и здесь не осталось ничего особенно загадочного, после того как проведено было множество опытов с белыми и цветными ульями; с ульями, передняя стенка которых прикрыта щитом, окрашенным с двух сторон разными красками; с такими же двухцветными прилетными досками: с одной стороны, например, синими, с другой — желтыми. — Перевернув щит и доску, можно сохранить знакомый пчелам запах и в то же время, не сдвигая улей с места, совершенно изменить его привычный вид. Поведение пчел изучалось, кроме того, в других условиях: при перемене цвета соседних ульев, при перемене ульев местами, при установке всех ульев на новом месте в старом порядке, при переносе их на новое место с разными перестановками…

Каждый из таких опытов обогащал исследователей новыми знаниями. В конце концов и в этом вопросе удалось разобраться. Вот что стало известно.

Как и в полете к незнакомому месту взятка, пчела, впервые возвращаясь домой, пользуется тем же солнечным компасом, который указывал ей путь к корму. При повторных возвращениях в улей, как и в повторных полетах за взятком, пчеле помогают добраться к цели наземные дорожные вехи.

В конце обратного пути на пасеку последние приметы — цвет и расположение ульев — служат уже дополнительными указателями.

Не случайно, очевидно, и то, что на стенках улья, на прилетной доске и перед летком можно иногда видеть пчел, которые стоят головой к летку и энергично работают крыльями, подняв кверху брюшко с выпяченным пахучим валиком. Похоже, что, распространяя запах семьи и подавая совершенно неизвестным пока способом ультразвуковые призывные сигналы, они как бы выкладывают посадочный знак пчелам, возвращающимся из полета.

Замечено, что больше всего пчел бывает занято на таких маяках посадки ранней весной, в первые дни полетов, или после того, как семья поселилась на новом месте, то есть и в том и в другом случае, когда летные трассы еще не освоены.

Вполне естественно, что летным пчелам свойственно «чувство дома», помогающее им вернуться к своему летку. Ведь одни они снабжают всю колонию пропитанием, из которого К тому же производится воск и сооружаются соты гнезда, вне которых (здесь следует снова напомнить это) пчелиная семья не способна существовать.

В пчелиной семье добытчицами средств к жизни являются одни лишь летные пчелы, все же остальные лишь перерабатывают доставленное сырье и воспитывают новое поколение. Без инстинкта, надежно привязывающего летных пчел к дому, пчелиная семья не могла бы жить.

Этот инстинкт развит очень сильно и необычайно изощрен. Если днем, в летные часы, несколько повернуть улей, установив его летком в другую сторону, то большинство рабочих пчел, возвращающихся из полета, будет садиться не на прилетную доску, а на место, где она лежала раньше. Если отодвинуть весь улей в сторону, то, как бы хорошо он ни был виден, почти все пчелы по-прежнему будут подлетать к старой стоянке и только после долгих дополнительных поисков найдут вход в него.

Всем поведением, всем существом своим свидетельствуют сборщицы, что они крепко и надежно привязаны к местоположению улья, к родной семье. А в то же время в любой семье стражи, стоящие у летка, хорошо принимают и чужую рабочую пчелу, если только она, прилетев, принесла с собой груз пыльцы или нектара.

Пчелы могут принять и голодных, ослабевших чужаков, когда они вливаются в их семью. А вот пчел-«воровок», которые прилетают, чтобы набить зобик медом и унести корм к себе в улей, пчелы быстро распознают, преследуют, гонят, а нередко и убивают.

ПОРА РОЕНИЯ

ВЕСНА на исходе, близится лето. Жизнь в ульях кипит. Летные пчелы снуют с летка в поле и обратно, строительницы тянут соты, кормилицы и воспитательницы ежеминутно подливают в ячейки корм молодым и взрослым личинкам. Дозревают под восковыми крышечками куколки; молодые пчелы, прогрызая крышечки, выходят из ячеек и принимаются очищать покинутые ими колыбели. Неутомимо ходит по сотам и откладывает яйца матка. Она постоянно окружена свитой пчел, которые круглосуточно кормят ее, облизывают язычками и поглаживают усиками. Уборщицы чистят соты и дно гнезда. Строительницы чинят ячейки, тянут новые соты. Вентиляторщицы, не двигаясь с места, работают крыльями, дружно выгоняя через леток чрезмерно теплый и влажный воздух. Охрана караулит леток. Толпятся у входа разъевшиеся трутни…

Трутни?! Когда они появились здесь? Их ведь не было в улье в начале весны.

Это молодые пчелы первых весенних поколений около месяца назад построили несколько сот более крупных, чем пчелиные, трутневых ячеек, а матка отложила в них вскоре не-оплодотворенные яйца, из которых на двадцать четвертый — двадцать пятый день и вышли трутни.

За то время, пока они росли, на сотах успели появиться восковые наросты маточников, в которых развивались личинки— зародыши будущих маток. И вот маточные личинки выросли, заполняя собой ячейки, и пчелы запечатывают их выпуклыми крышечками.

Уже через несколько дней после того, как первый из маточников запечатан, тревожная лихорадка охватывает мирное пчелиное гнездо.

Это может происходить в мае или в июне, в ясный и безветренный день, согретый жарким солнцем. Прилетная доска перед ульем постепенно заполняется беспорядочно и как бы бесцельно слоняющимися пчелами. Их становится все больше и больше. Каждая, прежде чем покинуть улей, досыта, до отвала напилась тяжелого, зрелого меда из ячеек. Толпами, волнами выплескиваются отяжелевшие пчелы из летка, растекаются по прилетной доске, разбрызгиваются по стенкам, грузно взлетают.

Причудливыми зигзагами во всех направлениях носятся они над ульем в роевой пляске и наполняют воздух гудением, которое вызывает из улья новых и новых пчел.

Вместе с пчелами на прилетную доску раньше или позже выходит и старая матка.

Уже за несколько дней до выхода роя рабочие пчелы ограничивали старую матку в кормлении. Это началось еще тогда, когда на сотах гнезда заложены были первые мисочки и началось оттягивание маточников. Свита пчел-кормилиц, сопровождающих старую матку в ее странствованиях по сотам, постепенно стала редеть. По мере того как росли маточники, число пчел, окружающих старую матку, все уменьшалось, и они все реже ее кормили. К тому же в свите оставалось все меньше молодых пчел-кормилиц, поэтому матка получала все меньше кормового молочка, а затем питание молочком и вовсе прекратилось. Матка перестала червить, заметно похудела и убавила в весе.

И вот она, похудевшая, доползает до края прилетной доски и взлетает, а через несколько минут опускается на ветку соседнего дерева, или на забор, или на камень. Сюда одна за другой десятками и сотнями продолжают слетаться и свиваться в плотный рой все вылетевшие из улья пчелы, только что неистовствовавшие в воздухе золотой метелью.

В рое, вышедшем из улья, может быть десять, двадцать, тридцать тысяч пчел, иногда и того больше.

Считается, что даже злые и раздражительные пчелы во время роения становятся добрыми, миролюбивыми. Так оно нередко и бывает: ведь их зобики переполнены медом и пчеле физически нелегко привести в движение стилет жала.

Иногда несколько роев, вышедших из- разных ульев одновременно, свиваются в один гигантский рой.

Вися густой массой, пчелы как бы кормят друг друга, должно быть перераспределяя между собой взятые из дому запасы меда.

На поверхности роя можно наблюдать бурное кружение отдельных пчел. Это танцы разведчиц роя, или, как их еще называют, пчел-квартирьеров, — танцы, через которые сообщается информация о направлении полета к месту, где рой может поселиться.

Установлено, что пчелы-квартирьеры, подобно пчелам-сборщицам, отражают в фигурах своих танцев не только направление полета и примерное расстояние до цели, но и достоинства, удобства будущего гнезда.

По танцам и поведению разведчиц-квартирьеров роя можно определить, в каком направлении и как далеко полетят пчелы, какое именно место облюбовано ими. Так однажды удалось установить, что рой собирается перелететь метров за 300 на северо-восток в полуразрушенную заводскую трубу. Расстояние и направление полета сообщили фигуры танца, а об остальном сказали две дополнительные подробности: на танцующих пчелах хорошо видна была черная, как сажа, пыль и они сильно пахли копотью.

Но в одном рое могут одновременно танцевать пчелы, зовущие рой сразу в несколько разных мест. От чего, спрашивается, зависит в таких случаях окончательный выбор?

В отличие от пчел-сборщиц, совершающих обычно короткие танцы по одной-две минуты, пчелы-квартирьеры роя могут танцевать часами.

Пчелы-сборщицы, закончив танец, улетают за кормом, квартирьеры же, даже прекратив танец, не улетают, а, отдохнув, возобновляют кружения.

Продолжительность танца зависит от того, насколько удобно для поселения место, о котором рой оповещается.

Поскольку всему этому, как мы подозреваем, трудновато поверить на слово, расскажем коротко о нескольких опытах с пчелами, роившимися на небольшом, хорошо изолированном (со всех сторон на много миль окруженном морем) островке, куда их специально завезли для исследований.

В одном опыте пчелам предложили здесь на выбор два совершенно одинаковых улья, из которых один был поставлен в тени и дополнительно притенен ветками, а другой стоял на открытом месте на солнцепеке. Пчел, прилетавших в первый улей, метили белой краской, прилетавших во второй — желтой. Пчелы с белой меткой, вернувшись в рой, танцевали подолгу и бурно, меченные желтой краской — вяло и коротко. Число пчел, прилетавших к первому улью, все время увеличивалось. Сюда вскоре стали прилетать и пчелы с желтой меткой. В конце концов, рой слетел к улью, стоящему в тени.

Опыт был повторен с другим роем. Однако на этот раз через некоторое время после того, как меченные белым и желтым квартирьеры начали свои танцы, с первого улья (белая метка) сняли укрывавшие его ветки, да и сам улей, кроме того, сменили, поставив вместо него дырявый, тогда как второй улей (желтая метка) хорошо затенили ветками. Характер танцев сразу изменился: более продолжительными и напряженными стали танцы пчел с желтой меткой, зовущие ко второму улью, а первые ослабели, угасли.

Новые опыты с пустыми ульями, расставленными в разных условиях (например, хорошо защищенные от ветра и в сильно продуваемом месте, на сквозняке), а также с ульями разного размера, разного качества (с сотами и пустые), с хорошими сотами и с негодными показали, что пчелы-квартирьеры способны точно отражать в танце достоинства места, избираемого для новоселья. Описаны случаи, когда некоторые места, избранные было разведчицами, внезапно отвергались ими же, что можно было проследить по изменению характера танца. И каждый раз этому можно было найти причину: то в пустой улей пробрались муравьи, то низину затопило после дождя.

Когда крохотному — размером не более чем в кулак— рою были на выбор предложены два полномерных улья, не раз успешно использовавшихся в предыдущих опытах, пчелы этого маленького роя отказались от них.

Стоило с помощью разделительной доски наполовину уменьшить один из ульев, как рой быстро и дружно слетел именно сюда.

Когда число однозначно танцующих пчел становится достаточно большим, рой снимается и улетает к месту, о котором пчелы оповещены танцем. При этом квартирьеры летят в массе роя, ведут рой, а другие встречают его на новоселье.

Свившийся рой иногда часами может оставаться неподвижным, но в других случаях быстро слетает с места и, то поднимаясь вверх, то снижаясь почти до самой земли, плотным живым облачком тянется, плывет в воздухе, совершая путь к месту нового поселения.

Наконец облачко редеет, распадается и внезапно исчезает, проливаясь дождем пчел. Последние еще кружат в воздухе, а сплошной поток роевых новоселов уже просачивается в еле заметное иной раз отверстие летка.

Упущенные рои могут улетать довольно далеко и летят прямиком к новому гнезду.

Разумеется, хороший пасечник не дает роям слетать. Потеря роя считается непростительным ротозейством.

Пчеловод снимает пчел заблаговременно.

Без особого труда отряхивает он их или просто ложкой вычерпывает в сетку или в плетенку-роевню, чтобы к вечеру ссыпать в подготовленный для семьи улей. Здесь запас меда, взятый пчелами из старого гнезда, будет использован роем не только для прокорма, но и для перегонки в воск и строительства первых сотов.

Рой можно засыпать в улей сверху, а можно и вытрясти на прилетную доску перед летком.

Матка уже проследовала с пчелиной толпой по доске и скрылась в узкой щели летка. За ней следует новый поток пчел, вливающихся в улей. Пчелы идут не очень быстро, необычно выпрямив тельце и трепеща крыльями. Их ровное гудение звучит призывом для тех, которые движутся следом.

Не пройдет и получаса, как новый улей заселен.

Сразу образуются гирлянды строительниц, начинается стройка сотов; стайки пчел выходят, совершают ориентировочные полеты, готовясь к большим летным рейсам за кормом; стража занимает свои позиции.

Теперь уже ни одна пчела не вернется из полета в старый улей, на то место, которое покинуто роем.

Старое гнездо, за которое каждая пчела, пока она обитала в нем, готова была отдать жизнь, навсегда потеряло для нее свою притягательную силу. Пчелы роя — не одна какая-нибудь, а десятки тысяч — отрешились от выстроенных ими сотов, от выкармливавшихся ими личинок и куколок, от накопленных ими медовых запасов.

Родным домом для роевых пчел стало новое, часто совсем пустое и, кажется, такое неприветливое место, которое еще только предстоит отстроить, оборудовать, обжить… И все-таки именно в этом новоселье теперь их жизнь, именно к летку нового гнезда безошибочно возвращаются они отныне из своих полетов.

Рой превратился в семью, которая начинает сызнова расти и развиваться.

В самых жарких и сухих странах, а в жаркую пору, хотя крайне редко, и у нас рой пчел, привившийся на дереве, иногда не слетает, а остается висеть здесь же под открытым небом на ветках деревьев.

Снаружи рой облегается довольно плотным, толщиной примерно в три пчелы, слоем, образующим как бы корку. Эта оболочка состоит из самых старых пчел. Она выровнена только с внешней стороны. Внутри рой представляет собой рыхлую массу цепочек из сравнительно молодых пчел. Вскоре после того как рой привился, в его оболочке появляется небольшое отверстие — леток (через него пчелы входят внутрь клуба и выходят наружу).

Внутри клуба пчелы строят соты, которые покрываются извне массой сцепившихся между собой насекомых. Пока тепло, эта живая масса более или менее рыхлая, а как только похолодает, пчелы сплачиваются и, образуя из своих тел живую скорлупу, сплошь облегают соты гнезда.

Такой же плотной живой коркой покрыта и масса пчел, сгрудившаяся в улье на время холодов. Ее можно видеть и на пчелином зимнем клубе.

В средней полосе пчеловоды на зиму сносят обычно ульи с пчелами в специальные помещения, где поддерживается умеренно холодная и ровная температура.

Но дикие лесные пчелы прекрасно зимуют в своих дуплах на воле. Чем холоднее вокруг, тем усерднее обогревают пчелы клуб изнутри, тем настойчивее и решительнее, спасаясь от холода, пробираются внутрь клуба, уходят с поверхности.

Зима еще не миновала, но, едва повернувшее на лето солнце поднимается повыше, пчелы принимаются понемногу кормить матку уже не только медом, но и молочком, и это приводит к тому, что матка начинает класть яйца в освободившиеся от меда ячейки в центре сотов. В семье появляются личинки, и пчелы приступают к воспитанию первого весеннего поколения.

Чем выше поднимается солнце, тем обильнее снабжают пчелы матку молочком и тем усерднее ведет матка засев ячеек. К наступлению погожих весенних дней, когда ульи выставлены, молодые пчелы уже массами начнут выходить из ячеек, обновляя и увеличивая численность семьи, которая перенесла испытания зимовки.

К началу весны, когда на голых ветвях ивы распушатся первые сережки — цветки самого раннего медоноса, в семье еще сравнительно немного молодых пчел. Однако проходит неделя-другая, и семья полностью обновляется, а матка во всю силу червит, засевая яйцами опустевшие соты.

С каждым днем все больше и больше молодых пчел продолжают выходить из ячеек, и численность семьи все растет и растет.

Затем наступает время, когда пчелы заняты заготовкой кормовых запасов. Все свободные ячейки в сотах заливаются нектаром. Матке некуда откладывать яйца, и состав семьи на какой-то срок перестает пополняться и вскоре начинает уменьшаться. Но проходит пора богатых взятков, освобождаются из-под нектара ячейки, и матка опять усердно засевает их яйцами.

Из этих яиц выведется поколение пчел, которым предстоит зимовать.

Впрочем, едва приближающийся конец лета сократит выделение нектара в цветках, пчелы станут реже кормить матку. Потом взяток оборвется совсем, и пчелы, готовясь к зиме, начнут изгонять трутней.

И вот наступают холода. Они собирают уменьшающуюся семью в осенний, а затем и зимний клуб, который не разомкнётся уже до тепла.

Так проходит год жизни пчелиной семьи. Эта жизнь протекает одновременно и в каждой из тысяч отдельных пчел, постоянно составляющих семью, и в семье из десятков тысяч постепенно сменяющихся существ, сплоченных в нечто единое и цельное.

В развитии семьи как целого самый короткий и самый бурный момент — это роение, пора, когда семья выводит новых, маток, а рой со старой маткой улетает, когда семья, следовательно, делится, превращается в две семьи.

ПОЮЩИЕ МАТКИ

МЕЖДУ тем в гнезде, откуда с роем ушла примерно половина главным образом молодых пчел, все постепенно приходит в порядок. Здесь стало заметно просторнее. Вдвое уменьшившаяся семья пока еще не имеет своей матки. Но несколько их уже дозревают в восковых желудях маточников, и первая не сегодня-завтра выйдет на свет. На восьмой день после того как маточник был запечатан, молодая матка прогрызает шелк кокона и изнутри, аккуратно по кругу обрезав самую верхушку своего воскового дома, отбрасывает ее, как крышечку, и выходит.

Уже через несколько минут после этого молодая матка обегает все гнездо и, обнаруживая другие маточники, отчетливо поет воинственное «тю-тю-тю», которым как бы оповещает семью о своем появлении. Еще не вышедшие матки приглушенным «кваканьем» отвечают на звонкое «тюканье» своей старшей сестры.

Дальнейший ход событий зависит от того, все ли роевые пчелы улетели из семьи с первым роем (его называют «перваком»), В этом случае — так чаще всего и происходит — пчелы при участии молодой матки сразу сгрызают все маточники, уничтожают их вместе с матками, которые в них запечатаны.

Однако если с первым роем из семьи ушли не все роевые пчелы, то маточники остаются нетронутыми и в них постепенно поспевают матки.

Но выходят они не в одно время.

Нет, теперь в улье формируется еще один рой («вторак»), также состоящий примерно из половины состава семьи. С ним улетает на этот раз старшая из молодых матка. Лишь после этого на соты еще более поредевшей семьи выходит из своего маточника следующая матка.

Бывает, однако, что погода или другие неблагоприятные обстоятельства мешают выходу роя-вторака. Тогда первая молодая матка неутомимо бегает по сотам, звонко «тюкая» и как бы оповещая сестер, глухо «квакающих» ей в ответ из запечатанных маточников, что она еще здесь, что рой не ушел. И все же матки иногда стремятся выйти, они пробуют, не обращая внимания на предупреждающее их тюканье, изнутри вскрывать свои маточники, но рабочие пчелы запечатывают маточники снаружи, а чтобы матки-пленницы не погибли от голода, подкармливают их до тех пор, пока новый рой не уйдет из улья.

Но что же происходит, если, несмотря ни на что, в улье встречаются две матки или даже больше?

Тогда начинается турнир маток, схватка, которая, однако, никогда не бывает беспорядочной свалкой: матки, сколько бы их ни было, встречаются всегда только попарно. Они с ожесточением бросаются одна навстречу другой, но если оказываются в такой позиции, что выпусти они жало — и каждая получит одновременно смертельный удар, то обе разбегаются в разные стороны. Сойдясь вскоре после этого, они снова разбегаются, если смерть грозит обеим.

Совершенно очевидно, что схватка маток только при поверхностном наблюдении может показаться войной, сражением. В конце концов одна матка зажаливает другую. Не то же ли наблюдается на растении, которое сбрасывает лишние почки?

О том, что семье пчел для нормального роста и развития требуется только одна матка, убедительно говорит любопытное зрелище, которое можно наблюдать в стеклянном улье. Здесь очень удобно проследить за тем, как реагируют пчелы на появление в гнезде второй матки.

Если матка семьи, обитающей в улье, находится, скажем, с левой стороны внизу сота, а вторая подсажена наверх справа, то уже через несколько минут вокруг старой матки, но на некотором расстоянии от нее, собирается довольно плотное кольцо охраны. В то же время вокруг второй — чужой — матки начинают сосредоточиваться, прижимаясь к ней, пчелы, число которых с каждой минутой растет. Вскоре поверхность сота покрывается сплошной массой пчел, рвущихся к центру, где безжалостно со всех сторон стиснута, зажата чужая матка.

Тревожное гудение, в котором слышны ноты ожесточения, лишь изредка перебивается отчаянным писком какой-нибудь особенно примятой пчелы.

В конце концов чужая матка слабеет и замирает, удушенная. Но взбудораженные пчелы долго еще не расходятся, скопление их редеет лишь постепенно, и тогда бездыханное тело чужой матки, то там, то здесь зацепляясь за грани ячеек, скользит между поверхностью сотов и стеклом и в конце концов падает на дно, откуда ее вскоре вынесут за порог улья санитары.

С первым роем ушла старая матка. Она уже стала сравнительно грузной…

С последующими роями уходят молодые матки, несравненно более легкие на подъем. Вторые и третьи рои собираются поэтому дальше от улья, прививаются выше на деревьях, недолго здесь остаются, быстрее слетают с места. Повторные рои значительно меньше первого и подвижнее его. Они и улетают, как замечено, значительно дальше.

Каждый рой уводит из улья примерно половину пчел, и, если роение повторяется, даже сильная семья может вконец изроиться.

Роями, уносящимися с пасек, как зонтики семянок с созревших головок одуванчика, пчелиные семьи размножаются и расселяются.

Если бы пчелы не роились, их вид угас бы и окончательно исчез с лица Земли.

МЕД И ЯД

В МЕДЕ содержится не свыше одной пятой воды, хотя нектар цветков состоит из воды наполовину, а то и на все три четверти. Избыток воды пчелам приходится удалять.

Солнце, обогревающее улей, ускоряет выпаривание влаги из нектара, принесенного в соты, но немалая часть работы остается, конечно, и на долю пчел-вентиляторщиц.

Впрочем, улей — не только нектаросушильня, а мед — не просто достаточно обезвоженный нектар.

Изготовление перенасыщенного раствора Сахаров начинается в медовом зобике пчелы еще в полете от места взятка.

В улье сборщицы передают свою добычу приемщицам. Вползая в ячейку спинкой вниз, приемщица подвешивает здесь капельку нектара, который медленно стекает по боковым стенкам (маленькая капля быстрее просыхает). Приемщицы могут некоторое время носить нектар в зобике (они-то и бродят по краям сотов), продолжая переработку корма, начатую сборщицами.

Частично переработанный нектар складывается в ячейку, откуда другие пчелы перегрузят его затем в ячейки, расположенные повыше.

Из улья, соты которого заняты напрыском и залиты свежим нектаром, цепи вентилирующих пчел день и ночь крыльями гонят воздух. Воздух этот насыщен парами воды, выделяющимися из разлитого по ячейкам нектара. За ночь он уменьшается в объеме почти на четверть.

Пройдет еще день-другой, и ячейка, на верхней стенке которой несколько дней назад влажно поблескивала одна-едии-ственная прозрачная капля нектара, заполнится густой, до блеска чистой жидкостью. В ней восемьдесят процентов Сахаров, ничтожная примесь кислот, солей, витаминов, пыльцы, белка и еще каких-то неопределенных красящих и ароматических веществ. Все это вместе и есть мед.

Едва он созрел, пчелы запечатывают медовые ячейки плотными восковыми крышечками, по внешнему виду заметно отличающимися от крышечек, которыми запечатываются ячейки с расплодом.

Если скормить пчелам обычный сахар, растворенный в воде, они и его превращают в мед, правда далеко не столь ценный и душистый, как мед из нектара цветков. По совету врачей, пчеловоды попробовали растворять в сахарном сиропе сок свежих ягод, витамины, некоторые лекарства, и пчелы стали готовить из этих растворов мед черносмородинный, малиновый, витаминный, лекарственный.

Естественный мед, приготовляемый пчелами из нектара цветков разных растений, тоже совсем не одинаков.

Пасечники хорошо различают золотисто-желтый мед с белой акации, белый зернистый мед с акации желтой, красноватый вересковый мед, темный гречишный, светло-янтарный мед с липы, донника и подсолнечника, белый кипрейный… Натуральный мед, откачанный непосредственно из сотов, всегда более или менее жидкий и тягучий. Только вересковый похож на желе, и извлекать его из сотов затруднительно.

Среди множества разных сортов меда известен и тот, о котором упоминает в одном из своих произведений А. М. Горький: «В дуплах старых буков и лип можно найти «пьяный мед», который в древности едва не погубил солдат Помпея Великого пьяной сладостью своей, свалив с ног целый легион железных римлян; пчелы делают его из цветов лавра и азалии».

Натуральный мед обладает ценными целебными свойствами. Целебными свойствами обладает, как установлено, и пчелиный яд.

Жаля, пчела вводит примерно три десятитысячных грамма яда. Но и это ничтожное, в сущности говоря, количество яда оказывается смертельным для многих насекомых, ужаленных пчелой.

Яд пчелы производится двумя железами. В отдельности, порознь взятые выделения этих желез гораздо менее ядовиты, чем в смеси. Муха, ужаленная пчелой, погибает обычно тотчас же. Но если тончайшей иглой ввести такой же мухе выделения только одной из желез, муха останется живой. Для того чтобы она погибла, надо после этого ввести ей дополнительно яд второй железы.

Пчелиный яд в какой-то мере сродни яду гадюки и отчасти также яду кобры.

Неудивительно, что от яда пчелы иногда погибают и крупные птицы и звери.

Собаки и особенно лошади очень болезненно переносят пчелиный яд. Кошка, которую на пасеке атаковали пчелы, стремглав мчится прочь, и горе ей, если она по неопытности попробует спасаться, взобравшись на дерево.

Серьезно страдают от пчелиного яда иногда и люди.

Но тот же пчелиный яд успешно используется для исцеления от некоторых болезней. Лечение ныне производится не только ужалениями, как это практиковалось в старину. Из пчелиного яда изготовляют теперь специальные лечебные препараты.

Жало, вводящее яд в тело врага, является только оружием защиты пчел, а не оружием их нападения. В жаркие, солнечные часы, когда пчелы особенно усердно вентилируют гнездо и когда расходится и плывет над пасекой теплый запах меда и воска, интересно понаблюдать события, разыгрывающиеся перед летком улья, стража которого расправляется с разного рода незваными гостями. Здесь можно видеть и бесчисленных мух, и тонконогих паучков, и шустрых сухопарых муравьев.

Из летка время от времени кубарем выкатываются и сваливаются на землю под прилетной доской сцепившиеся противники: это внутренняя охрана изловила в гнезде какого-то чужака. Долго еще после этого злое жужжание не умолкает в траве возле улья, где к вечеру накопится не один десяток насмерть зажаленных и изувеченных воров.

А на смену им новые назойливые искатели сладкого продолжают отовсюду стягиваться к заманчиво пахнущему летку, через который лежит дорога к медовым сокровищам улья.

Правда, наиболее опасные враги пчел — микробы, клещи, губители пчелиного расплода, перги и сотов — действуют в гнезде украдкой.

Из любителей меда больше всех известен (это ясно уже из его названия) медведь. Он находит пчелиные гнезда не столько по запаху меда, сколько по звуку, по жужжанию пчел в дупле. Обходчикам линий связи, проложенных через глухие лесные места, частенько доводится видеть на телеграфных столбах мишку, обманутого гудением проводов.

Но если медведь действительно обнаружит дерево с пчелиным дуплом, он зубами обгрызает кору, луб, древесину, лапами разламывает стенки дупла и, несмотря на пчел, осыпавших его со всех сторон, рыча добирается до сладких сотов.

В склонности к меду уличены также куницы, соболи, колонки, росомахи… Маленькие пушистые скунсы поедают и пчел. Пчелиный яд на них мало действует. Они по ночам пробираются к гнездам и начинают царапать стенки; когда пчелы вылетают на шум, скунсы бьют их лапами и пожирают.

Совершенно не реагируют на пчелиный яд ежи. Сыворотка их крови может служить при ужалениях лечебным противоядием.

Зимой, когда оборона гнезда слабеет, на пчел совершают набеги мыши. Правда, мышей соблазняет не мед, а белковый корм — перга. Зимой мыши поедают иногда и пчел, причем брюшко с ядовитыми железами остается несъеденным. Даже летом, когда пчелы бодрствуют, мышь, привлеченная лакомым запахом, может скользнуть в улей. Но едва она проникает в гнездо сильной семьи, пчелы атакуют вора, вонзая в него несметное количество ядовитых жал. Уже через день труп зажаленного врага лежит на дне улья, покрытый темной массой пчелиного клея. И только этот комок, по форме отдаленно похожий на мышь, напоминает о недавней схватке.

Много бед причиняют пчелам и всевозможные пернатые хищники.

Темно-бурый пчелоед, например, охотится на пчел, подкарауливая их на летных трассах. Он схватывает свою жертву поперек тела, откусывает брюшко с жалом, а остальное проглатывает.

Птицеведы свидетельствуют: попав случайно на воздушную дорогу, по которой пчелы летят от гнезда за взятком и обратно, пчелоеды начинают за ними охотиться до тех пор, пока не набьют зобы до отказа.

Синица действует подобно скунсу. Правда, летом, когда достаточно корма, она редко обращает внимание на пчел. Зимняя бескормица делает ее менее разборчивой, и она, подлетая к улью, начинает постукивать клювом о стенку. Едва у летка появляется встревоженный шумом сторож, синица сбрасывает его на снег и через минуту уносит, чтобы расклевать на ближайшем дереве. Затем она возвращается к улыо и возобновляет свое предательское постукивание.

Аист охотится иначе. Он редко подходит близко к пасеке, зато на лугах охотно поедает пчел, прилетающих на цветы. В желудках аистов сотнями находили пчел, склеванных на травах.

Что касается деревенской ласточки, она не боится орудовать и в районе ульев. Ее смелость основана на большом преимуществе в скорости полета. Стрелой проносится она снизу вверх, схватывая и унося пчел, иногда даже тех, которые сидят перед летком. Но ласточке приходится иной раз выдержать схватку с пчелами, дружная атака которых нередко обращает ее в бегство.

Есть у пчел еще более опасные враги — такие, как длинноклювый щур золотистый, который мало обращает внимания на пчел, летящих с пасеки за взятком, предпочитая нападать на тех, которые возвращаются с грузом обножки. Если на пасеку нападают щуры, пчелы могут совсем прекратить вылеты из ульев.

Сорокопут, например, не ограничивается истреблением пчел для непосредственного пропитания, но копит из них кормовые запасы, нанизывая десятки жертв на шипы и концы сухих веток кустарников.

Однако самое большое количество врагов и самые жестокие враги пчел относятся к миру насекомых.

Желтобрюхая оса филант, прозванная пчелиным волком, точным ударом жала парализует летную пчелу, затем, с большой силой прижимая ее к себе, выдавливает из нее мед и до последней капли насухо слизывает. Тело жертвы оса уносит в заранее вырытую нору и здесь на груди ограбленной пчелы откладывает яйцо. Трупом пчелы будет питаться вышедшая из яйца личинка осы.

На Юге водится еще один враг пчел — небольшая муха, похожая на домашнюю, но серая с белой полоской на голове и более тонким брюшком, покрытым волосками. Эта муха носит странно звучащее название — сенотаиния. В солнечные дни сенотаинии собираются на крышах ульев, где они неподвижно сидят, подкарауливая пчел, и откуда нападают на них, на лету прокалывая их тело яйцекладом.

В пчеловодных журналах уже описаны воздушные сражения, происходящие между пчелами и значительно быстрее их летающими мухами.

Но стоит пасеку, на которой появились сенотаинии, вывезти в открытую степь, в поле, на луг, как мухи сразу исчезают.

Гораздо труднее избавиться от бескрылой и, видимо, безглазой мухи, которая по внешнему виду весьма похожа на вошь. Пчеловоды так ее и называют. Она размножается и живет в улье на пчелах и, в отличие от обычной вши, питается не кровью, а медом. Вошь-лакомка щекочет верхнюю губу пчелы до тех пор, пока та не выпустит язычок, с которого паразит быстро слизывает мед.

Пауки охотятся не за медом, а за самими пчелами, растягивая на их воздушных трассах свои тонкие сети. Когда после долгих попыток вырваться обессилевшая пчела замирает, паук набрасывается на нее.

Немало есть хищных насекомых, которые подкарауливают пчел, спрятавшись в листья. Не брезгает пчелами и голенастый богомол… На лету уничтожают нагруженных медом сборщиц ловкие осы, безобразные ктыри, изящные стрекозы.

Шершни часто ловят пчел на цветках и здесь же расправляются с ними, прокусывая зобик и жадно слизывая вытекающий мед.

Устраивая свои гнезда возле пасек, шершни иной раз массами нападают на пчел. Во время вылета роев эти крупные насекомые хищно кружат в небе и при каждом заходе без промаха схватывают очередную жертву. Шершень съедает пчелу с быстротой совершенно непостижимой.

Многие виды ос преследуют пчел и в улье. Так же поступает крупнотелая ночная бабочка «мертвая голова», которая писком, похожим на голос пчелиной матки, как заклинанием, открывает себе дорогу в улей. Завороженные магическим звуком, пчелы пропускают бабочку к дальним ячейкам с кормом, где она невозбранно выпивает иной раз добрую ложку меду из запасов семьи.

Если подбросить в пчелиное гнездо личинку или куколку шмеля, дикой пчелы, шершня, обитатели гнезда без промедления набрасываются на подкидышей. Десятки пчел прогрызают мягкую оболочку и быстро высасывают хоботками жидкое содержимое куколки. Уже через несколько минут от нее остается только пустой мешок, который пчелы долго переносят с места на место, пока не выбросят за леток.

Все заканчивается тем скорее, чем сильнее семья, чем больше в ней пчел.

Слабая семья отстаивает себя сравнительно вяло, и чем она слабее, тем больше бед причиняют ей всевозможные грабители и хищники. И это дается им легко, потому что отдельные пчелы сплошь и рядом не проявляют никакой заботы друг о друге.

Тысячи пчел могут сновать по воздушной трассе с пасеки в поле, пролетая мимо жалобно жужжащей в паутине пчелы. Но ни одна никогда не свернет с дороги, чтобы выручить запутавшуюся.

Сотни пчел могут безмятежно заправляться водой из лужицы, в которой рядом с ними барахтается тонущая. Ни одна ей не поможет.

Если, хотя бы перед самым летком, покрыть небольшой участок прилетной доски клеем, то в нем безнадежно завязнут какие-нибудь пчелы. Они будут изо всех сил выбираться из липкой ловушки, а остальные будут стороной обходить опасное место, причем и здесь ни одна пчела не попробует помочь погибающим.

И если пчела не выпутается из паутины сама, паук задушит ее на виду у пролетающих мимо сборщиц. Если пчела сама не выберется из воды, она утонет на виду у сотен собравшихся на водопой пчел. Если сама пчела не уйдет из клейкой западни, она погибнет здесь, на пороге своего дома.

При всем этом пчелиная семья может действовать и как целое.

В годы массового появления бабочек «мертвая голова» пчелы изнутри закрывают на ночь летки ульев, сооружая баррикады из прополиса и воска. В этих баррикадах оставляются проходы столь узкие, что толстая бабочка никак не может пройти здесь.

Оборонные действия семьи могут принимать и еще более наглядные формы.

В. К. Арсеньев в уже упоминавшемся его дневнике «По Уссурийскому краю» описывает не одиночные стычки пчел с муравьями, а подлинное массовое сражение:

«Почти весь рой находился снаружи. Вход в улей (леток) был снизу около корней. С солнечной стороны они переплелись между собой и образовали пологий скат. Около входного отверстия в улей густо столпились пчеды. Как раз против них, тоже густой массой, стояло полчище черных муравьев. Интересно было видеть, как эти два враждебных отряда стояли друг против друга, не решаясь на нападение. Разведчики-муравьи бегали по сторонам. Пчелы нападали на них сверху. Тогда муравьи садились на брюшко и, широко, раскрыв челюсти, яростно оборонялись. Иногда муравьи принимали обходное движение и старались напасть на пчел сзади, но воздушные разведчики открывали их, часть пчел перелетала туда и… преграждала муравьям дорогу».

На этом можно бы прервать рассказ, но как же не сообщить, что В. К. Арсеньев и сопровождавшие его казаки попробовали облить муравьев кипятком, но при этом вспугнули пчел!

«Мигом весь рой поднялся в воздух. Надо было видеть, в какое бегство обратились мы…» — признается автор дневника.

Итак, от налетов «мертвой головы» семья может защищаться укреплениями из прополиса, а на сражение с муравьями может подняться вся колония как одно целое.

Едва пчела ужалила врага, запах яда привлекает других пчел. Чем опаснее враг, тем больше пчел вонзают в него свои жала, тем больше новых пчел сзывает к атаке запах яда, этот беззвучный сигнал тревоги.

Ни одно живое существо в мире не имеет для самозащиты оружия, которое бы действовало так странно: поражая врага, оно в некоторых случаях может привести к гибели и защищающегося.

Самозащита пчелы нередко оказывается ее самоубийством.

Острые зазубрины, которыми снабжено жало, часто не дают извлечь его из тела противника, и пчела отрывается от атакованного врага, вырвав из себя жало.

Обычно считают, что пчела с вырванным жалом сразу же погибает.

Это необязательно.

Пчела, потерявшая жало, часто способна бывает добраться до родного гнезда, отдать приемщицам свой груз нектара, сложить обножку, собранную на цветках.

Такие пчелы способны иногда прожить еще несколько дней. В полет они уже больше не отправляются и погибают все же раньше естественного срока. И хотя применение жала часто обрекает пчелу на преждевременную смерть, тонкий стилет ее отравленного ядом оружия всегда готов к действию.

Когда какая-нибудь ящерица, уходя от опасности, оставляет свой хвост, который продолжает судорожно биться и этим отвлекает внимание обманутого врага, сама ящерица остается живой и вполне жизнеспособной. Схваченный за ногу паукообразный сенокосец спасается, оставив прищемленную конечность.

Пчела не бросает свое засевшее в теле врага зазубренное жало, а отрывается от него, нанося себе этим смертельную рану.

Правда, насекомых пчела жалит без всякой опасности для себя, так как из пронзенного хитинового панциря жало извлекается свободно.

Много миллионов лет успело прослужить пчелам их зубчатое жало, прежде чем появились на Земле птицы, звери и люди, в теле которых вязнут зазубрины тонкого стилета, приковывающие пчелу к ужаленному и вынуждающие ее отрываться одновременно и от противника и от оставляемого в нем жала.

Но к тому времени, когда появились на Земле эти новые враги, пчела давно перестала быть одиночкой, которая защищает только себя самое. Отдельная пчела обороняет теперь уже всю семью, все гнездо с тысячами его обитателей, с его общими запасами корма.

И это новое обстоятельство оказалось очень важным.

Пчелы, жалящие, к примеру, медведя, который добирается до медовых сотов, безнадежно запутываются в его густой шерсти и со злым жужжанием рвутся к цели. Пробуя сбросить напавших на него защитников гнезда, медведь давит их на себе десятками и сотнями, но жала (они отделяются вместе с частью брюшной нервной цепочки, и благодаря этому мускулы оторванного жала продолжают действовать) автоматически внедряются в кожу.

«Они сражаются и мертвые!» — воскликнул ученый, впервые разобравшийся в механизме действия оторванного жала.

Действительно, пчелы могут быть раздавлены, растоптаны, уничтожены, а отделившиеся от них жала сами по себе углубляются в ранки, вливая в них яд, от которого ужаленное место сначала немеет, а затем обжигается несносной, зудящей болью.

Выходит, что преждевременная гибель пчел, потерявших жало, не может служить свидетельством несовершенства их оружия. К тому же гибель пчелы стала для семьи не более ощутимой, чем для кустика крапивы потеря стрекательных клеток листа.

УПРАВЛЯЕМЫЙ УЛЕЙ

МЕД ДАВНО перестал быть единственным источником сладчайшей пищи для человека.

Появились в посевах свекла и тростник, из сока которых изготовляется сахар, прекрасно хранящийся и дешевый, более сладкий, чем нектар цветков. Но потребность в натуральном меде не отпала и постоянно растет.

Воск, теплившийся когда-то в светильниках, давно нашел себе широкое применение в промышленности, производящей электрооборудование. Если верить мифам, воском были скреплены перья, из которых первые покорители воздуха собрали искусственные крылья. Ныне воск применяется в металлургии при качественных чугунных отливках, на железнодорожном транспорте — для изготовления некоторых смазочных составов, на оптических заводах — при гравировке стекол. Он используется в автомобильной, авиационной, полиграфической, стекольной, лакокрасочной и во множестве других отраслей промышленности.

Да и сами пчелы по-новому используются теперь, когда человек сознательно разводит их не только для сбора меда и воска, но и для опыления посевов и насаждений.

Для этой цели требуются сильные — с большим количеством пчел — многомушные семьи, которые пчеловод должен уметь выращивать, сохранять, размножать.

Дело это непростое. Оно требует и наблюдательности, и знаний, и умения.

В последние годы особенно пристально изучаются повадки пчел-сборщиц, которых всячески вынуждают раскрывать их секреты. Этой цели служат и пристраиваемые к стеклянным ульям лабиринты, ведущие к кормушке. Здесь наблюдается поведение «пешеходных» пчел. — Кормушку, стоящую в 5 метрах от улья, эти пчелы легко находят уже после трех-четы-рех часов обучения. Прошедшие такую школу пешие сборщицы добираются до корма по самому короткому пути. Они движутся уверенно и ровно. Если убрать лабиринт, пчелы продолжают идти к корму зигзагами, как если бы лабиринт еще стоял на месте. Лишь через шесть — восемь раз пчела осваивается с изменившейся обстановкой и начинает идти по прямой.

Цветные приметы очень помогают сборщице ориентироваться. Если перегородка, от которой следовало идти направо, была синей, а другая, от которой следовало повернуть налево, — желтой, то вскоре после начала дрессировки пчела приучается совершать на нужном месте нужный поворот.

Когда пешая сборщица с нагруженным зобиком, пробежав по всем зигзагам лабиринта, вернулась с кормушки, она совершает на сотах стеклянного улья такие же танцы, какие совершает и сборщица, прилетевшая в улей. Если обратный путь проходил по прямой, то местонахождение корма довольно точно обозначается в фигурах танца. Если путь изогнут под углом в 90 градусов, пчела с неизменной точностью обозначает направление, совершая танцы и пробегая при этом по прямой, как бы нацеленной на место с кормом.

В числе других особенностей пчел-сборщиц с разных сторон исследуется их «грузоподъемность».

Пчеловодам весьма важно знать, сколько нектара может приносить и сколько приносит в медовом зобике пчела. Но как измерить объем зобика?

Вначале задачу эту решали довольно хлопотливым способом: десяток пчел приучен в определенное время прилетать к месту, где на дрессировочном столике выставляется кормушка с заранее точно взвешенным сиропом. Общий вес выпитого пчелами корма делится на количество зарегистрированных прилетов. Так, в частности, удалось выяснить, что чем гуще — до определенного предела — сироп, тем больше выпивают его пчелы за один раз, а чем ближе к улью место взятка, тем меньше сборщицы нагружаются.

Теперь все это делается куда проще и точнее. Перед нами маленькая дощечка с проточенным в ее поверхности желобком, в котором покоится тонкая стеклянная трубочка с темным капиллярным столбиком жидкости внутри. Эта дощечка со стеклянной трубочкой напоминает шкалу термометра. Капилляр внутри градуирован хорошо видимыми делениями. Трубочка с одного конца открыта, а другим введена в изящный цветок из прекрасной синей пластмассы с желтыми и зеленоватыми тычинками и пестиком, тоже, разумеется, пластмассовыми.

Пчелы охотно посещают это подобие цветка, усердно берут здесь сироп, и количество его, выпитое при каждом посещении кормушки, определяется по передвигающейся в трубке верхушке нектарного столбика.

Число пчел, вылетающих из улья и прилетающих в улей, учитывалось раньше на глаз, а чтобы легче было вести такой учет, к улью пристраивались разным образом остекленные и перегороженные коридоры, у которых дежурило достаточное количество наблюдателей. Впоследствии для этой цели был сконструирован автомат, в котором тридцать крохотных балансиров, каждый длиной 15 и диаметром 7 миллиметров, перекрыли леток. Тридцать расставленных через один выходных и входных туннелей-трубочек должны были пропускать всех вылетающих из улья и возвращающихся домой пчел одной семьи, состоящей примерно из двадцати пяти тысяч пчел.

Входы пятнадцати туннелей были открыты, с внутренней стороны улья, входы других пятнадцати — с внешней стороны, с прилетной доски.

Проникая в трубочку-туннель, пчела своим весом опускала ее, закрывала за собой вход, после чего другая пчела в этот туннель войти уже не могла. Опустившаяся под тяжестью пчелы трубочка прикосновением контакта замыкала цепь, и электрический ток открывал выходное отверстие (в улей или в поле). Следуя по трубочке, пчела выходила из нее, и тогда туннель возвращался в прежнее положение, закрывал выход и вновь открывал вход для приема очередной пчелы.

От тридцати трубочек было сделано тридцать самостоятельных отводов к электросчетчикам, которые через каждые четверть часа автоматически отщелкивали на самопишущих аппаратах итоги.

В этом опыте все время регистрировались температура воздуха, сила ветра и его направление, атмосферное давление, яркость солнечного освещения, количество осадков, вес улья. И все это автоматически, с помощью самопишущих приборов!

Чем глубже продвигаются в неразведанные области исследователи биологии пчел, тем яснее становится, что нет границ человеческой любознательности и нет предела находчивости людей труда и науки.

При помощи довольно простенькой установки измерена сила возбуждающего пчел действия разных частей спектра, способность пчел различать длину световых волн. Если луч солнца пропустить через призму и получить спектр, то пчелы, приученные брать сироп с кормушки, стоящей на подкладке определенного цвета, постепенно сосредоточиваются именно на том отрезке спектра, который соответствует цвету подкладки под кормушкой.

Сходный опыт повторяется на обыкновенном колориметре с одной краской различной интенсивности, п таким образом открывается возможность измерить границы цветной избирательности пчел.

Пчел приучили брать сироп из кормушки, стоящей в ящике, надушенном определенным запахом. После того как сборщицы начинают сюда исправно прилетать, на том же месте устанавливается батарея из пустых ящиков, абсолютно похожих один на другой, но пахнущих на десятки различных ладов. После некоторой суматохи сборщицы прокладывают четкую воздушную трассу к уже известному им запаху — к ящику с кормом.

Так измерена обонятельная избирательность сборщиц.

На горизонтальную круглую платформу, сделанную из старого велосипедного колеса, свободно вращающегося вокруг оси, поставлены блюдца, на каждом из которых закреплены по две пробирки. В одну из них налит сахарный сироп, в другую — раствор ароматического вещества, далее, соответственно, тот же раствор и чистая вода. Для того чтобы пчелы, приученные на кормушке к запаху ароматического вещества, не привыкали к определенному положению пробирок и блюдец, платформу все время вращают вокруг оси. С помощью этих опытов показано, что обоняние пчел несравненно острее человеческого: некоторые ароматические вещества опознавались сборщицами в растворе один на миллион!

Пчел приучили брать сироп из кормушки, поставленной с камере, з которой поддерживалась определенная температура, и после того испытали в камерах с разной температурой. Так выяснилось, что пчелы способны отчетливо воспринимать различия всего в 2 градуса!

Драгоценное умение открытыми глазами видеть явления живого мира и великолепное искусство спрашивать в опытах растения, животных, испытывать живую природу и получать необходимые ответы требуются и ученым-исследователям, и мастерам-практикам.

По-разному проходят весна и лето в различных местах. Да и в одном и том же месте весна на весну и лето на лето в разные годы не похожи. Однако, как опытный капитан парусника приводит свое судно в намеченную гавань при всяком ветре и даже при штиле, умелый пчеловод при всех условиях, при всякой погоде обеспечивает опыление посевов, сбор меда и воска.

Уже весной, выставляя ульи с пчелами на точок, пчеловод начинает прокладывать свой курс к цели.

Одни ульи с семьями, которые медленно растут и долго набирают силу, он выставляет пораньше и на таком месте, чтобы солнце подольше их освещало. Для других ульев с семьями, более склонными к роению, он с весны подобрал место, где они не будут слишком прогреваться и где в самые жаркие часы на них обязательно будет падать тень рядом стоящего дерева. И те и другие ульи он ставит в хорошо защищенное от ветров место и так поворачивает летком, чтобы пчеле нетрудно было и вылетать из улья, и возвращаться домой со взятком.

Чем больше таких мелочей умеет предвидеть и использовать пчеловод, тем более послушны ему пчелы каждой семьи. И он выращивает их, чтобы в день, когда это понадобится, выпустить сотни тысяч крылатых сборщиц на взяток.

Пчелы, которые вереницами потянутся на сбор нектара, начинают развиваться задолго до вылета.

Еще зеленеют первые всходы тех растений, с которых должен быть получен взяток, еще некоторые из растений даже и не посеяны, еще не начали набухать по-настоящему цветочные почки на деревьях-медоносах, а пчеловод уже сделал все от него зависящее, чтобы сотни тысяч сборщиц к нужному сроку созрели в ячейках.

Новые пчелы должны появиться на свет задолго до начала главного медосбора, чтобы успеть еще проработать положенное время в улье, до того как первые бурные танцы разведчиц оповестят их о начале взятка и они выйдут в полет, захваченные летной горячкой.

С этой минуты вся сила семьи будет направлена на сбор, приемку и переработку нектара.

Так оно и получается у опытного пчеловода, если он умеет присматриваться к ходу весны и лета, к их приметам и особенностям.

Умение, а пожалуй, и искусство заключаются здесь в том, чтобы не промахнуться во времени, в том, чтобы использовать на взятке всю силу семьи.

Идя к этой цели, знающий свое дело пчеловод ускоряет и усиливает или, наоборот, сдерживает и прерывает яйцекладку маток. Он увеличивает семьи, наращивая в них число пчел, а когда требуется, умеряет их рост. Он уверенно делит семьи и производит для этого, если надо, пересадку матки, отделяя или удаляя ее из разделяемой семьи, с тем чтобы пчелы в ответ на это заложили маточники. Иногда пчеловод соединяет семьи. Он специально разводит или, наоборот, предупреждает появление трутней; сам подкармливает пчел или изымает из улья залитые медом соты; заставляет пчел усиленно выделять воск, строить, оттягивать вощину и вести побелку суши или, наоборот, всячески отвлекает семьи от строительных занятий.

Пчеловод ни на один день не выпускает пчел из-под своего влияния и, используя законы пчелиной семьи, управляет ее жизнью.

При всех условиях: на колхозной ли пасеке, или в вишневом садике на усадьбе колхозника, в палисаднике перед домом рабочего на Урале или на балконе седьмого этажа где-нибудь в городе, а то и на крышах домов, где когда-то ворковали любительские голуби, — везде у опытного и умелого пчеловода пчелы делают то, что ему требуется.

Пчелы в улье все больше покоряются воле человека. Но для опыления цветков человеку необходимо управлять работой пчел и вне улья — в поле, в саду. Между тем здесь, под открытым небом, пчела выходила из повиновения человеку. Она улетала по вызову танцовщиц, по адресу, указанному ими, и, привязавшись к месту взятка, продолжала посещать только его. И люди не знали, как направить полет пчел в своих целях. А это крайне важно, хотя бы, например, для того, чтобы принудить пчел опылять цветки тех возделываемых растений, которые пчелы сами не посещают.

ПЧЕЛЫ И УРОЖАЙ

ДАВНО начаты в нашей стране и все шире развертываются под руководством Коммунистической партии и Советского правительства грандиозные работы по преобразованию земли.

Навсегда уничтожены межи, разделявшие поля. Совершенствуется использование земельных угодий. Улучшаются системы обработки почвы и применения удобрений. Внедряются наилучшие сорта культурных растений. Сооружаются пруды и водоемы; развивается искусственное орошение. Освоены массивы целины и залежи. Созданы новые пшеничные центры, новые крупнейшие сельскохозяйственные базы.

Работы, призванные положить предел господству многих стихийных сил природы, ведутся в небывалых темпах и невиданных масштабах. Цели этих работ грандиозны.

На нашей социалистической земле должна быть обуздана стихия, действовавшая вчера против человека, во вред ему. Природа должна работать на человека.

Народы Советского Союза решили добиться, чтобы сельское хозяйство не зависело более от капризов погоды и при любых условиях из года в год давало столько продуктов, сколько необходимо для полного удовлетворения потребностей государства.

И вот уже шумят в степи на новых плотинах водосбросы и тихо плещутся волны у берегов искусственных морей. Голубое небо смотрится в зеркала прудов, обрамленных густой зеленью насаждений. Маленькие, кажущиеся игрушечными, арки солнечной радуги мерцают над посевами и насаждениями в капельном тумане искусственного дождя. Цветут, подставляя с утра до вечера свои золотые корзинки солнцу, бескрайние посевы подсолнечника… Бело-розовым цветом кипят гречишные поля… Цветут посевы семенников трав… И каждый цветок на полях, едва распустившись, ожидает посещения пчелы…

В университетском саду, близ Тбилиси, было взято под наблюдение дерево яблони Ренет. Весной, когда цветочные почки начали набухать, крону дерева разделили на три части, оставив в каждой одинаковое число цветков.

Первую треть кроны одели в надежный матерчатый изолятор. Насекомые к этим цветкам не имели доступа, все цветки были опылены искусственно, вручную.

Вторую треть кроны покрыли просторным марлевым колпаком-изолятором, под который поставили улей с пчелами. Эти пчелы летали под марлей и свободно посещали находившиеся здесь цветки.

Последняя треть кроны осталась свободной, открытой для ветра и для доступа насекомых.

После того как дерево отцвело, подсчитали завязавшиеся плоды.

Из всех искусственно опыленных цветков только шестая часть дала завязь. На открытой части кроны завязи образовались в одной трети всех цветков. Под марлей же, где летали пчелы из улья, завязь получилась на половине цветков.

К осени на ветвях с опыленными вручную цветками плодов было совсем мало, ветви торчали кверху.

На ветвях той части кроны, которая оставалась открытой, ветви были слегка пригнуты.

Там же, где под марлей летали пчелы, ветви до самой земли поникли под сладкой тяжестью урожая крупных плодов.

Сходные опыты не раз проводились и с яблонями многих других сортов, и с всевозможными другими плодовыми и ягодными растениями, а также и с полевыми — с подсолнечником, с гречихой…

И во всех опытах получалось, что пчел действительно можно считать делающими не только мед, но и урожай.

Самое великое и важное обязательно в чем-нибудь зависит от самого малого и простого. Вот и грандиозные работы по подъему, культуры социалистического земледелия, по завоеванию высоких и устойчивых урожаев в каком-то звене оказались связаны с крохотным насекомым, которое своим мохнатым и гибким язычком пробирается в венчики цветков многих весьма важных для хозяйства растений.

Посевы культур, опыляемых пчелами, занимают на полях СССР многие миллионы гектаров. Неудивительно, что перед агрономической наукой встала задача превратить пчелу в безотказного опылителя. Здесь стоит рассказать подробнее о том, как была решена эта непростая задача.

ПЧЕЛЫ ЛЕТЯТ ПО ЗАДАНИЮ

ТЕПЕРЬ это уже во многих отношениях только история, но история весьма поучительная и вполне убедительно подтверждающая, что, когда «пчела за данью полевой летит из кельи восковой», агроному далеко не всегда безразлично, с каких именно растений собирает она для себя дань. Больше того: для агрономов может быть важно, чтобы пчелы, покидая улей, направлялись не куда попало, а на определенные поля, на определенные культуры, и посещали их не как попало, а самым исправным образом, проверяя все цветки, причем, по возможности, неоднократно.

Именно такая задача встала в тридцатых годах перед агрономами, которых буквально, в отчаяние приводили безобразно низкие урожаи клеверных семенников. А под травы в то время отводились огромные площади, и семян их каждый год требовалась уйма.

Все старые книги единодушно утверждали, что пчела на красный клевер вообще не летает, так как своим коротким, в среднем 6 — 7-миллиметровым, хоботком не может добраться до запасов нектара, хранящегося на дне узкой и глубокой, почти 10-миллиметровой, цветочной трубки.

Вопреки этим утверждениям, профессор Александр Федорович Губин не раз видел на клевере пчел. Он решил проверить правильность книжных истин и провел внимательные наблюдения. Оказалось, что пчелы, хотя и вяло, все же посещают клевер: из каждой сотни сборщиц одна-две наведывались и на его цветки.

Но агрономы и раньше знали, что на всяком посеве пчел тем больше, чем ближе расположен участок от пасеки. Исходя из этого, А. Ф. Губин и решил: ульи надо устанавливать на разных концах поля, с тем чтобы пчелы летали друг другу навстречу и равномерно охватывали полетами все поле; при этом пасека в шестьдесят — сто двадцать ульев окажется достаточной для опыления всех цветков даже на обширном семеннике.

Если бы на цветки летало больше пчел, достаточно было бы пасеки и меньшего размера. Но как же сделать, чтобы пчелы усерднее посещали семенники?

Пчелы сами ответили на поставленный им вопрос.

В улей, над рамками, была поставлена кормушка со сладким сиропом, имевшим запах мяты. Под самыми летками улья были положены два листка фильтровальной бумаги: один, смоченный чистой водой, другой — водой с каплей того же душистого мятного масла.

Пчелы, привыкшие к запаху мяты, вылетая из улья, стали садиться на листок, пахнущий мятой.

Тогда был проведен опыт более сложный.

Плошку с мятной подкормкой оставили в одном улье, и в то же время уже не под самым летком, как раньше, а поодаль от пасеки были поставлены четыре блюдца: одно — с чистой водой, другое — с чистым сахарным сиропом, третье — с мятной водой без сахара и четвертое — с сахарным сиропом, пахнущим мятой. И что же?

Пчелы из всех ульев равнодушно пролетали над наблюдательным столиком, интересовались же им обитательницы только одного улья — того, в котором стояла плошка со сладкой мятной подкормкой.

Не все блюдца на столике интересовали этих пчел одинаково: на блюдце с чистой водой не опустилась ни одна, на блюдце с сахарным сиропом прилетели двадцать три, на блюдце с мятной водой — шестьдесят две, на блюдце с мятным сиропом — сто тридцать одна.

Если назавтра не давали в улей сиропа, результаты получались те же. Пчелы как бы говорили: «Мы еще помним запах вчерашней подкормки». И лишь когда семьи оставляли в улье без сладкой подкормки по три-четыре дня подряд, число пчел, прилетающих на блюдце с сиропом, стало быстро сокращаться.

Так была определена граница пчелиной памяти на запах.

Но может быть, аромат мятного масла воспринимается пчелами как-нибудь особенно?

В новых опытах в ульи были поставлены плошки с сиропом тминным, ландышевым, белоклеверным. Подсчеты пчел, прилетавших к наблюдательному столику и садившихся на блюдца, говорили: пчелы одинаково хорошо запоминают разные запахи и слушаются пчеловода, читая его команду в аромате подкормочного сиропа.

Эти опыты проводились в то время, когда цвел куст сирени, который пчелы обычно не посещали.

Для последней проверки решено было поставить в улей сиреневый сироп и проверить его действие не на наблюдательном столике, а на цветущем кусте сирени.

Душистый приказ дрессировки был услышан: с утра вылетели пчелы на сирень и до сумерек не переставали посещать ее цветки.

Пора было приступить к последней, решающей проверке.

Она была со всей тщательностью проведена в полевых условиях и самым наглядным образом показала, что пчел можно заставить усердно посещать и успешно опылять цветки даже таких растительных видов, на которых они не находят для себя сладкого нектарного взятка.

Так был открыт способ дрессировки пчел.

Самые выдающиеся агрономы нашей страны увидели в новом открытии подлинное событие в истории агробиологической науки.

«Коротко и образно выражаясь, — писал академик П. Н. Лисицын, — Губин нашел способ «заваживать» пчел и направлять их куда надо. Это открытие настолько важно, и техника выполнения его настолько проста, что оно должно быть как можно скорее и шире популяризировано и сделано таким же обязательным, как оспопрививание».

Внимательно следивший за исследованиями А. Ф. Губина академик Н. М. Кулагин охарактеризовал работу по направленному опылению посевов пчелами как «откровение».

Академик Е. Ф. Лискун писал, что эта работа представляет собой «выдающееся явление» и один из тех замечательных примеров, когда «кольцо теории и практики, науки и производства оказывается идеально замкнутым».

Вот когда пришла пора запрячь пчел и в работу по опылению посевов.

Теперь, чтобы направить на любой посев побольше пчел-сборщиц из любого количества семей сразу, требовалось немногое: вскипятить литр чистой воды, растворить в ней килограмм сахару, охладить сироп до комнатной температуры, погрузить в него свежие венчики цветков, отделенные от зеленых чашечек околоцветника. Часа через два, когда сироп становится душистым, приобретает запах цветков, его разливают в кормушки, по 100 граммов в каждую.

Та капелька меда, которая отрыгивалась вернувшейся из полета сборщицей и всасывалась хоботками приемщиц, та капелька пробы душистого нектара, которая, как в прочно закупоренном флаконе, приносилась сборщицей в улей, превратилась здесь в 100 граммов душистого сиропа в кормушке.

Душистого и зовущего… Сотни и тысячи пчел до отвала насасывают в зобики приготовленный человеком сахарный взяток, настраивающий их на вылет.

Каждый день рано утром кормушки расставляют в ульи. Это проделывается ежедневно в течение всего времени, пока цветет растение, на которое натаскиваются сборщицы.

Способ дрессировки пчел получил быстрое распространение.

Пчелы, завороженные запахом вики мохнатой, послушно опыляли вику. Пчелы, подкормленные кориандровым сиропом, слетались на плантации кориандра.

В Крыму колхозные пасечники с восхищением наблюдали, как пчелы дрессированных семей массами возвращаются к ульям, нагруженные обножкой из пыльцы винограда. Виноградари не верили своим глазам: пчелы никогда не посещали винограда, а тут, подкормленные сиропом из цветков сорта «чауш», посещали только этот сорт, безошибочно находя его среди десяти других. Пчелы оказались способными разбираться в сортах винограда.

Проверив в многолетнем опыте действенность дрессировки, профессор К. Фриш не только подтвердил правильность выводов А. Ф. Губина, но и показал, что с помощью дрессировки можно заметно усилить вылет пчел и на такие прекрасные медоносы, как донник, горчица, гречиха…

Исследования тем временем продолжались.

Просто удивительно, сколько еще вопросов потребовалось выяснить уже после того, как дело было наконец сделано и получило признание!

Плошка с сиропом высылает на опыление посева десять — двадцать процентов летного состава семьи вместо одного-двух, которые вылетали сами. Это, конечно, замечательно. Но ведь и теперь еще из каждых десяти летных пчел дрессированной семьи пчеловоду подчинялись только одна-две… А сама семья в пору главного взятка бросает на сбор нектара все свои летные силы. Почему же так не получается при дрессировке?

Пчеловоды и пчеловеды многих стран в обоих полушариях не прекращают изучение этого вопроса.

ИЗ ЛЕСОВ — В ПОЛЯ И САДЫ!

ЛЮБОПЫТНАЯ находка попалась археологам вблизи города Тебен, в Верхнем Египте. Здесь в дер эль Медине они открыли древнюю гробницу, относящуюся к эпохе фараонов, царствовавших примерно за полторы тысячи лет до нашей эры. Среди предметов, найденных вокруг мумии, обнаружена была глиняная миска с, остатками меда. Из разрисованных иероглифами древних папирусов давно было известно, что египтяне, хороня усопших, обставляли усыпальницы разной утварью, нужной, как они верили, в загробной жизни. Они ставили в могилы также и посуду с пищей, с яствами, между прочим, и с медом.

И вот действительно миска с остатками медового сота!

Благодаря этой редкой находке был получен совершенно ясный ответ на вопрос о том, с каких растений брали взяток пчелы, летавшие в этих местах три с половиной тысячи лет назад.

По правде говоря, черная окаменевшая масса на глиняной миске мало похожа на мед, и специалистам пришлось поломать голову, пока они додумались, как анализировать пробы. Однако по пылинкам цветочной пыльцы из следов меда были точно определены виды растений, с которых пчелы собирали нектар. Проверка свежего меда с местных пасек показала, что теперь мед собирается совсем с других растений: в образцах свежего меда не нашлось ни одного зерна пыльцы тех видов, которые ботаники опознали в меде из усыпальницы.

Чему тут удивляться?

Три. с половиной тысячи лет назад пчелы собирали в Египте корм с диких лесных древесных пород. Теперь здесь и близко нет леса, а весь взяток в ульи поступает с растений поле-степных и полевых.

Верно, что пчелы и сейчас еще не совсем одомашнены, так как они по сей день сами для себя собирают корм, не то что по-настоящему одомашненная живность, которая сама себе не добывает пропитания. Но разве, перенеся пчел в районы насаждений и посевов, люди не обновили пчелиное пастбище?

Между тем возделываемые культурные растения глубоко изменены и перестроены человеком…

Создавая нужные людям формы растений, селекционеры вынуждают своих зеленых питомцев усиленнее развивать именно те части, ради которых все растение и возделывается. Это могут быть зерна, плоды, листья, стебли, корни, клубни. Именно эти части растений селекционеры и увеличивают в размерах, обогащают углеводами, белками, делают более жирными, сочными, пряными. Они делают эти части способными долго храниться, выдерживать условия перевозки… Растения при этом нередко изменяются (иногда совсем незаметно) и в некоторых других отношениях.

Вот, например, новый сорт яблони. Растения этого сорта устойчивы ко всяким невзгодам, болезням, вредителям, плоды их крупны, вкусны, лёжки. Кто тут заметит, что тычинки в цветке расположены так густо, что не дают пчелам добираться до нектарников, или, скажем, что пыльца неполноценна как корм для пчел?

Но именно по этой причине пчелы посещают новый сорт гораздо хуже, чем деревья других, растущих рядом пород.

— Можно подумать, сборщицы предупреждают подруг, что им здесь нечего делать… — сокрушаются садоводы.

И очень скоро выясняется, что сорт, казавшийся на участке селекционера безупречным, попав в сад, становится неурожайным.

И это яблоня; она родом из леса, она с пчелами связана куда теснее, чем большинство тех растений, что высеваются на полях…

С полевыми культурами — все сложнее. Возьмем подсолнечник. Если насекомые-опылители не посещают цветки этой первоклассной масличной культуры, ни одно семя не завяжется. Но сколько есть сортов подсолнечника, недостаточно богатых нектаром, слабо привлекающих к себе пчел, или даже таких, у которых корзинки выделяют липкую, клейкую массу, в которой вязнут пчелы-сборщицы!

Гречиха и та сама по себе не совсем в ладу с пчелами: она не каждый год выделяет нектар, ее цветки, после того как из них выбран нектар, слабо приманивают сборщиц. А ведь если добиться, чтобы пчелы чаще посещали каждый цветок, то урожай семян возрастет и улучшится.

И посевной горох, цветки которого без всякого содействия со стороны насекомых-опылителей прекрасно завязывают стручки с зерном, тоже хорошо отзывается на посещение их пчелами. Этого можно добиться, если подкормить сборщиц сиропом, настоенным на венчиках слабо-слабо пахнущих цветков; пчелы принимаются летать на цветки гороха, и урожай семян возрастает.

Или лен. Цветки его тоже самоопыляются, завязывают семена даже под изолятором. А после посещения пчелами семена завязываются более крупные, более тяжелые.

Или, к примеру, люцерна — многолетнее бобовое растение. Цветки его опыляются в семенниках одиночными пчелами или шмелями. Домашние же медоносные пчелы плохо справляются с опылением довольно сложно устроенного цветка люцерны. И если подкормить пчел люцерновым сиропом, то проку от этого не получается: сборщицы начинают усерднее собирать нектар, но при этом не опыляют цветков. Однако если заставить сборщиц брать на люцерне не только нектар, но и пыльцу, то они становятся прекрасными опылителями этого растения, весьма распространенного в районах, где возделывается хлопок.

А сам хлопчатник? Это растение образует нектарники не только в венчике цветка, но. и на стебле, на прилистниках, которые привлекают много пчел. Обножка из пыльцы хлопчатника сбивается плохо. И тем не менее, если бы пчелы исправно посещали и переопыляли цветки, то — это уже не раз проверено в опытах — коробочки вырастали бы более крупные, лучше выполненные, они даже реже опадали бы…

Недаром агрономы считают, что пасека должна стать опылительным цехом растениеводов и особенно семеноводов.

НЕКТАРНЫЕ ПАСТБИЩА

ИТАК, пчелы, подчиняясь указанию агронома, могут послушно вылетать на поля и в сады, на бахчи и на семенники овощных и венчик за венчиком проверять цветки возделываемых культур. Чем чаще они посещают венчик каждого цветка, тем надежнее здесь разрастается завязь, тем крупнее будет плод, тем более сильное и стойкое вырастет растение из семени, завязавшегося от произведенного ими опыления.

Но, многократно посещая одни и те же цветки, пчелы не много нектара смогут принести в гнездо да и перги заготовят мало.

Потому-то и важно, чтобы люди, отвлекая пчел от сбора корма и загружая своими поручениями, брали на себя больше заботы об их пропитании. Для этого надо многое сделать. Именно для того, чтобы посевы не осыпались пустоцветом, требуются окруженные лещиной и акацией, жимолостью и липой точки с выстроившимися, как на смотру, весело раскрашенными и аккуратно перенумерованными ульями.

Из сотен растений разных видов, цветки которых дают корм пчелам, одни зацветают весной, другие — летом, третьи— осенью. Большинство растений снабжает пчел и нектаром и пыльцой, но есть и такие, которые дают только нектар или только пыльцу. По календарю цветения растений вокруг пасеки пчеловод может заранее предвидеть последовательность взятков.

В этом нектарном конвейере особое место занимают липа, остролистый и полевой клены, дуб, береза, ясень, груша, яблоня, лещина, красная бузина, желтая акация, жимолость татарская, бирючина, вишня, абрикос… Все эти растения — первоклассные медоносы.

Уже через четыре-пять лет после посева зацветают кустарники, которые дают мартовскую пыльцу для первых сборов обножки. В мае распустятся цветки и на других кустарниках и травянистых медоносах молодого подлеска.

Лет через пятнадцать после посева вступают в цветущий строй и самые щедрые медоносы — клен, белая акация, липа— с их нектарными урожаями, измеряемыми тонной с гектара, тополь и береза с их ранней пыльцой, дуб с июньским взятком обножки, узколистый лох и плодовые. С каждым годом обширнее становятся также и поля, на которых цветут разные сеяные растения медоносы — эспарцет, гречиха, подсолнечник, рапс…

Не случайно мастера пчелиного промысла все больше задумываются над тем, не пора ли и самую пчелу получше усовершенствовать для выполнения задач, которые ее ожидают.

Нужны, очевидно, новые разновидности, новые опылительные породы пчел.

Но выведение новых пород — дело нескорое.

Пять тысяч лет понадобилось людям, чтобы из потомства прирученного дикого сизого голубя возникли дутыши, гонцы, трубастые, кудрявые, совиные, хохотуны, ласточковые, турманы, якобинцы, лысые, монахини и десятки других менее известных пород этой птицы.

Не менее пятисот лет разводится крыжовник, но число его культурных разновидностей исчисляется только десятками.

Около двухсот пятидесяти лет ушло на то, чтобы вывести из окультуренной дикой лесной земляники все ее крупноплодные зеленые, белые, алые и черные сорта.

Выведение пород пчелы должно проходить гораздо быстрее: ведь над этим будут работать люди, вооруженные передовой наукой. Породы пчел, которые они создадут, будут и совершенны и разнообразны.

Если не бояться фантазировать, можно представить себе породы пчел со сверхдлинными, свертывающимися в спираль, как у некоторых бабочек, хоботками для сбора нектара из самых глубоких цветков; и мохнатых, как шмели, послушных дрессировкам пчел для опыления новых растений, созданных селекционерами; и специализированных восконосных пчел; и, может быть, каких-нибудь нежалящих декоративных — разноцветных и белых пчел-альбиносов, — которые будут жить в прозрачных хрустальных ульях, украшающих собой поляны скверов, клумбы садов и парков в наших коммунистических городах.

Немало трудностей ждет впереди пчеловодов. Но наука поможет им преодолевать препятствия на пути к цели.

Люди труда и науки будут совместно продолжать свои искания, изучая и перестраивая жизнь живого. Они с каждым годом будут все успешнее раскрывать силы природы и ставить их себе на службу так же, как это сделали ученые, рассказом о которых заканчивается следующая глава.

ЧАСЫ И КАЛЕНДАРЬ ПЧЕЛ

НЕСКОЛЬКО лет назад на одной пасеке велись опыты по дрессировке пчел.

Здесь каждое утро на неизменном месте выставляли кормушку с сахарным сиропом. Кормушкой служила плоская ванночка с решетчатым деревянным плотиком, плавающим в сиропе. Пчелы опускались на плотик и пили с него сладкий корм. Пока пчелы сосали корм, их помечали краской, и потом меченые пчелы летали от столика к улью и обратно, а наблюдатели у столиков и у прилетной доски перед ульем читали номера и заносили их в протоколы.

Таким образом изучались память пчел на место, быстрота их полета, степень прилежания.

Однажды пчеловод, проводивший опыты, приехал на пасеку позже обычного. Он шел по саду в то время, когда кормушке со сладким сиропом уже полагалось стоять на столике и когда пчелы уже должны бы вести свои полеты к улью. Вот и столик.

Отсюда до пасеки еще с полкилометра.

Но что это? На столике — пчелы! И не случайные, а именно подопытные, их нельзя не узнать: все они меченые.

Они ползали по столику в поисках кормушки. Но кормушки не было, и сборщицы взлетали и снова опускались на стол.

Почему их здесь столько именно сейчас, когда задержалось начало опыта? Неужели пчелы способны так точно запомнить не только место кормления, но и время, когда кормушка появляется на столе?

Проверка этой догадки началась с простого. Пчел стали приучать летать на столик, где точно в восемь часов утра выставлялись кормушки с сиропом.

Так продолжалось десять дней.

Меченые пчелы массами летали на сироп. На одиннадцатый день, как всегда ровно в восемь часов утра, на столик была выставлена та же кормушка, но только пустая. Сначала пчелы летали на нее весьма усердно, потом число их стало заметно уменьшаться. Наиболее упорные продолжали все же летать к кормушке до десяти часов утра.

После этого было проверено, можно ли приучить пчел прилетать к месту кормления в разное время дня: утром, в полдень, после полудня, под вечер.

Пчелы неизменно проявляли способность быть точными.

Какую-нибудь группу пчел приучали брать сироп с кормушки, к примеру, от десяти до двенадцати часов дня, и почти все пчелы этой группы к привычному сроку прилетали из улья к кормушке. Через два часа после начала кормления большинство пчел прекращало полеты, даже если кормушку выставляли на столик после положенного времени.

Сомнений не было: пчелы чувствовали время.

Вообще говоря, время кормлений прекрасно чувствуют почти все животные, птицы, рыбы. Об этом много занятного могут рассказать дрессировщики зверей, работники зоопарков, животноводы, любители птиц, владельцы аквариумов и промышленники-рыбоводы. Однако у насекомых столь ясное проявление чувства времени казалось удивительным.

Решено было разобраться в этом вопросе поточнее, проверив, будет ли пчела прилетать вовремя к завтраку, предложенному ей в девять часов утра в саду, и к обеду, выставленному в пять часов вечера на столик на лесной поляне.

Через семь дней опытов пчелы снова доказали свою аккуратность. Вывод проверялся несколько раз и всегда с неизменным успехом.

В следующей серии опытов остроту пчелиной памяти на время сравнили с силой памяти на место. И пчелы, прилетавшие на «верное» место в «неверные» часы, показали, что у них память на место крепче, чем память на время.

Таким же образом удалось выяснить, как долго способна пчела хранить воспоминание о времени кормления. Если дрессировка не обновлялась, то на тринадцатый день уже ни одна меченая пчела не прилетала в верное время.

Затем было проверено действие новых дрессировок: пчелы, настроенные летать в одно время, вторичной дрессировкой приучались к другому сроку кормления.

В таких случаях они уже на третий день переходили на новое расписание.

Правда, не все пчелы вели себя одинаково. В одних семьях сборщицы летали с точностью до минут. Но наряду с ними попадались и пчелы чрезвычайно «рассеянные». Они прилетали то очень рано, то слишком поздно, то путали время, то забывали место.

Впрочем, число таких пчёл было не столь большим, чтобы оно могло изменить общую картину.

Картина же эта была ясной: пчелы в массе чувствовали время. Важно было выяснить, по каким же часам так точно определяют пчелы время, какой «будильник» напоминает им о том, что пора вылетать.

Проще всего было предположить, что пчелы чувствуют время по солнцу. Может быть, по его высоте над горизонтом; может быть, по направлению его лучей.

Чтобы проверить эти догадки, опыты перенесли в светонепроницаемую камеру. Камеру, разумеется, осветили искусственным светом, потому что в темноте пчелы, как известно, не летают.

Новая обстановка не смутила пчел.

И в камере они продолжали прилетать на кормушку точно в указанный час и прекращали полеты, когда знакомое им время кормления истекало.

Значит, свет солнца здесь ни при чем. Что же тогда? Не служат ли «часами» для пчел какие-нибудь еще не известные людям лучи или, может быть, токи? Это можно выяснить, если убрать пчел с поверхности земли, где такие лучи или токи могут на них как-то действовать.

И вот клеть старой соляной шахты спускает под землю необычный груз: ульи с пчелами.

В пустой и давно заброшенной штольне, за километр от места работ, на глубине 180 метров включается свет электрических ламп, который не будет погашен до конца опыта. Температура воздуха все время поддерживается одинаковая: 16–17 градусов тепла.

Воздуха здесь достаточно, и входы в штольню и вентиляционные люки наглухо закрыты.

Теперь опытная площадка хорошо изолирована.

Ульи устанавливаются под искрящимися сводами подземного соляного купола.

Начинается кормление. Солнце ничего не может здесь подсказать пчелам: они отрезаны от сигналов надземного мира. Потеряют ли они в этих условиях ощущение времени?

Две недели продолжается дрессировка. Наступает день опыта, и наблюдатели у столика видят, что пчелы ведут себя в подземной шахте точь-в-точь как под горячим солнцем среди живой зелени: вне часов кормления на кормушке тихо, в часы кормления плотик в ванночке с сиропом покрыт пчелами.

После всего этого пора было подумать, что неуловимый «будильник» совсем и не следует искать вне пчелы.

Рамка с запечатанным расплодом была перенесена в камеру, где поддерживались необходимые температура и влажность. Здесь вывелись пчелы, которые от рождения не видели ни солнца, ни неба, ни смены дня и ночи. С минуты появления на свет не видели эти пчелы и старых, бывалых пчел, повадкам которых они могли бы подражать. И эти пчелы не хуже обычных, не хуже рожденных в шумном улье приучались в положенный срок прилетать на кормушку.

Еще более редкий опыт был проделан в камере лаборатории в Париже с пчелами, продрессированными в определенное время прилетать к кормушке. Этих пчел на самолете перебросили в другую такую же лабораторию в Нью-Йорке. А отсюда пчелы, содержавшиеся в такой же камере и приученные брать здесь корм в определенное время, были перевезены самолетом в Париж. И те и другие после перевозки вылетели из своих ульев за кормом на дрессировочный столик точно в то время, к которому их приучили дрессировкой: в Нью-Йорке — по парижскому времени, в Париже — по нью-йоркскому.

Дальше продолжать исследование в старом направлении было бессмысленно.

Все опыты говорили, что чувство времени у пчел врожденное, как умение летать, как число члеников в усиках.

Какую же пользу может приносить пчелам их способность чувствовать время?

В ясные безоблачные дни на опытные участки Тульской станции стали выходить наблюдатели, вооруженные тончайшими стеклянными градуированными трубками. В разное время дня измеряли они высоту нектарных столбиков в венчиках цветков и на точнейших весах взвешивали пыльцу, собранную с тычинок.

Это было очень кропотливое и утомительное занятие. Но оно позволило исследователям установить, что почти у каждого растения количество и качество нектара, выделяемого цветком в разные часы, различно. В одни часы нектара выделяется много, в другие — мало; в одни часы он очень сладок, в другие — водянист.

Под наблюдение были взяты десять растений, цветки которых раскрывались в пять часов тридцать минут утра. Из десяти нумерованных пчел, посещавших эти цветки в прежние дни, две прилетели в пять часов двадцать пять минут — за пять минут до раскрытия венчиков; две появились на цветках в пять часов тридцать минут; три несколько запоздали, прилетев между пятью часами тридцатью двумя минутами и пятью часами тридцатью пятью минутами; две опоздали к раскрытию цветка на десять минут; одна опоздала на четверть часа. Одна из прилетевших до срока и три из числа опоздавших оказались молодыми пчелами, летающими только второй день. Так же аккуратно прилетали пчелы, как раз к открытию венчиков шиповника, розы, вербены, цикория и других растений тридцати пяти разных сортов и видов, взятых под наблюдение.

Очевидно, чувство времени позволяет пчеле расходовать меньше сил и меда на сбор нектара, посещать больше цветков и, следовательно, увеличивать кормовые запасы семьи, укрепляя основу ее роста и процветания.

Эта привязанность ко времени кормления, благодаря которой пчелы успешнее используют каждую летную минуту, сродни уже известной нам привязанности их к месту взятка.

Когда пчеловоды-опытники научились использовать эту привязанность пчел к месту взятка при дрессировке сборщиц, вылеты пчел по заданию стали еще более усердными и точными.

Пчеловод затемно устанавливает в улей кормушку с ароматизированным сиропом и в тот же день с утра убирает ее, уже почти пустую, но с копошащимися еще на ней пчелами. Прикрыв кормушку сеткой, он относит будущих сборщиц на участок, требующий опыления, и здесь выпускает пчел на волю. Эти взятые из ульев сборщицы поднимаются с кормушки, совершают над ней ориентировочный полет, знакомясь с местом, затем улетают и быстро добираются до улья, возбужденные обильной добычей.

Пусть теперь вернувшиеся с поля пчелы, принесшие полные зобики ароматизированного сиропа, выписывают на сотах в улье свои круги и восьмерки, которые отражают местоположение кормушки и расстояние до нее. Пусть теперь пчелы, получившие сироп в улье, будоражат всю семью, настраивая ее на вылет. Сборщицы, высылаемые в полет и прилетающие на участок, будут еще в течение двух-трех дней находить здесь сироп на кормушках, которые продолжает выставлять на прежних местах пчеловод. На третий-четвертый день он уберет кормушки, но пчелы уже усвоили дорогу к участку и, прилетая, будут находить знакомый им запах на цветках. Если это участок, занятый хорошими медоносами, пчелы берут нектар из цветков только на том месте, куда их привел продиктованный дрессировкой маршрут. Если же в цветках нектара нет или он недоступен для пчел, они и такие цветки посещают, но при этом не придерживаются границ участка и постепенно расширяют зону поисков. Настойчиво проверяя всю площадь посевов, они опыляют цветки, на каждый из которых наносится богатая смесь пыльцы — залог полноценного урожая.

Так ученые запрягли пчел в работу, так крылатые искатели нектара превращены в помощников агронома.

О ПЧЕЛАХ В ЧАСТНОСТИ И О ЛЮБИМОМ ДЕЛЕ ВООБЩЕ

НАШ РАССКАЗ подошел к концу.

Но прежде чем проститься с чудесной страной пчел и ее четырехкрылыми обитателями, бросим еще раз взгляд на сады, окутанные белым и розовым одеянием цветения, прислушаемся к гулу в кронах плодовых деревьев, проследим за стремительным полетом сборщиц, несущих в гнезда пухлую обножку.

Сладким выпотом проступил нектар в глубине цветков, и на эту микроскопическую цель пасечник направил пчел, выращенных им в ульях. Они выращены не как попало, а к определенной поре, чтобы в назначенное время покинуть ульи и рассыпаться по округе, обследуя дерево за деревом, куртину за куртиной, поляну за поляной. Так они и летают в поисках корма, но, едва взяток нащупан, принимаются сновать между ульем и цветками.

На посевах или лугах, на кустарниках или деревьях лесов, садов и полезащитных полос выбирают пчелы из цветков мельчайшие капли нектара и переносят его в соты, где он «дозревает», превращаясь в душистый мед. А в это же время завязи посещенных пчелами цветков растут и к осени превращаются в сочные плоды и полновесные семена.

Как же не порадоваться перламутровому блеску крыльев маленьких созданий, перелетающих с цветка на цветок, как же пройти мимо того, что они появились уже и на посевах тех растений, куда их приучают летать агрономы!

Не напрасно, значит, люди труда и науки ищут средства, которые предупреждали бы пустоцвет на растениях.

Проникая мыслью в самые сокровенные тайны природы и познавая строение мира, человек получает возможность воздействовать на естественный ход вещей, направлять его в нужную сторону.

Так победы знания, рождаясь из успехов труда, вооружают труд для дальнейших успехов.

Когда-то, в далеком прошлом, мед добывали только немногие охотники за пчелами. Теперь по всей Земле — от Заполярья до экватора и от экватора до южных мысов в обоих полушариях, во всех странах — можно видеть на полянах и опушках, в садах и палисадниках то стандартные новые ульи, то древние, пережившие свое время колоды, то разного рода замысловатые полые деревянные фигуры, то соломенные плетенки, то обрамленные деревом сапетки, то глинобитные мазанки, то закрытые с торцов гончарные трубы с летками, то пузатые чугунки с пробитым в боку отверстием, которое служит пчелам летком. В разных странах пчел поселяют по-разному: под стрехами крыш, на чердаках, в нишах, замурованных в стены зданий, в заборы, в земляные насыпи. В одних местах ульи устанавливают на колышки, вбитые в землю, в других — на стеллажи кочевых павильонов, в третьих — на лодки, сплавляемые с верховьев реки к устью.

Пчеловодство давно перестало быть промыслом немногих. В то же время оно перестает быть и промыслом людей, добывающих только мед и воск.

Совсем недавно люди еще толком не знали, почему пчелы летают на цветки. Это стало известно меньше двухсот лет назад, но мы видим, как упорно овладевает человек добытыми знаниями.

Уже и сейчас огромны достижения науки, но людям еще предстоит совершить величайшие завоевания и восхождения. Многих, даже еще не видимых сегодня, вершин знания достигнут в будущем народы, которые живут мыслями о мирном труде, которые хотят, чтобы по всей Земле цвели сады и посевы, чтобы неутомимые пчелы не только собирали нектар цветков, но и, послушные приказу агронома, опыляли цветки.

Все так и должно быть, все так и будет: люди этого добьются!

Конечно, сегодня умение человека управлять полетом насекомых еще очень неполно и далеко от совершенства.

Но велика ли энергия, с какой кусочек янтаря, натертого кожей, притягивает к себе сухие бузиновые шарики, висящие на тонких шелковинках? А кто не знает, что из явления, раскрывающегося в этой ребячьей забаве, которая тоже была когда-то научным открытием, в конце концов выросли все современные чудеса электрификации промышленности, транспорта, сельского хозяйства, все новейшие достижения радиотехники, радиолокации, телевидения…

И разве не из запускавшихся на праздничных фейерверках ракет (это ли была не забава?) выросли эскадрильи реактивных самолетов, давно уже летающих быстрее звука, всевозможные спутники и гигантские космические корабли, посылаемые в межпланетные рейсы…

Управляемый полет насекомых, который недавно тоже выглядел почти забавой, становится признанным успехом науки в борьбе за урожай, за изобилие. В будущем этот успех обязательно приведет к открытиям еще более чудесным, к разработке приемов еще более могущественных.

Не подумайте только, что мы намерены доказывать, будто на свете и в самом деле нет занятия важнее и интереснее, чем работа на пасеке. Нисколько!

Не счесть важных и интересных дел, ожидающих в нашей стране каждого молодого человека, вступающего в жизнь.

Здесь доказывается только то, что на любом поприще можно стать полезным родному советскому народу и что в любой области всякое, даже самое маленькое дело вырастает в очень нужное, большое, если оно делается серьезно, по-научному, и если это дело любимое.

На свете нет занятий более увлекательных и захватывающих, более умных и полезных, более ценных и необходимых— одним словом, лучших, чем любимая работа. Ибо только в такую, направленную на благо людей работу можно вкладывать все силы ума и сердца, только отдаваясь такой работе, можно без устали искать и без конца находить в известном — неожиданное, в занимательном — полезное и в малом — великое.

ПАРОЛЬ СКРЕЩЕННЫХ АНТЕНН

ДВА ШКАФА В ДОМЕ У ДВОРЦОВОГО МОСТА

В НЕСКОЛЬКИХ шагах от Дворцового моста на Неве, наискосок от Зимнего дворца, в самом начале Университетской набережной, стоит старомодное серое здание санкт-петербургских времен. В нем три этажа, занимает оно целый квартал и выглядит приземистым. Когда-то здесь были пакгаузы биржи, однако об этом уже забывают и старожилы: почти полвека назад в здании обосновались Зоологический институт и Зоологический музей Академии наук СССР.

В огромном, но давно ставшем тесным вестибюле посетителей встречает немая стая недвижимо плывущих над паркетом белух, акул, кашалотов, нарвалов. Впрочем, чучела этих морских и океанских чудовищ мелюзгой выглядят по сравнению с растопырившим над ними огромные пластины ребер 27-метровым скелетом голубого кита-блювала. Смонтированный на прочных опорах, он гигантскими челюстями уперся в одну стену зала, а хвостовыми позвонками касается другой.

На останки океанского великана и на рассыпанные под ним черепа, челюсти, бивни, клыки, позвонки и плоские и трубчатые кости разных форм и размеров, скучая за своими стеклянными витринами, со всех сторон смотрят застывшие в оживленных позах чучела зверей и птиц.

Домашние птицы и животные — куры, собаки, голуби, кошки, все разных пород, и дикие звери — волки, лисы, шакалы, барсы, тигры, а над ними пернатые — вальдшнепы и токующие тетерева, орлы с Памира и райские птицы из Новой Гвинеи; крот в своей подземной норе, красноголовые дятлы у спрятанного высоко на дереве гнезда, скромные синички и пышный павлин… А там рыжие с белым брюхом ласки в летнем уборе и другие — в белоснежном зимнем наряде; горностаи в летних и зимних шубках; проказящие медвежата и безобидные козлики; свернувшаяся в узел маленькая гадюка и великан питон… Дальше вестибюль уже сливается с бесконечной анфиладой высоких залов музея, в которых собрались сбежавшиеся, слетевшиеся, приползшие и приплывшие со всех концов мира птицы, звери, рыбы, гады — им же нет числа.

Покинем, однако, этот мир неожиданных и невообразимых встреч и поднимемся из вестибюля на прилепившиеся под потолком антресоли. Совсем незаметная дверь с табличкой, строго запрещающей вход посторонним, ведет отсюда через десяток ступенек в коридор, который тянется чуть ли не на четверть километра. По всей его длине за сетчатой перегородкой, вплотную примкнув друг к другу, строгими шеренгами стоят наглухо закрытые деревянные шкафы, схожие между собой, как близнецы.

Каждый шкаф — это сто составленных в четыре ряда плоских и легких деревянных ящиков, дно которых выложено пробкой или сухим торфом и покрыто белой бумагой.

Общая площадь листов, выстилающих ящики, измеряется гектарами. Иначе разве могли бы здесь уместиться семь миллионов экземпляров различных насекомых — все, что явно или тайно сосет, пьет, жует, грызет, перемалывает, сверлит и точит всевозможные порождения или отбросы растительного и животного мира в самых разных концах Земли.

Тишина царит в узких улочках этого необыкновенного деревянного города, в котором выделены целые районы жуков и бабочек, кварталы прямокрылых и сетчатокрылых, проспекты жужелиц, улицы тлей, переулки кокцид…

Пронзенные тонкими энтомологическими булавками или незаметно приклеенные к крохотным пятиугольным лепесткам глянцевитого картона, в каждом ящике, как на плацу, тесными рядами, один к одному, выстроились в посмертном параде насекомые, демонстрирующие блеск, формы и опушение своих хитиновых мундиров, узоры, краски и жилкование крыльев.

Они часто разбиты узким просветом на две колонны: слева — самцы, справа — самки. В углу прикреплен булавкой блестящий, как изморозью покрытый, шарик нафталина. Он охраняет содержимое ящиков от опаснейшего врага — моли. Одним взглядом можно охватить отчетливо различимые на фоне белого прямоугольника десятки и сотни экземпляров нескольких близких видов. Это образцы, собранные из разных мест, иногда из многих стран.

У некоторых насекомых приподняты тусклые или яркие, блестящие или матовые, гладкие или морщинистые надкрылья, расправлены будто накрахмаленные и отутюженные крылышки, оттопырены и разведены в стороны гладкие или перистые, прямые или коленчатые антенны-усики; все шесть ножек оттянуты так, что напоказ выставлены каждый вырез или гребешок, самые незаметные шипики или шпорки. Но такая честь оказана лишь немногим: здесь дорожат местом, и если надкрылья приподняты, а крылья развернуты, то чаще лишь с одной стороны, тогда как вторая демонстрирует все устройство в сложенном виде.

В тридцати тысячах ящиков энтомологической коллекции хранятся добытые несколькими поколениями ученых и любителей и вот уже скоро триста лет после создания Петровской кунсткамеры умножаемые музейные богатства. На собирание их истрачены в общей сложности тысячи лет труда прославленных и безвестных исследователей мира шестиногих.

Считанные охотники за насекомыми закладывали основы коллекции. Немного их было и позже, когда Санкт-Петербург стал просто Петербургом, а затем Петроградом. Все так же вьюком по горным кручам и таежным тропам, с караванами верблюдов, на перекладных тройках, на плотах и на лодках, а далее с оказией и с нарочным доставлялись в музей коробки с насекомыми.

И хотя число людей, изучающих законы жизни насекомых, росло, все же их было очень мало…

Только теперь энтомология становится отраслью науки, в которой работают сотни ученых и тысячи натуралистов-любителей.

Сейчас в Ленинград, в дом у Дворцового моста, по суше, по воде и по воздуху идет неиссякающий поток энтомологических трофеев, добытых в горах, в долинах, в тайге и степях, на берегах океанов и рек. Посылки приходят со всех континентов, из самых дальних мест и стран.

Огромные коллекции появились в Москве, Киеве, Ташкенте, Таллине…

Необычайное зрелище представила бы собой карта полушарий, если нанести на нее точки и районы, откуда в каждую из коллекций поступали экспонаты.

Как показать на этой карте все маршруты путешествий, предпринятых хотя бы только за последние годы и хотя бы одними только знаменитейшими натуралистами в поисках редких насекомых?

И как в то же время отметить вклад старого профессора, прожившего жизнь в одном из больших промышленных городов, где он читал студентам курс, весьма далекий от систематики насекомых, и где одновременно с этим всю жизнь занимался именно систематикой и коллекционированием? Профессор умер, оставив после себя дом, набитый ящиками с огромной, завещанной Академии наук коллекцией. Целая колонна трехтонок перевозила контейнеры с насекомыми в Ленинград, в Зоологический музей.

Как показать на карте, где собиралась коллекция мирмекофилов — немуравьиных обитателей муравейников, которую до последнего дня жизни продолжал пополнять один из известных советских ученых-металлургов?

Или как обозначить районы — один в Пензенской области, другой в глубине Горного Алтая, — где уже третье поколение учителей сельских школ с помощью учащихся собирает для местных музеев коллекции из тысяч видов насекомых?

Как отметить путь крохотных коробочек с несколькими образцами тропических форм, присланных матросами учебного парусника, который был занесен бурей на пустынный островок в Тихом океане? Как рассказать о выдолбленных бузиновых трубочках, в которых запрятаны были пробирки с насекомыми, присланные пограничниками с одной из застав на Тихоокеанском побережье?

Безмолвный город насекомых в доме у Дворцового моста становится одним из самых больших в мире. Продолжительности человеческой жизни уже недостаточно, чтобы просто перечитать этикетки, проверить все собранное в коллекции.

Затерявшейся кажется здесь, в районе перепончатокрылых, в квартале жалоносных, примерно сотня ящиков в шкафах № 84 и № 85. Эти ящики заняты муравьями всех подсемейств, большинства родов и многих видов, о которых в этой повести идет речь далее.

Среди миллионов насекомых, собранных в коллекции, сотня ящиков с муравьями составляет только небольшую ее частицу. Это лишь островок в океане… Но сколько сил положено на изучение этого островка! И сколько содержательных открытий сделано исследователями муравьев, сколько тайн живого разгадано в их биологии!

НОВАЯ БАСНЯ О СТРЕКОЗЕ И МУРАВЬЕ

ВСЕМ известная старинная и успевшая стать классической басня о Стрекозе и Муравье тоже будет здесь рассмотрена. Но очередь до нее дойдет позже. Сейчас с действующими лицами той же басни придется встретиться по другому поводу, в связи с новой, недавней историей. Значение ее может, однако, остаться недооцененным, если не напомнить, что она имеет отношение к флаттеру.

Но весь этот рассказ следует начать с напоминания об одном мечтателе, жившем на окраине глухого провинциального городка царской России. Ночи напролет просиживал он за столом при свете керосиновой лампы, выводя математические формулы полета к звездам. Может быть, только в наши дни, когда с земли Советов поднялись, выходя на свои орбиты, первые искусственные спутники и первые космонавты, мир по-настоящему оценил все величие давнего подвига.

Как же не сказать здесь, что, пытаясь мысленно заглянуть в будущее, ученый, прокладывавший в своих инженерных расчетах путь межпланетных кораблей, предвидел, что, даже отрывая ракеты от Земли и отправляя их в космос, человек не удовлетворится, не остановится, будет дальше совершенствовать летательные аппараты, будет искать не только новые пути ко все более высоким целям, но и новые, более простые средства полета.

Размышляя об этих средствах, К. Э. Циолковский обращал свой взор прежде всего к природным летательным аппаратам, к «насекомым, летающим посредством одной пары крыльев», и приходил к выводу, что «если аэропланы когда-нибудь заменятся орнитоптерами, то разумное устройство их потребует от нас еще более тщательного изучения полета птиц и насекомых».

Первым разобравшись в том, почему крылья продолговаты, и начисто разбив доводы ученых, считавших, что «гусь в полете должен расходовать лошадиную энергию», создатель науки о ракетоплавании заметил, что рождение ракет для космических полетов нисколько не помешает появлению орнитоптеров — птицелетов и энтомоптеров — насекомопланов.

Отец русской авиации Николай Егорович Жуковский в своих работах развил мысли об устройстве летательного аппарата птиц и насекомых и способах их полета, объяснил планирование птицы и всякого аппарата тяжелее воздуха.

В последние годы крылья живых существ внимательно изучаются во всем мире. Подвинулось и исследование полета насекомых. Оказалось, здесь жилки крыльев имеют значение: от того, как они размещены, зависит механика крыла.

Но тогда пришлось спросить: почему, каким образом?

Естествоиспытатель, который ставит перед собой подобные вопросы, совершает первый шаг к открытию. Пришло время, и такие шаги были сделаны первоначально инженером В. А. Слесаревым, затем биологом Ю. М. Залесским и рядом других исследователей, посвятивших себя разгадке тайны летящего насекомого. Испытывая природу и учась у нее, стали они закладывать камни в основание новых мостов, ведущих в будущее.

Друзья знаменитого художника Архипа Ивановича Куинджи в своих воспоминаниях, относящихся к концу прошлого века, приводят историю бабочки, которая случайно залетела в мастерскую живописца и осенним утром примерзла к стеклу. Пробуя освободиться, она так сильно обтрепала крыло, что не могла больше летать. А. И. Куинджи принялся спасать насекомое. Из собственных волос смастерил он каркас крыла, а между волосами вклеил вырезанные из тонкой бумаги заплатки, которые мастерски раскрасил, скопировав рисунок с другого крыла.

И вот бабочка вновь полетела, и художник был очень рад этому: он не ставил перед собой иной задачи — он хотел только вернуть бабочке возможность летать…

Прошло примерно полвека, и другой русский художник — Владимир Евграфович Татлин, известный не только картинами, но и нашумевшим когда-то проектом грандиозной башни Интернационала, выставил на всеобщее обозрение модель летательного прибора — конструкцию под названием «Летатлин». Свыше десяти лет работал художник над построенным без единого расчета и собранным из ясеня, лозы, пробки, липы, сыромятных ремней, китового уса, шелка, дюраля 36-килограммовым орнитоптером.

Художники подражали природе. Ученые исследуют ее в разных планах, ищут ее законы. При этом они на каждом шагу обнаруживают, что птицы и насекомые чрезвычайно искусные летуны, а летательные аппараты их много экономичнее тех, которые построены человеком. Насекомые, например, не меняя положения тела, с помощью одних крыльев с необычайной легкостью совершают в воздухе такие эволюции, которые недоступны для самых лучших самолетов. Иная крохотная мушка, без лупы ее и не рассмотреть, за всю жизнь выпьет, может быть, только несколько капель нектара, а как летает!

Что дает ей эту возможность?

Уже знакомый нам Ю. М. Залесский искал ответ на вопрос, выясняя роль, которую играют в полете отдельные участки крыла.

Он педантично изучал множество различных и по-разному летающих насекомых — мух, комаров, сетчатокрылых, кобылок, кузнечиков, различных жуков. Хирургическими ножницами отрезал он отдельные части крыльев, а затем предоставлял оперированным насекомым свободу и следил, как они летят, что изменилось в полете.

У стрекоз разных видов на всех четырех крыльях аккуратно удалялась птеростигма — так исследователи насекомых называют глазок, темное хитинистое утолщение у переднего края вершины крыла.

Глазок-птеростигма есть и на крыльях некоторых муравьев (о том, что это за крылатые муравьи, речь пойдет дальше), но ее значение здесь пока специально не исследовалось. Что касается стрекозы, этот вопрос изучен Ю. М. Залесским. После удаления птеростигмы насекомое менее равномерно взмахивает крыльями, полет его становится как бы порхающим.

Птеростигма регулирует взмахи крыла и имеет механическое значение.

Когда об этом узнал крупнейший наш специалист в области аэродинамики М. К. Тихонравов, он сразу вспомнил о флаттере.

Пора сказать, что так названы те вредные колебания крыла, которые иногда могут даже разрушить крылья летательных аппаратов.

Известный летчик-испытатель Марк Галлай, вспоминая о первой своей встрече с этим неожиданно и неизвестно откуда возникающим, но вполне реальным воздушным чудовищем, писал:

«…Вдруг будто огромные невидимые кувалды со страшной силой забарабанили по самолету. Все затряслось так, ~что приборы на доске передо мной стали невидимыми, как спицы вращающегося колеса. Я не мог видеть крыльев, но всем своим существом чувствовал, что они полощутся, как вымпел на ветру. Меня самого швыряло по кабине из стороны в сторону — долго после этого не проходили на плечах набитые о борта синяки. Штурвал, будто превратившийся в какое-то совершенно самостоятельное живое и притом обладающее предельно строптивым характером существо, вырвался у меня из рук и метался по кабине так, что все попытки поймать его ни к чему, кроме увесистых ударов по кистям и пальцам, не приводили. Грохот хлопающих листов обшивки, выстрелы лопающихся заклепок, треск силовых элементов конструкции сливались во всепоглощающий шум. Вот он, флаттер!»

Немало замечательных конструкций разрушено этим бичом скоростных полетов, немало пилотов-испытателей погибло, не в силах совладать с ним и разбившись вместе с поднятой в воздух конструкцией.

Теперь все это в прошлом. Выдающийся советский математик, ныне президент Академии наук СССР, академик М. В. Келдыш разработал специальную теорию возникновения внезапных колебаний крыла и оперения самолета под действием аэродинамических сил. На основе этой теории были найдены способы устранения флаттера. Коварное препятствие на пути создания новых самолетов удалось устранить, утяжеляя у конца крыльев переднюю кромку. Там, где имеется такое утяжеление, вредные колебания не возникают.

Но ведь птеростигма — это и есть утолщение передней кромки конца крыльев!

Получается, что биологи, исследуя полет насекомых, обнаружили на крыльях стрекозы в птеростигме прообраз того самого приспособления, которым авиационные конструкторы после долгих и дорогостоящих поисков оснастили крылья скоростных самолетов. И прообраз этого усовершенствования, оказалось, существует на крыльях многих насекомых миллионы лет.

Предки современных стрекоз, известные по отпечаткам из отложений пермского периода, также имели на своих крыльях птеростигмы.

Именно в связи с раскрытием назначения птеростигмы на крыльях стрекозы М. К. Тихонравов писал, что «природа иногда указывает, как самые сложные задачи решаются с поразительной простотой».

Разве эта история не достойна стать сюжетом новой басни, мораль которой говорила бы человеку: «Учись у природы, набирайся у нее ума, чтобы делать все лучше, чем сама природа»?

Таких сюжетов для поучительных басен теперь накопилось немало.

Опыт с увеличенными в десять — пятнадцать раз по сравнению с естественными и изготовленными из бумаги и целлофана моделями машущих крыльев насекомых, испытания в жидкой среде помогли разобраться, что может создавать у них силу тяги и подъемную силу.

Произведенная Ю. М. Залесским сверхскоростная киносъемка показала, что крыло бабочек, например, совершает в полете не простое машущее движение, но еще волнообразно изгибается при этом.

Другие насекомые летают иначе. Крылья двукрылых (мух, комаров) или перепончатокрылых (пчел, ос, муравьев) в полете все время меняют угол атаки и заносятся то вперед, то назад, так что вершина крыла непрерывно описывает восьмеркообразную кривую.

Когда группа советских инженеров пристроила к лопастям ветряного двигателя дополнительные подвижные крыловидные лопасти, которые также производили восьмеркообразные движения, то ветряк заметно выиграл в мощности и стал исправно и производительно работать даже при самом слабом ветре.

Изучение крыла и летных способностей насекомых открывает бесконечное разнообразие оригинальных устройств для стоячего полета, парения, планирования, подъема, приземления.

В мире насекомых обнаружено в то же время множество удивительно точно решенных задач не только из области аэродинамики, но и из многих других областей прикладной физики.

Те, кто занимается оптикой, находят у насекомых неожиданные приспособления для различения частей спектра, разных состояний света, цвета, яркости, формы, позиций, расстояний…

Звучащие и воспринимающие звук устройства насекомых давно привлекают внимание конструкторов, работающих над совершенствованием разных средств беспроволочной воздушной и подводной связи…

Стилеты жалоносных, буравы древоточцев, особенно яйцеклады рогохвостов — все эти гибкие и тонкие самозаглубляющиеся иглы, которыми многие наездники с загадочной быстротой пронзают древесину, давно привлекают внимание бурильщиков.

Точно так же и химический состав и физические свойства паутины пауков и шелковой нити завивающихся в кокон личинок сотен видов насекомых ждут анализа, обещающего сказать много интересного и поучительного текстильщикам, специалистам по органической химии, изобретателям новых пластмасс.

Особого внимания заслуживают антенны — усики насекомых.

Обонятельная чувствительность этих органов превосходит всякое воображение.

Знаменитый исследователь насекомых Фабр показал, что самцы грушевой сатурнии могут находить самок за несколько километров. В опытах, проводившихся уже после Фабра, самцы безошибочно отличали ящички, в которых год назад содержались самки. А ведь стоит отрезать у бабочки обе антенны, как она совершенно теряет способность ориентироваться по запаху.

Пеленги, определяемые с помощью усиков, могут быть, видимо, не только ароматными, звуковыми — или ультразвуковыми.

Многие насекомые, даже если их ослепить, безошибочно находят воду: усики действуют в этом случае как влагоискатель. Паразитическое насекомое — наездник Эфиальтес — с помощью своих антенн отыскивает на коре дерева место, под которым в толще древесины, на глубине нескольких сантиметров, находится личинка нужного ему вида усачей или рогохвостов. Почуяв личинку, наездник сгибает антенны почти пополам и прикладывает их к коре, находит точку сверления и пронзает яйцекладом древесину, без промаха поражая спрятанную в глубине личинку.

Не менее удивительными свойствами обладают антенны муравьев. Присмотримся хотя бы к двум встретившимся муравьям. Какое-то время они стоят, поглаживая друг друга антеннами, и вдруг убегают в одном направлении. Как позвал муравей муравья? Почему пошел второй за первым? В чем состоял сигнал, переданный и воспринятый насекомыми, которые скрестили усики? Не могут ли быть разработаны, если получить ответ на эти вопросы, какие-то средства, зовущие и ведущие насекомых, и не могут ли быть созданы на сходной основе какие-то новые технические устройства, передающие и принимающие сигналы-информацию?

Вспоминая историю птеростигмы, стоило бы присмотреться и к тому, как движутся в колонне переселяющиеся муравьи. Они бегут, почти сплошной массой разлившись по земле, и бегут не в беспорядке, а сохраняя довольно отчетливый строй, бегут, поводя усиками, касаясь ими то соседей справа и слева, то иногда того, кто впереди.

Это обычные муравьи, знакомые и примелькавшиеся. И все же описанная здесь встреча дает повод еще раз спросить: почему? Почему движутся они единой массой? Какие силы собрали, сплотили и ведут их? Какую роль играют здесь прикосновения антенн, которыми обмениваются бегущие?

Давно ищет человек ответы на такие вопросы, но наука, исследующая живую природу, вопреки общепринятому мнению, еще совсем молода и многое лишь начинает.

Присмотримся же к тому, что открыла эта молодая наука в мире муравьев, которых мы пока еще только мельком видели в ящиках шкафов № 84 и № 85 в доме у Дворцового моста.

ГЕРОЙ ЭТОЙ ПОВЕСТИ

НАЧНЕМ знакомиться с героем этой повести по опытам, проведенным в Китае, в Пекинском университете, профессором Чи За-ченом, который взялся выявить, все ли одинаковые на вид муравьи действительно одинаковы и отличается ли чем-нибудь муравей, когда он в одиночестве, от самого себя, когда он вдвоем с другим таким же или в группе с такими же, как сам.

Подобная мысль может поначалу показаться если не сумасбродной, то странной, но вот что получилось в опытах.

На дно одинаковых семидесяти бутылей насыпали одинаковое количество одинаково сырого песка. После этого в каждую бутыль поместили по одному рабочему муравью, взятому из гнезда.

Муравьи повели себя по-разному. Одни без промедления принялись рыть песок, другие не торопились. Через четыре часа песок рыли еще только сорок семь муравьев; и лишь к концу третьих суток все семьдесят копались в песке. И действовали они при этом неодинаково.

Большинство рыло песок на освещенной стороне, вблизи от стеклянной стенки, некоторые же выбрали теневые места. Многие рыли в одной точке. Однако были и такие, что, бросив начатое, принимались за работу в другом, а то и в третьем месте. Одни трудились систематически и непрерывно, другие — весьма беспорядочно.

Все говорило о том, что мурашка мурашке рознь, что у каждой свой — как иначе сказать? — характер.

Закончив описанный опыт, профессор Чи За-чен приступил ко второму. Он поселил тридцать шесть пронумерованных муравьев в тридцать шесть одинаковых стеклянных гнезд. Наблюдатели по секундомерам учитывали, через какое время насекомые приступают к рытью. Впоследствии песчинки, выброшенные муравьями на поверхность, взвешивались. И что же?

Оказалось, что все муравьи, пока их содержали по одному, выбрасывали за шесть часов на поверхность, в общем, две десятых грамма песка, а когда их поселяли по два, по три вместе, они за такое же время успевали выбросить каждый в сотни раз больше песчинок. В «компании» все начинали рыть песок в бутылях в среднем уже через тридцать минут, тогда как в одиночку они принимались за дело часа через три. В группе почти все работали без отдыха и споро, а врозь — нередко с перебоями и чрезвычайно вяло.

Пекинские опыты поразили ученый мир. Совершенно невероятными выглядели полученные профессором Чи За-ченом показания хронометра и итоги подсчета песчинок в бутылях: муравей в присутствии другого такого же проявлял свойства и способности, которыми не обладал в одиночестве.

Здесь было над чем задуматься.

Но хотя опыт казался не очень сложным, требовалось неисчерпаемое терпение, чтобы провести его. Французские энтомологи академик Пьер Грассе и профессор Реми Шовен повторили открытие своего пекинского коллеги и даже продвинулись далее, идя более простым путем. Они показали, что если муравьев любого вида рассадить по одному и группами по нескольку штук в клеточки, то — независимо от того, кормить ли насекомых или не кормить, поить их или не давать им ни капли воды, — те, которые содержатся по одному, погибают во много раз скорее, чем их собратья в группах. Муравей в щепотке таких же муравьев обладает новыми свойствами: он способен жить вдвое и втрое дольше.

То же самое наблюдается и в опытах с осами, пчелами и термитами.

Так был открыл «эффект группы», так объяснили ученые подлинный смысл старинной польской поговорки о том, что мурашка мурашке рада.

Но одна мурашка — это лишь живая крупица муравьиной семьи, которая в самом простом случае состоит из какого-то числа внешне одинаковых рабочих муравьев разного возраста, так или иначе собранных вокруг одной или нескольких самок. Рабочие муравьи, как и самки, — женского пола, но в обычных условиях не производят никакого потомства, а только кормят его. Те, что постарше, строят новые отсеки гнезда, собирают пропитание или кормовое сырье и сносят его в муравейник. Те, что помоложе, выкармливают вылупившихся из яиц личинок, кормят взрослых самок, откладывающих яйца, молодых самок и самцов. Все, когда надо, обороняют гнездо.

Только что сказано, что у сравнительно простых видов рабочие муравьи внешне одинаковы. У более развитых видов они часто отличаются друг от друга по величине, но не потому, что маленькие муравьи — это муравьи молодые, а большие — это выросшие, взрослые. Муравей, как и множество других насекомых, выйдя из состояния куколки, не растет — маленький муравей остается таким до старости, а большой большим и появляется на свет. У наиболее же развитых муравьев рабочие различаются и по размеру и по строению.

Когда муравьев много и когда они различны, тогда свойства, обнаруживаемые ими в массе, становятся еще разнообразнее, так что по различиям рабочих муравьев можно без большой ошибки судить о сложности и совершенстве устройства всей муравьиной семьи.

ПОЧЕМУ ОНИ НЕ ЗНАЮТ ПОКОЯ

ДВА БОЛЬШИХ, примерно полтора на полтора метра, листа стекла на расстоянии нескольких миллиметров один от другого заделаны с краев в узкие рейки, а понизу врезаны в дощечку, которая окружена канавкой. Канавка эта совсем не широка, но доверху наполнена водой. В открытое узкое — меньше сантиметра — пространство между стеклами засыпана сверху труха, собранная с муравьиной кучи, и выпущено сколько-то муравьев, частью пойманных на поверхности, частью взятых из глубины того же муравейника. Муравьи, для которых вода в канавке оказывается непреодолимым препятствием, не могут отсюда расползтись. Они поневоле приживаются в предоставленном им плоском гнезде. Надо только исправно подливать воду в канавку.

И разумеется, необходимо снабжать муравьев кормом. Для этого достаточно устроить выход, ведущий из гнезда, скажем, к двугорлой скляночке, в которую время от времени кладется что-либо съедобное. При описанных условиях муравьи, по-видимому, чувствуют себя в гнезде отлично. Круглые сутки переносят они сверху вниз и снизу вверх, а то и просто с места на место перекладывают всевозможные строительные материалы: песчинки и комочки земли, хвоинки и волокна древесины, пластинки коры и обломки травинок, какие-то еле видные крупицы и прочую труху.

Гнездо беспрерывно перестраивается внутри. Одни камеры забиваются мусором и исчезают, другие возникают в тех участках, где вчера и намека не было на просвет. Одни переходы забрасываются, другие пробиваются наново. Где недавно было полно, через некоторое время обнаруживаются пустоты; где было пусто, появляется разный хлам.

С рассвета и дотемна можно наблюдать, как муравьи с деловым видом шныряют в узком пространстве между листами стекла, как поднимаются вверх, опускаются вниз, копошатся, бегут с грузом или налегке, кормят друг друга, ощупывают один другого антеннами и снова разбегаются. Как разобраться в этой суматохе?

В поисках ответа на вопрос попробуем вдоль и поперек, сантиметр за сантиметром, осмотреть стеклянное гнездо, в котором жизнь кипит не только на поверхности, где муравьи особенно суетятся, но также и в глубине — хотя какая уж тут глубина! — среди слежавшегося, беспорядочно источенного ходами мусора.

Вот в одной почти незаметной камере, которая на вид ничем не выделяется среди других, вдруг блеснуло — или это только померещилось? — черное, чуть не лакированное брюшко. Но нет, не показалось: здесь действительно муравьиная самка, матка, без которой муравьи еще могут какое-то время, иногда даже долго, жить, но без которой нет нормальной муравьиной семьи.

Уже говорилось, что семья может иметь не одну матку, так что, когда обнаружена первая, это еще не всегда повод прекратить поиски. После того как участки с маточными камерами помечены на стекле восковым карандашом, за ними не так уж трудно наладить наблюдение.

Если проявить хоть немного терпения, то в конце концов удается увидеть, как матка, одна-одинешенька в своей темной и низкой камере, приподнявшись на длинных ножках, изгибается и, выпростав вперед блестящее брюшко, напряженно поводит им и выжимает при этом из себя еле заметное белое яйцо.

Тем, у кого глаза недостаточно острые, полезно вести наблюдения в налобной лупе. При увеличении особенно хорошо видно, как яйцо тускло поблескивает на конце брюшка, как забежавшие в камеру рабочие муравьи суетятся вокруг, поглаживают матку антеннами и как наконец один из них, ощупав антеннами яйцо, бережно подхватывает его челюстями-жвалами и убегает.

Не так-то просто уследить за этим несносно юрким муравьем, но, если все же не потерять его, можно увидеть, как он приносит яйцо в другую камеру. Здесь муравей останавливается перед какой-то белой кучкой, проверяет ее антеннами и кладет на нее яйцо. Тут обязательно требуется лупа. С ее помощью удается рассмотреть, что белая кучка состоит из склеенных в комочек яиц.

В таких комочках-пакетах и хранятся в гнезде яйца — муравьиные зародыши, из которых в конце концов развиваются муравьи.

Каждый в отдельности зародыш совсем невелик — буквально с пылинку. Он в десятки, если не в сотни раз меньше тех относительно крупных овальных телец, которые являются куколками в коконе и которые часто неправильно называют муравьиными яйцами.

Может показаться, что новый зародыш-яйцо не слишком балуют в родном доме. Однако никак и не скажешь, что оно оставлено на произвол судьбы. Буквально в момент появления на свет его подхватили, тотчас же понесли, положили в кучку других яиц.

Конечно, вести наблюдения в налобной лупе утомительно: чуть сдвинулся с места муравей или чуть сам шевельнешься, картина вышла из фокуса, расплылась, пропала. Ищи все снова! Но зато когда найдешь, до чего же ясно видно, как матка вслед за первым яйцом выжимает из себя второе, третье… И каждое тотчас уносится муравьями к какому-нибудь из пакетов. А к пакетам подходят новые и новые муравьи: одни торопливо поглаживают их язычком и убегают; другие ощупывают антеннами и задерживаются, перекладывая кучку, собирая ее по-новому; третьи долго тормошат пакет, потом берут из него то одно, то другое яйцо, какое-то время носят, переходя с ним с места на место, затем снова кладут яйцо в пакет.

Так с первых минут наблюдения за беспокойным началом жизни зародыша обнаруживается, что он совсем не часто и во всяком случае ненадолго бывает предоставлен сам себе. Последив за его судьбой еще несколько дней, можно убедиться, что чем старше становится зародыш, тем чаще тревожат его по разным поводам няньки-муравьи, тем реже оставляют в покое.

Сразу же после появления яйца на свет муравьи начинают кормить его. Кормить яйцо — это не обмолвка.

Яйца, как известно, не имеют ничего похожего на рот, однако муравьи действительно кормят их. Муравьи-няньки, суетящиеся вокруг пакета, ощупывающие его антеннами и тормошащие жвалами, не просто с места на место таскают то одно, то другое из них, но при этом еще и облизывают каждое, обмывают слюной. На полупрозрачной оболочке яйца не случайно нет ни пылинки: никакая кошка не лижет своих котят так часто и так усердно, как муравьи яйца. Слюна муравьев, убивающая зародыши плесени, содержит, кроме того, питательные вещества, способные проникать сквозь оболочку. Возможно, и оболочка способна их всасывать… Так или иначе, яйца медленно, но верно набухают и увеличиваются в размере. Облизывание яйца производится язычком. Очень важны здесь и жвалы, которыми перекладывается пакет. А усики-антенны? Муравьи со срезанными антеннами не обращают никакого внимания на яйца, не ухаживают за пакетом… Без антенн они как бы отключены от семьи, не воспринимают ее сигналов.

Уже говорилось, что и самка — родоначальница семьи — получает корм тоже от рабочих муравьев. Они то и дело подбегают к ней и скрещивают с нею на мгновение антенны, в ответ на что самка вытягивает язычок. Тогда муравей подносит к вытянутому язычку капельку отрыгнутого корма.

Одной только этой получаемой от рабочих пищей поддерживается жизнь самки и ее плодовитость, от которой зависит жизнь всей семьи.

Мы уже говорили, что яйцо весьма невелико. Это очень важно: самка расходует на него сравнительно немного питательных веществ и может — во всяком случае, у некоторых видов — развить столь высокую яйценоскость, что ее потомство исчисляется многими тысячами особей.

Но вот из выкормленного и выросшего яйца вылупилась безглазая и довольно большеротая личинка. Муравьи-няньки, ощупывающие пакет антеннами, сразу обнаруживают новорожденную и тотчас перекладывают ее в другой пакет — так же склеенных в кучку крохотных желто-белых червячков, каждый из которых состоит из двенадцати колец.

Только что вылупившаяся личинка настолько мала, что кажется не более подвижной, чем яйцо. Впрочем, такое впечатление обманчиво. Теперь уже достаточно и самого слабенького увеличительного стекла, чтобы ясно увидеть, как эти нежнейшие создания. Копошатся в своем пакете и как муравьи перещупывают, чистят, моют, укладывают их, наново собирая пакет или перенося его с места на место.

Но как же удивительно, заменив лупу более сильной, обнаружить, что личинка мохната! Тело ее покрыто пушком из пружинящих волосков. Это опушение, такое неожиданное на тельце крохотного червячка, избавляет личинку от повреждений, когда муравей сжимает ее в жвалах, чтобы перенести с одного места на другое. Волоски служат личинке как бы защитной оболочкой и подкладкой. Очевидно, благодаря им же личинки не задыхаются в пакетах: тельца, разделенные волосками, не соприкасаются, не склеиваются и потому дыхальца остаются открытыми.

У личинки есть рот, и, как только что сказано, сравнительно большой. Муравьи могут кормить личинку не только облизыванием, но и обычным способом. Она растет во много раз быстрее, чем яйцо.

У более развитых видов личинки питаются кормом, который уже переработан взрослыми муравьями; у самых же простых они получают куски непереработанного корма. Впиваясь в приносимую им сухую пищу, личинки изливают на нее какой-то быстро и сильно действующий сок, который растворяет доставленные крупинки, после чего разжиженный корм всасывается.

Личинки способны, следовательно, поглощать и такой корм, который даже взрослому муравью «не по зубам». Но усваивают личинки далеко не все питательные вещества растворенной и поглощаемой ими пищи. Какая-то — и не всегда малая — часть ее превращается в покрывающую тело смазку или в выделения. Смазка и выделения слизываются с тела личинок взрослыми муравьями не только исправно, но и жадно. Это для них весьма привлекательная пища, и она переработана для взрослых муравьев в личинках, словно в каких-нибудь живых кастрюлях, где приготовляется то, что в сыром виде несъедобно.

Так или иначе, питаемая и выхаживаемая взрослыми муравьями личинка растет, развивается и в конце концов созревает, окукливается. Окукливаясь, личинки чаще всего заматываются в серо-желтый кокон из плотного шелка.

Известны, однако, и такие виды, у которых личинка окукливается голой. При всех условиях — в коконе ли или голая— куколка, до тех пор пока не станет взрослым муравьем, не нуждается в пище.

Если уж личинка окуклилась, то, для того чтобы куколка превратилась в имаго, то есть в совершенное насекомое, во взрослого муравья, ей требуется только разное количество времени и определенная мера тепла, сырости, темноты.

По мере того как действуют эти четыре условия, куколки, поначалу совсем белые и почти прозрачные, словно вылитые из тонких пленок стеарина, постепенно мутнеют и темнеют. Желто-палевые, они становятся рыжеватыми, светло-коричневыми. Наконец муравей просыпается, оживая в форме совершенного насекомого.

Одетых в кокон куколок — их-то, как уже было замечено, и называют в обиходе муравьиными яйцами — муравьи-няньки выносят из глубины гнезда под купол или на его поверхность, а то даже и за пределы гнезда. Спустя какое-то время их доставляют обратно.

В искусственных гнездах можно видеть, что муравьи почти беспрерывно переносят куколок с места на место. Когда куколки голые, это очень впечатляющее зрелище: быстрые, юркие темные создания бегут, и каждое несет в жвалах свою недвижимую белую копию. Муравьи волокут куколок без всяких церемоний, бросают, возвращаются за следующими.

В недрах искусственного гнезда все это выглядит, конечно, совсем не так, как в тех случаях, когда муравейник разрушен и муравьи безудержно и лихорадочно заметались, молниеносно ударяя при этом антеннами. Особенно яростно снуют они там, где свет падает на пакеты с личинками и склады куколок. Еще до того как муравьи-саперы примутся восстанавливать разрушенный участок гнезда, все до последней куколки и личинки будут убраны в уцелевшую и защищенную часть гнезда или, в крайнем случае, под временные укрытия, откуда затем их унесут под более надежный кров.

Но и в те считанные секунды, пока муравьи, выныривающие из невидимых ходов, схватывают пакеты с личинками или куколок и бегут, унося их подальше, можно все же заметить, что подрастающие поколения содержатся в гнезде не вперемешку, не в беспорядке, а как бы по возрастам: яйца отдельно от личинок, молодые личинки отдельно от более взрослых, да и доспевающие куколки — они занимают больше всего места — собраны, видимо, в особых камерах, отдельно от молодых.

Почему же они так рассортированы? В чем здесь секрет?

Расскажем о наблюдении, проведенном в искусственном гнезде. Это была прикрытая с боков стеклянными пластинками небольшая гипсовая плитка. Сквозь ее основание проходила трубка с водой. В гипсе были расположены в несколько этажей тридцать три затемненные камеры. В это гнездо вселили небольшую семью муравьев Соленопсис фугакс — матку с каким-то числом рабочих. Через некоторое время муравьи освоили гнездо, и тогда в один прекрасный день ставни, затемняющие камеры, стали одну за другой приоткрывать, чтоб посмотреть, чем занята камера. Осмотр показал, что чуть ли не в половине камер — в пятнадцати из тридцати трех — сложены на разных этажах куколки разного возраста, причем в одной дозревающие куколки; семь камер — и тоже на разных этажах — оказались заняты личинками рабочих форм разного возраста; пять — взрослыми личинками самцов и самок, в одной обитала матка; четыре нижние камеры оставались пустыми.

Здесь перечислены только тридцать две камеры Последняя — тридцать третья, самая маленькая, — находилась в наиболее сухом районе, на верхнем этаже гнезда, дальше всего от водоводной трубки и в стороне от расплода. Эту маленькую камеру посещали разные муравьи, но она явно была необжитой: муравьи оставались тут совсем недолго. Помутневшая, а со временем все сильнее темнеющая поверхность гипса в этой нежилой камере рассеяла сомнения относительно того, как она используется. Кроме того, муравьи определенно стаскивали сюда со всего гнезда мусор, отбросы.

Так почему же разные камеры оказались заняты разными возрастами?

Если перестать увлажнять трубку в основании гнезда, верхние камеры станут суше, муравьи сразу почуют это и часть личинок перенесут в нижние, дольше всех остающиеся сыроватыми. Видимо, размещение пакетов, личинок, куколок объясняется в этом случае именно влажностью камер.

Расплоду каждого возраста требуются для развития какие-то условия, в том числе определенная влажность, малейшие колебания которой очень чутко воспринимаются антеннами. В погоне за нужными условиями муравьи и переносят с места на место и пакеты и куколок.

Так постепенно выясняется, почему муравьи в гнезде не знают покоя: они вынуждены кормить яйца, они постоянно возятся с личинками. Куколки у пчел, например, содержатся каждая в полном покое и строгой изоляции; муравьи же своих куколок переносят с места на место даже чаще, чем личинок или яйца.

Впрочем, и это не все.

Когда муравей созреет и ему приходит пора вылупиться из шелкового кокона, он его не сам покидает. Челюсти молодого муравья слишком мягки, чтобы справиться с жесткой скорлупой.

Выход из кокона открывают выполняющие роль повивальной бабки старшие муравьи. Они извне разрезают кокон и помогают своему новому собрату выйти. Делается это довольно энергично — впрочем, не настолько, чтобы причинить какой-нибудь ущерб новорожденному, который в эту пору еще до крайности нежен и хрупок.

Самцам или самкам, выходящим на свет, муравьи расправляют слежавшиеся в коконе крылья. Вот это и есть те крылатые муравьи, о которых мы уже упоминали мельком. Этих своих крылатых сестер и братьев рабочие муравьи кормят с первого до последнего дня их жизни. Молодые рабочие муравьи получают пищу от старших только в первые дни.

Едва повзрослев, рабочий муравей сам пробует свои силы в строительных работах, причем он трудится не только для себя, или принимается промышлять корм — и для собственного пропитания, и для прокормления своих собратьев.

Выходит, что судьба всей муравьиной семьи и будущее новых поколений находятся, так сказать, в лапках и жвалах рабочего муравья. Но, конечно, только здорового муравья, с нормальными антеннами. Если же антенны срезать, муравей не сможет потребовать себе корма, не сможет сам его предложить ни взрослому собрату, ни личинке. Без антенн он не может ни снабжать личинок кормом, ни переносить их в места с нужной для них влажностью. Без антенн муравей не способен почуять воду, даже когда она рядом.

Для муравьев почти невозможно предсказать, как долго надо ждать, пока из яйца, снесенного маткой, вылупится личинка, сколько раз будет она линять, когда окуклится и какой срок потребуется, чтобы куколка стала совершенным насекомым. Все зависит от того, смогут ли муравьи-няньки доставить каждую личинку и куколку к тому месту, где есть для их развития нужные тепло, влага, темнота или рассеянный свет. Пока всего этого нет, личинки и куколки будут как бы выжидать лучших времен, чтобы возобновить развитие.

СКОЛЬКО ИХ, КАКИЕ ОНИ?

ПОРА, ОДНАКО, более внимательно изучить строение тела хотя бы одного муравья из массы тех, о которых шла речь.

Каков он при ближайшем и подробном рассмотрении? Оказывается, внешний вид муравья зависит от того, какого он вида. Факты из истории науки подтверждают справедливость этого нехитрого каламбура.

Шведский натуралист Карл Линней описал в 1758 году семнадцать видов муравьев. Он знал их больше, чем кто-либо из ученых того времени. Через сто с небольшим лет немец Густав Майр, закончив предпринятое для изучения муравьев кругосветное путешествие на фрегате «Наварра», указал в своей монографии тысячу триста видов. А примерно еще лет через сто молодой английский муравьевед (их называют мирмекологами) Дерек Морлей в небольшой книжечке, вышедшей в Лондоне в 1952 году, говорит уже о пятнадцати тысячах видов.

И на этом маленьком участке наука, как всюду, шагает быстро, и чем дальше, тем увереннее.

Рыжих великанов Формика или еще более крупных Кампонотус геркулеанус невозможно спутать с черными лилипутами Лазиус нигер или с еще более мелкими Лазиус бруннеус.

У одних видов голова заметно мельче брюшка, у других голова и брюшко одинаковы по размеру, у третьих голова крупнее. Известны муравьи, у которых голова превосходит по размеру и брюшко и грудь, вместе взятые. Различны и формы головы, брошка или отдельных их частей.

Неодинакова и окраска муравьев. Одни — иссиня-черные, подобно вороненой стали, другие — темные, землистые, или желтые, или красноватые, или просто серые. Поверхность хитина блестящая или матовая, гладкая или неровная, морщинистая или покрытая точками. Хитин, в который они одеты, голый или опушенный, а волоски короткие или длинные, прилегающие или отстающие.

Несмотря на все это, муравья всегда отличишь от других насекомых. С первого же взгляда обнаруживаются у него голова и овальное брюшко, соединенные грудкой. Все в целом насекомое обычно не превосходит по размеру просяное зернышко, присоединенное к другому, покрупнее, при помощи двух совсем крохотных — маковых. Грудка и являющийся частью брюшка стебелек образуют талию муравья. Она вошла в поговорки многих народов. У настоящей красавицы, утверждают поговорки, талия должна быть муравьиная.

Муравьиные головы в общем схожи, но, если их рассматривать под лупой, они оказываются круглыми, квадратными, коническими, пирамидальными, трапециевидными, сердцевидными, плосковыпуклыми…

Какова бы ни была форма головы муравья, о ней сказано: «Голова с просяное зерно, а ума — чувал». Но эта поговорка оценивает способности муравья, а здесь идет речь пока только о его внешности.

На голове муравья хорошо различимы глаза и антенны.

Простые глаза, или глазки, у рабочих муравьев, если они вообще у них имеются, — это чаще всего три точки на темени. Сложные же, фасетчатые, глаза расположены по бокам головы. Они развиты (это как-то меньше известно) далеко не у всех видов и состоят из различного числа фасеток; у одних видов их около десятка, у других, хорошо видящих, больше тысячи.

Антенны служат органом обоняния. Их называют также сяжками, усиками. У муравьев многих видов усики, сидящие между глазами в особой бороздке, настолько развиты и так поставлены, что с первого взгляда насекомое кажется восьми-ножкой-паучком. На самом деле передняя, «четвертая» пара— это и есть антенны. Каждая из них представляет собой более или менее длинный стерженек, несущий подвижной членистый жгутик.

Форма, размеры, расположение, устройство антенн у разных видов муравьев довольно разнообразны. Антенны бывают жгутовидные, нитевидные, четковидные, булавовидные, головчатые, гребенчатые, пластинчатые, чуть не перистые.

Есть виды муравьев, у которых антенны состоят всего из четырех члеников, но чаще их бывает двенадцать, а у самцов, как правило, на один больше. На первом перед жгутиком членике, который называется ножкой, у многих насекомых находится так называемый джонстонов орган. Если его удалить, насекомое перестает избегать препятствия на своем пути. Очевидно, назначение этого органа похоже на назначение эхолота в морском деле или радиолокатора в радиотехнике. Через джонстонов орган улавливаются отраженные от окружающих предметов ультразвуковые волны, благодаря чему насекомые, даже если их ослепить, могут быстро двигаться, не сталкиваясь и не натыкаясь на препятствия.

Антенны как орган обоняния представляют собой орудие исключительной чуткости. Для муравьев обоняние важнее зрения, усики гораздо важнее глаз. Ослепленный муравей с усиками может добраться домой. Муравей, лишенный усиков, теряет способность находить дорогу к гнезду, перестает распознавать взрослых и личинок своего вида, не участвует в строительстве. Нормальное поведение его сразу и полностью нарушается.

Муравьи некоторых враждующих видов, если удалить у них усики, начинают относиться друг к другу вполне миролюбиво, объединяются в группы, обмениваются кормом.

Таким образом, антенны играют роль не только при поисках добычи или при ориентировке в пространстве, но и в общении муравьев друг с другом в семье, между разными семьями, между разными видами.

Антенны как орган чувств служат муравью для восприятия обонятельных, осязательных, а отчасти и вкусовых ощущений.

Основной орган вкуса расположен у муравья в ротовом устройстве.

Рот муравья не приспособлен к тому, чтобы поглощать твердую пищу, а приспособлен только к всасыванию питательных растворов. В нем, кроме верхней и нижней губы, имеются еще две пары челюстей. Особо интересна верхняя пара — те самые жвалы, о которых уже не раз упоминалось.

Муравьям без жвал нет жизни. Жвалы для них не только мечи и орала, но также и строительные лопатки — кельмы — и крепкие тисочки. Это приспособление рассчитано одновременно и для самых простых, и для наиболее деликатных операций. Муравьи пользуются ими и как воины, и как няньки, и как строители, и как фуражиры. Именно жвалами действуют муравьи, когда роют землю, чтобы устроить гнездо, или когда собирают для него строительный материал; когда добывают и переносят в муравейник пищу; когда ухаживают за расплодом, очищая и перенося с места на место яйца, личинок и куколок; когда своих разят врагов и защищаются от них.

Жвалы муравьев различных форм и видов бывают крохотные, средние, большие, огромные; тупые и острые; гладкие и зубчатые; прямые и изогнутые; смыкающиеся и перекрещивающиеся; похожие на клещи или на ножницы, на серпы или на штыки.

В нижней губе муравьев самой важной частью справедливо считается язычок — орган вкуса и чистки тела, а также главное орудие кормления молоди и взаимного питания взрослых обитателей муравейника.

О груди муравья можно сказать очень коротко. Она состоит из трех члеников, к каждому из которых с брюшной стороны прикреплена пара членистых ножек. У самцов и у молодых самок грудь развита значительно сильнее, чем у рабочих, и несет четыре крыла.

Не совсем точно поэтому муравьиная община называется иногда «пехотной державой», в отличие от «государства крылатых», как говорят о пчелах.

Перепончатые крылья муравьиных самцов и самок прозрачны. Крылья передней пары заметно больше — длиннее и шире, — чем задние. О том, что на передней кромке переднего крыла хорошо видна птеростигма, уже сказано.

Английская поговорка утверждает, что муравью лучше не иметь крыльев. Рабочие муравьи, как мы уже знаем, их и не имеют; что же касается самцов и самок, то мы вскоре увидим, что в их жизни раньше или позже настает пора, когда крылья совершенно необходимы..

Но об этом дальше, а здесь осталось еще рассмотреть брюшко. Оно тоже членистое, причем первый или иногда первые два членика его менее развиты и образуют уже известный нам стебелек, который, соединяя брюшко с грудью, делает муравьиное тельце очень гибким.

Нет нужды слишком присматриваться к членикам собственно брюшка, чтобы обнаружить ряд составляющих его подвижно соединенных спинных и брюшных полуколец. Собранное из них брюшко способно значительно увеличиваться в объеме.

Если бы брюшко не было так растяжимо, оно не могло бы выполнять своего назначения, потому что внутри этой части тела размещены органы, которые по временам быстро и сильно увеличиваются.

Конечно, не просто отпрепарировать муравья так, чтобы можно было рассмотреть его внутренности. Надо хорошенько набить руку уже для одного того, чтобы только закреплять тельце насекомого на операционном столике бинокуляра. И игла в руке не должна дрожать, вскрывая хитиновый панцирь и обнажая тонкий пищевод, тянущийся от ротового отверстия через грудь и стебелек в брюшко. Здесь пищевод сразу расширяется, переходя в зобик, связанный далее с мышечным желудком. За ним следуют пищеварительный раздел кишечника — тонкая кишка — и, наконец, прямая кишка.

У муравья, только что появившегося на свет, зобик пуст, размеры его ничтожны. Зато стоит покормить муравья хотя бы медом, на который они так падки, и зобик наполняется и раздувается до того, что занимает иной раз всю полость брюшка, далеко оттесняя остальные органы. Но пища в зобике не усваивается, а лишь хранится до момента, когда муравей сможет отрыгнуть ее, капля за каплей передавая своим собратьям. Только если сборщик сам проголодается (вполне возможно, чтобы муравей проголодался, хотя брюшко его раздуто, а зобик полон), часть корма поступает из зобика в желудок для личного пропитания.

Все описанные здесь особенности муравьиного зобика тесно связаны с устройством некоторых мышц глотки муравья и его мускульного желудка. Когда просвет мускульного желудка наглухо закрыт, а мышцы глотки расслаблены, пища отрыгивается из зобика и передается другим муравьям; когда же мышцы глотки сжаты, мускульный желудок может, подобно насосу, перекачивать в себя корм из зобика.

С органами пищеварения связаны и некоторые железы муравья.

Выделения желез глотки поступают, видимо, в зобик, когда в нем есть пища. Железы жвал и челюстей выделяют то клейкое вещество, которое используется для приготовления строительного материала. Губная железа производит составную часть смазки или самую смазку, которой муравьи обмывают яйца и личинок. О железах, находящихся в груди, известно мало; предполагают только, что именно запах их выделений позволяет обитателям муравейника опознавать друг друга, отличая «своих» от «чужих». В брюшке находятся связанные во многих случаях с жалом ядовитые железы, назначение которых всем известно.

В заключение — о нервной системе муравья. Из ганглиев — узлов нервной цепочки, проходящей вдоль всего тела, — особенно сильно развит надглоточный, который называют мозгом муравья, органом его «разумности».

Здесь ничего не сказано об органах размножения муравьев. Это не случайно. Уже говорилось, что рабочий муравей бесплоден и не производит потомства. Потомство оставляют самки и самцы. Самцы и молодые самки, особенно пока они крылаты, во всем не похожи на рабочих муравьев. Но даже если они внешне и не слишком отличаются от рабочих, то брюшко их всегда заметно крупнее. Органы размножения занимают в брюшке самое большое место. Самец обычно крупнее любого рабочего, но, как правило, уступает в размерах самке.

Самцы и самки лишены некоторых желез, обязательных у рабочих, жвалы их устроены по-другому, язычок очень короток и зобик совсем не тот. Надглоточный нервный узел сильнее всего развит у рабочих, у самок — несколько слабее, у самцов — совсем плохо.

Пора, однако, сказать, что помогает ученым опознавать и различать муравьиные виды, как ориентируются они в массе непрерывно выявляемых форм. Это трудное дело лежит на обязанности систематиков.

Учась находить и прослеживать отличия в строении и в особенностях образа жизни разных видов, специалисты рассортировывают всю массу муравьев, обитающих на Земле, на пять больших колен, именуемых подсемействами. (Запомним, впрочем, что далеко не все согласны с — таким делением: одни считают, что подсемейств не больше трех, другие — что их не меньше десяти.)

Каждое подсемейство состоит из сходных родов, а род, в свою очередь, формируется из сходных видов.

Систематики указывают разграничительные линии, по которым пролегают рубежи отдельных видов и поддерживают порядок в их наименованиях. Это тоже совсем не так просто: ни одна вновь открываемая форма не имеет ведь готового названия.

Присваиваются же названия не по произволу и вдохновению; одновременно должен быть определен и род, к которому новый вид относится.

Перечислим эти странно звучащие для непривычного уха, неуклюжие и громоздкие, а иногда совсем неудобовыговариваемые названия подсемейств:

1. Дорилиды, среди которых наиболее известны роды Дорилюс, Эцитон.

2. Понериды со знаменитыми родами Понера, Мирмеция.

3. Мирмициды с родами Мономориум, Мессор, Феидоле и многими другими, о которых в этой повести еще не раз будет идти речь.

4. Криптоцериды с родами Атта, Акромирмекс.

5. Формициды, которые, кажется, богаче всех выдающимися родами, такими, как Формика, Кампонотус, Лазиус, Экофилла, Полиергус и многими другими.

Но это все названия только подсемейств и родов, а названия видов и разновидностей звучат, по крайней мере, в два раза более сложно, поскольку вторая половина этих названий ничуть не проще, чем первая.

Однако что же делать, придется запомнить их!

МУРАВЕЙНИКИ И МУРАВЬИНЫЕ ГНЕЗДА

СООРУЖЕНИЯ, возводимые насекомыми и пауками, описаны неоднократно. Стоит вспомнить хотя бы паутину крестовика или подводные колокола водяных пауков, коконы шелкопрядов, — домики личинок ручейника, гнезда и норы ос и шмелей, шахты жуков-навозников, пчелиные соты…

Из муравейников, пожалуй, наиболее известны те, иногда огромные, бурые кучи, которые так часто встречаются в наших лесах. Что касается гнезд других видов, о них знают гораздо менее, чем они того заслуживают.

В том, как устраивают гнезда и наши местные виды, и чужеземные, заморские, заокеанские — обитатели дальних стран, открыто немало любопытного и диковинного.

О самом важном, что здесь установлено, скажем словами старой поговорки: «Каков строитель, такова и обитель».

Существуют, однако, муравьиные обители, которые строятся не одним видом и в которых живет не один вид.

Нам пока нет необходимости говорить ни о них, ни о тех, на первый взгляд, слишком простых случаях, которые касаются видов, не имеющих настоящих гнезд и довольствующихся временными укрытиями.

Исключим из обзора и такие муравьиные обиталища, как раковины моллюсков и чужие земляные норки, как трещины скал и щели заборов и стен. Оплетая изнутри эти полости шелковой паутиной, муравьи осваивают их для жилья.

Все это гнезда небольшие и простенькие. Другое дело — катакомбы каких-нибудь бразильских листорезов Атта. В каждое их поселение могут вести десятки окруженных земляными валиками ходов. Эти ходы опускаются к многочисленным разного размера камерам и полостям, вырытым на разной глубине. Их соединяют перекрещивающиеся коридоры — вертикальные или косые. Косые ходы могут тянуться на десятки метров.

Камер и полостей бывает так много, муравьи Атта так сильно истачивают землю, что, когда гнездо расположено под домом, это иногда приводит к несчастью, вызывает обвалы. В воспоминаниях одного монаха-миссионера, жившего в Южной Америке, очень красочно описано, как в бурную ночь, во время проливного дождя, под грохот грома и при блеске молний, рассыпался и провалился под землю огромный, недавно выстроенный на монастырские средства дом.

Оповещая свое начальство о нежданной беде, миссионер весьма кстати напомнил старое изречение о тохм, что если человек и может творить волю всевышнего на земле, то подземелья отданы во власть муравьям. Именно их монах и объявил во всем повинными. Он не стал докладывать, что злокозненным Атта, изрывшим землю, во многом помогли следившие за строительством надсмотрщики, без зазрения совести воровавшие при сооружении дома, вследствие чего он в конце концов и оказался не слишком прочным. Так что не совсем ясно, кого имел миссионер в виду, рассуждая о неведомых и невидимых, кто незамеченным долго орудовал вокруг и около во мраке и навлек гнев небесный, став причиной гибели столь дорого стоившего монашескому ордену убежища…

У нас в средних широтах нет, к счастью, ничего похожего на гнезда листорезов, но надо сказать, что холмики небольшого желтого муравья Лазиус флавус в некотором смысле не уступают гнездам Атта. Рассыпанные на лугах речных долин холмики Лазиуса образуют иногда, не преувеличивая огромные поселения. Бывает, что сотни гнезд, связанных перекрещивающимися подземными ходами, занимают площадь в несколько гектаров.

Обиталища одних видов вырыты сравнительно глубоко в земле, но лишены всякого подобия крыш; другие виды муравьев приспосабливают для жилья мелкие выемки под плоскими камнями; третьи сооружают гнезда, окруженные или увенчанные земляной насыпью. Кроме летних, многие виды имеют и весьма трудно доступные зимние гнезда.

Из летних гнезд особенно широко известны так или иначе спрятанные в растениях: под корой деревьев, в луковицах орхидей, в полостях стебельчатых растений, в листовых наростах (галлах) дуба и других пород, в полых шипах и иглах кустарников. Особенно часты гнезда в пнях; они источены изнутри лабиринтами коротких ходов.

Это о них рассказывает М. М. Пришвин, описывая «старые пни в лесу, все покрытые, как швейцарский сыр, дырочками и сохранившие прочную свою форму». Если сесть на такой пень, перегородки между камерами разрушаются, а из каждой дырочки этого гнезда выползает множество муравьев, и «ноздреватый пень окажется весь сплошным муравейником, сохранившим обличив пня».

Но муравьи поселяются не только в мертвых пнях, не только в трухлявой древесине. Гнезда могут быть устроены в ветвях, в корнях и в стволах живых деревьев, причем муравьи прокладывают довольно длинные ходы по годичным кольцам.

Имеется много видов, сооружающих для-себя гнезда из различных материалов растительного происхождения.

Очень любопытны гнезда из массы, подобной картону ос. Целая серия видов, гнездящихся в таких картонных гнездах, найдена на островах Малайского архипелага и на Молуккских островах. Здесь обитает, в частности, вид, выразительно называемый Ацтека конструктор. Эти муравьи прикрепляют свои жилища к крупным камням в лесу или занимают дупла деревьев, отделывая их изнутри.

Муравьиные гнезда бывают, как видим, вырытыми, точеными, слепленными. Но они могут быть и валяными, сшитыми или сплетенными из листьев. Именно гнезда, сотканные из листьев, считаются вершиной чудес муравьиной цивилизации.

Каким образом соединяются листья? Откуда здесь шелковые швы?

За ответом лучше всего обратиться к тропическим муравьям Экофилла смарагдина, которые справедливо названы непревзойденными ткачами мира муравьев.

Многие натуралисты в опытах внимательнейше проследили, как сооружают гнезда эти интересные муравьи, и описали весь процесс очень подробно. Работа начинается с того, что несколько крупных и большеглазых рабочих муравьев по веткам и веточкам дерева добираются до какого-нибудь листа и, цепляясь ножками за его край, вытягиваются всем телом, чтобы жвалами схватить край другого, ближайшего. Жвалы у этих муравьев зубчатые и на редкость сильно развиты. Когда один из муравьев доберется до края соседнего листа и начинает его притягивать, тогда и другие хватаются за него.

Выстроившись рядом, а если на двух листьях, то двумя рядами — друг против друга, муравьи энергично сближают края листьев, пока те не сойдутся.

Порыв ветра может прервать работу. Пусть! Строители начнут ее снова. Если какая-нибудь часть листа им мешает, они в два счета выгрызут ее, поднесут в зубчатых челюстях к краю и одновременно, как по команде, выпустят, бросая.

Но вот листья достаточно сближены, и крупные рабочие надежно держат их лапками и жвалами. В это время на помощь им прибегают новые группы — теперь уже крохотные муравьи того же вида. Они являются сюда не с пустыми жвалами: каждый несет личинку. Заметим, что тело этих личинок, как установлено, наполовину состоит из прядильных желез. Муравьи-крошки ловко держат их в челюстях и, разместившись среди гигантов, скрепивших края листьев, принимаются быстро водить жвалами взад и вперед, так что головы личинок касаются попеременно то одного, то другого листа. При этом из ротового отверстия личинки выделяется тончайшая липкая нить. Она быстро застывает на воздухе и прочным шелковым швом схватывает края листьев.

Пара листьев сшивается с двух сторон, а все в целом готовое гнездо состоит из нескольких крупных или нескольких десятков мелких листьев, завитых тугим кочном наподобие тряпичного мяча.

«Похоже, что они применяют живые орудия. Ведь они пользуются личинками, как шпулькой и челноком», — писали натуралисты, впервые объяснившие, как появляются в кроне дерева кочанообразные комки из листьев, которые так долго остаются живыми.

Конечно, гнездо, свитое из сшитых шелком листьев, удивительно. Удивительное здесь прямо в глаза лезет, само о себе кричит, чуть ли не сказки о себе рассказывает. В муравьиной куче, которая представляет собой гнездо комбинированное, то есть отчасти земляное, отчасти построенное из растительных остатков, удивительного не меньше, но о нем обычно и не подозревают.

Тысячу раз правы чехи, предупреждая, что не следует делать из муравейника гору. Совет, что и говорить, мудрый! Какая польза от безосновательных преувеличений?

Но даже стертый пятак и тот имеет оборотную сторону. Давайте обходиться без преувеличений, однако условимся не соглашаться и на преуменьшения и не станем объявлять несущественным и бессодержательным все, над чем нам никогда не доводилось задумываться. Запомним, что неверно считать малым то, чего мы не измеряли и о чем просто мало знаем.

Вот перед нами муравьиная горка под сосенкой. Все ли знают, что это только одна сторона, только верх гнезда, только надземная его часть? По величине она равна скрытой под ней в земле невидимой половине.

Теперь вспомним, что объем тела самого крупного муравья измеряется кубическими миллиметрами, объем же муравьиной кучи вместе с ее подземным основанием сплошь и рядом в сотни тысяч раз превосходит размеры строителя.

Известно описание одной найденной в Америке колонии Формика экзектоидес, которая состояла примерно из полутора тысяч соединенных между собой гнезд. Среди этих гнезд некоторые имели до метра в высоту и до 4 метров в окружности. Когда общий объем всех сооружений колонии сопоставили с массой тела отдельного муравья, то оказалось, что относительный размер этого муравейника, разбросанного на площади в 20 гектаров, в восемьдесят с лишним раз превосходит масштабы пирамиды Хеопса.

Вот что значит «мал телом, да велик делом»!

Таких чудовищно разросшихся сооружений не бывает у рыжих муравьев Формика руфа, которые в лесах европейской части России и Сибири столь же обычны, как дятлы, тетерева, дрозды, серая ящерица или заяц.

Самые крупные гнезда Формика руфа прикрыты насыпным конусом иногда до 2 метров высоты, а диаметр их основания обычно не превышает 2 метров. Такие же, в общем, размеры имеют и гнезда красно-бурого волосистого муравья Формика пратензис, который тоже встречается на всем пространстве Европейской России. Он возводит сооружения с двумя или тремя насыпными конусами, окруженными одним общим валом. Построенный из грунта, выброшенного при возведении гнезда, вал этот служит защитой от ветра.

Но размеры муравьиных куч еще ничего не говорят об их особенностях. Конусообразный купол кажется беспорядочным собранием деревянных частиц, кусочков соломы, сухих стебельков, семянок злаковых трав и плодов, оболочек зерна, камешков. Почему, однако, эта куча так водоустойчива? В каштановой роще купола муравейников часто бывают сложены из одних только черешков каштановых листьев и обладают тем же свойством.

Если верить японской поговорке, «капля дождя для муравья— потоп». Но не всегда даже сильный дождь размывает муравейник. Купол, залитый ливнем, сохраняет прочность. В глубь гнезда вода, как правило, не проникает. Больше того, похоже, что кусочки строительных материалов, из которых сложен купол, только и ждали ливня, который бы спаял их еще крепче: после дождя все сооружение приобретает на солнце новый запас прочности.

Итак, муравьиная куча ливнеустойчива и нелегко поддается размыву. Она обладает также и важными теплотехническими свойствами. Что это за свойства? Те, кому доводилось находить смоляные гнезда (их обнаруживают иногда в сосновых лесах), видели, что крошки смолы, только из них и состоят такие гнезда, представляют собой единую массу. Смола в этих гнездах сплавилась, разогретая теплом муравейника.

Если в холодный день погрузить в муравейник термометр, можно убедиться, что уже на глубине в полтора-два десятка сантиметров температура в нем примерно на 5 градусов выше температуры наружного воздуха. И ведь это наблюдается не только у тех видов, чьи гнезда обогреваются теплом преющих в земле сырых растительных остатков. Обнаруженная термометрами разница в 5 градусов — это то тепло, которое муравьиная куча, купол муравейника, улавливает, поглощает, отбирает от солнечных лучей и сохраняет для обогрева гнезда.

Конечно, и нагреваемые солнцем плоские камни, под ними тоже поселяются некоторые виды, служат для отопления гнезда, резервуаром тепла. Но одно дело, когда насекомое использует готовый дар природы, и совсем другое, когда оно само, своими действиями создает для себя нужные условия. И ведь здесь эти условия создаются не одним каким-нибудь муравьем, а многими тысячами особей. Что делает их работу согласованной?

Несчетное число раз описана в сочинениях натуралистов масса шестиногих строителей, спешащих отовсюду с кусочками материалов. То там, то здесь наблюдаются сценки, давшие повод заметить, что «муравей не по себе ношу тащит, хоть никто ему спасибо не скажет» и, с другой стороны, что для всякой мурашки и «малое дело лучше большого безделья». Особенно неистовы муравьи-строители, если гнездо чем-нибудь повреждено. Ремонт производится с лихорадочным рвением, так что через короткий срок купол может снова спасать от ливней и, как темный экран, собирать и хранить тепло.

Тысячи муравьев добывают и стаскивают строительный материал. Если груз не будет утерян по дороге, то муравей доставит его на самую макушку купола и здесь бросит, постепенно наращивая вершину конуса. Одни втаскивают мусор внутрь гнезда, другие, наоборот, извлекают какие-то обломки хвоинок из глубины наружу. Каждый, не обращая внимания на других, занят своей работой, действует независимо. Лишь время от времени то один, то другой торопливо погладит или только коснется соседа антеннами и тотчас вновь займется своим делом и опять ничего больше на свете не замечает. Но в конце концов из общей суматошливой толчеи возникает все же не что иное, как купол вполне определенной формы.

Беспорядок, суета и муравьиная сутолока на куполе продолжаются месяцами, и все это время очертания купола сохраняются, они даже становятся с возрастом более характерными, а сам он непрерывно растет, поднимается и увеличивается в окружности…

Как тут удержаться и не сделать гору из муравьиной кучи!

Так же обстоит дело и с подземной частью муравейника — сплетением камер и пронизывающих грунт ходов, путей. В одном месте коридоры и галереи, камеры и туннели спутаны в тесный клубок и превращают источенную почву в подобие губки, в другом — разбросаны и разбегаются в разные стороны.

Весь этот трехмерный лабиринт ходов, связывающих несчетные подземные камеры, выстроен, так же как и высокие купола муравьиных куч, одним орудием — жвалами.

Жвалы при строительстве используются по-разному. Это и зубчатые щипцы, которыми доставляются к гнезду грузы, и подобие ковшей, в которых переносятся крошки земли; жвалами же, когда надо, земля дробится и месится. Сомкнутые жвалы превращаются в выпуклый спереди и сверху и вогнутый сзади внизу совок. Если лапки передних ног служат муравью-строителю лопатками, то совком он скоблит землю, прессует ее и таким образом изготовляет те прочные и хорошо схватывающиеся комочки, которыми облицовываются дороги и камеры подземного сооружения. Один муравей обрабатывает только одну крупицу земли, а все кончается тем, что вырастает сложное сооружение, оберегающее жизненные центры семьи.

Сын знаменитого знатока пчел — слепого натуралиста Франсуа Гюбера, Пьер Гюбер, известный своими исследованиями муравьев, больше всего восторгался «…порядком, соблюдаемым муравьями во всех строительных операциях, согласием, господствующим между ними, усердием, с которым они используют всякую возможность, чтобы укрепить прочность строения».

Каждый орудует, казалось, в одиночку, а получается так, словно здесь действуют какие-то невидимые цепи, в которых одно звено подтягивается предыдущим и, в свою очередь, подготовляет последующее.

Тот же порядок, то же усердие, те же цепи обнаруживаются и у строителей крохотных муравейников — например, у светло-бурых Лазиус алиеиус, которые умудряются обосноваться где угодно, даже в грибе, причем не только ножка, но и шляпка оказываются насквозь источены изнутри прямыми и косыми ходами и заполнены личинками, а основание ножки окружено земляной насыпью, закрывающей ее почти до половины.

И в таком гнезде, и под куполом из трухи, и в гигантских подземных катакомбах, и в источенном до коры пне, и в оплетенном изнутри шелком крохотном муравейничке в щелке стены или под прогревающейся на солнце каменной плитой — всюду муравьиная семья ищет и создает необходимые для жизни условия.

Выше сказано, что жвалами рабочие муравьи пользуются как мечами и оралами, как кельмами (лопаточками) и совками, как тисочками и скребками.

Но удивительно: стоит отстричь у муравьев антенны, которые они при сооружении гнезд совсем не применяют, и насекомые полностью теряют все свои строительные таланты. Работы разлаживаются, повреждения не ремонтируются, невидимые цепи рассыпаются, и все замирает.

ПОЧЕМУ ОНИ НЕ ОДИНАКОВЫ

В МУРАВЬИНУЮ семью многих видов входят, кроме самок, самцов и рабочих муравьев, о чем уже говорилось, также и воины. Не только самцы, воины и рабочие, но и матки в одной семье, в одном гнезде могут быть разными.

Напомним, прежде всего, снова, что существуют муравьиные семьи, имеющие не одну матку, а нескольких. Добавим теперь, что сверх какого-то числа настоящих маток в семье могут быть матки запасные, а также формы средние: не то матки, не то рабочие. Это и есть «царицы в рабочем одеянии» или «рабочие с царскими отличиями». Тайна их появления скрыта в корме, на котором их выращивали. Кроме разных типов рабочих, бывают также переходные формы между ними и между рабочими и солдатами. Даже полусамцы-полусамки, которые у других насекомых встречаются только как редчайшее уродство, у муравьев возникают, как выяснилось, довольно часто.

Муравьи, не одинаковые по строению, не одинаковы и по повадкам. Назначение их в семье также различно.

Чем больше форм в семье, тем дробнее распределены в ней обязанности. У муравьев Мирмика бревинодис, например, кроме самцов, имеется несколько типов рабочих, различающихся не только по величине, но и по особенностям строения. Из тысячи просмотренных муравьев, взятых из гнезда этого вида, оказалось: самцов—111, самок — 52, в том числе 10 карликовых и 16 самок, похожих на рабочих, затем 276 рабочих, имеющих по три глазка, 17 рабочих, имеющих по два глазка, 8 рабочих с одним глазком и, наконец, 429 исполинских рабочих и 107 карликов.

Разнолики все эти формы лишь в состоянии совершенного насекомого, а в стадии яйца все они на глаз, в общем, одинаковы.

По внешнему виду яйца нет возможности предсказать, какая из него родится форма — самец или самка, какой разовьется тип — солдат или рабочий, трехглазковая особь или одноглазковый циклоп, исполин или карлик.

Впрочем, яйца, хоть и похожи, все-таки неодинаковы.

Одни яйца откладываются неоплодотворенными, и из них развиваются в таком случае только самцы. Другие — оплодотворены. Из оплодотворенных яиц получаются и самки, и рабочие, и воины, то есть насекомые, которые и по строению тела и по повадкам резко отличаются друг от друга.

Самки не только в два-три, но иногда и в пять — десять, а то и более раз крупнее рабочих. У одного техасского клубневого муравья самка по весу превосходит рабочих примерно в полтораста раз, а у малайских муравьев Каребара — в тысячу раз.

Самки отличаются от рабочих не только размерами, но, как известно, и во многих других отношениях.

Молодая оплодотворенная самка — это настоящий зародыш вида, его живое семя. Пчелиная, например, матка способна только откладывать яйца в соты. Муравьиные же матки многих видов, для того чтобы стать продолжательницами рода, должны основать гнездо, причем каждой приходится в эту пору быть и строителем, и воспитателем, и фуражиром… Кроме всего, надо помнить, что самки резко отличаются от рабочих по продолжительности жизни: рабочие некоторых видов живут год-два, а матки тех же видов — пять, десять и больше лет.

Но ведь и рабочие одной семьи могут быть неодинаковыми. В иных случаях в семье бывает два или три типа рабочих. Особенно хорошо различаются сравнительно вялые гиганты и очень подвижные лилипуты или группы больших, средних и малых рабочих. Иногда наряду с ними существует также и множество особей промежуточных, переходных размеров, типов и форм.

Чем же объяснить, что из одинаковых оплодотворенных яиц могут в одной семье развиваться несходные насекомые?

Прежде всего тут открыт маленький секрет: яйца неуловимо для глаза различаются по объему. Если яйцо даже лишь чуть побольше, в нем все-таки и больше пищи для зародыша; а когда пищи больше — насекомые вырастают более крупные. Так что от объема яйца иногда зависит размер развивающейся из него особи. И самое интересное, что особи разного размера обладают у муравьев часто и разными свойствами, разными повадками.

Далее: из совершенно одинаковых по размеру яиц, отложенных одной и той же самкой в разном возрасте, могут развиваться разные члены семьи. Некоторые формы и типы особей появляются в потомстве лишь пожилых самок и совсем не встречаются у молодых.

В обоих приведенных случаях как бы подтверждается верность старой марийской поговорки: «Яйцо муравья учит», то есть каково яйцо, таков будет и муравей.

Но очень часто все происходит наоборот, и именно так, что «муравьи учат яйцо», своим уходом определяя будущие свойства насекомого.

Самый наглядный пример этому — личинки, вылупившиеся из одинаковых яиц и находящиеся на иждивении разного числа муравьев. Такие личинки получают разное количество пищи. От этого в конце концов и зависит, большие или малые рабочие из них выведутся.

Иногда «муравей учит яйцо» с помощью пищи, которая приходится на долю самки, откладывающей яйца: когда ее обильно кормят и если муравьи, питающие ее, получают достаточно особо сытного корма, то из яиц, откладываемых самкой, начинает выводиться заметно больше солдат.

Потому-то муравьиные солдаты и появляются в потомстве только немолодых самок, когда они уже обросли семьей.

Воины представляют собой особую форму рабочих. Эти большеголовые уроды оснащены могучими челюстями. У них назначение узкое.

В роде Феидоле солдаты участвуют в разных защитных и наступательных действиях муравейника, а на фуражировке разрывают добычу на мелкие кусочки. У кочевых муравьев Эцитонов они во время походов плотными цепями движутся с обеих сторон колонны, как бы охраняя ее с флангов. У американского муравья Кампонотус пилартес и европейского Кампонотус трунката, который и в СССР — на Кавказе, в Крыму — обнаружен на деревьях широколистых форм: на орехе, на вечнозеленой крушине, главное назначение большеголовых форм — служить «живой дверью».

Эти муравьи обитают в древесине. Ходы, ведущие в их гнездо, закрываются изнутри большой плоской головой воина, имеющей цвет коры дерева. Подойдет рабочий муравей к «живой двери», она отступит в глубь хода, а пропустив пришедшего, вновь займет свое место. Если голову тронуть пером или соломинкой, она никак не отвечает на прикосновение, но стоит то же сделать антеннами рабочего муравья — хитиновая дверь сразу отходит в сторону.

Дальше в книге предстоит не раз встретить описания самых необыкновенных типов и форм особей, отличающихся действительно невообразимыми и неповторимыми свойствами и особенностями. Что касается «живых дверей», открываемых прикосновением антенн, то они существуют и у других видов, обитающих на деревьях. Необязательно, чтобы эту роль выполняли солдаты; у входов могут дежурить крупные и даже среднего размера рабочие. Вообще же муравьи среднего размера заняты обычно доставкой в гнездо строительных материалов и продуктов питания.

У всех видов рабочие муравьи-фуражиры отовсюду стаскивают в гнездо корм, они делятся кормом с более молодыми собратьями; часть добычи доходит в конце концов и до самок, откладывающих яйца. Количество корма и его особенности, число муравьев, кормящих матку, облизывающих яйца и личинки, во многом определяют состав ее потомства, а от того, каким будет потомство матки, зависит будущее семьи.

СТЕКЛЯННЫЕ ГНЕЗДА, ЦВЕТНЫЕ МЕТКИ

ИТАК, НОВЫЙ член семьи окончил глубокий сон куколки, обрел способность двигаться и, выпущенный старшими из кокона, потемнел и начинает приобщаться к жизни семьи. Как проследить за судьбой этого насекомого, которое неотличимо от тысячи кишащих вокруг него?

И потом, как вообще что-нибудь рассмотреть в муравейнике, где постоянно царит мрак?

Наблюдать жизнь муравья от первого до последнего его часа можно только в искусственном гнезде. Для таких наблюдений требуется, однако, не плоское стеклянное гнездо, заполненное муравьиным мусором и окруженное канавкой с водой, а сооружение иного типа: нечто похожее на 33-камерную гипсовую плитку, в которую была для описанного выше опыта поселена семья муравьев Соленопсис фугакс. Такое гнездо, представляющее собой только связанные ходами камеры, свободно от всякого мусора, и муравьи вынуждены, следовательно, пользоваться предоставленными им пустотами. Смотровые глазки этого гнезда прикрывают от света ставнями, которые снимаются только на то время, пока проводятся наблюдения.

Для подобного гнезда достаточно небольшой — величиной со спичечную коробку — гипсовой плитки с проходящим сквозь нее водяным каналом. Вдоль канала и расположен лабиринт из разного числа сообщающихся маленьких камер. В самой большой из них не уместится и горошина.

Чем дальше от водяного канала находится в пластинке камера, тем она суше. А для нормального развития яиц, личинок, куколок разного возраста ведь и требуется разная влажность. Но гипсовые гнезда трудновато чистить и вентилировать. И если даже гипс при отливке был продезинфицирован салициловой кислотой, в гнездо скоро проникает губительная для его обитателей плесень.

Лучше приспособлены для содержания муравьев поставленные на ребро, остекленные с двух сторон более крупные — размером уже с папиросную коробку — гипсовые плитки. Основание их тоже пронизано водяной трубкой, над которой в несколько этажей разбросаны камеры, соединенные ходами. Все это, конечно, вентилируется через вделанные в нужных местах густые сетчатые решетки. Гнездо соединено с двумя пробирками: одна служит для кормления обитателей гнезда, в другую муравьи сносят отбросы.

Еще удобнее для работы гнездо из стеклянных бутылей, бутылок и бутылочек, связанных стеклянными трубками, которые в нужных местах оборудованы кранами. Достаточно повернуть ручку крана — движение по трубке прерывается и направляется по другому пути или, наоборот, восстанавливается. К таким стеклянным лабиринтам подключены гипсовые ящики с торфом, через которые проложены водоводы, поддерживающие нужный уровень влажности. Здесь тоже устраиваются, конечно, камеры-столовые, уборные и прочие удобства.

Имея такие гнезда, можно ставить самые разнообразные опыты.

В кормовые камеры для муравьев-вегетарианцев засыпают ячменное зерно, подсолнечные семена; для муравьев, питающихся животной пищей, бросают насекомых или мясную стружку; кроме того, тем и другим дают мед, сахарный сироп, сахар, жадно потребляемые всеми видами. Обитатели искусственных гнезд обычно очень быстро осваивают дорогу к столовой. Так же хорошо осваивают они и дорогу к уборной. Подобные искусственные муравейники можно регулярно очищать, так что они не страдают от плесени и живут годами.

Но у всех, в том числе и у лучших из описанных здесь искусственных гнезд, есть один недостаток: им не хватает выхода на волю. А муравьиные семьи, если они закупорены в гнезде, развиваются плохо. Поэтому лучшими из лучших оказываются гнезда с выходом на арену. Разумеется, арена должна быть окружена непреодолимым для насекомых барьером. Пусть это будет канавка с водой или ровик, заполненный мельчайшим сухим гипсовым порошком, который тоже служит препятствием для муравьев, или заборчик, прикрытый сверху стеклянной пластинкой, густо смазанной непросыхающим маслом.

Самая маленькая арена представляет собой широкий простор для опытов. Сюда могут быть выведены оборудованные кранами ходы из гнезд различных видов. Здесь можно выращивать или просто ставить в горшках растения, семенами или нектаром которых питаются муравьи, а если надо, такие, на которых живут питающие муравьев насекомые. На арене можно, следовательно, наблюдать и изучать отношения и между муравьями разных семей одного вида, и между муравьями разных видов, и между муравьями и многими представителями флоры и фауны. Арены с искусственными гнездами, как и лабиринты, в которых проводятся опыты, — это что-то вроде микроскопа для изучения повадок насекомых и законов жизни семей.

Но все успехи лабораторной техники принесли бы не много пользы без метки муравьев: ведь и в самом маленьком искусственном гнезде невозможно проследить за судьбой отдельного муравья, если он ничем не выделяется.

Муравьев, оказывается, можно помечать цветным тавром — точками краски. С помощью всего только двух точек, нанесенных по одной на грудь или на брюшко, можно обозначить изрядное число номеров. Для метки необходимо иметь клей из шеллака, разведенного в 96-градусном спирте, и набор сухих красок: белой, желтой, красной, зеленой, оранжевой, синей, серебряной, золотой. Клей разводят не гуще жиденькой сметаны, а кисточку тоненько подстригают на конус.

Одна пылинка краски в капле клея — вот что нужно для метки. Впрочем, все это не так просто. Если краску приходится наносить на насекомое дважды — на грудь и на брюшко, (муравей не станет дожидаться, пока до него дотронутся кисточкой второй раз!

Разумеется, надо всячески стараться не обрызгать антенны насекомого. Такой муравей становится негоден для наблюдения.

Достаточно представить себе размеры тела даже сравнительно крупного муравья, чтобы понять, что метки на него сумеет ставить не всякий, и, конечно, не с первого раза.

Если заранее не набить руку, то даже однозначным тавром заклеймить муравья не удается: насекомое настолько мало, что кисточку, по существу, нацеливать не на что. И если бы еще муравей не был так несносно стремителен… Проще, конечно, придержать его, пока на грудку наносится номер. Но муравей, хотя его и грех называть недотрогой, не всегда выдерживает такое насилие.

Попытки воздействовать на мурашку наркозом и ставить метку на хитин, пока насекомое не проснулось, особого успеха не имели: муравьи плохо переносят даже углекислый газ — самый безвредный для других насекомых наркоз. Кроме того, когда в этом случае метка ставится на брюшко, краска, высыхая, склеивает сегменты, ограничивает их подвижность и мешает дыханию. Приходится поэтому помечать бодрствующих муравьев, когда они дышат свободно и когда движения брюшка ничем не ограничены, так что краска, просыхая, не связывает хитиновых колец.

Если помечены молодые насекомые, краску со временем приходится подновлять, так как она все же понемногу стирается, да и старые муравьи ее сгрызают.

На взрослых муравьях удачно нанесенная метка держится годами. Не следует только производить эту операцию в середине дня: чем жарче, тем подвижнее и суетливее муравьи. По утрам и к вечеру, когда прохладнее, а особенно в пасмурную пору движения насекомых становятся более медленными и метить их проще.

Даже если краску нанести на спинку насекомого самым точным образом, оно очень выразительно проявляет свое недовольство: принимает угрожающую позу, иногда выбрызгивает к тому же порцию яда. Одни делают это походя, продолжая свой путь, другие круто изменяют направление бега, некоторые поворачивают, чтобы вернуться в гнездо. Но уже через самое короткое время муравей успокаивается, и в поведении его, а также в отношении собратьев к нему не замечается ничего, что отличало бы меченого муравья от немеченых.

БИОГРАФИЯ ОДНОГО ЧЛЕНА СЕМЬИ

ИЗ ТОГО, что до сих пор рассказано, еще не ясно, пожалуй, для чего наносятся на муравьев метки. Сейчас это станет понятнее. Не просто создать колонию только из молодых или только из старых особей. Но такие опыты были проделаны. В одном муравейнике оставляли старых, в другом — молодых муравьев, а там и тех и других вынуждали или строиться, или воспитывать личинок, или обороняться от нападения противника. Лишь тот, кто хоть однажды попытался до конца довести такой опыт, знает, сколько трудностей приходится преодолевать, выясняя повадки и способности муравьев разного возраста. Для того чтобы точнее проследить за ходом жизни отдельных муравьев, очень хорош способ «подкидышей». Коконы с куколками одного вида переносятся в гнездо другого, резко отличающегося от него вида. Дождавшись появления муравьев, наблюдают за судьбой этих самой природой меченных чужаков.

Такая попытка тоже не всегда удается с первого раза. Если же она и удалась, результаты опыта обязательно требуется проверить, причем неоднократно.

Каждая крупица новых знаний, получаемых при повторении опыта, помогает разобраться в том, как живет муравейник.

Понятно, что разные формы и виды приходится изучать по-разному, применяясь к их особенностям и нравам. Шаг за шагом продвигаясь в область неизвестного и терпеливо разматывая клубки загадок, натуралисты выясняют законы муравьиной жизни.

Одно дело, например, муравьи, у которых все рабочие внешне одинаковы. У таких видов поведение насекомого в природных условиях меняется в зависимости, прежде всего, от возраста: молодые муравьи не покидают гнезда; лишь повзрослев, они переступают порог дома и начинают выбегать за его пределы.

В первые часы жизни, пока хитиновое одеяние еще мягко, муравей вообще никаким делом не занят. Да и после того как хитин потемнел и окреп, молодые муравьи могут какое-то время отсиживаться в камере с куколками. Только что появившиеся на свет муравьи совершенно миролюбивы. Боевые инстинкты просыпаются в них лишь со временем. Поспевая для ратного дела, они занимают посты на линии обороны гнезда, откуда затем переходят далее, на внешний промысел. Зато к строительству, когда в этом есть потребность, молодые муравьи могут приступать очень рано, чуть ли не сразу после выхода из кокона, еще даже не успев полностью потемнеть.

Примерно так происходит все это у простых видов, у которых рабочие муравьи одинаковы. Но чем более разнообразны формы насекомых, составляющие семью, тем легче подметить специальные назначения различных особей.

В главе, рассказывающей о том, почему не все муравьи бывают одинаковы, говорилось, что способности молодого муравья, отличия в его поведении от рождения связаны с устройством его тела, с его физическим типом. Впрочем, у каждого муравья с возрастом поведение отчетливо меняется.

При всем этом в действиях отдельного насекомого любого вида неизменно проявляются также его индивидуальные «вкусы», «призвание», его «характер», что ясно стало уже из известных нам опытов Чи За-чена и подтверждается множеством других исследований.

В простое пятикамерное гнездо были поселены тридцать пять индивидуально пронумерованных рабочих вида Мирмика рубра с маткой и примерно тремя десятками" личинок и куколок.

В течение десяти дней это гнездо ежедневно трижды осматривали в определенные часы. Если не затягивать наблюдения и особенно если производить осмотр при красном свете, на который муравьи не реагируют, то освещение и осмотр ничуть не тревожат их. Ставни были в гнезде раздвижные, и камеры проверялись одна за другой. При каждом наблюдении протоколировали, чем в данный момент занят тот или иной муравей.

В дневник вносили записи: «№ 7 и 23— взаимное кормление… № 11 — чистит гнездо… № 32 — переносит строительный материал… № 14 — добыча корма… № 18 — уход за личинками…»

Осмотрев таким образом все пятикамерное гнездо тридцать раз и получив полтораста записей результатов наблюдений, исследователи подвели итоги.

Подсчет показал, что почти половина населения муравейника поглощена заботами о расплоде. В то же время обнаружилось, что муравья № 8, например, осмотр заставал почти всегда в одной и той же камере за самыми разнообразными занятиями, не имеющими касательства ни к пакетам, ни к личинкам, ни к куколкам; зато муравей № 10, хотя и попадался все время в разных местах, был занят одним и тем же: или кормлением личинок, или их облизыванием и чисткой. Остальные обитатели гнезда представляли разные степени перехода между непоседливым муравьем-нянькой № 10 и домоседом-разнорабочим № 8.

Исследователи, по многу месяцев проведшие у гнезд с нумерованными муравьями, заверяют, что имеются особи, которые постоянно, всю жизнь выполняют одно и то же дело. Таких узкоспециализированных муравьев может быть очень немного. Видимо, даже в наиболее крупных семьях это только единицы и выполняют они, когда в этом возникает потребность, как бы роль ментора — примера, образца для других членов семьи, способности которых не так четко выражены. Большинство же рабочих муравьев более или менее одинаково приспособлены и для того, чтобы ухаживать за расплодом, и для того, чтобы строить и ремонтировать гнезда, и для того, чтобы оборонять их и нападать на чужие.

Итак, имеются муравьи-менторы, особо чуткие к той или иной потребности, которую испытывает семья. Если такого муравья удалить, его заменит другой. В здоровой семье любая ее потребность удовлетворяется какими-нибудь муравьями, а потребности зависят от разных причин.

Во-первых, важно время года. В пору летних дождей в муравейнике больше всего строителей; ко времени, когда поспевает корм, в семье становится больше фуражиров; когда в гнезде особенно много расплода, здесь больше и нянек; начинаются походы — определенно возрастает число муравьев, наиболее воинственных или наилучше приспособленных для обороны и нападения.

С другой стороны, важны состояние семьи, ее состав, численность насекомых. Когда в семье достаточно молодых муравьев, старые действуют обычно вне гнезда, а если почему-либо не хватает старых, на фуражировку выходят и молодые.

Сильные разросшиеся семьи жнецов Мессоров или листорезов Аттин состоят из весьма разнообразных рабочих форм. Здесь наряду с почти полуторасантиметровыми, однако нисколько не неуклюжими муравьями, отличающимися непомерно большой головой, существуют целые серии все более и более мелких рабочих; наименьшие — юркие трехмиллиметровые лилипуты. Но ни полуторасантиметровые великаны, ни в пять раз меньшие лилипуты не встречаются ни на холмиках-куполах, ни вблизи от них. В глаза бросаются одни только средние рабочие. И это естественно: лилипуты сосредоточены в самых укромных камерах, в глубине муравейника, куда не сразу докопаешься, а стражи-великаны скрываются в верхнем слое купола, в зоне, примыкающей к входам в гнездо. Если потревожить гнездо сверху, выходят стражи; если копнуть поглубже, можно увидеть лилипутов.

На этот счет не существует закона, одинакового для всех видов, однако похоже, что более крупные муравьи чаще приурочены к внешним границам гнезда, а маломерные крошки действуют внутри муравейника. Надо, впрочем, учитывать и возраст насекомых.

Описываемые здесь наблюдения над муравьями, помещенными в день их выхода из кокона, как видим, помогли кое-что выяснить относительно устройства семьи у разных видов. Но на этом исследования, конечно, не остановились.

Измеряя муравьев, застигнутых в момент, когда они выполняли те или другие работы, и определив для каждой группы средний размер тела, удалось обнаружить, что имеются занятия, определенно связанные с величиной особи. В семьях некоторых листорезов, например, существуют «первые защитники гнезда». Это те большеголовые гиганты, которые обнаруживаются у входов в подвергшийся нападению муравейник. Следующие две группы несколько меньших насекомых — это носильщики, тягачи. Они чаще всего переносят в гнездо срезанный лист. Уборкой и строительством у листорезов могут заниматься муравьи разного размера. В глубине муравейника обнаружены самые маленькие особи, составляющие группы «нянек-воспитателей» и «огородников-грибоводов», о которых дальше рассказывается подробнее.

Для того чтобы установить связь между величиной муравья и его занятием, необязательно обращаться к примеру американских листорезов. Достаточно измерить хотя бы сотню наших лесных Формика, взятых с поверхности потревоженного гнезда, и сотню снятых с дерева фуражиров, собирающих пропитание для той же семьи. Результаты измерений неизменно показывают, что защитники гнезда несколько крупнее. Если повторить то же на муравьях других групп, окажется, что фуражиры, которые возвращаются в гнездо с полным зобиком, мельче своих братьев-грузчиков, несущих песчинки, крупицы смолы, обломки хвои.

Всех этих муравьев, встречающихся на дорогах вокруг гнезда, груженных зернышками, мертвыми насекомыми, обломками хвоинок, комочками земли и прочим строительным материалом, стали помечать разными знаками.

Исследование имело целью проверить, не существует ли среди носильщиков более дробной специализации: «сборщики растительной пищи», «охотники за животным кормом», «грузчики, доставляющие стройматериалы».

Нет, ничего такого не обнаружили, но зато установили, что на дорогах вокруг гнезд попадается довольно много муравьев-«рикш», то есть таких, которые везут на себе других муравьев. Их тоже стали метить — несущего и несомого — разными метками. Тут тоже никакого порядка не было, но зато исследователи установили, что в группе муравьев, доставляющих в гнездо всевозможные грузы, наряду с настоящими носильщиками имеются и мнимые.

В цепях грузчиков, стягивающих к гнезду разный материал, встречалось довольно много муравьев с пустыми жвалами. И зобики у них тоже оказались пустыми. Какой же смысл в их холостом беге? Не просто было распутать эту загадку. Но и в ней не осталось ничего загадочного, когда выяснилось, что «пустые Грузчики», «мнимые носильщики» в колоннах— это, как правило, доживающие свой век муравьи. И, завершая жизненный путь, они продолжают служить семье — правда, теперь лишь тем, что их уверенный бег по многократно исхоженной трассе позволяет быстрее двигаться груженым молодым тягачам.

Скажем к слову, что благодаря именно' этим же опытам удалось, в частности, открыть факт так называемого постоянства трасс, то есть доказать, что грузчики пользуются обычно одними и теми же дорогами.

Если на какой-нибудь муравьиной дороге пометить грузчиков, несущих в жвалах строительный материал, а через несколько дней снова прийти сюда, то нередко здесь обнаруживается большинство меченых муравьев, хотя на этот раз они могут тащить не только хвоинки, растительные волоконца или крупинки смолы, но также и мертвых насекомых, зернышки, а то и своих собратьев по гнезду.

Возвращаясь к этой дороге через определенные промежутки в'ремени — после нескольких солнечных дней, вслед за грозовым дождем, после полосы ливней, — удалось узнать, что именно, какие обстоятельства поддерживают привязанность грузчиков к определенным трассам.

Исследователям муравьиной жизни неоценимую услугу оказали в научном поиске небольшие семьи, составленные из муравьев, меченных в день выхода из кокона. Такие сформированные из насекомых одного возраста семьи поселялись и в стеклянные гнезда, и на воле. Здесь и удалось убедиться, что в муравейниках многих видов тоже существует чередование обязанностей, хотя оно далеко- не так отчетливо, как в улье медоносных пчел.

У жнецов, например, крошка муравей через четыре-пять дней после появления на свет «нянчит» в глубине гнезда расплод. Тот же муравей-крошка обнаружен позже в других, тоже глубинных, камерах, где он размалывал зерно. Отсюда муравей-крошка переходит дальше, какое-то время проводит на окраине гнезда и только после этого начинает покидать муравейник, становится фуражиром: принимается добывать и доставлять семье корм.

Самые старые муравьи никаких походов уже не предпринимают, но и в подземелье все же не отсиживаются. Они держатся обычно вблизи от входов в гнездо, двигаясь заметно медленнее, чем их более молодые собратья. Зачем? Для защиты дома? Сомнительно. От старых муравьев здесь мало проку. Но тогда для чего же? Подобно старым листорезам, старые жнецы, видимо, служат последнюю службу семье… Не подают ли они отсюда какие-нибудь ультразвуковые сигналы, не усиливают ли зовущие пеленги семьи, помогающие ориентироваться тем ее членам, которые в отлучке?

Сходно складываются и биографии муравьев других видов, богатых формами. Молодой крошечный муравей, доспев и потемнев, становится нянькой-кормилицей, после этого копошится, шныряет в глубинных кормовых камерах, позже занимается уборкой — выносит мусор, удаляет трупы, потом становится строителем… Так, перебираясь из одной зоны в другую, молодой муравей постепенно движется от сердцевины гнезда к окраине, из глубины — вверх, из недр — поближе к выходу.

Нетерпеливым за эти наблюдения лучше не браться. Для исследования жизненного пути отдельных муравьев надо запастись выдержкой…

Если поторопиться с выводами, можно подумать, что у муравьев-карликов не бывает смены обязанностей, что они и появляются на свет, и умирают внутри гнезда, не меняя зоны обитания. Только достаточно длительные наблюдения позволяют установить, что это не так, что муравей-карлик, как и его более крупные собратья, тоже сменяет обязанности, а вместе с ними и зону обитания в гнезде. Происходит это у карлика, однако, чревычайно медленно. Потому-то он и не успевает обычно добраться дальше подступов к границе муравейника.

Муравьи среднего размера живут дольше, чем карлики, и начиная с первых же этапов значительно быстрее сменяют обязанности. Более или менее долго они бывают заняты лишь строительством и уборкой гнезда. В конце концов эти муравьи, как правило, успевают перешагнуть порог родного дома и иногда принимают участие в некоторых операциях вне гнезда.

Что касается самых крупных муравьев, те проходят первые этапы совсем быстро, как бы незаметно. Они скорее всех добираются до старших классов и, едва начав выносить землю из гнезда, уходят с колоннами грузчиков на промысел.

Английская поговорка утверждает, что «муравей никогда не спит». Формально это не совсем верно: в гнезде всегда обнаруживается какое-то число бездействующих, иногда находящихся как бы в оцепенении насекомых. Впрочем, и в этом случае антенны их не совсем неподвижны. Вооружившись лупой, можно увидеть, что словно бы даже недышащее насекомое поводит жгутиками, медленно раздвигая и сближая концы их.

Наблюдая разные виды муравьев в разные часы дня и ночи, нетрудно убедиться, что в целом семья с весны и до осени постоянно более или менее активна.

Впрочем, все, что до сих пор сказано об участии муравья в жизни семьи — о том, какое значение имеют здесь его возраст, размер, строение тела, — все это верно лишь для нормальных условий, для «мирной» обстановки. В случае же каких-нибудь чрезвычайных событий положение резко меняется.

Если сильно взбудоражить муравейник, естественное размещение муравьев по зонам гнезда нарушается: на поверхность из глубины выбегают такие муравьи, которых здесь в обычных условиях не увидишь. В особых случаях, когда дело касается жизни семьи, лилипуты способны выполнять обязанности великанов, великаны принимаются нянчить личинок. Правда, если личинки воспитаны в семье, состоящей из одних маленьких муравьев, они развиваются нормально, а выкормленные старыми муравьями-великанами иногда не способны бывают окуклиться.

Однако взаимозаменяемость форм и возрастов в семье все же гораздо шире, чем можно думать…

В. нормальных условиях разные формы и возрасты действительно несут разную службу. Но достаточно разделить семью — все равно и сложно организованного и простого вида, — и в обеих половинах сразу начинается перестройка. Через некоторое время обе половины поправляются. Можно полностью изъять из семьи какую-нибудь группу муравьев — жизнь все равно идет далее: обязанности устраненной группы выполняются остальными муравьями.

Что, например, произойдет, если закрыть доступ к гнезду муравьям, которые возвращаются домой, если переловить их? Выходы из гнезда уже назавтра обрушатся и сотрутся, муравейник будет выглядеть совсем мертвым. Но не следует торопиться вычеркивать его из списков живых: дня через два-три из гнезда начнут выбегать лилипуты и примутся восстанавливать выходы, а еще через несколько дней от муравейника потянутся реденькие, но уже действующие цепи новых фуражиров.

В одном опыте окуренное смертельно-ядовитым газом гнездо потеряло всех до последнего взрослых муравьев. Только где-то в самой глубине сохранились склады куколок. Хотя это был вид, не имеющий коконов, куколки оказались более устойчивыми. Они выжили. И вот дня через два из недр «убитого» гнезда поднялись и приступили к ремонту выходов еще не успевшие полностью потемнеть муравьи. Появление их наглядно засвидетельствовало, что семья иногда способна выжить и там, где не осталось в живых ни одного взрослого муравья.

КРЫЛАТЫЕ МУРАВЬИ

В НАЧАЛЕ сентября 1731 года знаменитый французский ученый Рене де Реомюр отправился в Пуату. Во второй половине дня, сойдя с экипажа, чтобы размяться, он заметил на муравьиных кучах около дороги не только обычных бескрылых, но и крылатых муравьев двух размеров. Они бегали по земле, взлетали…

В воздухе висели маленькие облачка быстро летающих насекомых. Расплываясь в одном месте, они тут же собирались в другом.

Иногда облачка так сильно снижались, что достаточно было протянуть руку, чтобы поймать одно из них. И сколько насекомых ни изловил в тот вечер Реомюр, все это были парочки крылатых муравьев — самцы и самки.

Реомюр добросовестно описал свои наблюдения в трактате о муравьях. Но рукопись, хранившая рассказ ученого, затерялась. Когда же почти через двести лет ее нашли, тайна брачного полета муравьев была уже давно разгадана.

Можно подивиться точности, с какой Реомюр описал вылет крылатых муравьев, часто называемый роением. Это действительно похоже на роение пчел: и там и здесь от семьи отделяется масса крылатых насекомых. Однако сходство обманчиво. Пчелиная семья, роясь, делится, отпочковывает новую цельную семью. Из роящейся пчелиной семьи улетают с маткой несколько десятков самцов-трутней и тысячи рабочих пчел. Муравьиная же семья при роении не делится, ее не покидает ни один рабочий муравей, а только тысячи крылатых самцов и самок.

У видов Мирмика рубра или Лазиус нигер крылатые особи отправляются в полет обычно во второй половине дня, иногда совсем к вечеру; сплошные потоки их, поднимающиеся из земли, производят впечатление струй дыма от разгорающегося костра.

У муравьев, живущих большими семьями, из каждого гнезда во время роения вылетают тысячи самок и десятки тысяч самцов. Остаются же в живых после брачного полета только единицы.

У муравьев, как и у многих других насекомых, жизнь самцов, в общем, короче, чем жизнь самок. Самцы, которые во время брачного полета выполнили свое назначение, погибают еще в воздухе и падают на землю мертвыми. Те же, которые не встретились с самкой и ушли от многочисленных и разнообразных опасностей полета, возвращаются в гнездо. Здесь они вскоре угасают. Лишь у отдельных видов самцы доживают до следующего года.

Самки же во множестве склевываются птицами, тучами слетающимися на муравьиную свадьбу и без устали охотящимися-за лакомыми насекомыми. Немало крылатых, запутавшихся в паутине, достается паукам. Но уцелевшие живут.

Впрочем, обо всем этом следует рассказать подробнее и по порядку.

Крылатые насекомые, которые созревают для предстоящего брачного полета, накапливаются в муравейнике. Рабочие муравьи как бы прячут и от всего оберегают их. Но зато, когда настает время вылета, те же рабочие даже открывают новые выходы и всячески торопят крылатых, помогая им выбраться из гнезда.

Солнечный свет, еще недавно обращавший этих муравьев в безоглядное бегство, сейчас, когда они созрели для полета, кажется, даже приманивает их.

Правда, выйдя впервые на свет, они поначалу явно пугаются непривычной обстановки и спешат вернуться в глубь гнезда. Однако вскоре все выныривают снова; смелея, расправляют поблескивающие крылья, бегают по куполу взад и вперед, ненадолго взлетают и вновь опускаются у входа, где массами снуют другие крылатые и бескрылые муравьи, до предела возбужденные сами и возбуждающие своим бегом других.

И так происходит не в одном каком-нибудь гнезде, а, как правило, во всех муравейниках этого вида в данной местности. Похоже, что всюду одновременно получен сигнал, зовущий крылатых в полет.

По этому сигналу из гнезд уходят обычно все самцы; что касается самок, то часть их остается дома. Некоторых удерживают здесь принудительно, а если они пробуют уйти, рабочие повисают у них на ножках, уводят в глубь гнезда. Этих самок оставляют в муравейнике как бы про запас.

Между тем на куполе собирается все больше безостановочно бегающих насекомых.

Роевое движение усиливается с каждой минутой. Бескрылые рабочие муравьи и те приходят в неистовство и, пытаясь сопровождать крылатых, забираются так высоко, как только это для них возможно.

Даже у постоянно живущих под землей видов слепые рабочие муравьи выходят во время роения на поверхность, взбираются на камни, травинки, веточки, а за ними, прочищая антенны, расправляя и складывая крылья, следуют готовящиеся подняться в воздух молодые самцы и самки.

Разные виды роятся в разные сроки. Муравьи-жнецы Мессор структор в Крыму просыпаются ранней весной. Фуражиры этого вида выходят из муравейников в первые же ясные дни.

Следом, в начале апреля, едва установится погода, после первого обильного дождя начинается вылет перезимовавших самок и самцов.

Они вылетают массами и одновременно из всех муравейников в округе. Сигналом к их выходу служит проникающая в гнезда влажная жара. Вызванные ею из глубины гнезд первые крылатые муравьи сначала робко толпятся на поверхности у входа. Порыв ветра можег привести их в панику и погнать обратно.

Но проходит немного времени — они снова поднимаются, причем число их растет.

К полудню роение в разгаре. С наступлением темноты муравейник утихомиривается до утра, когда суматоха возобновляется; лёт крылатых, прерываемый ненастьем, продолжается иной раз даже несколько дней.

Когда роятся муравьи вида Феидоле паллидула, первыми на поверхность гнезд выбегают самцы. Поднявшись в воздух, они прозрачными облачками толкутся над гнездом. После них появляются и поодиночке взлетают самки, более крупные и заметно более грузные.

У множества видов крылатые вылетают из многих гнезд не только в один день, но и в один час. Благодаря этому и могут встречаться самки и самцы из разных семей. Такие встречи становятся обязательными в тех случаях, когда из одних гнезд вылетают только самки, из других — только самцы.

Усики самца, в которых число члеников, как говорилось, всегда на один больше, чем у самки, служат в данном случае органом, с помощью которого самец находит себе пару.

Крылья же явно служат для того, чтобы облегчить встречу неродственных, выросших в разных семьях особей разного пола: потомство таких неродственных родителей будет более жизненным, более стойким к невзгодам, более плодовитым.

Выше было мельком сказано, что многие виды роятся обычно вскоре после дождя, в жаркую, но достаточно сырую погоду. Это, конечно, связано с тем, что, когда земля сырая, муравьям легче производить земляные работы, легче открывать для крылатых выход из гнезда, легче прокладывать дорогу улетающим.

Но значение прошедшего дождя этим не исчерпывается.

СЕМЯ, ИЗ КОТОРОГО ВЫРАСТАЕТ СЕМЬЯ

ПРОХОДИТ всего несколько минут, после того как облачко насекомых поднялось в воздух, а крылатая самка уже возвращается из брачного полета. Едва опустившись на землю, она принимается освобождаться от крыльев. Одно за другим, будто сбрасывая свадебный наряд, обламывает она или спиливает все четыре своих крыла, которые блестящими прозрачными чешуями остаются лежать на земле.

Как трогательно, не правда ли?

Поэт мог бы, пожалуй, даже написать на эту тему взволнованные, прочувствованные стихи.

Но как быть натуралисту, который, продолжая наблюдения, обнаруживает, что самка, сбросив крылья и побегав вокруг, возвращается к ним и преспокойно сжевывает все четыре, одно за другим?

Пойманных после брачного полета самок достаточно продержать несколько часов под стеклянным колпаком, чтобы увидеть, как они ножками спиливают себе крылья или обламывают их.

Крылья при этом не сами по себе опадают и не как попало сбрасываются; они спиливаются и обламываются по врожденной природной линии.

Совсем недавно молодая матка вышла из недр семьи, где она была одной из тысяч крылатых, одним из десятков тысяч членов сплоченной воедино общины. Сейчас она превратилась в оторванную от всех одиночку. Только что насекомое, пренебрегая опасностями полета, стремилось вверх, к небу, к солнцу, к свету — сейчас оно всего избегает и старается укрыться, отделиться от других, спрятаться поглубже, уйти во мрак.

Приземлившаяся и сбросившая крылья самка мечется в поисках уединенного местечка под камнем, в трухлявом пне, между устилающими почву леса палыми хвоинками.

Готовая норка находится не всегда, чаще ее приходится рыть. Разумеется, это легче сделать, когда земля сырая… Здесь, видимо, и заключен второй ответ на вопрос, почему брачные полеты у стольких видов муравьев приурочены к первым часам после дождя.

Челюстями и ножками роет самка не очень глубокий ход, затем на дне его расширяет камеру, из которой прокладывает ход еще ниже.

Строительство убежища нелегко дается самке: зубцы по краю челюсти выкрашиваются, волоски, которыми было одето тело, стираются, блестящий хитин, одевающий грудь и брюшко, покрывается царапинами. Соорудив вторую, а иногда и более глубокую третью камеру, где ей и предстоит остаться, самка поднимается наверх, к входу, и наглухо заделывает его изнутри, отрезая себя от всего мира. Заживо погребенные в своих одиночных камерах, самки многих видов долгие месяцы ниоткуда не получают корма.

Подобно семени, которое, прорастая, питает зародыш только энергией пищевых запасов своего эндосперма, молодая муравьиная самка живет вначале только за счет запасов собственного тела. Пока в муравьиной самке зреют яйца и пока она готовится стать матерью общины, жизнь ее никем и ничем извне не поддерживается. Она живет за счет тех питательных веществ, из которых состоят уже отслужившие свою службу, ненужные ей более сильные мышцы крыльев, а также за счет жирового тела, которое у молодых самок особенно развивается к моменту брачного полета.

В темницу самки проникают извне разве только тепло и влага почвы. Они очень важны ей сейчас. В опыте, когда почва подсушивалась, молодые матки неизменно погибали, так и не начав откладывать яиц. Если в почве нет тепла, самки подолгу выжидают его. Но когда в камере достаточно и тепла и влаги, матка раньше или позже приступает к откладке яиц.

У некоторых южных муравьев самки сносят первые яйца вскоре после брачного полета. Из яиц незамедлительно выводятся личинки, они быстро растут, окукливаются и превращаются в совершенных насекомых. В таких случаях новые семьи успевают разрастись в год роения.

Но есть и такие муравьи, у которых самка одна проводит в камере всю осень и зиму и начинает откладывать яйца только на следующий год весной.

Проходит иногда всего четыре недели, после того как самка садового мураша Лазиус нигер, вернувшись из брачного полета, сбросила крылья, а из отложенных ею яиц успевают вывестись первые рабочие муравьи. Желтым Лазиус флавус для этого требуется срок почти в десять раз больший.

Несколько самок муравьев-жнецов Мессор структор, возвращающихся из брачного полета, были изловлены и по одной расселены в маленькие, со спичечную коробку, плоские и с двух сторон остекленные гнезда. Пока земля здесь была сухой, ни одной самке не удалось справиться с закладкой гнезда; но едва землю увлажнили, пленницы тотчас — принялись сооружать ходы и камеры. Прошло две-три недели, и самки, зарывшись в камеры, стали откладывать яйца. Недель через шесть в гнездах появились личинки. Еще месяц спустя личинки начали окукливаться, а еще две недели спустя, то есть всего недель через пятнадцать после брачного полета, первые рабочие муравьи во многих гнездах уже. прорывали ходы на поверхность земли.

В опыте, который здесь описан, все выглядит очень ясно, гладко. Читая приведенный рассказ, можно ли себе представить, чтобы матка, основывающая новое гнездо и начинающая обрастать семьей, была способна поедать откладываемые ею же яйца? И не только яйца, но и часть личинок, а иногда и куколок?

Бывает, что и личинки кормятся яйцами.

Все эти факты нетрудно наблюдать в искусственных гнездах с застекленными камерами. Каждую подробность, включая позы и движения насекомого, можно проследить настолько ясно, что никаких сомнений в содержании происходящего не может быть.

Сняв ставню с наблюдательного глазка такого гнезда, можно видеть, как матка подгибает вперед брюшко, из которого очень медленно выходит яйцо; как она подхватывает его жвалами и передними ножками, поворачивает из стороны в сторону и при этом старательно облизывает; как, подойдя к пакету ранее снесенных яиц, она долго ощупывает новое яйцо антеннами и, положив его на старые, поднимает весь пакет и носит по камере…

В другой же раз та же самка, снеся яйцо, почему-то не кладет его в пакет, как предыдущие, а долго носит по камере, так и не облизав. Наконец она бросает его, чтобы заняться пакетом, в котором принимается облизывать яйца, потом внезапно возвращается к брошенному яйцу, схватывает его и начинает высасывать, а выпив, съедает оболочку, поддерживая ее ножками.

Если в это время удается наблюдать самку в профиль, отчетливо различаются движения ее усиков, челюстей. Хорошо видно, как она ощупывает яйцо, как прокусывает оболочку.

Когда яйцо съедено, матка оживляется и начинает двигаться заметно быстрее.

Приходится иногда видеть и такую картину: только что отложенное и бегло ощупанное антеннами яйцо самка подносит в жвалах ко рту личинки, которую поглаживает и тормошит до тех пор, пока та в конце концов не присосется к яйцу. Выпиваемое личинкой яйцо постепенно сморщивается и тает… Матка может ножкой наступить на яйцо, и тогда содержимое скорее переливается в личинку. В иных случаях она отбирает у личинки наполовину выпитое яйцо и сразу передает его другой…

Молодая самка может съесть девять из десяти отложенных ею яиц, но десятое все-таки пройдет положенные этапы развития.

Раньше или позже в новом гнезде появляются первые рабочие: молодая самка начинает обрастать семьей. Эти первые рабочие — поколение долгого голода и тяжелых лишений— значительно мельче обычных. Какое-то время после рождения они еще бесцветны, не выходят на волю и, оставаясь в гнезде, заняты тем, что переносят с места на место пакеты. Затем постепенно они принимаются облизывать яйца и личинок и в конце концов начинают вскрывать выходы из камеры, переступают порог дома и отправляются собирать пропитание.

Как только гнездо связывается с внешним миром и в него начинает поступать корм извне, характер самки еще раз меняется. Она становится все более пугливой и вскоре уже при малейшей тревоге спешит убежать подальше, укрыться поглубже, спрятаться где потише.

Она, совсем недавно в одиночку, без чьей-либо помощи строившая ходы и камеры зародышевого гнезда, совершенно разучивается рыть землю, выводить своды. Пусть вокруг нее кипят строительные работы, она не обращает на них никакого внимания. Она не обращает внимания и на яйца и на личинок; она их не кормит более. Она бесследно теряет инстинкт выхаживания потомства. Она выполняет теперь одну обязанность: откладывает яйца.

Чем исправнее и обильнее кормят самку выхоженные ею рабочие муравьи, тем быстрее накапливает она жировое тело, тем быстрее окончательно и полностью превращается в живой орган яйцекладки. Этот орган исправно служит хорошей семье иной раз не только десять и даже пятнадцать лет, но и больше, производя зародыши различных форм и типов, составляющих семью и необходимых семье.

Трудные времена прошли. Долгая голодовка сменяется изобилием. Маленькая одиночная камера превращается в оживленный, из года в год разрастающийся подземный город с обширными складами продовольствия, с живыми потоками снующих по всем направлениям муравьиных цепей.

Но лишь немногие, иногда только единицы из тысяч крылатых маток, отправляющихся в брачный полет, становятся матерями таких цветущих общин. Приступив в свой черед к роению, эта община отправляет в полет тысячи молодых крылатых самок, из которых опять уцелеют единицы.

Такова судьба зародышей не только у муравьиных видов.

Особенно много самок погибает в вырытых ими камерах. Не потому ли новое гнездо иногда основывается не одной самкой, а сразу несколькими?

Опустившись на землю после брачного полета, самки соединяются по две, по три. Они помогают друг другу обламывать крылья, совместно роют ходы и камеры, совместно откладывают яйца, совместно зимуют.

Со временем, когда будущее новой колонии более или менее надежно обеспечено, все матки, кроме одной, исчезают из гнезда.

И происходит это не всегда незаметно. В общих камерах разгораются иногда смертельные сражения, во время которых часть самок погибает. Но одна самка всегда остается, причем похоже даже, что победительницей оказывается именно та, которая лучше развита и которая может оставить более многочисленное и более здоровое потомство.

У муравьев существует и рой, подобный пчелиному. Так, у малайских муравьев из однажды уже упоминавшегося рода Каребара огромная, густо покрытая волосками самка отправляется в брачный полет, неся на себе несколько цепко держащихся за волоски пигмеев-рабочих. Вместе с самкой они опускаются на землю, когда она закончит полет, вместе с самкой они остаются после того, как она зарывается в землю. Эта брачная свита сразу же принимает на себя часть трудностей, связанных с закладкой нового гнезда.

Самки многих видов Формика ищут после брачного полета не уединения, не одиночества, не возможности отрезать себя ог мира, а наоборот, готового потока жизни, в который они стремятся включиться. Самка опускается вблизи какого-нибудь муравейника своего вида, и рабочие муравьи подхватывают ее, как если бы они того ожидали. Старые описания утверждают даже, что новую самку с почетом, торжественно вносят в гнездо…

Есть виды, у которых молодая самка, совершив брачный полет, вселяется в муравейник обязательно чужого и не какого-нибудь, а определенного вида, где она только и находит для себя условия жизни.

У некоторых муравьев молодая самка разыскивает обязательно чужое, причем безматочное, гнездо и каким-нибудь способом проникает в него.

Но все эти истории возникновения муравьиных семей еще сравнительно просты. Имеется немало видов, у которых закладка новой семьи, нового муравейника представляет собой не распутанный еще до конца клубок биологических загадок, одна другой темнее и невероятнее…

В ЛЕСАХ И СТЕПЯХ, В ПУСТЫНЯХ И НА БОЛОТАХ

ОЗНАКОМИВШИСЬ с первыми страницами естественной истории муравьев, перейдем к муравьиной географии, попробуем получить представление о муравьином населении Земли. Конечно, нечего и надеяться разобрать здесь, как размещены в пяти частях света все пятнадцать тысяч видов муравьиных, насчитываемых ныне на нашей планете. По правде говоря, невозможно точно очертить области обитания даже только главных, наиболее распространенных видов муравьев.

Можно лишь сказать, что заселяют они сушу обоих полушарий самым причудливым и беспорядочным образом.

В одном и том же месте бок о бок могут гнездиться десятки разных видов, а каждый вид может быть разбросан в сотнях разных мест. Поэтому территории муравьиных держав часто заходят друг за друга, накладываются друг на друга, перекрывают друг друга. И все же в конце концов границы владений каждого вида могут быть в общих чертах намечены.

В целом муравьиная география учит одному: Север несравненно беднее муравьями, чем Юг. Это объясняется не только чахлостью и скудостью растительности на Севере, но также и продолжительностью северных зим, холодными, сырыми почвами Севера-

Чем дальше на Юг, чем короче зима, чем больше солнечной энергии успевают поглотить растения за год, чем богаче и разнообразнее растительность и чем раньше обогревается весной земля, тем многочисленнее и разнообразнее муравьиное население. Гуще всего населены муравьями в обоих полушариях влажные тропические районы, где растительность наиболее пышна.

Не только само по себе разнообразие и богатство растительного мира, но и его состав накладывают отпечаток на муравьиное население, так что везде различаются лесные, степные, пустынные муравьи.

Но лес, например, может быть хвойным, лиственным, смешанным, и в каждом типе лесных угодий есть, оказывается, свой тип муравьиного населения. Впрочем, одни и те же растения могут питать разные виды муравьев, а один вид муравьев может кормиться на многих видах растений.

Так или иначе, обширный, тянущийся к солнцу мир растений, пожизненно прикрепленных корнями к почве, неразрывно тесно связан с гнездящимся в земле, прячущимся от света миром постоянно снующих и не знающих покоя муравьев.

Конечно, среди тысяч видов муравьев можно найти немало исключений из этого правила. Достаточно назвать фараонова муравья — Мономориум фараонис, около ста лет назад завезенного морскими судами из теплых стран и прижившегося в средней полосе. Это муравей, ставший горожанином, — вид, который в зоне человеческого жилья встречается теперь одинаково и в жарком и в умеренном поясах.

Фараонов муравей докучливо следует по пятам за человеком, успев кое-где стать одним из самых трудноистребимых домашних насекомых.

Этот муравей, заподозренный, к слову сказать, в том, что он распространяет бактерии и вирусы разных болезней, гнездится в стенах сырых погребов, возле кухонь, поблизости от пекарен, котельных, столовых. Здесь он находит все, что ему необходимо для жизни, и в то же время здесь пока еще отсутствуют вредители, опасные для этого вида. Вот почему Мономориум фараонис так часто образует в районах своей второй родины колонии совершенно чудовищных размеров — иногда из сотен тысяч и миллионов особей. Каждая из них способна необыкновенно долго существовать без пищи. Муравьи Мономориум фараонис могут не получать корма по многу месяцев и оставаться при этом жизнеспособными и постоянно готовыми пробраться к запасам мяса, сахара, жиров, масличных семян, представляющих для этого вороватого и всюду проникающего вида наиболее заманчивый корм.

Совершенно очевидно, что фараонов муравей расселился и продолжает распространяться действительно независимо от растительного мира.

Но уже только по видимости независимы от него муравьи, постоянно и непременно обитающие в пустынях, где растительность предельно скудна, но где зато хороши условия гнездования.

Муравьи обнаружены в среднеазиатских пустынях Кара-Кумы и Кызыл-Кумы и в такой классической пустыне, как Сахара.

Здесь, в оазисах, встречаются виды муравьев-жнецов, питающихся главным образом семенами злаков, а также типично кочевые муравьи Тапинома и Тетрамориум, распространенные повсюду так широко, что их можно отнести к числу вездесущих.

За пределами оазисов на глинистых, каменистых, отчасти на песчаных почвах гнездятся хищные пустынные муравьи-бегунки, именуемые «фаэтончиками». Эти длинноногие муравьи славятся очень быстрым бегом — иначе им не прожить среди раскаленных песков. Во время бега они держат туловище высоко над землей, а брюшко поднимают перпендикулярно кверху, почти под прямым углом к груди.

Кроме бегунков-фаэтончиков, здесь обитают также крупноголовые светло окрашенные Феидоле, днем заметные только по темной тени, которую они отбрасывают на песке. Но обычно муравьи Феидоле промышляют не в дневные часы, а по вечерам или ночью.

Даже в совсем бесплодных районах найдены муравьи, и среди них серебристый, носящий пышное название Мирмекоцистус, он же Катаглифис бомбицинус. У этого вида солдаты вооружены длинными узкими жвалами — хорошим приспособлением, чтобы переносить тяжелые коконы с куколками.

Итак, судя по муравьиному населению, пустыни совсем не безжизненны.

Для муравьев действительной пустыней являются районы вечной мерзлоты, а южнее — районы болот, мокрые торфяники. Здесь растительный мир, правда, несравненно богаче, чем в сухих пустынях, но нет условий для наземного гнездования и особенно для зимовки.

Впрочем, теперь и здесь, в болотных топях, обнаружены муравьиные поселения. Сообщения об этом открытии были встречены в свое время с недоверием. В самом деле, ведь говорилось, что в районе торфяников муравьи жили не в висячих, воздушных гнездах, как южные виды, населяющие избыточно сырые и затопляемые участки, — нет, они гнездились на земле!

Муравейники — не один, а сотни — находились на кочках, поросших осоковыми злаками и круглолистной росянкой. Семьи были неодинаковые: в одних имелось по нескольку сот насекомых, в других — по нескольку тысяч.

Каждое гнездо было сложено из аккуратно срезанных и просушенных на солнце, а затем склеенных один с другим листьев злаков и прядей мха; сверху его прикрывал серебристо-седой купол из сухого торфяного мха сфагнума. Крепкие стебли злаков, насквозь пронизывающие сооружение и продолжающие расти, служили как бы сваями, опираясь на которые муравейник поднимался над уровнем воды в болоте.

Продолговатые листовые пластинки осоки были для обитателей этих свайных сооружений кормовым угодьем. Но болотные муравьи охотились не только на «приусадебных» участках, вблизи дома. Они забирались в поисках корма довольно далеко, причем во всех направлениях перемещались над торфяником по висячим мостам, образованным побегами клюквы.

Самым удивительным оказалось, что все описываемые здесь поселения принадлежали не какому-нибудь ранее неизвестному виду, а давно описанным Формика фуска пицеа, которых всегда считали обитателями горно-степных районов и только изредка обнаруживали еще в дубовых лесах.

Свайные муравейники на болотах; муравьи-строители, которые сушат на солнце подрезанные листья, а затем оплетают ими основание стеблей осоки или заготовляют сушеный сфагнум, чтобы склеивать купола; муравьи — сборщики корма, которые, держа добычу в жвалах, бегут по стеблям трав над болотной водой; муравьи, у которых «не просыхают ноги», хотя они не опускаются на землю, — все это было чем-то новым в древнем мире муравьев. Каждое насекомое в отдельности и каждая семья в целом оказались в совершенстве приспособлены к условиям, которые для муравьев необычны и даже неблагоприятны.

Впрочем, почему же муравьи, поселяясь на болоте, должны хуже приспособляться к новым для них условиям, чем, скажем, виды, населяющие Сахару или пустыни Туркмении, чем те самые бегунки, которые в перегревающейся почве глубже зарывают свои гнезда или не покидают муравейник для охоты в часы, когда пески настолько накалены, что все живое избегает появляться на них? Или почему следует отставать от болотных и пустынных муравьев домовому Мономориум фараонис, который уже на памяти человека превратился в обитателя городских поселений? А ведь домовый муравей поселяется даже в морских судах или в железнодорожных вагонах. Здесь маткам приходится откладывать яйца, а муравьям кормить своих маток и воспитывать личинок в мотающемся на рельсах вагоне или при непрерывной океанской качке…

Видимо, изменения природы живого идут гораздо быстрее, чем принято думать.

Чем же порождаются и как закрепляются эти изменения? Когда они возникают и что их ускоряет? Об этом известно пока очень мало.

Однако совершенно очевидно, что такие изменения не могут не задеть в конце концов и антенн. В прошлом муравьи постоянно и всюду, настойчиво и находчиво выискивали с помощью антенн привычную для данного вида температуру и влажность, необходимое освещение или, наоборот, затенение, источники пищи и прочие, извечно потребные виду условия жизни.

Едва нужное найдено, те же антенны без промедления оповещали собратьев по гнезду о находке.

Но вот природа муравьев изменилась, и даже если антенны с виду остались такими же? как были, они начинают выискивать уже иную температуру, другую влажность, новые источники пищи и никак не реагируют на все прочие условия, включая и те, которые еще недавно были для муравьев единственно необходимыми.

И теперь собратья по гнезду оповещаются уже только о новых находках.

Что же в данном случае изменилось в антеннах? Этот вопрос продиктован не просто и не только любопытством и любознательностью.

Если раскрытие важнейших свойств птеростигмы или стилета яйцекладов подсказывает инженеру путь к совершенствованию приборов и машин, то разгадка таких секретов живого, как действие антенн, может оказаться еще важнее. Она обещает помочь успешнее вмешиваться в биологические явления, в жизнь живой природы, помочь направлять развитие живого применительно к намечаемым людьми целям и задачам.

ВНЕШНИЕ ВРАГИ

ХОРОШО известно, что одни муравьи весьма чувствительно жалят, другие же пребольно кусают. Гораздо менее известно, против каких врагов из мира зверей, птиц и насекомых направлены острые муравьиные челюсти, их жало и яд.

Но если просто немыслимо вспомнить здесь обо всех зарегистрированных учеными пятнадцати тысячах муравьиных видов, то, конечно, еще меньше возможности рассказать даже о наиболее распространенных врагах, которых у каждого вида муравьев имеется несчетное число. Поэтому далее приводятся только отдельные, лишь более или менее характерные, но поневоле разрозненные примеры, знакомящие с разнообразием внешних врагов муравьиного племени.

Если начать обзор с млекопитающих средней полосы, то первым в ряду истребителей муравьев следует назвать медведя. Он у нас прославлен, правда, больше как враг пчел и поклонник пчелиного меда, а смысл старого изречения, гласящего, что муравьем медведя не накормишь, не совсем ясен: то ли это добродушная шутка, то ли трезвое заключение. Существует, однако, болгарская поговорка, утверждающая, что муравью не побороть медведя. Медведь же муравьев борет. Падкий на куколок и на самих муравьев, мишка лапой разгребает муравьиную кучу и время от времени слизывает с шерсти облепляющих ее насекомых. И хоть накормить муравьем медведя нельзя, он способен в один присест уничтожить их массу.

Впрочем, куда больше вреда причиняют муравьям кроты. Медведь не каждый день разрывает муравейник, а в желудках кротов, которых зоологи потрошат сотнями, муравьи обнаруживаются в числе других насекомых неизменно. Однако и для кротов муравьи все же не главная пища, как и для жаб, которые не преминут слизнуть зазевавшегося фуражира, но тоже одними муравьями сыты не бывают.

В тропических районах, где муравьиное население во много раз гуще, чем у нас, имеются виды млекопитающих из отряда неполнозубых, которые кормятся только муравьями. Они так и называются муравьедами. У этих зверей маленькая вытянутая трубчатая морда с крохотным ртом и длинным червеобразно извивающимся языком.

Непролазно густая, дыбом стоящая шерсть надежно защищает хищника от муравьиных укусов и ужалений. Медлительный, ленивый, не спеша разгребает он сильными когтистыми лапами муравьиную кучу и, когда из гнезда выливается масса насекомых, слизывает их длинным, тонким, покрытым клейкой слизью языком

Мясо муравьедов черное и неистребимо пахнет муравьями. Но в Центральной и Южной Америке, от Гвианы до Ла-Платы, оно считается съедобным.

Африканские пескокопы в общем похожи на американских муравьедов. Устроившись подле гнезда, пескокоп насколько можно дальше вытягивает свой язык, к которому насекомые прилипают, как мухи к липкой бумаге; когда муравьи густо облепят язык, он втягивается, и насекомые исчезают в глотке. Переходя от одного гнезда к другому, пескокоп лакает муравьев до тех пор, пока не насытится.

Броненосцы, — ящеры тропических районов, также ловят муравьев на свой длинный язык-

Питаются муравьями и пернатые.

Из птиц средней полосы особенно усердны в истреблении муравьев вертишейки, которые также обладают довольно подвижным, длинным и липким языком. С необычайной быстротой и в неограниченном количестве поедают они и взрослых муравьев, и куколок.

Рядом с вертишейками с полным правом могут быть поставлены дятлы всех видов.

У дятлов какой-то особый нюх на муравьев. Они чуют их даже сквозь кору и древесину, почти как Эфиальтес, о котором выше шла речь, личинок рогохвоста. Рулевые перья дятлов расположены так, что, когда птица ходит по стволу, перья трутся о кору и выметают и выгребают насекомых из щелей. Потому-то на рулевых перьях дятлов всегда можно видеть оторванные части разных насекомых.

В восточных районах Гималаев водятся рыжие, непередаваемо дурно пахнущие дятлы. Перья этой птицы покрыты липким, смолистым веществом, а хвост густо облеплен бесчисленными головками тех распространенных в Гималаях муравьев, которые, раз схватив что-нибудь челюстями, уже не выпускают схваченное, даже если муравья разорвать пополам.

Здесь следует назвать также дятла золотистого, который обследует и корни деревьев; зеленого, который ловко бегает не только по стволам, но и — спускается для ловли муравьев на землю; наконец, черного — желну, — который вытягивающимся, длинным, с шипиками на конце, языком не устает вылавливать муравьев из-под коры деревьев.

Среди пернатых изничтожителей муравья должно быть выделено также примерно четыреста различных видов муравье-ловок, обитающих в Южной и Центральной Америке. Многие из них совсем плохо летают, но зато отлично бегают по земле, преследуя и уничтожая муравьев. Бразильская пириглема-муравьеловка из отряда воробьиных, длинноногая, черная птица, живет в кустарниках, которые покидает лишь для нападений на муравейники.

Эта птица, в отличие от четырехногих муравьедов, славится нежным вкусом своего белого мяса.

Рассказ о врагах муравьиного рода из числа позвоночных интересно заключить историей об одной индокитайской рыбешке — брызгуне — из семейства чешуеперых.

С виду этот плавающий муравьед, смахивает на обычного окунька, но по образу жизни, а главное, по образу питания приходится признать его явлением из рыбьего ряда вон выходящим.

Сильные плавники дают брызгуну возможность на редкость точно маневрировать в воде, двигаясь не только вперед, но и назад. Благодаря этому рыбка способна быстро занимать позицию, наиболее выгодную для нанесения удара и схватывания добычи. У рыбки громадные глаза с черными зрачками, которые хорошо видны на ярко-желтом фоне радужной оболочки. И это не просто декоративные подробности: рыбка отличается завидной зоркостью, благодаря которой с дальнего расстояния обнаруживает даже мелких насекомых, ползущих по склонившемуся над водой стеблю.

Точными ударами плавников рыбка перебрасывается в воде поближе к стеблю и, подплывая и пятясь, прицеливается для атаки, причем черные зрачки заметно скашиваются.

Сразу же следует удар.

У рыбки нет длинного и липкого языка пескокопа или броненосца, вертишейки или дятла, и потому орудием ей служит единственное в своем роде брызгательное ротовое устройство: добыча настигается прицельной струйкой воды, бьющей на метр-два и даже выше над поверхностью.

Рыбий водомет короткими, но быстрыми очередями одного за другим сшибает в воду муравьев, только что ползавших по траве. В воде они тотчас становятся добычей охотника.

Применительно к месту обитания — в устьях приморских рек — рыба приспособлена к полусоленой воде. Окраска рыбы тоже подходит к условиям прибрежной зоны, где вода зеркально отражает голубое небо и выделяющиеся на его фоне темные стебли наземной растительности. Чешуя у рыбки тигровая: на общем голубовато-серебристом, жемчужном фоне тела лежит ряд поперечных темных полос.

Впрочем, окраска — наиболее изменчивый признак занятной рыбки. Любители, которым посчастливилось держать ее в аквариуме, знают, что брызгун может быстро позеленеть под цвет воды.

Если летом при открытом окне зажечь сильную лампу, чтобы свет приманил ночных мотыльков и разную мошкару, рыбки приходят в неистовство и мечутся как одержимые, поднимая настоящую бурю в аквариуме. Без устали бьют они вверх и в стороны тонкими струйками, не только смывая со стенок, но и сшибая летящих бабочек и мушек.

Сожрать их рыбки могут столько, что приходится диву даваться, как они не лопнут.

Чрезвычайно интересно посмотреть на них на другое утро: какими поразительными красками расцвечена, сколькими оттенками отливает чешуя!

Так же расцветают рыбки у себя на родине после особенно удачной охоты.

В связи с рассказом о прицельном брызгательном устройстве, позволяющем рыбе охотиться на муравьев, нельзя не вспомнить и о другом муравьином враге, который подшибает свои жертвы тоже прицельной струей брызг, но не воды, а мелкого песка. Правда, здесь мы уже выходим за пределы мира позвоночных.

На Юге и в районах лесостепи, в лесу, по краям дорог, особенно в сухих местах, где обнаженный песок прикрыт отвисшим дерном, в сухой мелкой пыли где-нибудь под деревянной лестницей, под выступом скалы летом нередко можно заметить правильную коническую воронку с крутыми уклонами стенок.

Если поднести ко дну воронки ленточку, в нее сразу вцепится маленький уродец, облепленный песком. Можно, однако, обойтись и без этого: обитатель ямы зарывается не очень глубоко, и его нетрудно выдуть из воронки.

Отсаженный в пробирку, этот уродец способен без корма прожить полгода, год, даже больше. Такая способность весьма важна для муравьиного льва, как называется это насекомое.

Муравьиный лев — Мирмелеон — сетчатокрылое; в состоянии совершенного насекомого он смахивает на обычную стрекозу.

Известен вид муравьиного льва — Формикариус, обнаруженный даже на широтах Ленинграда; на Юге же видов этого семейства множество.

У муравьиного льва изящное, будто из бронзы вычеканенное продолговатое тело, четыре прозрачных, как бы слегка тронутых ржавчиной крыла и большеглазая голова, несущая два коротких усика, увенчанных по концам небольшими вздутиями, отчего усики похожи на булаву.

Способы питания совершенных насекомых не вполне ясны. Одно бесспорно — они никакого внимания не обращают ни на муравейники, ни на муравьев.

Самка этого не интересующегося муравьями муравьиного льва откладывает яйца на веточке или на камне в сухой и песчаной местности. Из яйца выводится личинка, которая поначалу совсем невелика. Именно в этой стадии насекомое является врагом муравьев.

У личинки трапециевидная голова со сравнительно большими кривыми челюстями, подвижная шея, вытягивающаяся иногда в тонкий стебелек, и широкое, плоское тельце желтовато-серого цвета.

Среди многочисленных достопримечательностей описываемой личинки следует отметить отсутствие, во-первых, ротового отверстия для приема пищи и, во-вторых, анального отверстия для извержения ее остатков. Несмотря на это, личинка питается.

Большие ее челюсти пронизаны каналом, в котором взад и вперед ходит длинная, тонкая пластинка, заменяющая в данном случае вторую челюсть. Выстланная сильными мышцами глотка и ротовая полость, в которой соединяются челюстные каналы, действуют по принципу хорошего насоса. Личинка, не разжимая челюстей, высасывает свою жертву.

Отбросы пищи, которая переварена личинкой, скапливаются в ее желудке и затем переходят в тело куколки, а далее — в тело имаго.

Когда муравьиный лев превращается в крылатое насекомое, он выбрасывает меконий, то есть остатки всей пищи, которая была съедена когда-то личинкой.

Крохотная, вылупившаяся из яйца личинка ползает в поисках места, где она будет охотиться, кормиться, расти. Когда подходящее место найдено, личинка принимается сооружать свою ловчую яму, силок.

Она медленно ввинчивается в песок, проводя концом брюшка круговую бороздку. Вторично проходя тот же круг, она передней ногой нагребает песок на свою плоскую голову и, действуя ею; как лопатой, вышвыривает его за пределы круговой борозды. Дальше, внутри образованного таким образом круга, прокладывается вторая борозда, за ней — третья. Личинка продолжает отбрасывать песок, все глубже уходя в сыпучую пыль воронки. Кончается тем, что она с головой зарывается в грунт и выставляет наружу одни концы челюстей. Здесь личинка может провести день, неделю, месяц.

Добывает она пищу не силой и храбростью, а больше всего терпением.

Едва бегущий по земле муравей переступит края кратера, вырытого личинкой, почва начинает уходить у него из-под ног, увлекая его в глубь песчаного капкана. Чем решительнее пробует насекомое остановиться, повернуть, уйти, тем быстрее стекает песок в глубину воронки, откуда поднимается вооруженная серповидными челюстями голова.

Проходит мгновение, другое, и, если насекомое сопротивляется увлекающей его вниз силе, вынырнувшая из песчаного дна воронки плоская, лопатообразная голова резкими движениями швыряет песок в ту сторону, откуда струятся текущие из-под ножек насекомого песчинки. Обстрел всегда успешен, потому что и перелеты и недолеты одинаково усиливают сток, увлекающий насекомое вниз.

Барахтаясь и кувыркаясь, муравей скатывается на дно. В то же мгновение живой капкан срабатывает, и челюсти смыкаются, схватив добычу. Если жертва схвачена неловко, хищник отпускает ее или даже сам отбрасывает на откос, пока при повторном падении муравья челюсти не сомкнутся именно на брюшке.

Муравей выпивается сквозь неразжатые челюсти. Пустая оболочка выбрасывается из воронки.

Осыпавшиеся и разрушенные во время схватки откосы к утру отремонтированы, и ничто более не говорит о вчерашнем происшествии.

Скрываясь в песке, личинка продолжает охотиться, пока ей не придет время завиться в кокон и окуклиться.

Когда насекомое созреет и выйдет из кокона, оно, отогревшись на солнце, улетает искать себе пару.

Муравьиный лев, точнее, личинка муравьиного льва — это один из наиболее своеобразных по повадкам враг муравьев из мира насекомых. Один, но не единственный; необычайный, но не самый злостный.

Чтобы убедиться в справедливости сказанного, достаточно вспомнить о мухе Бенгалия латро, которая подкарауливает у муравейника фуражиров, спешащих домой с грузом гусениц, червей, личинок и прочей живности.

Муха не только отнимает добычу, но и убивает грузчиков, несущих в гнездо корм, и семьи вконец обессиливаются этим разбойником с большой муравьиной дороги.

Вспомним далее об осе Афилянтопс, выкармливающей своих личинок телами крылатых муравьев. Каждая ячейка норки, вырываемая этими осами для своих личинок, набивается телами молодых самок Формика, которых осы парализуют ударом жала.

Все время, пока у муравьев идет роение, оса Афилянтопс продолжает приносить в норки тела зажаленных Формика.

Как, однако, защищаются, чем обороняются муравьи, что дает им возможность отразить направленные против них уловки и ухищрения, что позволяет им выстоять и сохраниться перед лицом коварных врагов и погубителей?

В арсенале защитных приспособлений муравья первыми являются жвалы.

Ядовитыми железами вооружены далеко не все виды, а из тех, которые ядовиты, не каждый имеет жало. Поэтому одни муравьи могут жалить врага и вводить яд в рану жалом, другие же, в сущности, только кусают врага острыми челюстями, а затем обрызгивают ранку ядом. В последних случаях брюшко муравья обычно подгибается вперед или же забрасывается на спину.

Химический состав яда, производимого муравьями разных видов, различен. В нем почти всегда содержится муравьиная кислота. Но совсем не всегда это чистая муравьиная кислота.

Южноамериканский муравей Соленопсис севиссима — «свирепейший» — вооружен жалом, устроенным примерно так же, как пчелиное.

Кроме жвал, жала, яда, представляющих собой широко распространенное оружие активной обороны и нападения, отдельные виды муравьев обладают своими, необычными приспособлениями к пассивной самозащите.

Образец подобного приспособления можно видеть у тех муравьев, которые так ловко орудуют личинками, сшивая гнезда из листьев. Оказывается, выделяемые личинками липкие нити используются также для устройства настоящих ловчих колец. Оплетая ими стволы деревьев, муравьи предохраняют свои пастбища на этих деревьях от наземных конкурентов.

Существует еще одно очень любопытное приспособление: усыпляя внимание врагов, муравьи в случае опасности прикидываются мертвыми.

Взятый с дороги к гнезду и пересаженный в стеклянную чашку краснощекий муравей Формика руфибарбис может здесь часами продолжать свой бег. Если, однако, пальцем слегка прижать ему голову, насекомое тотчас замирает в той позе, в какой оно было настигнуто.

Проходит минута, две, три… Можно прикасаться к самым чувствительным местам на теле насекомого, — оно никак не отвечает на прикосновения и продолжает оставаться недвижимым, как мертвое.

Проходит довольно долгое время, прежде чем муравей начинает проявлять признаки жизни, но и после этого он не сразу возобновляет бег.

Однако главное защитное приспособление муравьиных видов— это не челюсти отдельных муравьев, не их жало и яд, не их способность становиться менее заметными для врагов.

Что сделало ничтожное по размерам сухопарое насекомое объектом жадного внимания и приманкой для множества врагов, в том числе и для крупных зверей или птиц? Они часто и не заметили бы миллиграммового муравья, будь он одиночкой.

Совершенно очевидно, что подавляющее большинство врагов рода муравьиного нацелено не на отдельного муравья, а на весь муравейник с кишащими там тысячами насекомых, с собранными в нем пакетами яиц и личинок, с подземными россыпями поспевающих куколок.

Но именно в этом же — в численности насекомых, составляющих семью, в жизненности семьи — заключена способность муравьиных видов с наименьшим ущербом переносить бедствия, причиняемые им каждым врагом и всеми, вместе взятыми, истребителями их породы.

Сколько бы муравьев из гнезда ни было слизано языком медведя или муравьеда, склевано дятлом или муравьеловкой, выпито личинками муравьиного льва или мухами Бенгалия латро, семья ослабеет, но сохранится.

Муравьиная семья, пусть даже муравьев остается немного, перестраивается, продолжает развиваться, сохраняет жизнедеятельность. Недаром муравьи считаются породой весьма живучей, а часто и совсем неискоренимой.

Даже там, где прошел всеистребляющий огонь лесного пожара, вскоре обнаруживаются живые муравейники. Оказывается, в недрах гнезда какая-то часть молодых муравьев и куколок все же сохранилась, спаслась от пламени, а когда пал прошел, они отрыли в золе пожарища ходы и восстановили жизнь семьи, которая, как сказочная птица Феникс, способна воскреснуть даже из пепла.

„БУЛЬДОГИ", КОТОРЫЕ-МУРАВЬИ, И „БАРХАТНЫЕ МУРАВЬИ", КОТОРЫЕ — ОСЫ

ГОВОРЯТ, муравьи находятся в родстве с пчелами. Возможно ли этому поверить?

Но вот, например, Понерины — муравьи-бульдоги, как их называют. Некоторые виды Понерин обнаружены и у нас в СССР, хотя вообще в умеренной полосе эти муравьи почти неизвестны. Относительно немногочисленны они и в тропических странах. Больше всего бульдогов в Австралии, в приморских ее областях.

Специалисты отводят Понеринам особое место в муравьином мире Австралии. Подобно однопроходным или сумчатым среди местных млекопитающих, их рассматривают как живой осколок фауны прошлых эпох, как древнейший из существующих на Земле образцов муравьиной семьи.

Недаром так просты небольшие гнезда Понерин: они невелики, имеют мало камер, но в землю уходят довольно глубоко.

Понерины из рода Мирмеций строят обычно гнездо с хорошо заметным в насыпи широким центральным ходом. Когда враг только еще приближается, навстречу по сигналу тревоги из хорошо замаскированных и потому малозаметных узких боковых ходов бесшумно выскакивают разъяренные муравьи и атакуют нарушителя, впиваясь в ноги, голову, брюшко. За мертвую хватку этих муравьев и окрестили бульдогами.

Жало у бульдогов развито превосходно, однако природа не обидела их также размерами головы, остротой зазубренных челюстей.

Голова и челюсти Понерин переразвиты — часто в ущерб зрению: глаза их несовершенны, видят Понерины плохо. Впрочем, это и не столь уж для них важно, так как промышляют они только в темноте, по ночам. Отметим все же, что и эти плохо видящие муравьи чаще гнездятся на солнечных склонах: свет им ни к чему, но они предпочитают участки, которые теплее и суше.

Одним из наиболее известных отличий Понерин является их звуковой орган. Он расположен на спинной поверхности между первым и вторым сегментами брюшка и представляет собой полоску из мелких зазубрин. Когда второй сегмент движется, задний край первого проходит по «насечкам» полоски и производит звук.

У одного австралийского вида этих муравьев звуковой аппарат имеет два вида насечек и производит два рода стрекотаний.

Звонкое пение Понерин Суматры описано многими путешественниками. Они рассказывают, что, даже когда муравьи никак не могут видеть друг друга, трескотня их, подчиняясь каким-то беззвучным сигналам, начинается одновременно и так же одновременно прекращается. После нескольких секунд молчания концерт возобновляется, и снова разом, причем отдельный муравей может стрекотать и не в такт с соседями, а в общем все равно получается нечто вроде складной песни.

Надо сказать еще об одном отличии муравьев-бульдогов: они умеют плавать. В лаборатории ничего не стоит заставить бульдога переплыть хотя бы и 15-сантиметровую тарелку с водой.

Для полноты портрета этих вооруженных острыми челюстями и длинным жалом звонко стрекочущих муравьев, которые свободно чувствуют себя на суше и в воде, на свету и во мраке, стоит добавить, что многие Понерины способны совершать на бегу чуть ли не полуметровые прыжки. Причем некоторым прыгать помогают не ноги, а своеобразно устроенные жвалы.

Семьи Понерин состоят обычно из совсем небольшого числа одинаковых особей. Только иногда в гнезде может быть несколько сот насекомых. Матку здесь обнаружить особенно трудно: по строению тела и по поведению она похожа на рабочих больше, чем у муравьев любых других видов, и выделяется только более крупным брюшком и расширенным стебельком. У некоторых видов самки, как и рабочие, рождаются бескрылыми.

Понерины — все хищники, лишь немногие собирают нектар, но не из цветков, а из внецветковых нектарников.

Подобно муравьям всех видов, бульдоги тоже кормят друг друга, отрыгивая пищу из зобика, но делают это куда реже, чем другие. Молодь же выкармливается у Понерин совсем просто. Это у них взрослые муравьи доставляют в гнездо части тела различных насекомых и бросают их личинкам, а те высасывают корм.

Взрослые Понерины вообще заботятся о личинках и куколках меньше, чем другие муравьи.

Понерины и вылупляются из кокона сами, без чьей-либо помощи. У них нет муравьев, которые в нужное время надгрызают кокон и затем увеличивают отверстие, помогая молодому собрату выбраться на свет. Если созревшие коконы Понерин сложить в пустую пробирку, то через какое-то время в ней обнаружатся вылупившиеся молодые муравьи.

Однако как ни отличаются Понерины от других муравьев, важнейшие муравьиные черты им не чужды. Правда, они заботятся о личинках и куколках меньше, чем другие виды, но если внезапно раскрыть их гнездо, то после некоторого замешательства они поднимают своими сильными челюстями личинок и куколок и неуклюже уволакивают всех до последней — не хуже, чем это делается у высокоразвитых видов.

Что же в общем выяснено о муравьях Понеринах? Что это в массе — виды хищные, что у них и личинки питаются насекомыми, что они окукливаются в коконе; что имаго выходят из кокона самостоятельно; что многие Понерины имеют звучащее устройство — стридуляционный аппарат; что самки малоплодовиты, внешне похожи на рабочих и даже в молодости бескрылы; что семьи сравнительно малочисленны.

Но ведь все перечисленные отличия, включая даже бескрылость самок, характеризуют и некоторых роющих жалоносных ос, например особенно распространенных в Австралии Тиннид, самки которых поразительно похожи на муравьев, или волосатых ос Мутиллид, называемых бархатным муравьем.

Итак, найдя живой пережиток давнего прошлого — муравьев Понерин — и сравнивая их с простейшими пчелами, мы обнаруживаем у этих форм сходные черты, позволяющие говорить об их действительном родстве.

„БЕШЕНЫЕ", „ГОНИТЕЛИ"

ОХОТА на живых и уничтожение мертвых широко распространены среди муравьев. Это один из главных типов их питания.

«Три мухи могут съесть труп лошади скорее, чем лев», — писал Линней. Венгерская поговорка утверждает, что муравьи, когда их много, и льва уничтожают. Фабр, называя муравьев коршунами мира насекомых, говорил, в сущности, о том же.

Конечно, муравей, даже крупный, — крошка. Но в муравейнике тысячи и десятки тысяч созданий, и они день за днем, с весны до осени бесконечным потоком стягивают в гнездо непрерывно уничтожаемых в его зоне личинок, куколок, взрослых насекомых. Общий вес жучков, мух, прямокрылых, клещей, паучков, бабочек убитых, собранных и съеденных за лето обитателями среднего по силе муравейника, может измеряться десятками килограммов, часто даже центнерами.

Муравьи-хищники способны поедать не только насекомых. С неистовой жадностью атакуют и пожирают они, например, дождевых червей.

Труп ящерицы, лягушки или ужа, брошенный на муравейник, через какое-то время оказывается отпрепарированным как лучший экспонат для анатомического музея. Важно только не передержать его, иначе муравьи дочиста обглодают хрящи и связки, и скелет рассыплется беспорядочной кучей белых костей.

Здесь стоит напомнить, как использовал это охотничье рвение лесных муравьев партизанский начхоз, о котором рассказал П. Вершигора в книге «Люди с чистой совестью», или Алексей Ильич Корнев, он же Дед-Мороз, описанный в книге С. Ковпака «От Путивля до Карпат». Дед-Мороз, сумевший перенести в партизанский лагерь баньку, гнавший деготь, чтоб было чем смазывать сапоги, вываривавший из золы щелок для стирки белья, не оставил без внимания и муравейники Формика руфа.

«Рядом с землянкой — муравьиная куча. Кто знает, что эта куча — лучший санпропускник? А Алексей Ильич, как только увидел, что люди стали почесываться, объявил приказ по землянкам:

— Снимайте на ночь белье, суйте в муравейник!»

Однако аппетит и образ действий хищных муравьев средней зоны, оседло обитающих в своих постоянных гнездах, ни в какое сравнение не могут идти с аппетитом и повадками кочевых муравьев тропической Азии и Австралии, южноафриканских Дорилин, южноамериканских Эцитонов. Недаром на языке древних инков Эцитоны носили выразительное название «заставляющие плакать», а на языках современных народов не менее выразительно именуются легионерами, странствующими «солдадос».

Облик хищника сквозит в каждой особенности строения этих созданий. У них непомерно большая голова с короткими, массивными или, наоборот, длинными, кривыми, как косы, челюстями, которые не могут иметь никакого применения в строительстве. Зато эти мелко насеченные зубчатые челюсти в мгновение ока перепиливают стебелек противника, как бы он ни был прочен. Кроме того, челюстной аппарат оснащен у многих хищников острой пикой, одним ударом которой они пронзают голову или грудь врага.

Эти муравьи не имеют постоянного гнезда. Они живут на марше и на коротких временных привалах. Часто совсем слепые, многие из этих вечных кочевников ведут — трудно себе подобное представить! — подземный образ жизни. Они совершают походы, перемещаясь в туннелях, сооружаемых тут же, на ходу. В туннелях они добывают себе пропитание, вступают в сражения с врагами.

О муравьях, ведущих подземный образ жизни, ходит много легенд. Но даже правда о наиболее изученных наземных кочевниках похожа на вымысел.

Муравьи-кочевники устраивают себе временные гнезда в укромных, тихих местах в лесу или среди камней, в пустотах стволов, иногда под крупными свалившимися деревьями, в готовых ямах. Они могут при этом отчасти зарываться в землю, так что некоторые ходы имеют в глубину по полметра и больше.

Гнезда кочевых муравьев долго оставались неисследованными. Оно и понятно: масса муравьев свивается на привале в огромный клуб. Муравьи переплетаются ножками, на которых для этого имеются особые крючочки. Сам этот клуб и есть гнездо. Ходы, ведущие к его центру, беспорядочно запутаны, а первая же попытка потревожить гнездо приводит в ярость тучу злющих тварей с острыми челюстями.

В свившемся клубе могут быть сотни тысяч муравьев, но это еще не вся семья. Множество фуражиров бродит вокруг в поисках корма, другие же возвращаются, снося добычу к ходам, ведущим внутрь, в центр клуба. Эти ходы, всегда остающиеся свободными и открытыми, отчетливо заметны в живой массе и делают клуб как бы ноздреватым. В отверстия ходов муравьи-фуражиры сносят и даже просто сбрасывают свой груз. Если в одно из таких отверстий осторожно ввести поглубже длинную, тонкую палочку и через некоторое время вынуть ее, то на ней окажутся крепко вцепившиеся в дерево ножками муравьи, которые держат в жвалах личинок и куколок.

В холодную пору, когда колонна муравьев, подобно громадному рою пчел, собирается живым комом, стоит подержать палку в клубе подольше, и можно на ощупь убедиться, что она согрелась. Благодаря скоплению тысяч муравьев внутри клуба, где лежат личинки и куколки, образуется тепло, ускоряющее их развитие.

Описываемые здесь временные гнезда, в которых колонна проводит по нескольку дней подряд, четко отличаются от кратковременных привалов, устраиваемых теми же муравьями в пору ежедневных кочевок.

Колонны снимаются с привала обычно по ночам или в пасмурную погоду: слепые, они все же как бы прячутся от солнца. Но дело здесь не в свете: солнечные дни слишком жарки и сухи для походов. Однако есть и такие кочевники, которых мало пугают солнечный свет, жара и сухость воздуха.

Приближается час отправления в новый поход, и от огромного клуба-грозди начинают отделяться первые муравьи. Беспорядочно снуют они вокруг или скапливаются в группы, а из бесчисленных ходов и щелей, ведущих от места временного привала, выбегают все новые и новые насекомые.

Постепенно они сливаются в сплошную массу. В голове колонны собраны разведчики. Плотными цепями окаймляют колонну большеголовые, с крупными челюстями воины.

И вот на многих квадратных метрах почва сплошь покрывается медленно скользящей массой чернотелых созданий.

Обмениваясь на бегу короткими прикосновениями антенн, муравьи движутся все вместе, как нечто цельное. Время от времени от колонны отделяются большие и меньшие группы со своими разведчиками в авангарде, со своими большеголовыми в конвое на флангах. Отбегая вправо или влево и обследуя лежащую на пути кучу листьев, кустарник, деревце, они не причиняют никакого вреда растениям, но молниеносно расправляются со всякой живностью. Проходит несколько мгновений, группа догоняет колонну и на ходу вливается в нее, тогда как другие в это время отделяются, отклоняясь от трассы для нового поиска.

Если говорить о бездомных американских Эцитонах, движущаяся колонна их представляет собой семью с одной-единственной плодовитой самкой, изрядным количеством солдат и неисчислимой массой разных по величине рабочих.

Самка следует в хвосте колонны в окружении небольшой свиты обслуживающих ее рабочих и плотного кольца солдат. Самые маленькие муравьи бегут в центре; чем ближе к краям, тем крупнее рабочие. Многие несут в челюстях личинок, прикрывая их от солнца собственным телом. Впереди идут также рабочие покрупнее и солдаты, причем состав авангарда все время обновляется.

Голова колонны движется не прямолинейно, а отклоняясь то в одну, то в другую сторону. Таким образом, прочесыванию подвергается довольно широкая полоса, и улов возрастает.

Скорость движения колонны кажется не слишком большой, но, прежде чем остановиться на очередной привал, муравьи успевают пройти за один рейс примерно четверть километра, то есть расстояние, чуть ли не в пять — десять тысяч раз превышающее размер кочевника.

За что же все-таки кочевых муравьев называют гонителями?

Первый ответ на этот вопрос дают стаи мух-сирфид из рода Стилогастер, поднявшиеся над движущейся колонной муравьев среди других спасающихся от беды крылатых насекомых. (Отметим в скобках, что колонну сопровождают в воздухе и хищные птицы, преследующие спугнутых муравьями насекомых.)

Исчерпывающе объясняет происхождение клички «гонители» Г. В. Бэтс — автор известного сочинения «Путешественник на Амазонке». Немало страниц здесь посвящено Эцитонам:

«Где бы ни проходили эти муравьи, все животное царство приходит в смятение и все живое старается поскорее уйти с их пути. Больше всего достается разным бескрылым существам, тяжелотелым паукам, муравьям других видов, земляным червям, гусеницам, личинкам, тараканам, — словом, всем, кто живет под упавшими листьями или в гнилом дереве. Если недалеко от их пути встречается какое-нибудь особенно богатое место, например большое гнилое дерево, где много личинок насекомых, то они останавливаются и сюда снаряжается сильный отряд.

Маленькие создания, разгорячившись, обыскивают каждую щелку и разрывают на куски всех больших куколок, которых они вытаскивают на свет.

Любопытно смотреть, как они нападают на осиные гнезда, построенные иногда на низких кустарниках. Муравьи разгрызают тонкую оболочку, чтобы достать личинок, куколок и только что вылупившихся ос; рвут все на кусочки, не обращая никакого внимания на разъяренных хозяев, летающих вокруг.

Уносят добычу по маленьким кусочкам и справедливо разделяют ношу, смотря по силам носильщиков: маленькие, слабые берут маленькие кусочки, а их сильные товарищи получают более тяжелые доли.

Высоко на деревья они не заползают, поэтому выше расположенные птичьи гнезда не подвергаются опасности.

Пешеход, встретившийся с армией таких фуражиров, попадает в настоящую беду. В один миг на него накидываются тысячи свирепых маленьких созданий, которые с невероятной быстротой взбираются по его ногам, и каждый, вонзив свои щипцевидные челюсти в кожу, начинает безжалостно кусать. Одно средство спастись от беды — бежать…»

Приближение текущих по лесным чащам прожорливых хищников издали чуют многие звери, птицы, насекомые.

Свирепые орды еще далеко от жилья человека, а здесь поднимается паническая беготня крыс, мышей, пауков, тараканов. Гнездящиеся не слишком высоко на деревьях птицы улетают. Замешкавшимся несдобровать.

От домашних птиц, если их не выручить своевременно, остаются после такого набега только пух и перья, да и от млекопитающих могут остаться иногда только рожки да ножки; даже крупные животные расщипываются на мельчайшие части.

Известен случай, когда содержавшийся в клетке леопард был за ночь уничтожен кочевыми муравьями. Описан случай, когда человека, приговоренного к казни, оставили связанным и Эцитоны привели казнь в исполнение…

Что гонит кочевых муравьев с места на место? Это было одной из самых трудных загадок в биологии шестиногих кочевников: наблюдения определенно говорили, что стоянка покидается не потому, что муравьи больше не находят вокруг корма.

К участку, который покинут кочевниками, прожившими на привале меньше суток, приходит другая, иногда даже большая, колонна и остается здесь в течение ряда дней, нисколько не испытывая недостатка в пище. Но потом вдруг и она без всякой видимой причины снимается и уходит, выбирая себе после каждого марша новое укрытие для отдыха, Через несколько дней лагерной жизни клуб опять начинает таять, масса муравьев, рассыпаясь, кипит и клокочет, колонна еще раз выстраивается, и вот она снова оцеплена с флангов солдатами и двинулась в поход.

Самка, как уже говорилось, следует в хвосте колонны рабочих муравьев, аккуратно несущих личинок — к слову сказать, только старшего и среднего возраста. Муравьи жадно облизывают их. Заметим, что в колонне, идущей от одного привала к другому, ни куколок, ни молодых личинок не бывает. Взрослые же личинки успевают за время ежедневных переходов созреть для окукливания. Личинки созревают, но не окукливаются. Куколке требуется покой, а какой уж покой на марше!

Но поспевших для окукливания личинок рабочие перестают облизывать, так как хитин их уже не выделяет питательных соков. Это влечет за собой важные последствия. По мере того как растет число таких переспевших и не облизываемых взрослыми муравьями личинок, назревает перемена состояния всей семьи-колонны: в один прекрасный день семья, залегшая на привал, не рассыпается больше, не снимается с места. Приходит время отправления всех муравьев в новый рейс, но теперь уже только часть фуражиров и солдат покидает остающийся на месте большой ноздреватый клуб из муравьиных тел.

Сбиваясь в небольшие колонны из солдат и рабочих, уходящие скрываются в зарослях. Отлучаются они ненадолго, а вернувшись с добычей, вновь вливаются в гнездо-клуб…

Охотничьи нравы муравьев разных видов не схожи: у каждого свой строй колонны, свои способы нападения на жертву. Одни, приблизившись к цели, окружают ее и бросаются сразу со всех сторон. Другие могут совершать различные обходные движения. Известны муравьи, у которых колонна, подойдя к дереву, остается на земле. По стволу к ветвям поднимается только небольшое число охотников, которые сгоняют всю живность или без церемоний сбрасывают ее сверху прямо в челюсти нижним.

Описаны виды африканских Дорилин, отличающихся тем, что у них часть фуражиров, поднявшись на дерево, пробирается к концам веток и здесь, сцепившись челюстями и ножками, спускается до самой земли. По этим живым, легким цепочкам на дерево поднимаются остальные фуражиры. Ветер может, раскачав такую цепочку, забросить конец ее на соседнее дерево; тогда по этому подобию воздушного моста состав колонны переливается и на соседнюю крону. Орды кочующих муравьев, пользуясь своими мостами-цепочками, могут даже форсировать реки.

Так или иначе охотясь, кочевники все еще продолжают жить оседло. Один за другим проходят дни, а колонна не трогается с места. Созревшие в походе и ожидавшие покоя личинки в первые же часы стоянки окуклились и теперь крепко спят в коконах. Освободившиеся от переноски личинок рабочие влились в ряды фуражиров и с утроенной энергией добывают пищу.

Отдыхающая от утомительных маршей самка сытно кормится и быстро поправляется: за первую неделю отдыха брюшко ее увеличивается чуть ли не в пять раз.

Проходит еще день, и самка, которая в пору постоянных переходов не отложила ни одного яйца, начинает яйцекладку и сносит с каждым часом все больше яиц.

Это приводит к тому, что все большая и большая часть семьи поглощается заботами о воспитании бурно растущего потомства.

Наконец самка откладывает уже по четыре-пять тысяч яиц в день, то есть по три-четыре яйца в минуту.

Огромная свита муравьев водоворотом кипит вокруг, подхватывая через каждые пятнадцать — двадцать секунд новое яйцо.

Из яиц, отложенных ранее, уже начали вылупляться личинки, и забот у воспитателей становится все больше: личинки ненасытно прожорливы и требуют корма.

Все больше молодых личинок появляется в семье, прервавшей кочевки, все больше становится муравьев, которые жадно облизывают личинок и поедают выступающие на их теле выделения. Эти выделения оказывают сильное влияние на рабочих муравьев (к этому времени число их заметно увеличивается, так как они массами выходят из коконов).

Самка же, которую в заботах о невероятно быстро растущем потомстве муравьи стали кормить довольно скудно, совсем похудела и перестала откладывать яйца.

Личинки между тем успевают подрасти, и теперь уже чуть ли не вся масса рабочих занята их кормежкой и облизыванием.

Наступает день, когда вылупились последние муравьи.

И вот на привале остается только груда пустых коконов.

Полоса временной оседлости кончилась. Вновь настала пора ежедневных переходов и маршей.

Не отсутствие корма в районе привала погнало семью в дорогу, а появление большого числа личинок.

Коконы опустели и не удерживают больше колонну на месте.

Теперь кочевки будут продолжаться до тех пор, пока личинки, поспевая для окукливания, не перестанут кормить своих носильщиков выделениями, поддерживающими в муравьях охоту к ежесуточной перемене мест.

Но ведь личинки, о которых до сих пор шла речь, — это только будущие рабочие разных размеров и солдаты. А откуда же берутся в семье кочевников самки и самцы?

Их появление связано с сезоном. В самом начале засушливой поры года из яиц, откладываемых на очередном привале, вместе с другими муравьями выводятся сотни две-три самцов и несколько самок, из которых, как правило, сохраняется только одна. Появление ее приводит после длинной цепи событий к делению семьи. При этом часть колонны с новой маткой снимается с места и уходит, а оставшаяся половина со старой следует своим курсом.

Прежде чем закончить рассказ об этих воинственных бездомных племенах муравьев, полезно вспомнить один опыт.

Несколько пригоршней муравьев-кочевников стряхнули на лабораторную арену и отсюда перегнали на край огромной миски с водой.

Здесь муравьев предоставили самим себе, и они, покоряясь своей природе, правильно построились в колонну и пошли. Они пошли по краю миски, соблюдая все правила муравьиного марша — с разведчиками во главе, с конвоем по бокам, с рабочими муравьями между ними. Они шли чуть не в ножку по ровному краю миски, причем задние муравьи замечательно повторяли все углы поворотов передних, а крайние правые двигались, определенно равняясь налево.

Так продолжалось полчаса, час, два часа, пять часов, десять, тридцать, сорок…

Бессмысленный, но правильный, никчемный, но безудержный поход кочевников говорил об одновременно мудрой и тупой, инстинктивной основе поведения муравьев.

В то же время этот простенький опыт приоткрыл еще раз завесу над природой силы, которая тысячи и тысячи особей сплачивает в семью-колонну, действующую как единое целое.

ОМЕЛА, ЯБЛОНЯ И МУРАВЬИ

КРУПНЫЕ красные с коричневым или черным брюшком кровавые муравьи Формика сангвинеа вполне отчетливо отличаются от муравьев Формика фуска — заметно меньших и к тому же черных. Двухцветные сангвинеа и черные фуска весьма не похожи друг на друга. Поэтому сразу бросается в глаза, что вместе с крупными двухцветными во многих гнездах встречается иногда довольно много мелких черных муравьев, причем именно черные строят здесь ходы и камеры, ухаживают за личинками, кормят взрослых. Они кормят не только друг друга, но и двухцветных муравьев.

И вот еще что заметно: в гнездах вместе с сангвинеа могут находиться не только разные количества рабочих фуска, но и их куколки.

Находка чужих муравьев в гнездах кровавых муравьев сангвинеа — никак не редкость, однако и не правило. В гнездах же муравьев-амазонок вида Полиергус руфесценс чужие муравьи обнаруживаются неизменно.

Без чужих муравьев амазонки Полиергус не живут. Но и здесь бывают лишь чужие взрослые рабочие и куколки^ а личинок их никогда не находят.

Откуда же берутся в гнездах кровавых или амазонок чужие куколки и рабочие?

Чтобы найти ответ на этот вопрос, надо взять на заметку несколько гнезд сангвинеа или руфесценс. И вот что раньше или позже открывается взору терпеливого наблюдателя.

В один из теплых летних дней муравьи, выбегающие из гнезда, собираются группами и, сбившись в колонну, отправляются в поход.

В колонне может быть от сотни до тысячи, даже до двух тысяч насекомых. Скорость движения их зависит не только от условий местности, но и от температуры: чем жарче, тем быстрее идут муравьи.

В походе муравьи часто и на редкость ловко и быстро чистятся, протирая не только антенны и ножки, но и все тело. При этом очищаются дыхальца (иначе дыхание не будет свободным), сочленения тела и ножек (иначе подвижность членов ограничится), а главное, поры антенн (острота обоняния так важна во время охоты!).

Похоже, что направление марша определяется небольшими группами особенно энергичных насекомых, которые увлекают остальных своим примером.

Иногда авангард, убежавший далеко вперед и оторвавшийся от основной массы, поджидает, пока подтянутся остальные, и только после этого продолжает путь.

Отойдя от своего гнезда довольно далеко, муравьи могут иногда и вернуться или, остановившись, отделить отряд, который быстро исчезает впереди. Пока он отсутствует, оставшиеся на месте вяло шевелятся или даже делаются совсем неподвижными. Когда уходившие (возможно, это разведчики) возвращаются из поисков, они, не задерживаясь, спешат в свое гнездо, увлекая за собой всю колонну.

Теперь за этим муравейником надо установить постоянное наблюдение. Сплошь и рядом уже назавтра — и обычно в то же время, что накануне, или чуть раньше — из гнезда выбегает такое же или даже большее количество муравьев, которые снова собираются в колонну.

Если не упустить их из виду, а это иногда совсем не просто, хотя бы потому, что колонна может просочиться сквозь какую-нибудь трещину в высоком заборе, то в конце концов выяснится, что муравьи идут к гнезду фуска. Достигнув цели, они с ходу атакуют гнездо, врываются в него и вскоре выбегают на поверхность с куколками фуска в челюстях. Отбиваясь от преследующих их хозяев, грабители легко уносят добычу и добираются домой раза в два быстрее, чем без груза.

И кровавые и амазонки часто даже не вносят куколок в гнездо, а, бросив их где-нибудь в тени, вновь спешат к подвергшемуся нападению муравейнику и успевают вынести оттуда еще какое-то количество коконов.

Все это куколки только рабочих. Если какой-нибудь муравей из числа атаковавших чужое гнездо и потащит куколку самца или самки, то раньше или позже бросит ее в пути.

Возможно, дело просто в том, что куколки и самок и самцов фуска крупнее, чем куколки рабочих, и плохо держатся в челюстях у грабителей. Нести же их под грудью муравьи-амазонки совершенно неспособны: ножки у них короткие и посадка тела слишком низкая. Зато для переноски куколок рабочих фуска амазонки приспособлены прекрасно.

Набегам вроде описанного могут подвергаться не только муравейники черного фуска, но и гнезда краснощеких руфибарбис. Эти встречают неприятеля совсем не так, как фуска.

Отбиваясь от нападающих и прорываясь сквозь их ряды, тысячи руфибарбис покидают гнездо, унося в челюстях кто кокон, кто личинку. До конца всех событий они оставляют их где-нибудь в сторонке, под листом, в тени травы. Другие, выбежав из гнезда без груза, вступают в единоборство с амазонками, а тех, которые все же прорвались в подземные камеры и похищают оттуда куколок, перехватывают, стараясь отнять у них добычу.

Сражение идет не только на поверхности муравейника, но, как показали наблюдения в стеклянных гнездах, и внутри.

Многие руфибарбис впиваются в похищенный кокон, не уступая его добром. Иные энергично преследуют захватчиков: даже на полпути к муравейнику амазонок все еще видны сражающиеся группы. Схватки нередко кончаются тем, что амазонка точным ударом челюстей обезглавливает краснощекого и уносит трофейный кокон вместе с впившейся в него головой погибшего, но не сдававшегося защитника гнезда.

Раз уже речь зашла о том, как поставлена у атакуемых муравьев оборона, надо сказать и о тактике нападающих. Охотясь за куколками, они способны маневрировать — и выжидать, и отступать. Оторвавшиеся же от колонны одиночки, если даже они окружены противником, не делают попыток к бегству, не прячутся, а наоборот, навлекая на себя множество защитников гнезда, в схватке с ними погибают. Тем временем основные силы уходят с трофеями.

Бой длится обычно недолго.

Проходит несколько минут после начала нападения, и все утихает: амазонки с захваченными куколками ушли, а краснощекие возвращаются в разоренное гнездо, снося в него спасенный расплод.

Водящийся в Сальских степях, вблизи Маныча, другой муравей-грабитель— Россомирмекс — днем в солнечные часы никаких походов не совершает. В это время муравьев Россомирмекс вообще не видно: они появляются лишь к вечеру, когда спадает жара. Первыми из гнезд показываются солдаты. После короткой пробежки они снова ныряют в подземелье и затем выбегают уже попарно, причем один сразу же оседлывает другого. Несомые обвивают несущих брюшком и так тесно прижимают оба усика и все шесть ножек, что становятся почти незаметными.

Десятки пар цепочками движутся в сторону облюбованного чужого гнезда.

Обычно Россомирмекс нападает на муравейники Проформика назута.

Если во время похода теряется направление, парочки распадаются, муравьи спешиваются и в поисках пути, рассыпаясь направо и налево, обшаривают все щели. Едва гнездо найдено, захватчики, быстро подавляя сопротивление хозяев, прорываются внутрь и вскоре уходят с коконами муравьев Проформика. На этот раз все Россомирмекс движутся пешим порядком, неся в жвалах добычу.

Итак, набег успешно закончен, чужие куколки доставлены домой и брошены в подземные камеры. Здесь они долеживают свой срок, после которого из них выйдут рабочие муравьи. Едва успев окрепнуть, эти муравьи без промедления принимаются за дело.

И вот рабочие фуска, руфибарбис чинят и строят ходы и камеры не родного для них гнезда; кормят муравьев и личинок другого вида, моют их; переносят грузы; если требуется, обороняют от врагов муравейник и, опять же если требуется, переносят при переселениях гнездо с одного места на другое.

Короче говоря, хотя им и приходится отдавать силы не своему виду, хотя их жизнь служит процветанию и размножению вида исконных его врагов, и фуска и руфибарбис, выйдя на свет из коконов в камерах чужого гнезда, ведут себя здесь как дома.

Сами же хозяева гнезда, которые, охотясь за чужими куколками, проявили столько силы, сноровки и решительности, в мирных, домашних условиях часто оказываются совершенно малодеятельными и не приспособленными к самостоятельной жизни.

Когда в гнездах муравьев-амазонок имеются рабочие муравьи и куколки фуска, или руфибарбис, или цинереа, или гагатес, а то даже двух-трех видов сразу, амазонки процветают. Сами же по себе эти муравьи до того беспомощны, что, если изолировать их, даже снабдив в изобилии лучшим кормом и оставив около них личинок и куколок, которые должны бы побуждать их к деятельности, они все равно ничего не сделают, не смогут даже кормиться и в конце концов погибнут от голода.

Стоит пустить в эту группу хотя бы одного Формика фуска, как он сейчас же, ощупав муравьев-амазонок антеннами, примется за работу: того накормит, этого отнесет в сторону, позаботится о личинках, приведет все в порядок. Очень любопытно, что на прикосновение чужеродного фуска хозяева гнезда отвечают так, как если бы они скрещивали антенны со своими собратьями.

Весьма поучительно познакомиться с тем, как изложенные здесь факты описывались в старых книгах. Почти во всех, словно о чем-то само собой разумеющемся, идет речь о кровопролитных войнах муравьев, о воинственных и властных муравьях-рабовладельцах и о муравьях-рабах, которые до смерти преданы своим господам. Во многих — чаще заморских — сочинениях по разным поводам повторяется, что муравьи-рабы — «черные», «черномазые», что муравьи, рождающиеся под чужим кровом, не сознают своего положения и счастливы не меньше, чем на свободе.

Нетрудно сообразить, кому на руку вымыслы о муравьях — завоевателях чужих гнезд, о благоденствующих муравьях-рабах, о благородных муравьях-рабовладельцах. Вот уж подлинно сказки для взрослых, сказки на потребу реакционерам и колонизаторам, владельцам плантаций и расистам-негроненавистникам! Их, конечно, вполне устраивает такая игра воображения. Они, конечно, не прочь бы найти в природе какое-нибудь подобие империалистических войн, какую-нибудь видимость невольничества…

Нет нужды строить догадки насчет того, сознают ли муравьи свое положение и насколько они могут быть счастливы вообще и в гнезде чужого вида в частности. Но нельзя не задуматься над тем, как глубоко могут проникать в науку старые, рожденные в мире прошлого, взгляды и представления.

Но как же понимать все эти муравьиные походы, что в самом деле представляют собой «муравьи-господа» и «муравьи-рабы»?

«Мы видим чудесные приспособления везде и в любой части органического мира», — писал Чарлз Дарвин, приводя в качестве примера, в частности, омелу, селящуюся на ветвях яблони и питающуюся ее соками.

Разве не копию отношений между омелой и яблоней находим мы в жизненном укладе видов Полиергус руфесценс и Формика фуска? Почему же и это явление не назвать тем же словом — паразитизм!

Кровавые муравьи и муравьи-амазонки действительно паразитируют на муравьях фуска. Правда, это не такой шаблонный случай, какой можно наблюдать, когда паразит, вступив в соприкосновение с питающим его организмом, остается жить в нем или на нем, как это происходит с омелой на ветвях яблони. В случае с муравьями паразит (амазонки) сам добывает и доставляет в свое гнездо питающий его организм (фуска), за счет которого растет и развивается семья паразита.

Для науки эти случаи чрезвычайно интересны. Интересно, что существуют виды насекомых, которые сами для себя корм не добывают, а целиком и полностью воспитываются на корме, добываемом другим видом. Интересно, что два разных вида могут объединяться в одно целое. Интересно, что в роли паразита выступают не просто отдельные насекомые, а масса их, целая семья, и что у одних видов она живет за чужой счет только временно и частично, а у других требует постоянного подкрепления чужими силами.

Но пора уже покончить с рассмотрением подобных картин из мира муравьев. Тем более, что, кроме хищничества и паразитизма, здесь имеется множество других форм связей, при которых два вида обеспечивают друг другу жизненно важные услуги. Это взаимопомощь разных видов, «симбиоз — мирная ассоциация, основанная на взаимной пользе», как разъяснял К. А. Тимирязев.

И он при этом добавлял: «Нам так прожужжали уши словом «борьба», к тому же понимаемым совершенно превратно, в самом грубом, узком смысле, что как-то особенно отрадно остановиться мыслью на этом мирном уголке природы, где два бессознательных существа подают пример разумного союза, направленного к обоюдной пользе».

Познакомимся же с этими примерами разумного союза бессознательных существ.

СЛАДКИЕ ДОЖДИ И МУЧНИСТАЯ РОСА

ОДНАЖДЫ на тихом и глухом пустыре, заросшем сорняками, начата была необычная перепись на десяти кустах бодяка болотного. Кусты самым тщательным образом обследовали от основания до верхушки, сквозь лупу осматривали каждый сантиметр стебля, каждый листок, каждое углубление в пазухе при листовом черешке.

Не только жучок или улитка, но и любая тля, любая листоблошка, самая крохотная гусеница или кладка яиц, обнаруженные при осмотре, брались на учет.

Одновременно осторожно срезали несколько растений крапивы. Каждое по частям сложили в плотно закрываемые стеклянные посудины и унесли для исследования в лабораторию. Так же доставили туда цветки едкого лютика, лапчатки, поповника, одуванчика. На опушке леса срезали в разных частях кроны листья липы, дуба, осины, клена, березы и тут же на месте их изучали.

И снова каждое яйцо, каждую личинку, каждую куколку, каждое насекомое брали на учет.

В дневниках постепенно росли записи, рассказывающие о том, как изменялась с весны до осени населенность каждого растения.

В мае на бодяке обнаружили несколько тлей. Через месяц их были сотни. Впившись хоботками в тыльную сторону листьев, они, не двигаясь с места, сосали соки растения, росли и размножались на глазах у наблюдателей. Потом на бодяке появились личинки мухи и журчалки, которые заметно поубавили число тлей. Затем на некоторых растениях были обнаружены моллюски.

Каждую крохотную раковинку пометили цветным карандашом и таким образом выяснили, что моллюски по нескольку дней проводили на одном растении. Медленно ползли они по листьям, оставляя на них блестящий влажный след.

Цикадок, конечно, не метили: к цикадке стоит руку протянуть, как она подожмет ножки и упадет, словно мертвая. Но по естественным приметам не раз удавалось обнаружить таких, которые целыми днями сосали корм на одном и том же листе.

В середине августа на бодяках появились личинки божьей коровки. За каких-нибудь три дня они полностью очистили стебли от тлей и принялись за журчалок, которых дня через два тоже уничтожили.

Когда в конце лета произвели заключительные подсчеты, оказалось, что большинство обитателей обследованных растений, бодяка например, составляли тли; в венчиках цветков, где обследования неизменно обнаруживали тоже немало насекомых разных видов, больше всего было трипсов и опять-таки тлей.

Наряду с постоянными обитателями взятого под наблюдение уголка здесь учитывали и временных посетителей, вроде ящериц, шмелей, стрекоз. Среди всех захожих и залетных гостей на первом месте по числу визитов стояли муравьи.

Из дальнейшего ясно станет, почему муравьи усерднее других насекомых посещали участок. Но до этого следует разобрать другой вопрос: почему именно тли превзошли по численности всех остальных насекомых, обитающих на растениях?

Тли так беспомощны и так малы — всего от полумиллиметра до 5–6 миллиметров… Кажется, на целом свете не найти существ более безобидных и беззащитных, более кротких и нежных. До этой живой капельки, одетой только в полупрозрачную хитиновую оболочку, лучше не дотрагиваться. Достаточно неосторожно прикоснуться к ней — и она исчезнет, оставляя еле заметный след на пальцах и на листочке или стебельке.

И ведь не только в беззащитности покровов сквозит, если присмотреться, полнейшая неприспособленность тли к самообороне.

Рот ее не может нанести никакого ущерба другому существу: ей просто нечем прокусывать оболочки тела противника. Ротовое устройство тли годно только для того, чтобы сосать сок из растений.

Тля, сидящая на листе, время от времени выделяет маленькую светлую каплю. Это не яд, не какая-нибудь обжигающая жидкость, не источник отпугивающего запаха. Это остатки пищи — раствор не усвоенных тлей Сахаров. Резким движением задних ног, похожим на ляганье, тля отбрасывает эту сладкую каплю подальше от себя. Насекомое слишком долго остается на одном месте, и если бы оно не отшвыривало отбросы, то просто утонуло бы в них.

Семейство тлей, насчитывающее несколько сот видов, питается на многих тысячах видов растений.

Зеленоватые удлиненные тли обнаруживаются под листьями и на побегах роз; мелкие, как бусинки, тли салатного цвета живут на яблоне, груше, айве; темно-серые и коричневые — на березе; черные — на клене. На хвойных питаются виды длинноногих толстых лахнусов. На маке, на лебеде, на свекле, на бобах живут одни тли, на травянистых злаках — другие…

Сплошной сыпью могут покрывать тли концы молодых веточек, вершинки стебельков, нижнюю сторону листьев, даже корни. Впившись буравами колющих щетинок хоботка в растительную ткань, в сосуды проводящей системы, эти крохотные создания постепенно разбухают от распирающего их сока.

О количестве пищи, поглощаемой насекомым, можно судить по такому примеру: тля, сосущая соки липы, выделяет за день почти 25 миллиграммов капель — в несколько раз больше, чем весит сама.

Именно из этих сладких и клейких брызг рождаются те медвяные росы, которыми летом бывает умыта листва деревьев, кустарникового подлеска, трав. Тяжелые, густые капли вырастают по краям листьев и, то и дело срываясь, падают на растения нижнего яруса, на траву, на землю.

Сладкий дождь из разбрызгиваемых тлей отбросов иной раз по нескольку дней подряд моросит в рощах, дубравах и лесах. Листья темнеют от липкой влаги и, как мукой, осыпаются сбрасываемыми при линьке «рубашками» молодых тлей. Их бывает так много и листья покрываются ими на такой обширной площади, что эта «мучнистая роса» может показаться разновидностью атмосферных осадков.

В мире насекомых у тлей имеется несчетное количество врагов. Молодых и старых тлей выпивают и поедают различные жуки, клещи и хищные личинки цветочных мух, личинки и взрослые особи божьих коровок, личинки золотоглазок, не без основания прозванные «тлиными львами». Наездники паразитируют внутри тела тлей. Крылатых тлей, запутавшихся в паутине, выпивают всевозможные паучки и пауки. И, несмотря на все это, молодые побеги и листья деревьев и кустарников, многолетних и однолетних растений разных видов, родов и семейств бывают осыпаны мириадами тлей.

Что же, в конце концов, дает возможность существовать беззащитным тлям, несмотря на то что они уничтожаются столькими и столь разнообразными врагами?

Подсчитано, что крохотная, не больше макового зернышка, беззащитная самка тли способна в короткий срок размножиться так, что потомство ее могло бы затопить всю Землю океаном шестиногих капель с хоботками.

Строго говоря, тля и не так уж плодовита. Известно достаточно насекомых, самки которых оставляют потомство, в сотни раз более многочисленное. Тли держатся не числом потомков одной самки, а количеством ежегодно рождающихся поколений, темпами созревания насекомых.

Уже раскрыто несколько, один хитрее другого, секретов скорости размножения тлей.

Во-первых, в отличие от большинства других живых существ, неизменно производящих на свет потомство двух полов, у тли почти все сменяющиеся в течение весны и лета поколения состоят сплошь из одних только самок.

Во-вторых, также в отличие от большинства известных науке видов, тли производят на свет самок, каждая из которых рождается способной сразу продолжать свой род. Многие тли размножаются живорождением, а если и яйцами, то так, что из яйца сразу выклевывается взрослое насекомое. Развитие каждого поколения идет необычайно быстро. Говорят же, что тля, которая родилась утром, к вечеру успевает стать бабушкой.

Все это верно, но в биологии тлей есть еще одна особенность, поддерживающая их существование. Эта особенность заключается в их связи с муравьями, которые, как уже отмечалось, были наиболее усердными посетителями участка на пустыре.

Однако о связях муравьев с тлями следует рассказать подробнее.

ТЛИ И ПРОЧАЯ ЖИВНОСТЬ МУРАВЕЙНИКОВ

ПЕРВЫЕ более или менее теплые солнечные дни приходятся в Крыму на конец марта — начало апреля. Если в это время быстро открыть гнездо Лазиусов, то даже опытный глаз не всегда и не сразу заметит среди лихорадочно мечущихся темных муравьев медленное шевеление неуклюжих тлей.

Раскопки обнаруживают тлей в муравейниках многих видов.

Неудивительно найти в почве червя или вооруженную мощными роющими ногами медведку, но тля с ее беззащитным, прозрачным, голым тельцем, иногда с блестящими нежными крылышками, — как она здесь существует?

В поисках разгадки последим в начале весны, едва сойдет снег, за отмеченной с прошлого года площадочкой, на которой были выходы муравьиного гнезда.

Надо, конечно, запастись терпением. В конце концов удается увидеть, как на ровной, уплотненной дождем поверхности появляются первые, постепенно растущие отверстия. Кто-то невидимый выбрасывает через них из-под земли темные влажные крупинки, хорошо заметные на посеревшей сухой почве.

Наконец из одного выхода выбегает муравей, за ним — другой, третий… Назавтра число открытых ходов возрастает, и вскоре от них прокладываются дороги к ближайшим березам. И вот уже шестиногие разведчики поднимаются по белокорым стволам, спешат по веткам, переходя от почки к почке, антеннами потрагивают гладкое одеяние побегов.

В начале апреля на дереве распускаются первые клейкие листики, совсем махонькие, но уже похожие на настоящие березовые листья.

Муравьи с утра на дереве! Весь день торопятся они вверх и вниз по стволу, ощупывают листок за листком, перебегают по веткам выше и дальше, потом возвращаются, чтобы начать изучение дерева снова. Лишь к заходу солнца, обследовав всю крону, спускаются по стволу последние разведчики.

Назавтра или через день в жаркий послеполуденный час из воронки главного хода вслед за муравьями поднимается, медленно двигаясь по склону, крупная тля. Ее сопровождает быстрый муравей. Затем из воронки выходят еще тли, также охраняемые муравьями. Пробыв недолго на воздухе, все они возвращаются под землю… А через день-два их выход под открытое небо оказывается уже не кратковременной прогулкой, а окончательным переселением из подземелья. И вот на многих раскрывшихся почках березы шевелятся бескрылые тли, каждую из которых караулит крупный муравей.

Если такого муравья утром пометить на посту, то ого же можно вторично опознать здесь вечером, хотя бы было уже темно и ветрено. Однако на следующее утро на дереве может не оказаться ни муравья, ни тлей, которые были здесь ночью. Днем тли опять появляются, а ночью снова как сквозь землю проваливаются.

В общем, примерно так оно и есть: муравьи действительно уносят тлей под землю.

Редко кому не доводилось видеть кошку, несущую слепого котенка, или собаку со щенком в зубах. Как ни привычно это зрелище, наблюдая его, всегда скрываешь в глубине души растерянное удивление: у кого они могли научиться этому?

А здесь муравей несет в челюстях тлю. Он снял ее с ветки и невредимой доставляет в подземные галереи гнезда.

Тля, которую тащит муравей, поджала ножки и лежит в челюстях недвижимо, как мертвая. Не сразу даже удается заметить, что она живая. Отнять ее у муравья не просто: он держит насекомое крепко и не намерен выпускать. Только если чем-нибудь прижать его, не давая самому двигаться, он раскроет челюсти, и тогда казавшаяся мертвой тля внезапно оживает и убегает со всей прытью, на какую способно это неповоротливое создание.

Перенос тлей муравьями можно наблюдать весной накануне холодной ночи или летом среди дня перед непогодой, а то и в самую лучшую погоду, но когда ветка настолько перенаселена сосущими ее тлями, что муравьи перебрасывают своих подопечных на другие, еще свободные ветки и даже на другие деревья.

Лишь после того как окончательно и устойчиво потеплеет, тли выпускаются «на волю». Впрочем, не совсем на волю.

На низкой яблоньке, в кроне которой можно свободно рассмотреть со всех сторон любую ветку и у подножия которой хорошо видны выходы гнезда черных муравьев Лазиус, одна из веточек помечена желтой краской. Муравей, охраняющий на этой ветке большую зеленую тлю, также помечен желтой краской.

Теперь нетрудно убедиться, что тли не бродят по дереву как попало: муравьи по многу дней подряд стерегут одних и тех же тлей, не выпуская их из-под надзора.

Охраняемая муравьем тля недолго остается одинокой. Но еще прежде чем появилось на свет первое поколение ее потомства, она прокалывает длинной щетинкой хоботка оболочку растения, проникает в его ситовидные трубки и принимается сосать богатые сахарами соки. Ее пастух время от времени подходит к ней и то одним, то другим усиком касается ее брюшка. Здесь следует сказать, что, по мнению многих натуралистов, у тех видов тлей, которые не выделяют воска, конец брюшка, внешний его вид сзади, имеет в общем нечто сходное с лицевой частью головы муравья. Анальный хвостик их похож на муравьиную нижнюю губу, а отходящие по бокам хвостика сифоны расположены подобно муравьиным щупикам. Сходство еще более усиливается тем, что при приближении муравья тля поднимает кончик брюшка и скрещивает свои особым образом движущиеся задние конечности с антеннами муравья. У тех же тлей, которые выделяют воск, конец брюшка всегда прикрыт бесформенной восковой маской; и сколько бы медвяной росы они ни выделяли, муравьи не обращают на них никакого внимания.

Для тли, как и для муравьев-привратников, закрывающих головой вход в гнездо, прикосновение антенны к сифонам имеет особую силу. Конец брюшка тли можно сколько угодно щекотать иголкой, перышком, щетинкой, волоском, — она никак не реагирует на подделку муравьиного приглашения. Прикосновение же антенны действует безошибочно: тля выделяет сладкую каплю, а муравей сразу подбирает ее язычком.

Наполнив зобик, муравей покидает тлей и направляется к гнезду, но обычно не доходит до него. Встретив по дороге собрата, он скрещивает с ним антенны так, что тот замирает в ожидании и протягивает в ответ свой язычок.

Отдав встречному сладкую ношу, муравей с опустошенным зобиком возвращается к тлям, а получивший корм поворачивает и спешит к гнезду.

Если возле тлей нет муравьев, то они резким движением задних ножек отбрасывают выделяемые ими капли. Если же дерево постоянно посещается муравьиными фуражирами, тли определенно ждут сборщиков медвяной росы, пади.

Названию, которое Линней присвоил тле, «Формикарум вакка», то есть «Муравьиная корова», как видим, нельзя отказать в меткости.

Существуют крылатые тли. Тонкие и блестящие крышёобразно сложенные крылышки их слишком длинны и мешают фуражирам подхватывать капельку. Облегчая себе задачу, муравьи без особых церемоний срезают крылья своих дойных кормилиц.

Сразу после восхода солнца, едва развеется утренняя прохлада, первые муравьи выбегают на проторенную дорогу к растениям, на которых живут тли. Пройдет немного времени— и параллельным курсом потянется к гнезду цепь фуражиров с полными зобиками.

Удобнее всего наблюдать эти встречные потоки на стволах деревьев: муравьи спешат вверх за кормом и движутся с кормом вниз. И на глаз заметно, что возвращающиеся — округлее, крупнее. Можно собрать и взвесить сотню тех и других. Разница в весе легко обнаруживается на простеньких лабораторных весах.

Густой сыпью покрыв верхушку побега и пазухи листьев, тли сосут свой корм, муравьи же полностью поглощены сбором капель На атласном фоне молодого побега среди массы бескрылых тлей резко выделяются темные контуры муравья, который ударами усиков поторапливает одно из насекомых.

И вдруг что-то изменилось в этом мирном пейзаже.

Божья коровка — округлая, лакированная, красная в черных крапинках горошина на тонких ножках — еще довольно далеко, но муравей уже прервал доение и поднял антенны.

Доберись божья коровка до тлей, им несдобровать: благочестиво именуемый хищник — отчаянный обжора и способен истребить массу тлей. Но муравьи не допустят этого. Совсем как пастухи, заметившие волка, бросаются они защищать свое стадо…

Круто повернув, первый кидается, перебегая по телам тлей навстречу врагу. Вынырнувший с нижней стороны листка и стремглав бегущий вдогонку за божьей коровкой второй муравей атакует ее сзади. Еще откуда-то появляется третий, четвертый… Мгновение — и не успела божья коровка приподнять надкрылья и расправить крылышки, чтобы взлететь, как муравьи уже вцепились в нее, и хотя один извивается, схваченный ее сильными челюстями, другие грызут ей ножки. Лишь после того как хищник отступит, все приходит в норму.

Теперь муравьям не нужно особенно тормошить тлей. Достаточно первого прикосновения усиком, чтобы появилась капля: пока муравьев не было, тли и попыток не делали отбрасывать выделения.

Муравьиная охрана спасает тлей от многих невзгод и напастей не только на земле.

Чтобы убедиться в этом, достаточно заглянуть под землю, не слишком глубоко разумеется, а хотя бы на глубину расположения корней, на которых обитают тли. Надо, однако, сделать это так, чтобы не потревожить нежных насекомых.

Самое лучшее прорастить в стеклянных трубках несколько растеньиц полыни, а когда корни настолько разовьются, что начнут прилегать к стеклу, трубки надо пристроить невдалеке от муравейников Лазиус нигер или Лазиус алиенус и присыпать сверху землей.

Через некоторое время, сгребая с трубок прикрывающую землю, можно видеть все, что делают там муравьи: как они доставляют крылатых самок тлей под землю и сажают на корни; как отгрызают затем ненужные более тлям крылья; как регулярно отсасывают выделяемые тлями капельки.

Добавим ко всему рассказанному, что муравьи защищают тлей не только от других насекомых, но и от других муравьев.

Низкую яблоньку, которая уже упоминалась и на которой одна из веточек была помечена желтой краской, однажды атаковали красные муравьи, попытавшиеся пробиться к тлям. Черные муравьи не отступили, множество их окружило основание ствола, не давая хода красным. От гнезда к месту столкновения стягивались поднятые по тревоге подкрепления.

Такие сражения можно наблюдать и вокруг чертополоха, на котором обитают черные тли (их посещают красные муравьи), и у основания молодой сосны, где живут тли-лахнусы…

После всего, о чем здесь шла речь, уже не может показаться слишком удивительным, что муравьи, оберегая своих тлей, содержат тлиных самок в муравейниках и что тлиные самки в муравейниках откладывают яйца. Муравьи — и не одного вида— сохраняют живыми тлей и их яйца, облизывают их, прячут от избыточной сырости или сухости, от жары или холода, от хищников.

Мало того, летом муравьи укрывают тлей в специальных сооружениях. Вот молочайник, у которого на середине стебля словно небольшой шарообразный нарост. Нарост этот полый. Он склеен из комочков земли и песка. Внизу оставлено узкое отверстие, которое служит для муравьев ходом. Спустившись по стеблю наземь, муравьи пробираются от молочайника к своему гнезду.

Если вскрыть построенный муравьями шар-нарост, взору представятся гладкие стены маленькой сводчатой землянки, под защитой которой ютится многочисленная колония тлей Афис эуфорбиа.

Землянки, выстраиваемые муравьями для тлей, относятся к числу тех явлений, которые часто остаются незамеченными. Обязательно надо хоть однажды увидеть это сооружение, надо хоть раз самому сделать это маленькое открытие, и тогда обнаружится, что оно даже и не такая уж редкость.

Покрытый песком кусочек травинки совсем невелик и ничем на вид не примечателен… В комочке земли на веточке дерева тоже, сдается, нет ничего особенного. Но если не полениться проследить за всем происходящим вокруг песчаного чехлика или земляного комочка, то вскоре становится понятно, что это не что иное, как «коровники» для тлей.

На подорожнике тля живет с весны под колосоносной частью стебля, а позже переходит под прикорневые листья. Муравьи часто используют листовые пластинки для укрытия тлей. Заземляя края широких листьев, муравьи увеличивают полость под ними, прокладывают к ним ходы извне…

На цикории муравьи сооружают для тлей небольшие песчаные трубки, охватывающие стебель и основание ветвлений.

Для тех тлей, что обитают на стволах деревьев, муравьи возводят своды из растительной трухи и древесной пыли.

Вокруг веток тополя довольно высоко над землей можно видеть склеенные из гнилой древесины полые колечки с отверстиями-ходами.

Стоит разрушить укрытие — и застигнутые врасплох тли пробуют бежать. Но длинные хоботки так глубоко впились в ткань растения, что сразу их не вытащить. Бросившиеся к своим тлям муравьи помогают им изо всех сил, и хоботок натягивается, как струна.

Итак, муравьи обороняют тлю не только от божьей коровки и других хищных видов. Землянки, навесы, сооружаемые над скоплениями тлей, — это тоже защита: защита от прямых лучей солнца, от ливня, от яйцеклада паразитов-наездников. И разумеется, хорошая защита от муравьев других видов.

Если разрушить сооружение, муравьи сразу уносят тлей в гнездо и возвращают их на место лишь после того, как землянка восстановлена.

Во многих отношениях интересны эти строения, но, пожалуй, самое любопытное в них то, что они разные, возводятся не по шаблону. Даже когда такие земляные укрытия для тлей сделаны муравьями одной семьи, рядом, на стеблях одного растения, и то они неодинаковы.

Связи муравьев с тлями не единственные в своем роде. Уже знакомые нам муравьи Экофилла смарагдина кормятся выделениями щитовок, сосущих листья. То же можно видеть у муравьев и гусениц чешуекрылых.

Одну такую недавно прослеженную австралийскими натуралистами и весьма живописную историю о муравьях и бабочке-голубянке стоит пересказать подробнее.

В начале лета самка голубянки откладывает в углубление у основания листового черешка акации десятка полтора-два яиц. Она перелетает затем на другое, на третье, на четвертое место, чтобы отложить яйца и здесь.

В это время сотни муравьев из ближайшего гнезда уже суетятся вокруг свежеотложенных яиц, бегут вверх и вниз по ветке. Они несут в челюстях песчинки и выкладывают из них над яйцами свод, который далее превращают в целое помещение. У входа, закрывая его головой, стоит муравей-страж.

Деревца акации покрываются иной раз сотнями таких сооружений.

Минует положенный срок — и из яиц вылупляются личинки.

По черешку листа сторожа выводят их на прогулку и охраняют, пока те грызут жировые тельца прилистников. К вечеру их гонят с пастбища обратно в землянку, а тех, что сбиваются с дороги, ударами усиков наставляют на верный путь.

Проходит несколько времени — и гусеницы подрастают, но, прежде чем они успевают стать завидной и заметной добычей для насекомоядных, выход из землянки оказывается для них настолько тесен, что они вовсе перестают выходить. Заботу об их кормлении берут на себя муравьи. Они выгрызают с нижней стороны листьев акации самые нежные участки ткани и этот корм доставляют в землянки.

Правда, теперь уже муравьи не только кормят, гусеничек, но и сами начинают лакомиться их выделениями. Они поглаживают усиками наросты и волоски на теле узниц, и те в ответ выделяют жадно слизываемые муравьями капельки. Вскоре за этими выделениями начинают приходить уже целые вереницы фуражиров. Но тут гусеницы окукливаются и, закутавшись в коконы, засыпают.

Казалось, дальнейшее уже не должно бы представлять интереса для муравьев, но они все-таки продолжают опекать куколок и снимают свою охрану только после того, как из коконов выйдут бабочки.

Подробности сожительства бабочки-голубянки с австралийскими муравьями довольно сходны с теми, которые обнаружены в биологии африканских бабочек того же семейства. Их серые с черными пятнами гусеницы, живущие в наростах на листьях акаций, тоже кормят муравьев сладкими выделениями своих желез.

Открыты и более сложные примеры. Муравьи опекают, например, гусениц некоторых видов бабочек Псекадина, непосредственно от которых ничем не пользуются. Но гусеницы бабочки питаются листьями воробейника: повреждая их, они вызывают «плач растения», а муравьи, не способные сами прокусывать листья, слизывают изливающийся сок…

Во всех изложенных в этой главе историях муравьи так или иначе связаны с разными растениями только через каких-нибудь насекомых, которые на этих растениях кормятся.

Не менее занятные истории открыты и в тех случаях, где посредником между муравьями и питающими их растениями служат грибы. Но с рассказом о них придется повременить.

КРОКОДИЛОВЫ СЛЕЗЫ, ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЬ, МУРАВЬИНОЕ СКОПИДОМСТВО

ЕЩЕ В НАЧАЛЕ книги было дано обещание рассмотреть басню о Стрекозе и Муравье. Этот классический сюжет начиная со времен Езопа не раз использован в произведениях баснописцев чуть ли не всех народов мира.

Приходится, однако, в конце концов заметить, что басни, по сути дела, ни за что ни про что ославили муравья, без всякого основания обвинив его в скаредности.

Немало повинен в этом и Иван Андреевич Крылов.

Почему стрекоза названа в знаменитой басне попрыгуньей, которая лето красное все пела? Разве может стрекоза петь? Да и какая она попрыгунья?

Поющая попрыгунья — это, если разобраться, скорее стрекочущий кузнечик.

У Езопа речь и идет о кузнечике, обратившемся за помощью к муравьям, которые, как сказано в басне, «в ясный зимний день просушивали зерна, собранные летом…».

Муравьи, собирающие летом зерна, действительно существуют. Примером могут служить муравьи-жнецы, о которых дальше рассказывается подробнее. Вполне возможно также, чтобы на юге, а в жаркой Греции и зимой в муравьином гнезде еще имелись запасы зерна, требующего подсушки. Но И. А. Крылов писал не о Греции; в условиях же русской равнины ни о просушивании корма на зиму, ни о зимнем просушивании корма и речи быть не может. Кроме того, муравьи в средних широтах ни растительного, ни животного корма на зиму вообще не запасают, так что и стрекозам, и кузнечикам здесь одинаково нечем поживиться.

Получается, что в природе не существует муравьев, которых можно было бы рассматривать как героев знаменитой басни.

Алчность, скопидомство, расчетливую запасливость муравьев можно, видимо, поставить в один ряд с мрачным карканьем-вещаньем черного ворона, последней лебединой песней или лицемерными крокодиловыми слезами.

Если бы беззаботной хищнице стрекозе или кузнечику имело смысл напрашиваться на иждивение к муравьям, то, во-первых, не на зиму, когда в их гнездах не бывает запасов, и, во-вторых, конечно, не к собирающим зерно муравьям-жнецам. Уж если и идти в гости, то летом — перед дождями, например, на время которых многие южные виды создают запасы корма; и идти, конечно, к муравьям, собирающим мед: он одинаково привлекателен и для вегетарианцев, и для хищников.

В муравейниках, как известно, нет тех ячеистых сотов, из которых состоит пчелиное гнездо, нет здесь и восковых горшков для меда: ни таких, какие имеются у американских пчел мелипон, ни таких, какие строят наши шмели. У муравьев в гнезде вообще не водится никакой посуды для жидкого корма. И однако же мед здесь бывает.

Осторожно разрывая летом муравейники некоторых видов, относящихся к родам Кампонотус или Формика, удается обнаружить хорошо запрятанные, уютные камеры, в которых рядами висят рабочие с нормальной головой и грудью, но чудовищно раздувшимся брюшком. Это живые муравьи.

Зобик, полный сладкого сока растений и сладких выделений тлей и кокцид, так распирает брюшко, что оно становится похоже на зрелую, почти прозрачную, просвечивающую между сегментами ягоду, иногда с крупную смородину величиной.

Сладкий корм, слитый в живой бурдюк, и называют муравьиным медом.

Если скормить семье, имеющей таких муравьев, цветной сироп, то брюшко хранителей корма становится — по цвету сиропа — розовым, голубым, желтым. Достаточно угостить ту же семью парочкой мух — и прозрачное содержимое брюшка живых бидонов замутится. Видимо, рецепты изготовления муравьиного меда не слишком строги.

Конечно, муравьиный мед отличается от пчелиного и бывает его в гнезде не так много, чтобы им можно было пользоваться до вешних дней, но все же это настоящий запас корма, которым семья может какое-то время поддерживать свое существование.

В Австралии, например, где в прошлом не было медоносных пчел, медовые муравьи до сих пор считаются у коренных обитателей страны лакомством.

Муравьиные гнезда тут зря не разоряют. У местных племен сохранились древние обряды, смысл которых сводится к охране муравейников. Зато в сезон сбора муравьиного меда на промысел выходят тысячи охотников с коробами или дублеными шкурами кенгуру, в которые складываются собираемые из многих гнезд съедобные медовые муравьи.

Муравьиный мед кисловат; возможно, это объясняется тем, что в нем есть легкая примесь муравьиной кислоты. Потребляют его в натуральном виде и изготовляют из него разные целебные и прохладительные напитки.

Медовых муравьев по сию пору собирают, и напитки из муравьиного меда делают не только в Австралии, но и в странах Центральной Америки. Что же, это лакомство не менее изысканное, чем сушеная саранча или те сухие отбросы обитающего на тамариске крохотного синайского червеца Трабутина маннипара, которые, согласно известным легендам, были когда-то объявлены манной небесной. Маннипара и значит «приготовляющая манну». Как видим, у народов некоторых зависимых стран питание даже с библейских времен не слишком усовершенствовалось.

Но вернемся к медовым муравьям.

Чтобы проследить, откуда они появляются, в стеклянное гнездо были в середине мая поселены примерно сто неразличимо похожих друг на друга рабочих уже известного нам отчасти вида Проформика назута и с ними двенадцать личинок. Матки в гнезде не было, не было и медовых муравьев.

Через сутки обитателей искусственного гнезда подкормили сладким сиропом. Насытившись до отказа, муравьи принялись обмениваться кормом. Взаимное кормление продолжалось весь день, и к вечеру стало заметно, что некоторые рабочие изрядно увеличились в размерах, брюшко их начало явно округляться. Назавтра это стало еще очевиднее: у одних рабочих муравьев брюшко продолжало расти, а у других даже уменьшилось.

Прошел еще день — и десяток или дюжина муравьев из взятой в опыт сотни сделались неповоротливыми, малоподвижными. Они были теперь раза в полтора крупнее самых крупных рабочих.

Когда, применив подкрашенный сироп, стали наблюдать сразу за несколькими медовыми муравьями, удалось подметить, что подкормка сливается не во все хранилища поровну: содержимое некоторых бурдюков оставалось по-прежнему бесцветным.

Но, как обильно ни кормили целое лето муравьев сахаром и белком, ни одного рабочего с разбухшим брюшком в искусственных гнездах к осени не осталось. Оно и понятно: ведь в природе муравьи только летом получают сладкий корм, а осенью, когда тли исчезают, приток углеводов в гнездо кончается. Видимо, у муравьев и выработалась сезонная способность накапливать жидкий корм.

Весной в гнездах появляются первые живые бурдюки, а в разгар лета в глубине муравейников можно найти уже ряды уцепившихся ножками за потолок, висящих, как окорока в коптильне, круглобрюхих медовых муравьев. Если какой-нибудь из них оборвется, он так и будет лежать; рабочие муравьи выпьют его и сложат корм в висящих.

Фуражир, вернувшись в гнездо, пробирается к голове медового муравья и, скрестив с ним антенны, передает ему принесенную порцию. Корм до тех пор сливается в утробу медового муравья, пока тот не перестанет его принимать.

В то время как фуражиры продолжают сносить пищу в гнездо и передавать ее на хранение своим разбухшим собратьям, остальные пользуются запасом. Подбегая то к одному, то к другому хранителю меда, они протягивают к нему усики и слизывают отрыгиваемую в ответ каплю.

Многие обитатели гнезда, как видим, скрещивают с медовым муравьем антенны, но значение этих прикосновений различно. В ответ на одни — корм принимается, заглатывается, в ответ на другие — отдается, отрыгивается.

Чего стоит медовый муравей как запас корма? Говорилось, что у Проформика назута такие муравьи невелики; но есть виды, у которых медом, содержащимся в зобике, можно прокормить по крайней мере сотню рабочих в течение чуть ли не десяти — пятнадцати дней. А в одном гнезде даже в средних широтах бывает и по нескольку десятков медовых муравьев.

Расстанемся теперь с гнездами, в которых живые муравьи хранят в зобиках углеводы, постепенно расходуемые в трудную пору, и заглянем в такие, где муравьи не просто хранят запасы, собранные вне дома, а постоянно выращивают у себя под землей концентрированный корм…

Но это уже тема следующей главы, в которой речь и идет об отношениях, связывающих муравьев с растительными видами не через насекомых, а через посредство растений же, в данном случае через грибы.

МУРАВЬИ-ЛИСТОРЕЗЫ

ВСЕ ИССЛЕДОВАТЕЛИ муравьев так или иначе отмечают, что только неистребимо буйная растительность тропических стран способна пропитать ненасытную породу муравьев-листорезов из рода Аттин.

Достаточно выразительна уже одна величина гнезд, сооружаемых этими муравьями: ходы и камеры охватывают иной раз десятки кубометров грунта.

Трехмерная паутина подземных сооружений бесконечно запутана, но внешние ее очертания, в общем, почти всегда напоминают яйцо, поставленное тупой вершиной кверху. Примерно в центре яйца находится надежнее всего защищенная камера с маткой. Во все стороны от нее прорыты ходы к устроенным вокруг камерам с пакетами яиц и личинок, а также к складам куколок. От этой части гнезда, заполненной подрастающими поколениями, разбегаются новые ходы, ведущие к еще более многочисленным и более просторным камерам, в которых зреет пища, потребляемая всей семьей. Сердцевина с маткой и ее потомством окружена внешней кормовой оболочкой, подобно желтку, облегаемому в яйце белком.

Еще более сложен план наземных сооружений гнезда Аттин.

От высоких (нередко метровых) и массивных (иной раз они достигают и десятка метров в диаметре) насыпей, сооружаемых листорезами, разбегаются в разные стороны не широкие, но отчетливо заметные в траве тропинки.

Время, говорит венгерская пословица, и муравьиный след на камне отпечатает. От зари до зари — у части видов преимущественно ночью — движутся по своим трассам цепи рыжеватых голенастых муравьев с обрезками листьев в жвалах. Навстречу из гнезда беспрерывно выбегают другие, уже, видимо, оставившие свой груз дома.

Дороги, по которым движутся цепи листорезов, ведут от подножия насыпей, окружающих ходы в гнездо, к разбросанным вокруг деревьям.

Поднявшись на дерево, фуражиры — крупные муравьи с сильными, как у солдат, челюстями — добираются до листьев и всеми шестью ножками вцепляются в край пластинки. Постепенно описывая круг от места прикрепления, муравей жвалами, словно ножницами, выстригает кусок листа.

Зажав вырезанную пластинку в челюстях, листорез спешит с грузом вниз, на дорогу, по которой движутся другие фуражиры. И вот уже к горловинам ходов в гнездо текут живые зеленые ручейки из тысяч муравьев.

Парагвайские, бразильские, аргентинские листорезы начинают свои набеги с того, что наиболее крупные особи с самыми мощными челюстями, добравшись до кроны, принимаются перепиливать черешки листьев. Зеленый дождь проливается с дерева, сплошной слой листвы устилает землю.

К упавшим листьям подбегают чуть меньшие муравьи, которые острыми челюстями располосовывают зеленые пластинки на части. Другие листорезы из того же гнезда, уступающие в размерах и тем, что орудуют на дереве, и тем, что кромсают лист на земле, подхватывают обрезки и выбираются с ними на дорогу, включаясь в вереницу бегущих к гнезду носильщиков-тягачей.

Отрезок листа может весить больше, чем сам фуражир. Такой груз был бы для муравья в других условиях непосилен, но в русле тропки, выровненной и утоптанной ножками тысяч и тысяч листорезов, он быстро доставляется к цели.

Зажав в челюстях зеленый обрезок, листоносы бегут почти невидимые сверху: пластинка листка прикрывает каждого грузчика наподобие зонтика.

Недаром Аттины именуются также зонтичными муравьями.

Нешуточное это дело, когда такие муравьи нападают на плодовый сад. Огромные деревья с густыми кронами за одну ночь превращаются в черные, догола раздетые скелеты. И только наиболее чуткие сторожевые псы жалобно скулят, когда мимо них бесшумно скользят в темноте фуражиры, уносящие снятое с дерева зеленое одеяние.

Не просто было установить, куда поступают в подземном лабиринте Аттин свежие листья и что там с ними происходит.

Теперь все это уже известно.

Обрезки листьев, принесенные в гнездо и сданные здесь муравьям-приемщикам, сильно ими измельчаются.

Муравьи Акромирмекс, например, разрезают куски листьев на узкие полоски, а потом с поразительной сноровкой скребут, обдирают, разглаживают, укладывают, взбивают зеленую массу, очень ловко проделывая все операции челюстями и шестью ножками.

Измельченная зелень складывается по окраинным камерам гнезда. Влага, испаряющаяся из этой массы, и тепло, выделяемое ею, превращают темные подземные полости в подобие теплиц. В этих теплицах Аттины разводят грибы для собственного пропитания, обильно удобряя грядки, сложенные из листовой зелени.

Что значит «обильно удобряя»? Как это ни удивительно, сказанное следует понимать буквально: в камере муравей, держа передними ножками кусочек зеленой массы или комочек грибка, подносит его к концу брюшка, изгибающегося вперед, и при этом выделяет капельку, поглощаемую комочком. Этот момент известен теперь уже не только из рассказов и зарисовок наблюдателей, но удостоверен и четкими фотографиями, сделанными в искусственных гнездах.

Проходит немного времени — и удобренная почва подземной грядки в камере-парничке уже вся оплетена густой сетью гриба.

В одних муравейниках растут плесневые грибы, в других — шляпочные. Кстати, крохотный шляпочный гриб Розитес гонгилофора — дальний родич мухоморов — нигде, кроме как в гнездах листорезов, и не обнаружен.

Итак, зеленый поток, всасываемый гнездом листорезов и исчезающий в его чреве, представляет собой не корм и даже не сырье для изготовления корма, а лишь массу, на которой может быть выращен гриб.

Впрочем, не сам по себе гриб, вырастающий на грядке, служит пищей муравьям. Они его подрезают и обгрызают у основания, а отрезанные частицы бросают, так что те идут, в общем, только на удобрение грибницы. Выступающие же на срезах прозрачные капли жадно слизываются. Со временем на этих местах образуются наплывы — затвердения. Вскоре они покрывают грядку густой щеткой прозрачных булавообразных, похожих на крохотные ампулы, телец, богатых белком.

Подобные тельца называют (и название это прочно за ними закрепилось) муравьиными кольраби. Именно кольраби и есть главная пища листорезов и как бы конечная цель культуры гриба в муравейнике.

Так листовая зелень, еще недавно поглощавшая энергию солнечных лучей, преображается во мраке гнезда и, сливаясь с сыростью и теплом подземных ниш, порождает питательную массу, на которой вырастают новые поколения листорезов.

Уже говорилось, что зелень для набивки парниковых камер заготовляют муравьи самых больших размеров, а те, что помельче, разделывают зеленую массу внутри гнезда. Непосредственно с культурой гриба на грядке связаны самые мелкие муравьи. В густых зарослях грибницы, заполняющих камеры-чуланы, орудуют именно они. Прищипка грибницы, предотвращающая образование спороносцев, — их дело.

Самки муравьев Аттин чрезвычайно неспокойны и раздражительны. Помещенные в пробирку, они пробуют грызть стекло. Когда через пробирку, вынесенную из темноты, пропускают тонкий луч, они, проявляя крайнюю нетерпимость к свету, делают попытку атаковать луч, схватить и перепилить его жвалами.

Все это, однако, не помешало провести наблюдения, объяснившие, что происходит в новом чистеньком гнезде с грибковой закваской, которую принесла с собой молодая основательница гнезда.

Незадолго до ухода из родительского муравейника самка прячет кусочек грибницы в защечный мешок, как называют иногда подротовую сумку. Вернувшись после брачного полета, она устраивается в зародышевой камере, с которой начинается новая колония. Уже через день, выплюнув грибок и окропив его своими экскрементами (это тоже удалось впервые увидеть именно в искусственном гнезде с молодыми Аттинами), она принимается выхаживать грибницу.

К исходу второго месяца матка успевает отложить в зародышевой камере какое-то количество яиц, большинство которых, правда, сама же поедает. Но в конце концов какая-то часть яиц сохраняется и даже превращается в личинок.

Удобряемая грибная грядка в гнезде начинает разрастаться.

Самка прищипывает гриб жвалами, и к концу второго месяца по периферии грибницы появляются первые кольраби, которые матка ест сама, а частично скармливает личинкам: это существенное подспорье в трудном деле выхаживания членов будущей семьи. Вскоре они появляются на свет.

Первые поколения рабочих муравьев в гнезде, как всегда, представлены крошечными формами, лилипутами, но они как раз лучше всех приспособлены для ухода за грибницей. Муравьи-крошки свободно движутся в зарослях, удобрения наносят непосредственно на грядки, прищипку производят не только по краю, как самка, но и в центре. Гриб разрастается все быстрее, но сами муравьи-лилипуты еще не едят созревающие на местах прищипки кольраби, а довольствуются вытекающим из надкусов соком.

Они как бы приурочивают появление кольраби ко времени выхода из коконов своих молодых собратьев, значительно более крупных, обладающих более совершенным ротовым аппаратом, более сильными челюстями. Эти муравьи, подкрепив свои силы грибом, начинают прокладывать выход на волю.

В одном опыте первым фуражирам, вышедшим из гнезда, подбросили лепестки белой и желтой розы. Благодаря светлой окраске лепестков нетрудно было проследить за их судьбой и увидеть, как муравьи разрезали и перенесли лепестки в глубь гнезда, а здесь, разделав на мельчайшие кусочки, в конце концов уложили под грибницу.

Таким образом, выяснилось, что рабочие, впервые выходящие из гнезда, которое столько времени жило за счет собственных запасов, ищут не корм, не поживу… Нет, первая добыча первых фуражиров предназначена, оказывается, только для того, чтобы поддержать процесс, идущий в грядке. Добыча кладется как питание для грибницы. Это свежая порция органического удобрения.

Со временем вылазки фуражиров делаются все более регулярными. Грибной сад становится все пышнее, население муравейника растет, и самка мало-помалу освобождается от старых занятий. Она перестает обращать внимание на куколок, которых еще недавно переносила с места на место, затем отказывается от ухода и за старшими личинками. Вскоре все личинки полностью переходят на иждивение молодых рабочих муравьев. Справиться с выкормкой молодняка им помогает грибница, которая дает теперь столько корма, что вся колония быстро набирает силу.

Описываемые здесь особенности поведения муравьев, выращивающих корм в подземных грибоводнях, могут показаться диковинной сказкой. Но в конце концов это только еще один случай симбиоза, взаимопомощи двух видов.

В отношениях муравьев с тлями, со щитовками или с бабочками оба связанных взаимопомощью вида — насекомые. В отношениях муравьев-листорезов с родичем мухоморов взаимопомощь объединяет вид насекомого с видом гриба. В этом случае, как и в прежних, не одна, а обе стороны пользуются преимуществами сожительства.

Межвидовая взаимопомощь бывает иногда настолько многосторонней, что может, насквозь пронизав образ жизни двух видов, слить их как бы в один, и тогда двойственная природа подобного образования скрывается от прямого наблюдения. Немало пришлось потрудиться ученым, прежде чем они установили, что лишайник, например, — это не единый организм, а сожительство двух различных растительных созданий: гриба и водоросли.

На этом примере обоюдная польза сожительства особенно наглядна: зеленая водоросль питает гриб за счет углекислоты, усвоенной при содействии солнечного света, гриб доставляет водоросли минеральные соли, которые добывает, постепенно разрушая древесину и горные породы. В сухих условиях, когда водоросль обречена на гибель, ее поддерживает гриб. Когда нет органической пищи и гриб сам по себе был бы обречен, его кормит водоросль. И гриб и водоросль способны жить врозь, размножаться раздельно. Но на коре дерева или на гладкой скале, где не прожить ни грибу, ни водоросли, они могут процветать лишь в виде лишайника, который растет, развивается и размножается, как двуединое живое образование.

Итак, симбиоз взаимовыгоден. Существует ли такая обоюдная выгода и в отношениях муравьев с грибом?

Муравьям гриб, как мы видели, явно необходим. Но грибу какая польза от муравьев?

Обдумывая ответ на этот вопрос, вспомним, что Розитес гонгилофора, например, водится только в муравейниках листорезов и больше нигде не встречается. Видимо, именно здесь, в муравьином гнезде, гриб находит все необходимое ему для жизни.

Муравьи кормятся кольраби. Но разве муравьи не скармливают грибу массу сочной зелени, разве не удобряют для него почву, разве не берегут от губительного холода, не обеспечивают необходимой влагой? И даже то, что муравьи, сгрызая спороносцы, не дают грибу размножаться спорами, не меняет дела, потому что молодые самки, улетая из родного гнезда в брачный полет, как мы знаем, уносят с собой в защечном мешке несколько клеток грибницы…

Так что и самый процесс расселения муравьев и гриба уже как бы слился воедино.

Несколько выше были приведены слова К. А. Тимирязева, заметившего, что в прошлом в биологии все прожужжали уши словом «борьба», к тому же понимаемым совершенно превратно в самом грубом и узком смысле…

Действительно, в прошлом (теперь хорошо известно, чем это объяснялось) в жизни природы видели сплошь одну только борьбу, грызню, конкуренцию, уничтожение, угнетение слабого сильным и даже, как мы недавно убедились, войны, грабежи, рабов, рабовладельцев.

Если говорить о борьбе и конкуренции, то эта сторона в природе есть, но в ней далеко не вся природа. В жизни живого переплетены борьба и взаимопомощь, взаимоистребление и симбиоз. А между тем и до сих пор еще чуть ли не во всех учебниках и пособиях, едва заходит речь о явлении симбиоза, немедленно приводятся со школьной скамьи набивающие оскомину примеры лишайника да еще рака-отшельника с актинией. Эти случаи так настойчиво повторяются, как если бы они были единственными в своем роде.

Но как мы можем видеть из всего, о чем выше шла речь, уже один мир муравьев, в котором пример сожительства листорезов с питающим их грибом — это только капля в море, убеждает нас, что симбиоз, взаимопомощь видов распространены в природе несравненно шире, чем принято было думать.

МУРАВЬИ-ЖНЕЦЫ И МУРАВЬИ-ОГОРОДНИКИ

РАЗ УЖЕ речь зашла о симбиозе, связывающем муравьев с другими видами, приходится указать еще на одно явление, которое часто остается незамеченным и которое надо хоть раз самому увидеть, чтобы дальше без лишних поисков находить новые ему примеры. Оказывается, вдоль дорог, ведущих к муравейникам некоторых видов, нередко существуют зеленые насаждения: ленты муравьиных трасс окаймлены с обеих сторон рядками растений.

На дорогах вокруг нескольких муравейников рассыпали спелые семена разных растений и стали следить, как быстро и в какой последовательности забирают их фуражиры. Так выявилось, что существуют растения, семена которых неотразимо привлекательны для муравьев.

Впрочем, лакомую приманку представляет собой не самое семя, а имеющийся на нем нарост из сочной, мясистой ткани, называемой в ботанике по-русски — присеменник, по-гречески — элайос, по-латыни — карункул.

Если вокруг муравейника рассыпать вперемешку цельные семена ожики, наросты, отделенные от семян, и семена, с которых наросты удалены, то муравьи тотчас унесут все присеменники, потом примутся за целые семена; оперированные же семена без наростов еще долго будут лежать на дороге.

Но почему развиваются на растениях семена с наростами, привлекающими муравьев?

Сам по себе присеменник непосредственно растению как бы совсем не требуется. Его назначение можно сравнить с ролью нектара в цветках.

Никакому цветку нектар не нужен, но он, как все знают, побуждает ос, шмелей, пчел, мух посещать цветки, а посещая цветки, насекомые производят их перекрестное опыление, без чего семена часто вовсе не завязываются. Неудивительно, что присеменники, богатые сахарами, маслами, белком, побуждают муравьев подбирать семена. Для чего, однако, это нужно растению?

Ветер или воздушные течения подхватывают хохолки семенных летучек одуванчика или пластинки семенных крылаток клена. Насекомые, звери, птицы разносят на себе семена, оснащенные зубцами или крючками, как у репейника, или клейкие, как у бешеного огурца. Зерновки и семена с пробковыми или воздушными поплавками плывут по воде. Яркая окраска околоплодников шиповника привлекает к ним птиц и животных, а прочная оболочка самих семян оберегает их от переваривания в желудках живых существ.

Что касается присеменников, — на этого «червяка» клюют муравьи. Таким образом и распространяются семена некоторых растений.

Семена голубого василька снабжены чахлой летучкой, на которой семя едва относится ветром в сторону от материнского растения; дальше его понесет муравей, привлеченный небольшим присеменником. На семенах душистой фиалки, чистотела, марьяника присеменники так развиты, что сразу бросаются в глаза. У татарника приманкой для муравьев служит сохраняющийся на семенах остаток столбика. В семенах большого чистотела — это просто припухлый рубчик, у перелески благородной или у ветрениц — это пластинки у основания плода, в семенах лука медвежьего и птицемлечника — вся семенная оболочка, пропитанная жиром, у бурачниковых — отпадающая вместе с плодом часть прицветника, содержащая масло…

Подобрав семя с наростом, муравей несет его к гнезду с расстояния 10, 30, 70 и больше метров. Часть семян при переноске роняется и потом прорастает. Поэтому вдоль муравьиных дорог и образуются, иногда довольно густые, рядки растений.

Доставленные в гнездо семена складываются про запас. В том соре, который три-четыре раза за лето выбрасывается из муравейников некоторых видов, всегда бывает много семян, однако уже без наростов. Эти семена, как показывают опыты, всхожи и могут нормально развиваться.

В ряду зерноядных муравьев особое место занимают жнецы-полольщики, питающиеся самим зерном и набивающие свои склады, как гласит присловье, горохом пополам с чертополохом…

Муравьи действительно тащат в гнезда «чертополох» — семена диких растений: льнянки, вероники, дымянки. Они могут также — и таких муравьев особенно много в сухих местностях южных краев — собирать с полей зерно-падалицу и даже срезать с колосьев в полях созревшие колоски зерновых.

В дореволюционные времена, когда межи, разрезавшие поля, были постоянным рассадником сорняков и убежищем для вредных насекомых, муравьи-жнецы Мессор барбарус в сухих районах Заволжья сносили в свои склады иногда свыше 50 килограммов зерна с десятины — примерно десятую долю тогдашнего урожая.

Но аппетиты заволжских собирателей зерна дают только слабое представление о том, на что способны наиболее прожорливые муравьи-жнецы южных областей.

Древние своды законов восточных стран содержали даже специальные разъяснения, кому принадлежит зерно, сложенное в муравейнике: владельцу участка, где расположен муравейник, или хозяину поля, с которого муравьи собирали жатву.

Муравьи-жнецы часто не покидают гнезда в жаркую пору дня и выходят на промысел, лишь когда солнце садится. Спадает зной; муравьи вскрывают запечатывавшиеся на день ходы, выбегают из гнезда и принимаются оживленно сновать по его поверхности.

Вскоре сборщики, иногда по три-четыре в ряд, разбегаются в" нескольких направлениях. Пройдя какое-то расстояние от гнезда, они расползаются в разные стороны. Теперь удается лишь случайно заметить там муравья, несущего зерновку падалицы, тут муравья, взбирающегося вверх по стеблю или уже орудующего на колосе. Колоски, спиленные жнецами, падают, и здесь их подбирают носильщики. Носильщиков вокруг шныряет уйма.

Многие жнецы уже спешат обратно, к дорогам. Поток их густеет с каждым метром. Ближе к гнезду они движутся сплошной цепью, и каждый несет в челюстях семянку, обломок зерна или колосок, но нередко лишь пленку шелухи, а иногда и никчемную песчинку.

Не много времени прошло после того, как первые группы покинули муравейник, а авангарды нагруженных кормом жнецов уже вливаются в гнездо.

Нечто похожее происходит у листорезов, запасающих зеленую массу. Здесь, однако, в гнездо сносится не лист, а спелое зерно.

Какова его дальнейшая судьба?

Жнецы строят гнезда глубоко в твердом грунте, и раскопками удается вскрывать обычно только верхние галереи. Тем не менее выяснено, что именно здесь муравьи сортируют зерна, снимают с них оболочки, сдирают шелуху.

После дождя, едва снова пригреет солнце, муравьи извлекают отсыревшие семена из подземных отсеков гнезда, выносят их на поверхность и раскладывают на сухой стороне. Шмыгая по рассыпанному тонким слоем корму, они ворошат при этом зерна. Некоторые зерновки могли даже набухнуть и наклюнуться. Что ж! С них легче сдирается несъедобная шелуха, а без нее зерно лучше подсушивается. Чем зерно суше, тем дольше оно хранится. Но ведь муравьи складывают его в глубоко расположенные сырые подземные камеры.

Почему же зерно в муравейнике не прорастает?

Когда-то полагали, что жнецы обрызгивают его своей кислотой. Затем было высказано предположение, не убивают ли муравьи зародыш каким-нибудь другим образом… И то и другое оказалось неверным: семена под землей все-таки прорастают, но только этого не видно. Едва семя набухнет, наклюнется, выбросит самый незаметный росток и начатки корешков, которые могли бы впиться в сырую землю, муравьи немедленно сгрызают и росток и корешки.

Прорастание будет поэтому продолжаться без роста и весь крахмал семени постепенно перейдет в растворимые сахара.

Уже древние греки догадывались, что муравьи осолаживают собранные ими зерна. Но дальнейшие превращения осоложенного в муравейнике корма долго оставались неизвестными. Оказалось, муравьи с массивными жвалами (их в некоторых сочинениях называют зерномолами) разгрызают и измельчают зерно, постепенно превращая его в ту розовато-коричневую массу мелких крошек, которую нередко можно видеть рассыпанной вокруг муравейника. Нет-нет, это не песок! Это крупа, которую муравьи при любой возможности тщательно сушат: отсыревая, она портится. Не требуется особенно тонкого вкуса, чтобы почувствовать, что она горчит.

Но и крупу продолжают измельчать. Муравьиный помол бывает настолько мелким, что часто нет возможности опознать, из каких семян получена мука. Кроме зерен крахмала, в ней обнаруживаются белковые клетки, пушок растений, обломки цветочных тычинок…

Как только муравьи перестанут поддерживать эту смесь сухой, плесень, охватив муку своими мягкими щупальцами, быстро сделает ее усвояемой для рабочих особей.

В описываемой здесь истории есть еще одна стоящая внимания подробность.

Когда муравьи выносят из гнезда отсыревшие семена для просушки, часть их остается неподобранной, и здоровые семянки раньше или позже прорастают.

Это происходит по нескольку раз за лето и из года в год. В конце концов входы в муравейник постепенно окружаются куртинами растений, которые выросли из семян, снесенных муравьями в гнезда для пропитания, и которые сейчас снабжают муравьев зерном.

Почти сто лет назад описаны плантации муравьиного риса вокруг гнезд бородатого техасского муравья Погономирмекс барбатус.

Иной раз десятки квадратных метров вокруг муравейника заняты зарослями этого растения.

Высказывалось даже мнение, что муравьи подсевают рис на плантациях, когда те изреживаются. Теперь все как будто сошлись на том, что рис самообсевается падалицей, а муравьи только пропалывают куртины. Виды муравьев-жнецов во многих книгах так и называются: муравьи-полольщики. Острыми челюстями они под корень срезают злаки, засоряющие куртины муравьиного риса. Так ухаживают за плантациями не одни только бородатые техасские муравьи.

Гнезда наших лесных муравьев, например, тоже сплошь и рядом окружены бывают кормовыми растениями. Сами стебли их имеют значение, и не только кормовое.

Гнезда уральского муравья Формика уралензис, например, окружены таволгой-спиреей и насквозь проросли полынью или злаками, которые корнями и побегами связывают и укрепляют сооружение, защищая его от ветра и зноя.

На северном склоне Арчекасской гряды, в районе Кузнецкого Алатау, снега собирается много, весной он тает медленно, а после того как сойдет, почва долго остается переувлажненной.

Южный же склон гряды совсем малоснежен, здесь почва глубоко промерзает и, кроме того, сильно смыта. Все-таки на обоих склонах живут муравьи.

Первый обнаруженный обследователями муравейник имел невысокий конусообразный купол и был окружен кольцом из хорошо развитых растений подмаренника северного, который называют еще медуницей.

Это растение для муравьев чрезвычайно ценное: цветки его богаты ароматным и сладким нектаром. Стебли цветущей медуницы значительно превосходят по высоте купол муравейника. Густые заросли плотно окружают гнездо зеленым ветрозащитным кольцом, сквозь просветы которого в разных направлениях разбегаются муравьиные тропы. Важно и то, что на южных склонах зимой вокруг стеблей задерживается снег: это утепляет почву, умеряет вредное действие суровых морозов.

Второй муравейник, открытый на гряде, тоже оказался окруженным кольцом медуницы. Точно так же обстояло дело и с третьим и с четвертым.

В конце концов поиски муравьев на гряде очень упростились. Достаточно стало увидеть куртину медуницы, и посреди такого душистого островка обязательно скрывался муравейник.

Вне муравьиных гнезд растений подмаренника на обоих склонах гряды не было. Видимо, медуница может жить здесь только вокруг муравейников. То ли это происходит потому, что почва возле муравейников глубоко разрыхлена, увлажнена, снабжается воздухом несравненно щедрее, чем слежавшаяся, плотная земля, или дело также и в том, что муравьи, как мы уже знаем, удобряют почву. Да она, очевидно, в какой-то мере и теплее.

Выходит, что муравейник для растений, так же как растения для муравьев, — это источник пищи, источник жизни.

Связи между растением и муравьями могут принимать самые неожиданные формы.

Есть в тропических лесах Южного полушария дерево Цекропиа имбауба. Его светлая кора и крупные, лапчатые, белые снизу листья так необычны и красивы, что о них обязательно вспоминают все, кому довелось путешествовать в тех местах. Реже, но все же многие отмечают, что в полых стеблях этого растения живут муравьи, носящие то же звучное название имбауба. Но только некоторые сообщают в своих описаниях, что в анатомическом строении Цекропиа имеется еще такая подробность, как еле заметная вмятина в верхнем междоузлии стебля.

Самое замечательное в этой вмятине то, что стенки стебля под ней очень утоньшены и что именно в этом месте муравьи прогрызают себе ход, через который проникают в полость стебля. Поселяясь здесь, муравьи защищают растение от всевозможных насекомых-вредителей.

Есть подозрения, что и некоторые орхидеи обязаны своим существованием муравьям. Орхидеи живут в кроне тропических деревьев. Это растения второго яруса — эпифиты. Известны наблюдения, говорящие о том, что семена эпифитов доставляются с земли муравьями. Разросшийся эпифит со всех сторон прикрыт седой гривой воздушных корней, спадающих густыми серебристыми прядями. Такие воздушные корни перехватывают и пьют омывающую их влагу дождей, пьют влагу насыщенного парами воздуха. Ничто не может заменить муравьям этот висячий сад. Он сохраняется сам и сохраняет своих обитателей даже во время сильных тропических ливней, которые смывают все незащищенное над землей, заливают все на земле, топят все, что в земле.

Итак, возможны, как мы убедились, муравьино-тлиная и муравьино-мотыльковая взаимопомощь, муравьино-злаковая, муравьино-грибковая, муравьино-древесная… Существует также наряду с разными формами паразитизма временное или постоянное муравьино-муравьиное сожительство, взаимопомощь между видами муравьев, которые не только совместно обитают, но и постоянно или время от времени оказывают друг другу жизненно важные услуги в строительстве гнезд, в их защите, в добыче корма…

Теперь, после того как рассмотрены разные формы борьбы и сотрудничества различных видов муравьев, познакомимся еще и с теми страницами их естественной истории, которые, строго говоря, никак не являются ни борьбой, ни взаимопомощью и в которых борьба и взаимопомощь, паразитизм и симбиоз срослись и взаимно переплелись столь причудливым образом, что для этих отношений и названия не подберешь.

НЕМУРАВЬИНЫЕ ОБИТАТЕЛИ МУРАВЕЙНИКОВ

ЕСЛИ в погожий летний день приподнять в саду или на пустыре какой-нибудь плашмя лежащий теплый камень-плитняк, то с сырой под камнем поверхности почвы, внезапно открытой свету солнечных лучей и жаркому дыханию сухого воздуха, панически разбегаются и исчезают в щелях и трещинах обитающие под плитой муравьи. Они бегут, унося в челюстях личинок и куколок. Вместе с ними скрываются находившиеся под камнем многоножки, слизнячки, неуклюжие серые мокрицы, скользящие гибкие уховертки. Какие-то разномерные и разноформенные жучки-букашки, врасплох застигнутые светом и жарой, падают, втянув голову и поджав все шесть ножек и усики, так что сразу теряют облик насекомого и, превратившись в бесформенный комочек, сливаются с землей, на которой лежат.

Если насекомое притворяется мертвым, требуется неистощимое терпение, чтобы дождаться, когда бездыханные, казалось, существа проявят первые признаки жизни: боязливо отогнут усики, осторожно вытянут голову.

Всех этих мнимых мертвецов полностью оживляет только наступление сумерек, и ночью они бесследно исчезают.

Что же это за насекомые? Почему оказались они под плитой в муравьином гнезде? Не простая ли здесь случайность?

Подобные находки слишком часты, чтобы от них можно было отмахнуться. Видимо, многие насекомые живут среди муравьев в муравьиных гнездах и так хорошо себя при этом чувствуют, как если бы лишь здесь они находили все необходимое для жизни.

Удивляться тут нечему.

Муравейник — это готовое, укромное и хорошо защищенное убежище, теплые, темные, сырые и в то же время проветриваемые камеры. С весны до осени ежедневно приносят сюда хозяева гнезда разнообразный свежий и сытный корм. Отбросы муравьиного стола тоже могут привлекать других насекомых. А пакеты муравьиных яиц и личинок, куколки, кучами разбросанные по камерам, наконец, сами хозяева гнезда — разве это не заманчивое лакомство?

Неудивительно поэтому, что муравейники почти всегда окружены многочисленной свитой, цепями спутников.

Выше кое-что рассказано о наземных врагах муравьев из мира зверей, птиц, рыб, насекомых, извне атакующих муравейник. Подземных, внутренних врагов у муравьев не меньше, чем внешних.

Множество спутников обитает в самых гнездах, другие ютятся в непосредственной близости к ним, так или иначе тяготеют к их району.

Мирмекофилы, как называют немуравьиных любителей и сожителей муравьев, уже много десятилетий поставляют исследователям нравов насекомых необычайные головоломки.

Мирмекофильные виды исчисляются тысячами. К ним относят тлей, щитовок и других насекомых, находящихся с муравьями в симбиозе, но также и множество крупных, неуклюжих жуков и крохотных, юрких жучков, медлительных плоскотелых клопов и цепких клещей, которые, на первый взгляд, вроде бы ничем и не питают муравьев.

Одни чужаки довольствуются, может быть, только теплом и влагой готового жилья, другие проявляют подлинно шакалью повадку, поедая муравьиные трупы, и даже нападают на живых муравьев.

Часть их гнездится в тех же камерах, в тех же ходах, что и хозяева, часть прячется рядом или по углам, в глухих, заброшенных штольнях и галереях. Отсюда они при удобном случае выбегают, чтобы в пакет муравьиных яиц подбросить свое, которое воспитают муравьи, или, наоборот, чтобы стащить из пакета муравьиную личинку для собственного пропитания.

Одних жильцов хозяева не замечают, других недолюбливают, третьих даже оделяют знаками внимания. В общем, здесь можно встретить и наглых разбойников, и мелких воришек, и льстивых попрошаек, и бесстыдных нахлебников, и вежливых гостей…

Многие немуравьиные обитатели муравейников, и особенно мелкие жучки, похожи друг на друга, а иногда и на хозяев гнезда, как если бы одинаковые условия жизни наложили на их облик общую печать.

Присмотримся внимательнее к нескольким мирмекофилам. Вот, например, жуки-ощупники. После того как под землей обнаружены самки тлей, которых муравьи доят, собирая с них сладкий корм, нет оснований удивляться, что здесь находят себе приют и полуслепые мелкие ощупники. У них на разных участках тела имеются, железистые клетки, выделения которых определенно по вкусу муравьям. Ощупники, пожалуй, даже не ютятся в муравейнике, а, скорее, содержатся здесь.

Живущий в гнездах Лазиусов жучок Клявигер тестацеус, как и ощупники, выделяет поглощаемую муравьями жидкость, но в то же время и сам выпрашивает у них корм. Клявигер делает это совершенно так же, как муравьи. Можно бы счесть описываемый случай обыкновенным пищевым симбиозом двух видов, если бы Клявигер не пожирал в том же гнезде муравьиных личинок. Получается, что жучок паразитирует в муравейнике, но в то же время и подкармливает муравьев.

Особенно часты в разбойной роли многочисленные, чем-то похожие друг на друга, быстрые, маленькие, короткокрылые или совсем бескрылые хищники жуки, и среди них стафилиниды.

Разные виды жуков Мирмедония, ютящиеся в глухих норках муравейников Лазиус и Формика, питаются трупами муравьев, но могут приканчивать больных и калеченых. Уличены они и в том, что стаями-шайками, по нескольку штук, нападают на одиночек фуражиров, возвращающихся домой с добычей.

В закоулках гнезд одного из видов Тапинома ютится жук Мирмеция фусси. В искусственных гнездах муравьи довольно быстро, иногда уже через несколько часов, уничтожают этого жучка. На свободе же он не переводится в гнездах муравьев, ускользая от хозяев, которые при первой возможности стараются обдать жучка зарядом яда.

Жучок Мирмеция боится муравьев, избегает встреч с ними. Жуков-бомбардиров, которые выбрасывают из заднего отверстия едкую взрывающуюся жидкость, боятся сами муравьи. Они так пугаются производимого бомбардирами взрыва, что сломя голову разбегаются от выстрелившего жучка. И все-таки муравьи сами доставляют в гнездо эту живую самоходную пушечку. И жук тоже тяготеет к муравейнику.

Столкнувшись недалеко от гнезда с муравьем, жук замирает, а когда муравей в конце концов схватывает его за ногу, падает и продолжает притворяться мертвым все время, пока его волокут в гнездо. Вокруг жучка, доставленного в муравейник и здесь оживающего, сразу возникает суета: муравьев привлекают участки переднеспинки жука с волосками, выделяющими питательный секрет. Бомбардир же, возможно, находит в муравейнике только укромное место для гнездования.

Всем известный жук-бронзовка не ждет, чтобы муравьи притащили его в гнездо… Ради каких заслуг предоставляется ему здесь кров и пользуется ли он еще чем-нибудь, кроме чужого тепла и растительного корма — неизвестно. Но если подежурить возле муравейника Формика, довольно часто удается увидеть, как бронзовка, возвращаясь из полета, опускается на сухую труху купола и быстро закапывается в нее, пробиваясь в глубь гнезда, будто к себе домой. В то же время другие жуки, блестя яркими надкрыльями, изнутри разгребают мусор купола, выбираются на поверхность холма и отправляются в полет.

Существует бразильская бабочка, откладывающая яйца на листьях вблизи гнезд древесных муравьев. На этом забота самки о своем потомстве кончается. Вышедшие из яиц личинки устремляются к гнезду муравьев, но в самое гнездо не проникают, а устраиваются между его стенками, где вырастают, окукливаются, превращаются в бабочек. Тело их, ножки и первое время даже крылья густо покрыты волосками, которые защищают насекомое от муравьев и сохраняются до тех пор, пока бабочка не созреет окончательно, чтобы выбраться из гнезда и отправиться в полет.

Для бабочки все это выгодно, а муравьи никакого ущерба не терпят.

Но перейдем к другим сложным и запутанным случаям, где отношения, как бы ни выглядели они, насквозь пронизаны духом паразитизма.

В муравейниках некоторых видов встречаются клещи, представляющие собой вежливого, можно даже сказать — благовоспитанного попрошайку. Крохотный лакомка заставляет муравья отрыгивать пищу, которую немедленно слизывает. Во всем остальном этот тунеядец определенно старается поменьше досаждать своему кормильцу. Если на муравье поселился один клещ, то он пристраивается под головой и, постукивая ее передними ногами, которые походят на жгутики муравьиных антенн, побуждает покормить себя. Когда же на муравье живет четное число паразитов, они сидят поровну с каждой стороны брюшка как бы для того, чтобы муравей, несущий их, не терял равновесия…

В муравейниках, дающих приют этим клещам, часто живут и пожирающие их сверчки. Сверчок, однако, не ограничивается охотой на клещей, но и хозяев объедает. Он не только облизывает их, но и пристраиваясь к паре муравьев, обменивающихся кормом, отталкивает одного и, заняв его место, поглощает отрыгиваемую другим пищу.

Кем же он приходится муравью? Истребитель паразита, но он ведь и сам паразит.

Многое еще не ясно в тройном сожительстве муравьев — сверчков — клещей. Придет время — этот клубок будет распутан так же, как распутаны наконец загадки, связанные с жуками Ломехуза струмоза и Атемелес.

Крошечные, необычайно ловкие и быстро бегающие жуки эти благодаря своим гладким надкрыльям и прочным кольцам брюшка легко передвигаются в подземных лабиринтах. Кстати сказать, они живут только здесь и больше нигде не встречаются.

Муравьи с неописуемой жадностью облизывают на теле жуков пучки золотых волосков, на которых проступают питательные выделения. Жук может также передать муравью каплю пищи, которую тот жадно слизывает. В свою очередь и муравьи кормят жуков отрыжкой.

До сих пор ничего нового в рассказанном нет.

Ничего особенно нового нет и в том, что муравьи, которые питают жука, способны выкармливать и его потомство. Сходные примеры уже встречались. Однако на этот раз обнаруживается нечто совершенно несообразное: муравьи заботятся о личинках жука больше, чем о своих собственных.

Неистово гостеприимное усердие хозяев гнезда доходит до того, что в опасную минуту они прежде всего спасают личинок жука и могут бросить на произвол судьбы не только личинок, но и куколок своей семьи. Их щедрость в выкормке чужого потомства совершенно беспредельна. Они скармливают личинкам жука яйца, откладываемые муравьиной самкой, и, не ограничиваясь этим, отдают им и корм, отнятый у собственных личинок.

«Они похожи на пьяниц, способных ради рюмки водки лишить своих детей молока!» — написал об обитателях муравейников, отравленных жуком Ломехуза, один из натуралистов прошлого века.

В таком гнезде муравьиные личинки, которые должны бы развиваться в самок, остаются недокормленными. Из них и начинают выводиться хилые и бледные полусамки-полурабочие, именуемые «царицами в рабочем одеянии». В конце концов в гнездах, где развелись жучки Ломехуза, не остается сил для нормального продолжения рода, и они погибают.

Ломехуза струмоза живет с кровавым муравьем Формика сангвинеа. Родич жука Ломехуза — Атемелес поражает другие виды Формика. В гнездах муравьев Формика и Кампонотус в Америке водится Ксенодуза кава — еще один опасный сожитель-нахлебник. Он тоже объедает муравьев настолько усердно, что вместо молодых самок в семьях, в конце концов, появляются не способные к размножению полусамки-полурабочие, и семьи приходят в упадок.

Теперь прослежено уже немало историй, в которых не разобрать, где кончается хищничество, где начинается полупаразитизм или законченный паразитизм, где односторонняя выгода, а где симбиоз.

И казалось, насквозь и заранее все предчувствующие жгутики антенн, так точно всегда находившие для каждого муравья и для всей семьи нужное для жизни не только сегодня, но и то, что понадобится в будущем, так безошибочно отличавшие тупики от открытых дорог, вредное от полезного, своих от чужих, друзей от врагов, здесь, в этих случаях, решительно отказывают, сдают. Похоже, что корм, которым жучки Ломехуза, Ксенодуза, Атемелес и подобные им приучают и приручают к себе хозяев гнезда, совсем лишает антенны муравьев присущей им чуткости. Больше того: похоже, что этот чужой корм делает их восприимчивыми к сигналам чужих антенн, дезорганизует жизнь семьи и, в конце концов, губит ее.

ПАРОЛЬ СКРЕЩЕННЫХ АНТЕНН

ПИСАТЕЛЬ Вячеслав Шишков в рассказе «Таежный волк» приводит, между прочим, одну занимательную историю, с которой есть смысл познакомиться тем, кто интересуется жизнью муравьев: «Я пристально взглянул на ближайшую сосну, удивился: ствол этой сосны, от земли аршина на два, блестел на солнце огненно-алыми рубинами.

— Это комарье, — сказал Бакланов. — Насосались лошадиной кровушки, пока ехали мы, а вот теперь от дыма нашего костра их разморило… — Он улыбнулся, вскочил и пошел шнырять по тайге.

Я приблизился к дереву. Как спелой брусникой, ствол унизан набухшими кровью, готовыми лопнуть комариками. Я шевельнул одного-другого комара: ни с места, не летит — пьян или сладко дремлет.

Подошел Бакланов и посадил в комариное алое стадо двух головастых муравьев.

Те осмотрелись, подбежали к соседним комарам, тщательно ощупали вздувшиеся их брюшки, деловито ознакомились с топографией населенного поживой места, сбежались вместе, лоб в лоб, посоветовались усиками и пустились вниз головами в бег к земле.

— Сейчас начнется, — сказал Бакланов.

Через четверть часа к комариному стаду пробирались организованные отряды муравьев. Немедленно началась горячая работа. Муравьи попарно подползали к пьяной комариной туше, ловко подхватывали ее передними лапками и клали на загорбок третьего муравья. Тот, пыхтя и придерживая комара за лапки, пер его, как пьяного… Упарившись — это уже на земле, — муравей сбрасывал с себя кровопийцу и, покачиваясь, стоял на месте. Двое других муравьев клали ношу на загорбок третьему, свежему своему товарищу, и — дальше. Вскоре сосна была чиста.

— Доброе дело сделали, — заметил Бакланов, — подлый гнус умной скотине дали — муравью».

Это весьма красноречиво описанное происшествие требует, с точки зрения энтомолога, замечаний не меньше, чем басня о Стрекозе и Муравье. Но при всем том здесь есть подробность, которую надо подчеркнуть: парочка муравьев, обнаруживших богатое поживой место, быстро привела за собой фуражиров, собиравших корм до тех пор, пока весь он не был унесен в гнездо.

Уже говорилось, что муравей, подобно трем мухам, может хоть и льва съесть. Действительно, фуражир любого вида, придя в гнездо с добычей и сдав собранный корм, не только сам возвращается к месту, где эта добыча обнаружена, но и ведет за собой новых сборщиков.

Однако прежде чем говорить о том, как муравей выводит на сбор добычи новых фуражиров, следует разобраться, как он сам возвращается в гнездо.

Радиус походов, совершаемых сборщиками-фуражирами, измеряется иногда сотнями метров и, следовательно, в десятки тысяч раз превышает размер насекомого. Конечно, когда семья оседла и фуражиры последовательно осваивают зону, в которой промышляют, возвращение их еще объяснимо. Но ведь существуют и кочевые муравьи, постоянно меняющие место гнездования и тем не менее неизменно находящие обратный путь. Значит, дело не в одной только оседлости. В чем же тогда?

Пятнадцать тысяч муравьиных видов дают на этот вопрос если и не пятнадцать тысяч ответов, то, во всяком случае, довольно много.

Одним здесь помогают уже известные нам отчасти дороги, разбегающиеся во все стороны от гнезда, совсем как корни дерева. Чем старше и населеннее муравейник, тем дальше расходятся от него дороги и тем гуще они разветвляются. По этим трассам уверенно движутся взад и вперед цепи муравьев. Если любого из них снять с дороги и отсадить в сторону, он долго и беспорядочно мечется, пока не наткнется на какое-нибудь ответвление дорожной сети своего гнезда, где и обретает вновь уверенность бега.

Есть и такие муравьи, у которых вокруг гнезда нет оформленных трасс. Здесь на промысел выходит множество фуражиров, которые группами разбегаются по разным случайным маршрутам. Через какое-то время они возвращаются, причем часто бегут не по своим следам, а напрямик, как если бы им помогала ориентироваться и находить обратный путь невидимая связь, поддерживаемая с гнездом и со снующими вокруг него муравьями.

Интересно, между прочим, отметить, что многие муравьи совсем слепы или, во всяком случае, плохо видят, так что обычные зрительные вехи мало могут помочь им в странствованиях. Среди зрячих же муравьев, обитающих в пустыне, например, имеются даже такие, которые, похоже, ориентируются по звездам.

Известный тунисский мирмеколог Санчи считает доказанным, что некоторые пустынные муравьи способны днем видеть звезды. Длинные узкие фасетки сложного глаза насекомых с одной-единственной светочувствительной клеткой на дне Санчи сравнивает с глубоким колодцем, со дна которого и человек, говорят, днем, при свете солнца, может увидеть звезды.

Санчи написал даже что-то вроде философской поэмы в стихах о маленьком муравье, заставляющем человека поднять глаза от земли к великим мирам, проплывающим в небе; о ничтожном муравье, который в яркий день находит для себя в синеве небосвода дальнюю звезду, оказывающуюся его проводником; о слабом муравье, который подобно мудрецам земли путешествует с надежным компасом; о скромном муравье, который привязан ниткой света к золотой звезде и упорно продолжает идти к своей цели.

Можно спорить о теме, которой посвящены стихи, но нельзя проходить мимо опытов, доказывающих, что для муравьев в пустынных местностях, лишенных наземных примет, звезды не только ночью, но и днем служат световым компасом.

Муравьям других видов помогает солнечный луч, также могущий служить ориентиром.

Многие в прошлом считали, будто муравьи оставляют на дороге душистые отпечатки, в которых левый и правый след пахнут различно, так что запах тропинки говорит, куда ведет дорога — от муравейника или к муравейнику. Но это все-таки осталось недоказанным, зато установлено, что муравьи по количеству израсходованной на передвижение пищи способны определять пройденный путь, расстояние от гнезда.

Здесь на пороге его встречает стража, охрана муравейника, которая не пускает чужаков, но открывает ход для своих.

Встает вопрос: как отличают муравьи своих собратьев от посторонних?

Читатель уже, конечно, давно подметил, что муравьи любого вида общаются между собой прикосновениями антенн.

Об этом пишет и Вячеслав Шишков, рассказывая, как парочка его головастых муравьев, обнаружив богатую поживу, «посоветовалась усиками».

Прикосновение антенн бывает разным: односторонним или обоюдным, мимолетным или продолжительным, замершим или скользящим. Антенны могут касаться всего тела другого муравья или отдельных его участков. Прикосновение может распространяться на весь жгутик усика или ограничиваться участком определенных члеников. А разные членики в жгутике воспринимают одни раздражения и не отзываются на другие.

Именно с помощью определенных члеников на жгутиках опознается у муравьев принадлежность к семье.

Муравей, у которого удалены оба усика, не отличает своих собратьев от других, не воспринимает никаких сигналов, не слышит никаких призывов. Мы уже знаем, что он не реагирует даже на муравьев враждебного вида. Но другие члены семьи продолжают относиться к оперированному как к собрату, отличают безусых особей своей семьи от чужих.

Если выкупать муравья в 70-градусном спирте и затем сразу же обсушить на солнце, он ведет себя после этого как ни в чем не бывало. Такого муравья родная семья встретит сдержанно, подозрительно, но все же примет, и только некоторые собратья проявят к нему враждебность.

Стоит, однако, смазать муравья соком из раздавленных муравьев другой семьи, не говоря уже о соке из муравьев другого вида, и в родном гнезде его встретят «в жала и жвала» и насмерть забрызгают кислотой.

Выходит, не при всех условиях верна польская поговорка, заверяющая, что мурашка мурашке рада. Действительно, муравьи рады друг другу, только если узнают запах родной семьи. Спиртовая ванна снимает этот запах. Сок чужого муравья надевает на насекомое чужое душистое одеяние, а такой мурашке мурашки перестают радоваться.

Опыты, в которых изучаются душистые семейные мундиры муравьев, требуют большой строгости. Здесь приходится соблюдать такую тщательность и педантичность, которая может, пожалуй, показаться чрезмерной, иногда комичной, но которая все же необходима как гарантия точности.

Не следует, в частности, касаться подопытных муравьев руками. Это разрушает душистый нимб, а иногда хитин надолго пропитывается при этом новым, чужим запахом, который незаметно путает потом в опыте все карты.

Муравья можно брать лишь пинцетом, вымытым в спирте и после этого просушенным, причем брать можно, конечно, не за брюшко, не за голову и, само собой разумеется, не за усики, а только за ножку.

Никогда не следует также слишком ярко освещать гнездо, арену, экраны; лучше по возможности их затенять.

Если приходится наклоняться, чтобы рассмотреть муравья, то не надо дышать на него. Тепло или, может быть, другие свойства выдыхаемого воздуха возбуждают муравьев, пугают их, резко меняют их поведение. Впрочем, простая картонная маска, прикрывающая рот, отводит эту угрозу.

И еще: если муравей относится к виду, обладающему хорошим зрением, то полагается избегать резких движений или производить их так, чтобы насекомые не могли их видеть.

В особенно деликатных исследованиях, когда муравья требовалось лишить каких бы то ни было ориентиров, гнезда содержались в лаборатории с гладкими темными стенами и сам экспериментатор работал в черном халате, спрятав лицо под черной маской.

Впрочем, для опытов, о которых пойдет речь дальше, такие крайние предосторожности не требуются. Не так уж сложно выяснить, что должно было произойти в том муравейнике, куда вернулись удачливые фуражиры, которых стража пропустила внутрь гнезда.

Каким же образом оповещают разведчики других муравьев о своей находке? Как эти другие, получив сигнал о корме, добираются до него?

Простые наблюдения показывают, что, как правило, уже через несколько минут плошку с медом, поставленную неподалеку от муравейника, обнаруживает первый фуражир. Через срок не многим больший, чем требуется, чтобы муравью добежать домой и без особых помех вернуться к чашке, на ней оказывается уже довольно много сборщиков корма. Вскоре они здесь кишмя кишат.

Если одновременно на таком же расстоянии от того же муравейника поставить вторую плошку с медом и последовательно снимать с нее нашедших ее муравьев, не давая им вернуться с кормом в гнездо, то за тот же срок на второй плошке перебывает лишь несколько обнаруживших ее фуражиров.

Но продолжим опыт, поставив на новом месте третью плошку со сладким кормом. Теперь, пока первый нашедший мед фуражир упивается им и брюшко его начинает округляться, попробуем тихонько нанести на него цветную метку. Увлеченный добычей сборщик не заметит этого и, нагрузившись до отвала, убежит. Задерживать его не станем. Пусть бежит. Если к плошке подберется другой муравей, можно повторить операцию, пометив нового сборщика уже другим цветом, третьего — третьим.

Раньше или позже здесь соберется целая стайка муравьев, и с ними обязательно будет тот, которого пометили первым. За ним появятся другие, и в их числе снова — меченые.

Совершенно очевидно, что наши разведчики привели к богатой добыче новых фуражиров.

Перенесем теперь наблюдения в искусственные гнезда и последим за поведением муравьев, вернувшихся сюда после того, как они обнаружили поставленную для них поживу.

Разведчик не забирается в глубинные камеры, а остается, как правило, в верхних частях гнезда. В возбуждении, которое тем более продолжительно, чем богаче запас обнаруженного им корма, он скрещивает усики со всеми встречными и затем вместе с ними устремляется к выходу.

Остается посмотреть, как он приводит завербованных муравьев к цели.

Вблизи от хорошо изолированной арены искусственного муравейника поставлен противень с водой. В нем на двух одинаковых, разделенных небольшим расстоянием подставках стоят две одинаковые плошки: одна — с медом или, лучше, с живыми личинками, другая — пустая. От каждой из плошек к арене переброшены мостики — подвижные картонные полоски.

К одной из плошек, к той, что с медом или личинками, доставлен муравей. Напившись меда или взяв в жвалы личинку, он начинает суетиться, выискивая обратную дорогу, перебирается, в конце концов, через картонный мост на арену и бежит к гнезду.

Скрестив здесь несколько раз антенны с другими муравьями, наш муравей оставляет находку и устремляется к выходу, а отсюда опять на арену. За ним тянется цепочка завербованных. Они бегут медленнее, несколько отставая от меченого, может быть, потому, что на бегу то и дело касаются усиками дороги, как бы проверяя ее.

Меченый уже добежал до места, от которого расходятся бумажные полоски: одна вправо — к плошке с личинками, другая влево — к пустой. Проверив дорогу усиками, он без колебания поворачивает вправо и устремляется к плошке с приманкой.

Но теперь, пока остальные муравьи не добежали до развилки, надо поменять местами картонные мостики. Только это надо сделать не руками, а хотя бы пинцетом, если нет простенького автоматического переключателя.

И вот цепочка муравьев перед развилкой. Все время касаясь усиками бумаги, муравьи один за другим поворачивают влево и по перемещенному следу первого фуражира уходят к пустой плошке…

Теперь повторим во всех деталях начало опыта.

Позволим меченому муравью еще раз оповестить гнездо и во главе бегущих за ним фуражиров выйти на арену, а затем уберем его пинцетом. Что станется теперь с остальными?

Они приходят в сильное замешательство. Добежав до того места, где обрывается след их вожака, они шмыгают вокруг, многие, в конце концов, возвращаются в гнездо, другие продолжают возбужденно и беспорядочно сновать по арене и всю ее обшаривают. Некоторым удается добраться к развилке, и тут одни поворачивают по бумажной полоске налево, другие — направо.

Заветное место, таким образом, снова отыскивается, но гораздо позже и меньшим числом муравьев.

Вообще говоря, на этом можно бы опыты кончить, но очень соблазнительно посмотреть, что произойдет, если двух по-разному меченных муравьев доставить одного к плошке с тремя-четырьмя муравьиными личинками справа от арены, а другого — к плошке с сотней личинок слева.

Оба муравья взяли в жвалы по личинке и поспешили в гнездо, а через некоторое время каждый вернулся к своей находке. И хотя оба доставили в гнездо лишь по одной личинке, первый привел с собой едва ли пяток муравьев, а за вторым — к большому пакету личинок — явились добрых полсотни рабочих.

Но вот фуражир нашел на арене приколотого к ней паука, которого ему никак не сдвинуть с места и от которого он возвращается и с пустым зобиком, и с пустыми жвалами. Никакой пробы муравей принести в гнездо на этот раз не мог. Все равно за ним устремляются завербованные охотники, и вскоре паук, разорванный на мелкие клочья, доставлен в гнездо, а на арене торчит голая энтомологическая булавка.

Какую бы поживу ни обнаружили фуражиры — корм или личинок, они зовут за собой других одним способом — скрещивая усики. И очевидно, этим сигналом могут быть сообщены существенные подробности относительно находки.

Собственно, и сигнал, оповещающий о появлении охотников за куколками или других врагов, производится все тем же способом: муравьи мечутся, ударяют брюшком оземь, замирают на мгновение и снова кидаются в бег, бьют встречных усиками. Верхнечелюстные железы выделяют при этом пахучий секрет, который мы имеем все основания назвать химическим набатом муравейника. У листорезов Аттин сигнал подается, как установили микроанализы биохимиков, альдегидом лимонной кислоты, у жнецов Погономирмекс — масляной кислоты, этиламином. Радиус действия сигнала, подаваемого одним муравьем, составляет всего несколько сантиметров, но он принимается и сразу передается дальше всеми окружающими и распространяется как бурная цепная реакция.

Поднимаемая таким образом тревога охватывает все гнездо с невероятной быстротой, еще раз подтверждая, что муравейник — это не просто общежитие множества муравьев, а что-то очень тесно связанное, спаянное, цельное.

Таким образом, антенны участвуют во всех сигналах, оказываясь также и звеном, крепящим муравьиную оборону.

Чтобы правильнее представить себе все, о чем здесь рассказывается, необходимо сделать небольшое отступление и вспомнить некоторые приведенные выше факты.

Вернемся, например, к цепочкам муравьев, которые, разорив атакованное гнездо, возвращаются домой, неся добытые ими трофеи. Ведь не все муравьи нагружены куколками: в колонне легко заметить то солдата с пустым коконом, который дальше будет брошен по дороге; то другого с громадной куколкой самца, которая тоже будет брошена в пути; то муравья, несущего труп старого муравья; то муравья, вовсе ничем не нагруженного; то даже такого, на котором сидит живой муравей чужого вида… Иногда один за другим подряд бегут в цепочке муравьи, не груженные ничем или груженные чем угодно, но не куколками рабочих. И все-таки, в конце концов, когда придут все муравьи, получится, что нападением добыты в основном куколки, и именно рабочих.

В цепочках жнецов, спешащих к муравейнику с колосками и зерном, всегда имеются муравьи, несущие комочки почвы, песчинки, обломки коры. Однако все-таки в конце концов в гнездах вырастают склады зерна.

Точно так же из семян и зерен, оброненных носильщиками на дорогах к гнезду, раньше или позже возникают аллеи зеленых насаждений, а из зерен, оставленных после просушки вокруг купола, постепенно разрастаются куртины злаков, питающих муравейник.

Такое «в конце концов», такое «раньше или позже» обнаруживается в любом углу муравьиного гнезда, во всем, что происходит в семье. Муравей несет зернышко, а вдоль дорог появляется зеленое окаймление; муравьи выносят по крупинке землю, а получается новая камера, новый переход, гнездо. Точно так же одни строители (мы уже видели это) тащат с поверхности купола хвоинки или обломки веточек внутрь гнезда, а другие выбегают им навстречу, вынося из гнезда такой же груз; это происходит на протяжении многих дней подряд; в результате же над гнездом вырастает купол-насыпь, имеющий характерные очертания, форму, свойства.

Об этой отличительной черте биологии муравьев следует помнить всегда, особенно когда речь идет о тех связях, которые семью, состоящую из тысяч насекомых, превращают в единое целое.

Здесь главное орудие строительства, нападения, обороны, добычи корма, воспитания расплода — жвалы; главное орудие взаимного питания взрослых и главное орудие кормления личинок — язычок; главное орудие общения, орган, действующий при взаимном питании и при строительстве, при добыче корма и в обороне и нападении — короче, во всех проявлениях жизни семьи, — антенны.

ОПЕРАЦИЯ „ФОРМИКА"

НАШЕ повествование о муравьях, об их семьях и видах подходит к концу. За это время мы успели заглянуть в разные страны света и познакомиться с самыми необычайными муравьиными породами. Вместе с учеными и натуралистами мы проникали в запутанные ходы подземелий, в наземные и воздушные гнезда, вместе с исследователями не сводили глаз со смотровых окошечек стеклянных и гипсовых муравейников. Перед нами прошли вереницы маленьких природных чудес, завершаемые сейчас еще одним маленьким чудом, но на этот раз таким, которое создано человеком.

Собственно, первая страница истории, которая здесь излагается, восходит к весьма далеким временам. Еще в вышедшем примерно тысячу лет назад китайском сборнике, носящем странное название «Куриные ребра», можно в числе других занятных новостей прочитать, что в провинции Кантон для борьбы с насекомыми, вредящими цитрусовым деревьям, используют муравьев.

В «Куриных ребрах» рассказывается, что садоводы покупают муравьев у людей, которые сделали ловлю этих насекомых своей профессией. Охотники за муравьями действуют так. Возле гнезда кладут открытый бычий пузырь с каким-нибудь маслом. В эту нехитрую ловушку вскоре набивается уйма муравьев, привлеченных жирной приманкой. Пузырь с муравьями туго завязывают, затем переносят в сад, вешают на ветку и, проколов его, выпускают муравьев на волю. Верные своей природе, муравьи расползаются по кроне, поедая насекомых и очищая дерево от вредителей.

На юге Китая муравьи Экофилла смарагдина до сих пор используются против насекомых — вредителей садов.

По веревкам, протянутым между ветвями, или по длинным бамбуковым жердям, соединяющим кроны, муравьи перебираются с дерева на дерево. Экофилла пожирают насекомых, буравящих ствол, ветви, листву, уничтожают растительных клопов, бабочек, гусениц. В отличие от многих других муравьев, они не терпят и тлей, но их не поедают, а просто сгоняют с деревьев. Экофилла были бы безупречными сторожами, если бы не их связь с червецами-кокцидами, которые так досаждают плодовым деревьям. Червецов эти муравьи не трогают, они их даже содержат, как другие виды содержат тлей. Поэтому-то китайские цитрусоводы используют муравьев Экофилла смарагдина лишь там, где совсем не живуг кокциды.

В северных субтропических районах Китая, где Экофилла не водятся, цитрусовые растут под охраной местных, более холодостойких муравьев, которых с весны подкармливают. В приморских районах им дают рыбьи потроха, а где нет рыбы — куколок тутового шелкопряда из червоводен или другой дешевый белковый корм.

В Индонезии с помощью Экофилла охраняются также какаовое и манговое деревья.

Хищных муравьев используют для охраны садов не только в Азии. В Восточной Африке они очищают от вредителей кокосовые пальмы, которые благодаря муравью меньше болеют, приносят больше орехов, и орехи более крупные. В садах на средиземноморском побережье муравьи на плодовых деревьях уничтожают листоверток и плодожорок. В Америке завезенные в Техас гватемальские муравьи Эктотомма туберкулозум показали себя усердными пожирателями вредителей уже не в садах, а на хлопковых плантациях, где они хорошо справлялись с долгоносиком. В Европе сейчас пробуют возложить на муравьев даже защиту леса.

Лес труднее всего беречь от вредителей. Чем он старше и ценнее, тем больше опасностей ему угрожает — от сосновой совки, непарного шелкопряда, монашенки, пилильщиков, пядениц. Но ученые давно заметили разбросанные в море умирающего — оголенного или желтеющего — леса островки зеленых деревьев.

В напечатанной в 1836 году книге «Лесоохранение, или Правила сбережения растущих лесов» видный русский знаток жизни леса Петр Перелыгин обращал внимание специалистов на то, что «первые неприятели личинок насекомых есть муравьи. Они неусыпно преследуют всякого рода личинок на дереве, у корня коего находится муравьиная куча».

Он знал уже и о том, что муравьи «даже препятствуют вылуплению личинок из яиц. Оттого посреди поврежденного какого-либо места леса подобные (близко к муравейнику расположенные) деревья остаются свежими и зелеными…»

И после Перелыгина многие лесоводы подтверждали, что на участках, гибнущих от насекомых-вредителей, дольше остаются живыми и жизнеспособными те деревья, которые расположены ближе к муравейникам.

Первые же специально проведенные наблюдения показали, что из всех муравьев, населяющих леса средних широт, больше всего истребляют насекомых именно так называемые красные лесные муравьи — «рыжий или красно-бурый лесной муравей, лесной мураш», как их именовал М. Д. Рузский — автор самой обстоятельной на русском языке книги на эту тему «Муравьи России».

«Нет никакого сомнения, — писал один из классиков лесной энтомологии и в то же время один из крупнейших специалистов по муравьям Карл Эшерих, — что красный лесной муравей благодаря его непрерывной охоте на насекомых способен сдерживать активность вредителей леса».

В большинстве случаев красные лесные муравьи собирают к тому же выделения тлей, так что они могут сохраняться и в тех случаях, когда в лесах нет достаточного количества насекомых-вредителей, которые служили бы для них кормом.

К сожалению, в лесах чаще всего нет недостатка в насекомых-вредителях, и большинство красных лесных муравьев, возвращаясь из своих фуражировочных рейсов, неизменно волокут целых насекомых или части тела жучков, бабочек, мух…

Если считать, что в среднее по силе гнездо лесного муравья Формика руфа ежеминутно сносится всего десятка три насекомых, то за час их поступает уже свыше полутора тысяч, а за двенадцать часов светлой части суток — около двадцати тысяч. Пусть за пять-шесть месяцев весны и лета выдадутся хотя бы только сто теплых дней, и то муравьи снесут в гнездо не менее двух миллионов насекомых. А ведь по другим (и, надо сказать, более правдоподобным) расчетам в одно гнездо сносится за лето четыре-пять миллионов насекомых.

Время от времени отбирая, скажем, у тысячи муравьиных фуражиров их трофеи и определяя, каких именно насекомых сносят они в гнездо, можно постоянно следить за тем, сколько среди них вредителей.

Муравьи Формика руфа охотятся обычно не дальше 250 метров от гнезда. Зная, сколько растет деревьев на этой площади, нетрудно подсчитать, от какого количества вредителей избавили муравьи каждое дерево.

Впрочем, активность муравьев-охотников во многом зависит от температуры. В средних широтах муравьи при температуре ниже 5 градусов не покидают гнезда; при температуре выше 5 градусов фуражиры принимаются посещать тлей и собирать с них корм; при 9 градусах выходят из гнезда уже и охотники, которые, впрочем, орудуют только на поверхности почвы, а начиная с 18 градусов взбираются и на деревья. При 250-метровом радиусе рейсов, совершаемых охотниками, площадь, с которой собираются насекомые, превышает 200 тысяч квадратных метров, а если охотники при этом поднимаются на высоту хотя бы в 5 метров, то общее пространство, охватываемое их поиском, составляет больше миллиона кубических метров.

Итак, в один муравейник с миллиона кубометров леса сносятся миллионы насекомых.

Однако еще не ясно, не стаскивают ли муравьи трупы насекомых, уже погибших. Именно это наиболее вероятно: трудно представить себе, что муравей способен одолеть тех огромных по сравнению с ним насекомых, останки которых волокутся в гнездо.

Новые наблюдатели, вооруженные маленькой лупой, секундомером и большим запасом рассчитанного на многие часы терпения, провели серию утомительных, но интересных опытов, с подброшенными на разных расстояниях от муравейников трупами насекомых и живыми гусеницами, личинками, куколками. Оказалось, что муравьи не ограничиваются сбором трупов насекомых, а рьяно охотятся именно на живых.

Очень содержательны протоколы, в которых описываются секунда за секундой прослеженные истории отдельных жертв муравьев Формика.

Из этих протоколов можно видеть, что Формика уничтожает не только беспомощных личинок, застигнутых при линьке, но и взрослых насекомых. Если насекомые крупнее муравья, то это обычно молодые, только что вышедшие из кокона и еще не окрепшие имаго или взрослые, но не успевшие отогреться после ночной прохлады и, следовательно, подвергшиеся нападению тогда, когда они не могли ни оказать сопротивления, ни уклониться от схватки.

Изучение охотничьих повадок Формика показало, что они нападают на добычу скопом и, не давая ей уйти от преследования, кусают и обрызгивают ее муравьиной кислотой, затем высасывают труп, а когда он уменьшится в весе, подтягивают к гнезду и, наконец, уносят.

Мелкие насекомые доставляются в гнездо целиком, крупные и грузные — разрываются на части. Добыча, застигнутая на дереве, оглушается кислотой и сбрасывается на землю, где ее подбирают другие Формика. Первыми подвергаются атаке самые подвижные насекомые. Это важная подробность.

Среди насекомых есть немало таких, которые паразитируют на вредных насекомых. Особенно распространены наездники, об одном из которых, по названию Эфиальтес, шла речь в начале книги. Это те самые насекомые с длинными и удивительно чуткими антеннами, которые безошибочно обнаруживают личинок даже в глубине дерева. Наездники делают полезное для человека дело, уничтожая многих насекомых, вредящих посевам, насаждениям, лесам. Однако когда против вредных насекомых применяются ядовитые опыливания и опрыскивания, то вместе с вредителями уничтожаются и их естественные враги — наездники. В этом, конечно, ничего хорошего нет. Ядов же избирательного действия, которые губили бы вредителей и щадили полезных насекомых, пока не существует, они еще не изобретены.

Зато о муравьях Формика можно сказать, что они уничтожают насекомых как бы избирательно: парализованные личинки, в которых развиваются отложенные наездниками яйца, не привлекают их внимания. Благодаря этому сохраняются новые поколения наездников и других насекомых, паразитирующих на вредителях и не дающих им слишком размножиться.

Из всего, что здесь рассказано, выясняется, почему именно Формика руфа оказались избраны для защиты леса.

И ведь как же интересно и поучительно это происходило! Ученые за последнее столетие необычайно преуспели в искусстве описывать насекомых. Словесные портреты их так терпеливо, тщательно и подробно составлены, столько изощренного внимания проявлено к ничтожнейшим мелочам строения, что, казалось, ничто не остается без учета. И тем не менее, пока наука ограничивалась регистрацией и протоколированием всевозможных примет и свойств, под общим наименованием красных лесных муравьев Формика руфа долго объединялись муравьи во многих отношениях разные. Известно было, правда, что красный лесной муравей может быть большим, средним или малым, а уж все остальные различия их тонули во всевозможных малозначительных, как мы сейчас вправе думать, подробностях.

Едва те же Формика руфа понадобились для практического дела, глаза на них открылись по-новому, и систематики увидели их стократ лучше и отчетливее, чем под самой сильной академической лупой.

Формика действительно различаются по размеру рабочих особей, но теперь выяснилось, что одна только средняя длина их тела никак не может считаться окончательно определяющим признаком.

В частности, оказалось, что самые крупные Формика — Формика руфа — обитают в тенистых местах лиственных или смешанных насаждений и образуют семью с одной-единственной несущей яйца маткой, отчего муравейники их крайне тугорослы и в случае исчезновения матки быстро гибнут. В то же время обитающие на хорошо освещенных местах преимущественно хвойного леса Формика (они получили сейчас новое видовое название — Формика поликтена) живут семьями, в каждой из которых могут быть сотни и тысячи плодовитых маток. Уже по одному этому они несравненно быстрее, чем первые, разрастаются и образуют огромные колонии-общежития неописуемо больших и многонаселенных гнезд, связанных между собой оживленными дорогами. Наконец, обитатели умеренно тенистых мест лиственного или хвойного леса Формика нигриканс могут жить семьями, размещенными в нескольких связанных между собой дорогами гнездах, но иногда и в одном муравейнике, причем, однако, и в этом случае плодовитые самки одной семьи могут исчисляться десятками.

Из трех названных форм именно поликтена и представляют собой наиболее усердных и надежных защитников леса от вредителей.

Но эти защитники сами, как выяснилось, нуждаются в систематической защите или, по крайней мере, хотя бы в покровительстве, которое поддержало бы их в борьбе за существование.

Выше уже шла речь о разных врагах муравьиных гнезд вообще.

Сейчас можно еще раз, но уже применительно к Формика, вернуться к тому же вопросу и напомнить, что дятлы и некоторые другие зимующие в наших широтах лесные птицы прорывают под куполы муравейников глубокие ходы и, пробравшись к муравьиному клубу, до отвала наедаются муравьями. Голодные барсуки и лисы тоже не гнушаются этим способом охоты, хотя, разрывая муравейники, пожирают главным образом зимующих здесь жирных личинок жука-бронзовки и всех прочих «квартирантов» муравейника. Гнезда Формика повреждаются и другими лесными тварями, которые иной раз не столько муравьев поедают, сколько губят: развороченные купола чаще промерзают зимой насквозь и чаще до дна затопляются весной талыми водами. Даже летом муравьи нередко погибают под поврежденным куполом, где им значительно труднее поддерживать тепло и влажность, необходимые для развития новых поколений.

Впрочем, по единодушному мнению всех сведущих специалистов, больше любых пернатых и четвероногих досаждают и вредят лесным муравьям люди, промышляющие сбором «муравьиных яиц» (куколок в коконах) для кормления птиц или собирающие живых муравьев для изготовления домашними средствами муравьиного спирта, не говоря уже о тех, кто повреждает и разрушает гнезда совсем без смысла и цели, только для того, чтобы позабавиться зрелищем великой муравьиной суматохи на развороченном куполе. А ведь стоит только раз потревожить семью, даже не очень сильно разрушив муравейник, как его обитатели во многих случаях переселяются на другое место, где они не скоро еще наберут силу и не сразу начнут вновь приносить пользу для леса.

Именно по этой причине первая помощь лесным муравьям состоит в защите гнезд наиболее ценных видов. Купола с осени прикрывают мелкоячеистыми (из проволоки или капроновой нити) сетчатыми двухскатными кровлями, или четырехгранными пирамидами, или, в крайнем случае, если ничего лучшего нет, просто сухим хворостом. Эти сооружения прикрепляют к земле колышками или скобами. Как выяснилось, хищные птицы и звери чаще всего просто не узнают муравейники, замаскированные таким образом. Укрытые сухим хворостом или спрятанные под пирамидой гнезда остаются неповрежденными и благополучно перезимовывают. Весной с них аккуратно снимают укрытие, следя при этом за тем, чтобы не разрушить купол;

Само собой разумеется, что надо беречь муравейник еще и в течение лета.

Но окупаются ли такие затраты сил и средств?

Профессор Марио Паван — руководитель кафедры лесной энтомологии в старинном университете в городе Павиа — в течение нескольких лет проводил с помощью полутора тысяч лесников и лесоводов из пятисот лесничеств Северной Италии сплошную перепись муравейников группы Формика. В каждом случае устанавливается вид муравьев, для чего иногда приходилось анализировать не только внешние приметы и поведение рабочих особей, но также и крылатых самцов, что очень помогает в определении. Регистрировалось, кроме того, время, когда муравейник роится, оценивалась сила семьи, ее состояние…

Можно смело сказать, что опытов муравьиной этнографии в подобных масштабах никто и никогда нигде еще не предпринимал.

На обследованной площади — свыше полумиллиона гектаров — было обнаружено и взято на учет около миллиона гнезд Формика. Среди них, однако, совсем немного оказалось гнезд Формика поликтена, а в некоторых районах муравейники этого вида и вовсе не были обнаружены. Сравнительно много выявлено было гнезд Формика лугубрис — тоже очень полезного муравья, хотя и уступающего поликтена, но весьма усердного в истреблении вредных насекомых. Одновременно выяснилось, что больше всего в лесах муравьев Формика нигриканс, наименее пригодных для борьбы с различными вредителями леса.

Пока шла перепись, профессор Паван с помощниками был занят серией кропотливых исследований, выводы из которых очень пригодились ему к тому времени, когда учет муравейников был закончен. На основе этих исследований ученый и пришел к заключению, представляющему интерес и отвечающему на вопрос, могут ли окупиться затраты на охрану муравьиных гнезд.

В лесных муравейниках Северной Италии на площади 570 тысяч гектаров живет примерно 2400 тонн муравьев. Средний вес муравья (имеются в виду рабочие особи) не превышает 8 миллиграммов. Вес корма, потребляемого за день рабочей особью, составляет примерно одну двадцатую веса самого насекомого. Из этого нетрудно заключить, что муравьи взятого под наблюдение района ежедневно съедали почти 120 тонн. В Северной Италии фуражиры муравьиных гнезд активно собирают корм в течение примерно 200 дней в году, так что всего за год они доставляют в муравейники не менее 24 тысяч тонн корма, каждая из которых на 60 процентов состоит из живых насекомых, в основном вредителей лесных пород — гусениц, куколок, имаго сосновых совок, непарных шелкопрядов, монашенок, пилильщиков, пядениц и прочих губителей леса.

Итак, для поддержания жизни и нормального развития муравейники ежегодно уничтожают не менее 10 тысяч тонн живых вредителей, Кто высчитает, сколько сот тысяч тонн древесины сохраняется благодаря этому от порчи и уничтожения?

Итальянские лесоводы не ограничились одними упражнениями в теоретических расчетах, а перешли от них к своим географическим картам размещения муравейников, выявили районы ценного леса, хуже всего обеспеченные муравьиной стражей наиболее надежных видов, и, в конце концов, разработали общую схему и детали стратегического плана операции «Формика».

Если принять во внимание, что здесь использовалось муравьиное население гнезд, оцениваемое в 300 миллиардов рабочих особей, есть основания признать эту операцию грандиозной.

Прежде всего были выявлены наиболее сильные гнезда, расположенные не слишком далеко от дорог, подготовлено техническое оснащение (проще говоря, лопаты, сделанные в виде большой треугольной ложки, и легкие, плотно закрывающиеся фанерные ведра, емкостью на один гектолитр каждое); проинструктированы кадры…

В один прекрасный день сотни лесников вышли звеньями по два человека со своими треугольными лопатами и гектолитровыми ведрами к намеченным муравейникам, быстро заполнили ведра содержимым живых гнезд Формика лугубрис и поликтена и, закрыв ведра крышками, на коромыслах поднесли их к проезжим дорогам, откуда автомашины свозили их на базы.

В тот же час все ведра погружали на большие автоплатформы и отправляли в заранее намеченные места, где их встречали новые сотни лесников, которые тоже звеньями по два человека развозили по лесным дорогам и разносили на коромыслах к намеченным точкам муравьев, высыпая содержимое двух ведер, то есть двести литров массы, через каждые полсотни метров.

Расселение производилось из расчета четыре муравьиных гнезда на один гектар.

Гнезда муравьев наиболее полезных видов расселялись таким образом в новые районы, в леса другого состава, за сотни километров от места их естественного происхождения (в одном случае даже за тысячу километров к югу!).

Последующие наблюдения и исследования показали, что переселенные муравейники уже через год-два жизни на новом месте начинают заметно сдерживать развитие даже таких опаснейших вредителей леса, как сосновый походный шелкопряд.

Разумеется, не все проходило гладко. Часть переселенных гнезд не прижилась, другие долго хирели, но многие, попав в новые условия, изменили присущий виду способ сооружения гнезд и, применяясь к незнакомой обстановке, привели муравейники в порядок, разместили как следует маток и расплод, начали наращивать купола и рассылать своих фуражиров, которые с рассвета до заката обследовали округу и отовсюду стаскивали в гнезда личинок, куколок, имаго.

УКРОЩЕНИЕ СТРОПТИВЫХ

ОРГАНИЗАТОРОМ и генеральным штабом операции «Формика» была, как уже говорилось, кафедра лесной энтомологии университета в городе Павия во главе с профессором Марио Паван. Но здесь нельзя не сказать, что идейным вдохновителем и научным советником этой операции был вюрцбургский профессор и руководитель института прикладной зоологии профессор Карл Гэсвальд, человек, узнавший о муравьях Формика больше, чем кто-либо другой на Земле не только сегодня, но и когда бы то ни было в прошлом.

Давно уже, еще в конце XIX — начале XX века, трудами швейцарского ученого Августа Фореля, немцев Карла Эшериха, Эриха Вассмана и Вильгельма Гетча, американцев Вильяма Вилера и исследователя кочевых видов Т. Шнейрла, англичан Джона Леббок и Г. Донисторпа, французов Ш. Эмери и Альберта Ренье, исколесивших чуть ли не весь мир для изучения муравьев, русских В. Караваева, Г. Эйдмана, М. Рузского и множества других, которых здесь нет возможности назвать, из общей науки о насекомых выделилась специально посвященная муравьям новая ее ветвь — мирмекология. Что касается Карла Гэсвальда, то он стал основателем новой, специальной ветви мирмекологии, он положил начало науке о Формика.

Всю жизнь потратил Гэсвальд на исследование этой группы муравьев. Свои опыты он проводил в лаборатории и в природе; годами наблюдал зарождение, рост и развитие гнезд, шаг за шагом; осторожно продвигаясь вперед в лабиринтах тайн разных видов Формика, овладевал секретами опознания и различения всех видов, совершенно неразличимых для непосвященных; раскрывал законы существования и формирования отдельных особей и целостных семей; прослеживал влияние на них окружающей среды и, наоборот, их влияние на среду. Опыты, статьи и устные выступления Гэсвальда, его учеников и помощников веско доказывали, что лесные муравьи — это верный друг и благодетель лесов, неусыпный и старательный защитник лесных пород от всякого рода вредителей. Наряду с этим Формика приносят — об этом пока мало кто слышал — неоценимую пользу лесу и человеку еще и тем, что улучшают почвы, обогащая их органическими веществами, повышая их плодородие, усиливая проникновение в них воздуха, регулируя поверхностное водоснабжение. Кроме того, они обогащают на участках, окружающих гнезда, флору, регулируют ее состав, способствуют существованию растений, которые поддерживают жизнеспособность леса и в конечном счете тоже продлевают его долголетие.

На протяжении многих лет вюрцбургский формиколог с неисчерпаемым терпением, педантично подсчитывая все до пфеннига, втолковывал детям и взрослым, что доходы, доставляемые сбором куколок для кормления певчих птиц, услаждающих слух любителей чириканья, или" сбором живых муравьев для изготовления из них муравьиного спирта, которым натирают суставы, пораженные ревматизмом, ничтожны по сравнению со стоимостью ущерба, причиняемого лесу разорением муравейников. И он взывал к расчетливости, уму и совести своих сограждан, уговаривая, упрашивая, умоляя их беречь муравейники.

Когда Западную Германию оккупировали американские войска, тот же вюрцбургский формиколог не стеснялся выступать с обличением заокеанских солдафонов, которые во время учений сокрушают и калечат танками и броневиками деревья и подлесок, утюжат, сравнивают с землей муравейники, прокладывая дорогу упадку и запустению лесов.

Не эти ли бессмысленно разоряемые муравейники и подсказали Гэсвальду мысль о том, что нельзя далее ограничиваться одной только охраной существующих гнезд, что для возмещения ущерба, наносимого муравьиному населению лесов, требуется искусственное их расселение, а может быть, и искусственное размножение наиболее ценных видов.

Но Формика оказались довольно строптивыми созданиями и долго отказывались открыть человеку тайны своей биологии. О том, как это было все же сделано, рассказывается далее в краткой истории работ опытной станции в Эберсвальде, где Гэсвальд организовал первую в мире муравьеводческую ферму.

Сначала здесь попробовали ранней весной, едва семьи просыпаются и муравьи (самки и рабочие) начинают отогреваться на солнце, брать их с купола и создавать из них отводки. Здесь важно не опоздать, так как самки очень рано уходят в нижние отсеки гнезда, а без самок, из одних рабочих, отводки нежизнеспособны. Впрочем, подобным способом муравьиные семьи размножаются медленно.

Пришлось заняться массовым выведением маток, способных основывать новые семьи.

Это выдвигало столько задач, что даже неясно было, с чего лучше начинать. Во-первых, потребовалось получать достаточное количество молодых самок лесных, Формика, затем следовало научиться отправлять их в брачный полет, причем к тому же времени требовалось иметь и самцов, что тоже не само собой делается, так как у лесных Формика самки и самцы из одного гнезда выходят в разное время. Да еще предстояло каким-то образом собирать самок после брачного полета…

И все это было пока только полдела.

Ведь для того чтобы каждая молодая самка Формика после брачного полета начала откладывать яйца, ей требуется живое гнездо. Откуда же брать их? Правда, матки могут начать откладывать яйца и в безматочных муравейниках. Но какой же смысл создавать безматочные муравейники, чтобы подсаживать в них маток?

Круг, таким образом, замыкался… Впрочем, в подобных случаях полезно, как показывает опыт, не только продумывать вопрос, но и прощупывать его. Хоть иной раз глаза страшатся, а руки пусть все-таки делают, ибо практика на каждом шагу подсказывает решения, ведет к цели.

Самцы и самки лесных муравьев выходят из одного гнезда врозь, но из разных гнезд одновременно, причем из одних гнезд выходят самцы, из других — самки. Благодаря такому природному приспособлению и происходит перекрестное оплодотворение Формика. Вот это приспособление и удалось использовать для решения задачи.

Купола муравейников стали прикрывать емкими колпаками-воронками, с небольшим отверстием в самой вершине, где пристраивали стеклянную ловушку. Когда во время роения из муравейников вылетают где самцы, где самки, ловушки их задерживают.

Так можно в короткий срок получить сколько угодно молодых крылатых насекомых. Из ловушек их выпускали в простенькие, огороженные густой кисеей клетки. Поскольку самцов вылетает во время роения больше, то их и выпускали под сетку в несколько раз больше, чем самок.

Станут ли, однако, муравьи совершать брачный полет в неволе? Да, стали!

Правда, не сразу. Оказалось, насекомые совсем не переносят сухости воздуха в нагревающихся на солнце клетках. Это тоже как-то связано с тем, что брачные полеты происходят чаще всего сразу после дождей… Пока почву под клетками как следует не увлажняли, муравьи не делали попыток летать.

Теперь сухость воздуха здесь устраняют очень легко: дно клетки выстилают плитками торфа и, обильно полив их, прикрывают мульчой из хвойных игл.

Это выстрел по двум мишеням, и выстрел с двумя попаданиями. Влажность воздуха вызывает тысячи крылатых Формика в полет под кисейными стенками клеток. Самцы после полетов погибают, и тела их сплошным слоем покрывают хвойную мульчу. А облетевшиеся самки разгребают тела самцов и хвою, пробуя зарыться в торф, откуда их без труда собирают и помещают в обыкновенные бутылки, по двести штук в каждую.

Облетевшиеся самки представляют собой как бы живое, всхожее семечко и способны заложить новую колонию. Однако если это семечко бросить куда попало и как попало, оно не взойдет. Ведь оно похоже на кедровый орех, который лучше всего прорастает и развивается на месте сгнившего кедрового пня.

В бутылках сотни молодых самок. И думать нечего, чтобы всем им предоставить безматочные муравейники.

Что такое безматочный муравейник? Это, конечно, само сооружение с обитающими в нем рабочими муравьями и молодью — личинками, куколками.

А может быть, самке, чтобы начать откладывать яйца и стать маткой, необязательны и сооружения, и муравьи, и личинки?

Не удовлетворится ли она лишь муравьями, потому что строительный мусор, очевидно, не заменит сооружения, а одни только личинки и куколки вряд ли заменят живое гнездо?

Точнее всего отвечают на подобные вопросы сами муравьи. Требуются, короче говоря, простые опыты, которые звено за звеном, шаг за шагом проверили бы правильность разных предположений.

И вот ответ: ни строительный мусор, ни грунт из подземных отсеков гнезда, ни личинки, ни куколки самке не требуются. Ей нужны только рабочие муравьи, однако не один, и не десяток, а по возможности больше. Эффект группы и здесь, как видим, сказывается.

Среди двухсот литров массы, взятой из живого муравейника, молодые самки скоро начинают откладывать яйца, причем смонтированные таким образом гнезда быстро входят в силу. Спустя какое-то время становятся заметными признаки жизни новой семьи, а вскоре по дорогам, ведущим к растущему куполу, начинают стягиваться цепи фуражиров с грузом сладкого корма от тлей с ближайших деревьев и вереницы охотников, волокущих личинок, трупы выпитых гусениц, части тела насекомых.

Этим способом на опытном участке были заложены первые десятки новых — в настоящее время процветающих — муравейников.

Так родилась служба биологической охраны леса от вредителей.

Но едва стал накапливаться практический опыт разведения лесных муравьев, сразу стало ясно, что не все расы одинаково пригодны для истребления вредителей. Оказалось, что даже у самого исправного охотника за насекомыми всех видов — у Формика поликтена — не все семьи одинаково хороши как охотники.

Семьи, оказывается, кое в чем важном различаются: одни воинственнее, другие — потише; даже по способу охоты семьи тоже разнятся.

Но в таком случае возможен отбор подходящих форм? Значит, есть смысл приниматься за выведение лучших пород муравьев Формика?

Сеть муравейников закладывается в лесу посевом бутылок, размещаемых по квадратно-гнездовой схеме. Бутылки с искусственно выведенными молодыми самками и отводки муравейника — вот, в сущности, все, что требуется для сохранения леса от совок, листоверток, пилильщиков, пядениц и других вредителей. Зеленеющие кварталы могучих лесов и горы деловой древесины, отвоеванной у вредителей, несет с собой эта новая, маленькая, но ценная победа науки.

Как всегда в таких случаях, это только начало, только первый маленький шаг по новому пути. Рыжий лесной муравей Формика поликтена успешно ликвидирует миллионы различных насекомых — вредителей леса, но не пригоден для того, например, чтобы уничтожать другие виды муравьев. А ведь и среди них есть немало таких, от которых человеку неплохо бы избавиться. Вспомним, к примеру, вредящих посевам жнецов, несноснейших Формика руфибарбис, Тетрамориум цеспитум, о которых не зря сказано, что это неистребимые породы.

Для уничтожения вредных муравьев тоже нашлось средство: муравей Соленопсис фугакс — вредитель муравьиных. Это мельчайшие муравьи, обитающие в гнездах крупных, где они неуязвимы именно вследствие своих мелких размеров и большой быстроты движений. Соленопсис не просто объедают муравьев, в чьих гнездах живут, но и пожирают их личинок.

Это не нахлебники, а паразиты; едва появившись в гнездах муравьев многих видов, они, как правило, быстро подсекают благополучие муравейников и приводят их к преждевременной гибели.

Но разве муравьи пригодны только для истребления разных вредоносных насекомых? Они влияют ведь и на почвообразовательный процесс. Чарлз Дарвин прямо указывал, что в образовании почвы участвуют не одни только дождевые черви, но и все вообще копающиеся животные различных видов, и, как он писал, «главным образом муравьи».

Роль муравьев в образовании почвы признавали и многие советские ученые.

Трудно сейчас загадывать, как могут быть использованы все эти знания. Еще очень небогат опыт заселения молодых полезащитных полос муравьями Формика, но он позволяет предвидеть, что при разведении леса в степных районах муравьи могут быть полезны и в борьбе за лес, и в борьбе за урожай.

О ЧЕМ ГОВОРЯТ ЯНТАРЬ И БУТЫЛЬ С МУРАВЬЯМИ ФОРМИКА

ПРИХОДИЛОСЬ ли вам брать в руки муравья, который бегал по земле за миллионы лет, точнее, за десятки миллионов лет до того, как на ней появился человек? Сколько мыслей и чувств будит одно прикосновение к прохладному обломку янтаря, внутри которого сквозь влажное мерцание золотого тумана чернеет крохотным силуэтом прапращур современных мурашек. Никаких сомнений нет: это муравей. Его нельзя не узнать. Во всяком случае, с первого взгляда он ничем не отличается от множества тех сегодняшних муравьев, мимо которых каждый из нас с весны до осени бесчетное число раз проходит, не видя их, и которых нередко походя топчет, не замечая того.

В раздумье поворачиваешь обломок то одной стороной, то другой, пробуя проникнуть взглядом в глубь почти прозрачного куска минерализованной смолы, как если бы в нем была заключена сама вечность, само небо с россыпями звезд, все миры — дальние и близкие, живые и минувшие, знакомые и неведомые.

Десятки миллионов лет до появления человека!..

Но для того чтобы проникнуться сознанием значительности открывшегося, знакомство с муравьем необязательно начинать через памятник, в котором спрятано сбереженное от времени свидетельство астрономического возраста этой букашки. Достаточно снова вспомнить историю с флаттером, способ предупреждения которого существовал в утяжеленной кромке переднего крыла задолго до того, как люди стали летать.

Кто предскажет, сколько таких и более неожиданных открытий принесет дальнейшее изучение насекомых, в которых строение и действие каждой клетки отшлифованы десятками миллионов лет естественного отбора? А ведь каждый самый маленький успех, каждый шаг вперед в изучении всего тела, отдельных органов, особенностей микроскопического строения любой ткани, даже просто повадок вновь и вновь открывают неизвестное.

Что касается муравьев да и других общественных насекомых, то здесь ученых ожидают особенно важные открытия. Здесь еще много «белых пятен», и как раз в области, касающейся тех свойств и отличий, которые собирают и сплачивают тысячи и тысячи особей в целостную семью.

На чем основаны эти свойства муравьиной природы? Что их питает? Как они развиваются и к чему направлены? Наука вплотную подошла к исследованию этих вопросов, над которыми человек давно задумывается и на которые давно ищет ответа.

Народные сказки, поговорки и другие литературные памятники давней старины в некотором отношении подобны обломку янтаря с муравьем. Они тоже в драгоценной оправе доносят до нас осколки минувших эпох. Но здесь это кристаллы мудрости, отпечатки мыслей, рожденных в незапамятные времена. Что же говорят о муравье эти памятники прошлого?

Через библиотеки разных стран мы собирали пословицы и списки сказок, посвященных муравью.

Здесь найдено много простых и сложных, будничных и героических, искрящихся смехом и замутненных слезой повестей и иносказаний. Но во всех открывается в конце концов одна и та же история: история о человеке, который до седой головы ищет дорогу к сердцу муравейника.

Ему ничего не нужно, кроме ключа, которым заводится муравьиная суматоха, только о нем он думает.

Здравые, рассудительные люди сочувствуют чудаку, жалеют его, уговаривают или годами вышучивают и высмеивают простодушного искателя, отказывающегося от обычных дел и все продолжающего пасти своих муравьев и выспрашивать у них ответы на их неразгаданные тайны.

Однако наступает час, когда все здравые и рассудительные люди оказываются беспомощными, не могут справиться с трудностями, один за другим выбывают из игры, а победителем, как всегда бывает в сказках, становится именно простодушный, верный делу своей жизни. На помощь ему приходят из-под земли неисчислимые друзья.

Он столько подбирал ключи к катакомбам мурашек, что теперь легко сюда проникает и встречает здесь союзников, с которыми решаются все задачи, преодолеваются все препоны, разгадываются все загадки.

…Юноша, не побоявшись страшной грозы, покинул кров, чтобы погасить зажженный молнией куст. Смельчак спасал куст необычный: под ним скрывался волшебный муравейник. Прошли годы, а бесчетное население подземного города, избавленного от огня, не забыло своего спасителя. В трудную пору разыскали его муравьи. Заточенный палачами в подземелье, он погибал от голода и жажды. И вот засновали черные цепи через крепостные валы и стены, и, незамеченными, день и ночь стали муравьи по капельке доставлять обреченному узнику ключевую воду и медвяную росу, тогда как другие, созванные по тревоге со всей округи, прорывали выход из подземелья… И вот герой на воле…

Слабый и крохотный муравей наделен в сказках волшебной силой, он способен совершать деяния, недоступные другим, неизмеримо более сильным и крупным созданиям природы.

Муравьи, о которых складываются сказки, самыми неожиданными способами помогают своему герою. Они способны обезвреживать тех, кто замышляет против него недоброе. Они могут темной ночью отпилить ноги у ядовитого скорпиона, подрезать крылья у хищного ястреба, забрызгать ядом глаза бешеного волка… И они же днем, читая призывы звезд, могут вывести героя, заблудившегося в пустыне среди зыбучих песков, указать ему дорогу к источнику с живительной влагой.

Муравьи, о которых сказки сказывают, и от беды избавляют, и врагов наказывают, и добродетель вознаграждают…

А сколько наряду с такими сказками-повестями сложено у разных народов коротких притч, в которых действуют муравей и солнце, муравей и снег, муравей и кузнечик, муравей и стрекоза, муравей и фазан, муравей и голубь, муравей и крыса, муравей и кот, муравей и муха, муравей и ворона, и собака, и мышь, и сверчок, и орел, и аист, и тигр, и пчела, и рыба, и жук, и муравьиный лев, и просто лев… И сколько есть многозначительных басен, в которых речь идет о муравье и ребенке, о муравье и старике, о муравье и царевиче, о муравье и нищем, о муравье и святом, о муравье и разбойнике…

На разные лады преподают и внушают они одну мораль, разными дорогами ведут они к тем самым заключениям и поучениям, которые, отлившись в афоризмы и поговорки, признают или утверждают, указывают или советуют:

«Муравей слаб, но камень рушит».

«Мал муравей телом, да велик делом».

«Мурашка мурашке рада».

«У муравья голова с просяное зернышко, а ума — чувал».

«Ступай к муравью, ленивый, поучись у него благоразумию».

«Нет проповедников более красноречивых, чем муравей, который живет, не произнося ни звука».

«Муравьи сообща и льва одолевают».

Не раз находились в прошлом мудрецы, советовавшие тем, кто понимает, насколько не устроена жизнь, переустроить ее по примеру муравьев. На полках библиотек стоят пожелтевшие от времени пухлые трактаты, поучающие человека жить по закону, по справедливости, жить хотя бы так, как муравьи в муравейнике.

Теперь можно только снисходительно улыбаться, читая эти муравьиные утопии. Их время безвозвратно миновало.

Сегодня люди всех пяти частей света, над которыми описали свои планетарные орбиты первые спутники и космонавты, хорошо знают, что не в муравьином общежитии и не в муравьином укладе и порядке должен человек искать для себя образец и урок, пример и призыв. Люди уже знают, что требуется для того, чтобы все беззаветно трудились и все были сыты, чтобы один был за всех, а все — за одного. И потому сегодня в старинных сказках и изречениях, посвященных муравью, открываются более глубокий смысл и содержание.

С новой силой напоминают они о том, что и у муравья и в муравейнике действительно есть что увидеть, есть что изучить, есть что выпытать.

Пусть муравьи в янтаре говорят о безмерной косности живой природы, они говорят и о ее могучих силах. И люди уже знают, что, преодолевая эту косность и покоряя эти силы с помощью творимой ими науки, они и сами становятся могущественнее.

Это могущество почти никогда не приходит готовым. Оно иной раз порождается из самых маленьких открытий, годных поначалу разве только для того, чтобы их использовать в каких-нибудь игрушках. Неустанно учась у природы и научаясь превосходить ее, человек идет к действенному знанию. К такому наивысшему знанию ведет долгий, извилистый путь, путь поисков, проб, мечтаний, иногда трагических неудач и срывов и подчас лишь редких, не всегда сразу признаваемых успехов.

Мы уже знаем, что никакого практического значения никогда не имел кусочек янтаря, натертый кожей и притягивающий к себе сухие бузиновые шарики, висящие на тонких шелковинках. А ведь из явления, демонстрируемого в этой игрушке, которая тоже была когда-то научным открытием, выросли — и для этого понадобилось не так уж много времени — самые удивительные чудеса электрификации в промышленности, транспорте, сельском хозяйстве, новейшие достижения радиотехники, радиолокации, телевидения.

Мы уже знаем, что когда-то забавой были запускавшиеся на праздничных фейерверках разноцветные ракеты. А ведь от них ведут свою родословную современные реактивные самолеты, летающие быстрее звука, и многоступенчатые ракеты, все увереннее нацеливаемые людьми на межпланетные полеты.

Только шуткой был построенный когда-то испанцем Торрес-И-Кеведо электромеханический игрок, который с белыми королем и турой против черного короля в шестнадцать ходов побеждал любого соперника, правильно объявляя «шах» и «мат», а в случае повторных ошибок в ходах черного короля, отказываясь от дальнейшей игры.

Только игрушкой был сконструированный французским инженером пес Филидог, послушно бежавший на зов электрического маяка, лаявший, если на него падал пучок лучей.

Шуткой была и сконструированная американскими инженерами собака, сломя голову бежавшая на свет и так нелепо погибшая: привлеченная ярким светом фар, она кинулась навстречу машине и кончила свое недолгое существование под ее колесами.

Игрой конструкторской мысли были построенные английскими учеными черепахи Эльзи, Эльмер и Кора, которые упорно двигались к свету и обходили препятствия. Устройства черепах были отрегулированы так, что одна из них казалась уравновешенной, даже флегматичной, другая — нервной, легко возбудимой.

В общем, только игрушкой было и творение французских исследователей — селезень Жоб и уточка Барбара, парочка, постоянно представлявшая собой курьезное зрелище: птицы двигались вместе, расходились, опять шли друг к другу, а в ряде случаев обнаруживали даже нечто весьма похожее на память.

А ведь в прямом родстве со всеми этими забавами и игрушками находятся многие выросшие на наших глазах достижения новейшей техники, представленные не только автоматическими линиями на заводах и фабриках, автопилотами в авиации, но и счетными машинами, машинами-переводчиками, «думающими» машинами.

И вот еще одна детская забава: муравей-привратник, закрывающий головой вход в гнездо, не шевелится в ответ на прикосновение соломинкой или волоском, но отступает, когда его усик тронули муравьиным усиком. Этим волшебным ключом открывается ход не только в гнездо муравьев, но и к пониманию загадок скрещенных антенн.

В прикосновениях муравьиных антенн можно видеть одно из важнейших звеньев, связывающих воедино обитателей муравейника. Постепенно проясняются и другие, так долго остававшиеся тайной за семью печатями опоры, на которых зиждется целостность и муравьиной семьи, и семьи других общественных насекомых.

И если каждая подробность устройства и взаимосвязи органов или строения и действия клеток и тканей изумляет конструкторов и инженеров разнообразием химических и физических решений, то в калейдоскопе жизни муравьиных семей биологам воочию открывается ход сокровеннейших процессов, протекающих в живом. С предельной наглядностью развертывается перед исследователями муравьиных семей действие законов органической природы, которая в большом и малом должна быть поставлена и ставится на службу Человеку.

ОТСТУПИВШИЕ В ПОДЗЕМЕЛЬЕ

ВСТРЕЧА В ПУСТЫНЕ

ДАЛЕКО на юг отступили освещенные утренним солнцем сиреневые вершины и сизые гребни горных цепей. Склоны их прикрыты медленно плывущей дымкой, и кажется, величественная громада поднялась и парит в воздухе, не касаясь земли. Зато с северной стороны небо припало к земле так низко, как только можно себе представить. Там, где-то за горизонтом, скрыты просторы Кара-Кумов. Между мертвой пустыней и подножием первых отрогов Копет-Дага лежит начисто выжженная, раскаленная плита Гяурского плато. Промелькнула короткая весна с сочной зеленью трав и огненными коврами степных тюльпанов, и снова все выгорело. Испепеленной кажется земля, местами серая, рыжеватая, рыжая. Дико, пусто, голо. Небо и суша. Пустота и плоскость.

Вот он, можно подумать, край света, рубеж земли, вот они — чертовы кулички!

И ничего подобного. Всего два часа назад мы покинули шумные городские перекрестки. Позади остались улицы с черными тенями тополей на выбеленных стенах, с излучающими пряный аромат щеголеватыми цветниками и скрытой среди клумб, журчащей в цементированном ложе канавок оросительной водой, — Ашхабад.

Отсюда трасса ведет на окраину, мимо разбросанных строений и пыльных пустырей. Жилые и промышленные кварталы отступают к западу, а на южной стороне над городом все свободнее вырисовываются очертания горных цепей.

В стороне от дороги видна печальная полоса кладбища — немой лес из невысоких глиняных столбов. Здесь похоронены жертвы землетрясения 1948 года: мужчины, женщины, старики, дети, не пережившие страшной ночи с 5 на 6 октября.

Среди зарослей низкорослого узловатого кустарника дорога бежит на восток, и чем дальше она уходит, тем пустыннее становится местность.

Справа поодаль мелькают руины старинного храма Анау, окончательно разрушенные землетрясением. По земляным складкам раскопок снуют крохотные человеческие фигурки: здесь работают археологи.

Сколько замечательных находок сделано в Анау за последние годы: обнаружены остатки древнего города и крепостных укреплений, развалины мавзолея с изображением двух драконов, стоящих один перед другим с раскрытой хищной пастью. Мавзолей не очень древний, зато холм вблизи этого памятника парфянской культуры насыпан почти двадцать два века назад — во времена гибели империи Александра Македонского. Найдя следы давно минувших эпох и памятники погибших цивилизаций, историки узнали много нового о прошлом здешних мест.

Но обо всем этом сейчас некогда и подумать, не то что говорить: покинув асфальт трассы, машина свернула под прямым углом и по спекшемуся грунту бежит, преодолевая встречный ветер, на север, в сторону Кара-Кумов. Начинается глинистое предмостье пустыни. Машина движется, как лодка на волнах: ее заметно подбрасывает на пологих буграх, на выпуклостях грунта. В кузове громыхают бочки, бидоны и канистры, а в них бьет о стенки, хлюпает, плещет, захлебывается вода. Без воды сюда не ездят.

До чего же голо, пусто и сухо кругом!

Просто невероятно, что где-то существует темная, влажная, пружинящая под ногой земля, поросшая тенистым лесом, присыпанная палым листом, выстланная прохладным войлоком мха или сплошной зеленью дернины, скрытая высокими травами, звенящая щебетом и трелями птиц, журчанием чистых ручьев, над которыми, шелестя прозрачными крыльями, носятся стрекозы.

Бывают же такие чудеса!

Здесь с добела расплавленного в зените неба бесшумно низвергаются на землю сухие потоки слепящего зноя. Не то что леса — деревца не видно. Нет ни кустика, ни травинки, ни строения, ни камня.

Зрелище это, вне сомнения, величественное, но как о нем рассказать, если для описания пустоты ни на одном языке нет слов.

Что в самом деле сказать? Пространство, плоскость… Небо и земля, не имеющая примет…

Если остановить машину, плотные сильные струи ветра обрушиваются на нее, взметают пыль в кузове, дребезжат закрытой крышкой капота, вламываются в кабину, из которой выглянул шофер, рвут у него из рук дверцу.

Стоит на несколько шагов отойти в сторону, и становится слышно, как тугие, упругие воздушные струны поют над равниной. Голый грунт позванивает кое-где под каблуками, как хорошо обожженная черепица. Ветер скулит и подвывает захлебываясь. Он то злобно, то жалобно свищет, хнычет, стонет и воет. Он пробирается под плащ, бугром вздувает его на спине, изо всех сил пробует оторвать полы, но тут же бросает их, громко хлопая и щелкая. Он лихорадочно листает вынутую вами из кармана записную книжку и с каждой новой страницей так тонко и четко свистит, что невольно озираешься, ищешь: кто это?

Но нет, вокруг пусто — пусто и мертво. Только далеко-далеко у границы земли и неба по самой кромке горизонта струится марево; клубятся, стелются, бегут волны седого тумана; плывут, отражаясь в поблескивающих водах, парусные лодки; цветут сады; спешат к колодцам стада.

Наваждение… Фата-моргана…

Огромная раскаленная плита земли как бы вставлена в хрупкую рамку из дышащих прохладой миражей.

Но в самом ли деле земля здесь, как показалось сначала, совсем не имеет примет?

Если оторваться от дальних просторов и неохватных масштабов, если перевести взор хотя бы на ближайший клочок почвы вокруг, то нельзя не увидеть приземистые лысые бугры, те самые, на которых машина громыхала бочками с плещущей в них водой.

Каждый холмик сам по себе нисколько не примечателен, в нем нет ничего особенного, но их много, и они слишком друг на друга похожи… Конечно же, не случайна правильная кривая линия этих одновершинных пологих глинистых наростов, возвышающихся над землей самое большее на тридцать — сорок сантиметров.

На земле вокруг голых бугров, по которым без задержки скользит ветер, топорщится кое-где чуть видная реденькая щетинка стерни и остатков травинок. Между ними беспорядочно разбросаны серые лепные узоры, напоминающие рисунок мороза по стеклу: метелки, колосья, побеги с листочками… В одних узнается карликовая солянка, в других — крохотный мятлик, пастушья сумка, ромашка, верблюжья колючка.

Откуда же здесь эти воспроизведенные в глине миниатюрные растеньица? Как возникли колоски в футлярах из склеенных комочков грунта, эти как бы застывшие полые жилки из земли?

На хрупких глиняных узорах кое-где заметны следы птичьих когтей и лапок варана. Поверх серого плетения земляных футляров и трубок черными искрами проносятся во всех направлениях великаны муравьиного мира пустыни — легкие, длинноногие катаглифис, как они именуются в книгах, фаэтончики или бегунки, как их называют попроще. Чем ближе к муравейнику, тем больше вокруг бегунков, тем оживленнее они снуют. Горловина входа в муравьиное гнездо необычно широка, сюда свободно пройдет орех. Каждый ход заполнен кишащим месивом движущихся черных ножек, телец, голов, усиков. Муравьи-фуражиры волокут к гнезду зернышки и семена, трупы жучков, мушек, останки ос…

Выброшенный изнутри мельчайший песок окружает входы в муравейник неровным светлым кольцом.

Только теперь становится понятно, что и в этой пустыне есть своя, неброская флора и не сразу обнаруживаемая фауна— жизнь, которая открывает себя лишь при ближайшем рассмотрении.

Но если заглянуть в эту жизнь поглубже, не скользя взглядом по поверхности? Если, например, вскрыть один из пологих холмиков?

Не так это просто. С одной лопатой за дело лучше и не браться. Здесь, кроме нее, нужны стальной лом и тяжелая крепкая кирка.

Лом надо с размаху, изо всей силы и поглубже вогнать в вершинку купола, затем отколотую часть сразу отворотить и отбросить.

И что же? Под обтекаемым, зализанным снаружи куполом, подставляющим солнцу намертво пересушенную глину, открывается сплошная, во весь холм, черная пористая губка. Земля источена бесчисленными ходами и нишами, и в этих темных и сыроватых щелях и камерах беззвучно и неспешно шевелится живая масса — тысячи, многие тысячи небольших, каких-то бесцветных, белых, белесых насекомых.

В каждом самом ничтожном уголке развороченной части купола трепещет жизнь, только что вскрытая вторжением лома. Из глубины поднимаются, выходя на свет, то более темные, то головастые светлые шестиногие создания. Но с каждым мгновением их выбегает все меньше. Зато все больше насекомых уходит от заливающего их яркого света, от обжигающего жаркого ветра. Многие, сбившись в кучу, замерли, уткнувшись головой в тупички плоских норок. То там, то здесь, как бы приросшие к месту, приподнявшись на одной передней паре ног, странные существа поводят из стороны в сторону головой. Их большие темные челюсти широко раскрыты. Целые стайки неуклюжих насекомых с крохотной, меньше булавочной головки, головой, блестят изящными продолговатыми крыльями, прикрывающими все тело. Они исчезают в глубине гнезда или судорожно забиваются в узкие ходы и ниши обломков купола. Сплошной бахромой выступают из продолговатых щелей, в которых они скучились, округлые концы крыльев. Ветер шевелит их.

И все это можно видеть под куполом любого из тысяч холмиков на огромной площади между Кара-Кумами и отрогами Копет-Дага. Немало здесь также и гнезд без куполов, совсем скрытых в земле…

А это что?

Из горловины ближнего муравейника, со всех сторон охватывая только что раскрытый ломом холмик, несутся длинноногие легкие бегунки. У них перед обитателями холмиков явное преимущество если не в силе, то в скорости. Одни с ходу перехватывают беспомощных белесых или еще более беспомощных крылатых насекомых и, подняв их сильными челюстями, с живым грузом спешат обратно, к муравейнику. Другие врываются внутрь раскрытого холмика и быстро возвращаются оттуда с добычей. Навстречу им спешат новые цепи жадных охотников.

Однако ведь пока прочное укрытие холмика было цело, муравьи-бегунки пробегали мимо, ничего не замечая. Почему же так? И что это за губка под куполом? Как получилось, что вся равнина, весь этот уголок земли сплошь покрыт холмиками? Когда они здесь выросли? Что о них известно? Что в этой жаркой мертвой пустыне поддерживает скрытое от глаз существование массы насекомых, которые их так густо населяют? И что это, в конце концов, за насекомые?

Это термиты, обыкновенные живые термиты, крупица того диковинного мира, о котором мы слышали и читали столько неправдоподобных историй.

Чего стоит один рассказ о злоключениях старшего сына Гендрика ван Блоома — Ганса, попавшего в отчаянный переплет во время охоты! Помните? Это Майн Рид — «В дебрях Южной Африки, или Приключения бура и его семьи». В нескольких главах подряд описываются здесь испытания, пережитые Гансом в степи за великой рекой Оранжевой.

Преследуемый дикими быками и загнанный одним из них на вершину огромного термитника, Ганс рассчитывал здесь отсидеться, но раненный им свирепый старый бык не уходил. Он злобно ревел и яростно бил термитник своими толстыми черными рогами, такими толстыми, что они почти срослись у основания. Уже в нескольких местах повреждена наружная стенка, а Ганс на вершине термитника все еще чувствует себя в безопасности, хотя в его ружье давно уже не осталось ни единого патрона.

И вдруг он увидел… «Мой конус весь кишел тучами рассерженных термитов. Они заползали все выше и выше и уже лепились гроздьями возле моих башмаков. Каждая пробоина, сделанная рогами быка, извергала несчетное множество злых насекомых, и, казалось, все они стремились ко мне! Как ни малы эти твари, мне чудилось в их движении определенное намерение. Всеми ими владело, казалось, одно стремление, один импульс — напасть на меня. Тут не могло быть ошибки, их намерение было очевидно. Они двигались дружной массой… и неуклонно приближались к тому месту, где я стоял.

Я видел также, что это были воины. Воина отличает от работника более крупная голова с длинными челюстями. Я знал, что они кусают злобно и больно. Меня охватила дрожь. Признаться, я отроду не испытывал подобного ужаса…»

Разве это можно забыть?

А Жюль Верн? Вот хотя бы герои «Пятнадцатилетнего капитана»— маленький Джек, мистрис Вельдон, капитан Дик Занд, Том Геркулес, мистер Бенедикт, Актеон и другие. Они вышли наконец из лесов Анголы и брели, все еще продолжая считать, что это Южная Америка.

Усталые путники искали место для ночлега и вдруг увидели впереди «холмы, а на них около сотни конусов, шалашей или палаток высотой от двенадцати до пятнадцати футов, расположенных симметрически в четыре ряда и покрывающих довольно большое пространство. Но пусто, никого, даже часовых нет».

Это мертвое поселение оказалось урочищем, откуда, должно быть предчувствуя приближение наводнения, ушли, покинув свои гнезда, термиты. В их владениях и укрылись герои романа, не ожидая от того никаких бед, происшедших позже. А пока путники осваивались на новом месте, они успели обнаружить в термитнике стены, покрытые изнутри ячейками, напоминающими медовые соты, и склады сладких растительных соков, едва успевших затвердеть, и сделали уйму других сногсшибательных открытий, между тем как автор, ссылаясь на свидетельства всеведущего и знаменитого, как он пишет, путешественника Камерона, сообщает о термитах еще множество всевозможных слухов, а вернее сказать, выдумок.

Впрочем, что говорить о Майн Риде и Жюле Верне! Ведь это прошлый век, эпоха, когда гордой мечтой, пределом дерзости казались многим мысли о быстрых, всего за восемьдесят дней, путешествиях вокруг земного шара, о лодках, плавающих — можно ли такое представить? — под водой, о летающих снарядах, о дружбе и братстве белых с неграми и краснокожими…

Однако авторы приключенческих и фантастических повестей и романов и сейчас не забывают термитов. Подобно Майн Риду и Жюлю Верну в 60-х годах минувшего века, польский писатель Станислав Лем в «Хрустальном шаре» приводит читателей, на этот раз в 60-х годах нашего века, все к тем же термитникам. И вот мы с замечательным французским ученым-биологом Жакобом Шарденом в глубинных районах Африки, где Шарден ищет «черный кривой термитник, хранящий сердце муравьев». Об этом волшебном термитнике Шардену сообщил старый негр, вождь местного племени.

Ах, как мучителен был путь! «Не знаю, есть ли на свете что-нибудь ужаснее. Представьте: со всех сторон, спереди и сзади, — каменные термитники высотой с двухэтажный дом. Местами они стояли так тесно, что с трудом можно протиснуться. Бесконечный лес серых колонн. Когда мы останавливались, слышался непрестанный слабый мерный шум, временами переходящий в постукивание. Стены дрожали днем и ночью… Я взял пять шашек динамита и взорвал термитник, стоявший у нас на дороге. До сих пор мы не мешали друг ДРУГУ- Теперь началась война. Я зажег серу и надел на спину баллон… Я держал в руке трубку, из нее вырывался едкий дым, разгонявший термитов. Мы надели противогазы и обулись в специальные ботинки, оплетенные стальной сеткой. Только так удалось пройти. К вечеру за плечами осталось шесть взорванных термитников. В одном месте пришлось применить бензин: я разлил его и поджег, оставив между нами и термитами огненную преграду…»

Наконец цель достигнута: черный термитник найден…

«Я разломал это гнездо. Старый Нфо Туабе говорил правду… Сверху там был слой волокон, как бы тонкая пряжа, необыкновенно ровная и прочная. Внутри — центральное помещение, окруженное множеством термитов… Я в жизни таких не видел — огромные, плоские как ладонь, покрытые серебристыми волосками, с головками воронкой, оканчивающейся чем-то вроде антенны. Антенны эти упирались в серый предмет величиной с мужской кулак. Когда я отрывал их от центрального предмета — от этого непонятного шара, они сразу же погибали. Я вынул этот предмет, положил в стальную коробку и тотчас же вместе с моим Уагоду отправился в обратный путь…»

Это и был заветный «Хрустальный шар», «сердце муравьев», отовсюду непреодолимо притягивающее к себе насекомых!

…И сколько же этих — старых и новых сказок, в которых правда так странно и забавно переплелась и смешалась с вымыслом, насочинено по поводу, вокруг и около термитов и термитников в связи с тайнами и загадками их все еще очень мало разведанной жизни!

Обо всех этих сказках совсем не придется говорить. А то, что здесь будет рассказано, поможет читателю самому отсеять правду от вымысла во всем прежде слышанном и читанном об этих насекомых и в то же время покажет, что достоверная правда, изученная действительность, точная истина может быть несравненно чудеснее, удивительнее и часто невероятнее всяких домыслов и фантазий.

КЕНТАВРЫ МИРА НАСЕКОМЫХ

МАЛОИЗВЕСТНАЯ, как это ни странно, история, о которой пойдет речь, относится к прошлому знаменитого острова Святой Елены. В первой половине XIX века какой-то подозрительный парусник был перехвачен военными кораблями в открытом океане. Патрульное судно препроводило его в ближайший порт и здесь передало береговым властям.

Дата, когда это произошло, — 1840 год — особо отмечена летописцами острова, так как проклятый корабль немало горя принес жителям порта Джемстаун, где его вынудили пришвартоваться, а далее и всему острову.

Однако поначалу никто ничего не подозревал плохого. Все выяснилось гораздо позже. И то не сразу.

Прошло несколько лет после прибытия парусника… Однажды в летний день два жандарма с карабинами за плечами старательно шагали по тропинке от города Джемстаун к одной из деревушек в прибрежных горах. Значительная часть трудного пути была уже пройдена, и оба изрядно устали, а главное, изнывали от жары. На восьмом километре дорога привела их к могучему, метров двенадцати высотой, дереву мелии, стоявшему на самом дне глубокого ущелья.

— Не вредно бы малость перекусить перед подъемом, — проворчал один из жандармов, снимая треуголку и вытирая взмокший лоб.

— И не грех влить в себя хоть по глотку чего-нибудь мокрого, — заметил другой, на ходу отстегивая флягу, висевшую на плетеном ремешке.

Блюстители порядка молча переглянулись и, решительно свернув с тропинки, стали располагаться на отдых.

Мирно шелестела вокруг листва зеленых деревьев. Со всех сторон оглушительно щебетало, чирикало, щелкало и свистело пернатое население горной расщелины.

— Какая благодать! — умилился первый, снимая с плеча тяжелый карабин. Он поставил его наземь, прислонив к стволу мелии. За ним и второй снял карабин и повесил его на сук.

В то же мгновение двенадцатиметровая мелия вздохнула и с треском, грохотом, под громкий всплеск птичьего гомона и шум крыльев встревоженной стаи покосилась и поплыла, осыпая сухие сучья. Можно было подумать, что чья-то невидимая рука с силой толкнула огромное дерево. Гигант падал во весь рост, свистя ветвями и хороня под собой деревца, кустарники и травы.

…Когда жандармы вернулись в казарму и рассказали об удивительном происшествии, офицер пожевал ус и, прищурившись, осведомился:

— У вас как, одна фляга на двоих была или у каждого своя?

Офицер был убежден, что жандармы болтают невесть что, и если он заставил написать рапорт о происшествии, то лишь для того, чтобы позабавить друзей. Ему и в голову не приходило, что этот рапорт будет извлечен из архивов учеными, которые отметят его как еще один неуслышанный сигнал, предвещающий бедствие.

Немало и других, казавшихся поначалу не вполне серьезными, недостаточно достоверными и просто невероятными, историй произошло в то время и после того в Джемстауне, в его окрестностях, да и в других местах вокруг, прежде чем все они оказались поставлены в связь между собой.

И тогда всем стало ясно, что успел за эти годы натворить незаметно завезенный в Джемстаун южноамериканский, бразильский термит из числа так называемых носачей. Никто о нем никогда на острове Святой Елены и понятия не имел, на его существование в продолжение многих лет никто не обращал внимания. Поэтому-то носач и мог так незаметно и так катастрофически размножиться здесь.

А когда он размножился, десятки, сотни, тысячи деревянных сооружений, в том числе и жилых домов, даже строения, стоявшие на каменном фундаменте, скрепленном известкой, начали с необычайной быстротой приходить в негодность. Все стало в конце концов рушиться, как дерево мелии, которое так перепугало жандармов.

Джемстаун оказался разрушенным.

Но разве могут насекомые разрушить настоящий город, построенный людьми?

На этот и многие другие связанные с темой вопросы и отвечает далее повесть. Она отвечает, кроме того, и на несколько неожиданные пока и? казалось, лишенные между собой связи вопросы о том, для чего прибыла к границе Кара-Кумов автомашина с запасом воды. Она отвечает также на вопрос о том, как живут обнаруживаемые под куполами холмов в пустыне жалкие, белесые, мягкотелые насекомые.

Однако для того чтобы разобраться во всем этом, необходимо поближе присмотреться к термитам и их подземному обиталищу.

Чтобы вскрыть термитник, достаточно с размаху, изо всей силы вогнать лом или лопату в купол. Под ним открывается мрачный лабиринт гнезда, в котором с первого взгляда все непонятно и загадочно. Десятки выдающихся исследователей природы всю жизнь потратили на то, чтобы проникнуть в лабиринт тайн термитника.

Каждый, кто имеет возможность бросить взгляд не только на поверхность, но и в глубь гнезда термитов и своими глазами какое-то время наблюдать за массой насекомых, которые постоянно копошатся и движутся в недрах черной земляной губки, не может остаться равнодушным перед лицом открывающегося зрелища.

Мечтатель восторженно ахает:

— Невообразимо! Заколдованный, сказочный мир… А брюзга, не пряча гримасы, цедит сквозь зубы:

— Беспорядочное, противное месиво…

Какой бы ни казалась живая масса, начинающая холм, все в термитнике — причудливый план и рисунок внутренних строений, невиданный материал, из которого они выполнены, безукоризненная чистота камер и коридоров, ниш и переходов, по которым движутся вереницы насекомых, самый вид термитной толпы на тесных улицах, площадях и перекрестках подземной колонии, — все заставляет задуматься любознательного свидетеля и очевидца этого удивительного проявления жизни.

И раньше или позже всякий, кто даже никогда ничего об этом не слышал и не читал, неожиданно обнаружит, сам для себя откроет и удостоверится, — что далеко не все обитатели гнезда одинаковы и далеко не во всем схожи между собой. Но сначала следует сказать именно об их сходстве.

— Право, — восклицает мечтатель, с которым мы только что познакомились, — они напоминают ювелирные безделушки, украшения из драгоценных камней! Смотрите: круглая капелька желтого янтаря, скрепленная с продолговатой полупрозрачной бледной жемчужиной! Опирается каждое насекомое на три пары тонких ножек из старого тусклого золота. Разве не так?

— До чего беспомощны, невзрачны, неприятны, неказисты! — возразит мечтателю брюзга. — Достаточно увидеть, как они копошатся, чтобы навсегда почувствовать к ним отвращение.

И опять оба — и брюзга и мечтатель — ошибаются. Термит одному может, разумеется, показаться безобразным, а другому — похожим на передвигающееся с помощью трех пар золотых ножек жемчужное зерно с капелькой янтаря вместо головы. У насекомого действительно двойственный вид. Оно в самом деле выглядит беспомощным и в то же время устрашающим, малоподвижным и быстрым, мрачным и невыразительным.

Если, проштудировав по лучшим сочинениям самые детальные и точные описания внешнего вида термитов, попробовать в уме нарисовать себе насекомое, то такой набросок-скорее всего, окажется очень далеким от действительности. И неудивительно: наиболее подробные перечни мельчайших деталей строения не воспроизводят общей картины, не отражают первого живого впечатления, которое оставляет термит. Насекомые эти какие-то неправдоподобно сборные, будто составленные из разных существ, вроде тех полулюдей-полуконей, точнее, коней с человеческой грудью и головой, которые описаны во многих, мифах под названием кентавров.

В этих дразнящих воображение созданиях уже много веков живет поэтический образ, населяющий сказки многих народов: люди с песьими головами; женщины с рыбьими хвостами; хищники с головами змей и крыльями птиц; одетые в броню драконы; четырехногие, которые выклевываются из птичьих яиц; многолапые водяные — спруты с змеями, растущими на голове, как волосы; русалки, грифоны, горгоны…

Обитатели термитника — существа отнюдь не сказочные. Но пока не привыкнет глаз, каждый термит кажется сборным, смонтированным.

Голова насекомого в прочном, как у типичного жука, хитиновом покрове оснащена небольшими, постоянно подвижными усиками — антеннами и хорошо развитыми челюстями-жвалами. Грудь у них чаще всего малозаметна. Талия, которой так славятся осы, муравьи и даже пчелы, у термитов совершенно отсутствует; грудь соединяется с брюшком по всей ширине. А брюшко продолговатое, у одних совсем светлое, у других более темное, часто размеченное вдоль середины беспорядочным узором пятнышек. Все оно начинается от груди и очень походит на последние сегменты тела какой-нибудь голой гусеницы или личинки. Неожиданными при таком сочетании частей выглядят три пары длинных и тонких, как у мотылька, подвижных членистых ножек.

Эти впечатления в какой-то мере обманчивы. Термит не имеет отношения ни к жукам, ни к бабочкам и, кроме того, никогда не бывает червеобразной личинкой.

У всех насекомых каждая особь, развиваясь, изменяется, претерпевает одно превращение за другим. Из яйца выходит личинка, она растет, и у многих становится сначала спящей куколкой, а там и полновозрастным совершенным насекомым — имаго.

Возьмем для примера пчел. У них из яйца вылупляется безногая белесая личинка. Непрерывно питаясь, эта личинка растет, пока не превратится в предкуколку, далее в совсем бесцветную куколку. Куколка недвижимо спит в ячейке, чтобы проснуться вполне сформировавшейся пчелой, окрашенной в присущие ей цвета. В сотах пчелиного гнезда большое число ячеек всегда заполнено личинками разного возраста и куколками. Точно так же и в исправном муравейнике с весны до осени, а у некоторых муравьев и круглый год не переводятся пакеты яиц и личинок, а также склады спящих в коконах или голых бесцветных куколок. Дозрев, они темнеют и просыпаются к жизни взрослыми муравьями. Пройдя стадию куколки, и пчелы и муравьи уже ничуть не растут более, нисколько не увеличиваются в размерах.

У термитов все несколько по-другому.

Термит не бывает ни напоминающей червячка личинкой, ни спящей куколкой. Его развитие минует эти формы. Из термитного яйца выклевывается ничтожное по размерам созданьице, живая точка. Это термит в миниатюре, живой, подвижный и бегающий не хуже взрослого. Его без помощи увеличительного стекла и не рассмотришь как следует. Зато под лупой можно увидеть и голову с усиками (в них, правда, всего только одиннадцать-двенадцать члеников, то есть почти вдвое меньше, чем у взрослого), и грудь с тремя парами бегательных ножек, и ножки с четырехчлениковыми лапками, и, наконец, брюшко, отличающееся безупречным молочно-белым цветом.

И все же это еще не термит, а только термитик. Чтобы стать взрослым, ему предстоит подняться по лестнице превращений. В ней пять-шесть, а то и больше ступенек. Каждая будет шагом по пути к взрослому состоянию, и на каждой это создание будет, увеличиваясь в размерах, изменяться.

Пора, однако, напомнить, что до сих пор речь шла только о сходстве насекомых, составляющих население термитника. Между тем — об этом уже говорилось — обитатели подземной колонии удивительно различны.

Среди массы бескрылых, совсем белесых и бесцветных, светлых насекомых, движущихся по магистралям и отсиживающихся в закоулках гнезда, можно видеть какое-то число почти темнотелых, крылатых; да и крылатые не одинаковы: среди многочисленных длиннокрылых попадаются и совсем короткокрылые. Бросаются в глаза различия и в размерах уже одной только головы: у какой-то части бескрылых она непомерно велика, величиной чуть ли не с остальную часть тела. Эти головы явно тяжелы для их обладателей. Они носят их, понуро склоняя до самой земли, так что на каждом таком хитиновом цилиндре не всегда сразу видны большие темные зубчатые жвалы. Это и есть воины, так испугавшие Ганса ван Блоома, когда он прятался от разъяренного дикого быка на вершине термитника. У крылатых же головы куда меньше, а жвалы совсем незаметны.

Наблюдая эту массу насекомых, с удивлением ловишь себя на мысли, что весьма неодинаковые обитатели термитника составляют связанную кровным родством семью. Крошки и великаны, молодые и взрослые, похожие и разные — все, сколько их здесь есть, являются братьями и сестрами. Это потомство одних и тех же родителей.

В наиболее крупных густонаселенных термитниках, о которых речь будет далее, семья состоит не только из родных, но также из множества совместно живущих двоюродных братьев и сестер, из разновозрастных десятков и сотен тысяч, а то даже и миллионов внучек и внуков двух насекомых, положивших когда-то начало общине. Они появляются на свет одинаковыми и по размерам, и по признакам, и по свойствам.

Но мы уже начинаем, кажется, слишком забегать вперед, тогда как совершенно необходимо разобраться, каким же это образом рожденные одинаковыми родные братья и сестры, живя вместе под одним кровом, вырастают тем не менее столь разными.

Со многими невообразимыми чудесами предстоит столкнуться далее в лабиринтах термитника. И вот первое и, может быть, одно из наиболее поучительных.

Надо сказать, что у разных видов порядок превращений более или менее неодинаков. Во всех исследованиях, посвященных этому — одному из наиболее запутанных — вопросу, сначала подробнейшим образом описывается ход развития насекомых, а далее говорится:

«Но в жизни все это не так просто!..»

Или:

«Но здесь еще слишком много неизученного…» Или:

«Но никакая схема развития не может быть верной для всех видов…»

Запомнив эти предупреждения, познакомимся с одной из таких схем.

В пчелином улье, посмотрев на соты, пчеловод всегда с одного взгляда отличит самок — матку или рабочих пчел — от самцов-трутней. И в муравейнике пол насекомых распознается без особых трудностей: рабочие муравьи, муравьи-воины и муравьиные царицы — это все самки, и с муравьиными самцами их не спутаешь.

У термитов не то: у них признаки пола глубоко скрыты, и по внешним приметам ясно опознаются только стазы (так ученые называют природные сословия, естественные касты в семье общественных насекомых). Без анатомического вскрытия и увеличительного стекла совсем не просто определить пол рабочего, солдата и даже крылатого — длиннокрылого или с крыловыми зачатками.

Пол легко опознается только у одной откладывающей яйца, или, как говорят специалисты, овулирующей, самки.

Из яиц, которые эта самка сносит, выходят термиты, неотличимо похожие друг на друга и, видимо, во всех отношениях совершенно одинаковые. Они не приписаны от рождения ни к какому сословию и не относятся по крови ни # какой естественной касте — стазе. Ни об одном из множества одинаковых созданий совершенно невозможно сказать заранее, какая его судьба ждет, кем оно окажется, когда вырастет и станет взрослым, — рабочий это будет или солдат.

Между тем о термите никак нельзя сказать, что в любой коже сердце у него все то же. Нет, от того, в какой коже вырастет, каким окажется взрослое насекомое, зависят и его повадки, и, в конечном счете, его жизненное назначение. Если это рабочий термит, то на его ножки и жвалы переложены все тяготы по сооружению гнезда и добыче корма, и он всех в семье — от мала до велика — кормит и поит. Если это солдат, то он ревностно охраняет покой гнезда и благополучие его обитателей, а сам даже кормиться не способен, может только бегать по коридорам и нишам гнезда, выстроенного рабочими, и принимать готовую пищу от рабочих. Крылатые же (мы уже знаем, что у термитов есть и такие) не способны ни строить гнездо, ни кормить молодь, ни оборонять семью. Это самцы или самки, предназначенные только для продолжения рода и ни для чего другого не пригодные.

Выше говорилось, что нельзя узнать, каким в будущем станет насекомое первого возраста, кем оно окажется, когда вырастет. Предсказать это невозможно, потому что не существует примет, указывающих на будущее развитие каждой молодой особи. Различия, обнаруживаемые во взрослых, возникают постепенно. Они формируются обстоятельствами жизни и — накопляются исподволь, по мере того как одинаковые по крови и облику крошки растут и поднимаются по ступеням развития.

Такие ступени действительно существуют, они отчетливо размежеваны между собой, каждая отделяется от предыдущей линькой.

Линька…

Это слово еще не раз будет повторяться, и пора сказать, что именно оно обозначает. Молодой термит выходит из яйца в мягкой и тонкой хитиновой рубашке. Постепенно эта рубашка твердеет, становится узкой, мешает расти, и насекомое сбрасывает ее. Линька — это очередная смена возрастной кожи, когда старый, отвердевший, ставший тесным и непрозрачным покров сбрасывается, и насекомое появляется в более просторном и на первых порах опять мягком и прозрачном одеянии.

Когда термиту пришло время линять, он ложится на бок, подтягивая назад голову, ноги, усики. Брюшко выпячивается бугром, отчего рубашка на спине лопается и сходит с тельца и головы. Через несколько минут старые лохмотья висят уже на одних только концах усиков и последних члениках ножек. Взрослые термиты съедают эти лохмотья, помогая молоди освободиться от них.

Закончившие линьку молодые термиты впадают в состояние покоя. У одних оно длится несколько часов, у других — даже два-три дня. Взрослые насекомые облизывают линявшую молодь, уносят в камеры, где потише.

В свое время — раньше или позже — рубашка вновь станет для подрастающего насекомого тесной и будет сброшена. А с каждой сбрасываемой старой рубашкой сбрасываются и какие-то черты сходства, все более утрачиваются свойственные всем молодым термитам общие черты, все больше сглаживается их подобие. Хитиновая рубашка, в которую растущий термит одевается при каждой очередной линьке, с каждым разом все отчетливее несет на себе признаки взрослых форм. Так из одинакового возникает несходное, из подобного вырастает различное.

Мы скоро узнаем некоторые подробности, объясняющие не только зачем и почему, но и как возникают все эти изменения и различия.

Однако повторяем, здесь говорится обо всем только очень бегло.

Первый — назовем его здесь младенческим — возраст термитов закончился их линькой. Молочно-белая молодь, сбросившая одинаковую у всех рубашку, вновь выходит на свет уже чуть более крупной.

Молодые второго возраста — несколько длиннее, несколько шире и не все одинаковы. Различие не слишком заметно, оно сводится, может быть, только к разнице в размере головы. Молодь существует сейчас в двух обликах: малоголовых и крупноголовых. У первых — маленькая яйцевидная голова. У вторых — голова цилиндрическая. Усики стали немного длиннее, у тех и других по двенадцать-тринадцать члеников. Термиты этого возраста и выглядят и ведут себя сходно. Как моськи среди слонов, бегают эти короткоусые создания меж полновозрастных и длинноусых своих взрослых собратьев, по-прежнему еще отличаясь от них совершенно белым цветом брюшка.

Новая линька кладет конец второму — скажем, детскому— возрасту. Снова сбрасывается помутневшая, ставшая тесной и жесткой рубашка и опять из-под нее появляется на свет чуть более крупный и еще кое в чем отличный от линявшего термит. Его брюшко, однако, по-прежнему прозрачно. Усики снова стали длиннее: в них уже четырнадцать члеников. Соответственно длине усиков повышается и приспособленность к участию в жизни семьи.

Малоголовая и крупноголовая молодь выходит из очередной линьки еще больше изменившейся. Каждая форма распадается вновь на две, так что третий — скажем, отроческий — возраст представлен в семье уже в четырех обликах. Теперь в крупноголовых можно по строению черепа и жвал безошибочно распознать и будущих рабочих и будущих солдат, составляющих большую часть постоянного населения каждого гнезда. А из числа малоголовых выходят формы, различные по строению груди и крыловых зачатков: одни, и их большинство, вырастут длиннокрылыми, другие, их сравнительно немного, будут короткокрылыми.

Однако всем четырем формам еще предстоит расти и сменять рубашки. После очередной линьки они снова становятся крупнее, их усики вновь слегка удлиняются, и насекомые в целом оказываются еще более разными.

Когда проходит положенный срок, повзрослевшие, но все еще пока не взрослые термиты включаются на какое-то время в жизнь общины. Сейчас они уже в четвертом, так сказать юношеском, возрасте и обладают усиками из пятнадцати-шестнадцати члеников.

Дальше становящиеся все более крупноголовыми будущие рабочие и солдаты поднимаются еще на одну-две ступени. Они проходят последние линьки, завершают развитие и рост. Появляясь на свет в последний раз с усиками нормальной длины, они рождаются в той рубашке, в какой им и предстоит жить уже до последнего дня. Однако расти, увеличиваться в размерах им больше не придется.

Рабочие имеют около сантиметра в длину. У них подвижная, необычайно подвижная оранжевато-желтая голова со следами глаз и постоянно шевелящиеся двадцати-двадцатипятичлениковые антенны-усики.

Солдаты крупнее рабочих. У них почти прямоугольная голова. Длина ее с серпообразными, изнутри зазубренными челюстями, пожалуй, даже превышает длину брюшка.

Что касается будущих крылатых, которые вырастают из малоголовых, то они в этом возрасте уже выделяются на фоне белесой массы бескрылых. Их отличают более темный цвет тела, а также крыловые зачатки разной длины и формы.

На светло-коричневых с маленькой головой насекомых видны пленки недоразвитых крыльев, что-то вроде короткой пелеринки, наброшенной на плечи. Это запасные самцы и самки, лжецари и лжецарицы. Они время от времени появляются в семье как бы на всякий случай: а вдруг понадобятся? Тогда они поднялись бы еще на одну ступень, прошли последнюю линьку и, претерпев превращения, завершающие развитие, стали бы пригодными для того, чтобы пополнять состав родной семьи. Но раз так не случилось, им придется доживать свой век в облике «рабочих с царскими отметинами».

Впрочем, таких короткокрылых светло-коричневых в семье обычно совсем немного. Несравненно больше здесь темно-коричневых. Верхняя часть их спинки прикрыта четырьмя прозрачными узкими зачатками крыльев. Концы их доходят чуть ли не до середины брюшка. Таким темнотелым предстоит пройти последнюю линьку и превратиться в длиннокрылых самцов и самок-имаго.

Выросшие среди слепорожденных детей подземелья, которые совсем не видели и никогда не увидят света, или среди подслеповатых, почти слепых, выхоженные и выкормленные белесыми, бескрылыми братьями и сестрами, эти темнотелые, длиннокрылые и зрячие насекомые (они кажутся в этом мире слепых большеглазыми) одеты в сверкающее свадебное платье. В недрах сильной семьи каждый год созревает множество таких женихов и невест. Их ждет особая судьба: они покинут родной дом и попытают счастья, закладывая новые гнезда.

Маленькая, яйцевидная и еще более темная, чем тело, головка… На голове пара двадцатипятичлениковых четковидных усиков и два хорошо заметных пятнышка глаз. Шея в месте прикрепления головы сужена. Вдоль спины плоско наложены одно на другое четыре крыла — по два с каждой стороны, но видны только верхнее и основания нижележащих. Широкие крылья покрывают брюшко. Между его темными спинными (тергиты) и брюшными (стерниты) полукольцами выделяются светлые перепонки.

Крылья — передние и задние — по строению и величине одинаковы. Они чуть не в два раза длиннее тела. Концы их заходят далеко за конец брюшка.

Выпростав во время последней линьки и распрямив свои четыре крыла, молодые укладывают их на спине и как бы забывают о них. В тесных ходах и камерах подземного гнезда у них нет никакой возможности воспользоваться этим летным оснащением.

Точно так же и солдатам внутри гнезда ни к чему их ратные доспехи, пока ничто не нарушает нормальный ход жизни термитника. Что могут здесь сделать их мощные с острыми зубчатыми краями жвалы?

Рабочих, солдат, крылатых разного возраста мы могли видеть в том гнезде, которое вскрыли на Гяурском урочище. Это гнездо большого закаспийского термита, иначе — термита К. О. Ангера (Анакантотермес ангерианус).

Закаспийский термит больше всего и распространен в районе Гяурской равнины. В его гнездах различают по крайней мере шесть форм особей.

Кроме четырех сословий, описанных выше и представленных в каждой семье множеством насекомых, необходимо на? звать еще два. Но эти совсем малочисленны: мы говорим об отцах и матерях колонии.

Мать — «настоящая царица» Анакантотермес ангерианус — имеет в длину свыше двух сантиметров. Крыльев у нее уже нет. Дальше мы узнаем, при каких обстоятельствах и каким образом она их лишается. Вместо крыльев на спинке можно видеть четыре треугольных крыловых обрубка — роговые лопастинки, как их иногда называли в старых книгах. Голова такая же, как у всех крылатых, но усики чуть короче. Мы скоро узнаем и то, чем объясняется меньшее число члеников в ее усиках. Зато брюшко ее и длиннее и толще, чем у любого из термитов в семье. Оно до того раздуто, что его темные кольца разошлись далеко друг от друга и разделяющие их перепонки натянулись и стали совсем прозрачными.

Супруг царицы — «настоящий царь» — несколько меньше ее. На его слегка раздутом брюшке тоже заметны тонкие светлые перепонки.

Туркестанский термит — Анакантотермес туркестаникус— очень похож на Закаспийского. Это близкие родичи. Насекомые названных видов различаются больше по цвету и некоторым мелким признакам строения и физиологии, зато термитники у них совсем разные. Туркестанский не возводит над гнездом никакого купола и круглый год живет в земле скрытно, почти не обнаруживая себя.

У закаспийского и туркестанского термитов настоящая царица заметно массивнее царя и по меньшей мере раза в два крупнее рабочих.

Подобные различия ни в какое сравнение не могут идти с теми, какие наблюдаются у термитов тропических стран. Здесь царица бывает в пять, в десять, в десятки раз крупнее царя, а солдат и рабочих превосходит еще больше. Это — пухлое чудовище с крошечной головкой и с еле поблескивающими на спине роговыми лопастинками — треугольными обломками крыльев.

Солдаты Анакантотермес отличаются от рабочих тоже не столь резко, как у других видов. Известны термиты — солдаты самой невообразимой формы, весьма не похожие на рабочих. У многих термитов разных видов рабочие, в общем, мало различаются между собой, а солдаты совсем разные. Такие виды только по солдатам и опознаются.

Жвалы у термитов-солдат бывают длинные, треугольные, несимметричные, толстые, тонкие, роговидные, скрещивающиеся.

У солдат южнобразильского Термес риограндензис жвалы, подобно пружине, способны перебросить насекомое на несколько сантиметров. У солдат Кантотермес с острова Цейлон жвалы — это нечто вроде пращи, с помощью которой схваченный враг отбрасывается на два-три десятка сантиметров. Особо следует сказать о солдатах с совсем незаметными жвалами: это и есть упоминавшиеся выше в рассказе о событиях на острове Святой Елены носачи (ученые их именуют «назута»).

Если носы раздвоены, то это так называемые вилконосы. Они, как и обычные носачи, тоже оснащены не холодным оружием, а химическим.

У других термитов число солдат редко бывает больше одной десятой — одной пятой состава семьи, в колонии носачей солдаты составляют иногда и треть всей общины. Носачи действуют всегда массами. Из огромных твердых хоботов на их головах-спринцовках в случае опасности извергаются струйки клейкого выделения желез, сковывающего и парализирующего врагов.

Известны также виды с солдатами, у которых головы обычные, без особых носов, рогов, вилок, крюков, но с незаметным на глаз выводным отверстием находящейся в голове ядовитой железы. Эти не обливают врага ни клеем, ни варом, а бодают его, с силой ударяя лбом и нанося на него таким образом каплю яда.

Устройство вооружения и то, как оно применяется разными видами, приводит к выводу, что солдаты термитов непригодны для наступления и эффективны только в обороне.

Отметим эту любопытную деталь и напомним далее, что совсем не обязательно, чтобы все взрослые рабочие или солдаты одной семьи были одинаковыми. Известно немало термитов, которые имеют по две и больше хорошо различимых форм каждого сословия…

Больше того. Наряду с отчетливо выраженными стазами-кастами в семьях многих термитов обнаружены и всевозможные переходные, промежуточные формы насекомых, представляющих как бы межкасты. Таковы, например, солдаты-рабочие, или, по-ученому, «гверилья», иногда обнаруживаемые у Ретикулитермес, даже солдаты-крылатые у них же. Промежуточные формы между бесплодными рабочими и способными к продолжению рода крылатыми постоянно встречаются у всех термитов и несут в жизни семьи такую важную службу, что о них дальше придется рассказать особо.

Можно ли после всего сказанного удивляться тому, что семья термитов выглядит несравненно более многоликой, чем население улья или муравейника?

Вспомним пчелиную толпу на сотах улья. Большую часть года она состоит из тысяч или десятков тысяч рабочих пчел одинакового цвета, одинакового размера, одинакового строения. Они если и различаются, то обычно только по тому, насколько потерты волоски опушения или обтрепаны концы крылышек. Заметно отличается от всех пчелиных самок только одна-единственная — матка. Даже после того как в гнезде появились трутни, картина мало меняется: трутней обычно не столь уж много, да они не так уж резко отличны от рабочих пчел.

Семья муравьев разнообразнее. Муравьи, как правило, одинаковы по цвету. Но наряду с рабочими, которые нередко различаются по размеру, в муравейнике можно видеть и цариц, и солдат, и молодых крылатых самцов и самок, и всякие переходные и промежуточные формы, то есть тоже межкасты, вроде «рабочих с царскими отметинами» или «цариц в рабочем одеянии».

Тем не менее даже и многообразие муравьиной массы ни в какое сравнение не идет с разноликостью населения термитников. Здесь вместе с подвижными крошками первого возраста можно видеть насекомых на всех ступенях роста и развития вплоть до взрослых, в сотни раз более крупных, причем наряду со светлотелыми рабочими и темноголовыми солдатами в семье полно длиннокрылых и короткокрылых самцов и самок. И все это дремлет в камерах или движется, копошится, перемещается в разных направлениях, сливаясь в цепи и потоки, которые то исчезают, то возникают вновь.

Однако нам пока по-прежнему неясно, для чего же даны крылатым крылья, такие никчемные в их подземельях; нам не неизвестно, в каких случаях и как пускают в дело солдаты свои жвалы или острые носы, которыми им не приходится пользоваться против своих братьев и сестер; мы так и не узнали еще, когда и при каких обстоятельствах лишается мать семьи термитов своих крыльев, от которых у нее сохранились лишь блестящие треугольные обрубки.

Обо всем этом речь и пойдет, но только позже, после того как хотя бы несколько слов будет сказано о географии термитов, а главное, о том, как изучаются нравы и повадки этих насекомых, обитающих во мраке подземелий, скрытых от человеческого взора.

СТРАНИЦА СЛУЧАЙНО ОТКРЫТОЙ КНИГИ

НЕ ПРОШЛО еще и двухсот лет с тех пор, как опубликовано первое научное описание внешних примет и законов жизни насекомых, которым посвящена эта повесть.

Все самые старые упоминания о них, особенно в записках путешественников по наиболее богатым термитами жарким странам Азии, Африки, а затем Америки и Австралии, были разрозненными, случайными, содержали мало достоверных сведений, не давали картины в целом.

Да и первая серьезная сводка о них тоже не отличалась обстоятельностью: чтобы изложить все, что было известно науке о термитах, потребовалось всего-навсего тридцать (и то неполных!) печатных страниц. Именно столько заняла опубликованная в 1779 году коренным жителем Прибалтики Иоганном Гергардом Кенигом статья о термитах.

Автор ее не знал и не мог знать об этих насекомых и тысячной доли того, что о них известно сегодня, когда во всех частях света зарегистрировано свыше двух тысяч пятисот видов термитов.

В то время термиты даже назывались по-другому.

«Естественная история так называемых белых муравьев» — вот как звучит в переводе заглавие сообщения И. Кенига, представлявшего в свое время новое слово науки, серьезное открытие, последнее достижение. Ныне оно интересно уже только как исторический памятник. Тем не менее именно это и есть первый кирпич, положенный в фундамент науки о термитах.

О том, почему именовались термиты так называемыми белыми муравьями, и о том, как им было присвоено их ныне общепринятое в науке название, говорится далее. Здесь же мы отметим только тот факт, что ни о каких термитах на территории нынешних среднеазиатских республик Советского Союза И. Кениг не упомянул ни единым словом.

Он был твердо убежден, что термиты обитают только в тропических, заморских странах.

Как мы уже успели узнать, хотя бы по встрече в пустыне под Ашхабадом, это не совсем верно. Если по географической карте проследить области, где живут в наше время термиты, то нетрудно убедиться, что они встречаются и в субтропических, а иногда и в средних широтах, хотя больше всего их действительно в тропиках.

Судя по находкам ископаемых термитов, этот отряд равнокрылых «изоптера» был когда-то распространен на Земле значительно шире, чем сейчас. Там, где ныне обнаруживаются только ископаемые термиты, но нет живых, исчезли какие-то очень важные для их существования условия. И наоборот, видимо, полнее всего эти условия сохранились в тропической полосе. Область их распространения обнимает все страны по обе стороны экватора. Здесь найдено наибольшее число видов, а также виды с самыми мощными и плотнее всего населенными колониями.

В Восточном полушарии — на материках и на островах Южной Азии, всей Африки, Северной Австралии, Южной Европы— термитов определенно больше и они куда разнообразнее, чем в Западном — на юге Северной и севере Южной Америки. Если же сравнить Северное и Южное полушария, то окажется, что в Южном термитов гораздо больше и область их распространения заходит в ряде мест дальше от экватора, в северной же половине планеты термитов меньше и, чем дальше к северу, тем меньше размер одновозрастных колоний каждого вида.

Некоторые историки считают, что в очень далеком прошлом в Южном полушарии нашей планеты был всего один-единственный огромный материк — Гондвана, включавший и нынешнюю Южную Америку, и Африку, и юго-запад Азии, и Австралию. Именно здесь сейчас больше всего распространены термиты.

Из современных частей света выделяется разнообразием и распространенностью термитов Африка.

Весь этот континент сплошь захвачен и источен термитами, пишут географы.

Они же указывают, что Экваториальная Африка, районы Нигерии, Конго особенно богаты термитами, что Катанга — «термитный полюс мира». Здесь, в Конго, по свидетельству путешественников, встречаются области, в которых на десятки километров во все стороны тянутся зоны термитников.

На границе условий существования самые северные и самые южные виды несравненно слабее, чем тропические. На территории СССР число видов совсем невелико, однако нет никаких оснований видеть в этих насекомых какую-то исключительную редкость.

В Туркмении, например, термиты обнаруживались за последние годы, кроме Ашхабада и Гяурской равнины, также в окрестностях городов Красноводска, Геок-Тепе и Ташауза, Куня-Ургенча, Арчмана, КараДала, Байрам-Али, Чули, в Фирюзинском ущелье, в южном Устюрте, в районах Чагыла, Искандера, Чарышлы, Тутлы, Кум-Дага, Мешеда, на западном Узбое, на берегах Аму-Дарьи и реки Сумбар, на полуострове Мангышлак, на берегу озера Топиатан, в Большом Балхаше, в долине Мургаба, между городом Мары и Кушкой, в песках у Кызыл-Арвата, — у Чильмамед-Кумы, Чагырек… Всех мест не перечислить!

Много лет посвятившая изучению термитов Туркмении Александра Николаевна Луппова, ашхабадский энтомолог, пишет: «Туркестанский термит обычен в южной половине Туркменской ССР, именно на предгорных равнинах, предгорьях, горах, ущельях и речных долинах центрального и западного Копет-Дага, а также юго-восточной Туркмении… Большой закаспийский термит встречается почти на всей пустынно-равнинной части республики, за исключением участков, занятых голыми, лишенными растительности такырами, солончаками и подвижными песками. Западная граница ареала распространения этого вида совпадает с западной границей Туркменистана, северная проходит далеко за пределами республики, приблизительно у реки Эмбы, то есть около 47-й параллели или немного к югу от нее; восточная граница ареала не установлена, но в Бет-Пак-Дала, приблизительно у 70-го градуса восточной долготы, А. Н. Формозовым встречен, по-видимому, именно этот термит. Вполне возможно, что он заходит и дальше на восток в пески к югу от станции Балхаш, примерно до 77-го градуса восточной долготы. Южная граница ареала совпадает местами с южной границей республики… Темный закаспийский термит распространен в Туркменистане не менее широко, чем Большой закаспийский…»

Все это говорится только о Туркмении и только о трех формах двух видов Анакантотермес. А ведь, кроме них, на территории СССР обитают и другие термиты. Больше того, здесь обнаружены также и ископаемые термиты, причем в одном случае даже на Урале! Бесконечно ценны для науки такие находки. Они проливают свет на темные страницы древней истории термитов и, как мы далее убедимся, многое подсказывают относительно прошлого всей Земли: ее палеофлоры, палеофауны, палеоклимата.

Первые упоминания о термитах в Туркмении и на территории, других республик Средней Азии опубликованы в конце XIX века в отчетах русских энтомологов И. Васильева, В. Караваева, Г. Якобсона.

Но даже Г. Якобсон, специально выезжавший в Среднюю Азию для изучения «опустошений, производимых какими-то термитами в урочище Термез на Аму-Дарье в бухарских владениях», ни разу не упоминает о столь огромных скопищах гнезд и таких обширных участках, захваченных ими, как те, которые существуют на Гяурской равнине. А ведь это не единственное и не самое большое в Средней Азии термитное урочище.

Почти полвека назад русский агроном, впоследствии академик А. Н. Димо исследовал обширные районы, захваченные термитами в Голодной степи. Термитные очаги известны теперь и в других районах Узбекской республики, а также в Южном Казахстане, в Вахшской долине — в Таджикистане. При этом все среднеазиатские термиты, как установлено нашими специалистами, сродни африканским, а иные относятся к числу наиболее развитых и совершенных видов.

Так называемый желтошеий и прочие термиты, время от времени находимые то в Азербайджане, то на Черноморском побережье Грузии и Северного Кавказа, от Батуми до Сочи и Хосты, представляют собой виды, которых в Средней Азии совершенно нет.

То же можно сказать и о термитах, которые время от времени обнаруживаются в разных местах на юге Украины и в Молдавии.

Вскоре после того как термиты впервые были найдены в Одесской карантинной гавани, а затем в районе города Исмаил, еще одно гнездо объявилось в Одесском ботаническом саду, другое — вблизи Овидиополя. С тех пор то там, то здесь обнаруживаются гнезда: то на берегах Бугского лимана, то в жилых кварталах Одессы, Николаева, то в Октябрьском сельском районе вблизи Николаева, то вблизи города Цюрупинска, Херсонской области, то однажды даже в Днепропетровске… Здесь гнездо термитов было в мае 1931 года закурено, казалось, насмерть, но в 1939 году вновь проявило признаки жизни!

Эти разбросанные на довольно большой территории точки отмечают направление, в котором термиты проникают на север от современной границы массового распространения.

И здесь, как и повсюду на Земле, термиты живут только семьями. Правда, колонии, встречающиеся в СССР, — это крошки, карлики, пигмеи, если сравнить с теми, что распространены в тропических странах.

Рост и развитие гнезд и колоний термитов с недавних пор исследуются и изучаются параллельно: в натуре — в природных условиях и в лаборатории — под стеклом. Многим исследователям удалось как бы проникнуть в глубь самого процесса жизни термитника и именно здесь, под стеклом, сделать немало важных открытой.

За пределы массового обитания термитов их, конечно, не стоит вывозить для изучения: создание это коварное и очень трудно предусмотреть все необходимое для того, чтобы подопытное насекомое не ускользнуло от наблюдения и не ушло на свободу.

В лабораториях термитов содержат в стеклянных банках— инсектариях или вивариях. Если в хорошо прикрываемую и достаточно объемистую банку сложить куски гнезда с ячейками и камерами, полными термитов, в жаркое время обертывать банку мокрыми тряпками, а кроме того, ввести в нее постоянно увлажняемый водой фитиль, то термиты в таком виварии могут жить довольно долго. В гипсовых садках термиты приживаются плоховато. Лучше всего они чувствуют себя в плоском «наблюдательном» гнезде.

Стеклянный улей представляет собой, как известно, вертикальный срез через обычное пчелиное гнездо: это, по сути, обычная ульевая рамка, забранная стеклянными стенками, сквозь которые можно с двух сторон наблюдать пчел на сотах.

Плоское гнездо термитов — тоже тонкий, как бы однослойный, срез через термитник, но не вертикальный, а горизонтальный. Гнездо и здесь застеклено с двух сторон, однако стеклом выстланы не боковые стенки, а низ и верх, причем нижнее стекло — дно — заделывается наглухо и сплошь подстилается фанерой, — так что для наблюдений открыта одна только верхняя плоскость.

Если продолжить сравнение, придется сказать, что крылатым обитателям стеклянного улья чаще всего предоставляется возможность свободно выходить через незарешеченный леток. Они могут посещать на воле цветы, собирать нектар, пыльцу. Термиты же, подобно муравьям в стеклянном садке, постоянно живут в искусственном гнезде взаперти. Все их передвижения ограничены стеклянной рамкой, включающей и площадь самого гнезда, и площадь «для прогулок» — арену. Таким образом, между двумя стеклянными листами здесь заключен не только тонкий, меньше сантиметра толщиной, горизонтальный срез самого термитника, но как бы и часть примыкающего к нему наземного участка.

Однако если термитам давать под стекло часть гнездовых сооружений (как это делается, в частности, с муравьями в садке или с пчелами в наблюдательном улье), то стеклянные низ и верх искусственного термитника заклеиваются изнутри, и наблюдать за обитателями гнезда становится практически невозможно.

Поэтому-то термитов поселяют под стекло без земли и без всякого «строительного материала». Примерно половину пространства между стеклянным дном и крышкой искусственного гнезда занимает деревянная плита. В ней аккуратно выточены расположенные в несколько рядов круглые камеры, соединенные друг с другом прямыми и косыми коридорами-ходами шириной чуть больше ширины двух термитов. Эта плита и есть собственно гнездовая часть. Она особым ходом сообщается с лежащей рядом свободной площадкой — ареной, куда дается корм и вода. Фуражиры довольно быстро приучаются находить их в определенных местах и в определенное время.

Это по необходимости короткое описание лабораторного стеклянного термитника надо все же дополнить двумя маленькими советами о том, как создать для термитов в гнезде нужные условия жизни.

Первый совет касается вопроса о влажности гнезда. Термиты не выносят сухого воздуха, но их не устраивает также и затхлая сырость.

Довольно скучное и трудное занятие — поддерживать в гнезде если не удовлетворительную, то сносную для его обитателей влажность воздуха. Все достигается легче и проще, если гнездовая часть термитника сделана не из дерева — скажем, березового или грушевого, — а из пробки: пробка быстро впитывает влагу и может впитать ее достаточно, чтобы постоянно снабжать стеклянное гнездо влагой.

Второй совет относится к затемнению гнезда. По правде говоря, до сих пор не вполне ясно, почему именно и каким образом до слепых термитов может доходить свет. Тем не менее даже для не совсем слепых в темноте дело идет лучше — это бесспорно.

Под стеклянным дном термитника лежит, как уже говорилось, подстилающий его сплошной фанерный лист, не пропускающий свет в гнездо снизу. Остается, следовательно, хорошо закрыть от света и верхнее стекло. Лучше, если цельная, без всяких щелочек, верхняя ставня подклеена снизу плотной и теплой фланелью, чтобы одновременно служить для гнезда и одеялом.

Снимая на время наблюдений ставню-одеяло — укрытие верхнего стекла, — можно днем и ночью видеть, как термиты цепями движутся по арене. Одни бегут по выстилающему дно стеклу от тесного отверстия-входа, прорезанного в пробковой плите, а другие возвращаются, стягиваясь к тому же отверстию.

Вокруг этого узкого, шириной не более полусантиметра, прохода кишмя кишат насекомые. Одни выбегают на арену, другие, наоборот, прорываются внутрь ячеистой гнездовой плиты. Здесь же многие неутомимо копошатся, выкладывают из блестящих темных крупинок столбики, валики, подобие какого-то козырька над прорезанным в плите ходом, стенки по его бокам, а другие с таким же рвением сгрызают и куда-то уносят эту массу, баррикадируют вход на арену. Мы скоро узнаем, что это за крупинки.

В ячейках и ходах между ними не прекращается движение насекомых, в котором, в конце концов, обнаруживается свой порядок. Термиты перемещаются где гуськом, вереницами, где колоннами. Они движутся медленнее, чем муравьи, но все же не ходят, а бегут. Незаметные на первый взгляд тропинки, по которым бегут термиты, плотно утоптаны их крохотными лапками. Там, где на время редеют цепи бегущих, можно рассмотреть, что середина дорожек, связывающих ниши, камеры и ячейки, глубже, чем ее края.

Но конечно, открывая гнездо для наблюдений, укрытие с верхнего стекла надо снимать тихо, ничего не задевая. Самый легкий стук приводит термитов в смятение: многих останавливает, других заставляет свернуть с пути, обращая в бегство. Когда гнездо открыто бесшумно, вернее, без сотрясения, вереницы насекомых продолжают тянуться в том же направлении и с той же скоростью. Скорость движения при изменении температуры изменяется: чем жарче, тем быстрее бег насекомых.

Придуман остроумный простенький прибор для измерения скорости бега термитов при разных температурах. С его помощью и установлено, что скорость движения разных видов не одинакова.

Если какое-то время по нескольку раз в сутки заглядывать в гнездо и бесшумно пишущими по стеклу цветными восковыми карандашами помечать направления, по которым движутся термиты, то цветной узор пометок на стекле покажет, что порядок движения в пробковой плите и на арене не одинаков.

На пустой арене дороги термитов, как правило, прямолинейны. В то же время тропинки, ведущие через ячейки и ходы в пробковой плите, представляют собой обычно неправильные кривые, проникающие в самые дальние участки гнезда. От главных, магистральных направлений ответвляются дочерние — меньшие, образующие иногда замкнутые колечки. Они чаще всего недолговечны и скоро исчезают, не успев закрепиться, а насекомые переключаются отсюда на другие тропки. В конце концов, под стеклом не остается ни единого уголка, куда бы не проникали обитатели искусственного гнезда. Движение термитов в гнезде среди ячеек плиты и напряженнее и постояннее: главные направления определяются сразу же, едва гнездо заселено, и сохраняются, видимо, навсегда.

Не все термиты перемещаются налегке. Многие нагружены. Чаще всего они переносят мелкую соломенную сечку. Корм то упорно складывается в каком-нибудь углу, то, наоборот, разносится из собранной ранее кучи и разбрасывается по ячейкам или на переходах, чтобы через неопределенное время вновь оказаться собранным в одном месте.

В тех же вереницах можно видеть и насекомых, несущих в жвалах те небольшие крупицы темной массы, на которые мы уже обратили внимание. Эта масса то складывается без особого порядка, то убирается и переносится на другое место, где строители вминают и спрессовывают ее жвалами в гребни или валики, перегородки или навесы…

В движущихся под стеклом колоннах есть немало термитов и безо всякого груза в жвалах. Они бегут вперемежку с остальными, то обгоняя соседей и обходя их слева или справа, то отставая и давая себя опередить.

Движение в этих цепях чаще двухпутное, встречное, причем на любой тропинке оно бывает переменчивым — то сильнее в одну сторону, то в другую.

Вот термит, стоящий в стороне от бегущей мимо него цепи. Он почему-то не увлечен общим потоком. А вот другой — бегущий. Но что гонит его со старого места на новое?

Отчего одни складывают корм в кучу, а другие разбрасывают его по ячейкам?

Какая причина заставляет одних строить перегородки в каком-нибудь месте, а других переносить их отсюда?

Почему некоторые термиты держатся поодиночке и лениво шевелятся, переминаются на месте или, уйдя в самый глухой и пустынный в это мгновение угол, пребывают здесь в безделье, тогда как остальные степенно движутся или лихорадочно мечутся?

Может быть, если бы удалось как-нибудь помечать термитов в стеклянном гнезде, многие их тайны уже давно были бы до конца разгаданы. Но термиты совершенно не выносят метки. Они необычайно, можно сказать — чрезмерно, чистоплотны. Стоит самым аккуратным образом нанести на термита цветное тавро, как оно немедленно сдирается. А если краска хорошо держится на хитине и сгрызть ее нельзя, то чаще всего остальные термиты без промедления загрызают меченого собрата.

Термитник строго охраняет тайные законы своего существования.

Но термитов можно, оказывается, метить изнутри. Достаточно положить в гнездо мокрую ватку, хорошо смоченную безвредной для насекомых краской — красной, синей. Обитатели гнезда пьют воду, и цветная жидкость некоторое время хорошо просвечивает сквозь прозрачные перепонки брюшка, превращая термита в какое-то подобие недозрелой красной или черной смородины. Теперь можно видеть, что когда он поит другого, у того заметно изменяется цвет брюшка.

Кое-что наблюдателям удалось разведать и без применения меток.

Термиты, бегущие в одном направлении, догоняют друг друга, обходят с боков или сторонятся, уступая дорогу соседу, или, наоборот, бесцеремонно пробегают по спинам передних и занимают в цепи новое место. Ни один при этом не задержится, чтобы погладить усиками или почистить щупиками соседа, бегущего рядом. А вот термиты из встречных потоков частенько останавливаются, и бывает — надолго. Они стоят, поглаживают друг друга дрожащими усиками, один другого кормят или облизывают, не замечая живого потока насекомых, обтекающего их с двух сторон.

Итак, на каждом участке гнезда видно, что движение отдельных особей сливается в термитнике в единый поток. Каково его назначение, нам еще не известно.

Но ведь мы наблюдаем термитов в совсем небольшом гнезде, где жизнь насильственно спрессована, сведена для удобства наблюдения в плоскость, чуть ли не в два измерения.

Разумеется, жизнь натурального, природного термитника с тысячами, сотнями тысяч обитателей и полнее и богаче.

Здесь термиты бесконечными цепями движутся и перемещаются уже не в двух, а в трех измерениях. Здесь все загадки возведены в куб. Все сложнее, чем в плоском гнезде, где под стеклом лежит одна-единственная страница, случайно вырванная из несчетного множества их, составляющих книгу жизни настоящего гнезда.

В стеклянной коробке, о которой здесь рассказывается, содержались и наблюдались термиты, собранные в одном из гнезд Анакантотермес ангерианус, наугад вскрытых на огромном пустынном плато Гяурской равнины. Но это гнездо тоже было, в конце концов, только страницей случайно открытой книги. Да и сами закаспийские термиты — это ведь лишь один из представителей этого мира, один из двух тысяч пятисот видов. Каждый из них тоже не больше, чем эпизод живущей сегодня истории термитов, представленных на планете видами пяти разновеликих и разноликих групп.

Скажем о них хотя бы самым кратким образом.

Это Мастотермитиды — так сказать, мастодонты этого мира. Из всех сохранился в живых только один-единственный вид в Австралии. У него пятичлениковые, в отличие от остальных термитов, лапки и задние крылья со сгибающимся, образующим складку полем. Остальные виды группы известны только как ископаемые.

Это Калотермитиды, представленные сотнями наименее развитых видов. Живут небольшими семьями. К ним относится, в частности, и желтошеий термит Калотермес флавиколлис, широко распространенный на побережье Средиземного моря. Выше упоминалось, что гнезда этого термита обнаруживались и в СССР, на берегах Черного моря.

Это Годотермитиды, среди которых особо выделяются африканские термиты-жнецы. Уже знакомые нам отчасти закаспийский и туркестанский термиты Анакантотермес входят как раз в эту группу.

Это, далее, Ринотермитиды. В самом названии их подчеркнута бросающаяся в глаза черта строения, роднящая часть этих термитов с носорогом Риноцерос. Но в группу Ринотермитид входят не только носачи «назута», но и другие виды с солдатами, вооруженными различной формы нормальными жвалами. Таковы, в частности, и время от времени находимые у нас на Юге СССР Ретикулитермес люцифугус. Между прочим, обнаруженное в Днепропетровске гнездо, ожившее через несколько лет после того, как его закурили, относилось именно к Ретикулитермес.

Это, наконец, высшие Термитиды — наиболее распространенные в тропической зоне, наиболее известные и разрушительные виды с наиболее совершенными по устройству и сильными по развитию семьями. Впрочем, колонии Микроцеротермес и Амитермес, встречающиеся в республиках Средней Азии, хотя и относятся по многим решающим признакам к этой группе, все же никогда не бывают здесь сколько-нибудь сильными.

Выделение перечисленных выше групп явилось большим успехом науки о термитах, насчитывающей уже двухсотлетнюю историю. Самая первая страница этой истории отмечена забавным недоразумением, о котором следует рассказать.

В 1758 году вышло десятое издание книги великого натуралиста Карла Линнея «Система природы». В этой книге впервые упоминается о существовании вида со звучным и даже грозным названием: «Термес фаталис».

Теперь известно, что при определении и описании этого вида великий натуралист совершил сразу две ошибки.

Во-первых, он описывал новый вид, располагая всего одним-единственным экземпляром то ли рабочего, то ли солдата, и потому отнес насекомое к бескрылым Аптера.

А во-вторых, он смешал этот вид с жучком-точильщиком, о котором существовало наивное поверье, будто стук его головы предвещает конец жизни. Отсюда и название: «фатум»— это «судьба», а «термес» — по-гречески «конец».

Таким образом, наименование вида связано с повадками жучка, не имеющего к термитам отношения. Настоящих же термитов в то время да и значительно позднее в просторечии именовали белыми муравьями, хотя они совсем не муравьи и не совсем белые.

Обе маленькие ошибки великого натуралиста не помешали рождению науки о термитах. И мы сейчас увидим, как прочитанные естествоиспытателями в лабораториях и под открытым небом разрозненные сведения о разных видах, будто случайные страницы наугад раскрываемых книг, стали складываться в связную естественную историю термитов.

ВОЗДУХ И КРЫЛЬЯ

ПРИКРЫТОЕ сверху сплошным, без единой щелочки, панцирем, живет в земле своей невидимой жизнью гнездо.

Чаще всего где-то глубоко под сводами купола, отделенная от него целыми лабиринтами лазеек и переходов, связывающих этажи, лежит небольшая, плоская, почти двустворчатая, подобно раковине-перламутренице, камера. Она одна в хрупкой сердцевине гнезда одета в прочные, как бы армированные, стенки. Беспорядочная сеть узких кривых коридоров связывает эту камеру с паутиной ходов внутри термитника.

Здесь обитают два старейших термита колонии, ее основатели и родоначальники. Это отец и мать всей семьи, сколько бы насекомых она ни насчитывала. Сооружение, занимаемое ими в термитнике, по сию пору именуется царской ячейкой. Так оно названо еще в те времена, когда первые исследователи термитов по простоте душевной видели в самке, являющейся матерью семьи, царицу, а в ее супруге — царя. Теперь ни один серьезный натуралист, разумеется, так не думает. И хотя за минувшее время с лица земли успели исчезнуть если и не все еще, то уже большинство монархий с их царями и царицами, королями и королевами, в науке о термитах все еще сохраняются родимые пятна и пережитки прошлого.

Попробуем тем не менее подробнее рассмотреть этот пережиток.

Если, как можно осторожнее действуя, раскрыть створки раковины, о которой только что шла речь, глазу представится необычное зрелище.

— Опять мешанина… — морщится брюзга. — Скопище мягкотелых, ползающих один по другому бесцветных насекомых, и сквозь это месиво просвечивают контуры разбухшего жирного червяка, занимающего чуть ли не всю камеру.

— Великолепная, сказочная находка! — восторгается поэт. — Грубые, снаружи шершавые, как асбест, темные створки миндалевидной раковины изнутри безупречно отчищены, отглажены, но не отполированы, они матовые. На их черном, как копоть, фоне лежит редкостной красоты брошь. Не всякий ювелир с таким вкусом подберет драгоценные камни, так соразмерит и разместит их. В середине — продолговатый молочно-дымчатый, мерцающий опал с золотыми — червонного золота — поперечными жилками по верхней грани. Вокруг со всех сторон, образуя сплошной млечный фон, рассыпаны небольшие светлые жемчужины, с золотыми родинками. А весь овал по внешнему краю окаймлен редкими темными янтарными каплями… Разве не прелесть?

И снова оба — и нытик и мечтатель — ходят только где-то около правды.

В ячейке, о которой идет речь, обитает родительская пара знаменитых африканских воинственных термитов — Термес белликозус, или Белликозитермес, как их еще называют.

Первым в 1781 году сообщивший основные сведения об этом виде Генри Смисмен писал: «…брюшко самки увеличивается до такого непомерного объема, что у старой царицы оно в полторы-две тысячи раз превосходит объем остальных частей тела и в двадцать или тридцать тысяч раз превосходит тело простого рабочего. Эти отношения выведены мною из тщательных измерений и взвешиваний».

Царицы Анакантотермес ангеринаус, как мы уже знаем, совсем не столь громоздки, и неповоротливыми их нельзя назвать. В гнезде этих термитов и особых царских камер, видимо, нет, а царицы, хотя их брюшко и тяжеловато, пробираются по широким ходам в центре колонии из камеры в камеру и то в одной, то в другой оставляют склеенные гроздьями пакеты свежеотложенных яиц, вокруг которых суетятся термиты-няньки…

Несущая яйца самка Белликозитермес — единственная мать колонии — всей тяжестью своего чудовищно крупного брюшка всегда неподвижно лежит на дне ячейки. Здесь же прячется и во много раз меньший по размеру самец.

Все исследователи нравов воинственных термитов единодушно отмечают, что царь довольно пуглив. Во вскрытой камере его можно и не обнаружить, так как он, особенно смолоду, в случае малейшей тревоги покидает на произвол судьбы царицу и спасается бегством в глубь гнезда.

Царица при всех условиях не движется с места. Никуда не бегут из камеры и термиты, которых здесь полно. Множество их суетится вокруг головы самки. Они то и дело подбегают к ее раскрытым жвалам, отрыгивают и передают корм, чистят, облизывают голову, челюсти, передние ноги. Другие усиками и щупиками поглаживают, а жвалами теребят и обкусывают оболочку брюшка, сочащуюся выделениями. Третьи копошатся в противоположном конце камеры, где не утихает суета вокруг последнего сегмента брюшка, из которого одно за другим появляются на свет яйца.

Ни один участок поверхности брюшка ни на миг не остается спокойным: то приподнимается, то опадает, то колеблется под мягкой оболочкой; все внутри непрерывно переливается, все колышется, все бурлит.

Каждое новое яйцо сразу же подхватывается одним из термитов. Он берет его жвалами и относит в сторону, обмывает слюной, чистит, передает другому или сам уносит дальше, чистит снова и уходит еще дальше в одну из соседних ниш. Другие остаются в камере, облизывают и поглаживают конец брюшка самки, извергающей следующее яйцо.

Описывая впервые добытую в Эритрее родительскую камеру Белликозитермес, исследователь отметил, что масса рабочих термитов в свите царицы — все эти кормилицы, повитухи и няньки — окружена извне кольцом солдат. Они стоят не плотно сомкнутой шеренгой, а реденькой цепочкой на некотором расстоянии друг от друга, но все обязательно головами вперед, как бы в позиции, занятой, чтобы отразить возможное нападение.

На основании пересказываемого здесь описания и был сделан до сих пор переходящий из книги в книгу рисунок, изображающий внутренний вид царской ячейки Белликозитермес. Он выглядит, что и говорить, сказочно. Однако все наиболее важные факты теперь подтверждены многими наблюдателями, которые, кроме того, обратили внимание на ряд неизвестных прежде подробностей.

Из их числа отметим хотя бы две.

Первая: царская пара всегда занимает одно положение — головой на восток, концом брюшка на запад. Когда целое гнездо устанавливали на вращающуюся платформу и поворачивали ее, то через несколько часов оказывалось, что и царская пара соответственно изменила положение и вновь ориентирована по прежней оси восток — запад.

Вторая: царская камера связана с остальными частями гнезда множеством ходов, всегда настолько узких, что самке с ее брюшком сквозь них никак не пройти. Да и возможно ли, чтобы это грузное насекомое способно было перемещаться? Самка так громоздка, что трем парам ее хилых для этого огромного тела ножек и с места не сдвинуть тяжелую, рыхлую тушу и уж подавно не протащить ее ни в один из узких проходов, ведущих из царской ячейки.

Конечно, невероятно, чтобы царицы покидали свою резиденцию и перебирались или переселялись в новую, большую камеру в том же термитнике. Но как в таком случае получается, что самок меньшего размера исследователи неизменно находили в меньших ячейках, больших — в больших, больших — в больших, огромных — в огромных?

Царица с ее свитой лежит в ячейке чуть ли не как устрица в створках раковины. Родительская камера всегда по росту, по мерке самке.

Но может быть, царица термитов обладает той же особенностью, что и самки кочевых муравьев? У муравьев рода Эцитон кладка яиц происходит только на привалах, причем муравьи усиленно раскармливают здесь самку — ее брюшко разбухает до огромных размеров. Позже, когда приближается пора походов, самке перестают скармливать пищу, специально предназначенную для периода, когда откладываются яйца, и ее брюшко так быстро и резко уменьшается, что царица муравьиных амазонок вновь становится вполне подвижной и может опять отправляться в поход.

Если бы брюшко царицы Термес так же быстро, как у муравьев, уменьшалось в размерах, а какой-нибудь ход из камеры хотя бы частично расширялся, то ничего невероятного не было бы в предположении, что резиденция родительской пары в термитнике переносится с места на место.

Но вполне возможно, что загадка решается гораздо проще: по мере того как царица увеличивается в размерах, термиты расширяют царскую камеру, выгрызая ее изнутри.

Круглые сутки бурлит жизнь в обиталище родительской лары. По ходам, ведущим к нему, отовсюду движутся цепи рабочих, перемещающихся по лабиринтам коридоров и попадающих, в конце концов, в камеру, где они вливаются в свиту, окружающую самку и самца. Описываемое здесь перемещение к центру стоило бы назвать центростремительным, будь оно выражено более отчетливо. Но простым наблюдением в нем невозможно обнаружить ни стремительности, ни хотя бы смутно сказывающегося стремления; истинный его характер проявляется лишь в конечном счете.

В то же время другое и тоже постоянное течение, на этот раз идущее от царицы, берет начало в камере. Рабочие, покидающие свиту, раньше или позже уходят из камеры, просачиваясь сквозь узкие ходы. Отсюда они постепенно передвигаются дальше и дальше от царицы. Это течение вернее всего было бы, конечно тоже с оговорками, назвать центробежным.

Таким образом, ячейка родительской пары представляет собой в некотором смысле средоточие, конец и начало, устье и исток двух идущих в противоположных направлениях передвижек термитов.

Здесь бьет пульс жизни всего гнезда.

Попавшие в камеру рабочие термиты кормят самку и самца, облизывают и очищают их, занимают свои места в свите.

Движимые этой потребностью, они как магнитом стягивались сюда из самых дальних углов гнезда, с самых глухих дорог и перекрестков. Здесь, отдав родоначальникам семьи издалека принесенный корм, едва прикоснувшись к усикам царицы или царя или облизав их, выпив каплю выделений с их тела, рабочие термиты приобретают новый, противоположный заряд, новую потребность, которая настойчиво выталкивает, гонит их отсюда дальше и вверх. Послушные новому зову, они уходят, унося на усиках след прикосновения, а в зобике вожделенную микроскопическую каплю, слизанную с тела обитателей родительской камеры, а то и сжимая в жвалах свежеотложенное яйцо — зародыш будущего нового члена семьи.

Из всех закоулков гнезда доставляется родительской паре пища, созревшая в теле взрослых рабочих термитов. Богатый корм получают от рабочих термитов также и растущие в семье длиннокрылые и короткокрылые, которым в будущем, может быть, тоже придется стать родоначальниками общин.

Если, так случится, эти насекомые превратятся в столь же ненасытных пожирателей корма, как и настоящая нарекая пара.

Поглощаемая царицами пища с поразительной быстротой превращается в их теле в беспрерывно выделяемые яйца. Со временем из этих яиц вырастает замена старым, отжившим свой век, погибшим от разных причин термитам. Поэтому-то два потока насекомых — вливающийся — в царскую ячейку и изливающийся из нее — делают камеру с родительской парой внутренней точкой роста, глубинным узлом кущения, жизненным центром семьи.

Здесь восстанавливается и умножается число обитателей гнезда, постоянно обновляется и омолаживается состав семьи, поддерживаются сила и жизненность термитника.

Поэтому-то сердцевина гнезда постоянно охраняется от чьих бы то ни было вторжений. Обычно, если в вершине купола, или на его склонах, или, наконец, где-нибудь на поверхности почвы, окружающей холмик, каким бы то ни было путем возникнет пусть даже совсем небольшой пролом, щелочка, то это место тут же закроет своей большой прочной головой солдат и будет так стоять, пока рабочие термиты не приведут все в порядок. Если же разрушения велики, если произошел большой обвал кровли и ход головой не закрыть, то находящиеся поблизости солдаты тотчас подают сигнал тревоги. Его в то же мгновение подхватывают и повторяют другие. Они сильно ударяют своими цилиндрическими головами о землю, о стенки ходов. Похоже, именно это имеет в виду Станислав Лем, когда пишет в «Хрустальном шаре», что из термитников «слышался непрестанный слабый мерный шум, временами переходящий в постукивание…». Звук сигнальных ударов, щелканье зубчатых жвал действительно можно слышать даже невооруженным ухом.

Неясно, эти ли звуковые или какие-нибудь другие сопутствующие им извещения поднимают в термитнике очевидную тревогу. Движение цепей становится гораздо более быстрым. В них появляются уходящие в глубь гнезда крылатые. Навстречу проникающему в гнездо сквозь пролом свету солнца и свежему воздуху, который, как мы скоро узнаем, отличается от гнездового, спешат солдаты, рабочие.

Некоторые солдаты выбегают даже за порог дома, оказываются вне границ гнезда и здесь, как бы прикрывая собой извне поврежденный участок кровли, остаются до конца. Правда, их совсем немного. Зато изнутри весь район аварии заполнен термитами.

Особенно много здесь солдат. Спрятав в ходах свои беззащитные тела с мягким брюшком, они выставляют вперед бронированные хитином неуязвимые головы и угрожающе поводят из стороны в сторону острыми жвалами-кусачками.

Термиты, прикрывающие пролом извне, отвлекают на себя внимание муравьев и прочих термитоядных тварей. А если какая-нибудь из них попытается сунуться в пролом и прорваться в гнездо, ее тут же встретит щелкающий зубчатыми щипцами хитиновый заслон.

Пока рабочие термиты одну за другой непрерывно выбрасывают наружу крупицы земли, изнутри закрывая пролом, жвалы солдат надвое разрубают муравьев и намертво впиваются в тонкий язык, в шершавые губы и перепонки глаз польстившейся на добычу молодой неопытной ящерицы.

Каждый ход защищается хотя и не грудью, а головой, но так же решительно, как это делали спартанцы из отряда царя Леонида в легендарном Фермопильском ущелье. И в то же время по краям разрушенного участка то там, то здесь продолжают появляться и сразу же исчезают головы рабочих термитов со строительной массой в жвалах.

Многие долго пробирались сюда пятясь, концом брюшка вперед, пока нашли проход пошире, чтобы повернуться. Те, что бегут головой вперед, заметно опережают их. Один за другим появляются они у самого края пролома с песчинками в жвалах. У иных вроде и нет никакого груза, но вот приподнята голова, разведены челюсти и из открытого рта неожиданно выжимается густая капелька строительной пасты. Рабочий нес ее в себе; может быть, потому она и не успела подсохнуть. Здесь — на месте аварии — эта капля выбрасывается и пускается в дело.

Наклонив весьма подвижную голову почти под прямым углом к оси тела, строители впечатывают принесенную крупицу в ранее положенные. При этом они сначала поворачивают голову до отказа, а затем опять занимают исходное положение, готовясь сделать следующий поворот. Вмуровывая строительный материал, прижимая и скрепляя кладку, рабочие орудуют жвалами, как зажимом, а головой — как ключом, которым завинчивают гайки.

Вся операция проделывается изнутри. Строители и не показываются на свет. Снаружи видны только то и дело появляющиеся и исчезающие желтые концы непрерывно движущихся усиков да блеск хитиновых черепов.

Все уже и меньше становится заделываемая быстросхватывающейся строительной массой щель. Один за другим поспешно скрываются в нее термиты из числа тех, что прикрывали участок извне.

Им следует торопиться: промедление смерти подобно! Кто не успеет вернуться домой, останется за порогом, а кто останется за порогом — обречен. Ведь в одиночку, оторванный от семьи, термит долго жить не способен. Какое-то время каждый может протянуть, но и только.

Вне дома, без семьи, для термита не существует ни крова, ни корма, ни тепла, ни влаги, ни даже воздуха, хотя всего этого может быть вокруг сколько угодно. Оторванный от семьи, он, если даже его не растерзают муравьи, не проглотит ящерица, не склюет птица, все равно погибнет раньше срока.

Тем не менее кажется — ничто и никто в гнезде не зовет и не ждет запаздывающих.

В последний раз мелькнула изнутри темная голова солдата с кривым зубчатым оружием, светлая голова рабочего с крупицей строительного материала в челюстях, и пролом заделан окончательно.

Гнездо вновь закупорено и забронировано, вновь отрезано и от внешнего мира, и от тех, кто не вернулся в гнездо, для кого более нет возврата.

Все это можно наблюдать на термитнике круглый год с весны до осени, но только не в тот выдающийся день и час его жизни, только не в те минуты, когда накопившиеся в термитнике скрытые силы вырываются из мрака на свет, из-под земли на воздушный простор, из глубин гнезда ввысь.

Это лёт крылатых, или роение, как его чаще, хотя и не совсем точно, называют.

В определенное время года (не только у разных видов термитов по-своему, но и у каждого вида в разных местностях не одинаково), чаще всего после первого обильного теплого дождя, постоянный ход жизни гнезда начинает давать перебои. У одних термитов это происходит обычно на рассвете, у других — в полдень, у третьих — к вечеру, у некоторых же — в сумерки или даже ночью, в темноте.

Впрочем, в темноте роятся совсем немногие термиты. В большинстве им требуется для вылета свет. Если роящиеся поднимаются из гнезда в комнату, то выход крылатых сразу прерывается, как только окна будут плотно занавешены. То же произойдет, если прикрыть снаружи купол термитника светонепроницаемым колпаком.

Крылатые могут вылетать и на электрический свет, но он должен быть достаточно ярким. При красном свете роение прекращается, зато ультрафиолетовое освещение, даже слабое, вполне устраивает крылатых.

Роятся, разумеется, не молодые, только еще разрастающиеся, и не старые, уже угасающие гнезда…

Но если гнездо в расцвете сил, то для него ранний весенний дождь проливается не бесследно. Душная, парная жара проникает сквозь оболочку гнезда в коридоры и камеры, нарушает привычное движение цепей, вырывает из них взрослых рабочих и солдат. Сначала поодиночке, потом массами они стягиваются кверху и сосредоточиваются в обычно полупустых верхних этажах, ближе к покрывающей гнездо кровле.

Все идет здесь сейчас не так, как обычно.

Рабочие сами принимаются вскрывать ходы, ведущие из крепостных темниц гнезда на волю. В нескольких местах по крупинке изнутри выщипывается укрытие купола. Рабочие прогрызают в нем узкие, не шире чем на одного-двух термитов, отверстия. И едва они проделаны, в них вырастают темные головы солдат, принявших пост охраны.

Пока рабочие изнутри пробивали ими же так старательно строившийся купол или прорывали ведущий из глубины гнезда новый ход на поверхность земли, под открытое небо, в тесные камеры и емкие залы самой верхней части гнезда постепенно собирались массы крылатых, поднимающихся из более глубоких отсеков подземного лабиринта.

Еще совсем недавно каждое крылатое всячески избегало света и воздуха, проникающего с поверхности земли. Во вскрытых извне термитниках они первыми поспешно убегали в нижние горизонты гнезда или поглубже забивались головами в темные тупики камер. Сейчас свет и свежий воздух нисколько не страшат крылатых, наоборот — зовут и привлекают даже еще настойчивее, чем остальных.

Тысячи и тысячи рабочих и солдат готовятся проводить их в первую и последнюю вылазку во внешний мир.

Содержание углекислоты в термитнике, всегда более высокое, чем в воздухе, в эти часы особенно быстро возрастает и становится необычно высоким: здесь сейчас может быть чуть не пятнадцать-шестнадцать процентов СО2.

Жаркий и еще влажный после теплого дождя, тяжелый, напоенный углекислотой воздух гонит крылатых из гнезда, зовет на волю.

Последнее, что еще удерживает всех в слепых и тесных камерах и ходах лабиринтов под куполом, — это тяга к толчее, к тесноте, необходимость чувствовать всей поверхностью тела прикосновение стенок тесных коридоров, углов, поворотов, тупиков, наконец, касание тел других термитов, обгоняющих и бегущих навстречу. Существование такого на первый взгляд странного тяготения, такой ни на что не похожей потребности может показаться невероятным, однако установлено, что теснота действительно мила термитам. Для этого чувства термитологи изобрели особое название: «тигмопатия».

И вот в какой-то момент описываемого часа даже склонность к толчее, тигмопатия, отказывает термитам. Теснота перестает их удерживать, не манит их более, и они окончательно получают возможность покинуть тесные — впритирку! — галереи, о стенки которых со дня появления на свет касались их усики, голова, хитин груди, брюшка.

В это время многочисленные выходы уже готовы, охрана покидает свои посты, и в одно мгновение взбудораженная масса крылатых вперемешку с солдатами и рабочими выливается наружу и разбегается, снует, мечется, покрывает кровлю термитников.

Заранее скажем, что все, о чем здесь и дальше идет речь, продолжается совсем недолго — несколько минут. События разворачиваются стремительно и бурно. Самый беглый рассказ об этих событиях поневоле продолжительнее, чем они сами.

Масса бескрылых и крылатых термитов продолжает выплескивать из гнезда. Трепещущие насекомые расползаются по куполу, взбираются на любое возвышение, на стебельки травинок, стремясь подняться повыше над землей, в темных недрах которой они безвыходно жили до этой освещенной солнцем минуты.

Ни один термит не прячется сейчас ни от одной из тех смертельных опасностей, которые ежесекундно подстерегают его.

И в воздухе, и на поверхности земли вокруг роящихся термитников неспокойно: сюда отовсюду сползлись, сбежались, слетелись птицы, грызуны, черепахи, ящерицы, ежи, пауки, тысяченожки, сверчки, скорпионы, муравьи, осы, богомолы. Если роятся термитники, расположенные вблизи водоемов, то у берега появляются целые стаи рыб. На опушках зарослей и лесов собираются шакалы, обезьяны, куницы… За окраинами селений без устали клюют термитов куры, до отвала наедаются ими коты, собаки. В эти часы извечные враги, как бы заключив между собой перемирие, не обращают внимания друг на друга, мирно пасутся бок о бок и вместе с другими хватают, пожирают неистощимо богатую и совершенно беззащитную на поверхности земли добычу.

«Насекомые образовали тесное облако. Не менее пятнадцати видов птиц следовало за ними. Некоторые так наглотались лакомой пищи, что не могли закрывать клювов», — писал Д. Гаген в своем сообщении о вылете желтоногих Термес флавипес в Массачусетсе, США.

Североамериканские натуралисты рассказывают также о невообразимо больших стаях хищных стрекоз, слетающихся к термитникам.

А вот что сообщают натуралисты о роении термитов в Южной Америке:

«Тихеретас» — как называют по-испански птицу, носящую латинское название «Мусцивора тиранус», то есть по-нашему «мухожорка», — массами слетается в районы термитников задолго до начала роения. Едва крылатые появляются на куполах и наземных сооружениях, мухожорки начинают метаться в воздухе как иступленные. Заодно с мухожорками в воздухе носятся и стаи ласточек…

Вокруг термитников, которые роятся по ночам, собираются летучие мыши, совы.

Раз уж зашла речь о видах, у которых роение происходит ночью, напомним, что, когда роятся такие термиты, лучше не привлекать крылатых светом ламп.

«Даже если вы убеждены, что окна у вас плотно закрыты, — пишет один из американских специалистов, — то будьте готовы к тому, что крылатые все же проникнут сквозь те щели, о существовании которых ни вы сами, ни кто-нибудь другой не подозревает. И они сразу дадут о себе знать, наполняя помещение шелестом крыльев. Суп на столе станет густым из-за несчетного числа крылатых, попавших в тарелку и заживо сварившихся здесь. Салат в тарелке рядом покроется густым слоем живых насекомых. Они разлетаются по всей комнате, исследуя ткани штор, постель, одежду…»

Знаменитый Д. Ливингстон вспоминал в своих записках о путешествиях по Африке:

«Ни с чем не может сравниться энергия, с которой термиты в надлежащее время выходят на свет. Иногда это бывает в доме, и тогда, чтобы насекомые не заполнили все углы дома, над отверстием раскладывают огонь, но они без колебаний проходят даже сквозь него. Когда вечером они роем вылетают из-под земли, то кажется, будто крупные комья снега плавают в воздухе, и тогда собаки, кошки, ястребы и почти все птицы спешат уничтожать их.

Туземцы тоже пользуются случаем и торопливо собирают их для употребления в пищу».

Действительно, во многих районах Южной Америки, Австралии, на островах Индийского океана местное население собирает насекомых, выходящих из гнезд, с помощью простых ловушек, а то и просто сгребает лопатами. После сезона роения на базарах долго еще продают жареных термитов.

Безудержно бьют из-под земли живые потоки насекомых. Солнце блестит на хитине коричневых тел, серебрит крылья, которые наконец-то расправляются, приходят в движение и неожиданно поднимают крылатых в воздух. Их взлетает столько, что похоже, будто пар валит из перегретых котлов.

Взлетать, однако, удается не всем: некоторых рабочие удерживают на куполе.

Тем временем оставшиеся дома и, несмотря на все события, так и не покинувшие гнездо термиты, верные законам общины, понемногу стянулись снизу к выходам и принялись, как положено, заделывать их. Слишком долго нарушают привычный ход жизни гнезда и свет, и свежий воздух, льющиеся извне.

Еще не все рабочие и солдаты, высыпавшие на купол, успели вернуться, но ходы из гнезда, только что так настойчиво выгрызавшиеся, уже заклеиваются, сужаются, закрываются, цементируются. Теперь задержанные вместе с задержавшими их спешат втянуться в отверстия ходов, вернуться внутрь.

Купола быстро пустеют. Проводив крылатых в полет, рабочие и солдаты выполнили свое назначение и опять бегут от света, снова ищут тесноты. Тем, кто замешкался и продолжает оставаться вне дома, следует поторопиться: пройдет еще несколько минут, и ходы закроются, путь к возвращению окажется навсегда отрезан. Всех, кто останется за бортом, ожидает гибель в пастях, клювах, челюстях и жвалах стай термитоядных тварей.

Впрочем, пока идет роение, все летающие враги охотятся в воздухе именно за крылатыми, наиболее питательными уже благодаря одному тому, что в их брюшке особенно хорошо развито жировое тело. Даже стрекозы и те, перехватывая на лету поднимающихся из гнезда молодых, откусывают и съедают их брюшко, а голову и грудь с крыльями бросают. Но все это не останавливает крылатых.

Удивительны и их тяга к полету и действие полета на состояние и дальнейшее поведение.

Если на мгновение поднявшееся в воздух насекомое попробовать вернуть в только что покинутый им термитник, оно всячески этому противится и в конце концов опять уходит из гнезда.

Опыты показали: пусть даже всего одно только крыло насекомого двигается (остальные, придержанные пинцетом, так и не раскрылись), поведение крылатого необратимо изменяется. Все, с кем его еще недавно связывала совместная жизнь, перестают существовать для него. Столкнувшись с насекомыми из родного гнезда, оно переползает через них, как бы ничего не замечая, и стремится только взобраться повыше и взлететь, взлететь, взлететь.

А что же с теми, кто в воздухе? Взлетают они обычно невысоко. Порыв ветра, подхватив взлетевших, может отнести их и подальше, но чаще они опускаются чуть ли не там же, где поднялись.

Они опускаются и обычно, едва успев коснуться земли, принимаются обламывать свои длинные крылья. Так поступают и самки и самцы. Иногда они делают это после короткого суматошливого бега вокруг места приземления. Широко распростав крылья и опрокинувшись на спинку, насекомое отчаянно подталкивает себя ножками, вращается по часовой стрелке или против нее и одну за другой подряд судорожно обламывает плоскости крыльев. Обламывается каждое крыло очень легко, можно сказать, само собой. В верхушечном участке плоскости крыльев есть врожденная линия, по которой и происходит облом. Эта линия представляет собой основание небольшого треугольника с вершиной в месте прикрепления крыла к спинке. Такие треугольники и остаются на спинке насекомого, сбросившего крылья.

И вот неузнаваемо изменившееся, кажущееся теперь голым, насекомое, мерцая треугольными чешуйками на спине и темным хитином брюшка, убегает, оставляя на земле свои крылья.

Есть термиты, у которых крылья, поднявшие насекомое над землей, сами обламываются уже в воздухе, так что насекомое падает вниз бескрылым, планируя по спирали.

На несколько метров успевает подняться крылатое, и вот оно уже снова внизу голое, и ветер гонит по земле сухую порошу сброшенных крыльев, наметая их валами, свивая в кучи и вновь разнося как попало.

Стоит хоть раз повидать такую сверкающую перламутровыми огнями весеннюю поземку из сброшенных крыльев!

Как странно все это выглядит, если вдуматься…

Тысячи и тысячи крылатых ежегодно вырастают в недрах каждого полновозрастного термитника, и каждое крылатое оснащено четырьмя великолепными крыльями. Месяцами живут эти насекомые в глубине камер, не пытаясь даже применить свое летное оснащение. Мало того, сдается, они всячески его берегут и сохраняют до часа, когда оно потребуется. И вот бьет этот единственный в течение всей жизни час. И что же? Полет продолжается десятки секунд, самое большее — считанные минуты.

Их прекрасные крылья, к слову сказать, не похожие на крылья никакого другого насекомого, так долго развивались и еще дольше сохранялись под землей… Неужели же они вырастают только ради подъема на несколько метров? Что дает термитам такой подъем? Допустим даже, благодаря ветру крылья могут превращаться в парус, чтобы насекомое уносилось дальше от гнезда. Так ведь эти крылья слишком легко обламываются, опадают, никакого паруса из них не получается. Что за несуразность!

Как уже говорилось, переднее и заднее крылья термитов одинаковы и по величине и по строению. Этот признак чаще встречается у вымерших форм и сохраняется сравнительно у немногих ныне живущих. Его считают одним из наиболее важных отличий древнейшего летного оснащения насекомых и решающим доказательством его примитивного состояния. Специалисты, занимающиеся историей полета насекомых, находят, что у видов, которые возникли позже и, следовательно, моложе, появляются всевозможные различия в строении передних и задних крыльев. Все признают, что в этом и заключается совершенствование крыльев, улучшение их аэродинамических свойств.

Некоторые изменения, конечно, вызывались условиями полета, в частности изменяющимся составом и физическими свойствами воздуха…

Не вправе ли мы думать, что когда-то крылья термитов были орудием полета более совершенным, чем сейчас? Ведь в те времена, когда вышли на арену жизни термиты, приземная атмосфера была более плотной и вязкой, содержала и паров и углекислого газа много больше, чем сейчас. Не случайно в те далекие эпохи летали меганизоптера — огромные насекомые, размах их крыльев достигал метра! Летали гигантские ящеры и другие создания, даже подобных которым уже давно не осталось. Не могли ли те же четыре крыла термита, которые сегодня так малодейственны, иметь большую подъемную силу в атмосфере, содержавшей много паров и углекислого газа? Не здесь ли скрыта причина столь очевидного несоответствия между бросающимся в глаза великолепием летного оснащения крылатых и его воздухоплавательной никчемностью в современных условиях?

Запомним эту мысль и при случае проверим ее, а сейчас посмотрим, что происходит со сбросившими крылья темнотелыми термитами, которых не успели склевать птицы, погубить муравьи и стрекозы, изловить охотники за съедобными насекомыми.

Подъем в воздух, полет, хоть он и короток, опять, подобно выходу из гнезда, меняет склонности и повадки насекомых, покинувших родной термитник.

Несколько часов назад они избегали одиночества и, сбившись в неподвижные плотные стайки, скрывались в сырых подземных нишах, где жались друг к другу, плотно сложив крылья, которые ничто здесь не могло заставить привести в движение. Потом все их поведение стало другим: подчинившись ставшей неодолимой потребности и не страшась никаких опасностей, они поднялись на купол и в лихорадочной суматохе и спешке разбежались, стремясь оторваться друг от друга, распылиться, рассредоточиться и затем взлететь. Теперь, после полета, наступает новая перемена. Жилка, на которой держались крылья, сразу стала хрупкой, крылья «распоролись по шву», легко сброшены; насекомое опять приобретает новые потребности.

Теперь оно не ищет ничего похожего на ту всем обеспеченную многонаселенную общину, которую покинуло. Оно не ищет ничего похожего на ту свободную от каких бы то ни было забот жизнь баловня и иждивенца общины, дававшей крылатым и прочный дом, и щедрый стол. Наоборот, оно ищет полного уединения, идет на голод и холод, ищет возможности самому все начать сызнова.

Приземлившись после полета, молодые самки неспокойны, они бегут, время от времени останавливаясь и выжидая. В конце концов, один из еще находящихся в воздухе крылатых самцов опускается поблизости, быстро обламывает свои крылья и, то и дело касаясь усиками земли, по запаху находит след самки; он догоняет ее, пока она стоит на месте, подняв вверх вытянутое брюшко. Коснувшись ее усиками и оповестив таким образом о своем присутствии, самец дожидается, пока его избранница опять пустится в бег. Она бежит теперь уже не без оглядки, а наоборот, оглядываясь: за ней неотступно следует ее будущий супруг.

Если его (это в опытах делали не раз) задержать, самка будет ждать; но если взамен задержанного выпустить поблизости другого, насекомое не заметит подмены. Однако можно следом за самкой положить на землю ватку, смоченную самыми сильными одуряющими духами. Это не собьет самца с пути. Зато простая стеклянная палочка, если погладить ею несколько раз хитин самки, казалось никакого запаха не приобретая, способна повести за собой целую свиту женихов.

Брачные прогулки термитов называются тандемом, по названию двухместного велосипеда, в котором ездоки, сидя один за другим, оба нажимают педали передачи. Тандем длится у одних термитов всего несколько минут, у других несколько дней.

Если бы крылья не были сброшены сразу после приземления, то каждый порыв ветра легко мог бы разъединить пару во время этих брачных прогулок. Сейчас без крыльев самке и самцу гораздо легче искать место, где можно обосноваться.

Они ищут норку поглубже и по возможности не сухую. Если сделать в почве вокруг термитника несколько искусственных углублений и полить их водой, то через какое-то время в каждой норке-приманке можно обнаружить парочку, оставшуюся здесь на жилье.

В естественных условиях подходящая норка может найтись не скоро.

Когда место обнаружено — выбор производит почти всегда самка, самец только следует за ней, — насекомыми овладевают тяга к мраку и тигмопатия, стремление к тесноте, потребность прикасаться всей поверхностью тела к почве, и они проникают под камень или под комок земли и принимаются рыть под собой грунт.

Так закладывается начало новой семьи, так возникает зародыш нового термитника.

МЕСТО ПОД СОЛНЦЕМ

В VII ВЕКЕ Геджиры, что по нашему летосчислению соответствует концу XII столетия, жил выдающийся арабский ученый и писатель Кацвини, а если назвать его полностью — Захария бен Мухамед бен Мухамуд эль Кацвини, автор большого сочинения «Чудеса природы». Первая часть этой любопытнейшей древней сводки знаний о Вселенной, описывающая «Подлунные явления», заканчивается главой о том, что представляет собой Время.

В этой главе Кацвини пересказывает полное глубокого смысла предание о бессмертном путешественнике, по имени эль Хидр.

«Однажды, — рассказывал эль Хидр, — я пришел в большой, цветущий и удивительно многолюдный город и спросил одного из жителей, давно ли этот город основан.

— Наш город существует испокон веков, — отвечал горожанин, — мы не знаем, сколько времени утекло с тех пор, как он возник… И мы не знаем, и отцы наши этого не знали…

Пятьсот лет спустя снова проходил я по тому же самому месту и не заметил ни малейших следов города, и когда спросил крестьянина, косившего траву, давно ли здесь все опустело, тот ответил:

— Странный вопрос! Эта земля всегда была такой.

— Что ты, здесь стоял когда-то богатый город! — возразил я.

— Никогда, — отвечал он мне, — мы никакого города здесь не видели, да и отцы наши нам ничего о нем не говорили.

Еще через пятьсот лет опять я здесь очутился и нашел на том же месте море. На берегу встретилось мне много рыбаков. Я стал у них допытываться, давно ли земля здесь покрылась водой.

— Придет же в голову такие вопросы задавать! — удивились рыбаки. — Всегда так было.

— Но здесь была когда-то суша, — сказал я. А рыбаки отвечают:

— Не видели мы ее и от отцов наших о ней не слыхали… Еще пятьсот лет минуло, я снова сюда пришел и увидел поле и человека, который собирал урожай.

— Давно ли здесь моря не стало? — спросил я его.

— Здесь всегда было поле, — ответил он.

— Нет, нет, — возражал я, — тут шумело море!

— Не знаю, — сказал человек. — Мы его не видели и от отцов о нем не слыхали…

А когда еще через пятьсот лет я опять на то же место вернулся, здесь вновь стоял город — многолюдный, цветущий, еще прекраснее того, что я когда-то видел. Спросил я одного из жителей, давно ли этот город существует, и услышал, что это город древнейший, что ни живущие здесь, ни отцы их не знают, когда он возник…»

Всего только две тысячи лет миновало, а сколько перемен произошло на месте, которое вновь и вновь посещал необыкновенный путешественник эль Хидр: исчез город, потом землю, на которой он стоял, возделывали хлебопашцы, наконец, суша опустилась и ее затопило море, и вновь отступило море и на его месте поднялась твердь.

Сколько же перемен произошло хотя бы с той же пустынной Гяурской равниной, которая сейчас полностью захвачена термитами Анакантотермес!

Храм Анау по дороге в Гяуре, развалины парфянского мавзолея с изображением драконов, холм, насыпанный во времена Александра Македонского, — это памятные свидетельства самых последних тысячелетий. А до того? Не на две, а на десятки, на сотни тысяч лет раньше? В эпоху, когда еще ни здесь, ни вообще где бы то ни было на Земле не появился человек, которого эль Хидр мог бы спросить, давно ли он здесь.

…На месте нынешней сухой, заполненной ветром пустыни шумели гигантские первобытные леса. Здесь, в вечно сырой подстилке, в повергнутых ураганами и бурями, беспрерывно бушевавшими над миром прошлого, в гниющих на земле стволах гигантских деревьев, в самой почве бесшумно рылись мириады термитов. В конце концов здесь, в предмостье мертвого песчаного моря Кара-Кумов, только они и сохранились сегодня от живого зеленого океана лесной растительности. И Захария эль Кацвини с полным правом мог бы включить рассказ о них во вторую часть своего труда. Но эта часть оборвана на перечислении девяноста двух самых удивительных гор, сорока самых удивительных рек и двадцати трех наиболее удивительных источников. Глава же о наиболее удивительных змеях и насекомых значится только в плане всего труда. План этот остался неосуществленным.

Спустимся же мы сами на первые две-три ступеньки в подземелье, сооруженное термитами, и окунемся в течение их жизни. Загадочные законы ее незримо направляют движение обитателей гнезда, но одновременно и сама она рождается из кажущегося поначалу беспорядочным снования массы членов общины.

В предыдущих главах уже не раз шла речь о вереницах и цепях насекомых, перемещающихся в гнезде в разных направлениях. Говорилось также и о том, как ведут себя некоторые термиты из встречных потоков, когда, остановившись, поглаживают друг друга усиками, облизывают один другого, обмениваются кормом. На этих тысячекратно разыгрывающихся коротких, иногда совсем мимолетных, сценах встреч и следует сосредоточить внимание, проследив, и лучше под лупой с достаточным увеличением, все подробности встречи.

Не имеет значения, что за пара встретилась, какой формы и какого возраста. Раз, обменявшись прикосновением усиков, они не разошлись тотчас каждый своей дорогой, то, что бы дальше ни было, оба термита, скорее всего, вступят, как говорится в ученых сочинениях, в «кормовой контакт».

Что можно в таком случае увидеть?

Увидеть можно, например, как один термит передает корм другому и как этот, второй, принимает корм от первого.

— Вот еще невидаль! — кисло пробурчит брюзга.

— Именно невидаль! — возразит мечтатель. — Это не мать и не отец кормят свой выводок или снабжают запасом пищи потомство. Здесь друг с другом делятся кормом братья и сестры, здесь дети снабжают кормом родителей, а родители — детей, молодь кормит взрослых и взрослые — молодь, ровесники передают пищу друг другу. Каждый бывает попеременно то кормильцем, то питаемым, то отдающим, то получающим, и кормление, передача пищи другим, представляет собой не менее насущную, а нередко даже и более настоятельную потребность, чем ее получение.

Все в термитнике действительно живут не только тем, что добывают корм себе, не только тем, что кем-нибудь питаются, кого-нибудь объедают или даже заедают насмерть, но в такой же мере и благодаря тому, что отторгают пищу от себя, отдают ее собратьям, кормят других. Здесь, чтобы жить, одинаково необходимо быть жадным, прожорливым, заглатывать добычу и в то же время отдавать средства пропитания другим, делиться кормом со старшими, ровесниками и младшими.

Обоюдная потребность кормиться и кормить, делиться и получать, питать и питаться пронизывает весь уклад жизни термитов. Это первый закон их существования. Ему в термитнике подвластны все, в том числе самые молодые, едва вылупившиеся на свет крохотные созданьица, не говоря уже о ветеранах общины — рабочих, солдатах, крылатых всех форм и категорий.

Кормом делятся все. Каждый одинаково настойчиво ищет способа покормиться и покормить, и каждый, едва получив от кого-нибудь пищу, ищет, в свою очередь, кому передать его долю. Так наиболее себялюбивая утробная сторона жизни — поглощение пищи, насыщение — получает здесь неожиданное, новое содержание. Оно не противопоставляет сытых голодным, не разъединяет добывших корм и ищущих его, но тех и других связывает и сплачивает в единую семью.

Отметим, однако, что не все братья и сестры в семье термитов одинаково обмениваются между собой кормом. Кормовой контакт — это необязательно только обмен пищей.

Любой термит, как и другие насекомые, принимает корм с помощью жвал, щупиков и всего ротового устройства и, наконец, заглатывает добытую пищу. Это происходит у всех более или менее сходно, если не одинаково. Другим же каждый термит отдает корм по-разному.

Это делается, во-первых, открыто, явно, причем тот, который сытее, широко раскрывает жвалы и, дождавшись, когда голодный введет между ними голову, отрыгивает каплю корма прямо в открытый рот. Качество такого корма зависит от того, кто и для кого его производит: молодь, растущие члены семьи получают пищу «детскую», отцы и матери — «родительскую»…

В то же время и рабочие, и солдаты, и молодь, и сформировавшиеся крылатые, и родители — короче говоря, все снабжают остальных выделениями хитина, выпотом, который слизывается с покровов тела. У термитов разного возраста и разной формы такой выпот тоже бывает разным.

Существует еще одна — третья — форма кормового контакта: один термит выделяет из брюшка каплю, а другой ее выпивает. Для того чтобы термит выделил такую каплю, его достаточно пощекотать, например, волоском кисточки. В естественных условиях конец брюшка щекочется волосками щупика. В этой капле не отбросы, а кормовая эстафета. Пищеварительный тракт одной особи не успевает полностью переварить корм, он здесь лишь частично подготовляется к последующему усвоению и потому жадно — и не раз! — поедается, аккуратно — и не раз! — передается от одного другому. Пищеварительный канал одного термита совсем короток, а пища успевает пройти длиннейший путь.

Проглоченный корм питает, следовательно, самого термита, а сверх того, превращается или в отрыжку, или в выпот, или в каплю «эстафеты», то есть в корм для других членов семьи.

Передача корма идет разными путями.

Вот встретились два рабочих термита, бежавших один другому навстречу. Оба какое-то время продолжают друг друга ощупывать усиками. Ровесники, взрослые, с брюшком, размеченным темными пятнышками, реже обмениваются кормом. Чаще один отдает другому рыжую капельку, которая выделяется из брюшка после того, как первый погладит его конец мохнатыми ротовыми щупиками. Иное дело, если встретились термиты разные: один покрупнее — старший и другой поменьше— более молодой, совсем еще белый. Старший может, широко раскрыв жвалы и охватив ими голову младшего, покормить его, может облизать его брюшко, может, наконец, оживленно двигая длинными усиками и короткими ротовыми щупиками, вызвать на конце брюшка молодого светлую каплю, которую тут же и выпьет.

Молодой же, белый термит может вести себя так только с ровесником.

Темножвалых молодых и старых солдат взрослые рабочие тоже кормят не так, как своих ровесников, не так, как всех длиннокрылых женихов и невест общины или темнотелых короткокрылых с крыловыми зачатками.

На каждого члена общины распространяется неписаный, но строго соблюдаемый табель о кормовых рангах. Каждому возрасту и сословию здесь положены свои правила, каждой фигуре — свои ходы. Из них и сплетаются в семье цепи питания. Они связывают тысячи и тысячи отдельных насекомых, создавая из них целостную семью.

В кормовую эстафету поступает разная пища. Рубашки линяющей молоди, трупы погибших членов общины тоже поедаются. От трупов остаются разве что одни головы солдат: жвалы рабочих термитов не справляются с этими литыми хитиновыми цилиндрами. Все остальное уничтожается бесследно, а если не может быть съедено, то складывается в особые ниши, откуда мусор время от времени убирается.

Когда все питательные вещества из корма извлечены, он превращается в темную вязкую каплю выделений, которая попадает в жвалы строителей и используется уже не как корм, а как крупица строительного или облицовочного материала, как цемент, как паста. Благодаря этому и поддерживается в термитнике та чистота, без которой жизнь в гнезде очень скоро стала бы невозможной.

Все ходы, все камеры и ячейки в гнезде могут быть изнутри шершавыми или гладкими, матовыми или лакированными. При всех условиях они тщательно прибраны, выметены, вылизаны. Нигде на дорогах ни пылинки, ни крошки.

Заглянем теперь еще раз в уже знакомую нам миндалевидную камеру, на дне которой беспомощно распласталась гофрированная туша родоначальницы. Снедаемая постоянным голодом и, как и равноправный с ней здесь супруг, беспрерывно побуждаемая к принятию пищи, она то и дело подает вперед свою несоразмерно крохотную на фоне чудовищного брюшка голову и вводит ее в широко раскрытые жвалы одного из рабочих термитов, отовсюду тянущихся к ней. Лихорадочно толкаясь, оттирая и оттесняя один другого, пробиваются они поближе к голове, к покорно открытому рту, в который один за другим переливают свою долю корма.

Непрерывно тянется цепочка пигмеев, спешащих принести кормовую дань ненасытной великанше. Отдав дань, они через мгновение исчезают в безликой термитной толпе, заполняющей камеру.

Что приводит сюда поток кормящих? Все та же настоятельная, как грызущий злой голод, никак иначе не утолимая потребность отдать родоначальникам семьи созревший для них, обогащенный выделениями разных внутренних желез корм.

Чем больше корма отдают рабочие термиты родительской паре, тем больше яиц откладывает самка.

Если отвести взор от крохотной головы самки, вокруг которой кишат рабочие, полураскрывшие жвалы и норовящие освободиться от обременяющего их корма, предназначенного для старейшин семьи, то подальше — по обеим сторонам огромного брюшка — можно увидеть множество термитов, которые рвутся к брюшку. Они всползают друг на друга, друг друга оттирают и отодвигают, домогаясь припасть к брюшку и слизать (или высосать) хоть капельку выпота, сочащегося сквозь прозрачную перепонку. Они облизывают и обсасывают брюшко. Они бесцеремонно теребят складки и лохмотья его покровов, прикусывают их, прокусывают, впиваются в тело.

Вся поверхность брюшка давно уже испещрена шрамами и глубокими рубцами. Их постоянно разъедают новые и новые термиты, но ничто в поведении родоначальницы не говорит о том, что эти посетители причиняют ей боль, мучения, страдания или даже просто докучают. Наоборот, похоже, царица не только спокойно предоставляет терзать себя, но даже ожидает этой пытки, нуждается в массе вгрызающихся в нее термитов. Можно подумать, она не способна без них исправно откладывать яйца.

Не прослежено, каждый ли термит, покормивший родителей отрыжкой, пользуется привилегией слизывать выпот с царского брюшка или за ним из гнезда приходят в миндалевидную камеру и рабочие, не доставляющие никакого корма родоначальникам общины.

Точно так же неясно, остаются ли рабочие термиты после того, как они добрались наконец до поверхности брюшка и слизали каплю выпота, в числе тех, что копошатся в другом конце камеры, в кучке термитов, окружающих самый конец гофрированной царской туши.

Сколько остается невыясненных вопросов, до которых у исследователей не дошли еще руки!

Слепые создания, беспрерывно ощупывая множеством трепещущих-усиков конец брюшка, суетятся вокруг него с приоткрытыми жвалами в ожидании появляющихся на свет яиц. Время от времени вместо влажно мерцающей оболочки медленно выходящего яйца здесь показывается жидкая прозрачная капелька, и тогда любой из термитов, выполняющих тут роль повивальных бабок, с лихорадочной поспешностью выпивает доставшуюся ему порцию корма. С такой же жадностью выпиваются жидкие капельки, выделяемые самцом-родоначальником.

Запомним же, что в кормовую эстафету поступают также и остатки особым образом обогащенной и сверхконцентрированной пищи, которой рабочие термиты непрерывно снабжают родителей. О том, какое важное значение имеют для жизни семьи эти крохотные капельки (или, может быть, даже не все они целиком, а только растворенная в них примесь каких-то специальных выделений), мы узнаем позже.

Но внимательный читатель уже заметил, наверное, что как бы ни был запутан табель о кормовых рангах в семье термитов, здесь корм добывается для всех, в конце концов, только взрослыми рабочими.

Стаза рабочих термитов — это не только рот всей семьи, но и ее общее брюхо. Именно в них основание, фундамент и опора всей пирамиды, начало цепи, в которой до сих пор здесь перебирались только последние, конечные звенья.

Пора внимательнее разобраться в вопросе о том, чем питаются взрослые рабочие термиты, и таким образом выяснить, за счет чего живет, из чего себя строит семья термитов. Откуда черпает она свои силы, что представляет собой исходный корм всей общины?

Почти все термиты, зарегистрированные учеными, питаются, как правило, только различными порождениями растительного мира. Для одних кормов служит живая, для других — мертвая растительная масса, не измененная, сухая, или, наоборот, прелая, гнилая. Существуют термиты, многими своими чертами и складом жизни напоминающие бразильских муравьев-листорезов Атта. Есть и подобные муравьям-жнецам термиты, собирающие в свои гнезда ими же срезанные и очищенные от шелухи и оболочек семена злаков, измельченные, превращенные в сухую сечку стебли трав. Есть термиты, питающиеся одними лишайниками.

При этом из всего разнообразия питательных веществ, которые мир растений поставляет животным вообще и насекомым в частности, термиты избрали для себя не богатые жирами, белком, крахмалом или сахаром сочные и сладкие плоды, не нежные молодые побеги или зеленую листву, не сытные корневища или клубни — короче говоря, не те части растений, которые служат лакомым и жизнетворным кормом для всех растительноядных видов. Наоборот, кормом для термитов стало вещество, в котором ни одно из животных да почти и ни одно из насекомых не находит для себя ничего сколько-нибудь привлекательного и заманчивого.

Термиты питаются древесиной, точнее, клетчаткой, или, что то же, целлюлозой, то есть углеводами, из которых состоят оболочки клеток. Целлюлоза составляет обычно свыше половины веса древесины. Химическая устойчивость этого самого распространенного в природе органического вещества превосходит устойчивость всех производимых растительным миром соединений.

Если не говорить о минералах, целлюлоза — наименее съедобный продукт на свете.

Но именно этот несъедобный продукт и стал основным в питании термитов.

Целлюлоза образует скелет растений, который, подобно скелету животных, дольше всех тканей сопротивляется разрушительному действию времени и условий.

Давно истлел труп, но вымытые дождем и высушенные солнцем голые кости все еще белеют… Точно так же, пусть давно рухнул наземь ствол дерева, пусть насквозь истлел и перегнил, пусть стал совсем трухлявым, хрупким, он долго еще может сохранять и свою внешнюю форму, и внутреннее строение. Его поддерживает целлюлоза, из которой построен скелет растения.

Этот скелет и уничтожают термиты.

Они выедают, истачивают, опустошают изнутри опору растения, его арматуру.

Некоторые поедают, правда, и корма животного происхождения — кожу, шерсть, хитиновые части и целые трупы насекомых, помет зверей и птиц, — но подавляющее большинство питается именно древесиной. Из других насекомых ею кормятся, например, жуки-короеды, но пищу каждого вида составляет обычно древесина только определенных пород, термиты же чаще всего справляются с самыми разными, по сути дела чуть ли не со всеми.

Некоторые обращают себе на пропитание даже древесину Гваякум санитум — непревзойденную по твердости породу, произрастающую на острове Гаити.

Можно подумать, что конкуренты в жизненной борьбе оттеснили термитов от всех более питательных, более богатых и лучше усваиваемых кормов, оставили им практически никому не нужную, никем не потребляемую клетчатку — не просто постную и малосытную, а совсем несъедобную, почти никчемную.

И термиты отступили, перешли на совершенно бросовый корм.

Казалось бы, какое страшное, какое губительное поражение!

Однако вот уже ни следа, ни памяти не осталось от всех тех растительноядных видов, которые в свое время нанесли термитам это поражение в состязании за место под солнцем, а термиты по-прежнему живы. Правда, они завоевали для своих потомков место под солнцем так, что свет солнца для них погас, а животворная энергия его лучей стала доходить до них связанной и законсервированной в таком сложном и косном соединении, как целлюлоза, клетчатка.

Это было отступление, но именно оно и вооружило термитов неоценимым преимуществом, стало их успехом и торжеством.

Проиграв в качестве корма, они выиграли в количестве, приспособились к корму, который природа давно уже производит в изобилии.

Потребление корма, за который ни с кем не приходится состязаться и который имеется везде, где хоть что-нибудь произрастает, отчасти объясняет, к слову сказать, почему великолепные крылья молодых самок и самцов могли стать столь несовершенным, столь неудовлетворительным средством полета этих насекомых.

Но с этим обстоятельством связаны и еще более важные последствия.

Натуралисты давно подметили, что многие насекомые заодно с рядом грибов, живущих на древесине, ускоряют распад и разложение даже самых мощных деревьев в самых дремучих лесах.

Английский ученый В. Кирби еще на рубеже XVIII и XIX веков, свыше полутораста лет назад, писал: «Одни насекомые питаются доброкачественной древесиной, другие — начавшей разлагаться, но в результате совокупная деятельность всех приводит к одному концу — вся масса дерева снова превращается в прах, становится такой же размельченной трухой, как и земля, давшая жизнь дереву. Какой же великой силой являются насекомые, которых мы часто и не видим или которым не придаем серьезного значения!»

Если Кирби в чем-нибудь здесь ошибался, то лишь в одном: подобно тому как цветущий город, увиденный легендарным эль Хидром на месте пустыни, был еще многолюднее и прекраснее того, что он видел здесь когда-то впервые, древесина, превращенная насекомыми в труху, представляет собой массу не столь же, а еще более богатую, еще более плодородную, чем та, что дала когда-то жизнь дереву.

Это можно сказать и о клетчатке, переработанной термитами.

Во многих тропических странах перемолотая масса термитников не зря считается лучшим удобрением полей и используется под самые требовательные культуры. Это удобрение создано из клетчатки.

Как тут не вспомнить замечание Кирби о великой силе насекомых, которых мы часто не видим или которым не придаем значения!

Наряду с видами, ускоряющими кончину больных и уничтожение погибших деревьев, многие термиты обрекают на смерть и деревья здоровые. Они подтачивают, выгрызают изнутри их опору, ускоряют их падение. Мертвые стволы целую вечность лежали бы на земле, хороня в себе вырванные из жизни питательные вещества.

Но вот к стволу пробираются новые фуражиры термитников. Они оживляют этот омертвленный запас пищи.

Медленно размножающиеся, медленно перемещающиеся, медленно перерабатывающие корм, термиты тем не менее подвигают вперед естественный круговорот веществ на планете. Они вновь превращают клетчатку в звено тех бесконечных цепей питания, которые приводят в движение весь органический мир. Одновременно они истачивают сетью своих ходов верхние слои грунта и открывают сюда доступ воздуху, они накапливают здесь азот, фосфор и калий, они рассеивают очаги жизни многих микробов.

Почему же, участвуя в общем движении, сами они так медлительны и косны?

Постоянство корма, наименее подверженного изменяющему воздействию окружающих условий, — вот что и сегодня позволяет термитам жить тем же, чем они издавна живут, сдается, там же, где они постоянно жили, и так же, как они жили всегда.

Чтобы понять, как это стало возможно, надо проследить, откуда и как добывают термиты корм, как доставляют его в гнездо, как подготовляют к усвоению. Подробнее речь об этом пойдет в дальнейших главах, где, между прочим, рассматривается и вопрос о том, почему термитам, не имевшим конкурентов в потреблении древесины и располагавшим неисчерпаемыми запасами корма, пришлось все же отступить в исторической борьбе видов за место под солнцем.

ОТСТУПИВШИЕ В ПОДЗЕМЕЛЬЕ

В ПРЕДЫДУЩИХ главах не раз повторялось, что мертвая и каменно-немая глыба гнезда наглухо облицована извне серым цементом или рыжеватой спекшейся глиной. Сейчас пришло время сказать о том, как эта безжизненная глыба оживает и образует длинные-предлинные отпрыски.

Все начинается с того, что у подножия термитника выгрызаются изнутри узкие ходы, подобные тем, что здесь возникают в пору роения. Но для вылета крылатых покрывается отверстиями гнездовой купол, причем густо, как крышка столовой солонки или распылитель садовой лейки, а сейчас ходы строятся вокруг купола и их совсем немного, и ни из одного не выбегают ни крылатые, ни солдаты, ни рабочие.

Каждый ход, еле успев наметиться, медленно превращается в тонкий земляной шнур, и он постепенно растет, вытягивается и удлиняется, все дальше уходя от гнезда. Шнур полностью лежит на земле, кое-где безукоризненно прямой, но чаще кривой и ветвящийся. Когда их растет сразу несколько, все могут быть направлены в одну или, наоборот, в разные стороны.

Рассказ о строительстве и назначении земляных шнуров вынуждает нас вновь вернуться к рассмотрению некоторых вопросов, уже затрагивавшихся в этой повести.

Так, мы уже говорили о великолепных на вид, но весьма несовершенных в аэродинамическом отношении крыльях, которые разрешают считать, что когда-то в прошлом — не будем строить догадок о том, как давно это могло быть, — термиты по-настоящему летали. Судя по следам глаз на головах слепых рабочих, термиты в прошлом обладали зрением. Должно быть, когда-то они вели наземный образ жизни.

Теперь, под защитой внешнего панциря, в постоянной тесноте и сплошном мраке подземелья, органы полета и зрения превратились для обитателей термитников в излишнюю роскошь, в обузу. А ненужные органы, как известно, в конце концов отмирают. Так произошло и здесь. Крылья начисто утрачены рабочими и солдатами, почти совсем отмерли у короткокрылых запасных самок и самцов. От глаз на головах рабочих остались одни, чаще всего совсем уже не годные для зрительных восприятий, черные точки. Слепорожденные рабочие остаются на всю жизнь слепыми. Зрение, и то весьма слабое, сохранилось у одних лишь крылатых, причем длиннокрылым оно если еще и требуется, то только раз в жизни, в час, когда они покидают гнездо для брачного полета.

Солдаты не у всех термитов совсем слепы. Их глаза часто отличают свет от тьмы, и это помогает им нести оборонную службу, указывая место, где поврежден купол: свет, проникающий в темное подземелье извне, зовет и привлекает к себе защитников общины. Первыми стягиваются они в угрожаемый участок и занимают здесь круговую оборону, никому не позволяя даже усики ввести в пролом. Сильные их челюсти мертвой хваткой вцепляются во всякого, кто осмелится сунуться в термитник.

Многое говорит о том, что в далеком прошлом какие-то — не будем опять же гадать, какие именно, — перемены в жизненных условиях сделали для термитов невыносимым существование под открытым небом, и они отступили.

Наглядный след этого события мы можем и сегодня видеть в зарывающейся в землю, основывающей зародышевую камеру парочке. Она въявь напоминает, как предки современных термитов вынуждены оказались когда-то сдаться, как они ушли, зарылись в глубь почвы, покинули ее поверхность.

О том же, насколько невыносимой стала для термитов перемена, происшедшая в наземных условиях, сегодня говорит строительство тех земляных шнуров, о которых мы и ведем сейчас речь.

Песчинку за песчинкой, крупицу за крупицей, каплю за каплей подносят рабочие из глубины гнезда. Они подклеивают, вмазывают, впечатывают этот строительный материал, укладывают вокруг открытого прохода, наращивают его на края. Постепенно образуется узкий трубчатый коридор, наглухо закрытый сверху и с боков. Трубка лежит на земле несколько более широкая в истоке, и острый конец ее со временем уходит все дальше.

Каждый строитель, бегущий внутри трубки из гнезда, пробивается к ее концу, расталкивает при этом солдат, которые, не смыкая темных зубчатых жвал, дежурят здесь.

Подобные земляные шнуры-туннели сооружаются термитами, избегающими солнечного света, как дороги к источникам питания. По этим путям семья может и в жаркую пору доставлять корм в гнездо. Разведывательные ходы узки и тесны. Если найден богатый источник корма, туннель быстро расширяется.

В Туркмении термиты могут выходить для сбора корма на поверхность почвы только в тихую, безветренную погоду утром, вечером, по ночам. Однако и здесь термиты строят иногда крытые дороги к местам, где заготовляется корм.

Такие дороги мы и видели на Гяурской равнине вокруг куполов на земле, покрытой землисто-серыми лепными узорами, в которых воспроизведены очертания растительных метелок, колосьев, стебельков. Тонкой земляной коркой одеты лежащие на земле остатки тех растений-эфемеров, что ранней весной на короткий срок оживляют мертвый лик пустыни.

Во время фуражировочных вылазок за пределы гнезда термиты подрезают растения и, когда стебель падает, одевают его в футляр, склеенный из комочков грунта. Внутри этих шнуров-футляров фуражиры добираются из гнезда до корма и, скрытые от солнца земляной коркой, принимаются перекусывать тонкие, перепиливать толстые, пересушенные стебельки и колоски, расщипывать и измельчать листовые пластинки, превращая их в сечку.

Термиты действуют жвалами, как ножницами и пилой-ножовкой. Они вовсю используют при этом необычайную подвижность своей головы, которая вращается вокруг продольной оси градусов на триста. Если внимательно последить за фуражиром, можно видеть, как измельчаются стебли, листовые пластинки, колосья. По тем же шнурам-туннелям заготовленный корм уносится к гнезду.

Теперь жвалы используются как щипцы, тиски, грейферы.

Операция «заготовка корма», описываемая здесь, включает последовательно разведку — обнаружение мест, богатых кормом, и прокладку к этим угодьям наземных туннелей — крытых путей сообщения, ведущих к живому дереву или мертвой древесине.

Анакантотермес, обитающие в Гяурской равнине, питаются сухими стеблями, сеном. Фуражиры, выстроив полый земляной шнур, пробираются в нем из гнезда к участку, здесь находят сломанные ветром стебли, которые солнце высушило на раскаленной земле; каждый такой стебелек прячется в светонепроницаемый футляр, соединяющийся с крытым коридором, ведущим к термитнику; по этим коридорам — они могут тянуться на десятки метров от гнезда — на промысел выходят термиты-стеблерубы, пилильщики колосков, термиты, щиплющие траву, обрушивающие семянки, наконец, грузчики, кормоносы, волочильщики сена… Когда погода благоприятствует этому, фуражиры могут заготовлять корм и под открытым небом. В конце концов, заготовленный корм оказывается сложенным в подземные хранилища, где он месяцами лежит не портясь.

Земляные футляры, под защитой которых термиты заготовляют пищу, необязательно одевают только высохшие на солнце стебельки трав, колосья, плоды, листья, необязательно стелются по земле. Ровным слоем корки, склеенной из строительной пасты и грунта, термиты могут покрывать также и толстые стебли трав, и побеги кустарника, и, наконец, даже целые стволы живых деревьев, когда самый верхний слой коры отмирает и становится пригоден в пищу. Такой пленкой часто одеваются, причем на изрядную высоту, высохшие и обветрившиеся снаружи стволы сухих деревьев. Телефонные и телеграфные столбы, деревянные мачты электропередач во многих районах Средней Азии каждую весну покрываются от земли чуть ли не до самого верха сплошной земляной коркой. Эта штукатурка, скрывая фуражиров от жарких солнечных лучей, позволяет им под защитой светонепроницаемых навесов круглосуточно грызть, точить и переправлять в гнездо древесину.

И это совершается силами не одного насекомого или парочки их, которые из поколения в поколение передают от отцов детям свое природное, врожденное умение.

Здесь все сложнее, загадочнее. Здесь, как и у пчел и муравьев, отцы и матери не участвуют ни в заготовке корма, ни в строительстве гнезда, ни в его защите, ни в выкормке молоди. Эти обязанности лежат на рабочих и солдатах, составляющих большинство членов семьи, и — подчеркиваем это — бесплодных; они никакого потомства не оставляют и, казалось бы, ничего не могут завещать последующим поколениям.

От такой головоломки не отмахнуться никакими ссылками на слепоту и мудрость врожденных инстинктов. Кроме того, ведь в сооружении ведущих к корму наземных туннелей и футляров, как и в сооружении всего гнезда, участвуют тысячи — слепых! — насекомых. И все действуют согласованно, в нужный срок, в нужном направлении.

Как же возникают, на чем основаны слаженность и связанность, преемственность их действий, разделение производимых операций во времени и пространстве? Ответы на эти вопросы, какими бы неожиданными иногда ни оказывались они, становятся все более ясными и все более точными.

Фуражиры, добытчики пропитания, в поисках корма проникают иногда и в крытые сооружения. Однако и здесь они действуют как под открытым небом: если на их прокладываемом внутри дерева пути встречаются непрогрызаемые (металл, камень) преграды, то их обходят, сооружая крытые галереи. Такие обводные шнуры дотягиваются до того места, где строители снова вгрызаются в дерево. Получив доступ в свою стихию, они дальше двигаются, по-прежнему не обнаруживая себя. Древесина выедается изнутри до предела, но не совсем, а лишь так, чтобы она не разрушилась, не рассыпалась, продолжала сохранять форму. Считается, что щупики фуражиров каким-то образом воспринимают состояние волокон древесины: перенапряженных волокон термиты не разрушают. Поэтому-то по внешним приметам часто совсем нельзя распознать дерево, даже сильно источенное внутри термитами.

По скрытым ходам, выедаемым в деревянных каркасах стен, термиты могут проникать в остов строений и здесь выводить свои галереи иногда и на потолки. Сначала они подклеивают их кверху, а далее где-нибудь повернут ось сооружения под прямым углом вниз, так что тонкие, постоянно удлиняющиеся земляные трубки свисают в пустоту. Поэту такие трубки покажутся, конечно, фантастическими сталактитами, а брюзге — обрывками грязных шнуров.

Любой шнур-сталактит какое-то время продолжает расти, удлиняться, а когда термиты забросят сооружение, оно останется висеть недостроенной дорогой, ведущей в никуда…

В тропических странах галереи термитов встречаются чуть ли не на каждом шагу. Но эти земляные шнуры на земле, почвенные трубки на почве, естественно, не слишком бросаются в глаза и часто остаются незамеченными, хотя многие ученые, в том числе такой авторитет, как профессор К. Эшерих, признают сооружение их одним из самых удивительных явлений в этом удивительном мире.

Некоторые термиты не всегда избегают света и наземного воздуха, способны передвигаться на открытом воздухе и под открытым небом. Эти зрячие термиты-странники, совершающие в тропических джунглях даже дневные вылазки, изучены пока очень плохо. О них написано достаточно много неправдоподобного и непроверенного. Бесспорно, впрочем, что, отправляясь заготовлять корм, они движутся длинными колоннами, причем вместе с ними с трудом идут и солдаты, неся на весу свою тяжелую голову. Такие же солдаты бегут, кроме того, сплошными цепями, окаймляя колонны с обеих сторон. Шествия этих кочевых колонн продолжаются подолгу: средняя скорость их продвижения составляет около метра в минуту, свыше полусотни метров в час.

Такие термиты не строят никаких обводных туннелей, никаких крытых дорог, они покидают гнездо только по ночам, когда и пробираются к месту, где заготовляется корм. Отсюда — встречным потоком — они возвращаются с обрезками листьев или соломистой сечкой в жвалах. Это и есть их добыча. Груз доставляется до самого гнезда и сбрасывается наземь около входных отверстий. Разгрузившиеся носильщики вновь бегут по протоптанным ими дорогам. А между тем груды корма, сваленного у входов в гнездо, понемногу начинают таять: другие термиты, тоже под присмотром и охраной солдат, перетаскивают их отсюда вниз.

Сходным образом действуют термиты — собиратели слоевцовых растений-водорослей, а также лишайников, растущих в тропических лесах. Наземные походы совершаются то ежедневно, то с перерывами в несколько дней. Многие виды предпочитают для них все же сумерки и ночное время.

После захода солнца, а в пасмурную пору и раньше колонны Эутермес моноцерос выходят под охраной солдат. Они движутся к дереву, заранее облюбованному разведкой. Какая-нибудь кокосовая пальма с лишайником, густо покрывающим ствол дерева, — богатейшее пастбище для этого термита.

Рабочие взбираются по стволу иногда довольно высоко и, рассыпавшись по лишайнику, принимаются пилить жвалами его серые пластинки. Всю ночь стягиваются к гнезду вереницы термитов с заготовленным кормом, а незадолго до рассвета последние груженые фуражиры возвращаются домой и остаются здесь до следующего рейса.

Описавший эти марши натуралист Бюньон утверждает, что солдаты не сопровождают колонну, а стоят на месте, образуя вдоль движущихся колонн живой коридор, и непрерывно поводят в воздухе усиками-антеннами. Бюньону удалось сделать несколько снимков разных участков колонны, и он высчитал, что на один погонный метр приходится от восьмисот до двух тысяч термитов-рабочих, тогда как в цепях охраны стоит от ста до полутораста солдат на метр. Впрочем, плотность цепей неодинакова: в одних местах солдаты стоят редко, в других — часто.

Вытянувшиеся по земле, как змеи, ощетинившиеся жвалами солдат, черные ленты колонн имеют иногда по двадцать— тридцать метров в длину и до трех-четырех сантиметров в ширину. По подсчетам Бюньона, в среднем за ночь в одной вылазке за кормом участвует примерно тысяч триста фуражиров.

Термиты, которые выходят под открытое небо, одеты в значительно более грубый хитин, чем постоянные обитатели подземелья. У многих хитин, одевающий брюшко рабочих и солдат, не только грубее, плотнее, но отличается и по цвету: темнее. Темноокрашенное насекомое менее заметно на поверхности почвы и потому лучше защищено от нападения всевозможных термитоядных тварей…

Однако мы еще не проследили до конца весь ход операции «заготовка корма». Рассказ прервался на том, что корм доставлен к гнезду и перетаскивается под землю.

Теперь уточним и напомним, что в глубь термитника сносится еще не готовый корм, а только то кормовое сырье, из которого должны быть извлечены питающие термитов вещества, скрытые (об этом уже говорилось) в чуть ли не всем живым отвергаемой, несъедобной и непитательной клетчатке.

Несколько термитов Термопсис и Ретикулитермес в искусственных гнездах получали в корм воду и мелкие обрезки ватманской бумаги, представляющей собой чистую, без каких бы то ни было примесей клетчатку. Полтора года — восемнадцать месяцев — продолжался опыт. И за это время вес подопытных семей увеличился в сорок раз. Не получая в пищу ничего, кроме клетчатки, семьи термитов явно процветали. Все необходимое для жизни они добывали из сверхпостной для других животных клетчатки.

Как это возможно? Во-первых, надо сказать, что в пред-желудке термитов имеется хорошо развитый жевательный аппарат из твердых пластинок и связанной с ними сильной мускулатуры. Здесь перетираются крупные частицы древесины, так что в желудок поступает только хорошо измельченная кашица.

Но это не все. Это только начало.

Если острой и тонкой иглой осторожно вскрыть под микроскопом-бинокуляром брюшко взрослого рабочего термита (но только взрослого и только рабочего, который и является, как мы уже знаем, кормильцем всей общины), то сразу бросается в глаза, что отростки кишки у него необычно развиты. У крылатых таких отростков вовсе нет, у молодых рабочих они еще невелики и, главное, пусты. У взрослых же рабочих все отростки— ампулы — плотно набиты измельченной клетчаткой и населены целым живым миром простейших одноклеточных растительных и животных организмов.

Здесь обнаружено свыше полусотни родов, свыше двухсот видов, относящихся к нескольким семействам: бактерии, спирохеты, жгутиконосцы, ресничные, инфузории. Колонии отдельных форм бурно разрастаются на клетчатке в ампулах кишечника, образуют заметные скопления.

Именно в этих ампулах-карманах (это как бы бродильные чаны) и при посредстве именно этих колоний одноклеточных (это как бы бродильная закваска) и совершается превращение несъедобной и постной клетчатки в корм термитов.

Когда в опыте с Термопсис и Ретикулитермес, о котором мы начали рассказывать, термитов в нескольких гнездах какое-то время выдерживали при температуре большей, чем предельная для гнезда (в гнезде не бывает выше 30, здесь она доводилась до 35–36 градусов), то все обитатели ампул кишечника отмирали. Когда же кишечные ампулы-карманы термита необитаемы, то он не жилец на свете: сколько бы этому термиту ни скармливали чистой ватманской бумаги, он все равно скоро погибнет от голода.

То же получилось и после «купания» термитов в кислородной атмосфере. В обычном воздухе кислород составляет пятую часть объема. Если же предоставить термитам среду, содержащую кислорода 95–98 процентов, да еще увеличить давление до трех — трех с половиной атмосфер, то бактерии, инфузории и жгутиконосцы, населяющие ампулы кишечника рабочих термитов, начинают вскоре погибать.

«Выкупанных» в кислороде рабочих термитов нельзя кормить одной ватманской бумагой, так как в этом случае они обречены на голодную смерть. Однако стоит тех же самых рабочих подкормить раз-другой обычной древесиной, и они опять способны довольствоваться только ватманской бумагой…

Все объясняется более или менее просто. Крупица древесины, принятая термитом через ротовое отверстие, проходит тонкую бесцветную трубку пищевода, попадает в зобик, пред-желудок, где она дополнительно измельчается, и затем в желудок, где она увлажняется пищеварительными соками и выделениями железистых стенок. Наконец, корм оказывается в одном из тех отростков ампул или карманов кишки, о которых уже сказано, что они заполняют собой большую часть брюшной полости. Это почти конец пути, который каждая проглоченная крупица проделывает в теле взрослого рабочего термита. Теперь крупице остается только пройти выводную прямую кишку. Но именно здесь, можно сказать — на пороге черного хода, целлюлоза дольше всего задерживается.

Замечательную страницу истории исследований живой природы составили опыты, распутавшие тугой клубок загадок, связанных с целлюлозным питанием термитов. Эти опыты потребовали нескольких лет работы.

Сначала исследователи подобрали безвредные для насекомых способы, убивающие флору и фауну их кишечника и очищающие стерилизованные ампулы от всякого населения, затем стали заселять кишечник термитов то одним, то другим видом одноклеточных. Когда эти приемы были освоены, исследователи проделали несчетное число опытов, чтобы узнать, как действует тот или иной вид простейших. В конце концов выяснилось, что клетчатку расщепляют даже не сами по себе обитатели ампул в термитах, а бактерии, живущие в инфузориях. Мы не говорим уже о том, что в кишечном тракте термитов обнаружены также бактерии, способные непосредственно связывать азот воздуха и переводить его в сложные соединения, которые могут усваиваться организмом термита как пища.

В довершение всего выяснилось, что, когда бактерии расщепляют клетчатку, обязательно выделяется какое-то количество воды, без которой термиты не могут жить. Получилось, что древесина может не только кормить, но и поить.

Так в семье термитов открылись вторые, скрытые цепи питания. Первые, явные (об этом мы уже знаем), связывают массу особей, обменивающихся кормом. Вторые, невидимые, связывают каждого взрослого рабочего термита с легионами простейших живых существ, населяющих карманы его кишечника.

Набивая брюшко, термит доставляет клетчатку обитателям ампул кишечника, а живущие в таких сожителях бактерии расщепляют клетчатку и превращают ее в усваиваемые вещества. Большую часть их поедает само население карманов, но при этом не в обиде и термит, в котором они обитают. Это и его углеводный корм. Разумеется, он не может жить совсем без белковой пищи. Ее поставляют отмирающие в смене поколений обитатели ампулы, а часть белка термиты получают также от обитающих в их кишечном тракте бактерий, усваивающих азот воздуха.

В конце концов, если обобщить всю открывшуюся исследователям картину, окажется, что жизнь семьи, с ее массой перемещающихся и по-разному связанных между собой насекомых, вырастает из жизни бактерий, населяющих кишечник особи. Отсюда вся в целом система и снабжается энергией, извлекаемой из клетчатки. Здесь микромир живого изнутри питает взрослых рабочих термитов, а они приводят в движение большой мир семьи, все возрасты и формы.

Но с питанием семьи многих термитов тесно связаны также и грибные растения. Виды простейших, став кормильцем и опорой термитов в их борьбе за существование, получили для себя и защиту, и кров, и пищу в карманах кишечников рабочих термитов. Точно так же кров, пищу и защиту для себя в нишах и камерах термитника получила грибная флора. Она тоже стала для многих термитов кормильцем и опорой семьи.

Вернемся еще раз к тому месту, где рассказывалось, как термиты стаскивают к входам в гнездо кучи древесной или соломенной сечки, сена или листовой крошки. Впоследствии эта масса доставляется в глубь термитника и складывается в камеры-ниши внутри гнезда. Иногда камеры совсем невелики, размером с орех, но бывают величиной и с детскую голову, то округлые, то плоские, то яйцевидные или сливовидные, а нередко и вовсе неправильной формы. Рабочие забивают их сильно измельченной свежей стружкой и сечкой. Как раз сюда они и сносят несъедобные отбросы, мусор со всего гнезда, обильно удобряя сложенную массу. Термиты засевают ее нитями тела гриба — гифами, которые буйно разрастаются, превращая гнездовые полости в грибные сады.

В опустевших, вымерших гнездах грибы даже из самых глубоких камер могут прорастать, образуя мясистую хрупкую стрелку. Увенчанная плотным коническим чехлом, она обнаруживает удивительную силу роста и способна пронзить не только рыхлую толщу, но и сверхплотную оболочку гнезда. Выбившись на поверхность термитника, стрелка замедляет рост, и одевающий ее чехол разрастается, образуя под открытым небом обычную грибную шляпку.

Такой шляпный гриб нисколько не похож на подземные грибные образования, именуемые то грибными коржами, то грибными губками или грибными сотами термитов.

Очень долго считалось совсем невероятным и невозможным, чтобы именно из рыхлой массы грибных садов в термитниках вырастали те поднимающиеся на прочных ножках шляпные грибы, которые иногда появляются на куполах. Но из спор, созревших вне гнезда под грибной шляпкой, в гнезде вырастали именно «пещерные» образования — сады термитников. После этого всякие сомнения насчет того, как образуются шляпные грибы на куполах, пришлось оставить. Видимо, крохотные грибные тела в подземельях представляют собой что-то вроде молодой, «юношеской» формы больших шляпных грибов.

Пока в гнезде течет нормальная жизнь, рабочие термиты и особенно малютки — молодь — беспрерывно копошатся среди нитей, прощупывают верхушки грибницы. Поэтому-то стрелки не прорастают, а в грибнице образуются поедаемые молодью грибные тела.

Взрослые рабочие термиты и солдаты самим грибом не питаются. При вскрытиях в термитах никогда не находили гриб, а только деревянистую или соломистую массу, на которой гриб произрастает. Другое дело родоначальники семьи: царица и царь. В их кишечнике древесины никогда не бывает, но остатки гриба — нити мицелия, конидии — находятся очень часто. Если на кончике иглы поднести ко рту яйцекладущей самки кусочек грибного тела, то самка тут же принимается его поедать.

Остатки гриба часто обнаруживаются также и в кишечнике наиболее молодых термитов.

Подведем теперь наиболее важные итоги. Значит, у многих видов старейшины — родоначальники семьи — и ее подрастающий молодняк поедают гриб, вырастающий в садах термитников, а полновозрастные рабочие питаются не грибом, а той массой, на которой гриб растет. Это не просто деревянистые и соломистые частицы, они уже подверглись воздействию корневых выделений гриба, которые разрушают самое прочное вещество древесины — лигнин, превращают ее в целлюлозу. Окраска разными красителями показывает, что в старых участках грибного сада лигнин полностью разрушен.

Следовательно, компост под грибными садами несет двойную службу: в нем измельченная растительная масса созревает, превращаясь в корм для рабочих, а из этой массы вырастают грибница и грибные тела — корм для молоди и для родительской пары.

Грибные сады не без основания называют также грибными губками; компостная масса, пронизанная несчетным числом разноформенных больших и меньших пустот, представляет собой густое скопление тонкостенных клеточек. Они обильно поглощают из воздуха влагу. И на сыром морском побережье, и в самых сухих пустынях Центральной Африки грибные губки в гнездах термитов одинаково покрыты каплями подземной росы.

Как и влага, возникающая при расщеплении клетчатки, влага конденсированных паров воздуха тоже составляет источник водоснабжения гнезда и самих термитов. Это источники важные, но не единственные. Об остальных будет случай сказать дальше.

Согреваемые брожением компоста и одновременно увлажняемые парами воздуха, камеры с грибными садами служат для термитников как бы и органом питания, и органом кондиционирования, выравнивания температуры и влажности в гнезде.

Вопрос о том, какое значение для жизни почвенных насекомых имеет влажность окружающей их атмосферы, глубоко проанализирован выдающимся знатоком биологии животных, обитающих в почве, советским зоологом М. С. Гиляровым. Показав, что почва заселена всевозможной живностью едва ли не плотнее, чем какая-либо иная среда, он объяснил, с чем это связано: почва создает для всего живого защиту от высыхания. «В отношении угрозы гибели от высыхания, от потери влаги, организмы, обитающие в почве, находятся в более благоприятных условиях, чем живущие открыто. Благодаря меньшей потере влаги в почве в сравнении с открытой атмосферой многие открыто живущие насекомые с целью защиты от высыхания уходят в сухой период года или в сухое время дня в почву. Многие насекомые в зависимости от влажности атмосферы воздуха переходят к обитанию в почве».

М. С. Гилярову удалось, между прочим, очень убедительно показать, как всякая полость, всякая норка, занятая отдельным одиночно живущим почвенным насекомым, насыщается влажными испарениями, окутывающими его тело, как в этой влажной воздушной колыбели протекает развитие личинки, куколки или совершенного насекомого имаго.

Все гнездо термитов в целом и представляет собой подобие такой воздушной колыбели; в то же время здесь имеются еще и особые колыбели для молоди. Именно на поверхности грибных садов или рядом с ними расположены в гнезде склады яиц и камеры с самыми молодыми, только что вылупившимися на свет термитами. Эти нежные и наиболее подверженные внешним влияниям молодые существа лучше всего развиваются в зоне грибниц. Грибные камеры даже и называются во многих сочинениях детскими садами термитников.

Микроклимат грибного сада, по-видимому, действительно обладает какими-то особыми свойствами. Не случайно все грибы, произрастающие в термитнике, как правило, только здесь и могут существовать.

Вместе с грибами в термитниках находят свою родную стихию и нигде более не обитающие и только здесь сохранившиеся насекомые, пауки, клещи. Все это так называемые термитофилы — свита семьи термитов, ее «гости», «нахлебники», приживалы, паразиты.

Живые памятники, реликты минувших эпох не случайно привязаны к климату термитника и его грибных садов-детских. Их нет больше нигде, точно так же, как нигде на Земле больше не встречаются создания, населяющие ампулы кишечника рабочих термитов. В их особенностях, как и в чертах строения и поведения самих термитов, проскальзывает отражение, звучит отголосок каких-то очень древних условий. О них говорят все невообразимо странные инстинкты заготовки корма, реакция разных каст на свет вообще и на отдельные участки солнечного спектра в частности (особенно реакция на ультрафиолетовый свет). О них говорят никчемные в подземельях и столь малопригодные для полетов четыре крыла молодых самок и самцов, О них говорит, наконец, богатый углекислотой и насыщенный влагой воздух термитника. Через эти следы, родимые пятна и отзвуки прошлого, и раскрываются сегодня условия, отмечавшие зарю истории, время рождения термитов.

Пусть фантасты мечтают о том, чтобы сверхмощными и в то же время тончайшими фотохимическими средствами вызвать на свет и прочитать зрительные восприятия, запечатленные на сетчатке глаз доисторических насекомых!

Какая красивая мечта… По-новому использовать все палеонтологические находки насекомых, минерализованных в пластах известняка-травертина, или окаменевших в торфе болот или в слое вулканической пыли, или когда-то залитых смолой хвойных деревьев, а ныне выбрасываемых морем в обломках прозрачного янтаря. Через фасетчатые глаза и простые глазки этих существ, живших в силуре, девоне или карбоне, заглянуть в прошлое. Своими глазами увидеть сегодня то, что десятки миллионов лет назад отражалось в последний миг жизни на зрительных — ретинальных — клетках сетчатки.

И почему же ограничиться переводом на фотопленку и фотобумагу изображений, миллионы лет ожидающих проявления? Почему не воскресить и воспринятый усиками ископаемых насекомых аромат палеолеса? Почему не разбудить застывшие в слуховых органах отражения последних сигналов— голос леса, еще не нарушенный ни щебетом пернатых, ни ревом и воем четвероногих?

Так выглядит черновая заявка на создание новой машины времени. Теперь, когда наука уже осуществила первые беспримерно смелые полеты в космос, в будущее, фантазия устремляется и в новом направлении, прощупывая возможность путешествий также в необратимое прошлое, отдаленное от нас еще больше, чем звезды самых далеких галактик.

Но это фантазия.

А ведь для того чтобы воскресить многие детали картин доисторического прошлого, уже необязательно дожидаться, когда можно будет проявлять их по отражению, застывшему в мертвом. И ныне живое может тоже приоткрыть завесы, скрывающие тайны минувшего.

Вот современные сине-зеленые водоросли. С них началась на Земле растительная жизнь, а в них по сию пору, кроме хлорофилла, встречающегося во всех зеленых растениях, содержатся также вещества, позволяющие использовать почти всю видимую часть спектра, что и дает им возможность благоденствовать даже там, где совсем мало света. Разве это не отголосок древних световых условий, когда только небольшая часть солнечных лучей доходила до Земли, одевавшейся в свое первое, тогда еще сине-зеленое, убранство?

Вот современные папоротники — выродившиеся и измельчавшие потомки могучих великанов, покрывавших когда-то сушу. Они не выносят яркого света. Им достаточно одной десятой, одной двадцатой, даже одной тридцатой доли того количества света, которое могут ныне приносить лучи солнца.

Папоротники лишь немногим старше термитов. Им невозможно было отступить в подземелье, они стали тенелюбами, ушли с освещенных мест в тень, но и здесь продолжают вырождаться, мельчают.

И термиты… Их непригодные, во всяком случае, весьма несовершенные крылья давали лучший аэродинамический эффект при другой плотности или вязкости воздуха. Влажный, богатый парами воды, более плотный и вязкий воздух, подобно фильтру, пропускал сквозь себя лучи солнца, умерял их жар, снижал яркость света…

Пора по-новому взглянуть на кривые на лентах самопишущих приборов, установленных в термитнике, на показания термометров, гигрометров, анемометров, измеряющих тепловой режим, содержание паров, движение воздуха под куполом гнезда термитов.

Не помогут ли они в самом деле в живом опознать следы давно минувших эпох?..

Но мы слишком далеко ушли от рассказа о судьбах новых гнезд, основываемых теми парочками, которые, как их давние предки миллионы лет назад, сбросили крылья и прокладывают себе путь в подземелье.

ГОД СПУСТЯ

ЦЕПЬ событий, описываемых в этой главе, начинается с того, что два совершенных насекомых, сбросивших длинные крылья, два имаго — молодые самка и самец — стоят друг против друга, головой к голове. Время от времени обмениваясь короткими прикосновениями усиков, они роют под собой землю, разрыхляя ее жвалами. Лапками насекомые отбрасывают из-под себя мельчайшие крупинки почвы и пыль.

— Какая фантастическая церемония! — восторженно воскликнет мечтатель. — Сколько в ней необыкновенных событий! Смелый прыжок в небо, к солнцу — и падение. Сброшенный наземь свадебный наряд, в котором его владелица даже не успела по-настоящему покрасоваться. Избранник, спускающийся на крыльях и, в свою очередь, обламывающий их. Сброшены крылья, и оба, едва успев прикоснуться один к другому усиками, соединены навеки и убегают в поисках крова в неизвестность, навстречу своей судьбе. На каком-то месте оба решают, что «здесь будет город заложен», и принимаются строить свое убежище, которое в будущем разрастется в бесшумный, но бурлящий жизнью подземный город-великан Мегалополис.

— В общем, все это уже и без термитов более или менее известно, хотя бы по муравьям, — докучливо зевнет брюзга. — Роятся, взлетают, потом крылья сбрасывают, в землю зарываются…

И опять оба — и брюзга и поэт — в частностях правы, а в главном бродят где-то возле правды.

Прежде всего, надо сказать, что и во время вылета крылатых и после него муравьи и термиты ведут себя далеко не во всем одинаково.

В самом деле, муравьи (к слову сказать, и пчелы) относятся к «брачнокрылым»: их свадьбы происходят в воздухе, в полете. У термитов никакого «брака на крыльях» не бывает. Для муравьиных самцов (к слову сказать, и для трутней медоносной пчелы) брачный полет смертелен, они, не успев опуститься на землю, погибают после встречи с самкой. У термитов и это не так: самцы после брачного полета благополучно живут не меньше, чем самка, прекрасно могут и пережить ее… У многих муравьев новое гнездо закладывается одной молодой самкой (у медоносных пчел — старой самкой и сопровождающими ее рабочими пчелами и трутнями, улетевшими с роем). У термитов новое гнездо основывают двое — самка и самец.

Но главное не в этом.

Сколько бы новых отличий от муравьев ни открыли дальнейшие исследования в повадках термитов во время их роения и закладки новых гнезд, самым поразительным в этих повадках-было, есть и останется как раз то, что в них действительно много сходного с муравьиными.

Откуда взялось, как возникло это сходство? Ведь термиты не связаны с муравьями родством. Они находятся на разных, раздельно расположенных ветвях и в разных ярусах великого дерева жизни. Муравьи никак не могли ничего унаследовать из свойств, приобретенных в процессе развития термитами. Эти два насекомых развивались независимо друг от друга, без всякой преемственности между собой, и тем не менее в законах их жизни обнаруживается удивительно много общего. Оно сказывается в отдельных свойствах, признаках, чертах и повадках, а также в общем устройстве семьи.

Вот грандиозный опыт, бесконечно содержательный и с замечательной наглядностью свидетельствующий о подлинно бескрайнем могуществе условий существования! Ведь здесь сходными условиями воспитаны сходные нормы поведения, сходные инстинкты в двух разных созданиях, чуждых друг другу и по происхождению и по времени, когда они появились на Земле. Поэтому-то так поучительно, что и для муравьев и для термитов вылет крылатых одинаково стал рассевом живых зародышей новых семей, способом расселения вида. Но для муравьев это в то же время и брачный полет, а для термитов— только начало, только первый шаг брачной церемонии.

И вот перед нами парочка имаго, роющих зародышевую камеру. За каждым из насекомых постепенно образуется полукруглый валик из пыли, а головы их начинают углубляться в совместно вырываемую ими норку.

Откуда, могут спросить скептик и маловер, известны такие подробности поведения этих насекомых, находящихся наедине с природой?

Вопрос вполне законен. На него исчерпывающе отвечают многочисленные описания, сделанные многими натуралистами, наблюдавшими закладку первичной, зародышевой камеры. Изловив во время брачной прогулки термитную парочку и отсадив ее в прозрачную банку с рыхлым грунтом или гнилой древесиной, можно во всех подробностях проследить процесс закладки нового гнезда.

Пока самец и самка с трудом прокладывают узкий ход, медленно углубляясь в почву, бросим хотя бы беглый взгляд на старые, недавно роившиеся термитники и заглянем в гнезда, покинутые тысячами крылатых. Столько обитателей ушло отсюда в полет, что можно было ожидать — роившиеся термитники совсем опустеют. Но нет, это не так.

Крылатых, правда, в гнездах почти не осталось, но потоки рабочих, бегущих по переходам и коридорам между нишами, по-прежнему плотны.

Крылатые, в которых к моменту роения бывает хорошо развито жировое тело, постоянно получают в гнезде наиболее богатую, изысканную пищу. Воспитание и пропитание их, выращивание и содержание дорого обходилось семье: уменьшая количество корма, сносимого к запрятанной в глубине гнезда родительской камере с кладущей яйца самкой и ее супругом, оно сдерживало рост общины.

После того как армады прожорливых крылатых покинули свои гнезда, сразу высвободилась уйма корма и усилились центростремительные течения, доставляющие пищу родительским парам. Царицы обильнее питаются теперь и могут откладывать все больше и больше яиц, на выхаживание которых и направляются силы общины. Поэтому-то семьи после роения и растут особенно быстро. Впрочем, это продолжается только до тех пор, пока из вновь выращиваемой молоди не вырастет достаточно новых крылатых потребителей корма. Они, естественно, опять ослабят питание родительских пар и задержат рост семей до очередного вылета крылатых в будущем году.

И опять это произойдет во всех гнездах термитов данного вида по всей местности одновременно, так как молодые парочки скорее всего подберутся из двух разных, чуждых друг другу гнезд. От таких браков и семьи получаются более устойчивые к невзгодам, более населенные, более сильные, более жизнеспособные.

В опытах удавалось составлять парочки и из насекомых, происходящих из одного гнезда. Однако когда насекомые имели возможность выбора, они всегда предпочитали чужого, а не родственника.

Оба молодые, которые счастливо ушли от всех опасностей и сохранились, роют для себя новую темницу, тесную, мрачную, не оживленную ничьим присутствием. Вновь становясь затворниками, бывшие крылатые теперь уже не голова к голове, а спинка к спинке, бок о бок вгрызаются в землю или в гнилое дерево, роют дальше и глубже, пробираются все ниже. Ход, ведущий в камеру, достигает глубины три — шесть сантиметров, ширина его не менее сантиметра.

Отметим (из песни слова не выбросишь), что, по мнению некоторых наблюдателей, самец роет норку не столь старательно, как самка: дольше отдыхает, медленнее двигает ножками.

Так или иначе, иногда только после сорока — пятидесяти часов работы, ход вырыт. Он заканчивается камерой, в которой оба строителя свободно умещаются во весь рост. Ширина камеры равна примерно половине высоты. Выход из норки на поверхность почвы наглухо закупорен изнутри, он закрыт старательнейше склеенным сводом. Отрезав себя от внешнего мира, строители погрузились во мрак.

Очень любопытно проследить, как изменялось отношение к окружающим условиям этой парочки насекомых после того, как они покинули свои родные гнезда.

Совсем недавно оба, не останавливаясь перед опасностями, стремились уйти из подземелья, где прожиты были в неволе долгие месяцы. Они покинули внезапно опостылевшее им родное гнездо. Затем, едва сброшены крылья и еще совершается в тандеме пробег в поисках места для поселения, происходит крутое изменение вкусов и потребностей. Теперь оба термита вновь ищут мрака, сырости, тесноты. Их поведением вновь руководят светобоязнь и жаробоязнь, которые гонят их с сухих освещенных участков и побуждают обследовать каждую попадающуюся на пути щелочку, любую не совсем пересохшую ямку, всякое углубление в почве. В поисках сырости, темноты и тесноты и вырывается норка, в которой молодые самец и самка скрываются от мира.

Наконец молодая пара уединилась и погрузилась в темноту запечатанной норки, и вот когда мы получаем ответ на вопрос о том, почему усики основателей термитной семьи короче, чем у крылатых: оба насекомых, оставшись одни в камере, обкусывают друг другу концы усиков, как если бы последние членики служили им только для того, чтобы найти спутника жизни, и теперь, когда эта задача выполнена, больше не нужны и никогда не пригодятся.

В общем, так оно и есть.

Впрочем, надо снова повторить, что законы жизни этих насекомых на редкость гибки и подвижны. Здесь можно говорить только о некоторых самых общих путях, только об отдельных самых примерных правилах.

Сбросившие крылья и построившие зародышевую камеру самец и самка обречены на пожизненное заточение. Оно связано с тяжелыми испытаниями и лишениями, со многими опасностями.

Сколько почвенных хищников грозит благополучию и самому существованию беззащитных, насекомых, скрытых в норке из которой им некуда уйти! Кроме того, в убежище, куда зарылась парочка, нет ни пищи, ни воды, и никто извне не доставит сюда, никакого подкрепления.

Стоит сказать несколько слов об одном поучительном секрете жизненности зародышевых камер и их обитателей. Первичная норка в иных случаях, причем не так уж редко, сооружается не одной родительской парой, а двумя; даже тремя. Бывает и так, что число самок и самцов в камере поначалу не одинаково. Чем больше основателей камеры, тем скорее она сооружается, тем крупнее она, тем больше в ней окажется в конце года яиц и молодых термитов. Но самцов и самок сверх одной-единственной царской пары — основателей гнезда — здесь в конце концов, все же не останется. Все лишние погибают. Новый термитник, войдя в силу, продолжает расти только с одной родительской парой.

Избавление от всех невзгод и угроз, спасение от жажды и голода, перспектива жизни — все сосредоточено в самих строителях зародышевой камеры.

И если парочку в ее убежище не погубит засуха и не затопит ливнем или наводнением, если ее не сожрет какая-нибудь из землероющих тварей, то раньше или позже на новоселье появятся первое, а за ним и последующие яйца, отложенные самкой.

У одних термитов это происходит только на следующий год после роения, у других — сразу же, через несколько недель. И сколько бы времени ни прошло до появления в камере первых яиц, ни самец, ни самка ниоткуда не получают никакого корма.

Они живут в это время за счет запасов, сосредоточенных в их жировом теле. Кроме того, и ненужные им более мощные летательные мышцы, заполняющие грудь, тоже становятся для них сейчас чем-то вроде концентратного консерва. Это и поддерживает обоих затворников и перестраивает для произведения на свет зародышей первых молодых членов общины, которой суждено превратить совсем пустынное пока место в тот безмолвный «Шуми-городок», в тот бурлящий жизнью Мегалополис, о котором говорил мечтатель.

Но когда еще все это будет!

Сейчас залогом предстоящего могут служить только первые перемены в поведении самки. О них довольно красочно рассказывают внимательные наблюдатели:

«Она — в постоянном движении. Челюсти ее движутся, антенны кружат. Время от времени она вытягивается во весь рост, припадая грудью к земле и выпрямляя брюшко, поднимаемое кверху. Сразу после этого она подгибает брюшко под себя и непрерывно кружащими в воздухе антеннами ощупывает его конец. Все это завершается тем, что брюшко насекомого судорожно сокращается, по нему пробегает волна, выжимающая, выталкивающая первое яйцо, которое здесь некому пока принять. После этого самка долго отдыхает».

Перерывы в кладке яиц бывают на первых порах довольно длительными. Проходит нередко неделя и больше, прежде чем появится второе яйцо. Еще столько же требуется для третьего. Родители то и дело чистят, облизывают яйца, из которых должны появиться первенцы новой семьи.

Питательные вещества слюны, моющей яйца, всасываются сквозь их оболочку, и размер яиц. постепенно увеличивается в три-четыре раза.

Новые недели, полные испытаний и опасностей, проходят, пока оболочка выросших и созревших яиц лопается, сначала на верхушке, потом вдоль. Из них и появляются на свет первые молодые термиты. Родители продолжают их кормить слюной, и они медленно растут, от линьки к линьке увеличиваясь в размерах. Все они один за другим превращаются в рабочих, сперва только в рабочих, в одних рабочих, к слову сказать, заметно меньших, чем те, что будут появляться на свет в этом же гнезде позже, когда семья разрастется.

Участие рабочих в жизни молодой семьи начинается с того, что они, пройдя последнюю линьку, какое-то время отдыхают, а затем принимаются расширять объем камеры, роют от нее ходы, сооружают новые ячейки.

В предыдущих главах несколько раз повторялось, что фактически всю общину термитника кормят одни лишь взрослые рабочие: только в их кишечнике живут те бактерии, которые снабжают термитов углеводами, жирами и белком. Но если это так, то здесь встает один каверзный вопрос, который придется рассмотреть.

Все бактерии, питающие в конечном счете термитов, живут только в ампулах кишечника взрослых рабочих. Хорошо. Но откуда же попадает эта микрофлора и фауна в новые гнезда, раз в кишечнике молодых термитов ее нет?

Допустим, в старом гнезде взрослые термиты, обмениваясь кормом, рассеивают обитающие в ампулах их кишечника формы, передавая один другому закваску с отрыжкой, с каплей эстафеты. Пусть так. Пусть это цепь. Однако с чего-то такая цепная передача должна начаться. Где же ее начало, где первые звенья цепи? Как обстоит дело в новом гнезде, которое основано парочкой крылатых? Ведь в кишечнике крылатых никаких целлюлозоразлагающих бактерий нет. Уходящие в роевой полет крылатые не могут, следовательно, принести с собой в зародышевую камеру никакой закваски. В то же время доказано, что все эти бактерии, биченосцы, инфузории и тому подобные относятся — напомним и это — к видам, которые не живут нигде, кроме как в кишечнике насекомых, и не вообще каких угодно, а только термитов данного вида. Откуда же в самом деле они появляются в новом гнезде?

Немало ученых, рассматривая в своих сочинениях этот вопрос, восклицали:

— Неразрешимая загадка!

Но неразрешимой она может казаться лишь тем, кто только на словах признает, что виды способны под воздействием условий изменяться и превращаться.

Мы не случайно говорим обо всем этом сразу же вслед за упоминанием о том, как первые рабочие термиты только что начавшей расти семьи принимаются расширять гнездо, увеличивать объем камеры, рыть новые ходы и ячейки. Очень похоже, что именно в древесине или в почве вокруг и около гнезда и распространены формы простейших, родственные питающей термитов фауне. Попадая в ампулы кишечника рабочих, они в новых условиях оставляют потомство, быстро изменяющееся, и раньше или позже превращаются в тех обитателей ампул, которые и питают термитов.

Происходит примерно то же, что и в почве под впервые посеянным где-нибудь клевером или другим бобовым растением, которое своими корневыми выделениями воздействует на быстро сменяющиеся поколения почвенных бактерий. Какая-то часть их и превращается в специфические корневые клубеньковые клеверные бактерии, которых до посева клевера в почве не было.

Здесь еще много неясного, недослеженного, неуточненного, сомнительного. Однако немало здесь и неоспоримого, твердо установленного.

Через какое-то время после того, как родительская пара уединилась в зародышевой камере, рядом с родителями появляется их потомство. Первые десять, двадцать, иногда и сто термитов, появляющихся в новой семье, все подряд — рабочие: пока они молоды, в их кишечнике никаких бактерий нет, потом термиты вырастают и принимаются работать — рыть почву, расширяя гнездо, — и тогда в их ампулах появляются бактерии и простейшие, начинающие питать новую семью.

После этого один из молодых вырастает солдатом — головастым, с увеличенными зубчатыми жвалами.

Не много способен сделать для защиты гнезда этот единственный солдат, но все же начало созданию оборонных сил положено, первый защитник колонии уже есть. Правда, его присутствие ни в какой мере не мешает самке съесть то или иное из снесенных ею яиц. Иногда и самец участвует в их поедании. Во всяком случае, известный немецкий знаток термитов профессор Вильгельм Гетч в своих наблюдательных гнездах не раз застигал самцов на месте преступления.

Не стоит ужасаться смыслу происходящего!

Правда, по поводу этих фактов немало написано в сочинениях иных философов и биологов, привыкших любое явление рассматривать сквозь кривые очки своих лженаучных теорий. Если верить им, вся органическая природа, вся жизнь живого — это непрекращающаяся сплошная и вездесущая борьба всех против всех.

«Нужны ли, — размышляли они, — другие доказательства необходимости этого, что и говорить, бесконечно широкого и чуть ли не на каждом шагу проявляющегося закона? Вполне очевидные факты свидетельствуют, что не только каждый вид в борьбе за существование противостоит остальным, но и существа одного вида доходят в поголовной междоусобице и конкуренции до взаимного уничтожения. Пусть это и кажется человеку нелепым, бессмысленным, невероятным и даже с точки зрения простой логики невозможным. Секрет заключается здесь в том, что погибают в борьбе за существование не все. Те, кому разные внешние и внутренние обстоятельства более или менее случайно благоприятствуют, выживают в этом братоубийственном самопожирании, и оно, таким образом, в конечном счете способствует прогрессу и совершенствованию видов. Вы все еще сомневаетесь? Но вот перед вами термиты в зародышевой камере, они пожирают только что отложенное самкой яйцо! И вот перед вами зародышевая камера с муравьиной самкой: из каждого десятка яиц, откладываемых здесь ею, она иной раз чуть ли не девять сама же и выпьет, пока выведутся первые рабочие. Что же поделать, если так выглядит в натуре естественный отбор?»

Все это звучит, может быть, очень убедительно, но тем не менее правы в данном случае оказались те, кто давно уже взял под сомнение возможность развития и совершенствования природы на основе одних только законов войны всех против всех.

Во всяком случае теперь уж и в отношении пожирания яиц термитами и муравьями выяснено, что так называемый каннибализм (пожирание себе подобных) здесь не имеет места. Яйца, которые с явным смаком пожираются основателями гнезд, как установлено недавно, лишены зародыша, не могут развиваться. Для этих яиц сейчас придумано особое название — трофические, кормовые. Это пища, оформленная в виде яйца.

Склад яиц в гнезде наших закаспийских Анакантотермес ангерианус состоит из массы мельчайших желтоватых икринок, которые термиты часто переносят с места на место. Они то собирают их в кучки, то раскладывают тонким слоем, как бы размазывая по дну ячеек. Но так они выглядят в больших гнездах. В зародышевой камере, когда в ней не больше дюжины яиц, пакет их представляет собой крохотную полупрозрачную крупицу, которая со временем вырастает не только потому, что в ней увеличивается число яиц, но также и потому, что каждое яйцо заметно разбухает.

Занятые строительством, расширением гнезда, первые рабочие не выходят из камеры для заготовки корма. В это время в камере уже можно видеть живую, всю в капельках подземной росы грибницу, а на ней первые яйца. За грибным садом ухаживают и родители, и первые рабочие термиты. В грибнице кладки яиц защищены микроклиматом от губительной сухости, а вылупляющиеся из них термиты первого возраста находят поддерживающий корм, особенно дорогой в гнезде, обитатели которого еще не совершают фуражировочных вылазок.

Однако грибные сады разводятся не всеми термитами, и у таких семья растет обычно медленно.

В первый год после роения самка малоплодовита, ее потомство крайне немногочисленно, зато каждый появившийся на свет рабочий термит живет сравнительно долго. Век рабочей пчелы, вышедшей из ячейки, например, в начале лета, не превышает шести-семи недель. Из сотен ее ровесниц через два месяца ни одна не останется в живых. Рабочие термиты из числа первых потомков самки-основательницы живут по сто недель и даже сверх того. Десяток термитов может, таким образом, прожить и проработать в общей сложности значительно больше, чем даже сотни пчел.

Раньше или позже увеличивается число рабочих термитов, снующих внутри гнезда и постепенно принимающих на себя уход за яйцами и воспитание подрастающих членов семьи. Иногда уже к концу года в составе новой семьи появляются (но часто это бывает лишь на четвертый, пятый год) и первые, ясно определившиеся, но пока еще не окончившие развития, будущие крылатые самцы и самки. Однако новое гнездо долго еще остается маложизненным.

Молодые термитики массами гибнут не только от засухи, но и от холода, от неподходящей почвы и необычной зимы, становятся жертвами подземных врагов — муравьев, жаб, змей, кротов и даже вредных паразитических грибков, вроде Антеннопсис галика, быстро приводящих к гибели молодые гнезда желтошеего термита. Старые же сильные термитники без всякого ущерба для себя переносят невзгоды и испытания, от которых молодые, зачинающиеся семьи погибают. Это особенно заметно в сухой год.

Поселения уцелевших семей совсем еще не заметны извне. Их убежище — меньше наперстка, и никаких явных признаков его существования к концу года на участке незаметно, хотя жизнь термитника вступает в новый важный этап.

ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

НЕ ТОЛЬКО на следующий год, но и через два, три, четыре года ничто не выдает присутствия термитов в их подземном убежище. Оно все еще незаметно извне. Зарывшиеся на глубину нескольких сантиметров основатели гнезда теперь уже не одиноки. Их окружают первые десятки небольших по размеру рабочих, которые продолжают расширять гнездо, окружая зародышевую камеру новыми нишами и ячейками.

Гнездо разрастается пока все больше вширь, отчасти вниз, а вверх еле-еле, так что оно по-прежнему нигде не поднимается выше уровня почвы.

Впору подумать, что то чудо природы, которому Захария эль Кацвини посвятил главу под названием «Время», странным образом проходит мимо зародышевой камеры, не касаясь ее. Не раз успевают смениться времена года. Зеленое убранство деревьев и трава, покрывающая каждый живой клочок земли, не раз успеют отжить свой срок и вновь увянуть. Улетающие на Юг птицы не раз вернутся на свои летние квартиры и выведут птенцов, которые успеют подрасти и сами улетят в теплые страны. А обитатели маленьких зародышевых камер, скрытно живущие на глубине не более мизинца, все еще ничем не выдают своего присутствия.

Не год, а целая череда лет проходит, прежде чем вырастет первый, и то еще не имеющий особых примет, надземный бугорок — крохотный комочек земли среди других таких же. Это — всход, вершинка оболочки разрастающегося термитника. Однажды пробившись на свет, гнездо и дальше продолжает увеличиваться в объеме и поднимается хотя и быстрее, чем в первые годы, но все еще крайне медленно. К концу первого десятилетия холмик возвышается не больше чем на два десятка сантиметров.

И форма, и окончательный размер термитников различных видов и даже одного вида в разных странах очень неодинаковы. Но в каждом сосредоточено большее или меньшее число термитов всех — от первого, изначального, до последнего, завершающего развитие, — возрастов… По запутанной паутине коридоров и переходов между камерами всех этажей, проникая во все закоулки гнезда, постоянно снуют цепи безглазых, бескрылых, безоружных рабочих, большеголовых солдат, крылатые всех мастей.

Население гнезда молодой семьи, выдержавшей все испытания и тяготы, заметно изменилось за истекшие годы.

Попробуем разобраться, что здесь произошло.

Первооснователи гнезда, возможно, еще живы, но царица стала совершенно неузнаваемой.

Чуть ли не как белка в колесе, без устали бегала молодая самка по крохотной камере, перекладывая с места на место первые яйца, выхаживая грибницу, кормя крохотных белесых первенцев. Нечего и думать, чтобы теперь она способна была совершать что-либо подобное. В ней вполне можно рассмотреть черты той, уже знакомой нам, разбухшей громадины, что заполняет собой царскую ячейку.

О том, как разрастается брюшко царицы Белликозитермес, замурованной в миндалевидной камере термитника, уже говорилось. Оно в сотни раз объемистее, чем все насекомое в молодости. Трудно поверить, что эта туша когда-то передвигалась, бегала по земле, поднималась в воздух на крыльях.

Карлик превратился в Гулливера. Крошка стала гигантом.

Наша, конечно, куда меньше, но изменилась все же очень сильно. При всем том никаких сомнений нет: это по-прежнему она. Треугольными лопастинками поблескивают обломки крыльев, по которым ее всегда можно опознать. Такими же крохотными остались и ее голова, грудь, ножки. Во всем остальном это создание приняло новый облик — раздалось во всех трех измерениях, огрузнело, брюшко стало почти совсем прозрачным.

Полновозрастная царица Макротермес меньше, чем у других термитов, отличается от остальных членов семьи, но через несколько лет после закладки гнезда и она несравненно крупнее рабочих.

Еще в первые месяцы были полностью израсходованы питательные вещества жирового тела и скрытых в груди крыловых мышц царицы и царя. Постепенно той же участи подверглись и ротовые, жваловые мышцы, тоже не нужные более этим насекомым: ведь они давно перешли на полное иждивение окружающих. День и ночь доставляют рабочие термиты корм родоначальникам.

Постоянная и особая камера родительской пары существует, правда, не у всех термитов. У Ретикулитермес, к примеру, родительская пара вообще не привязана к месту. Самка всегда подвижна, кочует по всем закоулкам гнезда и с возрастом хотя и увеличивается в размерах, однако не очень значительно.

У самок же, сидящих взаперти в царской камере, узкое когда-то брюшко со временем раздается и растягивается во все стороны, так что сквозь тоненькую перепонку просвечивают органы, приспособленные к тому, чтобы превращать поглощаемый корм в яйца.

В тропических странах царицы термитников производят яйца чуть ли не круглый год, перерывы приходятся только на краткие дождливые сезоны. Самки откладывают по яйцу ежеминутно, а у некоторых видов чаще: через каждые десять — двадцать секунд и даже через каждые две-три секунды. В средних широтах самки сносят меньше яиц и перерывы в кладке яиц более продолжительны: в Северном полушарии растягиваются с осени до весны, а в Южном — с весны до осени.

Во всякой большой семье ежедневно естественной смертью умирают термиты, отжившие свой срок, другие преждевременно погибают по какой-нибудь причине в термитнике или вне его — при добыче и доставке корма. Пока семья термитов растет, кладка яиц самки с лихвой перекрывает естественный урон.

Самки Калотермес откладывают за год тысяч десять яиц, а Термес ладиус за день сносят по четыре тысячи яиц и, как считают, примерно полтора миллиона за год. Царицы индийских Макротермес или африканских Термес белликозус или наталензис фантастически плодовиты. Как иначе сказать о самке, которая в разгар кладки способна снести за сутки тысяч тридцать яиц?

Отец семейства, обитающий в камере рядом с разбухшей самкой, как и прежде, не особенно превосходит по размерам рабочих и солдат и выделяется больше темным цветом хитинового одеяния да еще остатками крыловых пластин. Возраст ничуть не меняет его: он стал несколько крупнее, но все так же быстр и подвижен.

— Вот кто владеет секретом молодости! — шутят натуралисты.

— С возрастом они все более привязываются к царице и реже покидают ее, даже в случае опасности, — замечают те, кто годами наблюдал этих насекомых.

Родительская пара в большой семье термитов постоянно окружена заботами и уходом рабочих, охраной солдат. Царь и царица не одиноки в своей камере, но они единственные здесь полностью зависимы от всех, а также друг от друга.

Существование всей семьи связано с их благополучием и здоровьем. Ну, а если случится что-нибудь непредвиденное, если и самец и самка — основатели гнезда — или хотя бы одно из этих насекомых заболеет или по какой-либо причине погибнет?

Мы уже знаем, что после роения, когда тысячи крылатых покинули гнездо, рабочие термиты начинают обильнее кормить родительскую пару. Самка откладывает благодаря этому больше яиц, и через какое-то время в семье становится больше молодых термитов. На их воспитание с каждым днем расходуется, естественно, все больше корма. Но если царица или царь, а то и оба родителя заболели или вовсе исчезли по какой-нибудь причине, то некому становится отдавать корм, и свита, заполнявшая царскую ячейку, рассыпается, камера пустеет, жизнь в ней замирает. Это значит, что в гнезде перестают появляться и молодые термиты.

Ну что же — конец?

Да, и чем больше в семье термитов, тем дольше будет длиться отмирание. Но оно неизбежно, неотвратимо, если среди тысяч составляющих семью термитов нет ни одного насекомого, способного возместить урон и заполнить образовавшуюся брешь.

Однако так обстоит дело не всегда. Гибель одного из основателей гнезда или их обоих у многих видов не только не губит семью, но порождает в ней новые силы.

Это возможно благодаря тому, что на такой несчастный случай здесь оставлены, так сказать, запасные ходы.

Выше не раз уже говорилось, что наряду с темнотелыми длиннокрылыми термитами в семье встречаются и желтотелые, с похожими на пелеринку, отходящими от узкого колечка груди короткими крыловыми пленками.

В этих насекомых, как уже говорилось, представлена межкаста, форма, переходная между бесплодными рабочими и плодовитыми самками и самцами.

Пока живы оба родителя, пока все идет благополучно, какое-то число таких термитов в блестящих коротких пелеринках постоянно подрастает, и, пройдя последнюю линьку, они заканчивают развитие, превращаются в рабочих с царскими отметинами. Они бегают в одних цепях с обычными рабочими, вперемешку с ними, питаются, как они, вместе с рабочими кормят родителей. Никто в семье ничем не выделяет желтотелых братьев и сестер, не замечает их знаков отличия, напоминающих только о несбывшихся возможностях и несостоявшихся превращениях.

Но вот царская ячейка опустела и стекавшийся к ней со всего гнезда кормовой поток перестал сюда поступать. Куда может теперь расходоваться царская пища? Ведь рабочие термиты, потеряв родителей, не перестают ее производить, а выработка этого корма — одно из их главных жизненных назначений.

Действительно, корм по-прежнему производится, но он потребляется сейчас одними только термитами первых возрастов, причем судьба подрастающих желтотелых термитов в блестящих пелеринках удивительным образом изменяется. Выкормленные в отсутствие родителей, эти короткокрылые вырастают пригодными для того, чтобы заменить родительскую пару.

Нет оснований слишком удивляться возможности подобного превращения там, где под воздействием того же корма происходят еще более поразительные изменения даже не самих термитов, а сожительствующих с ними в их гнездах термитофилов, то есть уже знакомых нам отчасти насекомых-паразитов или нахлебников, лизоблюдов и приживальщиков, терпимых термитами.

Изменения, происходящие с некоторыми такими насекомыми из числа тех, что живут совместно с термитами, превосходят, по общему признанию, все известное вообще об изменчивости животных.

Трудно представить себе формы более причудливые! Чего стоят одни жучки Коротока или Спирахта эвримедуза? Эти небольшие создания внедряются в глубь гнезда, поближе к камерам с родительской парой. Здесь они обманным путем отбирают у рабочих корм, предназначаемый для родоначальников семьи. И что же? Брюшко нормальных жучков, поедающих царский корм, отбираемый у термитов, начинает разрастаться вширь и в длину и в конце концов превращает каждого жука в невообразимое чудище. Разросшееся брюшко его поднимается вверх и запрокидывается вперед, на спину, без этого он и передвигаться не мог бы.

У Спирахта эвримедуза по бокам уродливо вздутого брюшка образуются даже три пары придатков, напоминающих ножки.

Вот какие невообразимые, волшебные превращения способны совершать с живым корм и условия жизни!

Личинки жужелицы Ортогониус шауми в термитнике воспитываются рабочими как термитные самки и в конце концов становятся похожи на них.

Еще более видоизменены термитным кормом и жизнью в термитнике мухи Термитоксении, почти бескрылые и тоже с огромным брюшком, или. Термитомастус — длинноусые, коротконогие и опять же с раздутым брюшком.

Все эти вредители и сожители, гости и паразиты, внедряясь в семью и питаясь ее живыми соками, изменяются много больше, чем те малоголовые, которых семья смолоду воспитывала в отсутствие родителей. Такие самки и самцы внешне не очень меняются, но это уже не бесплодные рабочие с царскими отметинами, а короткокрылые, годные для продления рода. Они не способны улететь, чтобы основать новое гнездо, но вполне могут поддержать существование старого, заложенного настоящими царем и царицей. И раз уж основателей термитника нет, по-новому выкормленные короткокрылые не дадут растущей семье погибнуть.

Вызванные к новой жизни самки-заместительницы, самцы-заместители мельче, чем настоящие. Глаза у них менее развиты, да и эти ни к чему, ведь им не приходится покидать гнездо, как крылатым. На спине у них крыловые зачатки, а не культи — остатки сброшенных крыльев, на которых основатели термитника улетали когда-то из своих гнезд.

Самку-основательницу, если она недостаточно плодовита, термиты могут и сами устранить. У многих так и происходит: через какое-то время после закладки гнезда, когда первая царица уже постарела, в термитнике выводятся запасные самки, и благодаря им население гнезда продолжает достаточно быстро расти. На дальних окраинах термитников и в сильно разросшихся колониях особенно больших семей запасные, дополнительные пары могут появляться, даже если родительская пара еще жива.

Как это происходит? Поиски ответа на вопрос привели к постановке интересных опытов.

Из термитника удаляли царскую пару, и через какое-то время после этого в семье вырастали запасные короткокрылые самки и самцы. Стоило удалить лишь одного из родителей — только самку или только самца, и появлялись заменяющие насекомые, в большинстве именно того пола, который был изъят.

Клубок связанных с этими явлениями загадок долго оставался нераспутанным, пока швейцарский ученый профессор Мартин Люшер, а после него и другие не провели большого числа опытов с гнездами, перегороженными внутри одинарной или двухслойной решетками. Сквозь просветы простых — одинарных — перегородок термиты из разделенных половин гнезда легко сообщались усиками и ротовыми частями, а через сдвоенные, двухслойные перегородки они не могли друг друга касаться. В опытах применялись также и глухие перегородки, сплошные стенки с прорезанным в них одним-единственным крохотным отверстием. В него вставляли то живого термита рабочего, то солдата, то длиннокрылого или короткокрылого. В опытах насекомые находились головой в одной половине гнезда, а брюшком — в другой.

Эти, может быть, и не слишком хитрые по замыслу, но совсем не легко осуществляемые опыты быстро помогли разобраться во многих законах жизни термитов.

Благодаря этим опытам и выяснилось, в частности, что в жизни термитника многое меняется оттого, могут ли его обитатели сообщаться между собой только усиками или, кроме того, также и кормить или облизывать друг друга, выпивать каплю кормовой эстафеты.

Когда обитатели разделенных частей гнезда не могут общаться сквозь решетку и связь поддерживается только через живого термита, вставленного в прорезь сплошной стенки, то оказалось, что не все равно, какая часть тела находится в данной половине термитника — голова или брюшко и что это за термит — молодой, растущий или взрослый, бывший длиннокрылый или короткокрылый, солдат или рабочий.

Немецкий профессор Карл Гэсвальд остроумно дополнил эти исследования. Он начал скармливать фуражирам подопытных семей корм с примесью радиоактивных веществ, проще сказать — промокательную бумагу, смоченную нейтральным раствором изотопа фосфора-32. Фуражиры, нагруженные мечеными атомами, возвращаясь в гнездо, с одними делятся отрыжкой, другим позволяют себя облизывать, третьих сами облизывают, четвертых кормят каплей из брюшка, А исследователь и его помощники время от времени берут из гнезда пробы — термитов разных возрастов и форм и проверяют их с помощью счетчика Гейгера — Мюллера. Если термит успел зарядиться изотопом, счетчик сразу начинает щелкать.

Такой способ исследования, разумеется, значительно совершеннее, чем спаивание фуражирам окрашенной воды. Благодаря фосфору-32 еще больше стали проясняться пути распространения корма в семье. Уже известно, через сколько времени корм доходит от фуражиров к любой из форм, составляющих семью.

Чем глубже проникает исследование в тайны термитников, тем очевиднее, что в каждом гнезде термиты не только обмениваются пищей, но и облизывают друг друга, поглаживают один другого усиками.

Конечно, и сейчас многое неясно в том, каким путем влияние отдельной особи распространяется на всю семью. Но некоторые любопытные подробности все же удалось проследить. В частности, установлено, что не только родительская пара, но и солдаты термитов способны задерживать появление в семье подобных себе.

Мы уже отмечали, что из первых яиц, отложенных молодой самкой, раньше или позже выводится также и солдат. Он обязательно появляется, но не сразу, а лишь после того, как в разрастающейся семье полностью закончили развитие первые рабочие. Пока молодь выхаживается одними родителями-основателями и в семье еще мало рабочих, занятых воспитанием и выкормкой новых членов семьи, все термиты вырастают рабочими. Но вот рабочих стало достаточно, и тогда один из молодых термитов, прошедших вторую линьку, обнаруживает первые приметы будущего воина. Теперь он будет расти как солдат.

Чтобы разобраться в секретах этих превращений, был проделан такой опыт: несколько семей предоставили самим себе, не трогали — это был контроль, а из других убрали первого солдата.

Через какое-то время каждый первый солдат из семьи контрольной группы все еще оставался единственным представителем этого сословия, тогда как в каждой семье из тех, откуда первые солдаты были изъяты, на их месте оказались новые, замена.

Из всего этого можно было заключить, что семья, разрастаясь, начинает со временем выращивать солдат, но приступает к их воспитанию не раньше, чем это ей по силам, и воспитывает не больше, чем их требуется.

Почему, однако, второй и третий солдаты еще долго не появляются в тех семьях, где первому дано беспрепятственно продолжать свое существование? И почему в тех гнездах, из которых первый солдат убран, спустя какое-то время из-под старой рубашки, сбрасываемой молодыми термитами во время линьки, выходят на свет темножвалые головастые создания, которые в дальнейшем становятся полностью сформированными солдатами? Каким образом может быть замечено или воспринято исчезновение первого? Не перекличку же, в конце концов, устраивают термиты в своих гнездах! Что оповещает семью об отсутствии солдата? И откуда ему добывается замена?

Новый солдат появляется после линьки, это один из линявших молодых термитов. Ему тоже предстояло стать рабочим, но что-то повлияло на его развитие, и он оказался оснащен признаками будущего солдата. Все это происходит само собой благодаря тому, что термиты каждой семьи не ограничиваются обменом корма, но и слизывают друг с друга выпот, проступающий на теле.

И здесь снова, как во многих других местах нашего повествования, можно повторить, что у разных видов все это может происходить более или менее неодинаково, что многочисленные исследования, посвященные рассматриваемому здесь разделу естественной истории даже одного только вида термитов, не исчерпываются законченными выводами и заключениями, а обязательно напоминают:

«Но в жизни все это не всегда так ясно, как в опыте».

«Но иные условия могут и в опыте резко изменять обычную, типическую картину».

«Но никакая схема не может быть верной для всех случаев».

Поэтому речь здесь идет не о каких-нибудь схемах, а только о самом принципе. Он заключается в том, что через слизанный выпот и передается от одного члена общины другому сигнал, как теперь стали говорить — информация, о состоянии семьи. Именно здесь скрыт ключ, регулирующий ее состав, необходимый для нормального течения жизни.

В общем, то же происходит с самками и самцами. Пока основатели гнезда живы, здоровы и успешно увеличивают численность семьи, термиты обильно кормят их и вместе с молодью жадно слизывают с них выпот, выделяющийся сквозь хитиновый покров, жадно выпивают те капли, которые были названы выше кормовой эстафетой. Вот эти-то капли или заключенная в них примесь каких-то особых выделений, передаваясь в семью от термита к термиту, доходят до растущей молоди и не дают вырасти ни одной плодовитой запасной самке, ни одному плодовитому запасному самцу. В них нет нужды, и семья не вызывает их к жизни.

Точно так же в живом дереве дремлют спящие запасные ростовые и плодовые почки, которые проснутся лишь тогда, когда их разбудят условия. В семье термитов эти запасные почки будить не приходится; достаточно, если к ним перестанет поступать сдерживающая их развитие капля.

Пока этот кормовой сигнал исправно поступает, из среды малоголовых вырастают желтотелые, с блестящими крыловыми зачатками на спине и начавшими темнеть глазами запасные самки и самцы, которые ведут себя подобно рабочим.

Как только царская пара исчезает, корм, лишенный приправы царского сигнала, перестает тормозить развитие молодых запасных самцов и самок, и тогда с находившимися на пороге линьки темноглазыми, в коротких блестящих пелеринках, желтотелыми термитами происходит превращение.

Поэт сказал бы, что это еще один вариант старой сказки о том, как сбрасываются злые колдовские чары и как завороженный герой, воспрянув для новой жизни, обретает отнятое у него.

Но ничего сказочного здесь нет.

Термитник, в котором погибла или из которого изъята царская пара, можно сравнить с прищипнутым растением: убита точка роста развивавшегося стебелька, и от узла кущения начинает буйно подниматься молодая поросль заменяющих побегов…

Вскоре в толще гнезда появляются новые камеры с призванными к жизни новыми родительскими парами, и к каждой сбегается поток царского корма, поставляемого термитами. Теперь уже от них расходится передающийся семье сигнал.

И опять все молодые желтотелые, в коротких пелеринках, околдованы, заворожены и теперь уже состарятся, так и не закончив цепь возможных изменений.

Этим изменениям подвержены и самцы и самки. Когда из родительской пары удалено одно насекомое, то ему на смену через какое-то время вырастают заменяющие того же пола: десятки дополнительных самок вместо родоначальницы, десятки дополнительных самцов вместо родоначальника. В кормовом сигнале, поступающем от родительской пары, скрыто, по всей видимости, два разных значения: капля эстафеты от царицы действует главным образом на не закончивших развитие самок, а капля эстафеты от царя препятствует формированию только самцов.

Таким образом, с помощью, в сущности, двух видов корма, который побуждает или подавляет, ускоряет или сдерживает, сохраняет или изменяет, совершаются в тиши и мраке термитника все превращения облика, повадок и жизненного назначения членов общины.

Мы уже говорили, что первые отпрыски той пары, которая основывает новую колонию, мелковаты. И неудивительно! Ведь это поколение голода и лишений, оно выросло в зародышевой камере тогда, когда в ней не было никого, кроме родителей, или было еще совсем мало рабочих. Позже та же семья наберет силу, число составляющих ее особей умножится, и тогда такие же молодые рабочие термиты будут здесь вырастать более крупными.

Пора сказать, что так бывает не всегда.

У термитов Ретикулитермес, о которых и дальше еще не раз будет идти речь, родительская пара-основательница, как правило, очень скоро сменяется несколькими запасными парами. У таких запасных пар потомство смолоду заметно мельче, чем первое поколение, произведенное основателями гнезда. Получается, что у Ретикулитермес размер молодых особей с возрастом семьи мельчает, а не увеличивается.

В старых же семьях этих термитов наряду с крошками, карликами — короче, всякой мелюзгой в облике рабочих и солдат — можно видеть нормальных насекомых этого типа, а также и великанов, гигантов. Кроме уже известных нам обычных короткокрылых самцов и самок (их называют также вторичными запасными), существуют, не только у Ретикулитермес, также совсем бескрылые третичные запасные. Специально проведенные исследования позволяют считать, что эти существуют как бы на случай аварии со вторичными. В них, говоря языком техников, система задублирована. Среди нормальных длиннокрылых различаются крупные и мелкие крылатые самки и самцы. Мы не говорим уже о разных промежуточных стазах и типах. На формирование всех их влияет не только количество корма, приходящегося на долю особи, но и состав его, в том числе и содержание в нем феромонов. Так, в отличие от гормонов, действующих в организме, специалисты называют выделения, передаваемые от одного насекомого к другому в недрах семьи.

Подведем итог всему сказанному.

Нужные формы вырастают в термитнике из одинаковых зародышей, и все выглядит так, как если бы семья обладала безотказным секретом превращения любого молодого своего члена в насекомое нужной в данный момент формы, нужного строения, поведения и образа жизни. Похоже, существует ключ, которым в зашифрованном виде передается наставление. И каждая особь, послушная требованию семьи, развиваясь, перевоплощается. Разными путями и средствами воздействует семья на каждого молодого термита, формирует его соответственно потребностям своего дальнейшего развития. И новый член общины, смотря по обстоятельствам и потребностям семьи, превращается то в рабочего, то в солдата, то в слепого, то в зрячего, то в длиннокрылого, покидающего гнездо при роении, то в оснащенного только крыловыми зачатками запасного продолжателя рода — все равно мужского или женского пола.

— Это чистая биоалхимия! — со вздохом заключил один исследователь, подробно описавший превращения стаз у термитов.

— В этом тугом узле загадок скрыты самые сокровенные и самые значительные секреты живой природы, — добавил другой. — Когда узел начнет окончательно распутываться, человеку многое станет доступно…

После всего рассказанного нетрудно представить себе термитное гнездо к концу первого десятилетия. Купол его уже заметно возвышается над уровнем земли, существенно увеличился и объем. Основатели гнезда, скорее всего, уже по тем или другим причинам погибли или, может быть, насильственно сменены семьей. В этом случае с ними поступают так же, как со всеми другими членами общины, закончившими жизненный путь: тела их поедаются.

Вслед за тем в гнезде возникают новые — уже чаще не одна, а несколько — родительские пары, и в каждой разрастается в объеме и из месяца в месяц увеличивает число отложенных яиц новая молодая запасная самка. Пусть она не столь плодовита, как ее мать, но их здесь уже десятки и все сообща они производят яиц во много раз больше, чем старая царица. Потому-то термитник начинает расти несравненно быстрее, чем в прошлом.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

ПРОХОДЯТ годы, и крохотная, величиной с наперсток, затерянная в почве зародышевая камера разрастается, становится заметным холмиком. Он наглухо облицован сверху глиной, песком, цементом, и в этой мертвой снаружи и немой, как камень, глыбе течет удивительная жизнь.

«В детстве мы столько слышали о волшебных дворцах, где стены облицованы шоколадными плитками, колонны вылиты из сахарной карамели, потолки выложены и полы вымощены печатными пряниками в узорах из сверкающих леденцов… И вот термитник — весь от основания до купола слепленный из корма… Для термитов это тот же волшебный дворец!» — говорит поэт.

Но брюзга только холодно улыбается и кисло указывает, что стенки ходов и камер гнезда термитов склеены из переваренного в основном корма и отбросов пищи. Эту массу термиты могут в случае нужды сгрызать, однако она нисколько не съедобна.

В отношении кровли термитника это вполне очевидно.

Омываемый то тихими моросящими дождями, то бурными грозовыми ливнями, иссекаемый градом и ветрами, просушиваемый и обжигаемый палящим солнцем, наземный купол гнезда с годами становится все выше, шире, объемистее. Постоянно оставаясь спекшейся, мертвой снаружи глыбой, гнездо тем не менее продолжает год от года увеличиваться в размерах.

О том, сколько времени растет такая глыба и как именно растет, ученые узнали из опыта, впервые проведенного в Южной Африке над антиподами обитателей Гяурской равнины. Здесь это были не северные — закаспийские, а южные — капские термиты.

Описываемое далее исследование трудно назвать опытом; это было только терпеливое, много лет продолжавшееся и строго продуманное наблюдение.

В несколько десятков молодых гнезд вбито по нескольку гвоздей. Гвозди разве что гораздо длиннее обычных, а так вообще ничем не примечательны: конечно, железные, с одного конца острые, на другом конце с плоской шляпкой.

Каждый гвоздь забивали молотком чуть ли не на половину высоты, чтобы ему стоять надежно: одни — у основания купола, другие — на середине склона между краем и вершиной, третьи — в самую вершину. Затем старательно измеряли расстояние от шляпки каждого гвоздя до поверхности купола. После того как такие же измерения были повторены на следующий год дважды — весной и осенью, а затем стали регулярно производиться в течение нескольких лет, выяснилось, что расстояние от шляпки до поверхности купола постепенно уменьшается, как если бы гвозди опускались в гнездо.

На самом деле происходило, разумеется, другое: не гвозди опускались, а купола поднимались, сантиметр за сантиметром покрывая их.

Росли купола не везде одинаково скоро, вернее, не везде одинаково медленно. По краям термитников, у их основания, уровень кровли поднимался еле-еле, но и здесь года через два-три становился заметен рост. На склонах высота нарастала быстрее: каждый год примерно сантиметра на полтора-два. А на вершинах приросты составляли даже два — два с половиной сантиметра за год.

Примерно в двадцатипятилетнем возрасте рост наземной части гнезда затухает. Если после этого непогода или несчастный случай в каком-нибудь месте разрушат оболочку, то повреждение тут же зарубцовывается, так что и шрама не остается.

Кровлю, как и все гнездо, сооружают обитатели термитника. Как же они это делают, если на ней ни днем, ни ночью не видно термитов, которые бы ее надстраивали, поднимали, чинили, заделывали?

Кто-то пошутил, что термиты-строители, прокладывая свои крытые туннели, или надстраивая, или ремонтируя гнездо, ведут себя как некие астронавты, прилетевшие на другую планету и здесь вынужденные без индивидуальных скафандров перемещаться или производить наружный ремонт.

Действительно, они и шнуры-туннели строят, и наружную стену ремонтируют, и панцирь гнезда поднимают и достраивают, не показываясь на свет и действуя изнутри. Так они защищены и от нападения внешних врагов, и от действия пугающих их наземных условий.

Какие именно из наземных условий пугают термитов, не приемлемы для них? Исчерпывающего ответа на этот вопрос пока еще нет, но кое-что можно узнать из опытов.

В один конец длинной прозрачной трубки положим патрон с быстро впитывающим влагу хлористым кальцием, в другой — обильно увлажненную вату. В середину этой трубки поместим несколько термитов и предоставим им возможность свободно передвигаться вправо и влево. Где они окажутся через некоторое время? На вате. Теперь повторим опыт в темноте, для чего прикроем трубку светонепроницаемым футляром. Это не меняет поведения термитов: и на свету и во мраке они избирают влажную среду. Не поленимся проделать опыт еще раз, затемнив конец трубки с хлористым кальцием и поярче осветив конец с мокрой ватой. Поставленные перед необходимостью более сложного выбора — «сухой мрак» или «сырой свет», термиты собираются на освещенной мокрой вате: в темном сухом конце трубки их нет ни одного. Значит, они могут преодолеть свое очевидное в других случаях тяготение к мраку, но не способны подавить отвращение к сухому. Они демонстрируют всеподавляющую потребность в сырости, они способны решительно преодолевать светобоязнь и, если надо, отказываются ради влаги от чем-то привлекательной для них тьмы.

Запомнив урок, полученный в лаборатории, вернемся к наблюдениям за гнездами в естественных условиях.

В разных странах в разное время года, но всюду в пору, когда миновали холода и прошли дожди, умывшие и увлажнившие оболочку гнезда, в рабочих термитах просыпается страсть к строительству. Ее будит теснота гнезда, потребность в его расширении. Сейчас все другие потребности оттесняются на второй план. На второй план оттесняются также и все другие способности большинства обитателей термитника.

Цепи рабочих, тянущиеся через родительскую камеру и доставляющие родоначальникам семьи корм, в эту пору движутся совсем вяло. По одной этой причине самка откладывает теперь мало яиц, и термиты пока не особенно отвлечены также и уходом за молодью. У них сейчас, можно сказать, и времени сколько угодно, и жвалы и ножки свободны.

Тысячи-рабочих поднимаются из самых глубоких отсеков гнезда, подтягиваясь вверх, ближе к внутренней стороне кровли. Вместе с ними поднимаются и солдаты, пока еще только без пользы усиливающие всеобщее оживление в этой, как правило, сонной части гнезда.

Вскоре строители начинают изнутри то там, то здесь вгрызаться в оболочку гнезда.

Много ли может сделать один рабочий термит, когда он где-нибудь буравит землю или древесину? Разумеется, нет. Но после того как рабочее место покинуто, оно сразу занимается другим, и этот продолжает дело, начатое первым. Придет время, на то же место — ни правее, ни левее, ни выше, пи ниже, а именно здесь — встанет третий… Совершенно очевидно, что каждый, каким-то образом помечая участок, на котором работал, призывает своей меткой сменщика.

Так буравятся коридоры в гнезде, выходы в куполе, дороги в почве к кормовым запасам да и в самом корме. Это делает работу термитов направленной и быстрой.

Сменяя друг друга, они углубляются в прочную кровлю и прогрызают ее.

Под неусыпной охраной солдат, которые жвалами преграждают путь в гнездо кому бы то ни было извне, в куполе открывается выход, и сквозь него одна за другой выбрасываются крупицы строительной массы, так что вскоре над старым слоем кровли, чуть выше, вырастает новая пленка.

Все происходит так быстро и в такой тесноте, что можно скорее догадаться, чем увидеть, что мелькающие в отверстиях усатые головы строителей, прежде чем исчезнуть, успевают выбросить наружу комочки отрыгнутой пасты, внося таким образом в кладку свою лепту. Едва свод нового участка кровли сомкнулся, в полость, образовавшуюся под свежим слоем пленки, набиваются строители. Одни вклеивают в свод новые капли клея и комки глины, другие вмуровывают в них доставленные из глубины гнезда песчинки, третьи цементируют кладку остатками переваренной пищи. На ветру вся масса плотно спекается, и поверхность ее постепенно теряет свой более темный поначалу цвет.

Этот слепленный строителями купол не размывается даже ливнями и в то же время, впитывая в себя влагу, сохраняет ее для гнезда.

Когда солнце после дождей начинает прокаливать кровлю, сушить ее, влага, впитанная куполом, не испаряется без пользы, а выделяется внутрь гнезда и становится как бы еще одним — уже третьим — источником водоснабжения термитника. О первых двух источниках — химическом (расщепление целлюлозы) и физическом (конденсация паров в грибных садах) — речь шла выше. Осталось сказать о четвертом источнике — механическом.

Оказывается, термиты, когда приходится особенно туго, способны вырыть глубокие отвесные шахты, уходящие до самой грунтовой воды.

Уже упоминавшийся в этой книге академик Н. А. Димо, много лет проработавший в молодости агрономом в Средней Азии, рассказывал:

«Я не раз производил раскопки в Голодной степи и убедился, что в поисках воды термиты могут вырывать колодцы глубиной до пятнадцати метров».

Французский энтомолог Е. Маре вспоминает:

«На ферме Ритфонтен в Ватерберге у меня был случай проследить направление одного из таких каналов, идущих вдоль вырытого колодца через участок, прочный как скала, на глубину восемнадцать метров!»

Судя по другим наблюдениям, сделанным в Южной Африке, колодцы могут быть и еще более глубокими. Имеются сведения о ходах, прослеженных на глубину до тридцати метров, а в одном случае, в Сахаре, даже до тридцати четырех метров. В таких колодцах круглосуточно двумя встречными рядами движутся цепи термитов. Вниз спускаются плоские, обуреваемые жаждой, вверх поднимаются тяжело нагруженные округлые водоносы. Многие термиты доставляют из шахты в гнездо в зобике воду, а во рту комочки пропитанного влагой грунта.

Не случайно в южных странах, даже во время самой отчаянной засухи, когда блекнут, скручиваются и сохнут от нехватки влаги листья старых деревьев в апельсиновых рощах, когда на корню сгорает вся наземная растительность, под литым куполом термитника нерушимо держится устойчивая влажная атмосфера.

Прикрывая термитник, накаляемый солнцем, панцирь повышает и выравнивает водный баланс гнезда. И не только водный.

Просверлим в куполе буравом несколько небольших, шириной сантиметра по два, отверстия и в каждое поглубже введем открытыми концами пустые пробирки с пристроенным краном. Обмажем ввод глиной, кран откроем. Часов через двенадцать, предварительно закрыв кран, извлечем пробирки и в таком виде передадим их в лабораторию. Здесь каждую пробирку поставят открытым концом в раствор поташа, который поглощает углекислый газ.

Теперь достаточно открыть кран, чтобы раствор в пробирке поднялся, показав, сколько содержится в ней, а значит, и в атмосфере гнезда углекислого газа. Таким образом и удалось дознаться, что в воздухе термитника не только перед роением, о чем уже шла речь, но и вообще углекислого газа значительно больше, чем в надземном воздухе. В гнездах австралийских носачей, например, во много десятков раз больше. Атмосфера гнезда каких-нибудь Калотермес или Зоотермопсис с 15–18 процентами углекислоты была бы смертельной для большинства животных. В ней не выжить и человеку.

Насыщенная углекислотой и влажностью атмосфера никак не могла бы поддерживаться в термитниках, не будь гнёзда этих насекомых покрыты сплошным цементированным панцирем. Благодаря этому же панцирю в гнезде выравнивается отчасти также и температура.

Сам по себе каждый термит, как и любое насекомое, холоднокровен: пригреет солнце — и насекомое согрелось, ожило, похолодает — и оно начинает медленнее двигаться, может совсем оцепенеть. Но это отдельный термит сам по себе; все же они, вместе взятые, в гнезде приобретают как бы новые свойства.

Живой термитник в целом уже не холоднокровен, а отчасти независим от внешней температуры. Это объясняется не только отличиями жизненного уклада и свойств семьи термитов, но и особенностями сооружаемого семьей гнезда.

С помощью буравов под купол вводятся ртутные ножки удлиненных прямых и коленчатых термометров, их замуровывают в термитнике так, чтобы столбик ртути на шкале был хорошо виден. Он и показывает, что летом, когда почва накаляется до пятидесяти — шестидесяти градусов (в это время дотронуться до поверхности купола невозможно), внутри гнезда все равно больше тридцати не бывает.

В Туркмении, например, в самую холодную пору года в термитнике на девять-десять градусов теплее, чем на открытом воздухе. Если зимой вскрыть большой термитник и наклониться над расколотым куполом, стекла очков сразу запотевают, кожа лица ощущает поднимающееся снизу тепло. Не случайно термиты, быстро погибающие при температуре ниже шестнадцати градусов, могут часто гнездиться в местностях, где бывает и значительно холоднее.

Обитатели термитников противостоят смертельным для них холодам и ограждены от губительного перегрева. В умеренных широтах гнезда сооружаются в основном под землей и с небольшими сравнительно надземными куполами, благодаря чему термиты избавлены от особенно резких колебаний температуры. Летом они перемещаются из жарких верхних этажей вниз, в прохладные, а на зиму уходят от холодов, опускаются в самые глубокие непромерзающие горизонты и, наоборот, весной поднимаются из остывших нижних отсеков наверх, в прогреваемые солнцем купола.

Похоже, что здесь перед нами еще одна примета климата давних эпох. Весьма правдоподобно, что потребность в выравненных температурных условиях тоже гнала термитов в подземелье. Здесь они нашли укрытие и от зимних невзгод, и от летнего перегрева, от иссушающего действия и заморозков, и солнечных лучей. Тем более что солнце становилось особенно жгучим по мере того, как в атмосфере уменьшалось содержание водных паров, а лучи стали доходить до земли сквозь все более прозрачный слой воздуха.

Не имеющие ни жала, ни каких-нибудь ядовитых желез, лишенные даже достаточно прочного хитинового покрова, который одевал бы их мягкое голое брюшко, неуклюжие и столь медлительные в движениях, что они неизбежно проигрывают во всех жизненных состязаниях на скорость, оттесненные от всех источников лучшей пищи, термиты тем не менее продолжают существовать на всех пяти континентах. Конечно, это было бы невозможно, если бы не их гнезда, где они надежно защищены от врагов и находят все нужное для жизни.

«Находят» — это, конечно, не совсем то слово…

Могли ли бы, не имея гнезд, выжить эти насекомые, всюду приуроченные к наиболее жаркому поясу, хотя они не выносят солнца южных стран, необычайно требовательные к влаге и, однако, процветающие во множестве районов, где подолгу не выпадает ни капли осадков?

Похоже, что мать-природа, которая для всего живого так добра, заботлива, а часто и щедра, на этот раз показала себя не просто скупой и черствой, но также злой и вздорной мачехой.

Именно мачеха и оснастила термитов безотказным умением не просто находить готовые, а выбирать, извлекать из окружающих условий все, чего они лишены, все, в чем им отказано от рождения.

Подумать только: вот, например, вездесущий на Земле воздух, нечто готовое и заранее в неограниченном количестве данное всему, что есть на нашей планете живого. Казалось бы, чистый дар природы, дар, поглощаемый из бездонного океана атмосферы… Но ведь и воздух термитам приходится приспосабливать для себя, насыщать парами воды, обогащать углекислым газом. И к слову сказать, кислорода термитам в их воздушной колыбели требуется больше, чем иным наземным животным.

Только что говорилось, что один отдельно взятый термит вне семьи представляет собой холоднокровное насекомое. Его температура не отличается от температуры окружающего воздуха. Однако семья как целое заметно ограничивает влияние внешней температуры: она согревает гнездо при похолодании и остужает его при перегреве.

Точно так же отдельно взятый, оторванный от семьи термит довольствуется воздухом обычного состава, а в то же время все, вместе взятые, обитатели термитника изменяют природный состав воздуха в гнезде, насыщают его парами воды, повышают в нем содержание углекислого газа и, кроме этого, обеспечивают гнездо свежим воздухом.

Бесконечно любопытны приспособления, связанные с кислородным питанием гнезда. Их обнаружил у термитов уже знакомый читателям этой книги швейцарский натуралист профессор Мартин Люшер, который много лет посвятил изучению биологии африканских термитов.

Группы заранее пересчитанных и взвешенных насекомых Люшер помещал в герметически закрытые сосуды с едким кали. Здесь выделяемая термитами углекислота поглощалась, и давление в сосудах снижалось, автоматически приводя в действие специально устроенный вентиль. Он был точно отрегулирован и бесперебойно восстанавливал исходный уровень давления, пропуская для этого в сосуд кислород, количество которого автоматически измерялось.

С помощью этого прибора и удалось установить, что один, весящий в среднем шесть миллиграммов, взрослый термит Калотермес, потребляет за день восемьдесят кубических миллиметров кислорода, а термит Зоотермопсис, весом в семнадцать миллиграммов, — примерно двести кубических миллиметров кислорода. После этого нетрудно было подсчитать, что на миллиграмм живого веса термитов приходится в среднем около десяти — двенадцати потребляемых за день кубических миллиметров кислорода.

Этот показатель Люшер и положил в основу своих дальнейших расчетов. Готовясь к ним, он определил, что в одном крупном, высотой метра в три, гнезде Термес наталензис, распространенных в районах Уганды или Берега Слоновой Кости в Африке, где проводились описываемые здесь исследования, может насчитываться около двух миллионов термитов средним весом в десять миллиграммов. Живая масса всей населяющей термитник семьи весит, следовательно, килограммов двадцать. А так как семье на один грамм живого веса требуется примерно пятьсот кубических миллиметров кислорода в час, то получается, что за день через гнездо должно пройти, в общем, не меньше тысячи двухсот литров воздуха.

Тысяча двести! Между тем во всех, вместе взятых, полостях гнезда вмещается воздуха, как ни мерить, не более пятисот литров.

Как видно, «своего», гнездового, воздуха термитам и на день не хватает. Если бы термитник был полностью изолирован, совсем отрезан от воздушного океана с природными запасами кислорода, его обитатели скоро задохнулись бы. Выходит, без «кислородного дутья» термитнику не обойтись.

Новые подсчеты показали, что за сутки воздух в гнезде по крайней мере раз пять полностью сменяется.

Как, однако, это возможно, если гнездо находится в земле, а сверху оковано панцирем?

Профессор Люшер отложил в сторону бумагу с расчетами и взял в руки археологический нож, очень удобный для предстоящей ему работы. А ему предстояло изучить тонкую анатомию гнезда. Исследовав ее пристальнейшим образом, ученый нашел, что для смены и обновления воздуха в термитнике имеются специальные устройства, связанные с каналами, соединяющими между собой все этажи гнезда.

У Макротермес наталензис в Уганде, например, глубоко, ниже самого основания термитника, проложены в земле воздухопроводы. Через них наружный воздух поступает под купол и между грубовато построенными, но прочными лепными сводами, на которых покоится внутренняя часть термитника, доставляется под самый центр гнезда. Дальше он промывает земляную глыбу, заселенную термитами, и сквозь канал, скрытый в толстой оболочке, доходит чуть ли не до самого поверхностного слоя кровли. Именно здесь она имеет тонкое пористое строение. Таким образом, воздух самотеком поступает у основания, пронизывает все гнездо и удаляется из термитника у вершины.

В гнезде Одонтотермес в районе Танганьики удалось расставить в больших камерах анемометры, и они показали, что воздух в разных местах гнезда действительно движется изнутри— наружу, снизу — вверх. Анемометры измерили также и скорость движения воздуха.

В термитниках Термес на Береге Слоновой Кости газообмен с внешней средой происходит через весьма совершенное устройство. Тонкий пористый слой кровли на одной сравнительно небольшой части купола буквально источен хорошо разветвленными мелкими и мельчайшими канальцами. Здесь выделяется отработанный воздух, удаляемый из термитника, и забирается свежий извне.

Эта пористая часть купола, сквозь которую путем диффузии идет весь газообмен, может с первого взгляда показаться похожей чуть ли не на искусственные жаберные устройства или даже на легкие. Никакие другие сравнения здесь и не идут на ум.

Выходит, грибные сады термитника представляют собой нечто вроде органа пищеварения всей семьи, что-то вроде устройства для регулирования теплового режима и поддержания количества влаги в воздухе гнезда… Теперь археологический нож профессора Люшера вскрыл в гнезде целую систему строительных деталей, связанных общим назначением и служащих как бы органом обмена воздуха в термитнике. И все эти сложные устройства склеены из песка, жеваной древесины и клейких отбросов пищи. Есть над чем задуматься!

Каждый термит в отдельности, как ясно из сказанного, способен выполнять лишь весьма небольшую — да что там! — практически ничтожную долю всех строительных операций. Недаром в любом строительном эпизоде — хоть на поверхности термитника (о чем говорилось в этой главе выше), хоть внутри гнезда (о чем идет речь сейчас) — действует, без преувеличения, огромное количество рабочих. В сооружении же гнезда участвует не одно какое-нибудь насекомое и не часть семьи, а поголовно все рабочие термиты — потомки родительской пары, вся с годами возрастающая по численности община.

Невозможно, чтобы термитник в законченном виде и его только что описанные сложные устройства возникали случайно. Не более вероятно и то, чтобы нервные узлы насекомого были вместилищем некоего заранее заданного врожденного плана всего строения.

Тем не менее каждый отдельный термит в семье способен— это нетрудно видеть — сохранять, ремонтировать и расширять гнездо, находить свое место в работах, продолжать начатое предшествующими поколениями и доводить сооружение до стадии, с которой его поведут дальше другие, еще даже не рожденные обитатели гнезда.

Пока не все здесь, разумеется, понято и изучено. Но кое-что уже прояснилось.

В рассказе о внутреннем устройстве термитников упоминались несущие на себе всю сердцевину гнезда грубовато построенные массивные лепные своды.

Своды в данном случае не образное иносказание, не красное словцо. Свод — это, как всем известно, перекрытие с криволинейной формой поверхности, причем такое, в котором на опоры передаются не только вертикальные, но и горизонтальные усилия. Именно такие своды мы и видим в термитниках.

В ходах и камерах гнезд, в шнурах наземных галерей — везде можно обнаружить сводчатые сооружения: своды цилиндрические и сомкнутые, крестовые и зеркальные, с двоякой кривизной и наружно-ребристые, наконец, прочно опирающиеся на колонны простые и стрельчатые своды и врезанные в свод дополнительные сводчатые сооружения — распалубки…

Секретом возведения всех этих сооружений термиты владели за миллионы лет до того, как человек появился на Земле.

Полезно напомнить, что открытие этого секрета явилось в свое время заметной победой строительной науки и техники.

Конечно, свод — только маленькая частная архитектурная деталь в гнезде. Но он встречается здесь на каждом шагу, так что невозможно, чтобы это был случайный плод беспорядочных действий насекомых — строителей гнезда. Для сооружения свода обязательны закономерно связанные, целесообразно сопряженные и сливающиеся операции какого-то числа термитов.

Как же эти операции организованы в пространстве и во времени?

В загадке возникновения в термитниках свода как бы в миниатюре представлена тайна возникновения всего гнезда со всеми его совершенными устройствами.

Вот почему так интересна работа одного из наиболее известных термитологов мира академика Пьера Грассе. Этот выдающийся французский биолог глубже других вник в вопрос о том, как возникает свод в гнезде термитов.

Он изучал виды термитов, живущие в Центральной Африке.

Наблюдения проводились в плоских стеклянных чашках. Едва поселенная в такую чашку группа термитов осваивалась с местом, она начинала его застраивать. При этом каждый рабочий формовал в жвалах комочек строительной пасты, действуя сам по себе и не сообразуясь с действиями других. Подчиняясь настойчивому требованию инстинкта, термит по-прежнему независимо от других носил свой комочек пасты по гнезду, как бы искал, куда его прикрепить. Пока стенки чашек были совсем или почти совсем чисты, комочки приклеивались где попало. Дальше первые приклеенные комочки сами начинали привлекать к себе термитов, ищущих, где бы им примостить свой груз.

Мы уже знаем, что рабочие термиты, буравя землю или древесину, продолжают работу, начатую до них другими, точно так же и строители тоже продолжают начатую другими работу: они приклеивают новые комочки уже не столько где попало, сколько поверх приклеенных прежде. Слепые, они находят их не видя и в темноте. Эти участки определенно привлекают к себе новых участников строительства. В конце концов, и в общем довольно скоро, в гнезде все заметнее начинают расти столбики и валики-гребни, склеенные из строительной пасты. Они растут, однако, не беспредельно.

Едва какой-нибудь столбик или валик достигает предельной высоты (она не одинакова у разных термитов: у Кубитермес, например, четыре-пять миллиметров, у воинственных Белликозитермес — пять-шесть), рост их вверх прекращается. Пока крупицы строительного материала приклеивались в самую вершину, столбики и валики росли отвесно вверх. Теперь они пристраиваются вверх, но сбоку, и столбик или валик начинает искривляться, обрастает навесом, причем не горизонтальным, а слегка приподнимающимся.

Некое подобие «I» превращалось в некое подобие «Г».

Если бы тем дело и исчерпывалось, то столбик или валик, увенчанные растущим в одну сторону навесом, в конце концов обрушились бы.

Но так не происходит. Не происходит потому, что термиты, наращивая столбик или валик, приклеивают к ним новые комочки вбок и вверх отнюдь не как попало. Они приклеивают их только в сторону ближайшего столбика, в сторону валика, который проходит ближе всего. А на этом столбике и валике тоже одновременно ведется такое же пристраивание вбок и вверх подобного же навеса.

Таким образом, здесь и там строители действуют независимо друг от друга, а само строительство оказывается в то же время встречным, согласованным, взаимно связанным. В конце концов, как нетрудно понять, обе сооружаемые врозь половины свода встречаются, смыкаются: «I», разросшееся в «Г», встречается со своим зеркальным отображением и превращается в «П». Опираясь один на другой и смыкаясь один с другим, два столбика образуют классическую арку, два гребня соединяются в туннель, в крытый коридор.

Так термиты-строители, не имея никакого врожденного плана арки или свода, не обладая никакими сложными инстинктами аркостроительства или сводовозведения, действуя каждый в одиночку и послушные одним лишь простым побуждениям, вслепую, «на ощупь», возводят правильные своды.

Это подтверждено в опытах с разным числом термитов. В плоских стеклянных чашках с пятью — девятью рабочими стройка почти не подвигается. Но уже при пятидесяти термитах, особенно если в чашках была и самка, строители проявляли достаточную активность. Они, в частности, сразу принимались строить над самкой навес.

Когда в другом опыте в узкое пространство меж двух листов стекла были посажены царица и достаточное число рабочих и солдат, то уже через самое короткое время солдаты окружили царицу кольцом из нескольких небольших групп, по три — шесть насекомых в каждой. Эти группы сосредоточились на более или менее равном расстоянии одна от другой. Затем к солдатам стали стягиваться рабочие. Они подбегали поодиночке с крупицами строительной массы и приклеивали ее сначала к стеклу, потом к прежде прикрепленным крупицам, так что вскоре хорошо заметны стали растущие вокруг тела царицы темные столбики. После того как столбики поднялись до верхнего листа стекла и уперлись в него, они стали разрастаться в обе стороны. Наутро сооружение кольца вокруг царицы было закончено. В нем оставались незаклеенными лишь несколько узких проходов.

И в этом случае, судя по всему, термиты действовали независимо друг от друга, а все выглядит так, как если бы работа велась по плану.

Конечно, рассматривая готовый свод, или арку, опирающуюся на два столба, или крытый коридор, опирающийся на два валика, или, наконец, прорезанное ходами кольцо вокруг тела царицы, мы видим только их, но не обрушившиеся и впоследствии убранные термитами сооружения. В таких наблюдениях итог воспринимается как цель, здесь ничто не напоминает о безуспешных пробах и ошибках, о незавершенных операциях. Их и не видно, так как все строительные «неудачи» в гнезде сгрызаются, а материал, из которого они сооружены, вновь обращается в дело.

Опыты с разно окрашенными почвами — желтая и красная глина, черный перегной, светлый известняк — показали, что свой строительный материал термиты не склонны переносить с места на место далеко. Они пускают его в дело тут же.

Каждый строитель не слоняется как попало, он скрытно привязан к участку, на котором действует, хотя в гнездах и нет замкнутых, изолированных одна от другой групп строителей.

В разных местах чашки или другого искусственного гнезда вырастают обычно отдельные зоны, тесно застраиваемые арками и сводами, а из них постепенно возникают дороги и камеры. Такие зоны разделены поначалу пустым, незастроенным пространством, но со временем связываются между собой крытыми коридорами или уже не раз встречавшимися нам хорошо утрамбованными дорогами. В них и по ним в обе стороны снуют обитатели гнезда, а по сторонам трасс возникают новые застраиваемые участки.

В плоских искусственных гнездах застройка ведется с двух сторон. В объемных гнездах то же происходит не в двух, а в трех измерениях. Участки новостроек сливаются в конце концов в ту цельную губчатую массу, которую представляет собой, как правило, сердцевина всякого старого гнезда.

Но вернемся к опыту с длинными гвоздями, забитыми в гнездовые купола. Достигшие уже пятидесяти — шестидесяти сантиметров в высоту, купола остановились в росте и такими остаются, пока живы заселяющие их семьи.

Одни из самых южных в Южном полушарии — капские термитники сидят в почве мелко: надземная часть полномерных гнезд раз в пять-шесть больше, чем подземная, и все они имеют хотя и неправильную, но приближающуюся к пирамидально-конусообразной форму.

Один из самых северных видов Северного полушария — закаспийский термит перестает расширять свои гнезда в том же примерно возрасте, что и капские. Надземная часть купола Анакантотермес ангерианус более пологая и редко поднимается на полметра. Наибольшая масса гнезда скрыта в почве, и довольно глубоко, так что основание расположено ниже уровня зимнего промерзания грунта. Сюда-то, в нижние этажи, на зимние квартиры и спускаются семьи перед наступлением холодов.

Между южной широтой, где обитают капские, и северной, где обитают закаспийские термиты, расположены страны всех пяти материков, заселенные известными сегодня науке видами. И для каждого гнездо является не только местом обитания и убежищем, но также и важнейшим условием существования. Вне гнезда отдельные термиты могут существовать лишь временно, а нормальная жизнь семьи термитов совсем невозможна.

СТО ЛЕТ СПУСТЯ

В 1852 ГОДУ возле местечка Альбани-Пасс в Квинсленде (Западная Австралия) прокладывалась новая дорога. Полотно ее должно было на одном участке прорезать обширную долину, густо застроенную (не правильнее ли, однако, сказать — заросшую?) высоченными массивными термитниками. Чтобы убрать надолбы, громоздившиеся в черте трассы, пришлось пустить в ход динамит. Зато купола тех термитников, что возвышались на обочинах, строители сохранили и побелили сверху известкой, превратив, таким образом, в придорожные столбы. Благодаря этому нескольким десяткам термитников были присвоены индивидуальные номера, их нанесли даже на карту. С того времени дорогу много раз ремонтировали и даже полностью перемащивали дважды: булыжник заменили клинкерной брусчаткой, брусчатку — асфальтом, а стоявшие вдоль дороги термитники по-прежнему высились на своих местах. И картографы неизменно отмечали их в схемах. А когда не то в 1951, не то в 1952 году, спустя сто лет после сооружения трассы, термитологи специально обследовали придорожные термитники в районе Альбани-Пасс, они обнаружили, что среди них есть еще живые, населенные.

Совсем необязательно, чтобы спустя двадцать пять лет после закладки зародышевой камеры семья переставала строиться, расширяться, увеличивать объем гнезда, как мы это видели у закаспийских или капских термитов. Термитники многих тропических видов продолжают расти и в более зрелом возрасте.

Это вряд ли возможно там, где семья, обитающая в гнезде, представляет собой потомство одной-единственной родительской пары, сбросившей когда-то свои длинные крылья и основавшей термитник.

Такие виды известны. Их семья растет только до тех пор, пока жива первая — она же и последняя — родительская пара, в которых самцы и самки живут будто бы даже по сорок — пятьдесят лет.

Конечно, для какой-то, что ни говорить, букашки подобная продолжительность жизни головокружительна. Но допустим, что это так. Все равно раз существование семьи зависит именно от родительской пары, положившей начало гнезду, то раньше или позже — от несчастного ли случая, или болезни, от старости ли — погибнут основатели колонии; следом за тем семья, естественно, перестанет пополняться, начнет слабеть и, наконец, вовсе отомрет.

Другое дело, когда родоначальная пара основателей живет пусть даже и не особенно долго, но может замещаться воспитанниками семьи — запасными самками и самцами. Каждая подобная пара менее плодовита, но если любое из этих насекомых по какой бы то ни было причине исчезнет, его вскоре заменяют новые, которые исправно выводятся из запасных. Число родительских пар со временем возрастет, а семья благодаря этому живет неопределенно долго, причем общая численность термитов возрастает невообразимо.

Когда в колониях носачей Назутитермес в Австралии провели первую «перепись населения», оказалось, что здесь встречаются гнезда с двумя-тремя миллионами термитов, даже не считая отсутствовавших во время подсчета.

Зато и термитники долговечных, больших семей вырастают внушительные, не чета скромным холмикам закаспийских или неказистым буграм капских.

Среди наиболее выдающихся произведений архитектуры термитов на одно из первых мест могут быть поставлены гнезда не раз уже упоминавшихся в этой книге воинственных Белликозитермес. Их термитники описаны сотнями натуралистов и путешественников, хотя бы однажды посетивших какой-нибудь глубинный район Центральной Африки. И если не каждый подряд, то, по крайней мере, каждый второй автор сочинения о термитах не упускает при этом случая сообщить, что огромные, выше всадника на коне, глыбищи, сооружаемые термитами в Северной Австралии, в девственных лесах Индонезии или тропической зоне Южной Америки, весят иногда больше десяти тонн, тогда как вес отдельного строителя измеряется миллиграммами. В этой связи обычно и указывается, что термитникам Белликозитермес, например имеющим нередко метров по пять-шесть в высоту и в обхвате, должны бы соответствовать, учитывая сравнительные размеры тела термитов и человека, здания высотой, шириной и длиной чуть ли не в километр! Это как раз по поводу термитников Белликозитермес во всех сочинениях сообщается, что на их вершинах туземцы устанавливают свой сигнальный барабан тамтам. Такой термитник легко выдерживает даже крупного хищника, когда тот всей своей тяжестью обрушивается на животное, мирно щипавшее в расселинах кровли гнезда траву или листву кустарников. Падение на купол ствола сломанного бурей огромного дерева и то часто не причиняет термитнику заметного ущерба.

На редкость надежно построены эти сооружения, представляющие собой древесину тех же деревьев, но только пережеванную миллионами жвал, переваренную в утробе миллионов насекомых и по крупице склеенную в мертвую камнеподобную массу, в которую закована жилая часть гнезда.

Первые сведения относительно того, как вырастают своды в гнезде термитов Термес или приспособления для смены воздуха под кровлей-куполом, и другие подробности, касающиеся внутреннего устройства этих термитников, изложены в предыдущей главе. Теперь скажем, как выглядят снаружи термитники Белликозитермес.

От широкого, почти округлого основания их косо, под углом примерно сорок пять градусов, поднимаются гребни склонов. На какой-то, увеличивающейся с возрастом гнезда, высоте стены беспорядочно сливаются в общую зазубренную вершину. Она окружена обычно несколькими меньшими по размеру и не столь высокими башнями. Панцирь большого, но не самого крупного термитника имеет в толщину около полуметра и тверд как гранит. Удары топора не оставляют следа на этой броне, а только высекают из нее искры.

Тем не менее приходится повторить, что термитник не камень, а органическое вещество. И если в тропических странах раздробленная и перемолотая масса термитников некоторых видов считается ценным удобрением, то землистым на вид веществом, составляющим сердцевину гнезд других видов, отдельные австралийские племена даже питаются… Считается, что покинутые термитами гнезда, если они успели слегка проветриться, более всего съедобны. Впрочем, этот факт говорит, может быть, не столько о кормовых достоинствах поедаемой массы, сколько о том, как низок жизненный уровень аборигенов Австралии, ограбленных колонизаторами.

Темный, тяжелый и прочный купол гнезда можно сжечь, он сгорает полностью, оставляя после себя в лабораторных тиглях только легкую серую золу. А если термитник уничтожен, например, лесным пожаром, то на его месте остается пепел не серый, а бурый, рыжеватый: изменение цвета объясняется тем, что в золе содержится прах и самих сгоревших термитов.

В районах Центральной Африки, в Конго встречаются термитники по семь-восемь метров в высоту. Вершины их возвышаются не только над кровлями простейших хижин местных жителей, но нередко и над гребнями крыш настоящих домов.

На Суматре и других островах Индонезии распространены Аноплетермес туррикола, сооружающие башни. Сравнительно небольшие, всего около метра в окружности, гнезда их почти отвесно поднимаются, подобно громоздким колодам, метра на два-три. Такие же, разве только еще более высокие, башни возводит австралийский носач Эутермес пириформис.

Впрочем, многие писатели наиболее примечательными считают не массивные крепости воинственных Белликозитермес и не башни Аноплетермес туррикола, а компасные, или магнитные, как их еще называют, гнезда Амитермес меридионалис из района Порт Дарвин в Северной Австралии и других мест. По высоте компасные термитники часто не уступают сооружениям Термес и Эутермес. Они поднимаются и на четыре метра, и выше, а в длину имеют нередко метра по три и больше.

Несколько слов об их цвете. Они чаще встречаются на песчаных почвах, меньше на известковых, но и на тех и других — и на белом, и на желтоватом, и на светло-сером грунтах — неизменно бывают темные, почти черные.

Это цвет окончательно переваренной термитами пищи, цвет капли строительной пасты, которой пропитываются или обволакиваются идущие на сооружение гнезд волокна и клетки древесины, песчаные зерна, комочки глины. Оболочка темного цвета лучше поглощает тепловые лучи, надежнее прогревает гнездо. Это важно, и мы сейчас узнаем почему.

Начнем с того, что «боковые» — западные и восточные — стенки термитников Амитермес всегда более или менее широки и имеют форму квадрата или прямоугольника. Восточная стенка сооружения отличается, кроме того, как правило, некоторой выпуклостью, а западная — слегка вогнута. С чем это связано? С особенностями ли утренних или дневных лучей солнца или с направлением господствующих ветров? На этот счет пока ничего толком не известно. Зато нет сомнений в том, какие последствия влечет за собой другой факт — незначительная при всех условиях ширина двух других, торцовых, стенок сооружения. Эти — «передняя» и «задняя» — стенки представляют собой сильно вытянутые вверх острые треугольники, и именно они, как концы стрелки компаса, указывают одна точно на север, другая точно на юг.

Польза и выгода этой особенности сооружения заключается для термитов, во-первых, в том, что такое гнездо наименьшей площадью повернуто к свирепствующим здесь северным ураганам. Кроме того, наибольшие по площади, широкие боковые — западная и восточная — стенки подставлены под умеренные утренние и вечерние лучи солнца. Но, может быть, всего важнее то, что к самым немилосердным полуденным и послеполуденным лучам, то есть когда солнце в зените, такой термитник направлен только узкой вершиной, острым гребнем. Гребень поднимается прямо вверх и бывает обычно неровным, в зазубринах.

Наземная часть — кровля или купол — термитных гнезд большинства видов бывает более или менее неравнобокой. Это связано обычно с особенностями солнечного облучения местности. В наименее жарких районах кровля приспособлена к тому, чтобы лучше собирать тепло и надежнее обогревать подземелье. В компасных же термитниках она приспособлена к тому, чтобы избавлять гнездо от избыточного тепла, от перегрева.

Стоит сказать и о том, как отразилась на конструкции термитников самозащита семьи от избыточной влаги, от затоплений, связанных с бурными тропическими ливнями.

Конечно, уже сама по себе прочность куполов, не размываемых никакими дождями, или углы наклона на скатах, образуемых стенками пирамидальных, конусовидных строений, повышают ливнеустойчивость сооружения.

Но это еще не самое интересное.

Гнездо африканского термита Кубитермес в незаконченном виде напоминает булаву, а позже принимает форму настоящего шляпного гриба. Довольно мощная, хотя и узкая цилиндрическая ножка его прикрыта сверху в полтора-два раза более широким зонтиком.

Подобные, неизменно описываемые путешественниками, посетившими леса Камеруна, «грибы», вылепленные из земли с примесью кварца, так прочны, что свалить их легче, чем разбить. Может быть, именно по причине своей недостаточной устойчивости термитник Кубитермес не бывает слишком высоким, в нем самое большее полметра. Зато эти гнезда могут стоять одно подле другого тесно, действительно как грибы в богатом грибном месте.

Там, где семья Кубитермес, разрастаясь, перестает умещаться в гнездовом сооружении, термиты тотчас принимаются строить рядом с первым грибом второй, затем третий, четвертый…

Иногда первый гриб еще не выстроен полностью, а рядом уже возводится новый. И в каждом законченном сооружении цилиндрическая ножка — это и есть, собственно, гнездо, покрытое водоотводной шляпкой-зонтиком, защитой от ливней.

Впрочем, некоторые термиты сооружают гнезда-грибы, устроенные еще более оригинально.

Как выглядит гнездо Амитермес эксцелленс? Представьте себе сравнительно невысокий, плотный, коренастый гриб. Его шляпка покрыта другой, примерно такой же, на ней лежит еще одна, а на той — следующая, и так в пять-шесть этажей. Все в целом напоминает не то многоэтажную пирамиду из раскрытых зонтиков, не то грибные шляпки, нанизанные на общую ось, не то фарфоровые гроздья изоляторов на мачтах высоковольтной передачи. В самый сильный ливень вода сбегает с такой пирамиды водоотводов не сплошным потоком, а как бы со ступеньки на ступеньку, разбитая на отдельные перепады.

Современные инженеры, цементирующие ложе русла, чтобы ослабить бурные горные потоки, размывающие грунт, узнают в очертаниях гнезда Амитермес идею своих ступенчатых водоспусков.

Существует мнение, что грибоподобные сооружения — это не постоянные гнезда, а только временное убежище, куда термиты перекочевывают в пору наводнений и длительных дождей.

К числу таких временных, сезонных гнезд относятся и термитники, пристраиваемые высоко на стволах деревьев. Они вылеплены из картоноподобной массы. В каждом из этих водоустойчивых картонных наростов находит приют целая молодая семья или отводок более старой, разросшейся, который сообщается с другими частями, пользуясь ходами, проточенными внутри ствола.

Это, как и колония сооружений грибоводов Кубитермес, еще один пример многодомного гнезда. Они тоже бывают различными. Гнездо Корнитермес стриатус представляет собой несколько разбросанных, но строго специализированных помещений: тут — родительская пара, здесь — одни молодые термиты, там — одни крылатые. И только рабочие, которые всех кормят и для всех строят жилье, встречаются всюду и, конечно, в туннелях, связывающих помещения многодомного гнезда.

Так же устраиваются и термиты, у которых камера с родительской парой пристроена на ветвях в кроне дерева, а все прочие отсеки гнезда расположены внизу у его основания. Это уже не подземные, и не наземные, и даже не надземные, но воздушные гнезда. У Эутермес арборикола камера, наглухо одетая в сплошную картонную оболочку, в скорлупу, висит на ветвях, как крупный плод. Внутри ветки, на которой висит такой «плод», проточен ход, ведущий к стволу, по стволу — к почве, а дальше в почве — к другим частям гнезда и, наконец, к источникам корма.

До сих пор речь шла только о термитниках, так или иначе возвышающихся над уровнем почвы и, следовательно, имеющих купол.

Пора сказать и о тех гнездах, что с головой зарыты в землю и ничем извне не выдают своего присутствия.

Африканский Апикотермес оккультус («апико» в данном случае значит «пчелоподобный», а «оккультус» — «таинственный») сооружает подземное гнездо, единственное в своем роде по форме: снаружи стенки гнезда похожи на запечатанные ячейки пчелиных сотов (отсюда и первая часть названия этих термитов).

Похоже, именно об этой особенности и идет речь в упоминаемом в начале книги рассказе о термитнике, под куполом которого укрылись действующие лица романа «Пятнадцатилетний капитан». Напомним, что там сообщается, будто стены термитника были покрыты ячейками, напоминающими медовый сот.

Надо признать, что здесь все изрядно и весьма неуклюже перепутано.

Приходится повторить, что термитник, ставший кровом и ночлегом для героев Жюля Верна, показался им издали палаткой или шалашом. В таком случае это никак не могли быть гнезда Апикотермес, так как они полностью скрыты в земле: их верхушка скрыта на глубине десяти — пятнадцати сантиметров ниже уровня почвы. Кроме того, термитник Апикотермес совсем невелик, размером с крупное осиное гнездо, не больше.

Судя по описанным у Жюля Верна деталям, касающимся расположения, формы и размеров гнезда, где маленький Джек, Том Геркулес, капитан Дик Занд, мистрис Вельдон и все прочие устроили свой привал, они ночевали в термитнике Термес белликозус или наталензис. Здесь нет, однако, ничего похожего на ячейки медового сота. Эта деталь отличает только термитники Апикотермес.

Все в целом шишковатое гнездо этих термитов по общим очертаниям напоминает плод ананаса. Внутри в нем полтора-два десятка этажей, соединенных между собой не только обычными ходами, но и точно проложенной в стенках сетью каналов. Назначение их долго оставалось нераскрытой загадкой (отсюда и вторая часть названия — «оккультус»). Сечение канала значительно меньше ширины тела самих строителей, так что канал никак не может быть ходом сообщения. Только недавно установлено, что оснащенные люками-отдушинами, прорезанными в каждом выступе, каналы гнезда Апикотермес служат для вентиляции гнезда и кондиционирования здесь воздуха.

Ничего похожего на такие сложнейше устроенные катакомбы, оборудованные спиральной сетью вентиляции, нет в простейшем сооружении Термес микофагус, хотя это тоже гнездо подземное. Оно лишено купола, земляных насыпей… В термитник ведут незаметные отверстия в почве. Это ходы в прямые шахтные колодцы, опускающиеся на не прослеженную до конца глубину. От каждого колодца отходят в разные стороны горизонтальные камеры и ниши. В них и размещаются сами термиты и все гнездовые службы. Родительская пара Термес микофагус закладывает начало новой семьи почти на самой поверхности земли. Разрастаясь с годами, гнездо этих термитов зарывается все глубже и глубже.

Известны и такие примеры, когда все происходит как раз наоборот.

В штате Сан-Пауло, в Бразилии, водится вид, известный под названием «Корнитермес кумуланс». Его гнездо закладывается поначалу в земле. Позже семья начинает разрастаться, и над местом, где она обитает, возникает небольшой холмик. Его насыпают термиты, когда, продолжая свое подземное существование, роют над старым гнездом новое. Земля, выбрасываемая строителями на-гора, и образует растущую до поры до времени насыпь.

Новая, молодая часть гнезда расширяется, поднимается все выше, проникает в земляной холмик и его тоже превращает в массу разделенных тонкими перегородками плоских камер. В конце концов эта часть гнезда становится достаточно обширной, чтобы вместить всю семью. Теперь старое подземелье окончательно забрасывается термитами, и они полностью переходят в верхнее, одетое в прочный панцирь.

Читатель уже, наверное, устал от всех этих примеров, а ведь здесь еще не упоминались ни цилиндрические, ни шаровидные термитники, ни совсем бесформенные гнезда «типа Кимбернея» (они названы так по названию местности, где встречаются).

Вот как описывает эти термитники поэт:

«Это сахарные головы, бочки, подсвечники, пагоды… Это иногда огромные комья грязи, замороженной ледяными вьюжными ветрами. Иногда это взметнувшаяся да так и оставшаяся волна, всплеск лавы, взмет кипящей массы, которая так и застыла. Это от головы до пят закопченные факелами гигантские сталагмиты, покинувшие свои сказочные гроты и рассыпавшиеся под открытым небом…»

А брюзга по привычке ворчит, жалуясь на то, что здесь сам черт ногу сломит. И действительно, в фантастической пестроте типов, форм, конструкций гнезд очень не просто разобраться.

И все эти разнообразные гнезда сооружаются термитами, которые, если говорить о строении тела рабочих — о его размерах, о форме усиков, жвал, головы или ножек, в общем сходны между собой. Отсюда и возникло мнение, что термиты легче и лучше, быстрее и полнее, чем любые другие насекомые, применяются к местности, сообразуются с обстоятельствами, используют условия.

Один из видов Белликозитермес — «королевский» — строит свои гнезда из цемента с большим содержанием глины. Этот термит никогда не поселяется на песчаных почвах, а только на глинистых. В то же время доказано, что королевские термиты часто заменяют глину перемолотой слюдой. Они перетирают ее, разумеется, сами, в жвалах. Кроме того, они разбавляют цемент различными наполнителями, которые могут добывать из разных почвенных горизонтов, даже из очень глубоких.

Все же в одном отношении строители сравнительно редко отступают от правил и строже придерживаются «завета отцов». Одни сооружают гнезда из древесины или древесного картона, другие — из земли, третьи — из древесины и земли, смешанных в разных пропорциях. Состав строительной массы, конечно, связан с особенностями строительного поведения насекомых. А от состава массы во многом зависят и свойства сооружаемых из нее термитников.

Откуда берется, сколько времени формируется, как становится инстинктом умение приготовлять строительную массу, усваивать строительную повадку, строить воздушные, или наземные, или подземные гнезда, спасающие обитателей термитника от сухости, от духоты, от холода и жары, от муравьев и от наводнений?

Сколько бы ни излагать на этот счет соображений, вряд ли они будут интереснее, чем живой пример Макротермес гильвус — вида, весьма распространенного в Индонезии и Индокитае. Устройство гнезд и повадки этого термита давно исследованы и хорошо известны. Совсем не трудно было поэтому заметить, что и гнезда, и повадки Макротермес гильвус из районов рисовых плантаций в равнине Меконга и Камбодже существенно отличаются от обычных.

Начать с того, что термиты гнездятся здесь на меже, разделяющей затопляемые поля. Строят они, как принято у этого вида, гнезда наземные, но более крутые, более высокие и объемистые. Самое дно гнезда поднято по меньшей мере на метр, а то и больше над уровнем затопления рисовых полей. Широкое основание термитника не имеет камер и остается нежилым. Оно делается особо прочным и водоустойчивым. Камера родоначальников — царская ячейка — в обычном гнезде запрятывается ближе к центру гнезда, а здесь вынесена наверх, помещается под самой вершиной, чуть ли не на высоте двух метров от основания.

Пока поля затоплены, а рис месяцами стоит в воде, каждый термитник представляет собой островок, с которого его обитателям никуда нет выхода. И тем не менее Макротермес гильвус подлинно благоденствуют здесь: их гнезда выделяются числом и размерами. В непродолжительные периоды, когда вода спущена, термиты день и ночь отделывают сооружения и собирают все необходимое для «островной» жизни.

В Камбодже, как и всюду, рисовых полей, до того как возникло земледелие, разумеется, не было. Очевидно, и гнездостроительные инстинкты и кормозаготовительные повадки Макротермес гильвус могли согласованно перестроиться лишь после того, как здесь начато было возделывание орошаемого риса. А на равнине Меконга это произошло не так уж давно.

В этом изменении типа гнезда Макротермес есть что-то заставляющее вспоминать, как глубоко и согласованно перестраиваются пещерные грибы термитников, внезапно обнаруживающие в новых условиях никак не проявлявшуюся ранее способность образовывать сильную стрелку, пронзать оболочку гнезда, выходить под открытое небо, увенчиваться грибной шляпкой.

Обдумывая эти многоговорящие примеры и сходства, полезно вернуться к изложенным в предыдущей главе наблюдениям, позволившим ученым своими глазами увидеть, как самое совершенное приспособление семьи насекомых вырастает из множества разрозненных и, казалось, случайных действий массы особей.

Каждое в отдельности действие, на первый взгляд, очень мало говорит о том, к чему оно приведет, во что именно все они, вместе взятые, впоследствии сольются. Еще меньше говорят эти действия о том, что им предстоит объединиться, и о том, что из них в конце концов получится нечто целесообразное.

В самом деле, что мы видим, присматриваясь к повадкам отдельного термита-строителя? Вот он формует жвалами комочек пасты и приклеивает его; вот он, найдя место, только что оставленное другим строителем, занимает его и продолжает рыть ход в земле…

Мы можем даже замечать каждый раз, как часто и как именно это делается, где, когда. Но можно ли по таким мелочам заранее узнавать, наперед прочитывать, что за форма будет у купола, где будут устроены в гнезде вентиляционные люки, сколько их будет, какой они будут ширины?

А ведь именно в скрытых особенностях поведения отдельного строителя, выполняющего ничтожную долю объема строительных работ, заложена, по всей видимости, характеристика всего сооружения, со всеми его типичными отличиями.

Натуралисты давно признались, что любое гнездо, сооружаемое общественными насекомыми, ставит в тупик человека, исследующего законы живой природы.

В самом деле, ни один из крохотных строителей, конечно, не имеет возможности бросить взгляд на все сооружение в целом, однако же готовое оно выглядит так, как если бы выстроено было по определенному, различному у разных видов, плану.

Но все, что кажется здесь неразрешимой загадкой, представляет собой только частность, лишь еще один пример общераспространенного в органическом мире явления.

Все здоровое, живое действует, как известно, в нормальных условиях целесообразно и слаженно.

А как рождается такая целесообразность и согласованность? Не так же ли просто, как та спасающая от иссушения, насыщенная парами воздушная колыбель почвенного животного, которую открыл для науки М. С. Гиляров, как те поднимающиеся из глубины термитника шляпные грибы, которые исследованы французским натуралистом профессором Роже Хеймом, или те готовые свод и арка термитников, на которых сосредоточил наше внимание Пьер Грассе?

В любой реакции живого перед наблюдателем чаще всего предстает только наглядный итог невидимо протекающего в недрах организма изменения состояния и действия тканей и клеток. Из действия массы клеток и тканей и рождается конечный результат. Он может меняться и меняется в зависимости от многих условий. Каждое такое условие воспринимается, прочитывается, разлагается в живом. И оно затрачивает на это времени немногим больше, чем призма, которая преломляет солнечный луч и разлагает его на составляющие спектра.

Любой отрезок, каждая полоса спектра может оказывать свое влияние и вызывать соответствующий ответ. А все эти ответы, вместе взятые, сплетаются и сливаются живым воедино, причем времени на это затрачивается немногим больше, чем их требуется линзе, чтобы собрать в фокусе упавшие на нее лучи.

Мы уже постепенно перестаем удивляться тому, как задание, введенное в «думающую» или счетную машину, быстрее мысли обегает тысячи связанных между собой простых реле, молниеносно рождая ответ — суммированный итог подсчета или продиктованное механической памятью указание. Но живое — система несравненно более сложная, чем самая хитроумная машина. И кроме того, живое — это для нас во многом еще непроницаемый, «черный ящик», который, как правило, ревностно скрывает свои тайны.

Тем и замечателен, тем и поучителен пример всех общественных насекомых, а в их числе и термитов, что они открывают перед человеком самое нутро этих загадочных черных ящиков.

Скучающий и ленивый брюзга найдет в них, пожалуй, мало. Многое в них неточно прочитает восторженный мечтатель. Любопытные найдут здесь только новую приправу для своих размышлений. Но зато подлинно любознательные, подлинно преданные науке глаза увидят здесь то, чего пока не рассмотреть в живом даже с помощью наиболее совершенных сверхмикроскопов.

Самим естественным отбором, самой историей органического мира созданы эти действующие живые модели живого, разнообразнейшие прообразы автоматических устройств и самоуправляющихся систем.

В сценках, происходящих между членами семьи, до мельчайших деталей могут быть прослежены нередко все еще невидимые и неуловимые в живом прием и передача воздействий и ответов, перевод раздражений, вход и выход сигналов, путь обратных связей, цепь усилений, механизм регулирования и управления…

Подобно многообразным явлениям обмена веществ — питания и выделения, — воплощенным в движении непрерывно перемещающихся цепей насекомых, они всюду предстают перед наблюдателем. И он воочию, будто сквозь самой природой сотворенную лупу — лупу пространства и времени, видит, как воздействующие условия разлагаются на составные слагающие и как скрытые ответы отдельностей сливаются в единую и очевидную реакцию живого целого.

Напомним: ученые подсчитали, что вода, направленная в поливные канавы для орошения растущей в поле кукурузы, производит в конечном счете несоизмеримо больше калорий, чем если ее бросить на лопатки самых совершенных турбин современных гидроэлектростанций. Этот вывод вполне относится и к нашему случаю.

Много ли калорий может быть извлечено из той жалкой щепотки древесины, иногда насквозь гнилой, трухлявой, которую поглощает отдельный термит, сколько бы он ни прожил? Среди всех изобретенных человеческим гением систем машин и двигателей не существует пока ни одной столь же экономичной, с таким высоким коэффициентом полезного действия, ни одна не способна приводиться в движение этим совершенно ничтожным количеством энергии.

Человек, вглядывающийся в сгусток жизни, непрерывно пульсирующей в безмолвном термитнике, не раз ловит себя на мысли, что древесина, пропущенная через зобики термитов, именно в недрах семьи порождает энергии несоизмеримо больше, чем сожженная в топках под любыми котлами.

Теперь все начинают понимать и видеть, какой богатый урожай прозрений и открытий несет и для естественных и для технических наук, не только прикладных, но и теоретических, планомерное исследование разных сторон жизненного процесса.

Живое в любых его проявлениях можно в определенном смысле рассматривать как некий венец творения природы. Для его изучения наука вооружена сегодня небывало мощными и бесконечно тонкими новейшими физическими, химическими и математическим методами. Они с каждым днем продолжают обострять все чувства человека и разрешающую силу его ума, с каждым шагом вперед увеличивают глубину анализа и широту обобщений, ведущих к открытию новых и новых тайн жизни. А какие важные донесения обещает доставлять постоянная разведка физиков и математиков в биофизике, химиков в биохимии, неустанный поиск инженеров-конструкторов, изобретателей, рационализаторов в соответствующих их интересам разделах и отраслях общей и специальной биологии, в анатомии, морфологии, физиологии, генетике!..

Нужно ли после всего этого говорить, почему в век расщепления атома, в век расцвета автоматических устройств и кибернетических систем пример общественных насекомых и особенно их семья заслуживают внимания не одних только натуралистов и биологов?

БИТВА ГИГАНТОВ

СЕЙЧАС, после того как мы перелистали самые важные страницы естественной истории термитов, перенесемся мыслью еще раз на залитые сухим зноем и исхлестанные пустынными ветрами просторы Гяурского плато. Вернемся, в частности, к расколотому и развороченному ударом тяжелого лома термитнику Анакантотермес ангерианус.

Купол разбит. Его обломки снаружи серые, гладкие и сухие, как глиняные черепки, изнутри сыроваты и пористы, как губка. Источенная нишами и ходами, эта темная, почти черная губка еще сохраняет, казалось, теплую влажность гнезда. Среди обломков с еле слышным шуршанием всюду шевелятся, кишат, движутся, перемещаясь, обитатели термитника.

Одни — и их немало — уходят, исчезая в прохладной, влажной, чуть пахнущей затхлостью и грибами темноте галерей и колодцев, ведущих в глубь термитника. Другие — и их здесь, видимо, большинство — замерли или тихо переминаются на месте. Наконец, третьи — их меньше всего — беспорядочно поодиночке разбегаются во все стороны. Сказать бы, что они бегут, «куда глаза глядят», так ведь точки на головах рабочих — это давно уже не настоящий орган зрения, а почти совсем слепые, невидящие следы бывших глаз.

С первого взгляда может показаться, что эти создания по-разному реагируют на неожиданное разрушение гнезда. Между тем все они — и первые, и вторые, и третьи — подчиняются одному общему для всех закону, сказать бы — «голосу крови», так ведь у них, строго говоря, не настоящая красная кровь, а бесцветная гемолимфа — жидкость, в которой взвешены кровяные клетки.

К чему же обязывает их голос гемолимфы? Когда термит почему-нибудь оказывается вне дома, природа зовет его поскорее вновь окунуться в родную стихию гнезда. Каждое лишнее мгновение, проведенное за порогом дома, неотвратимо сопряжено с исключительными опасностями. Дыхание их, прорвавшееся в гнездо — свет и наземный воздух, — воспринимается здесь как сигнал тревоги.

В ответ на такой сигнал его обитатели, послушные закону жизни термитника, принимаются баррикадировать, перекрывать, запечатывать проломы и щели в панцире. Солдаты раскрывают челюсти и спешат с рабочими к участкам, откуда грозит бедствие. Все эти участки должны быть как можно быстрее наглухо и прочно заделаны.

Именно так и поступают сейчас термиты из уцелевших глубинных районов гнезда. Лом сюда не добрался, и ходы в неповрежденную зону запечатываются изнутри, отрезая и обрекая на гибель собратьев и сестер из верхних, разоренных секторов и этажей.

Как бы велика ни была пострадавшая часть гнезда и сколько бы в ней ни было термитов, они приносятся в жертву: только так могут сохраниться остальные.

Что касается тех, которые принесены в жертву, то они хотя, казалось, по-разному реагируют на происшедшее, ко всем своим поведением свидетельствуют в конечном счете послушность все тому же закону жизни.

Гнездо, семья непреодолимо влечет к себе термитов, и те, что сейчас поближе к сохранившимся районам термитника, поспешно отступают, вливаются в ходы, пока они совсем не закрылись.

Но призыв гнезда доходит теперь уже далеко не до всех.

Множество насекомых выброшено из колеи обычной жизни. Это мгновение застает их на развороченной поверхности, далеко от сохранившихся массивов термитника, они не могут почуять их притяжение и подчиняются зову ближайшего обломка или осколка гнезда с его камерами и щелями.

Не только молодь и слепые рабочие, но и зрячие крылатые, подобно страусам, прячущим голову в песок, забиваются в узкие щели камер. Теперь только здесь, в этих уцелевших нишах, еще сохраняются притягательные приметы гнезда, именно в них воплощен весь термитник с его постоянно действующей, как магнит, силой.

И вот что бросается в глаза: по мере того как оторванный от целого гнезда обломок иссушается, насекомые, укрывшиеся в его нишах, как бы удерживая выветривающийся дух родного дома, все теснее приникают к стенкам, все отчаяннее цепляются за них лапками.

Сказать бы — тем крепче, тем с «большим жаром» они впиваются в стенки, — так ведь мы уже знаем, что термиты холоднокровны, никакого своего тепла в них нет.

К насекомым, которые набились в ниши высыхающего обломка, стоит внимательно присмотреться.

В этой книге уже много раз повторялись слова об отступлении термитов в подземелье. Но позволителен ли, строго говоря, подобный оборот речи?

Что же это — термиты почуяли, что климат планеты меняется, становится не по ним, и надумали зарыться в землю, условились укрыться от ставших невыносимыми лучей солнца, а потом воссоздать здесь для себя необходимые тепло, сырость, насыщенность воздуха углекислым газом?

Нет нужды объяснять, что никакого плана, никакого уговора не было и не могло быть, что все события развертывались и проходили сами собой, в какой-то мере подобно тому, как это и сегодня можно видеть, наблюдая термитов в сохнущем и выветривающемся осколке земляной губки. Как поспешно они прячутся, как настойчиво пробираются в щели и ниши, как плотно зарываются в них! Действительно, похоже, будто они цепляются за ускользающее от них, гаснущее дыхание дома. Не так ли в погоне за условиями жизни и палеотермиты устремлялись в сохранявшие сырое тепло расщелины и норки, не так ли в поисках спасения они пробивались в глубину и наглухо замыкались в сыроватых камерах?

И что же невероятного, если там, где они зарывались не поодиночке, а массами, в большей мере сохранялись, легче поддерживались некоторые особенно важные, свойственные им условия — тепло, влажность, состав воздуха?.. А едва массы скрывшихся в подземелье насекомых приходили здесь в движение, обеспечивалось воспитание молоди, и это становилось началом образования семьи. А дальше перемещавшиеся цепи и колонны термитов перемешивали воздух, добывали воду, выделяли и удаляли отбросы. Именно в движение цепей воплотилась жизнь семьи, именно с движением их сплелись дыхание, питание, пищеварение, рост, развитие всей общины.

Но довольно размышлений, пора вернуться к наблюдениям, к нашему расколотому гнезду, к термитам, которые так или иначе попрятались или разбегаются.

Попрятались не все. Какое-то число выброшенных при вскрытии гнезда насекомых на какое-то время теряет связь с родным домом. Сами они уцелели, живы, невредимы, но выпотрошены из недр термитника, никак и ниоткуда не чуют его или, может быть, наоборот, отовсюду, со всех сторон слышат зовы, готовы всюду искать дом. Эти-то и спешат кто куда — и к гнезду, и во все стороны от него. Именно они становятся первыми жертвами тех быстрых, как искры, Катаглифис — черных муравьев-бегунков, что с утра до ночи шмыгают вокруг термитников. Несчетное множество этих длинноногих и поджарых фуражиров носится здесь в поисках корма, и они сразу же обнаруживают столь редкую на поверхности земли добычу: одиночек-термитов, ничем от груди до конца брюшка не защищенных.

Но едва первые бегунки вернулись к себе домой с этой богатой, да еще так легко доставшейся добычей, муравейник приходит в движение: все, что здесь может двигаться, выбегает на охоту. Десятки, сотни — и чем дольше длится штурм, тем больше их становится — фуражиров-бегунков, обгоняя друг друга, сплошной лавиной текут по земле, наступая на термитник спереди, заходя с боков, с тыла, короче — кольцом окружая атакуемое гнездо.

Можно подумать, что им знакомы основы военной тактики и стратегии. Но это и не стратегический маневр и не рассчитанный план атаки. Все получается само собой, Из широкого горла муравейника выливается живой поток — головы с раскрытыми жвалами, ножки, усики, легкие тельца с поднятыми вверх или совсем на спинку вперед запрокинутыми брюшками.

Пешая армада, выйдя из гнездовой воронки, разделяется на несколько цепей. Каждая движется по следу одного из тех удачливых охотников, что доставили в муравейник свой, вызвавший других на охоту, трофей. А трофеи взяты были, естественно, в разных местах и доставлены с разных сторон.

И вот несколько минут, а то и несколько секунд спустя в разворошенный термитник действительно отовсюду, со всех сторон, с ходу врываются бегунки из ближайшего гнезда.

Сигнал о богатой добыче мог дойти не до одного только ближайшего, а до нескольких разбросанных по округе муравейников, и тогда в нападении участвуют охотники нескольких колоний. Они не воюют между собой из-за добычи, делят ее мирно.

Пока гнездо под сплошным куполом было цело, муравьям только изредка удавалось проникать сюда сквозь случайно открывшийся пролом-ход. И тогда, если не сразу успевала сработать налаженная система обороны, если почему-нибудь замешкавшись, опаздывали занять позицию бронеголовые солдаты с их острыми жвалами, охотникам-бегункам удавалось поживиться кое-какой добычей, но она чаще всего доставалась им недешево.

Охота бывала счастливой, а добыча богатой только раз в году — в пору роения да в первые часы после него, пока молодые пары не успели забаррикадироваться в зародышевых камерах.

Сейчас совсем другое: перед бегунками не случайно открывшийся в куполе пролом, а развороченное гнездо и в нем полным-полно и крылатых (они даже не делают попытки спастись бегством) и молоди, которая, как и крылатые, представляет собой особо привлекательную в термитнике дичь. Да и рабочие и солдаты, которые в других условиях дорого продают свою жизнь, сейчас беспомощны, как никогда.

Вот тут, в недрах горы термитника, и начинается в полном смысле слова муравьиный пир горой.

В каждом уголке только что благоденствовавшего гнезда разыгрываются сцены хаоса и разбоя не менее драматические и живописные, чем в любой из картин на тему о «Похищении лапифянок». С полотна этих картин, ожививших события одного из мифов о Тесее, доносятся воинственные клики сражающихся, вопли жертв, лязг металла, топот копыт. Здесь все беззвучно и немо. И здесь не кентавры играют роль похитителей, а именно их-то на этот раз и похищают.

Картины нападения бегунков-Катаглифис на город насекомых — кентавров Анакантотермес написаны к тому же всего двумя красками: черной — муравьи и белой — термиты. Но в «Похищении лапифянок» художниками запечатлен один только момент драмы. Здесь же она вся — вся от случайного начала до закономерного конца, вся в движении, в развитии.

Голенастые бегунки мелькают среди губчатых обломков гнезда, то и дело исчезая в щелях камер и ячеек. Через мгновение бегунок несется дальше и часто уже не налегке, а с грузом: в его сильных, похожих на щипцы, жвалах трепещет вынесенная из камеры живая белотелая добыча. Поднятая в воздух широкими жвалами, она отчетливо выделяется на фоне черного муравьиного хитина, черного термитного цемента. Термит перехвачен поперек, тяжелая крупная голова его беспомощно свисает или — это часто можно видеть — изо всех сил пытается вцепиться жвалами в похитителя. Куда там! В открытой схватке кентавры мира насекомых совсем беспомощны.

Когда у бегунка есть выбор, он предпочитает унести не рабочего термита, а крылатого, хотя ветер очень мешает нести его, перебирает на нем крылья или ставит их дыбом и при этом валит похитителя с ног. Но муравей все равно мертвой хваткой держит добычу, не выпуская ее из жвал.

Если такого бегунка покрепче схватить пинцетом, он не разожмет челюсти. Можно силой отобрать у муравья его груз, вырвав термита, в крайнем случае разорвав его на части. Обнаружив, что он ограблен, бегунок поворачивает и возвращается к термитнику.

Может быть, бегунки и повреждают уносимых термитов, но они не убивают их и живьем доставляют в муравейник. Многие, не ограничиваясь одной, умудряются унести сразу по две жертвы.

Раскапывая в Кызыл-Кумах гнезда некоторых бегунков, молодой советский мирмеколог Г. М. Длусский обнаружил на небольшой глубине в стороне от хода, ведущего вглубь, горизонтальные плоские камеры, забитые мумиями — высохшими телами — рабочих и крылатых термитов. Бегунки хранят свою добычу впрок вроде бы в коптильнях, прокаливаемых солнечным жаром… Вообще муравьи охотятся на термитных фуражиров, заготовляющих корм за пределами гнезда, но если термитник разрушен и доступ в его недра открыт, тогда не с чем сравнить жадность, с какой бегунки растаскивают термитов из разрушенного гнезда. Сдается, что беззащитность и беспомощность жертв опьяняет расхитителей, они становятся подлинно неутомимыми и ненасытными.

Едва доставив в муравейник живую добычу, бегунок, не переводя дыхания, отгрызает термиту ноги и в таком виде — обезноженным — бросает в кучу принесенных другими охотниками трофеев. Теперь добыча и не уйдет и сохранится свежей.

А бегунок вновь спешит к термитнику. Если он возвращается по своему же следу, то уже по второму, третьему заходу несколько спрямляет и укорачивает путь.

В конце концов можно увидеть, что атака термитника, начатая со всех сторон как круговая, по мере ослабления живой силы взятой крепости постепенно упрощается, становится односторонней, фронтальной.

До тех пор, пока в остатках земляной губки еще сохранилось хоть сколько-нибудь жизни, муравьи продолжают растаскивать термитов из обломков гнезда и ночью.

Так обращается с термитами не только виденный нами в Гяурсе пустынный бегунок-фаэтончик, представляющий собой одного из наиболее крупных по размерам и одного из наиболее быстрых в беге муравьев. Сходно ведут себя и гораздо менее подвижные и далеко не столь крупные муравьи.

Имеются, правда, исключения (есть виды муравьев и термитов, мирно друг с другом живущие и даже обитающие в одном гнезде), но они совсем немногочисленны, так что без ошибки можно сказать: муравьи в массе просто пышут непримиримой враждой к термитам, пышут и дышат ею, ею живут и движутся.

Однажды весной громоздкое стеклянное гнездо-садок было заселено в Гяурсе термитами из большого гнезда Анакантотермес ангерианус. Терпеливо, вручную один за другим перебирались и раскалывались обломки раскрытого киркой термитника. Все живое содержимое ниш и ячеек — солдаты, крылатые, рабочие, молодь — тщательно складывалось и ссыпалось на открытый лист гнездового стекла. Тут надо было не разогнать термитов светом, уберечь от сухого ветра, от жары и в то же время следить за тем, чтобы не перемять и не перекалечить их, особенно когда верхний лист стекла вдвигался в пазы рамы, чтобы закрыть садок.

Позже, уже по дороге из Гяурса, пришлось не выпускать из рук гнездо, держа его на весу, чтобы оно, чего доброго, не разбилось на каком-нибудь ухабе.

И вот поздним вечером усталые, но гордые успешно завершенной операцией охотники за живыми термитами сходят, наконец, в Ашхабаде с машины, бережно вносят в дом заветное гнездо.

Здесь ящик торжественно водружается среди комнаты на стол.

Ура, все кончено!

Завтра гнездо с термитами будет в лаборатории!

Рано утром солнце заглядывает в щели ставен и от потолка до пола прорезает комнату бесплотными искрящимися плоскостями света. Одна из них проходит по столу, на котором стоит ящик с живым трофеем из Гяурса, и освещает в высшей степени странный темный шнурок, струящийся по ножке стола вниз до самого пола и дальше почти прямиком уходящий под дверь из комнаты в коридор.

Нет нужды долго присматриваться к этому шнурку, чтобы догадаться: это муравьи!

Бесконечной цепью, то плотно — в несколько рядов, то реже — поодиночке, сбегают со стола, от ящика, крохотные черные создания, а им навстречу такой же бесконечной цепью бегут снизу другие.

Стеклянное гнездо строилось на совесть. Нигде ни щелочки, ни зазора, сквозь которые термиты могли бы расползтись. Им и в самом деле негде выбраться из гнезда. Однако крошки-муравьи куда мельче термитов и, быстро находя для себя дорогу, почти беспрепятственно проникают под стекло. А здесь уже и без того черным-черно от муравьев.

Если в развороченном киркой гнезде Анакантотермес, атакованном бегунками, могли привидеться сцены из «Похищения лапифянок», то в стеклянном гнезде, после того как в него ворвались муравьи, воскресает, пожалуй, «Последний день Помпеи».

Белобрюхие термиты первых возрастов совсем не способны отражать муравьиную атаку, бушующую под стеклом. Взрослые рабочие и солдаты пробуют жвалами отбиваться от нападающих, но их окружают со всех сторон юркие, проворные хищники, впиваются в мягкое брюшко, грызут усики, ножки, живьем разрывают на части.

Под верхним стеклом вдоль всех четырех стенок плоского ящика взад и вперед бегают в поисках выхода сотни уже пресытившихся муравьев. Выбравшись из ограбленного гнезда, они спускаются вдоль ножки стола, уходят вниз, навстречу другим муравьям, спешащим вверх на пир.

Наказание! Неужели нельзя отстоять гнездо? Надо хотя бы попытаться сделать это.

Прежде всего следует, видимо, снять ящик со стола, куда продолжают стягиваться жадные муравьиные мародеры. Если перенести ящик на другое место, хотя бы на поставленные подальше от стола табуретки, то новые муравьи-фуражиры, идя по следу старых, не сразу доберутся к гнезду на новом месте. Под каждую ножку табуреток полезно, кроме того, поставить миску с водой. Такую преграду муравьям не преодолеть. Теперь новые муравьи перестанут проникать в гнездо, а те, что были здесь раньше, постепенно продолжают выходить из невидимых щелей. Успевай только сметать их, как только они выбрались на стекло!

Так злополучный термитник постепенно очищается от муравьев и успокаивается. Но прежде чем это произошло, следует проследить, куда же это тянулся из комнаты струящийся шнурок, уходивший под дверь.

Живой след вел на крыльцо, отсюда по стене — наземь и дальше, разливаясь в несколько рукавов, метров через десять исчезал, впадая сквозь ходы в гнездо черных садовых муравьев.

Как дошла сюда весть о привезенном поздно вечером стеклянном ящике с термитами? Видимо, какие-нибудь загулявшие допоздна фуражиры-разведчики оставались в поисках корма на столе, куда было водворено стеклянное гнездо. Заманчивая и доступная добыча, обнаруженная здесь, воодушевила фуражиров, и они, вернувшись домой, всех поставили на ноги.

Если бы мародерам не помешали, они уничтожили бы термитов.

Так чаще всего и в природе протекает реакция, вызываемая соприкосновением почти всех видов термитов с почти всеми видами муравьев. Атакуют неизменно муравьи. Они представляют собой, по общему признанию, не только наиболее злостного, наиболее постоянного, но и наиболее распространенного врага термитов. Добавим, что это, кроме того, и древнейший их противник.

Ученые, восстанавливающие историю органического мира по его ископаемым следам и отпечаткам, полагают, что муравьи, как и пчелы, появились на Земле примерно шестьдесят миллионов лет назад. Термитов же долгое время считали их ровесниками, во всяком случае ненамного более древними, чем они.

Об этом говорили останки крылатых, найденных в сланцевых плитах бурого угля вблизи немецкой деревни Ротт, между Зич и Плейс, где обнаружено одиннадцать из пятидесяти двух известных науке ископаемых видов термитов.

Об этом говорили и тела крылатых, найденные в Колорадо (США) в пластах слежавшихся вулканических пеплов. Эти крылатые, видимо, попали во время лёта под дождь вулканического пепла, и он засыпал их, сохранив до наших дней. У них линия облома крыльев вполне ясно обозначена, как и у современных термитов.

Об этом говорили, наконец, и термиты, найденные и в балтийском и сицилийском янтаре в Европе, и термиты в отвердевшем молочке-латексе каучуконосных древесных пород в Индонезии, и отпечатки термитов из каменноугольных пластов прапралесов Америки…

Но все это, как теперь стало известно, еще не самые древние ископаемые термиты. Первая страница истории этих насекомых связывается ныне с находкой советского палеонтолога Юрия Михайловича Залесского. Именно о его находке говорилось в самом начале этой повести.

Любое изданное за последние двадцать пять лет сочинение о термитах, где бы оно ни увидело свет — в Австралии, в Африке, в Америке, не говоря уж, конечно, о европейских странах, обязательно упоминает о памятнике, найденном в 1937 году на берегах реки Сылвы на Урале. Здесь Залесский открыл отпечаток насекомого с 18-миллиметровым крылом.

Ученые не без колебаний признали в этом отпечатке крылатую форму одного из предшественников современных термитов.

Эта находка по сей день остается древнейшей.

Ископаемый вид Уралотермес пермианус Залесского представляет собой памятник эпохи, существовавшей, как считают, по крайней мере двести пятьдесят миллионов лет назад. В ту пору на Земле, покрытой гигантскими папоротниковыми и хвойными деревьями, еще не появились настоящие цветковые растения, среди насекомых еще не было бабочек, среди позвоночных еще не было птиц…

Головокружительная древность находки не помешала определить насекомое, жившее четверть миллиарда лет назад.

Поперечных швов — линии облома — на крыле здесь, однако, не видно: эта часть крыла случайно не отпечаталась, и сейчас нельзя сказать, имелись ли уже тогда эти линии.

Так или иначе, находка Залесского показала, что прямые и косвенные потомки Уралотермес не очень изменились в строении. С другой стороны, отпечаток пермского термита еще раз подкрепил предположение о близком родстве древних термитов с древними тараканами.

Теперь все признают, что тараканы — предки и сородичи термитов. Правда, в отличие от тараканов термиты, и ископаемые и современные, жили и живут только семьями, но оба вида насекомых связаны все же и чертами неоспоримого сходства. Чтобы убедиться в этом, стоит присмотреться не к так называемым домашним тараканам, а к диким, вольно живущим видам их.

У североамериканского древоточца Криптоцеркус пунктулатус (это вид таракана) самка живет со своим выводком. Питаясь древесиной, Криптоцеркус выедают себе дорогу в мягком гниющем дереве. Они и питаются этим кормом: в их кишечнике обитают простейшие, превращающие целлюлозу в усвояемые насекомыми питательные вещества. В одном опыте в стерилизованных термитов пересадили несколько видов бактерий и простейших, живущих в тараканах, и через некоторое время после этого термиты вновь обрели способность питаться древесиной.

Среди австралийских термитоподобных тараканов есть такие (например, Панестия), самки которых перед откладкой яиц обламывают себе крылья. У той же Панестия немало и других черт, общих с тараканоподобными термитами, особенно с австралийскими же Мастотермес дарвиниензис.

Термиты Мастогермес не раз обнаруживались среди ископаемых и в Америке и в Европе, где они были, видимо, в прошлом широко распространены. Теперь единственный из оставшихся в живых Мастотермес вместе с другими пережитками и памятниками минувших эпох встречается только в северной и северо-западной Австралии. Продольное жилкование на обеих — нижней и верхней — парах крыльев этого термита очень напоминает рисунок на крыле тараканов. На задней паре крыльев поперечного шва нет, Самки Мастотермес откладывают яйца, склеивая их в цепочки, как это делают тараканы, а не по одному, как высшие термиты. Постоянного гнезда Мастотермес, как и Панестия, не строят. Не случайно этот термит носит второе название — Эррабундус, то есть «шатун», «бродяга».

У бездомных Мастотермес — живых мастодонтов мира термитов — сохранилась наипростейшая форма термитной семьи. Однако и она, если присмотреться, поразительно слаженна, согласованна, совершенна в своей целостности.

Как и у примитивных Калотермес, предпочитающих крепкую древесину, семьи Мастотермес совсем невелики и особой формы рабочих у них еще нет. Ходы строят, пищу добывают и снабжают кормом родительскую пару только молодые и не закончившие линек солдаты да растущие крылатые. Устойчивый порядок поддерживается здесь не в постоянном центре, не в оседлом гнезде, а на марше, в походе.

Медленно продвигаются вперед термиты, выгрызая себе дорогу в поедаемой древесине. Здесь они и живут. Пропуская через себя древесину, термиты заделывают дыры, заполняют пустоты, облицовывают стены не годными больше для питания остатками переваренного корма. Окруженная молодью — фуражирами, они же и строители, — а также взрослыми солдатами, в дереве перемещается и родительская пара этой кочевой семьи. На холодное время года вся семья опускается из дерева на грунт, здесь уходит поглубже, а с теплом вновь поднимается и продолжает на ходу изнутри поедать древесину…

Уже по тому, как яростно атакуются семьи простейших австралийских Мастотермес простейшими австралийскими же муравьями Понеринами (муравьями-бульдогами), можно судить, к каким седым временам восходит начало муравьино-термитной войны.

Подавляющее большинство муравьев на всех материках находится в состоянии непримиримой и смертельной вражды с термитами. И всюду муравьи нападают на термитов, всюду ищут уязвимых участков в термитниках, стремятся проникнуть в них, будто здесь и в самом деле спрятано, как думал старый Нфо Таубе из «Хрустального шара», «сердце муравьев», похищенное термитами. В отличие от уже знакомого нам отчасти профессора Жакоба Шардена из того же «Хрустального шара», муравьи не находят, конечно, в термитниках никакого своего сердца, но изгоняют или уничтожают хозяев, и сами нередко остаются жить в их гнездах.

Муравьи нападают и на гнезда наиболее высокоразвитых термитов, что обитают в самых толстенных сооружениях. Во время своих маршей в подземных туннелях странствующие муравьи-гонители Дорилины подкапываются под надежнейшим образом бронированные термитники и врываются в эти крепости снизу.

Носачи Эутермес вооружены лучше других термитов. Их буквально неистощимые железы вырабатывают клей, ядовитый для других насекомых. Но и они не всегда отбиваются от атак острожвалых и кусачих, почти втрое более крупных муравьев— ткачей Экофилла, — тех самых, что шелковыми нитями сшивают гнездо из листьев.

Наземные колонны сборщиков корма из термитников Эутермес моноцерос, собирая в свои гнезда лишайник с деревьев, сплошь и рядом подвергаются набегам муравьев. Сражения, разыгрывающиеся при этом, если верить свидетелям, бывают продолжительными и жестокими.

Очень любопытны многочисленные рассказы о том, как солдаты Эутермес отбивают атаки стремительных муравьев Феидолегетон диверзус, как прикрывают прохождение колонны рабочих и затем, как, обороняясь, отступают до самого гнезда.

Хищные муравьи Понерины питаются главным образом термитами.

«Я никогда не видел их с другой добычей», — пишет профессор Пултон.

Относительно муравьев Мегапонера фетенс («фетенс» — вначит «зловонный») доподлинно известно, что рабочие и солдаты плотными колоннами набрасываются на термитники, врываются в подземелье, уносят оттуда добычу и затем, нагруженные еще живыми трофеями, собираются вновь в колонны и возвращаются к себе. Эти муравьи производят на марше отчетливо звенящий звук — стридуляцию.

«Чем это не песнь победы?» — спрашивает Е. Хег.

В отдельные годы, многие считают даже, будто они повторяются регулярно, отношения между муравьями и термитами резко ухудшаются, война становится более ожесточенной, чем обычно.

Отметим, что в теле термитов содержатся (это стало известно совсем недавно) какие-то вещества, под воздействием которых у муравьев Эцитон, например, заметно ускоряется развитие крылатых особей, то есть самок и самцов, призванных к продолжению рода. Состав этих веществ пока еще и приблизительно не раскрыт, в связи с чем все они носят условное название «фактор икс». Обнаружение этого фактора показало, что термиты могут представлять собой для муравьев не только обычную, простую, грубую пищу, но и особое, специальное питание, действие которого связано с системами, поддерживающими воспроизведение семей, существование вида.

Правда, термитники скрывают приманку, лакомую не только для муравьев. Круглый год привлекаются к ним самые разнообразные насекомоядные хищники.

Самки многих видов южноамериканских ящериц вгрызаются внутрь колоний и успевают, отложив яйца, ускользнуть, прежде чем термиты заделают ход, так что кладки остаются замурованными в гнезде. Здесь для них настоящий инкубатор — теплый, сырой, защищенный от всяких невзгод и хищников.

Термиты их не тревожат даже после того, как из яиц вылупляются молодые ящерицы. Они живут здесь долго и, прежде чем выйдут на волю, успевают сожрать уйму термитов, приютивших их.

А сколько насекомых уничтожают птицы — дятлы, павлины, фазаны, — проклевывающие оболочки термитников!

Из млекопитающих особенно большой ущерб наносят термитам всевозможные муравьеды, трубкозубы, броненосцы, ехидны, ежи, землеройки.

Впрочем, даже все, вместе взятые, эти враги значат для термитов меньше, чем муравьи.

Муравьи появились на Земле, как теперь считают, через двести миллионов лет после термитов и быстро захватили сушу всех пяти и ныне заселенных ими континентов. Более подвижные, легче приспосабливающиеся к новым условиям, к новому корму и потому более изменчивые, более разнообразные, они поднялись даже высоко в горы и всюду, где сталкивались с термитами, представляющими для них такую щедрую и лакомую дичь, неизменно теснили их.

Отступая под непрерывными ударами муравьиных атак, термиты еще глубже стали закапываться, еще прочнее стали бронировать свои подземелья. Специалисты убеждены, что война с муравьями наложила резкую печать не только на многие строительные повадки термитов, но и на некоторые законы жизни термитной семьи. Разумеется, это не могло не сказаться и на наступательном оснащении муравьев, и на их охотничьих нравах.

Короче, и семьи термитов, и семьи муравьев, действительно во многом сходные, на протяжении миллионов лет противостоят друг другу, непрестанно совершенствуясь в обороне и нападении, в атаке и защите…

Весьма поучительна поэтому и заслуживает самого пытливого внимания разгорающаяся тотчас, едва они входят в соприкосновение, борьба этих двух небольших насекомых. За ними стоят два огромных и безмерно древних мира — мир муравьев и мир термитов, до сих пор процветающие и состязающиеся.

Результаты их жизненного состязания мы и наблюдаем теперь. Мы видим его, когда термиты, слаженно действуя под охраной солдат и не показываясь на поверхности, заделывают какой-нибудь пролом, ведущий в бронированное гнездо. Мы видим его также, когда муравьиные охотники возвращаются в муравейник, неся в жвалах перехваченных поперек мягкотелых термитов.

Никакой сверхмикроскоп не дает возможности так полно проследить взаимодействие двух молекул, какое можно хотя бы и невооруженным глазом видеть в эпизодах муравьино-термитной войны, представляющей итог естественного развития двух насекомых, которым вместе уже, по крайней мере, триста миллионов лет от роду.

Миллионов!

Пора напомнить, что австралопитек — творец культуры галек, создатель первого ремесла — Гомо фабер, или, по-русски, «умелый человек», жил около одного миллиона лет назад. Со времени появления человекоподобных питекантропов прошло, как считается, только полмиллиона лет, неандертальцев — полтораста тысяч. Вершина же всей ветви развития, последнее звено цепи — разумный человек, Гомо сапиенс, вид, к которому относятся все современные люди, вряд ли старше пятидесяти тысяч лет.

Род человеческий — это сама молодость Земли.

Многое может поведать человеку борьба крошек-гигантов, за которыми стоят разные, в разное время самостоятельно и независимо одна от другой возникшие живые системы, в новом направлении продолжившие поток органического развития.

КАК ВЫГЛЯДИТ БЕДСТВИЕ

УЧЕНЫЕ постепенно открывают в естественной истории страницы, относящиеся к древнейшим временам. Эти страницы повествуют о важных событиях. Не грех бы упоминать о них в иных летописях хотя бы уже потому, что речь идет о событиях, которые повлекли за собой далеко идущие последствия и наложили печать на все развитие мира живого.

К числу подобных событий, без сомнения, относится хотя бы рождение связей между цветковыми растениями и опыляющими их насекомыми. Эти связи небывало ускорили ход развития и совершенствование всего мира высших растений и насекомых.

К числу подобных событий с полным правом может быть отнесен и такой менее известный эпизод истории, как возникновение кормовых связей между хищными лесными муравьями и древесными тлями. Насекомоядные муравьи не только не истребляют тлей, но, наоборот, взяли их под опеку — защищают от врагов, воспитывают, расселяют. Эти тли снабжают муравьев сладким кормом. Лесные муравьи вообще питаются главным образом насекомыми-вредителями, но, если в лесу недостаточно «дичи» (в случае «недорода» вредителей), их выручают тли, так что муравьи сохраняются как живая стража лесов, как залог их жизненности и долговечности.

А вот другой, еще более древний союз, соединивший когда-то термитов с обитателями ампул их пищевого тракта. Этот союз сделал термитов губителями лесов и небывало убыстрил в органическом мире кругооборот веществ, ускорил возвращение в этот оборот веществ, законсервированных растениями в целлюлозе.

Симбиоз с простейшими превратил несъедобный и почти никем более не используемый в животном мире лигнин древесины в основной источник корма для термитов. Термиты по сей день никому не уступили завоеванного, так что спустя много миллионов лет они все еще остаются, по существу, единственными ненасытными потребителями и истребителями всего деревянного.

На этом пути и столкнулся с ними человек.

Древесина никогда не имела и вряд ли уже когда-нибудь получит для людей значение как корм. Однако если сказка о трех китах, на которых держится Земля, имеет какой-нибудь смысл, то такими тремя китами должны быть признаны только Камень, Металл и Дерево.

Именно из этой троицы, всячески преобразуемой всемогущими человеческими руками и всепобеждающей человеческой мыслью, тысячи лет создаются людьми все орудия труда, все оснащение быта. В разнообразные сочетания камня, металла и дерева облечены цивилизация и культура каждого народа в отдельности и всего человечества в целом.

Уже рассказывалось, как знаменитый Карл Линней в первом описании термитов совершил сразу две — и довольно существенные — ошибки. Их впоследствии устранили (это произошло не сразу). Однако общий вывод, которым ученый заключил изложенные им сведения о термитах Индии, до сих пор сохраняет значение. «Indiae calamitas summa», — написал Линней, объявив термитов самым ужасным бедствием всей страны.

За этой краткой, будто для медали вычеканенной латинской формулой стоят тысячи свидетельств, начиная с санскритских рукописей (1350 лет до новой эры!), справки всеведущего Плиния, упоминавшего об индийских муравьях — пожирателях древесины, и кончая негритянскими поверьями о насекомых, которые без пламени сжигают леса, и старинными мексиканскими притчами о древесных вшах, перед которыми равны и скромные хижины и великолепные дворцы.

О хижинах пойдет речь далее, здесь же перескажем историю одного дворца, выразительно описанную английским путешественником Г. Форбесом — автором «Восточных воспоминаний». История эта успела обрасти в разных сочинениях фантастическими подробностями, и рассказ о подлинном происшествии превратился в мрачную легенду о злом колдуне, не отступающем ни перед какими молитвами и заклинаниями.

Дело происходило где-то возле Калькутты. Знатный господин К., живший в великолепном замке, отправляясь в гости, отдал последние распоряжения слугам. Дверь в свои личные комнаты он запер, а ключ положил в карман.

Спустя какое-то время К. вернулся и поспешил к себе.

— И затхлый же воздух! — хмурится он, войдя в комнату. — Сейчас же поднимите шторы и откройте окна. Надо как следует все проветрить!

Слуги берутся за дело, но, едва они вздумали поднять штору, карниз рухнул.

— Что такое! — ворчит К. и приказывает завести остановившиеся часы.

Увы! Деревянный футляр рассыпается и механизм с гулким звоном падает на пол.

К., однако, ничего не слышит: он протирает глаза и, не скрывая испуга, смотрит на стену, на которой, уезжая, оставил свои любимые картины.

Стекла все на месте, но они оклеены по краям серой, похожей на цемент полоской, а от рам и от самих картин и следа нет. Только кое-где под стеклом сохранился слой краски.

— Что здесь произошло? — растерянно повторяет К.

Он нервно подходит к столу. Это старинный стол из индийского тикового дерева. Все здесь на месте, как в день отъезда, но только сильно запылено, и К. переводит дыхание.

Однако стоит ему дотронуться до первой, второй, третьей стопки, как бумаги сразу превращаются в кучки грязного сора.

В потайном нижнем ящике стола лежал лакированный ларец. Здесь хранились важные фамильные документы. Какое счастье — ларец на месте! На его лаке — ни трещинки, ни морщинки.

И снова одно прикосновение рассыпает в прах и содержащее и содержимое — и ларец и бумаги.

Все, что выглядит лежащим в полной сохранности, превращается в тлен, в пыль, в ничто.

На настенном ковре висит ружье. К. срывает его вне себя от гнева, ударяет прикладом о стену и чувствует, как крошится и рушится ложе, видит, как рассыпается и осыпается ткань ковра.

Все замирают от неожиданности, и только старый дворецкий указывает господину на черные, землистого цвета обрывки шнура, свисающие с потолка и местами кое-где пересекающие стены. Он шепчет:

— Белые муравьи!..

На земле нет другого насекомого, которое с такой методичностью и так успешно уничтожало бы всевозможные творения рук человеческих, как это делают многие термиты в тропических, субтропических и просто жарких странах мира.

Начиная с И. Съестеда (1900) и до С. Скаиффа (1954), опубликовавших исследования о термитах Африки; начиная с Д. Остен-Сакена (1877), Ф. Сильвестри (1902), Н. Холмгена (1906) и до Ч. Митченера (1952), давших сводки о термитах Северной и Южной Америки; начиная с уже знакомого нам Г. Смисмена (1781) и кончая авторами всех позднейших книг о термитах тропической материковой Азии; начиная с К. Губбарда (1878), К. Эшериха (1911), Н. Кемпера (1934) и кончая составителями более поздних монографий о термитах Цейлона и Индонезии; наконец, в наиболее подробных трудах о термитах всего мира — Е. Хег (1922), В. Вилер (1928), Ч. Кофоид (1934), Т. Снайдер (1949), А. Герфс (1952) — все, как один, занимавшиеся этими насекомыми специалисты в той или иной форме признают: термиты — настоящее бедствие во всех тропических странах.

На десятках языков, в сотнях книг, в тысячах статей, на десятках тысяч страниц излагается и обосновывается этот вывод, приводятся свидетельства. Будничные факты, исторические события, анекдоты, трагедии, шутки, драмы…

Вот рассказ китайских строителей с континента и с Тайваня. Они заявляют, что атаку Коптотермес выдерживают только хорошо цементированные стены и фундаменты: кладка на известке, как бы тщательна она ни была, здесь недолговечна…

Вот рассказ землемеров с Гвинеи. Вечером они вбили колышки, чтобы с рассветом продолжить работу, а наутро вместо колышков нашли одни их подобия, склеенные не то из глины, не то из папье-маше…

Вот рассказ о цейлонском рикше. После трудового дня он погрузился в каменный сон на циновке рядом со своей тележкой. Проснувшись утром, бедняга нашел одни только волокна циновки, а вместо тележки — два железных обода от колес и несколько рассыпанных гвоздей…

Вот рассказ о торговце из Манилы на Филиппинах. В его доме заночевал приезжий из Северной Японии. И надо же случиться такому: ночью платье гостя исчезло. От него на месте остались одни металлические пуговицы и крючки.

Вот рассказ о разорении одного мадагаскарского винодела. Его богатство хранилось в бочках и бутылях с вином. Все в винном погребе выглядело нетронутым, и вдруг бочки потекли, а пробки в бутылях насквозь истлели. И молодое и старое вино сбежало, ушло в землю…

Рушатся дома, рассыпается утварь, мебель, в прах превращаются платье, обувь, незаметно опустошаются склады, засыхают и подъедаются дикие и выращенные человеком культурные деревья и злаки, рушатся под напором вод источенные шлюзы и плотины, стены оросительных каналов, трубы деревянного водопровода, обшивка барж, связки плотов.

Тысячи случаев, происшествий, аварий.

Справки экономистов, подсчитывающих убытки. Жалобы инженеров, строителей, архитекторов, призывающих принимать предупредительные меры, чтобы исключить возможность повреждений.

Нет числа рассказам о том, как термиты уничтожают книги, архивы, библиотеки.

Знаменитый ученый-путешественник А. Гумбольдт, вернувшись из Южной Америки, заметил, что ему там почти не доводилось видеть книги старше пятидесяти лет. И он объяснил почему: за такой срок ни одну книгу не удается уберечь от термитов.

«Эти насекомые представляют собой угрозу не только для цивилизации вообще, но и для литературы в особенности», — писал один бразильский термитолог и при этом, пряча улыбку, добавил, что он лично «не слишком доверяет рассказам о том, будто везде, где это возможно, термиты в первую очередь расправляются с книгами по вопросам термитологии и особенно о борьбе с термитами».

Это замечание стоит особо оценить, так как, когда речь идет о термитах, мало кто сохраняет чувство юмора.

Действующий тайно и вслепую, не слишком разборчивый и постоянный в выборе объектов атаки и форм нападения, бесшумный, немой невидимка, о злых забавах которого здесь рассказывается, действует исподволь, скрытно, без спешки.

Вот Франция. Здесь как и в других странах Средиземноморья, термиты известны давно. Однако никто не придавал значения тому, что время от времени то в одном, то в другом месте с некоторых пор стали обнаруживаться деревянные строения, изъеденные крошечным (его размеры три-четыре миллиметра) и необычайно тугорослым (каждая особь солдата или крылатого растет от полутора до двух лет) насекомым.

Впервые об этих термитах заговорили лишь после того, как выяснилось, что они поели все бумаги в префектуре города Ла-Рошель. Подробности этого конфузного происшествия довольно точно описаны Катрфажем. Пересказ его сообщений опубликован в петербургских «Отечественных записках» за 1853 год.

В том же округе Ла-Рошель одна из местных жительниц, много лет сохраняя сундук с приданым для дочери, в день, когда оно потребовалось, обнаружила, что никакого приданого не существует, что все платья, все белье и даже обувь представляют собой нечто немногим более прочное, чем хрупкая пластинка золы, оставшаяся от сожженной бумаги. Сообщение об этой новой проделке термитов обошло в свое время чуть ли не все французские газеты, включая и самые важные, столичные.

Еще больше разговоров вызвало вскоре другое сообщение, и на этот раз не из округа, а опять из самого города Ла-Рошель.

Здесь в мансарде тихого двухэтажного домика на одной из окраин жил одинокий старый человек, чья фамилия в данном случае не представляет никакого интереса. В один прекрасный день он вернулся из деревни. Пробыв в гостях целый месяц, он привез с собой подаренный ему пузатый, тяжелый, как если бы он был полон свинцовой дроби, горшок с вареньем. Старик оставил груз на пороге и, переведя дыхание, открыл дверь, вошел к себе, снял сюртук и бросил его на вешалку. Крючок обломился. Старик подхватил падающий сюртук и повесил его на другой крючок. Однако и этот не выдержал! Бормоча проклятия, старик оставил сюртук на полу и, подняв горшок, понес его в комнату, к столу, тихонько поставил на угол и, не успев прийти в себя, увидел, что ножка стола, хрустнув, рассыпалась, а сосуд, рухнув, проломил доски и исчез, оставив в полу зияющее отверстие. Ничего не понимая, чувствуя, что опора уходит из-под ног, старик ухватился за шнур от лампы, висящей на центральной балке, и в то же мгновение потолок, кровля с грохотом, скрежетом, сокрушая пол мансарды, обрушились, вздымая удушливую пыль.

Впоследствии такие же сообщения стали поступать из городов Торн-е-Гарон, Рошфор и других. Здесь, в частности, официальные архивы мерий тоже погибли.

Через несколько лет в Марселе целая семья, сидевшая за праздничным столом вместе с гостями, рухнула с третьего этажа на второй, а оттуда — на первый.

И снова все это были проделки тех же термитов.

Когда автор одной вышедшей в 1926 году книги о термитах написал, что термиты Франции, «в отличие от их собратьев в жарких странах, лишь иногда вторгаются в жилье человека и не причиняют здесь слишком большого вреда», да еще прибавил, что к северу от Пиренеев термиты акклиматизировались ценой вырождения, что они здесь безобиднее самого безобидного муравья, то эти успокоительные заявления вызвали настоящий шквал возражений.

Французские специалисты, напомнили, что, кроме разрушения зданий и утвари в домах, ненасытный Люцифугус повреждает и живые растения на корню: плодовые, особенно цитрусовые, миндаль, декоративные деревья — кипарис, липу, олеандр; огородные и цветочные культуры, нередко даже полевые посевы!

Перечислялись десятки случаев, когда атаке термитов подвергались, не говоря уже об обычных строениях, старинные дворцы в родовых поместьях знати, храмы и монастыри, где термиты уничтожали отделку, мебель, гобелены, библиотеки, украшения, картины…

С тех пор, как все это писалось, положение нисколько не выправилось, скорее наоборот.

В городе Бордо — это один из крупнейших городов Франции — термиты впервые были обнаружены в деревянных частях одного из окраинных домов в 1853 году. Сто лет спустя уже не отдельные улицы и кварталы, а целые районы города несли серьезный ущерб от термитов.

В специальной французской литературе замелькало новое словечко: «термитоз». Так называют заболевание… зданий, пораженных термитами. Болезнь проходит крайне тяжело, а часто оказывается неизлечимой.

В юго-западном районе Франции, в департаменте Восточные Пиренеи, беда: здесь серьезно вредит виноградникам термит Калотермес флавиколлис, личинки которого выгрызают сердцевину побегов. На одном растении бывает несколько сот насекомых.

Беда и в западной части Франции, и в самом Париже: здесь обнаружен новый вид — завезенный из США Ретикулитермес сантонензис.

Книга о термитах М. Матье, вышедшая в 1959 году в Париже, озаглавлена «Непризнанный бич». На обложке напечатана географическая карта, показывающая, что районы Франции, неблагополучные по термитам, занимают уже почти треть всей территории страны.

Франция не составляет в этом смысле исключения. Термиты не выводятся на Балканском полуострове, в Итальянском приморье, где Люцифугус немало хлопот причиняет на виноградниках. Они уничтожают здесь не только колья, к которым привязывается лоза, но и древесину побегов. Термиты давно расползлись по всей стране: и на Апеннинском полуострове, и на Севере — в зоне итальянских Альп, и на островах — в Сицилии и Сардинии. Они орудуют в деревнях и местечках, в селениях и городах. Когда-то весь Рим взбудоражило сообщение о гнезде термитов, обнаруженном в каких-то трущобах в черте города. Сейчас же приходится очищать от термитов книгохранилище Ватикана, национальные библиотеку и музей, исторические памятники, вроде виллы Боргезе. В Венеции термиты пробрались в собор Святого Павла, во Дворец Дожей.

Не так еще давно в Испании желтошеий Калотермес флавиколлис вредил главным образом плантациям олив. Здесь не было мира самим оливам. Сейчас термиты угрожают тут не только деревьям, но и зданиям, не только садам, но и жилым районам.

В 1960 году парижский журнал «Оризон» опубликовал большую статью под названием: «Тревога! Термиты атакуют Европу!»

В разных странах на термитов все чаще жалуются агрономы, строители, инженеры, а в последнее время даже радисты и летчики.

Здесь изъедены радиоприемники, телевизионные аппараты, выведены из строя деревянные опоры электрораспределительных линий, автомашины, кабель, повреждена электропроводка… Тут — посадочная площадка аэродрома настолько изрыта, что стала непригодна для посадки самолетов… Там — штурман вовсе не нашел посадочной площадки: она значилась по старым картам ровной, а на деле заросла башнями термитников…

Главный термитолог США Т. Снайдер пишет в своей книге, что энтомологи американских войсковых частей со всех концов Земли шлют в Вашингтон информацию о термитах, собирают образцы насекомых.

Давно ли о термитах в Западной Европе ничего не было слышно севернее Италии, Испании, Средиземноморья Франции? Теперь тревожные сигналы приходят даже из ФРГ.

Тропические термиты не раз завозились сюда в приморские города с товарами, но не приживались. Однако в числе других сюда оказался завезен из Соединенных Штатов и желтоногий Ретикулитермес флавипес. В США он повреждает даже клубни картофеля в поле.

В 1937 году гнездовья желтоногого термита обнаружили в портовых сооружениях Гамбурга, какое-то время спустя — в Маннгейме, затем в нескольких селениях среднего течения Рейна… В 1950 году этот термит появился уже в Австрии, в Вене, причем не только Шенбрунне, где он уже однажды дотла уничтожил императорские оранжереи, но и в обычных строениях. В том же году он прибыл в древесине упаковочных деревянных ящиков с американскими товарами и в Зальцбург.

После того зарегистрированы такие сообщения о желтоногом термите в Зальцбурге: в 1955 году он обнаружен в одном из домов в полу из буковых досок; в 1956 году — в другом доме в дверных косяках из еловой древесины; в 1957 году — уже в нескольких местах, и не только в древесине строений, но и в железнодорожных шпалах.

А тем временем в Западной Германии появились гнезда нового термита Зоотермопсис, тоже завезенного из США.

Что это, в самом деле? Уж не возвращаются ли термиты на широты Балтики, где они когда-то обитали?

О, они, конечно, никакой реальной опасности здесь сегодня не представляют, как сто лет назад не представляли настоящей опасности гнезда, впервые обнаруженные в французском городе Бордо, как двести лет назад ничего особого не значили первые Люцифугус на французском побережье Средиземного моря, где они сегодня перестали быть редкостью…

Поучительно выглядит составленный в алфавитном порядке перечень предметов, становившихся объектом атаки термитов.

Автомашины, амбары, ангары, асбест….

Бамбук (и изделия из него), батат, белье (нательное и постельное), бивни слоновые (источены), бирки, бечева, блоки (электросвязи), бобы, бочки, брезенты, брусчатка деревянная (торцы мостовых), будки (собачьи), бумага (всех сортов, в том числе пропитанная)…

Вагоны, валы (колодезные вороты), вата, веревки, весла, ветряки, вешала, вешалки, виноградники, возки, вышки…

Гаражи, головные уборы, граммофоны, грибы…

Деревья (в том числе живые, на корню), доски, древесина (деловая)…

Жилые строения (от гребня крыши до фундамента — саманные, бревенчатые, даже кирпичные, если кладка велась с известью).

Засыпка (покрытие в леднике), здания (нежилые), землемерные знаки…

Игрушки (деревянные, тряпичные, из папье-маше), известь (в каменной и кирпичной кладке)…

Кабель (покрытие), кареты, карнизы, картины, картон, картофельные клубни, кегли, клепки, книги (любые, в том числе, как особо и сейчас отмечается во многих зарубежных сочинениях, книги конторские, бухгалтерские), ковры, коллекции (растений, семян, плодов, марок, почтовых открыток, спичечных этикеток, коробок и т. п.), колья, консервные банки (разъедается припой крышек), корзины, короба, корыта, кости, кровля…

Ледники, ленты, лестницы, линолеум, лодки, лопаты…

Мебель всевозможная, меха, мешки, молельни, молотки (деревянные или ручки металлических), мольберты, мосты, мумии (в египетских гробницах), мыло…

Надводные службы, непроводники, носки…

Ободья, обои, обувь, обшивка (корабельная), овощи, олово, опоры, органы (в храмах), орехи (всевозможные)…

Паромы, патефоны, пианино, планшеты, пластмассы (некоторые виды в изделиях разного рода), платье (всевозможное), плетенки, плоды (даже на дереве), плоты, покрытия (дорожные), покрышки, полки, приемники, пристани, причалы, пробки (вино вытекло), продукты (всевозможные, за исключением жидких и жиров), пряжа, птичники…

Ракетки, рамы, резиновые валы (на стиральных или пишущих машинах), рояли, рубахи, ручки деревянные всевозможных инструментов и машин…

Самолеты, свинец, семена, седла, скамьи, скирды (сено, солома), склады, силосные сооружения, сумки, сундуки, стебли, стекла (протравлено), столбы (телефонные, телеграфные, линий электропередач)…

Тачки, телеги, теплицы, тесьма, трубы долбленые, тряпичные изделия…

Украшения (из дерева, из кости), ульи…

Фонографы, фотоаппараты, фрукты, футляры…

Хлеб, хлопок, холст…

Цветы, циновки…

Частокол, часы (кабинетные, настольные, настенные) чемоданы, чертежи, чертежные доски, чехлы (музыкальных инструментов, пишущих и швейных машин), чучела…

Шары (для бильярда, крокета, гольфа, тенниса), шахтные крепления, шерсть, шкатулки, шланги, шорные изделия (хомуты, сбруя), шпалы железнодорожные (особенно на складах), штампы…

Щепа кровельная, щетина, щетки…

Элеваторы, электростанции…

Ягоды, ящики…

Этот невеселый перечень составлен по описаниям самых разнообразных, в том числе и совершенно невероятных, происшествий, вроде тех, о которых здесь рассказывалось.

Живая масса семьи всего из двадцати пяти тысяч термитов занимает объем в сто кубических сантиметров и за год уничтожает примерно пятьдесят тысяч кубических сантиметров целлюлозы в любом виде.

Там, где термитные гнезда исчисляются на одном гектаре десятками, древесина истребляется ежегодно кубометрами.

Таковы факты.

Пора, однако, закончить эту главу, и без того перегруженную доказательствами очевидного. Правда, здесь еще не сказано о том, как во многих сухих и засушливых районах термиты повреждают земляную одежду оросительных каналов, особенно мелких, вызывая потерю огромного количества воды, путая планы поливов, разрушая дорогостоящую ирригационную сеть.

В местах с почвами, избыточно увлажненными круглый год, термиты, как правило, не живут. Не все из них научились, как обитатели рисовых полей в Камбодже, строить термитники, приподнимая основание над уровнем вод. Между тем многие обильно увлажненные земли на редкость богаты, осушение должно превратить их в настоящее золотое дно.

Но во многих местах, стоит только проложить кротовым плугом подземные борозды или прорезать болото наземными канавами и снизить уровень грунтовых вод, на осушенные участки проникают термиты. Избавиться от них совсем не просто.

Похоже, они только и ждали, когда им можно будет здесь поселиться…

Что же сказать в заключение?

Не ударить ли под конец в набат, сообщив о живых гнездах термитов, найденных в стенах домов, вблизи труб парового отопления, и в почве, вблизи труб теплоцентрали? Это произошло в одном из городов на севере Западной Германии.

Или, может быть, подивиться изобретательности случая, который столкнул древнейшее произведение природы с последним словом науки и техники? Термиты, повредившие изоляцию проводки, вывели из строя счетную машину и таким образом доказали, что живая модель живого способна в иных случаях одолевать механическую.

Или, может быть, привести еще один, тоже похожий на притчу, рассказ о том, как сонаты Бетховена и прелюдии Рахманинова исполнялись под небом Африки на рояле, закованном в цинк для защиты от термитов? Этот рояль — он весит три тонны — был изготовлен лучшими мастерами общества Баха для Альберта Швейцера — знаменитого, увенчанного многими наградами философа и ученого, композитора и музыканта.

Давно покинул Швейцер Париж и переехал в Габон, но не в столицу, не в Либревилль, а в крохотную деревню Ламборене на берегах Обовэ, в сердце ограбленной колонизаторами Экваториальной Африки. Днем Швейцер лечил негров в больничном городке, построенном им здесь, а вечера посвящал музыке, своему роялю, закованному в цинковые листы не менее прочно, чем сами термиты, защищаясь от врагов, заковывают свои гнезда в цемент…

Но нет, если уж о чем сказать в заключение, то уместнее всего вновь вернуться к тем необычайным событиям на острове Святой Елены, о которых шла речь в начале повести.

Летописец острова Д. С. Меллис писал в 1875 году: «Джемстаун выглядит как город, разрушенный землетрясением».

В более поздних изданиях истории острова мы читаем: «Джемстаун был, в сущности, совершенно разрушен термитами, его пришлось отстраивать заново».

То, что произошло на острове Святой Елены, может показаться событием неожиданным разве только в связи с тем, как быстро произвели все разрушения термиты, которым здесь благоприятствовали тепло, влажность, ограниченность островной территории.

Но жизнь показала, что события могут складываться еще более драматично.

ПОСЛЕ КАТАСТРОФЫ

В НАЧАЛЕ второго часа после полуночи с 5 на 6 октября 1948 года израненный человек с трудом толкал перед собой по безлюдной площади аэродрома сходни. Ценой неимоверных усилий он подкатил их к борту самолета «ИЛ-12», стоявшего в стороне от других машин. Останавливаясь и отдыхая на каждой ступеньке, медленно, то и дело оглядываясь и прислушиваясь, поднимался он к входу, долго возился, открывая дверь. В самолете было темно и пусто. Тяжело ступая, человек прошел в рубку и включил радиопередатчик.

Не часто бывает, чтобы сигнал бедствия передавался с борта самолета не в полете, а с бетонной площади аэродрома. Но именно этот несчастный случай происходил здесь.

Перехваченные в Сибири рацией омского коротковолновика, потом в Азербайджане бакинскими приемными станциями, а там и другими, радиооповещения о катастрофе, отправленные с борта самолета «ИЛ-12», через несколько минут стали из разных концов Союза поступать в Москву. Так мир узнал об ашхабадском землетрясении. В 1 час 12 минут по местному времени, когда большинство жителей столицы Туркменской республики спали крепким сном, далеко на юге, в той стороне, где высятся голубые цепи гор, родился необычный, глухой гул.

В эту минуту на скамье в городском саду сидели четверо военных: ночной комендантский патруль. Они только что обошли аллеи и сейчас отдыхали, покуривая.

— Что это, товарищ лейтенант? — насторожился ефрейтор. — Похоже, артиллерия?

Лейтенант поднялся со скамьи и по фронтовой привычке оглядел небосвод, прислушиваясь. Следом вскочили и остальные. Гул не утихал.

Но вокруг все было спокойно. Безлюдные улицы были освещены огнями фонарей, на тротуаре беззвучно перебегали с места на место черные тени деревьев.

А гул, родившийся в горах на юге, не умолкал. Казалось, он катился к спящему городу и нарастал в силе.

Этот непонятный гул услышали тогда очень немногие — лишь те, кто почему-либо все еще не спал, несмотря на позднее время.

Но даже и те, кто бодрствовал, не успели ни понять, что происходит, ни испугаться, потому что, обгоняя плывший с гор гул, раздался первый удар. Он был так силен, что не дал устоять на ногах. Казалось, он встряхнул землю.

Это произошло при свете фонарей. Но падали все уже в кромешной тьме: свет погас. Над северной и северо-западной частью города вспыхнуло на мгновение голубоватое зарево, вспыхнуло и погасло. В грохоте и криках, забившихся в густом мраке, со стоном рухнуло дерево.

«Похоже было, — вспоминали потом многие, — что из глубины земли в ноги прямой наводкой ударили тяжелые орудия».

Это был первый толчок вертикального направления. После короткого перерыва один за другим стали сотрясать землю горизонтальные.

Все началось в 1 час 12 минут 5 секунд по местному времени и продолжалось не более десяти секунд.

— А самолетов вовсе не слышно, товарищ лейтенант! — прокричал в темноте ефрейтор, который все еще считал, что это воздушный налет бомбардировщиков.

Один из сторожей, охранявших в ту ночь свой объект, рассказывал через несколько дней:

— Я ничего не понял. Почувствовал только, что трудно дышать, и сразу включил фонарь, попытался посветить, разобраться, что происходит. Но нигде ничего нельзя было увидеть. Фонарь, который обычно, как хорошая фара, светил на много метров вперед, сейчас не в силах был пробить густую мглу, подступившую отовсюду. Теперь-то я знаю, что то была пыль, которая сплошным облаком поднялась над городом. Тогда я ни о чем не догадывался. Даже утром, когда стало рассветать, пыль все еще держалась в воздухе. Крона огромного дерева, лежавшего поперек мостовой, была совсем серой, каждый лист был покрыт густым слоем грязи.

Но это стало видно утром, а ночью, в грохоте рушившихся зданий, в пыльном удушье, все было необъяснимо и чудовищно. Подземные удары расшатывали, крушили, ломали, разбивали стены и перегородки жилых домов и строений, сминали полы и потолки, низвергали кровли, опрокидывали заборы.

Вокзала аэропорта в Ашхабаде уже не существовало. Пассажиры, ожидавшие на вокзале утренних самолетов, пилоты, бортмеханики, радисты, стюардессы выбирались из-под обломков здания, откапывали товарищей, оказывали первую помощь пострадавшим. А бортрадист с «ИЛ-12» с трудом пробрался к своему самолету и передавал в эфир сигнал бедствия:

— Землетрясение…

Землетрясение, сила которого составляла 9 баллов, в несколько секунд, последовавших за первым ударом, вывело из строя электростанцию, радиоцентр, водопровод, уничтожило огромное число общественных сооружений, жилых домов и нежилых строений, засыпав развалинами людей. Не всем удалось выбраться из-под обломков, не всех удалось спасти.

Еще затемно стали подниматься в воздух машины, увозившие раненых в Ташкент, в Баку, в Чарджоу. Летчики торопились эвакуировать из Ашхабада пострадавших, освободить место на аэродроме: с рассветом на посадочную площадку перед развалинами аэровокзала стали приземляться самолеты с врачами и медикаментами из Красноводска, Ташкента, Баку. Утром прибыли первые московские санитарные машины.

Вскоре в небе над городом, не затихая, гудели самолеты. Для посадки многих машин на аэродроме не было места, и они сбрасывали контейнеры с пенициллином, консервированной кровью, противостолбнячной сывороткой для раненых, с лекарствами для больных, с хлебом, концентратами и другими продуктами, с палатками, теплыми одеялами, с водой. Парашюты с тюками, ящиками, бочками медленно приземлялись среди развалин.

Писатель П. Скосырев в книге «Туркменистан» рассказывает:

«По воздуху и по железной дороге, движение на которой возобновилось в 7 часов утра 8 октября, продолжали прибывать грузы. Страна слала Ашхабаду все, в чем только мог нуждаться пострадавший город. Шли машины, продовольствие, стройматериалы, одежда, медикаменты. Прибывали люди разных профессий и специальностей — врачи, инженеры, проектировщики будущих зданий.

В адрес правительственных учреждений и частных лиц непрерывно поступали телеграммы — приглашения от тысяч и тысяч советских граждан, колхозов, предприятий. Вся советская огромная страна открывала объятия гостеприимства своим пострадавшим братьям.

Но ашхабадцы и не помышляли о том, чтобы оставить родной город. Даже раненые, если раны были нетяжелыми, просили не эвакуировать их…»

В те горькие дни и выросло под Ашхабадом кладбище, которое лежит в начале автомобильной трассы, ведущей в сторону Гяурской равнины.

Оставшиеся в живых расчищали развалины и строили укрытия: была уже середина октября, требовалось сделать все возможное, чтобы зиму встретить не в палатках.

«Восстановим любимую столицу республики!», «Все силы на восстановление Ашхабада!» — звали лозунги, написанные на обломках стен, на плитах тротуаров.

Бригады мужественных людей восстанавливали электрическую сеть, водопровод, школы, больницы, столовые, собирали стандартные дома, возводили жилые кварталы, а вечерами, после работы, готовили саман, искали среди обломков разрушенного все хоть сколько-нибудь годное для сооружения временного крова.

Мужчины, женщины, старики, дети собирали обломки досок, балок, столбиков, оконные и дверные переплеты, ставни, двери, чтобы вновь пустить их в дело.

Кто знает, сколько еще лет или десятилетий простояли бы все эти дома, заборы, ограды! Они мирно несли бы свою службу, и кому пришло бы в голову сопоставлять и связывать между собой единой причиной множество разных фактов — истлевшую скамью в саду или источенные неизвестной пакостью листы книги, сломанное или упавшее, изъеденное изнутри дерево, рухнувшую стену забора, проваливающуюся кровлю дома или сломанную ножку стула… И все это в разных местах, в разное время.

Деревянные каркасы множества старых строений и все сооружения из самана давно были обжиты Анакантотермес. Не выходя на поверхность и не обнаруживая себя, они проложили внутри стен свои ходы и ниши. Здесь были источены столбы, балки, скреплявшие стены, там — стропила, несшие на себе основную тяжесть кровли, или перекрытия, полы.

На протяжении многих лет изучавший термитов Туркмении ашхабадский врач Н. А. Синельников еще в 1950 году писал в журнале «Известия Туркменского филиала Академии наук СССР»:

«Наиболее наглядно выявилось действие термитов на древесину после известного ашхабадского землетрясения осенью 1948 года, когда в разрушенных глинобитных строениях обнаруживалась изъеденность деревянных деталей и глиносырцовых блоков в старых постройках…»

Уже знакомая читателям этой книги А. Н. Луппова в своем сочинении «Термиты Туркмении» подтверждает, что «после землетрясения в 1948 году в развалинах старых построек Ашхабада обнаружились ранее скрытые повреждения, показавшие с особенной ясностью, насколько вредными являются здесь эти насекомые и насколько важно их детальное изучение».

Рисуя бедствия, обрушившиеся в 1875 году на остров Святой Елены, Д. С. Меллис писал, что уничтоженный термитами Джемстаун выглядел как город, разрушенный землетрясением.

Советские специалисты и ученые, исследуя обстоятельства бедствия, обрушившегося в 1948 году на столицу Туркмении, находили, что город, разрушенный землетрясением, был подготовлен к катастрофе той болезнью строений, которую французы назвали «термитозом».

И однако же даже сейчас, когда шквал подземной бури, ударившей так внезапно, в несколько секунд уничтожил и сокрушил все, что было давно источено и изглодано фуражирами Анакантотермес, этот враг все еще не назван в полный голос.

КОГДА НАЧНЕТСЯ НАСТУПЛЕНИЕ

ОБЫЧАИ народов тропической Америки или Центральной Африки редко запрещают употреблять в пищу крылатых. Их собирают во время роения с помощью разнообразных ловушек, хитроумно сплетенных из пальмовых волокон. Но у тех же народов сохранились верования и обычаи, поддерживающие в людях страх перед обитателями термитников, убеждающие в безрассудности, бесполезности и опасности попыток борьбы с этими коварными созданиями.

Если в прошлом спрашивали африканского негра, индонезийца, южноамериканского индейца или австралийца, на чем основаны такие верования, то можно было услышать в ответ бесхитростную, но правдивую историю:

«Приезжали белые собирать насекомых. Взяли из селения людей, ушли в лес. А там одного из наших сразу зашибло срубленным деревом. Ему было всего лишь семнадцать лет… Дерзкий юноша не побоялся по приказу начальника перепилить термитный столб…»

«Забойщики на бельгийской шахте ни во что не верят. Он тоже работал в забое. И чем же кончилось? Его засыпало породой: весь крепежный лес здесь смяло, все стойки насквозь были изъедены, как если бы перегнили».

«Он иной раз приносил домой из порта вязанку дощечек, обломки ящиков. На них разогревалась вечером пища. И вот однажды все увидели, как из дощечек, брошенных в костер, начали выбегать термиты, которые тут же сгорали… Года не прошло, как они подъели все углы в доме».

Так вырастают суеверия, предрассудки, приметы:

«Никогда не знаешь, что они с тобой за это сделают».

«Термиты находят обидчика даже под землей, а если его не найдут, то накажут родных и близких».

«Эти насекомые злопамятны и больно мстят за себя…»

«Горе хижине, в которой прячется тот, кто однажды посмел нарушить покой большого термитника Такуру-Пуку (так их называют индейцы Парагвая)».

Смеяться над всем этим бесполезно.

…Везде, где человек впервые вступает в пределы, обжитые термитами, легионы прожорливых шестиногих тварей раньше или позже нападают на пришельца, незаметно для него разрушая все, что им сделано, постепенно коверкая все, чем он пользуется, мало-помалу уничтожая все, что им собрано.

Уже упоминавшиеся здесь термитники вдоль дороги на Альбани-Пасс не опустели, не вымерли после того, как вместо фургонов, запряженных ленивыми, неторопливо бредущими по булыжнику степными волами, здесь по гладкому асфальтовому полотну промчались грузовики.

Не всякое изменение среды сказывается на термитах, имеет для них значение. Однако когда в джунглях прокладываются автомобильные или железные дороги, планируются селения или аэродромы, возводятся жилые и производственные здания, осушаются одни и орошаются другие земли, разделываются участки под поля и сады, то, сколько бы термитников ни было так или иначе уничтожено в почве, вырвано, взорвано, затоплено, погибают все же не все. Чаще всего именно глубоко зарывшиеся и наименее обнаруживающие себя термиты могут уцелеть. Конечно, лишь кое-где. Достаточно и этого. Проходит сколько-то лет, и сохранившиеся снова размножаются и дают о себе знать, уже произведя все разрушения, на какие они способны.

И чем глубже люди внедряются в вековечные владения термитов, осветляя и сводя леса, уничтожая деревья и оставляя таким образом термитов без их природного корма, тем скорее обнаруживается, что цепи фуражиров в шнурах-туннелях или колонны, марширующие под открытым небом, направляются из гнезд на посевы, к строениям, переходят — им ничего другого не остается — на питание целлюлозой живых культурных растений в садах и на полях, принимаются точить дерево в жилых или нежилых строениях с находящейся в них утварью, со всем, что изготовлено из древесины и некоторых видов пластмассы.

Уже из предыдущих глав можно было видеть, как человек по легкомыслию и небрежности сам распространяет и расселяет термитов. Он перевозит их через моря и пустыни, через горы и океаны, перебрасывает их на такие расстояния, какие ни одному из термитов при несовершенных средствах их наземного и воздушного передвижения никогда и никак бы не осилить. С помощью водяного отопления в домах и особенно благодаря прокладке в почве отопительных труб расширяются границы зоны, где термиты могут существовать.

И повсюду в этой зоне, на земле и под землей, живая ли, мертвая ли древесина во всех ее применениях и производных ставится под удар, становится добычей какого-нибудь из термитов. Они действуют скрыто, скрытно, исподволь, но безудержно и неотвратимо.

Не случайно в странах Южной Америки старинные столбы на дорожных перекрестках и сегодня еще взывают к небу высеченными на каменных плитах словами молитвы, короткой, как крик души:

Боже, спаси нас от молнии!

Боже, спаси нас от землетрясения!

Боже, избави нас от мучительной смерти!

Боже, избави нас от термитов!

Эти насекомые слишком давно и слишком тесно сжились с единственным их кормом — древесиной, которая нужна человеку как сырье и материал для разных поделок.

Истачивая древесину, термиты уничтожают не только материал, пригодный людям для разных поделок, но нередко и сами поделки.

Это больше чем яблоко раздора. Здесь ни одна сторона не может уступить, здесь примирение немыслимо. Это столкновение продолжается уже тысячи лет. Но что значит такой срок для косной силы, живущей в 250-миллионолетнем обитателе нашей планеты?

Многие термиты заранее отступают перед человеком. Едва услышав топор дровосека или вой электропилы, заступ землекопа или рев бульдозеров, расчищающих заросли, они сами покидают свои гнезда и уходят дальше в глубь джунглей. Немалое число термитов не выдерживает первой же встречи с человеком. Об этих видах и пишет Е. Долматовский в одном из стихотворений цикла «Светлая Африка»:

Как вывели термитов? Очень просто…

Выкуривали пальмовым дымком…

Но после всего обнаруживаются и такие виды, для борьбы с которыми до сих пор все еще нет надежных средств массового применения. Их не так уж и много, но именно они и дали повод профессору К. Эшериху заявить, что «в непрерывной войне, вот уже сколько веков ведущейся между человеком и термитами, победителем чаще всего выходят термиты».

Конечно, никаким термитам не прогрызть цинковую броню на рояле Альберта Швейцера. Но в такую броню невозможно одеть ожидающие защиты растения на полях, жилье миллионов людей.

Расскажем для примера подробнее о том, как охраняются от термитов здания. На этом участке борьба особенно упорна и последовательна, и этот пример, естественно, нагляднее, чем любой другой.

В деревянные части каркаса или в глинистые стены жилых и нежилых строений, а далее и в самые сооружения термиты проникают, как известно, из почвы, где они чувствуют себя не хуже, чем рыба в воде, и откуда пробираются в столбы, балки, доски или саманный кирпич. Они поселяются в запасах древесины, как бы специально для них уложенной человеком в виде полов, стен, потолков, кровли, вещей. Они движутся в почве сквозь слой извести, скрепляющей кладку кирпича или камня в подземной части фундамента. Достаточно им добраться между камнями фундамента до деревянных частей, далее все идет как обычно.

Значит, нельзя, чтобы деревянные части строений соприкасались с землей!

Наиболее осторожные специалисты объявили, что лучше, чего бы это ни стоило, совсем отказаться от древесины при возведении стен. Но вскоре стало ясно, что таким образом достигалась только термитоустойчивость стен здания, а не полов, стропил или обстановки. Термиты как ни в чем не бывало проникают и в каменные строения, а когда добираются до вещей, то обходятся с ними так же, как и в деревянных или глинобитных домах.

После этого всюду, где можно было опасаться вторжения термитов, под сооружение начали ставить фундамент на надежной цементной кладке. Высокие каменные столбы, несущие поднятое над землей строение, стали, кроме того, вкруговую обшивать сплошными металлическими воронками-козырьками, со стенками, наклоненными вниз под таким углом, чтобы термиты обязательно срывались с них и падали на землю.

Это было вполне разумно. В сооружения, построенные таким образом, термиты не могли попадать старым путем. Но вместо старых путей они находили новые. Чтобы закрыть их, потребовалось ставить все сооружение на широкое цементное кольцо. Это тоже было разумно, но термиты с большой легкостью справлялись и с новым затруднением.

Тогда решено было окружать строения не цементным, а химическим кольцом: пятнадцати-двадцатисантиметровый ровик, вырытый в земле, заполнялся почвой, обильно пропитанной арсенитом натрия, хлорданом, диэльдрином, гексахлораном или другими достаточно сильными и стойкими ядами, убивающими насекомых.

Преодолеть такой ров невозможно: ядовитое кольцо действительно иногда на протяжении нескольких лет не дает термитам пробраться в дом.

Это был большой успех, но со временем выяснилось, что термиты находят дорогу и в эти дома. Они проникают в них изнутри снизу — из почвы под домом. Двигаясь внутри шнуров-туннелей, они в конце концов добирались до первых балок подпола и отсюда внедрялись в дерево. Дальше все шло по-старому: термиты оказывались в дереве стен, в столбах, несущих на себе чердачные перекрытия, кровлю, а одновременно и в мебели, в вещах, книгах…

Дома в угрожаемых районах начали ставить на сплошное, литое бетонное или плотно сложенное кирпичное основание, покрытое железобетонными плитами.

Какое-то время казалось, что ничего больше не нужно. Но потом термиты стали появляться и здесь: они огибали наружные края бетонной плиты под строением, накладывая на них трубчатые ходы. Они проникали в здания также и в местах ввода водопроводных и вывода канализационных труб.

Тогда была сделана попытка особо обрабатывать для отпугивания фуражиров именно эти места.

Увы, и после этого термиты находили для себя в плите ходы — мельчайшие, но достаточные, чтобы сквозь них проникать из своих подземелий внутрь сооружения.

Была сделана попытка накладывать поверх сплошных бетонных плит металлические лежаки и щиты. Но термитам не потребовалось особенно много времени, чтобы показать, как легко и какими неожиданными способами они способны преодолеть и эти препятствия.

Легкость, с какой они перестраиваются, приспосабливаясь к изменяющимся условиям, ставила инженеров и строителей в тупик, вынуждала вновь и вновь искать слабые звенья обороны, находить их и укреплять. А когда эти звенья, казалось бы, налаживали, открывались новые участки, требующие укрепления.

На помощь строителям поспешили химики, уже кое-что пытавшиеся сделать. Одни пропитывали строительный лес разными отпугивающими веществами, другие уже не кольцо вокруг дома, а весь участок почвы, намеченный под строительство, поливали, пропитывали смертельными для насекомых ядами, соединяли оба приема в один. Позже в этот план пришлось внести еще одно дополнение, так как простое вымаливание в растворах, и горячехолодная пропитка в ваннах, и опрыскивание древесины ядами — все оказалось малонадежным. Пропитку стали делать под давлением, начали испытывать разные дозы ядов и пропитки, продолжительность их действия. Особо твердые породы дерева пробовали подвергать даже инфракрасному облучению.

А ведь как ни трудно защищать вновь сооружаемые здания от термитов, это все же неизмеримо легче, чем борьба с ними, когда они уже проникли в строение!

Что делать, спросите вы, если беда все же стряслась? Что советует наука для этих случаев?

Она советует вводить в доски с помощью электродрелей или распылителей всевозможные инсектициды, то есть яды, убивающие насекомых. При работе следует надевать маску и перчатки.

Предложен и другой способ. Первым делом выселить из здания всех людей и домашних животных. Затем все строение целиком от основания и до верха, включая и кровлю, запрятать под воздухо- и газонепроницаемый колпак. Нет, не стеклянный, таких нет. Здесь применяются тенты с крышей из хлорвинила на нейлоновой основе и с боковыми стенками из полиэтиленовых полотнищ. Чтобы ветер не сорвал тент, его полагается крепить надежными тросами, а нижний край прижимать к земле мешками с песком. Внутри взятого под тент здания наука советует устанавливать по специально разрабатываемому для каждого случая плану мощные вентиляторы, чтобы создать с их помощью воздушное течение ядовитых паров. Количество паров тоже каждый раз особо рассчитывается. Здесь важны объем здания и особенности строительного материала, степень его зараженности и т. п. Яды применяются разные. Хорошие результаты, по общему мнению, дает бромистый метил.

Ну и что же? После такой-то операции можно наконец успокоиться?

Да, теперь термиты, скорее всего, погибнут, но это еще не повод почивать на лаврах, так как вполне возможно, что беда вернется через другую дверь.

Конечно, поиски средств усовершенствования противотермитной обороны не прекращаются. Ученые продолжают разрабатывать более простые способы окуривания, подбирают быстрее действующие и глубже проникающие пары ядов, пары невоспламеняющиеся, лишенные стойкого запаха, не вызывающие ржавления стали, окисления меди и порчи других металлов, безвредные для людей…

Но чем больше такие средства улучшаются, чем дальше заходит их совершенствование, тем очевиднее, что все это — та же цинковая броня на дорогом рояле. Большинство их нацелено только на защиту и охрану отдельных избранных владений. Они нисколько не пригодны для всенародного применения, которое только и может по-настоящему изменить соотношение сил в войне против пожирателей древесины.

Все, конечно, обстояло бы иначе, если бы богатые и мощные колониальные державы хоть немного заботились в свое время о благополучии обитающих в тропиках народов. А нищие, извечно страдающие от термитов народы зависимых стран, наименее обеспеченные и наименее оснащенные, — чем они могут сегодня воспользоваться из средств, объявленных единственным спасением и надежной защитой от вредителей?

Инфракрасное облучение древесины, цементные плиты, яды, тенты с хлорвиниловой крышей на нейлоновом основании и полиэтиленовыми полотнищами, электродрели и мощные электрические вентиляторы, облака искусственного тумана, направляемые по указанию специалистов из одного отсека здания в другой… Все это очень полезно для виллы Боргезе, для Дворца Дожей, для особняков плантаторов в колониях, но недоступно для обитателей миллионов хижин, хибарок и халуп в тропической глуши обоих полушарий, в трущобах на окраинах городов в жарких странах, где живут народы, наименее обеспеченные, наименее оснащенные и сильнее всего страдающие от термитов.

Нет нужды говорить, почему так было. Нет нужды говорить и о том, почему так не может быть, не будет продолжаться вечно.

Ведь не только лучшие продукты, но и лучшие машины, безотказно работающие под небом средних широт, могут быстро выходить из строя во влажных тропиках: здесь ржавеет металл, коробятся части из пластмассы, теряет упругость резина, разрушается изъеденная вредителями изоляция, пропадает обивка сидений, покрышки автомашин.

Наука и техника, обслуживающая нужды тропических стран, не могли не включиться в противотермитную защиту. Теперь оружие победы над разрушителями целлюлозы куется уже и за тысячи километров от районов их извечного обитания, далеко за пределами жаркого пояса Земли.

Первые социалистические страны мира уже протягивают руку помощи народам Азии, Африки, Южной Америки, вступающим на путь свободы, независимости, прогресса. Заря, предвещающая наступление новых времен, сливается со светом новых научных открытий биологов, физиков, химиков, соединивших свои усилия и все глубже вводящих людей в познание тайн жизни термитника.

Уже найдены породы дерева, которые не повреждаются термитами. Список таких пород возглавляют индийский тик и австралийский кипарис. За ними стоят — по убывающей — восточноазиатское камфарное дерево, испанский кедр, американская секвойя. Эти породы естественно пропитаны отпугивающими термитов терпеновыми спиртами, алкалоидами. Не подсказывают ли они средства и для надежной искусственной пропитки? Но нужны дешевые, легко применимые средства, предохраняющие от любых термитов и мертвую и живую древесину. Нужны надежные и безвредные для человека средства защиты бумаги. Может быть, поможет какая-нибудь примесь к печатной краске? А предприятия, изготовляющие обычные краски — масляные, клеевые и прочие, не могут ли подобрать такие, чтобы одновременно служили и противотермитным покрытием? И не пора ли изобрести термитоустойчивые лаки? И текстильные ткани должны бы стать не по вкусу термитам. Нельзя дальше откладывать и создание термитоустойчивых пластмасс, изоляционных материалов.

Эта работа начата.

Вспомните, как, разрывая заполненную плотным ветром пустоту, через раскаленное предмостье пустыни бежал грузовик… Кузов подбрасывало на куполах гнезд Анакантотермес, и при каждом толчке в закрытых бочках и бидонах сладко плескалась вода.

Маленькая экспедиция, пробиравшаяся к Гяурскому плато, оставила позади телеграфную линию. Ее столбы стоят на железных опорах достаточно высоко над землей, чтобы сделать дерево недоступным для прожорливых фуражиров термитных гнезд.

Экспедиция направлялась в сторону Кара-Кумов, грузовик держал курс в сердце термитного города.

Здесь вот уже сколько времени спрятаны в нумерованных и помеченных на плане гнездах выделенного под опыт массива термитников наборы небольших плиток — разные древесные породы, плитки, пропитанные под разным давлением и разными способами одним каким-либо химическим составом, плитки, пропитанные разными составами…

Молодой биолог Алла Кирилловна Рудакова и Александра Николаевна Луппова регулярно дважды в год — весной и осенью — проверяют состояние плиток, измеряют площадь «погрызов». Некоторые наборы лежат в земле уже по два, три, четыре года.

Данные таких исследований найдут применение не только на территории СССР, в районах, где приходится вести борьбу с термитами. Они помогут и советским инженерам, проектирующим предприятия для стран тропического пояса. Они помогут множеству фабрик и заводов, где с каждым годом производится все больше товаров и машин для жарких стран.

Этого пока, конечно, очень мало, это лишь первые шаги к цели.

Однако уже навсегда минули времена, когда люди могли только робко молить небеса о пощаде и спасении от термитов. Наше поколение живет в ином мире.

Бурный ветер истории развевает и уносит туман, столько веков окутывавший все на земле. Ярче разгорается над нашей планетой солнце науки и правды, жарче становятся его лучи. Близится час, когда человечество освободится от кошмара атомной бомбы, отведет угрозу превращения земного шара в мертвую пустыню, скрывающую лишь подземные убежища, вроде тех нисколько не фантастических, типовых атомных убежищ, которые всерьез проектируются и рекламируются различными заокеанскими трестами и институтами. А ведь, по правде говоря, во всех этих убежищах есть что-то издевательски напоминающее подземелье, куда десятки миллионов лет назад, обломав себе крылья отступили термиты.

Нет, люди не последуют за ними!

Народы покончат с безумной тратой сил на вооружение, покончат с войнами, развяжут себе руки, и тогда…

И сколько же, если подумать, больших, настоящих дел ожидают на нашей планете Человека, когда он, всюду став господином собственной судьбы, впервые получит возможность стать также и действительным повелителем Природы!

1952–1962 гг.

Content

И.Халифман
ПАРОЛЬ СКРЕЩЕННЫХ АНТЕНН

ОНИ ЛЕТЯТ ПО ЗАДАНИЮ

РАССКАЗ О БАНКЕ С СОТОВЫМ МЕДОМ

УЛЬИ ПЕРВОГО ЧЛЕНА-КОРРЕСПОНДЕНТА ПЕТЕРБУРГСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

СЛЕПОЙ НАТУРАЛИСТ И ЕГО ПЧЕЛЫ

РЕФОРМАТОР ПАСЕКИ

НА ТОЧКЕ

В ПЧЕЛИНОМ УЛЬЕ

КАК СТРОЯТСЯ СОТЫ

ПЧЕЛА И ЕЕ ОРУДИЯ

МАТКА И ТРУТНИ

КАЛЕНДАРЬ ПРЕВРАЩЕНИЙ

БИОГРАФИЯ ОДНОЙ ПЧЕЛЫ

СКОЛЬКО ЖИВЕТ ПЧЕЛА

В ПОИСКАХ ПЧЕЛИНЫХ ГНЕЗД

ЦВЕТКИ И НАСЕКОМЫЕ

СБОРЩИЦЫ НА ЦВЕТКАХ

„ТАНЦЫ" ПЧЕЛ

ПЕРВЫЙ ПОЛЕТ ЗА ВЗЯТКОМ

ПОВТОРНЫЙ ПОЛЕТ ЗА ВЗЯТКОМ

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ГНЕЗДО

ПОРА РОЕНИЯ

ПОЮЩИЕ МАТКИ

МЕД И ЯД

УПРАВЛЯЕМЫЙ УЛЕЙ

ПЧЕЛЫ И УРОЖАЙ

ПЧЕЛЫ ЛЕТЯТ ПО ЗАДАНИЮ

ИЗ ЛЕСОВ — В ПОЛЯ И САДЫ!

НЕКТАРНЫЕ ПАСТБИЩА

ЧАСЫ И КАЛЕНДАРЬ ПЧЕЛ

О ПЧЕЛАХ В ЧАСТНОСТИ И О ЛЮБИМОМ ДЕЛЕ ВООБЩЕ

ПАРОЛЬ СКРЕЩЕННЫХ АНТЕНН

ДВА ШКАФА В ДОМЕ У ДВОРЦОВОГО МОСТА

НОВАЯ БАСНЯ О СТРЕКОЗЕ И МУРАВЬЕ

ГЕРОЙ ЭТОЙ ПОВЕСТИ

ПОЧЕМУ ОНИ НЕ ЗНАЮТ ПОКОЯ

СКОЛЬКО ИХ, КАКИЕ ОНИ?

МУРАВЕЙНИКИ И МУРАВЬИНЫЕ ГНЕЗДА

ПОЧЕМУ ОНИ НЕ ОДИНАКОВЫ

СТЕКЛЯННЫЕ ГНЕЗДА, ЦВЕТНЫЕ МЕТКИ

БИОГРАФИЯ ОДНОГО ЧЛЕНА СЕМЬИ

КРЫЛАТЫЕ МУРАВЬИ

СЕМЯ, ИЗ КОТОРОГО ВЫРАСТАЕТ СЕМЬЯ

В ЛЕСАХ И СТЕПЯХ, В ПУСТЫНЯХ И НА БОЛОТАХ

ВНЕШНИЕ ВРАГИ

„БУЛЬДОГИ", КОТОРЫЕ-МУРАВЬИ, И „БАРХАТНЫЕ МУРАВЬИ", КОТОРЫЕ — ОСЫ

„БЕШЕНЫЕ", „ГОНИТЕЛИ"

ОМЕЛА, ЯБЛОНЯ И МУРАВЬИ

СЛАДКИЕ ДОЖДИ И МУЧНИСТАЯ РОСА

ТЛИ И ПРОЧАЯ ЖИВНОСТЬ МУРАВЕЙНИКОВ

КРОКОДИЛОВЫ СЛЕЗЫ, ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЬ, МУРАВЬИНОЕ СКОПИДОМСТВО

МУРАВЬИ-ЛИСТОРЕЗЫ

МУРАВЬИ-ЖНЕЦЫ И МУРАВЬИ-ОГОРОДНИКИ

НЕМУРАВЬИНЫЕ ОБИТАТЕЛИ МУРАВЕЙНИКОВ

ПАРОЛЬ СКРЕЩЕННЫХ АНТЕНН

ОПЕРАЦИЯ „ФОРМИКА"

УКРОЩЕНИЕ СТРОПТИВЫХ

О ЧЕМ ГОВОРЯТ ЯНТАРЬ И БУТЫЛЬ С МУРАВЬЯМИ ФОРМИКА

ОТСТУПИВШИЕ В ПОДЗЕМЕЛЬЕ

ВСТРЕЧА В ПУСТЫНЕ

КЕНТАВРЫ МИРА НАСЕКОМЫХ

СТРАНИЦА СЛУЧАЙНО ОТКРЫТОЙ КНИГИ

ВОЗДУХ И КРЫЛЬЯ

МЕСТО ПОД СОЛНЦЕМ

ОТСТУПИВШИЕ В ПОДЗЕМЕЛЬЕ

ГОД СПУСТЯ

ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

СТО ЛЕТ СПУСТЯ

БИТВА ГИГАНТОВ

КАК ВЫГЛЯДИТ БЕДСТВИЕ

ПОСЛЕ КАТАСТРОФЫ

КОГДА НАЧНЕТСЯ НАСТУПЛЕНИЕ