Стус Василь Семёнович

На чёрных водах кровь калины

Василь Стус

На чёрных водах кровь калины

Осеннего вечера ветка скрипит.

Слепою клюкою, что тычется в ветре,

дрожит, надломившись. И жалобы ветви

сжимаются в боли, а дерево спит.

Осеннего вечера ветка скрипит,

тугая, как слива, рудою налита.

О ты, всепрощающа, хоть и побита,

твой скрип ненасытною смутой омыт.

Осеннего вечера ветка скрипит,

и тяжкою синью в осеннем закате

мой дух колобродит. Прогнили все гати.

Нас мир обошёл — истуканом стоит.

Безумным пожаром дорога кипит —

взвивается пыль. И продутые кроны

всю душу обрушат и в пыль, и в полоны

тревожного слуха — как ветка скрипит.

И — солнце твоё водопадом кипит.

Тугой небокрай от густого стенанья,

согнувшись, обмяк. О, прими покаянье

изгойства (О, Боже, дай есть мне и пить).

Солги, что окончился путь мой. Что спит

душа, воспарившая в смертном аркане

высоких предчувствий. На сердца экране

качается вечера ветка, скрипит.

Осеннего вечера ветка скрипит. —

Ты чуешь, в раздоре живущий с собою?

Теперь за святою подайся водою

(утайкой послушай — Вселенная спит?).

Не спит. Ей ворчать и ворочаться, во —

злежа на горячей горошине века.

Но гулких шагов оглашается эхо.

То, Боже, сияние. То — торжество:

надежд и блужданий, предчувствий и на —

стижений того, что забыто до срока.

Колышется крона, а солнце жестоко,

мажором играет в пожарах сосна.

То тяга круженья над миром и под

косматыми тучами, под кровяными

торосами памяти. Господи, с ними

пускай породнится надломленный род —

приникший под толщей железных небес,

из пластика сшитых, стекла и бетона.

И песню на ощупь отыщет по тону

шелкового голоса (праздник воскрес!).

Чернеющей пашней дорога кипит.

Не видно и знака от Млечного шляха.

Сподобь меня, Боже, высокого краха!

Вольготно и весело ветка скрипит.

* * *

В том чистом поле, синем, словно лён,

где только ты, а более — ни тени,

взглянул и замер — вздыбились в смятеньи

сто теней. В поле, синем, словно лён.

В том чистом поле, синем, словно лён,

судил Господь возвысить нашу душу.

Послушай поле. Сам себя послушай

в том поле. В поле, синем, словно лён.

Сто чёрных теней преграждают путь,

уже, как лес, растут они, ступают

след в след и, удлиняясь, заставляют

в тугой клубок стезю твою свернуть.

Нет. Выстоять. Нет. Выстоять. Постой.

Остановись. Стоять. На этом поле,

что словно лён. Познай свою неволю

тут, только тут, на родине чужой.

В том чистом поле, синем, словно лён,

с тобой схлестнулись сто твоих же теней,

твоих врагов, грозящихся с коленей

тоской расплаты сквозь предсмертный стон.

И каждый стон — то твой последний стон,

твоей нелепой жизнью обожжённый,

как стрелы, возвращаются все стоны

на это поле, синее, как лён.

* * *

О, не спеши — пусть осень и не ждёт,

а мимоходом рощу разоряет,

и пламя листьев горькое ползёт,

как лис крадётся, а за кем — не знает.

Потухший пруд застыл, отклокотав,

остекленел, затих — не возмутится.

И женщины волхвующей рукав,

он для неверья разве что сгодится.

Но не спеши, обуглившись до пня,

который на холме, как гриб, чернеет,

а вспомни, постигая знаки дня,

как долгий век твой тихо стекленеет,

как плавно усмиряется струя

твоих страстей и воплей дикой воли.

О Господи, не вижу в чистом поле —

вон та межа — Твоя она иль чья?

Отклокотав, потухший пруд продрог.

А посему не расставляй бемоли

на палый лист, на ветви в голой боли,

на мёртвый час, на шаг и на поток.

Автопортрет со свечою

Держи свечу над головою,

пока не затекла рука,

но и затёкшею рукою

свети свечою свысока.

Мышей летучих свищут пули!

От эха — в холоде щека.

Зову ушастых: гули-гули.

Как вам, крылатым, без небес?

Отверзли очи, кто уснули.

О нет, ты не один воскрес!

Как в полночь — филиновы вскрики.

То бродит землячок-Дантес.

О, ловелас косноязыкий,

а ну стреляй в меня сплеча.

тебе ли подмигнёт свеча?

Памяти Аллы Горской

Гори, душа. Гори, а не ропщи!

Чернеет в стуже солнце Украины.

Его ещё согреет кровь калины,

на чёрных водах след её ищи.

Пусть горстка нас. Щемящая щепоть.

Лишь для молитв она, для упований.

Остерегает доля нас заране:

густа, крута калиновая плоть.

Но эту кровь и стужа не осушит,

и в белом голошении вины

гроздь боли на пределе глубины

на нас своё бессмертие обрушит.

Там тишина. В тиши сухой и чёрной

кругами ходят стаи голубей.

И как тут не прибегнуть к ворожбе,

коль ночь увязла в сутеми по горло?

И кажется: летучие проворно

смекают мыши: с чьей начать судьбы?

В квадратах жертв — как живопись журьбы —

смирение — в тиши сухой и чёрной.

Зерцало спит. В зерцале спит свеча,

распластанная бабочкой-акантом,

в ней боль твоя сияет диамантом.

Кровавый зрак отчаянья, отчаль!

Стой! Не стирай с зерцала пыльный прах —

то страх твой, страх твой, страх твой, страх твой, страх.

* * *

На колымском морозе калина

багровеет слезами зимы.

Дымным солнцем объята равнина,

и собором звенит Украина,

намерзая на сводах тюрьмы.

Безголосье, безлюдье, безбрежье,

только солнце, пространство и снег,

колесом покатилось тележьим

моё сердце в медвежий ночлег.

Где иголками ёлка кричала,

и олёнь разрастался во мгле,

там сошлись все концы, и начала

на чужой, будто отчей, земле.

Перевёл с украинского Юрий Беликов

* * *

Сосна из ночи выплыла, как мачта.

Груди коснулась, как вода весла,

как уст слова — и память унесла,

как море волны. И подушка плачет.

Сосна плывёт из ночи в царство Бога,

и посветился болью дол, и над…

И всё — она. Вокруг одна она.

Да только тёрном поросла дорога.

Сосна растёт из ночи. Плача ниц,

из-за тумана светится София.

В венце галактик бронзовеет Киев

густым сияньем самых близких лиц.

Сосна плывёт из ночи, рвётся ввысь,

как тень отчизны в пору увяданья,

а ты уж за пределом, ты за гранью,

где в пляске духов закружила жизнь.

Там — Украина. За пределом. Там,

левее сердца! С мирового плача

сосна из тьмы струится, словно мачта.

А Бог устало шепчет: аз воздам!

* * *

И до жнив не дожил.

Зелен-жата не жал,

что любил — не губил,

и не жил. И не жаль.

Ранних протожеланий заветна межа,

ведь напасти со счастьем давно на ножах.

Мне любить беззапретно заказано впредь.

А не знать бы тебя, белый свет мой, не зреть.

В смерть иссмотрены очи.

застыла душа.

Горний голос пророчит:

тебе кантуша

в этой жизни не знать.

А чёрный бушлат,

как отец твой и мать,

как жена и как брат.

* * *

Была ты так далёко. Дальше, прочь —

за образами обморочной дали.

И солнце вырастало из печали,

и осиянной смерти кралась ночь.

Вселенная свихнулась — кувырком

века помчались в щель прикрытой двери,

и птицы разлетелись златоперьем

с ладоней, полных бедами с верхом,

и солнце шло, палило насмерть так —

передо мною долго восставало,

как будто примерялось и не знало

уйти ль в зенит, или погрузиться в мрак,

или меня в лучах испепелить

иль научить в аду сиянья жить.

Перевёл Владимир Шовкошитный

* * *

Кривокрылый взмах! Глубокий,

долгий, близкий — всё чужбина!

Ну-ка — убеги мороки!

За край неба — Украина.

Солнце кличу (бесполезно!)

кривоглазое. Летим мы

в ночь — беспутицу — железной

колеёй. О, край родимый!

Где ты? Тенью, тени, тени —

где-то на краю окраин

векопамятные стены,

дом, тепло да верви рая.

И дороги вседорога,

всепрощение, всепогоня.

За созвездьем Козерога

наблюдай из зэквагона.

Лишь бы — быть-пребыть — на свете.

Оглянусь окрест — обвыкну.

Тьма труда — на тьму столетий.

Кривоглазый ворон, хрипну.

* * *

На Лысой горе догоранье ночного огня,

осенние листья на Лысой горе догорают.

А я позабыл, где гора та, и больше не знаю,

узнает гора ли меня?

Пора вечеренья и тонкогортанных разлук!

Я больше не знаю, не знаю, не знаю,

я жив или умер, а может, живьём умираю,

но всё отгремело, угасло, замолкло вокруг.

А ты, словно ласточка, над безголовьем летишь,

над нашим, над общим, над горьким земным безголовьем.

Прости, я случайно… прорвалась растерянность с кровью…

Когда бы ты знала, о как до сих пор ты болишь…

Как пахнут по-прежнему скорбью ладони твои

и всё ещё пахнут солёные горькие губы,

и тень твоя, тень, словно ласточка, вьётся над срубом,

и глухо, как влага в аортах, грохочут вокруг соловьи!

* * *

Ты тут. Ты тут. Прозрачней, чем свеча.

Так тонко, так пронзительно мерцаешь,

оборванною щедростью пронзаешь,

рыданьем из-за хрупкого плеча.

Ты тут. Ты тут. Как в долгожданном сне,

платок, касаясь пальцами, тревожишь,

и взглядом, и движением — пригожей

и пылкой гостьей входишь в мир ко мне!

И вмиг — река! Стремительно, как бы

из глубины правековой разлуки,

поток ревёт, ломая волнам руки,

вдоль берегов, встающих на дыбы!

Пусть память вспыхнет ливнем иль грозой!

Пречистая, святошинского взора

не отводи! Не устремляйся в город

унылых улиц, площадей… Постой!

Ты ж вырвался! Ты двинулся! То ль дождь,

то ль горный сель. Медлительно движенье

материка, внезапный сдвиг и — дленье,

и вечный страх, и рук немая дрожь.

Идёшь — тоннелем долгим — дальше — в ил

ночной — порошу — снеговерть — метели.

Набухли губы. Солью побелели.

Прощай! Не возвращайся! Хлынул вниз

зелёный свет. Звезда благовествует

о встречах неземных. В ночи дрожит

и плачет яр. Сыночек мой, скажи, —

пусть без меня родная довекует.

Прощай! Не возвращайся! Возвернись!

Перевёл Александр Закуренко

Магаданский период поэта

Content

Стус Василь Семёнович На чёрных водах кровь калины

Василь Стус На чёрных водах кровь калины

Автопортрет со свечою