Избранные сочинения. 3. Стихотворения

Произведения Владимира Казакова почти неизвестны читателю. Несколько его книг вышло в Германии, и это обстоятельство, наряду с весьма скупыми данными о последних годах жизни, привело к появлению легенды об эмиграции и смерти за границей: родился и умер Казаков в Москве (1938—1988).

В книгах настоящего издания представлены основные сферы творчества Казакова — поэта, который тяготел к драме и, следуя совету А. Крученых, «держался прозы». Произведения Казакова — как бы страницы единой книги.

1961—1976

* * *

весна —

и прошлогодняя трава

и прошлогодние остроты

кругом.

сосульки повесили носы.

моя душа гостеприимна

как скворешник.

гонимая зима

в отчаяньи забилась

в лоток с мороженым.

чириканье поэтов

изменивших ей.

и оживают твари

замерзшие под зимним

бутафорским

солнцем

РЕПЕТИЦИИ

озябший цирк, тяжелый топот,

слоны ушами вечеров

собачий лай, собачий шепот

взметают взмахом вееров,

и слово медное «горим!»

пожарник бровью напевает.

с лица медведя хмурый грим

язык хлыста слизать желает.

наездниц розовая жажда

пронзить носком круп иноходца.

по своему канату каждый

бредут толпой канатоходцы.

морскими львами зацеловано

лицо холодных белых суток,

его хромой от счастья клоун

разрисовал бровями шуток.

то в землю упирая взгляд

то воздевая к небу руки

там фокусник морщин обряд

прикрыл чалмой индийской скуки.

двугорбый смысл придавший дню

верблюд замкнул арены круг.

и славу желтому огню

творят жонглера кисти рук.

там синий почерк «право, жаль!»

печальный вздох рабы «раба ты!»

и хищник взглядом провожал

прыжки усталых акробатов

ВЫСТАВКА МОД

разбужен рот — побег лица.

ухмылка губ — погоня дрожи.

и пальцы ловят беглеца

с него содрать живую кожу.

поводырями в слепые страны

дрожащих пальцев тянулась голь.

пальто надето на голые раны

надето прямо на голую боль.

и ледникам пути походов

седых костров укажет дым.

там в горах каменных народов

зияют трещины вражды.

весну крестил священник — год,

шурша зерном прозрачных четок.

на выставке весенних мод

тюрьма во всей красе решеток,

туч имена — над именами гор,

и гром звучал как имя тучи,

и ледников седой укор —

названья гор сползали с кручи.

висок горы опять заиндевел,

лишь ночь шепнула слово «холод»,

и вот по небу звездной Индии

бредет-ползет созвездье Голод.

о, губы! зверь ринется

приказом хлыста.

усмешек зверинец

улегся, устав

ВЕЧЕРНЯЯ СЛУЖБА

водосточные трубы — оборотни

дождем полощут горло жести.

темно и душно в подворотнях,

там воздух цвета мокрой шерсти.

как прядь волос за ухом чуда,

томится каменная знать.

косого почерка причуда —

в письме дождя есть буква ять.

гнал ветер тучи на убой,

усы обвисли слов «норд-вест»,

и на тесемке голубой

висел дождя нательный крест.

тоска пружин, зевота двери,

подъезд крестил беззубый рот,

в ручьях босой по пояс деверь

пускал кораблики острот.

а дождь неловким акробатом

пошел по скверам на руках,

шептали на ухо горбатым

зонты растерянное «ах!»

им клялся день в унылой дружбе,

псалтирь дождя — спина скитальца,

горбун спешил к вечерней службе

карманы полны болью пальцев.

и дождь, гребя утиной лапой,

с улыбкой скуки на устах

мочил поля безумной шляпы

и перьев страусовый страх

ПТИЦА

в толпе протиснулась отвага

но тусклый блеск стального локтя

и шелест робкий и бумага

были лишь тень кривого когтя

чтоб успокоить им игру дал

вечерний министр фонарных дел

чтобы сияли грудь и груда

серебром звенящих тел

и даже чудился король

что в синей магии был первый

герба встревоженный орел

клевал сквозняк чугунных перьев

...................................

...................................

...................................

...................................

узнав протягивает руку

на ней браслеты зеленью каналов

волну погнал прибой на муку

в игре мечта мечту догнала

и продевая вздох в петлицу

туман склонился за перила

и скрежетала клювам птица

она в себя свой взор вперила

* * *

сказал себе, но не ответил, держа за

ставень облака. оттуда с клятвой рвал

ся ветер и сумрак резала река.

чем проще тем отважнее страница, вда

ли как коршун заплеталась птица, и

герб держал отточенных зверей, и бе

лый цвет чем тверже тем белей.

в них время в лапах от когтей и стонов.

когда чугунный клюв пробивший темноту,

оно сверкнет собой, огнем ночей не

тронув и выкованный век роняя в черный

дол

ЛЕСОВИК

наколи-ка, парень, дров!

ты получишь стол и кров:

стол дубовый с черным хлебом,

кров еловый с звездным небом.

я живу в лесу один —

хвойный царь и господин.

в бороде — седая сказка,

мне и месяц не указка,

видишь посох? он не прост,

это крестный летних верст,

а зимой в углу у печи

сам с собой заводит речи.

во дворе стоит колодец.

дятел сумрак приколотит

к запоздалому стволу.

ну а ты садись к столу!

сумрак пеший, сумрак конный

тихо вешает иконы,

как далекая гроза,

дарит елям образа.

лики с смуглыми чертами,

с скорбно-ласковыми ртами.

но сильна грибная ересь,

и, в еловом всем изверясь,

верят травам, верят мхам —

стеблям смуты и греха.

кушай мед из диких сот!

угол посохом трясет,

ночь несет еловый образ,

я зажгу свечу, раздобрюсь.

будет смута, час неровен.

где темнеют лица бревен,

пакля хмурая свисает,

кто-то пеший тень бросает,

тени тянутся к огарку,

угол темный, угол жаркий,

опершись на старый посох,

внемлет ночи теплых досок.

пни — лесные звездочеты

завтра мне расскажут что-то:

как качнулось коромысло,

расплескалось сколько звезд,

нет ли в том лесного смысла,

нет ли в этом хвойных верст.

может, посоху в дорогу

собираться понемногу?

поживи в моей избушке!

ты увидишь на опушке

свадьбы лунные грибные —

до утра звенят иные.

я в еловых сапогах

сам люблю плясать зимою,

пар клубится: ох! и ах!

на снегу теряю хвою,

а изба — из круглых бревен,

и сугробы с крышей вровень,

и стоит еловый запах,

как сугроб на задних лапах,

а весной в мое оконце

зазвенит рябое солнце.

дать смотринам царским место!

это солнышко — жених,

себе выберет невесту

средь сосулек голубых.

только я успел к окошку,

а уж там горит кокошник,

слезы блещут золотые,

девы юные стройны,

скачут ветры удалые

из весенней стороны.

а к свече, приветлив, смугол,

тянет руки темный угол,

медом древним и густым

пахнут соты темноты.

темень крестится, зевая.

на стене — смола живая.

бревна дышат, печь белеет,

в тихих сотах мед густеет,

угол внемлет лунным доскам,

а свеча с клюкой из воска

побрела углу навстречу,

где теплеет сумрак печи,

мы сейчас постелем сами

под еловыми часами.

время — кислые иголки,

за горою плачут волки,

и храпит лесная рать.

дай-как, я свечу задую...

ты чего, сынок, задумал?

иль не будешь ночевать?

ОКНО

бредет окно ночное,

бредет сквозь топи звезд,

склоняясь над водою,

звеня о стебли верст.

в окне свет тусклый болен,

свеча бледна сквозь сон.

с бродячих колоколен

летит усталый звон.

в стекле дрожат соборы,

туман грозит перстом,

темно закрыв собою

златой порыв крестов.

бредет окно далеко

с погасшею свечой.

отлит чугунный локон

и детское плечо

ЧАСЫ

темень старела, лилась.

боя старинного власть —

тени пытать на стене,

взмахом устать и стереть

ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ ДОЖДЬ

теченье улиц деревянных

скорлупы утренних зонтов

несет вдоль стен, где в окнах вянут

невесты, но поют зато.

город туманный и холмистый,

как взгляд индейского вождя,

сам на себя пошел на приступ,

приставив лестницы дождя.

летит пожарная команда

дождь потушить, блестя водой.

под кровлей рухнувшей тумана

лежит раздавленно-младой

ОСЕННЕЕ УТРО

то был бы окон и ветвей

увядший звон, дрожащий выход

и свет вечерних сыновей,

ушедших огненно и тихо.

в стеклянной памяти окна —

дождей размытыми гербами,

когда летит к ветрам одна,

стать далью с скорбными губами

НАЧАЛО ВЕСНЫ

зрачок облокотись

о лестницу лучей

где небом чиркая о крышу

усатый бомбардир

за облаком плечей

кирпичный гнев стены

повиснул и не слышен

и сидя помирала

зима увечных ног

и грохот с крыши изнемог

напомнит око

тяжелой кладкою могил —

сквозь щеку щебет водостока

железной лестницей молил

* * *

вода встречает звук безглавый и рез

ко наглухо молчит.

ей отвечает дождь углами, свой отра

жая жесткий вид.

а там другие дни сменясь другими дня

ми летят по воздуху как кровли с го

лубями.

и молний вынутых отъявленный ответ

листве разрубленной заканчивает

нет.

ей странно быть! еще глаза об утре,

а уж карнизы отрывают день.

и ветер о камень бледнеет и тени зо

вет на порог.

долго кивали ему, пока он очнется от

рек.

здравствуйте! ваше крыло здесь не ва

ше очнулось.

конные встали, о шпорах буянит матрос.

и, сталь узнав, ей стремя вторит, и

даль о сигизмундах спорит.

ей этот вызов мил надбашенного срока,

он время наклонил и дышит одиноко

НАБЕРЕЖНАЯ

как клюв и крылья ночи хмуры

бредущей сгорбленно фигуре!

о, звезд вздымающийся стон!

конь-изваянье над мостом.

о тишину моста разбито

его чугунное копыто.

так каждый шаг ночному небу

и лошадиных звезд воды

домов качает сонный невод,

и тяжелы его ходы

* * *

ждет утро, серея над кровлей,

и окнами меряет ровно

часть страха и чуда, надежды,

где стены не могут тяжелые вежды

поднять

ПРОГУЛКА

инвалид

мадмуазель, я вас слышу,

когда вы там, на крыше.

позвольте старому гвардейцу

в боях израненно надеяться

с вами по ночным карнизам пройтись,

где темные трубы и высь.

а то — один, и вечно слякоть,

и не с кем шпорами позвякать

девушка

пойдемте, добрый старый воин,

возьмите славный ваш костыль!

недвижны звезды, мир спокоен,

и летних кровель жар остыл.

пойдемте тихо и небесно,

смотрите — там в конце луча

стена — кирпичная невеста

слезами звезд блестит к очам.

и ночь железного покроя

себя утешить не велит.

и вьются звуки грозным роем,

и время вычурно звенит

БЕГЛЕЦЫ

тихо холоду скажу

переплыв ветров межу

что по крыше три удара

иль струя кричала пара?

и о сваях грозен сказ

где стонали убивая

будто голову не раз

замечали что живая

нынче кто же? холод строже

сталь детенышей тревожит

и у ног лежала цепь

он недвижен и беззвучен

и мечтали на лице

брови дня за далью тучи

завтра черным полотном

огибая мост и печень

ты все грезишь об одном

но и я как свет беспечен

тихо странствую в дверях

говорю: «рожден из бреда»

предвкушая дымный крах

что несет летя победа

выше колокол нагни!

пусть свирепствует вершина

что втыкает в небо дни

с диким оком армянина

этот холод был неправым

мы клялись устать и лечь

но сверкнувшая орава

упрекнула в небе течь

побежали в страхе тети

голубей крестя узлом

вы меня во сне найдете

резко вспыхнувшем и злом

выше зовы! ниже кудри!

в грудь лесам вонзая высь

стань другим но горе мудрым

что в лесах с дождем лились

будет час — его не будет

холод станет лед и брат

и устало хлынут люди

к тишине осенних врат

* * *

Мария

позвольте снова про любовь!

последний раз с последней крыши.

в моих скрежещет жилах кровь.

вы тем небесней чем я выше.

с железных крыш бросаюсь вниз

потом свои сбираю кости.

меня оплакавший карниз

бредет под дождь ржаветь от злости.

один из тыщи из немногих

он спит клюет орлиным носом

его сквозь дождь недвижны ноги

и струи крыш стучащих косо.

его косматая невеста

звеня власами цвета брани,

из тучи лепит как из теста

рассвет страдальчески-неранний.

тот что держа в когтях добычу

парит чернеющим вопросом

чтоб хищный воплотить обычай

как сей карниз с орлиным носом.

но я, подняв рукой другою,

свой заслоняю сердцем щит.

и дождь разбрызганной ногою

костями топчет и хрустит

ПОЕДИНОК

любая мысль о стекла бьется, как мо

тылек влетая в сон, и черный цвет в

гортань вернется, немою клятвой ослеп

лен.

в ботфортах я стоял и думал, и отра

зился в тот же час: под пистолетным

хладным дулом зеркальный лес увидел

нас.

поляна отошла, слегка губя затишье.

от слова к слову туча пронеслась, и

лошади о нас храпели, чуть услыша,

столетней тишиной шурша о коновязь.

здесь судьбы с полднем расставались,

дымя как звонкое ружье, и в небе пули

оставались делить невинное ничье

МГНОВЕНИЕ

в одной из изб, в одном из окон

напротив неба и лучей

мелькнула прядь, качнулся локон

злато-задумчиво-ничей

шаги неслышно прозвучали,

рука невидимо легла.

прекрасный лик, огонь печали,

к ресницам охнувшая мгла.

что это — солнца блеск на стеклах?

сугроба вывих голубой?

или в сенях столкнулась Фекла

с пугливоокою собой?

ЗИМНЯЯ НОЧЬ

пишись пишись моя поэма!

ходи бездумное перо!

сижу таинственно и немо

про что писать не зная про

толпятся странные виденья

толпятся странные виде

брожу один средь привидений

крестясь при виде привиде

то вдруг в стекло стучится воздух

то вдруг в стекло стучится воз

открыть окно впуская звезды

впуская воздух и мороз!

то вдруг свеча то вдруг ресницы

то вдруг свеча то вдруг ресни

опять божественное снится

с стихами дивными проснись!

ИМПРОВИЗАЦИЯ НА ТЕМУ: ОТЦЫ И ДЕТИ

отцы и дети говорите?

ну что же начнем начнем ну что ж:

графине-сердце-покоритель

на Дон Жуана был похож

отец а дети — три улана —

они носилися в бою

у них была сестрица Анна

и пела: баюшки-баю

отец седел полнел и как-то

в салоне графа де ла Рю

в припадке бешеного такта

сказал графине: вам дарю

свое дрожащее колено —

и в кислом свете светских мин

добавил — может как полено

его вы бросите в камин

графиня в ужасе бледнела

и веер в обморок упал

а граф шептал промежду дела:

какой поистине нахал!

— мадам позвольте отчеканить

вы бессердечны! — ух! ах! ох!

стоял лакей нахохлив память

как будто каменно оглох

а сыновья в бою носились

рубили вражеских врагов

рубили как ботву на силос

капусту как для пирогов

им Анна — нежная сестрица —

писала письма про отца

а тот носил цветок в петлице

и получил звезду от царь

но вот однажды — бог свидетель

что эти строки от души —

примчались вдруг уланы-дети

в сияньи славы хороши

на их ногах звенели шпоры

на их кинжалах свет сиял

их опалив сражений порох

им прелесть новую придал

отец стоял мрачнее тучи

возле графининых плечей

покрыт стыдом багрово-жгучим

стоял отвержен и ничей

а мимо строем шли уланы

прохладно шпорами звеня

отец вскричал: во имя Анны

увы помилуйте меня!

влетает дочь отца простила

графиня нюхает цветок

а у отца откуда сила —

на грудь уланам скок да скок!

и кто-то пробовал хихикать

а кто-то в обморок упал

часы протяжно стали тикать

и прослезился целый бал:

заплакал граф Нортумберлендский

заплакал герцог Иоркшир

заплакал Петр Евграфыч Ленский

от слез раздавшись сильно вширь

* * *

ночь была. кудрявый воздух

душно бился о сирень.

на зубах скрипели звезды.

было призрачно и лень.

я любил, кого не зная.

небо падало к шатру.

громыхало в небе знамя

уставая по утру

ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ БАЛ

съезжались гости уставая

кареты зеркалом гремя

так цокала мостовая

как полночь всадниками тремя

они один был хмур из них

другого всадника не знали

а третий вскорости жених

теперь усы и мог едва ли

так трое и мостовая лишь

дом освещенные огнями

морозом лица опалишь

или фонарь закопан в яме

графиню любил он она

они других толпа густая

стояла к окнам холодна

беседа равнодушно-пустая

вы веер ваш бежит огня

она оставьте и молчит

далеко поздняя она

что в птице зарево кричит

шпага возле за собой

он в туман плеча недвижен

что барабан и бой

и ранен мертвый неподвижен

к его ногам катились шпоры

как серебра с молчаньем споры

а гости бал и блеск и море

огни растоптаны горят

и трепеща в враждебном взоре

едва колышемый наряд

очи ресницы и девы

молчит и он весь в черном взоре

рукою локтя левой

и блестки пауз в разговоре

лицо ты брови и она

глазами неба рычаги

той мрачно что наклонена

ресниц созвездия враги

смирно встали позади

к кресел тенями без речи

он возле себя жену посадил

тускло придвинув светом плечи

его седые эполеты

мерцаньем золота звеня

он генерал она одета

оставьте молвила меня

к креслу встал смиренно он к

охраняя призрак звонко

но веером лицо свое колыша

была надменна и не слыша

она графинею ночей

с гербами бликов полустертыми

у ног отныне он ничей

ее как те простертым

помня бал княгиню и его

вцепились пальцы в ничего

чтоб побелев до хруста память

в лицо зеркал очами падать

небо светлело удар тяжело

молчали тяжелые ткани

с поклоном седым слуга пожилой

к стене отступая за камень

прочтя поклон она застыла

откинув надменно затылок

те что цокали втроем

стали холодно-воздушны

то что всадник он на нем

гарцуя чует конь послушный

вошли и молча были там

один у стен другие два далеко

в толпе свечей зеркал и дам

стояли с складкою жестокой

что причина? что они?

про то и зная было поздно

уже смешались в ряд огни

и на мундирах тесно звездам

глаза вдруг думали себя

над ними брови оживали

как будто миг себя губя

в утонувших глаз подвале

ты сроки новые кидаешь

поверх зловещего шитья

и человека тень худая

с рукой в ней полного питья

бокал графине там что был

она глоток и локон светел

уже возок ко льду застыл

чтобы помчать запутав след петель

завернув недвижно в шубу

они несли ее она

прикосновения не грубы

бокал осушенный до дна

и пар дыханья молодого

лицо склонившимся глазам

помчались прочь огнями дома

не обернуться вдруг назад

тот долго бал не вспоминали

и только тихие рассказы

как тех вернули и догнали

троих их дерзкую проказу

ПАРОВОЗ

снег скрежещет и не тает

весна качает железный кран.

в небе боже пролетает

из далеких жарких стран.

мы на насыпи сидим

там где вырос одуванчик

потом поток его седин

унес за рельсы ветер звонче.

ты молчишь жестоко меря

каждый миг и крутишь гайку

ты же раненого зверя

облетаешь словно чайка.

твое лицо я с ним соседствовал

под стук ресниц зимою бедствовал

рельсы губы и ресницы —

ты холодная краса

тут нельзя не удивиться

не усердствовать глазам.

мимо ветра мимо шпал

уголь серый пролетал

пролетал и легкий боже

из далеких жарких стран.

долго сидя возле нас,

дед котомкою потряс

и пошел гудя как провод —

что ему погоды довод!

стало тихо

что же слышим?

мы недвижны мы не дышим.

нет ни звука в чистом поле,

только землю рост крот.

я молчу от дикой боли

набивая землею рот.

снова слушаем с тревогой,

что же слышим? ничего.

над железною дорогой

стало холодно, того.

зазвенел комар железный

уголь веет бесполезный.

я от пяток и до ног

вдруг почувствовал озноб.

паровоз!

у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!

мы сидим недвижны оба.

за спиной подул сквозняк.

стал ногою от озноба

бить по шпалам: так-так-так!

мы сидим а ветер ближе,

стучит все ближе паровоз,

ты молчишь и крутишь гайку,

ветер с тысячью заноз.

стал я молча мерить дали

но они умчались прочь.

твои глаза то не видали,

ты была летать непрочь.

паровоз!

у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!

мы сидим а он не видит,

нас не видно тем кому

кто навстречу с гайкой выйдет

встать на рельсах одному.

воздух уголь и обходчик,

отстучал уж давно молоток.

паровоз все ближе ближе,

сделай судорожный глоток!

не успеешь

он все ближе

крутишь гайку

я с тобой

не озяб

и не обижен

бог летит

над головой

у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!

ДИТЯ

старик исчез. темно. стена и дверь наощупь.

усталый звук шагов и скрип из темноты.

и лампа, как дитя. за нею сумрак тощий.

и женщина из тьмы спросила: «это ты? —

ее рука легла на узкие перила —

пожалуйста, молчи и лампу не буди.

ты знаешь, здесь стена во тьму глаза вперила,

и даль над головой над фабрикой гудит»

старик опять исчез, хоть и не появлялся.

я вижу темноту: она худа, бледна.

и пальцы, побелев от скомканного пляса,

сжимают свою боль, как камушки со дна.

а даль над головой, над фабрикой усталой

хотела разбудить уснувшее дитя.

и лампа, закричав, в постели биться стала

и ножками сучить, болезненно светя

НА БАЛ

я собирался на бал

к графине Терпигоревой

мечусь по комнате

кругом разбросаны

мундир усы и шляпа

вдруг входит наемный убийца

замахивается ножом

но тут лунный луч

ударяет по люстре

а было темно и

я насвистывал

все рухнуло все потолки

все люстры и все светы

мраморный убийца

остался стоять с

отколотой рукой

где щетки для усов?! — кричу —

флакончики пилки зеркала шпоры

звеню весь от злости

на пол посыпались

куски полночи бой звон

тогда вонзаю шпагу

в ножны по рукоять

и еду пешком

окутан призраком кареты

наемный мрамор грозит мне

вслед

отколотой рукой

МАДЛОН

мы вышли из пивной она чуть не упала

споткнувшись о порог прекрасная Мадлон

мы шли мимо окон грохочущего бала

где от огней взлетал и ахал небосклон

казалось у Мадлон слеза в руке сверкнула

прекрасное лицо устало от ресниц

и мимо темноты прогорклой и сутулой

оно легло в толпу иссиня-белых лиц

прощай моя Мадлон! — я свой услышал шелест

булыжные глаза слезились из-под ног

фонарные огни в воде кривясь кишели

и где-то под мостом о сваи охал бог

* * *

был бал графини и маркизы

в свои блистали веера

и я стоял бросая вызов

сегодню завтру и вчера

ко мне подходит герцогиня

и древним родом шелестя

и взором рыцарским окинув

шпаго-надменного меня

сказала: вот не ожидала

месье от вас такого вас!

со всех сторон слепого зала

на нас смотрели сотни глаз

а я час от часу смелее

а я час от часу сильней

смеялся мысленно над нею

в то время как смеялся с ней

ПРЕДСКАЗАТЕЛЬ

я вышел из лавки предсказателя судеб

где куски звезд

и единственная мебель — это угол

образованный стеной и полом

иду

вдруг он догоняет — в очки вместо стекол

вставлено небо — и запыхавшийся:

с вас — говорит — еще причитается полтина!

я дал деньги

тут

звезда со свистом сорвалась с небес

и грохнулась на предсказателя

полтинник упал на мостовую звеня и подпрыгивая

он умер

я вернулся в лавку

чтобы повесить на гвоздь то что осталось

но вошли посетители

потом другие

и так всю ночь

и мне пришлось кратко и в простых выражениях

объяснять им

чего ожидать следует всем

РИСОВАНИЕ

увидев девушку с волнистой светлой прядью

волос в которые вонзало солнце свет

я быстро подошел и вежливо: присядем —

сказал ей — написать желаю ваш портрет

немного смущена и польщена немного

присела юная потупя чистый взор

я стал чертить углем моля неслышно бога

чтоб древний мавзолей не втиснулся во двор

но скоро детвора ко мне на плечи села

и деву заслонив вскружился рой старух

я уголь заменив куском большого мела

на черной простыне стал рисовать на слух

о солнечный пробор! о гребень частых звуков!

вонзающийся хор летящих голосов!

в то время как спины невыносима мука

как прочен чистых глаз задвинутый засов!

АЛЕШЕ КАЗАКОВУ

осень

резкие очертания дня

холодный чугун оград —

такой мне запомнилась

последняя встреча с ветром.

прямо с улицы вошел брат,

его имя — А л е к с е й —

сегодня жестче и ослепительнее

словно золотые купола

под бешеным напором полдня.

о чем он спрашивает?

я жду.

мои ответы так же сгущаются

как сумерки

и как моя немота.

брат.

длинные светлые волосы

падая навстречу плечам.

глаза тревожно подпускающие небо

на выстрел ресниц —

вот одно из голубых отражений.

сегодня он живописец

бесстрашно бледнея

при вспышках черных ночных молний.

вчера — это еще не наступившее странное время.

завтра — оставило в углах его губ

чуть видную усмешку

крупицу стали

ставшую больнее

на два-три мгновения

* * *

что может быть прозрачнее

чем дым ремесел

чем скрип вечерних фонарей

чем Маргарита у излома

любовью сдвинутых глубин!

она чугунными мостами

манит и ранит даль воды

и холод округлен

ее девичьей шеей

и отдален от острия пространств

он как обласканный покойник:

вот-вот заговорит

* * *

сумрак

с проглоченной иглой

с себя нависшим глазом

из этой извести

изваян красный бант

то девушку в холодно-звездной

дрожи

целует зеркало

но обе непохожи:

и та которая навек остеклянела

и та которую уводит черный франт

* * *

огонь кивает

в знак согласия у

за окнами и за небесами

у утомленных звезд

лучами рыб бессонных

и тесно будто у секунды в горле

когда на медные долги

построен полдень

он посылает смысл

не легче чем

смолы тягучий стон

и нет конца двум звукам:

полуразрушенная тень от воздуха

и древняя осока

чуть старше дней

* * *

импровизация

стук молотков по крышам был

слышнее молчания по спине. но

и это заглушалось дневным одно

горбым днем. он два куска рав

ной длины дождя ливня говоря по-

исландски. правда там вообще не

говорят. даже усталый рот не мо

жет вымолвить ни ползуба. а у

него давно уже одна рукоять. я

говорит звуком простудил горло

холодом речи. она в ответ: я в

конце жизни вижу цель сегодняш

него бильярда. во время грозы

пахнет елизаветинскими временами

и от архитектуры и от времени и

от Петра. резкий переход от цели

к простуде. надрезал осень а там

облака морщатся от беззвучной

боли

в честь прозы в честь ночной ды

мящейся тишины. дальше белая не

крашенная дорога. по звездам опре

делил век: узкое окно решетка

часть неба. еще проще по числам:

13 босое четырнадцать

пишу а лист становится все бело

снежнее и все одноглазее. Ночь

распахнулась словно вечерняя

смерть над зрачком. вместо запя

тых вместо шпор простая походка

убыстряющаяся к сентябрю.

— вот день вот его первый свинцо

вый признак

— дождь возникнет то здесь то не

там. если вместо шпор запятые то

эти ошибки слишком по-кирасирски

звенят... молчите? налейте-ка мне

вон того ответа

— гм! умноженное на гм!

— вся фраза забинтована. Видны

лишь обугленные

— что? что? в вопросительном кон

це

— сквозь бинт проступила усмешка

в виде запекшегося заглавия да

глаза беззаборные

— за ними придут

— тихо! а то носилки без слов

тихо будто не существует звуков.

вместо лица — другой отнесенный

угол. шаги удаляются в сторону без

начала. названия улиц названия

старинных прогулок. числа сами се

бе смысл и сами себе

конец

МОНАСТЫРЬ

1

гадалкой ночи реет,

вокруг звезд летает

и лучи их заплетает,

словно косы дочерей.

смотрят горные уступы

на полет хрустальной ступы,

на поющий путь метлы,

ликом грозны и светлы.

вот дубовый монастырь,

бочек обручи ночные,

ягод кислые листы,

осень — разные чины им.

мха монахи пировали,

люд брусничный валом валит.

в окнах — синяя слюда

зимовавшей стрекозы,

залетающей сюда

волей бабушки-грозы.

комариным голоском

гриб пищит, крутя носком.

бородатая икона

свежевспаханной земли.

над оврагами закона

чудным запахам внемли!

опрокинул бочку — брага

потекла по дну оврага,

и пьянеющим кустам

пчелы двинулись к устам.

звук пчелиного набата,

словно золото во мху.

борода хмельной лопатой

окунулася в уху.

и рыбак кому-то ложкой

деревянной погрозил.

веселящиеся мошки,

в речке плещутся язи.

бочки катятся, другие,

ночи обручи тугие,

и рассвет, как пьяный нищий

выбивает пяткой днище

и дубовых же людей

шапкой кличет веселиться,

но у бедных желудей

унесла молитва лица.

а хмельная позолота

облезает на воротах.

монастырскими кудрями

машет леший или лось?

разной нечисти и дряни

столько за ночь развелось!

в монастырские подвалы

бочки прятали бывало.

звон загадочный монет

и лучины алчной свет,

и монет чеканки той

профиль осени златой.

сторож пьяный не заметил,

кто-то темный, ликом светел,

будто он сошел с иконы,

в складках памяти суконной,

шаг усталый, человечий,

умоляя, тают свечи,

на коленях темнота,

пали истовые тени,

словно жалобы кнута,

словно руки просят денег.

с блеском тайны позабытой

широко глаза открыты,

будто звездный поводырь

в ночь ликующего пенья,

в ночь слепого вдохновенья,

в ночь отчаянья воды.

наяву сверкнул иль снится

терем, брошенный ресницам?

теням грозного суда —

окон синяя слюда.

эти складки возле губ —

это дерево упало,

и темнеют на снегу

ветви скорбно и устало.

угол, грезы паука,

серебро и паутина,

с замирающей лучиной

реет смуглая рука

в перстнях странствия ночного

вдоль зубцов монастыря.

ветра, духа ли печного

сумрак стоны растерял?

его волосы, беззвучно

ниспадавшие на плечи,

заслоняет призрак тучный

свежевыбеленной печи

и взметает шумный ворох

над смирением волос

пожелтевших приговоров

синим шалостям стрекоз.

и качнулись тени враз

на краю бездонных глаз,

как разбуженные девы

пеньем пропасти внизу,

вопрошающие: где мы?

безучастную лозу.

сторож с сонным фонарем,

шапка ветхая на нем,

это даль кладет поклоны,

елей частые кресты,

это знак перстов зеленых

белолицей бересты.

златотканные враги

и ковер с пушистым брюхом

жадно кушали шаги,

скрип ловя персидским ухом.

свечи бросились бежать,

пламя в ужасе теряя

и одеждой задевая

настоятельницу-мать.

по монахини молились,

и молитвы по плечам

рассыпались и струились,

темным золотом звуча.

тяжесть темного узла,

скок упругого козла —

закружились, забодались

круторогие огни,

диких глаз промчались дали —

ниже голову нагни!

осы в заросли густые

тянут струны золотые,

гусли запахов медовых

сказы выплели из кос

синим трауром на вдовах

заколдованных стрекоз.

2

оставляя рясы клочья,

продирался сквозь кусты,

потекло вино из бочек

басом темным и густым.

чудо бросило огонь им —

была бочка, стало две!

но еловая погоня

настигающих ветвей

захрустела за спиною,

дышит хвоей тяжело:

ты шутить хотел со мною!

ель надвинула шелом

с переносицею темной

грозно сдвинутых ветвей.

еж свернулся, тайну словно

в прелой празднуя листве.

золотое дремлет око,

и зеленым шлемом лес

зачерпнул воды глубокой

с синим празднеством небес.

строг устав прозрачных вод.

тихий набожный народ,

монастырь озерной были.

сестры-рыбы тихо плыли,

не резвися, не ныряй —

строг устав монастыря.

заискрилися и скрылись,

плеск содеянной вины.

уши раковин раскрылись

слушать струны глубины.

и, с округлым скорбным ртом,

мать-игуменья вздыхала:

сом ли это, или сон

был навеян опахалом?

мать-земля в себя зовет,

тихо дерево течет

и годам кругов зеленых

завершает грустный счет.

и в утихшем птичьем гаме

по воде пошел кругами

звук серебряный и дальний

прозвеневшего луча.

но на дне исповедальни,

в уши раковин шепча

и колыша плавниками

синий занавес воды,

рыбы ждут дремучий камень,

блещут в нитях бороды.

от удара плавников —

две серебряных метели,

и слова, сверкнув, взлетели

стаей вещих пузырьков.

всех утешит он, а бедных

тихой медью одарит.

но пора звонить к обедне!

что же медлят звонари?

голубая колокольня

всколыхнувшихся небес.

звуки золотом окольним

забрели в подводный лес.

за плавник лучи обвили,

звонко в солнце зазвонили,

и причудливые тени

от неверия бород

заметались, полетели,

и ликует серебро.

и чело украсил инок

желтым обручем кувшинок,

не молитва и не сказ,

это — правда синих глаз.

сестры-рыбы льнут к оконцу:

это шелест слышен чей?

сквозь стрекоз пробилось солнце

голубым снопом лучей.

звона блещущие слитки

зарывались тихо в ил,

где полночный страх завил

дом отшельницы-улитки.

где русалкиным ресницам

брошен синий невод сна,

монастырская темница

тишиною поросла.

колыхнулся и поник

рыбы-сторожа плавник.

с связкой звонкою лучей

от темниц и от подвалов,

от подводных светлых залов,

от сокровищниц ночей.

и русалка встрепенулась,

снам прощально улыбнулась.

звон все медленней и глуше,

мудрость раковины — слушать

и сплетать в жемчужный дым

тайны неба и воды.

больше деве не спалось,

стража глаз мигнул и ожил,

так печален и тревожен

был обряд ее волос.

бледный луч уже потух,

каждый волос — это дух,

тихой зеленью блестят,

песнь от темени до пят.

солнце село за лесами,

дымный гребень ей оставив.

над водой гадали звезды,

рой судеб чертили воздух.

дева шепчет: ночи ради!

и протягивает пряди

умоляющих волос.

око сторожа зажглось.

он гремит клешнею рачьей:

стала ласкова, добра.

подкупить и одурачить

хочет стаей серебра...

духи-волосы густы,

спит подводный монастырь.

лунный луч коснулся слуха,

рыбы светлые стоят,

и в питье печальных духов

льют стрекозы синий яд.

дуновение сосны —

и пронесся запах хвои

над молящейся травою.

заблестели рыбы-сны.

елей ночь стоит густая,

разметавши хвою звезд.

и икону держит стая

чуть колышемых стрекоз.

синий блещущий оклад.

под водою слышен клад,

слышно пение и звуки,

как в тоске ломают руки,

как баюкает вода

древних раковин года.

1977—1978

* * *

даль с ними и со мной, с собой — дожд

ливой.

оттуда приходят осенние дни, чтоб этот

холод справедливый коснулся тех, кто

не одни.

вы ночь? — спросил я глухо.

она ответила: всегда.

стальным плечом коснувшись слуха, словно

клейменая звезда.

скажи мне рой твоих мечтов, твои про

зрачные педели, пусть сваи гордые мос

тов и ветер напрочь опустели.

кто, как безмолвный и каменный вид, себя

дает воде чугунной?

ссутулив очи, он молчит для отражений

семиструнных.

час подошел к облакам, к полночи, зла

том сверкнув, холода вогнутый храм в

воздухе водном разув.

пусть смысл уйдет в какую-нибудь даль:

там ему место.

вот случай: если утра сталь запнется

судороги вместо

ВЕСЕННЕЕ

был славный, непрошедший день.

лучей имена ликовали,

и свет гремел на наковальне,

и опускала молот тень.

я в этот миг кузнечно-страшный,

полуоглохший-полунет,

вдыхал седеющие башни,

зари откашливая след.

и мощные узлы ограды

метали копья на бегу

в — чтоб воскресая был не рад он —

веков простуженный чугун.

о, поздняя моя отчизна!

о, слово умершее вслух!

какой усмешкою ты вызван,

созвездий сгорбившийся дух?

* * *

портрет художника.

его глаза лежат как глыбы на белом возду

хе вокруг, в петлице холод отличился сво

ими лепестками вдруг.

художник говорит, слова с порога сразу в

тишину, ломая цвет старинного объема, взя

того в турецкий плен нести свой жбан.

ему отвечают и говорят и внемлют, он опе

режает даже ход, но вдалеке свет песнь

свою заводит о редких ноябрях в такой

пронзительный след.

и невеста его — большая цветная, в руке

громоотвод, чтобы гроза смела сюда свой

звук избавить, ее походка отвечает той

нескольколетней глубине.

она художнику легонько замечает:

здесь много странного и много никакого,

особенно вдали, где неба кривизна, ты

здесь внутри своих же дней, они хотят

твоего узнать сомнения, чтобы опериться

и греметь сильней. ты слышишь же что я

тебе нашептываю?

он отвечал художник без портрета:

невеста, о громче многих вод шумит столич

ный ливень, железными струнами, любой по

павшейся высотой, о облако без смысла и

без ножек и без ножей наточенных туда! я

слышу что открыты стекла что зрение горит

от чехарды что битва за четверг проиграна

старухой-янычаркой и что болит от дней

светила легкий круг.

она ему невеста возразила, но кратко, что

бы лопнуло сильней чтобы судьбы кривая

рукоятка пришлась как раз на уровне всех

лет.

крррых!

и тотчас луч без полдня оказался, своей

реки не чувствуя на дне, и только рост

его гвардейским назывался и только мысли

строились в карре

* * *

когда удар весны совпал с раскатом кровель,

чугунные лучи скользнули по воде,

и черные мосты, подчеркнутые кровью,

повисли как времен невидимый предел.

он означал ничто, он был прозрачней ночи,

слегка касаясь звезд, слегка касаясь нет,

и, будучи ничем, был, как ничто, отточен,

последней белизны подчеркивая цвет

* * *

вот поцелуй на мосту

горит чугунными краями,

там падает взгляд отродясь:

я сам с железными краями.

одиннадцатым плачем воздух отдает,

он отдаст четырехмачтовым воем.

что ж, смелость удвоим

или высоту?

взгляд к ноябрю прикоснулся двумя стами,

из окон воздух виден весь,

там крыльев сломанными устами

горечь коснулась или резь?

здесь столько неравных сил,

столько всего!

и если ангел спросит: почему

кровь цветом своим прощает?

то тяжесть равная уму

себя в созвездья обращает.

он отдаленно замолчал, там стужа остывала

и чей-то шепотом металл себя отвинчивал

сначала.

это верная степень резьбы,

которая наутро вспомнит:

она молчала, и звуки о шагах стонали,

о ветренных ветвях, где неба глубина

звенит, как весть о колокольной воле.

ты устоишь в колеблемых словах

и станешь севернее и седее,

и дня могучий страх

сквозь небо вспыхнет веселее.

ведь год — не время

и не лишь кусок луча,

а только стремя,

когда века во весь опор звучат.

и мчится сам воздух будуще-старинный,

и над огнем не ночь, а призрак фонариный

МОСКВОРЕЦКИЙ МОСТ

чьи это лошади? копыта отвечали,

стуча решетками по кованой воде,

где голубой восток, оттиснутый на дали,

невидим, словно гром в раскатистом седле.

но эхо тишины, еще себя не зная,

уже в стальной воде увидело глаза,

и в конские зрачки, как тень его седая,

входила, задремав, безумная гроза

* * *

в прогулке поздней шаг печаля,

и от небес отламывая неба,

ты видишь осень не в начале,

а там, где чугунный дух поведал.

о, выпотрошенный век-счастливец

штыками спешенных орлов!

распойся: отплесков не счесть ливня

над перечнем хладным ветров

ДВОРЦОВЫЙ ПЕРЕВОРОТ

когда вошла елизавета, на декольте

вспорхнула пуля.

солдаты, давшие обеты, штыками гроз

ными взглянули.

а петр первый с петр вторым любили

строить петербурги, и сквозь стопяти

десяти-пушечный дым всех в драматур

ги посвящали.

вдруг солдаты подбегают,

штурмом главного берут,

измаилом называют,

парикладом шибко бьют.

елизавета к графу орлову с такой улыб

кой обратилась:

— послушай, граф, с какой улыбкой к

тебе старуха обратилась?

не зная воли той беспечной, он двига

ет железо слов на край усмешки бес

конечной с гвардейским градусом усов.

— штыки всегда насквозь все видят,

солдаты фельдмаршалов ненавидят, а

те в свою очередь — генералиссиму

сов... — сказал, стирая кровавый мусс

с усов.

тут слишком быстро ночь случилась,

вошла для праздничных шагов, как буд

то светом заслонилась услыша медно-

трубный рев.

был петр третий жив-здоров!

* * *

прочти, увидишь глаз повторный, синее

чем могилы во время грозы.

ветер с стальной стороной, город в воде

отразился, и во всех этажах мерцала реч

ная болезнь от покачивающихся веков.

фонари для усталого голода глохнут, там

вечер просторный, почти одноглавый, и

ветер погоду кривит.

проспись, бестелесный октябрь!

ты к холоду ближе, чем созвездная тьма,

чем время речное.

в дырявые сумерки в туман проливной

играли засады, с безглавого неба

уйдя

* * *

пусть ветер трогает века

своею ощупью стальною,

еще не вспомнила река,

была ли темень остальною.

она еще мостов не слышит

и звезд вонзающихся свай,

и только медленно колышет

бездонно-выглоданный рай.

и отражаясь в целом миге

и в целых сумерках его,

предместий огненные сдвиги

коснулись пасмурно кого?

* * *

ей эта ночь впервые снится,

она устала в октябре.

времен, дрожащих на ресницах,

густел темнеющий предел.

вдруг небо застучало конно

и захрапело, словно дождь.

там за скулой его оконной

дробилась каменная дрожь.

седло мучением объято,

и всадник верит не коню.

он, словно пламень, дремлет свято,

сказав: «поводья уроню».

всегда ночной, всегда внезапный,

он скачет, тень его легка.

и только вспышки делят запад

на равно-белые века

* * *

ресницы, полночь удлинняя,

склонились к прошлому легко,

где ливня оторопь стальная

простерла время далеко.

и туча слово предвещает

неразговорчивых теней

и белой вспышкой освещает

косую паузу над ней

КАВКАЗСКИЙ КОРПУС

Посвящаю Матрешечке

1

1-й:            не знаю, чего я хочу.

2-й:            того же, но к сожалению.

3-й:            приснились мне стихи, начала я не помню.

4-й:            начало славное позабытое.

5-й:            нескромный вопрос: ?

6-й:            смелеет холод угомонный, но что несет он

нам во след?

7-й:            как генерал неугомонный награды ждет во

цвете лет.

1-й:            названье долго сохранялось во льду нетро

нутых веков.

2-й:            но ничего не изменялось внутри ученых

стариков.

3-й:            вы рифмы странно применили: они у вас

наоборот.

4-й:            наоборот они у вас.

5-й:            кинжал в отставке — вот причина, что

нынче свадебный народ.

6-й:            уснул замерз проснулся дедом.

7-й:            займусь войной старинным делом, парад,

войска ликуют молча, штыки по-мартовски

блестят, и государь на государя бросает

полководческий взгляд. — ну что Густав

молчишь кузен? его на битву вызывает, ку

зеном твердо называет, полками светлыми

грозит, а ночью он не спал, ботфорты бы

ли тесны, ответ решительный почти к утру

готов. — кузен куда же вы? но был едва

норд-вестен ответ безветренно качаемых

голов

2

здесь новый шрифт, немного странный, такой

задумчивый как шрифт, а почему? никто не ве

дает.

1-й:            ветер уносит себя самого туда где даль

и времена, а я как памятник босой вде

ваю пятки в стремена, мой конь северо-

западный несет туман в своем седле, чу

гунным шрифтом завершая мосты приснивши

еся мне. а дальше? лишь забава, прогулки

конные вдвоем: пришпорена беседа любви

старинным огоньком.

2-й:            лучше молча молчать чем ломча ломчить.

3-й:            зову дожди чугунным басом, ломаю громко

тишину.

4-й:            сейчас скажу об этом часе: скажу надмен

но: ну и ну!

5-й:            пора заставить дождь пролиться, уснуть

на каменном полу.

6-й:            вдвойне хотелось отличиться: мне — отра

женью моему.

7-й:            нет войны нет счастья в битве, только

мир и тишина, дождь латынью увлеченный

замолкает как струна.

1-й:            прозой такого не выскажешь: даже на всем

скаку, например: улыбнулась конница на

всем блестящем скаку, ей дождь сказал

поэскадронно: пусть строки строятся зве

ня.

2-й:            над ними шелестом огромным взлетела мед

ная змея, она шептала и сквозила: в моих

витках забвенья сила

3

изнанка истины, коварная природа, ты молча

комкаешь блестящих строчек строй.

1-й:            и даже конная уланская свобода грозит

пресытиться воинственной игрой.

2-й:            скажу надменно и негромко: здесь лед с

его прозрачной кромкой.

3-й:            а там проза с ее обозами, полководцами

стариками-фельдмаршалами, с припасами.

припас № 1: как правило, припас № 2: ни

чего, сказанного довольно чтобы перело

мить и увидеть надломленную строку словно

железную тень от брошенного на всем лету

смысла.

4-й:            пока вы прозу отвергали она вдали собра

ла дали и вместе с громом и дождем сюда

грозя спешит втроем.

5-й:            в своих чертах ужель я не увижу зеркаль

ной тишины, покоя и огня?

6-й:            да что вы! что вы! сейчас никто не уцеле

ет, осколки хором прозвенят, стеклянным

холодом повеет сквозь вас зеркальный ми

мо взгляд.

7-й:            такое уж бывало такое уж случалось, но

почему-то мрачно и быстро забывалось. Не

забыть одной лишь встречи: помню час и

помню день: дождь стоял, молчали речи,

вдоль стены журчала тень... нет слишком

редок слишком редок — скажу небрежно на

последок. уйду — легко догонят шпоры.

1-й:            позвольте молвить стройным хором: что

ваш уход такой внезапный напомнил мне

про хмурый запад: его замашки так прос

ты с кавалергардской высоты!

4

графиня:    так просто, так прекрасно: гремит

гвардейский хор. и прошлое опасно

и грозно до сих пор.

посол:        когда фельдмаршал тихо спросит, отве

тит эхо на ветру, и тучи медленно об

гонят знамен крылатых высоту.

графиня:    кавказский корпус, блеск озер

и вечных льдов высокий холод.

он вспомнил сумерки и взор

и старину когда был молод.

посол:        это точь-в-точь мой портрет! я себя

сразу узнал: вот высота одна из мно

гих. вот облик вкрапленный в огонь,

а вот коней медленноногих лезгинский

танец, блеск погонь.

графиня:    вместо ответа хочу опять прозвать по

году каким-то прозвищем литым, чтобы

соседнюю природу узнать сквозь битв

безглавый дым.

посол:        что-то еще наобещают — маневры, долгие

труды? кавказский корпус отразился в

лицейском зеркале воды

5

невольное восклицание: какие звонкие причины

у этих мартов и ночей!

1-й             снегов стальные величины поют о том, что

мир ничей.

2-й:            довольно звонкая примета — парад сосулек

рядовых.

невеста вся в лучи одета, гарцует огнен

ный жених.

3-й:            полки стремятся ледяные, сосульки шпа

гами гор

4-й:            ды.

5-й:            и пушки громче освещают годов блестящие

ряды.

она:           декабрь отважный месяц, чем это объяснить

не знаю.

он:             вот дни, они наступят, как только дни за

хотят, декабрь я объясняю декабрем, мо

роз — морозом, и так далее.

она:           но ведь не объясните же вы таким образом

смотр ледяных шеренг?

он:             я снова ни о чем, но глуше и спокойней.

1-й:            за огненным плечом штык пошатнулся строй

ный.

2-й:            рядов срывающихся с места

порыв чугунно-голубой

уймет Матрешечка-невеста

зеркальной поступью простой.

3-й:            о звездах подумал, сказал о них же.

4-й:            не слишком ли я весел, держа обломки чи

сел?

5-й:            такой вопрос к губам стремится

команда звучная звучит.

и грозно конница промчится,

ее зеркальный дух промчит

6

когда я подошел она спросила: вы о небе?

спросил и я: какого двуглавого века орел

распластался в ответ?

о не заботясь шагах, санкт-петербурхские

тени сами о площадь легли облокотясь не

успели.

вдруг стал ответ мой скорым и зимним на

границах дней, и я вонзая смысла шпоры

скакал как всадник перед ней.

кружась вдоль стужи и вдоль веков протяж

ных, я шпагой холод задевал гортаней ог

ненно-бессвязных

7

почерк гвардейский конный такой по бе

лой бумаге. что это за прямота которая

навеяна? она ответила:

— здесь тени, забудем правила дождя, ко

торый лишь вспомнит: ему и имени не на

до — так прогремит.

он чуть произнес:

— все что вслух — слишком громко.

говорила словно себе:

— я не забыла: вслух на свету опасно. ку

да веселее забыть про это — ведь столько

часов на свету! а если ночь а если соз

вездия выше времен?

о секундантах: они устали делить шагами

тишину, вдали судьба уже бледнела и зву

ки прятала в суму.

все происходит беззвучно, почти в уме

себя. если думать лучами а не словами,

то вслух будет свет и грохот оконный.

после опять весна и воздух ее. она улыб

нулась тем кто вошел, этот день так и

вошел целиком — по светлым своим зим

ним частям.

мысль отступала, за ней другая — в сто

рону сумерек, после в сторону 2.

только случай назывался уже по-другому:

не то осечкой, не то навылет простым

8

сказал, а ответ весь в стороне, весь не

из звуков. время само себя измерило крат

кой обратной тенью. вот юг вот север вот

западное чужое лицо. холод в глазах в зер

калах. сны безоружные на жестком зимнем

пути.

вот ее ответ:

— в старинном дне немало света, он звуки

тьмою сокруша пройдет вдоль окон без отве

та туда где вечера душа.

1-й:            пешком все звонче: даже мысли, не говоря

уж о езде.

2-й:            как будто сумрака границы теперь навеяны

везде.

3-й:            не забыть случая, но и не вспомнить. меж

ду забвением и памятью есть промежуток

для лучей, и я невольно очарован: там

след пылающий ничей. этим шагам никто

не ответит — даже эхо оглохло. Лучше

спросить ни о ком, чтобы ответ удивился.

4-й:            скажу — пусть будет непонятно —

здесь все что было будет внятно.

граф Платов громко усмехался

французам палицей грозя,

и отраженьем любовался

пред графским титулом неся

9

1-й:            зимой все случаи одинаковы.

2-й:            весьма с вами согласен, хотя и не сегод

ня. а то вот дело развернулось когда

возникли племена: они хотели отвернуть

ся и вдеть копыта в стремена.

3-й:            для поздних шуток для ответов

здесь ночь бесшумная стоит.

4-й:            и я скажу что даже где-то встречал та

кой весенний вид. он возник себя прон

зая настоящей темнотой. в глубине ог

ромной зала стала гулкой и пустой. в

разгаре бал в разгаре звуки, все весе

лы не знают скуки, а там за толщею ноч

ною — решетка воздух и зима, и высота

за высотою чугун пьянеет без вина.

1-й:            он прав что с рифмой распрощался что

стал гораздо более современным.

2-й:            в карете с бала возвращался сверкнув

клинком одновременным. среди случивших

ся дуэлей ему запомнилась одна: однаж

ды утром еду: ели оврагу кланялись со

дна.

3-й:            исход смертельный невозможный, он молча

жизнь влагает в ножны.

4-й:            Матрешечка — она была достойна:

сквозь воздух шла бледнея стройно,

и нежно раня зеркала — улыбка в

краешке угла

10

погода в форме лейб-улана

смывает май с прозрачных дней,

как будто хлещущая рана

багрово-выгнутых дождей.

1-й:            о сабля сабля! где найду я такой отточен

ный ответ?

2-й:            пусть этот ветер строго дуя укажет путь

далеких лет.

3-й:            то что долго, то само отыщет к краткости

если не путь, то дорогу. а вы уверены

что день проснется южный? нет тополь ча

ще небес, последней шутки всплеск, отчего

игры веселый контураж светит? для всех

таких же строк есть пушка, называется

сама.

4-й:            вы всё правы, а я всё я. давайте же за

кончим шутку отверстием для ног. ах! че

го фонарь желал, того уж ночь не может.

1-й:            даль обещает повышение каких-то видимых

границ. должно быть, долгим отношением

крестообразных единиц.

2-й:            столбы для этого готовы, для плахи нет

своих или чужих — особенно вторых.

3-й:            спешите! может ночь воскреснуть,

тогда вся штука может треснуть.

2-й:            откуда столько всего справедливого? Не

ужели оттуда? да я же читал, собственны

ми афишами видел: глаз безоружный.

4-й:            теперь пора сказать об обратном: пока

сам холод не явился чтобы жестоко пока

рать, чтобы никто не прослезился

чтоб на морозе

не рыдать

11

1-й:            ночь сверкает, день молчит,

как бессвязная вода.

небо в воздухе висит

разбегаясь на года.

2-й:            вы правы, даже ваше эхо

себя ведет не без успеха.

3-й:            имя без бориса очнулось. тишина кроме

чем самые белые звуки. а свет достал

до причины, отозвался рекой, а по бере

гам по самым отчизнам оборвался сен

тябрь рухнув в самую гущу грозы.

4-й:            про старший ливень замечая

что нет прозрачности у лет,

года стоят вокруг колодца

и пьют сентябрь от слова «нет».

1-й:            пространство лучше чем посуда:

оно объемистей и звонче,

и звезды падают оттуда

и лают вбок как свора гончих.

2-й:            ответ уже грустит давно,

ему не в горле все равно.

а вот другой случай: иду, вдруг случай

в небесах: какая-то луна весь ход опе

редила: ни днем ни ночью не светила.

3-й:            идите годы без названий, ку

да ведут вас ваши числа. слов

но фельдмаршалы без званий,

словно фельдфебели без смыс

ла.

4-й:            или для краткости добавлю,

себя взмахнув как злую саблю:

чтоб смысл извлечь из многих лет, у

меня зондербург-стрелицкого нет

12

маркиза:    все есть: и зеркало и титул,

лишь ночи нет и бигудей.

граф:         когда настанет час, простит он

дневные облики людей.

да кстати: я теперь некстати.

маркиза:    пусть ваши мысли полетают или

походят по дождю, а я, покуда

рассветает, какой-то ночи подож

дю.

1-й:            он ждет, она светает, для прозы час

настал.

2-й:            чугун вольется в строки, как дрожь и

как металл.

3-й:            себя дождем он называет

времен промокших не узнать,

прозрачно струями сверкает,

чтоб непрозрачно не сверкать

4-й:            помню, в нашем наследника-цесаревича пол

ку случилась однажды такая лейб-гвардии

уланская история: во время высочайшего

смотра.

граф:         не помню смотра рокового,

не помню факта такового,

не помню неба полкового,

полка не помню никакого.

маркиза:    ну вот и луч сверкнул оконный, и

дождь не пеший и не конный.

1-й:            тогда

какой

же

он

такой?

2-й:            ну и загадку загадали!

3-й:            словно пехотные медали звенят на конни

це лихой.

граф:         а где обещанная проза? где чугун

высочайший?

маркиза:    пусть сабель призрачный ответ окра

сит всю страницу в цвет.

4-й:            или пусть дождь голубоглазый

не видя

взглянет оба раза

13

теоретическое начало: проза бывает всех

видов, но теперь нас интересует только

тот из них. проза густо перемешанная со

стихиями.

о чем сказать о чем подумать когда все мысли

кувырком?

1-й:            не знаю, я не пехотинец чтоб мысль пре

следовать верхом.

2-й:            дождя прозрачная берлога

плечом болит о свой косяк.

теперь и жить ему не много,

чтоб день кровавый не иссяк.

3-й:            когда спросишь, то всегда вместо ответа

что-нибудь услышишь, вот например: вот.

она:           не помните о чем я подумала?

он:             как же не помню? не помню.

она:           не спит ли дождь, пока весна,

во сне карнизы обнажая?

он:             отвечу в прозе: не ясна

мне эта тень его чужая.

помню: однажды иду, не помня.

она:           о небе думая, о чем?

он:             дождь вздрогнул огненным плечом.

4-й:            что это — созвездье конное ночное? пос

ледний шаг воды чужой?

1-й:            и все такое остальное: ведь мысль, когда

ее пришпорят, идет и падает бегом.

2-й:            вчера иду, вдруг вместо ветра и вместо

вывески лихой, стоит зима и машет креп

ко своей последней головой... я помню:

сталь была из звуков, дуэльных вывесок

не счесть, это не сон — тому порукой

моя проснувшаяся честь.

3-й:            он спасся медленно от скуки,

от чисел к звездам уходя. потом не

много погодя

с себя сложил земные звуки.

4-й:            ручей как горло дребезжит

когда весной по льду бежит,

она сказала чуть слышно:

она:           пусть казнь отложат на сегодня,

пусть не вчера казнят его!

он:             кого — крамольного вельможу, без

жесткой тени,

одного?

14

толпа:        куда идет толпа такая?

гусар:        не прозвучит ответ гусарский.

1-й:            вдруг ливень вырос до небес, играя саб

лею татарской.

2-й:            он шел, проза стояла, утро началось там

же тогда же. он думая что тень может

жить сказал пряча смысл в отвороты: вы,

верно, заметили многочисленность дней?

да — она кивнула ему, он решительно пе

ресек любой угол ответа.

3-й:            толпа споткнулась, потемнела, и речь

уже не та.

4-й:            да, ей к лицу косноязычие и даже немота.

1-й:            там заблудился один, себя ведя за днями

следом. от завывающих седин казался ура

ганным дедом.

1-й:            ветер на версты упал и видел, и вздраги

вал, ждал.

3-й:            час все светлее — особенно в

северной своей западной сторо

не. там двойное дыхание ветра

холода и чугуна, а длиннее са

бель — это ее коса ее тень без

стены и без слова. она думает

что думает, а на самом деле

перо даст строкам наклон ни

куда, ах! ах! вот ее лю би

мое восклицание.

4-й:            в стихах и в прозе день мерцает,

клубятся резкие черты.

себя надменно отрицает

с молниеносной высоты

15

напор, движение, другие слова, связанные це

лой строкой. но к концу концов ближе все-таки

чем не к нему. как долго время не смолкает,

неся погоду на плечах. и дождь без умолку свер

кает в семи назначенных верстах.

1-й:            мне кажется, что все, что утро, то обяза

тельно горит.

2-й:            подошел к этому месту, словно к этому сло

ву.

3-й:            хочу возразить молчанием.

4-й:            а я если здесь, то не если.

пятый:        история: была ночь. вдруг в феврале

она настала, все реже случаи такие,

все чаще случаи другие. фонарь по

гас пред часом звонким устала гвар

дия стоять императрица станом тонким

упала в пышную кровать, тогда все

призраки столпились, минуты пряча в

рукава, а к временам века стремились

— была их шутка такова. она очнулась

улыбнулась на новый бок перевернулась

и громко плача нараспев, сказала:

снится мне про всех. явился ящик с

орденами явились яркие лучи и импе

ратор ей приснился: он звезды канц

лерам вручал. сначала кончились ме

дали потом иссякли ордена, и те

кому наград не дали проснулись первыми

грустя. был весь февраль весной, а

все зимой случилось, и ночь из

рукавов

непризрачно

светилась

16

вошли в даль, а там уже все дни настали. и

оттуда успела мысль сюда прискакать — от хро

моты до брудершафта.

1-й:            сказал впервые обещая.

2-й:            здесь ночь не медленно большая.

3-й:            здесь ночь немедленно большая.

он:             все образы тускнеют от доски. а мы?

она:           здесь двое, а стены думают что тени с

нами.

он:             тогда о старом вечере о странном тот

воздух раскаленный напевал, одна или

две строки — всего о небе красном.

она:           вот рана: днем она мерцает, а ночью —

отдаленнее звезды.

он:             о всяком случае я вспоминал: он так и

назывался, отдельно от других — где дождь

был пленным сном.

1-й:            сном или днем?

он:             какая-то попытка разбить чугун о строки

о буквы занимательную тень. всегда не

сам всегда не свой, я дюжину измерил не

шагами.

она:           вот облако: оно заключает в себе дожди

и молнии и грозовые времена. когда же

гром случится?

он:             о поцелуй споткнулись небеса.

она:           вчера из плена холод возвращался: когда

весна называлась по-всякому.

в железо пальцы не сгибались,

сверкали слезы на штыках

и беспредельно улыбались

деля на части этот страх.

он:             тогда же или чуть раньше позже — не пом

нит кровь куда она стремилась —

я отозвал и отозвались

времен чужие облака.

гроза сквозь молнии скиталась, где

впредь не двигалась река

17

светлеет ночь и отвергает

лучи старинной темноты.

1-й:            не помните ли вы, какой сегодня случай?

мне мысли снятся наяву. одна из них бе

жит наверх, собой небрежно хороша.

2-й:            откуда столь первый голос? звучит как

воздух в ноябре.

3-й:            кругом огня былые звуки.

4-й:            вы слышите, маркиза? я бы слышал, да

ведь нечего слышать.

маркиза:    вот зеркало: меня притягивает мною,

какой-то истиной иною. люблю два ве

ка: XVII и XXXI-й.

4-й:            мне нравятся века, Людовики и многое

другое. особенно семнадцатый Людовик

и XXXI-й.

маркиза:    от фонарей и эшафотов

струится свет во все века. мне не

забыть такое фото: луна опять

без парика.

1-й:            луна в объятьях старика.

2-й:            толпа, узнав, что день без цвета, про

зрачно вымерла в тот

миг.

3-й:            и все это длилось, и слов сменило ровно

столько

18

весь день молчал, вдруг ночь настала,

она была едва-едва. и мне казаться пе

рестало что нас не только и не два.

откуда-то вселенная взялась и стала

круглой становиться. ну — думаю — ко

нец! а он то есть я себе давал отвагу

сердцем и кулаком железным: стук!

она подумала что это варвар и даже

мысль от свечки отвела.

но было поздно страхи одевать в стек

лянные двойные подворотни. спешить на

помощь что ли? шпага всегда с собой со

мной двуногим. для шпор отдельный пе

реулок и даль отдельная для дел.

фонарь свой дол огрел и стал едва ве

черним, снимая изморозь с чугунного вче

ра.

а я то шел то становился пешим то вдруг

бежал, ногами ослеплен.

от быстрого времени лошадь устала и

дышит вперед.

кажется вовремя прибыл: на месте дуэли

уже сосна шаги отмерила грозою, и небо

к выстрелу готовилось шурша.

душа его здесь остановилась и тень от

дерева для встречи обрела.

обнялись простились и в хвойный восток

забрели.

тогда ночные секунданты поправив злые

аксельбанты как молодые адъютанты вес

лом на сушу налегли. их голос не едва

заморский, французский выветрив язык,

устал крича веслом поморским, как будто

выученный штык.

выстрел о даль зацепился западным эхом

уйдя.

а! фыркает лошадь-рассвет себя без сед

ла узнавая, и пепел копытом вонзая по

талой весне напролом.

ваше благородие, смерть здесь присела.

он ус протяжно надвигает, щекой небри

тою звеня:

там, заслоняя листвой, дождь шевелился

косой

19

он:             вы так взглянули, словно время само ушло

и всех уводит.

она:           я здесь, а время там.

он:             поодаль? это стена, но вчерашняя. сегодня

будет завтра.

она:           все началось сейчас, а кончилось тогда

же.

он:             для памяти нет более упорных случаев,

чем никакие.

она:           шаг без ответа. вся ночь была не зря.

он:             смотрите, здесь вся стена в днях. и над

пись стерлась от случаев, и позолота.

она:           и лик святого. от каменных невзгод.

он:             ведь это храм?

она:           да.

он:             день молится немногословно. молитва голу

бая.

она:           вершина дерева — бывшая вершина ночи.

он:             вы слышите? здесь все горит от звуков.

она:           я слышу паузу — она легка, быстра.

он:             мой голос разбудил свои чужие мысли, они

хотели молча отдохнуть, сбивая истину на

путь.

она:           от тени два письма — одно, другое не

безмолвствует.

он:             помните, мы молчали, слова забывались.

она:           да, здесь все сказано, что не из слов.

1979—1980

МОСКВОРЕЦКИЙ МОСТ

углы бескрайние кочующих небес,

мир в возрасте дождя — таков ответ оконный,

и если призрак — мост, его прозрачный вес

не может заглушить воды ночные стоны.

и, отрывая тень от преданной стены,

от каждого огня, чернеющего где-то,

уходит этот звук, но лишь оттеснены

воды стенания на край ночного света

* * *

деревья приближались к ночи,

дул ветер северо-ночной,

был каждый миг небрежно-точен,

взлетая искрой голубой.

был воздух младше на мгновенье

железных крыш и куполов,

и свежесрубленные тени

своих не ведали стволов.

тогда, разбужен краткой смертью,

где звезд горящие черты,

ударом медленным измерил

лучи ночные высоты.

и молнии, которых нет,

и свет, который есть напрасно.

листва с ее прохладой ясной —

среди колышущихся лет

* * *

отчетливо вокруг

стоял тот день немалый,

его чужая тень надменно занимала:

то бледным холодом, то смелой крутизной,

и весь тогдашний миг

сверкал — еще земной.

походка уводила вдаль,

а там ждала подруга дали,

вертя веретено из незаметной стали:

по утренним пройдя законам,

по легким водам и краям —

чтобы себя оставить там.

но долго ли могли об утренние взгляды

дробиться зеркала, как ледяные сны?

они еще внутри, день, наступивший рядом,

не знает ни годов, ни собственной длины.

ее краса — здесь,

возле самых буден —

полуотражена, полуобнажена,

сегодняшний приход забыт недавно будет —

о, в светлых именах Матрешечка —

княжна!

пусть хрустнет ветвь —

так взгляд осенний хрупок,

деревья слишком здесь,

чтобы быть слишком там.

устанут ли следы сентябрьских прогулок,

или устанет ночь

по скошенным местам?

* * *

ее коснулся свет полночный, был край,

часы смотрели врозь, где веер воздухом

отточен среди колышущихся гроз.

полночный аромат часов, и в лепестках

ее оттенок, задвинув облачный засов,

ушла японушкой от стенок.

— прошу не верить каждой строчке... они

умрут поодиночке.

тогда я двинул речь повторно — туда,

где прежде смысл бывал, но удивленный

наповал, стал тенью утренне-игорной.

был нежен поцелуй, как пламя: чем боль

ше времени вокруг, тем кратче срублен

ное нами за далью огражденных рук

НОЧНОЕ ВЯЗАНИЕ

пока огарок свет колышет,

пока все медленнее запад,

ее шаги, себя не слыша,

вперед задумались? назад ли?

быть каждый миг — ей слишком больно.

то краткой паузой, то вечной

она, задумавшись, невольно

свои укутывает плечи.

для этих дней — она устала,

для тех — она еще дитя.

лишь ночь, скрестясь с лучом из стали,

вязанье трогает, летя

* * *

открыто небо для объятий, для голубых

и черных туч,

пусть ветер смел, как его матерь — как

даль безмолвная, летуч.

пусть краток миг одновременный, пусть

вечность юная — одна,

но ливня отблеск современный узнает

сабельно она.

тогда в безбрежное названье вольется

холода восток,

и тщетно будет опозданье: удар

задумчиво-высок

* * *

из года

вышел хмуро, гневно — словно из ка

менной стены, и снова вечер

многодневный и звезды локтем

сметены.

которого из них так черный локоть

звучен? и разве угол тот громопо

добней тучи?

проиграно золото,

походка проста,

висячего холода

два темных моста.

еще не всех столетий тени

на холм старинный прилегли,

И ветер утренне-осенний

не тронул каменной земли,

а молния уже устала,

уже погасла по краям,

теперь всех ливней будет мало,

чтоб время выпрямилось там.

шаги то отдаляли цель, то прибли

жали ту полночь — по мере того,

как смысл убыстрялся.

лишь на один вопрос ответил — и то

с улыбкою ночной: ужели севернее

ветер, чем запад огненный иной?

немного уставала, была похожа здесь,

покуда этот вечер

не назовется весь.

а он все огненно-смиренней —

от фонарей уходит вглубь.

тогда улыбка краем тени

ее едва коснулась губ

ОСЕННЕЕ

деревья черные и воздух светло-белый,

ее шаги звучат все лиственно-нежней,

ни ночь, ни темнота сегодня не посмели

продлиться навсегда, чтобы остаться с ней;

и возле быть всегда, чтоб звездными углами

касаться юных лет и юного чела,

пока при свете спиц забывшееся пламя

в вязальной тишине не вздрогнет до бела;

чтоб временем ночным — сплошным и неподвижным

окутать и не знать отторгнутых секунд...

но слишком луч суров, отточен и неслышен —

которым эту прядь златую рассекут

ОДНО СТИХОТВОРЕНИЕ

ни осень, ни дожди не отделили окон

от завтрашней поры — где огненный предел,

где золото и свет в пропорции далекой очнутся

на крестах в подвластной высоте.

от непрошедших дней повеяло раздольем,

от неуставших звезд — прохладою ночной,

весь будущий октябрь, все лиственно-святое

уже отражены сверкающей водой.

— он — это я, зеркальный поединок

закончился вничью: не знает смерть свинца,

и черной тишины прозрачные седины

не видят ни себя, ни чейного лица.

так говорил вещун с повязанной рукою,

сверкала тишина сквозь хмурый монолог,

а дальний часовой над дальнею рекою

под утренним штыком трехгранно изнемог.

он — это я. его златую тайну

тебе не одолеть, осенняя толпа:

все эти сентябри сегодня неслучайно

закончатся во тьме, которая слепа.

но миг, что в этот день отсутствовал столь веско,

что даже на простор взглянули игроки, —

не холод ли то был с его оконным блеском,

с его прямым числом — иссиня-никаким?

вещун или игрок? — когда она взглянула,

ответ еще не стал безмолвно-кратким «да»,

сквозь толщу тишины и карточного гула

услышать его «нет», чтоб вздрогнуть навсегда.

пока ее краса вблизи безумно снится,

пока вдали река коверкается так,

зеркальное стекло его дуэльным лицам

готово вновь подать кроваво-краткий знак.

как стаи диких птиц, ты перелетно, время, —

как дальние края с их траурной каймой;

вот почему теперь отрывисто и немо

не можешь отсчитать шаги перед собой.

о, девичий огонь в ресницах охлажденных,

о, северная сталь томящихся штыков!

густеет тишина в своих зеркальных стонах,

не в силах разгадать: он нет или таков?

в ответном октябре оконно-неугасшем

все звуки и вся даль слились в один металл:

и темный циферблат, и каменная башня,

и позапрошлый миг, который отзвучал.

толпа уже слепа, цвет неба одинокий

сливается с ее последней полосой,

из утренних бойниц и из вечерних

окон один и тот же вид — безлиственно-босой

* * *

о, век ненынешний, ты в будущем иль в прошлом?

ушли ли небеса или еще придут?

здесь, в этом октябре сверкающем и рослом

пройди по золоту — волшебно-необут,

коснись старинных стен ветшающего храма,

пусть это будет явь, объявшая навек

и Снятого с креста зияющие раны,

и медленную глубь и ширь кровавых рек,

пусть это будет сталь с названием чугунным,

которою из дня выковывают ночь,

покуда фонарей желтеющие струны

не могут тишины кузнечной превозмочь...

все холодней воды дневные отраженья,

все медленнее тьма касается ее.

грохочут в чугуны обутые мгновенья,

ограда древняя нацелила копье

* * *

что это за число, забытое священно? —

как позапрошлый дождь, как позапрошлый сон.

оно ли в небесах, или они мгновенно

со всей своей листвой сентябрьствуют в нем?

нет сломанней дождя, чем сломанный сегодня.

нет вещее воды, чем та — перед грозой.

тот падающий сон, что хлещет так свободно —

просторнее, чем явь, чем смысл ее косой —

останься навсегда или надольше даже,

пускай исчезнет все — во всем его ничем,

небесное число за облачною стражей,

сверкни, как молния, грохочущим плечом!

* * *

всегда в сентябрьском дне,

она других не знает.

ее простая речь

то медленно быстра,

то, словно две листвы,

беззвучно догорает,

к их золоту прильнув,

как нежная сестра.

а сколько детских тайн

в ее шагах вечерних,

и сколько древних стен

вкруг каждой тишины! —

когда уносит их

фонарное теченье —

туда, где времена

собой унесены

* * *

все западнее даль,

шаги темнеют ровно,

еще не столько звезд,

чтоб думать о воде,

но первые мосты —

предутренние словно —

надламывают ночь

сверкающе-нигде.

дитя, простимся здесь,

в строке холодной этой.

цвет слова вечно-бел,

не вечен только смысл.

февральская вода

еще чернее света,

нависшего над ней

неслыханнее тьмы

* * *

но вместо «здравствуйте» и вместо «темный вечер»

он только имени февральскому кивал,

и призрак сломленный и гаснущие свечи

зеркально вспомнились, — мерцающий овал,

златая тяжесть сна, волос златая тяжесть

и медленный повтор от гребня и до звезд,

и будущая ночь, которая все та же,

и будущий рассвет во весь недавний рост.

но в чем же новизна былого отраженья?

в чем медленность времен настенно-голубых?

ужели в частоте, с которой исчезают

их полуимена и получисла их?

ответ сегодня здесь. не там ли все ответы,

где ровное стекло надрезывает слух,

где темные лучи, пронзая яркость света,

прокладывают даль холодному числу?

* * *

в первом же сумраке, когда споткнулся луч

и мигом засверкал расшибленным коленом,

еще не знали даль, стоявшую в углу,

вернувшуюся вдруг из варварского плена.

то есть она была уведена

каким-то родом туч неправых,

чья до сих пор ли седина

зияет в летучих провалах?

тогда привстав с расшибленным коленом

и меряя взором перо,

он с этим смыслом раскаленным

не думал, что полдень разрушит окно.

но, оттолкнув прозрачных сторожей,

вонзилось два или три количества

ножей.

1-й:

лучи февральские казня

и уставая торопливо,

дал бал, где целый сумрак дня

чреда зеркальная продлила

2-й:

тут были игроки: один известный шулер

и неизвестных три, какой-то хмурый князь,

который думал вслух: о полночи спрошу ли,

или часы пробьют, на призраков косясь?

3-й:

а на стене висел внук этого портрета —

в парадном парике, в парадной тишине.

и даже сумрак был, состарившийся где-то,

закутавший плечо в гвардейскую шинель.

4-й:

да это же сам граф! я его сразу узнал

по вашему описанию.

другим своим концом даль упиралась в небо,

там долго облака держались на весу,

и выбор был у них: либо казаться, либо

на самом деле быть, явив свою красу.

ну, они выбрали неизвестно что, какой-то

пустяк.

я окна растворил, пыль с местными лучами

давай во всю плясать, кружиться и сверкать,

но вдруг портрет пожал портретными плечами

и вскинул свой лорнет — февральский не

опять.

ну — думаю — и ну! а он — то есть граф —

парадно усмехнувшись, сказал с черной

трещиной в эполете: «шорт знает што!»

и пыль сразу остановилась в своей пляс

ке, лучи выпрямились и словно адъютанты

вытянулись в струнку вдоль стен. Он

гаркнул: «шорт знает што!», то есть по

яснил свое предыдущее замечание. а я

стою, остолбенел, не знаю, в каком я ве

ке — в восемнадцатом, в девятнадцатом

или в «шорт знает» каком? Оцепенение

длилось долго — судя по тому, что уже

девятисотые годы забрезжили за окном.

граф поправил съехавшую с плеча шинель,

убрал стеклышко и вновь очутился в сво

их временах. только кончик шпаги случай

но остался здесь, но я его быстро за

двинул на свое место, граф сказал: «мер

ши!» и на этом окончательно замолк.

3-й:

ну а что же вы?

2-й:

ну а что же он?

1-й:

ну а что же все?

4-й:

еще он хмурился сильнее

при виде множества минут,

деливших темень. а над нею

струился полночи лоскут.

он голубел последним хладом

созвездий черно-голубых,

и времена струились рядом,

неся небесные углы.

бесшумно взламывая окна,

лучи входили без коней,

и ржанье теней одиноких

снаружи слышалось темней

* * *

у берега воды — бескрайней и суровой —

я пристально стоял, рассеянно смотря.

и пряжка, и каблук, и весь ботфорт мой новый

казались в этот день особенно не зря.

могущество весны не только в ее власти,

оно во всем ее безбрежно-остальном:

когда хмелеет кровь, и медленные страсти

готовы весь февраль перевернуть вверх дном.

о шпаге что скажу? она со мной бесследно,

безвыездно со мной — особенно тогда,

когда в пылу вскипев какой-нибудь беседы,

вонзаю я клинок в виновного врага.

но медленнее всех и черно-голубее

одна ночная страсть: иззвездно-глубока,

она скрипит равно и князю и плебею —

то ангельским крылом, то дверью кабака.

о шпорах что скажу? они — как и все шпоры —

то густо моросят, то огненно слывут, —

особенно вчера, когда врубились хором

в необозримый строй гарцующих минут.

здесь все ее: все дали-каторжане

и эти облака в грохочущих цепях,

и даже конный луч, и утреннее ржанье —

как брошенная тень в полночных торопях.

о парике? но пусть он о себе сам скажет —

дождь свежезавитой, затмение и гром —

о стеклышке огня, замазанного сажей,

о черной желтизне с простреленным углом

* * *

привыкли сумерки к началу,

к его безвременной игре,

когда окно насквозь звучало,

словно лучи горящих треф,

словно воздушные примеры

какой-то ангельской зимы,

какой-то снежно-белой веры —

сквозь полдня хладные дымы.

вдали был шепот слышен дальний, —

глаза едва ли здесь при чем,

и, словно младший стон зеркальный,

двоился сумрак за плечом.

восток февральский полуночный,

не ты ли в воздухе горишь?

не твой ли холод, обжигаясь,

созвездья сбрасывает с крыш? —

туда — в бездонные провалы

ничейной памяти седой,

чтоб, отразившись бесконечно,

сверкнули древнею водой.

так пусть же холода немого

объем наклонится сильней —

пока века не изнемогут

в своей непрошенной длине

* * *

казалось, всадники задумчиво бродили,

пред тем как спешиться и огненно уснуть.

и поздних облаков темнеющая сила

последним небесам прокладывала путь.

тогда прибрежный час — тот, что казался старше,

закончился на миг, но долгая вода

и долгие века и огненная башня

за цокотом копыт исчезли навсегда.

то черно-голубой, то хладно-безымянный,

где ветер возвестил знаменам ранний цвет,

не к прежним ли холмам их шелесты взывали —

безбрежные на слух, безгневные на нет?

* * *

все небо в облаках,

все облака на небе,

и если поздний час

закончится собой,

то белые гряды,

как одноглавый лебедь,

не к сумраку прильнут,

но к вечности ночной.

на вспыхнувшей волне

фонарного прилива,

покачиваясь, даль

уже уходит в близь,

и лебедь к временам

плывет неторопливо,

чтоб белые века

с багровыми слились

* * *

так конь и всадник думают одно, и ветер

им шумит про поздние изъяны и черной

высоты показывает дно, чтоб звезды вызво

лить из ямы.

мне рост не позволял не думать — его

гвардейская верста, и луч ломал свой

светлый локоть, хотя и мысль была проста.

я думал: отчего весенний? и сам же шпорой

отвечал: все звуки там, где нет всех зву

ков, а лишь отточенный металл.

вдруг один из портретов ожил, а мне пока

залось, что это вся стена оживает.

(в парадной зале был тот сумрак, который

в зале был парадной).

расшитого камзола клубился полумрак, и

шпаге, вышедшей на волю, было безмолвно

так!

обычай говорить — не такой уж древний.

гораздо древнее — молчать.

нахмурив рану золотую, он молча призрачно

смотрел — туда, где гром, отложенный на

завтра, и тучи срезанный предел.

вдруг слово губы очертило своею крат

костью стальной, он произнес весьма

учтиво: «гм-гм!», и холод выпрямился

остальной.

потом прошли века, как долгие

минуты,

и доживала тень свой серебристый

час,

и тени были необуты — для

тишины

оглохших глаз

* * *

над голубым столом,

где ночь оцепенела,

игрально-тусклых звезд

рассыпались ряды,

и ветер золотой,

как карточное дело,

собою поражен —

зеркальным и седым.

тогда какой-то миг

свой профиль торопливый

напрасно наклонить

пытался над игрой, —

ветрам ли не унять

курантовы порывы,

похожие на хрип

прошедшего сквозь строй.

ветрам ли не шагнуть

к мостам чугунно-кратким,

не изменить судьбу

и почерк древних вод;

о, хладное число

из долговой тетрадки!

кровавая река

ее бездонный брод

* * *

чем остальнее даль,

тем цвет все голубее,

но чем чернее цвет,

тем отдаленней сталь.

и, кажется, строка

кончаться не умеет

как только вопреки

тому, что день настал, —

как только вопреки

ночному голубенью

прозрачно-черных звезд,

безумно-детских глаз.

о, серебристый шаг!

о, звонкие ступени!

и вечная листва —

увечная сейчас

* * *

окажется ли сном

чугунная ограда,

окажется ли явь

чугунной высотой,

ни ветру ни листве

поводыря не надо,

чтобы закончить путь

отчаянно-простой.

из белого уйдя

и в черном замирая,

какой-то краткий час

стал тенью тишины;

казалось, близок край

предсумрачного рая, —

настолько хрупко явь

опережала сны, —

настолько в небесах

или почти над небом

прохладных облаков

заканчивался путь,

настолько над челом

безумно-детски-бледным

не смели времена

предсумрачно сверкнуть

* * *

древнее осени,

древнее всей ограды

казался этот час

нечерно-голубой,

то звонко вдалеке

то приглушенно рядом

светлел его чугун,

не узнанный собой;

и правда: отражен

рекою слишком хладной

и слишком в этот раз

и слишком в эту ночь,

он оторвать не мог

зияющего взгляда

от этого стиха,

зиявшего точь-в-точь

* * *

светлее стольких вод —

полуночное слово!

и лишь фонарный плеск

неслышнее его.

все чудится всему,

здесь ангел замурован,

иль эти два крыла —

тень навсего-всего?

прелестное дитя,

когда вопрос неслышен,

то крылья — не ответ,

а лишь случайный звук,

сквозь огненную толщь

прозрачно холод дышит,

не ведая воды

невызволенных мук,

а время наготу —

свою и всех созвездий —

так медленно спешит

за башнями укрыть,

что только облака,

да ангел неизвестный

багрово доживут

до утренней поры

* * *

слова то звонко, то никак

осенний смысл разъединяли:

небес заоблачный чердак

набит неконченными днями.

а ветер, вместо крыш железных,

срывал железные места —

покуда ливни с неба слезут,

чтоб встать у древнего моста.

по обе стороны его

два ливня каменно устанут,

чтобы не вспомнить ничего,

уйдя в ноябрьские страны

* * *

о, туча, ты уже уходишь,

твой путь вечерне-серебрист,

ты даже запад не находишь —

там, где осенний дремлет лист,

ты даже завтрашнего края

небес и выступивших стен

коснулась, облачно не зная

о злато-огненном кресте.

не оттого ль, что миг тогдашний

был на два ливня рассечен,

часы на вспыхивавшей башне

чуждались каменных времен?

* * *

вдруг ни один из дней

совсем не стал осенним,

лишь ночи иногда

светились, как сентябрь,

и долгих фонарей

струящиеся тени

входили то в листву

то лишь в самих себя,

да ветер никакой —

или почти восточный —

срывал последний хлад

с темнеющих ветвей,

как будто не чугун,

а сама ночь не хочет,

чтоб призраком оград

он сталкивался с ней,

да медленная кровь

с ее неспешным цветом,

да черная река

с ее неспешным днем,

да будущая ночь,

оставшаяся где-то —

как будущей весны

ноябрьское дно

* * *

здесь воздух в глубь себя

уходит, вечерея, —

с одним лишь фонарем

с одной лишь темнотой,

как будто вглубь ведет

безмолвная аллея,

касаясь тишины

старинной и густой.

и черная листва —

когда-то золотая,

о белом далеке —

когда-то никаком,

не помнит ничего

и лишь звенит, слетая,

чтоб тронуться туда

с ноябрьским ветерком

* * *

еще не ночь, но уже день,

еще не хлад, но уже холод,

и ветер горбится везде,

где только ветви свищут голо,

и свет топорщится на них,

и сталь листается стальнее

мгновений черно-голубых,

на голых сучьях леденея

* * *

звучит, как множество безмолвий,

ноябрь — безлиственный давно.

ее обычай сероглазый —

смотреть в холодное окно,

где немигающего ливня

и взор и утренняя сталь

пронзают сумрак запоздалый,

как плоть последнего листа

* * *

еще была не ночь,

еще был день старинный,

еще во льду реки

крепился лунный свет,

а ветер с фонарем —

прерывистый и длинный —

уж рыскал и искал

среди весенних лет,

он имя называл,

фонарно искажая

и цвет его и смысл

и даже белизну,

но знали лишь часы

да полночь небольшая

да черная вода,

где сумерки блеснут,

где отразится миг

во всем своем дрожаньи

во всем своем везде

во всем своем всегда,

где крылья, что фонарь

прерывисто держали,

уже не исказят

горящего следа

* * *

любимое слово — однажды.

любимое время — сейчас.

мне будущим кажется каждый

вечерне-законченный час.

и если бы время не знало

не знающих времени стен,

оно бы стремилось к началу

сквозь каждый небудущий день

* * *

ночь скрылась за углом,

а вместе с ней исчезли

и эта темнота

и этот странный день.

кареты шелестят,

и кони скачут резво,

но неподвижен час —

на башне и везде.

беззвучны облака,

безоблачные звуки

как будто стерегут

весенне-хрупкий лед —

чтоб эта тишина,

проваливаясь звонко,

разламывала слух

слегка наоборот.

еще есть столько звезд

в запасе у безмолвья,

еще есть столько слов

(в запасе у кого?),

чтобы в толпу дождей

врубившись стаей молний,

не ведать: этот смысл

прощальный для чего?

о, темный циферблат

вознесшийся сурово,

о, выступивший час

на башенном челе!

как будто некий цвет,

безмерно старше крови,

себя сквозь холод туч

услышать повелел

* * *

закончившийся миг

не сразу исчезает:

сначала он вблизи

наставшего парит

и ластится к глазам

то чистыми слезами

то, словно некий луч,

надламывая вид;

но не найдя себя

в зеркальном отдаленьи,

в надломленной близи

испытывает взор:

и если двойника

лучом не одолеет,

то холод чистых слез

продлится до сих пор

* * *

где век колеблется все тот же,

где время в ливнях истекло,

где полдень блещет непохоже

сквозь полночь, воздух и стекло,

где дождь, мимо окна шумящий,

свергает небо с высоты,

где ветер — призрачный и нищий —

безлюдно трогает мосты,

и где ответные стенанья

глухи, как крепнущая сталь,

и сумрак внемлет: не стена ли

отверзла древние уста?

где даже древние просторы

не помнят первого огня,

его отсутствия простого

в холодных выгнутостях дня, —

там лишь фонарные преданья

бросают кажущийся свет

на близь, на стынущие дали,

на тишину, которой нет

ИНТЕРМЕЦЦО

это стихотворение — интермеццо — пре

лестно уже тем, что оно безрифменное.

но хотелось бы, чтобы оно было еще

чем-нибудь прелестно.

но чем же?

может быть, своей краткостью?

но как же краткостью, когда оно уже

весьма и весьма растянуто.

тогда, быть может, своей растянутостью?

но оно еще не настолько растянулось,

чтобы это стало невыносимо прелестным.

так что же делать — продолжать его или

закругляться?

читатель, что скажешь ты?

МАТРЕШЕЧКА

когда полночный миг

примчится издалека,

чтоб стал полночным вид

из твоего окна,

а утренний норд-вест

продлится одиноко

до этой темноты,

которая одна,

когда из всех оград

лишь многие посмеют,

и полночи и тьмы

коснувшись, не сверкнуть,

а самая из них —

отчаянно и смело —

и вовсе позабыть

чугунно-древний путь,

ты засвети свечу,

чтоб твой настенный профиль,

как дышащая тень,

времен не узнавал,

чтоб вест твоих волос

норд-миг волшебно пролил,

скрывая детских дум

светящийся овал

* * *

стояли звезды где-то там, где небо густо

называлось — на страх восточным северо-вет

рам, которым быть не позволялось.

но отчего — вы скажете свистя — нельзя им

здесь остановиться или хотя бы сверху

вниз подняться или опуститься?

ответ готов, вернее не ответ, а просто

почерк неготовый выводит свой корявый

свет, не зная, есть ли вы и кто вы.

странная штука — нестранная ночь, такого

даже не бывает, и поэтому столько стихов

чуть левей, чуть левее летает.

им нет названия, им нет востока, им нет

даже первых секунд, будет облако сниться

босое, будет ветер всю жизнь свою дуть,

и холод весь час свой скитаться, пока

восток не оборвется —

как горизонт или как струна

* * *

шаги вспоминали о пройденной ночи,

вдали голубела холодная даль,

был призрак востока, как флюгер, неточен,

но ветер и рвался совсем не туда,

но ветер и рвался совсем не оттуда,

откуда шаги вспоминали себя,

и сталь по ветвям возвращалась откуда,

осенние листья кроваво любя

* * *

когда, надев парик балтийский,

Луна выходит из воды,

куда ее Фруйяр затиснул,

почтив фон Гумбольда труды,

когда вселенно и невинно

она доказывает всем,

что прав был лишь наполовину

в своей гипотезе Уэнсем,

тогда и я, как некий Розбах

прильнув к волшебному стеклу,

гляжу как ночь вдевает воздух

в Брамсей-Ойшлотскую иглу

* * *

о, левая слеза,

из левого ты глаза

течешь, как белый день

из правого окна.

я в этот правый день

не чувствую ни разу,

какая будет ночь

и будет ли она;

как правая слеза,

она сверкнет наверно,

наступит ранний миг

и долго будет тут,

покуда спин своих,

заплаканных чрезмерно,

оконные глаза

во тьме не разогнут

* * *

в старинных днях так мало прока,

так много бронзового в них!

и эта бронза издалека

звучит для призрачно-живых:

для древних зданий потемневших

и для оград и для дерев

и для лихих фланеров пеших

и для лихих исконных дев

* * *

где время коротко и странно,

где каждый миг уже настал,

где воздух сумеречно ранен

и опирается на сталь

мостов чугунно-черно-нежных,

там только прошлая вода

то вспоминается все реже,

то не смолкает никогда

* * *

был сумрак, кажется,

часы ходили смело,

лишь холода зеркал

боялась новизна

и если бы взглянуть

в одно из них посмела,

то только б через век

была отражена.

о, этот странный век —

прозрачно-отдаленный!

он будущих ночей

отторженность сулит,

и столько прошлых туч

таят его объемы,

что цокают дожди,

взойдя на камень плит.

в ответной тишине,

как в паузе ответной,

для цокающих дней

есть дробных чисел ряд,

и темно-белый луч,

не ведавший об этом,

казалось возвещал

все сумерки подряд

* * *

окно отворилось с безоблачным стуком,

и ветер устал повторять

треть полдня вечерне-осенне-простую,

листая безумно тетрадь.

никем не замеченный холод замечен,

замечен — но снова никем,

и, звонко узнав повторившийся вечер,

как колокол, смолк вдалеке

1981—1982

* * *

дождь присылает секундантов —

двух неноябрьских повес:

один — сентябрьский дотепа,

другой — декабрьский балбес.

прозрачны оба и стеклянны,

и ростом выше всех минут,

и ростом выше всех мгновений —

тех, что невидимо растут.

и чем прозрачней это сходство

и чем стекляннее оно,

тем ослепительнее вызов,

и тем полночнее окно.

созвездий беглых без названий

так много в небе в этот раз,

их безоружное сверканье

вооруженный ловит глаз.

но, отложивши телескопы

и взяв гусарский свой лорнет,

я, наконец, моим повесам

бросаю грозное: привет!

один — сентябрьский — взволнован,

другой — декабрьский — тем бо.

один — бормочет стих Бодлера,

другой — декабрит из Рембо.

меж тем, сквозь грохот отдаленный

был отдаленный слышен цвет,

его оттенки грозовые

казались синью многих лет,

его созвездья и названья,

встречаясь в разной темноте,

ломали раз погасший воздух,

чтоб разломать его затем.

но отдаленнее, чем грохот,

и отдаленней, чем Бодлер,

казался ливень. наклонившись

в глухом таинственном седле,

он отдалялся, словно полночь,

и приближался, словно ночь...

(походка всадника такого

могла ль чего-нибудь не мочь?)

его ночные секунданты

в лорнете высились моем:

поодиночке — фехтовально,

по-огнестрельному — вдвоем...

он был ночней, чем само время,

он был дневней, чем ночь сама,

он сумрак, сломанный недавно,

опять задумчиво ломал.

смывая время с циферблатов

тяжелых башенных часов,

хотел он будто саму вечность

закрыть на каменный засов.

его задумчивая сила

была так вогнуто-стальна,

что я, лорнет забросив в ножны,

стал неподвижно и стал на-

против грохочущего цвета

с его оттенком роковым,

чтоб род оружья выбрать вместе —

безалкогольного, увы!

* * *

Владимиру Горбатенко

селедка как золото блещет

в большом океанском краю,

и нет у меня чемодана

чтоб выразить скорость мою.

на крыше ночного вагона

среди оглушительных звезд

лечу как норд-вестная птица

туда, где соленый норд-ост,

туда, где задумчивы взрывы

среди аммонитовых скал,

где ветер не знает, не ищет —

того, кого знал и искал,

туда, где безмолвье безмолвно,

срываясь на шепот, на нет,

где вечные годы не знают

своих обмороженных лет.

не слишком ли позднею ранью

ты, время, сюда принеслось?

и взрежут ли рельсы безмолвье,

чтоб выразить все под откос?

* * *

ты знаешь дождь, прошедший дважды?

из них другой — всегда стальней.

не утолят зеркальной жажды

ряды наклонных тополей.

ведь с их вершин уже слетела

небес бесшумная чреда,

чтоб отраженное смятенье

не повторилось никогда

ТРИ ПОСЛАНИЯ ДОРОГОЙ МАМЕ

1

из небольшого сна ты прогоняешь тучи,

чтоб тихий звон воды не разбудил минут,

которые тогда стариннее и лучше,

когда с косым дождем на землю упадут;

которые тогда безумнее и глуше,

когда светлеет ночь от башенного дня,

когда и тусклый дождь и пасмурные души

уводит циферблат, чтоб выплакать до дна

2

ночь не хочет ни быть, ни казаться —

только чудиться хочет она,

чтобы древней ограды касаться

золотым полусном чугуна,

чтобы листья и осень и ветви

ни казаться, ни быть не могли,

но взлетать тишиной безответной —

от небес до бездонной земли

3

если дождь разломить посредине,

то услышишь прозрачную боль,

и в окне, как в пылающей льдине,

будет гаснуть излом голубой;

и ни время, ни осень, ни полдень

не закончатся, прежде чем сталь

свой обет дождевой не исполнит

над разломленной тенью моста

* * *

среди старинных слов,

как средь старинных дней,

мерцает мне одно —

старинное, ночное:

оно всех призрачней, быть может,

и темней,

и нынче, как свеча,

горит передо мною;

за ним все времена,

как все мгновенья, скрыты,

пред ним открыто все:

и даже этот вид —

что против флюгеров,

с их выржавевшим скрипом,

упорно на восток

и рвется и молчит

* * *

серебряней дождя,

серебрянее шпоры

звенел весенний час,

куда-то уходя.

и встречных тополей

таинственные споры

то шепотом, то вслух

касалися дитя.

казалось, что вокруг

уже настала вечность,

что от окна до звезд —

один лишь детский взгляд,

что если эта ночь

закончится беспечно,

то сразу хлынут дни

весенние подряд

ПАМЯТИ ПЕТРА ЛЕЩЕНКО

снова полночь — прекрасна и странна.

пой, гитара. не сон и не явь,

а твои семиструнные страны

оборвутся, огнем прозвучав.

это пламя негаснущей раны,

это полночи звездная тишь.

ах, как странно поешь, семистранно —

и когда семиструнно молчишь

* * *

о, дождик — мой прозрачный дом,

такой высокий и наклонный!

так звонко умолкают в нем

секунд зеркальные законы,

что, отражаясь в тишине,

как в неподвижно-ясном громе,

века как будто не одне,

как будто есть другие кроме

* * *

ночь прекрасна — особенно в полночь:

когда время лежит в полутьме,

и его серебристые волны

для себя шелестят о себе,

и не длится ничто — даже это,

ибо в этот недлящийся миг

полосой бледно-белого света

призрак полдня к деревьям приник

МАТРЕШЕЧКА

ни стужи не зная, ни зноя,

растет полуночная тишь.

в мгновеньях есть что-то резное:

когда ты зеркально молчишь,

в твоем отражении хрупком —

и резь и резьба тишины:

как будто замедлить ей трудно

ту грезу, которая — ты

* * *

едва закончатся и день и то, что после,

едва погаснет ночь на мартовском ветру,

настанет некий час и молча станет возле —

тебя оберегать, как младшую сестру.

твой облик отделив ото всего, что будет,

ото всего, что есть, ото всего, что бы,

он следующий миг таинственно разбудит

как бы одним лучом мерцающей трубы.

когда и временам с их бронзовой длиною

лучисто суждены и посох и сума,

так трудно уберечь виденье неночное,

так трудно не сойти с весеннего ума!

* * *

пока я лорнировал

трехмачтовый горизонт

и пока размышлял:

«Франция чем славится —

сквозняками?»

и пока делал все это наяву,

какой-то сон в виде морской волны

стукнулся о берег

и разбился на 400 кубических

миллионов секунд —

из них каждая была тверже алмаза.

и что же?

корабль, сверкнув,

вырвался из лорнета,

взмахнул парусами

и на радостях

словно птица

исчез

* * *

вечер — это не время, а слово:

оттого оно так и светло.

воздух будущей полночью сломан,

словно звонким лучистым углом.

и в воздушно-прозрачном увечьи

загорается небо-окно:

время — это не слово, а вечер,

оттого оно так и темно

* * *

весна не на дворе, она гораздо дальше.

а на дворе лишь снег, да бывшая зима.

волшебного числа и ты не угадаешь

сосулек золотых, дитя мое, дитя.

ведь каждое число, каким бы неволшебным

каким бы никаким бы ни было оно, —

всего лишь краткий вздох бесчисленного неба

иль звездно-вечный взгляд в полночное окно

* * *

весь день настал — вдруг весь он сразу вспыхнул,

как будто бы ни ночь, ни прошлые года

на этом же мосту не сталкивались тихо

с чугунной тишиной, летящей никуда.

как будто не вода, а светлое забвенье,

подтачивая свай стальную глубину,

так рухнуло в себя, что всплесками задело

и полдень не один, и вечность не одну

* * *

там, где стоял сентябрь, на том же самом месте

теперь стоит октябрь, и странно так стоит:

как будто бы, летя, полуночные вести

пронзают не его лилово-вольный вид.

не оттого ль толпа опять так одинока,

и взгляд ее в себя безмолвно устремлен,

и, словно в тишине, в стенаньях водостока

не узнан водопад всех медленных времен

* * *

ни голому дождю с его наклонным ростом

ни древним тополям с их тополиным сном

не кажется ничто, а существует просто

как некоторый день поставленный вверх дном.

так почему же мне с его ночной тоскою

так почему ж ему с моим таким не мной

все кажется, что сон грохочет над Москвою

и хлещут тополя по сырости дневной

* * *

чем треугольней шляпа,

тем шпага веселей.

я захожу в таверну

«Трех черных лебедей».

и так черны все трое,

что даже у вина

стал голос лебединый

и красная цена.

чем треугольней мысли,

тем шляпа веселей.

но шпага не хмелеет,

хоть ты запоем пей.

ей снятся поединки

и прошлые дела.

а ночь все треугольней

от черного вина.

и все бездонней мысли,

и все безумней дно.

зато из всех затмений

осталось лишь одно:

три лебедя... три черных...

пируйте, сентябри!

вас много в треуголках,

но в красных — только три

БАЛЛАДА

дождь упал на старинную площадь,

где полночная башня одна,

и, упав, словно кубок, разбился, —

словно выпито время до дна.

и, в прозрачных осколках играя,

свет дробился — не башенный свет.

безымянно ли звезды стояли

над которым, которого нет?

* * *

среди ночного разговора

вдруг прозвучала тишина,

и в ее листьях приглушенных

была прозрачно решена

не то загадка, не то участь

окна, прошедшего сквозь ветвь,

и там, где низ коснулся слуха,

уже времен коснулся верх.

но средь мгновений неизвестных,

одновременных, словно сталь,

одна лишь вечность длиться может,

и то — с молчаньем на устах

* * *

из недостроенного ливня

он вышел, словно из дворца,

и пламя окон осветило

печаль сурового лица.

он всей походкой устремился

к едва заметным временам,

и конь послушно удивился

его упорным стременам.

но есть дворцовые минуты:

они в гвардейской тишине

двоятся, словно кирасиры,

как будто снова не одне.

их строй, как небо недостроен,

их дождь, как всадник, удлинен,

их раскатившиеся шпоры

оглохли в грохоте знамен

НАБРОСОК

в твоем гербе изображен изюбр,

о, осень крупно-золотая!

и облака и тишина

в нем разместилися, блистая.

но птица говорит

на долгом языке

прилетных сентябрей

отрывисто-прелестных;

и чтоб понять ее

в гербовной тишине,

не нужно сумерек известных.

приходит ветер и стоит,

на облака шутливо смотрит.

никто не знает, чей он вдруг.

а он как правнук беззаботен.

дуэли редко учащались

в краю доверчивом таком,

дожди никак не назывались

в своем усердьи строевом.

один гусар — и то однажды —

затеял было поединок,

но не с кем. так и ускакал,

и даже не было поминок.

прекрасно. холодало. все обнаженней

были дни. все ждали сумрачного бала, —

не ждали сумерки одни.

и вот — настало.

вы спросите: что настало?

отвечу: вы — моя печаль.

как ветер выглядит устало,

протягиваясь вдаль!

вся осень в этот миг явилась,

ей сумрак был двоюродный кто?

она на миг остановилась,

взяла холодное окно...

эта стеклянная причуда

была стремительной, как взмах.

искала ночь себя повсюду,

но неба не было впотьмах.

коня осенние подковы

все реже можно отличить

от тишины непревзойденной,

где крепла воздуха печать.

как будто утро не узнало

своих вечерних облаков,

как будто всадник к этой встрече

и к этой рифме не готов.

в его гербе орел старинный

устало крылья расправлял,

и львы бродили — там где поле

девиз лазурно разделял.

их непохожее рычанье

будило крепнущую стать,

и осень мерно отмечала

поверхность каждого листка.

то золотой особой метой,

то светом звонко-световым,

то ветром просто колебала

пожарищ выдуманный дым.

подходит ветер, говорит

на языке своем ветвистом,

а вместо пауз — тишина

сквозь затихающие листья.

ведь дождь весь состоит из слов

из вертикальных строк шумящих...

число не спит, сон числа — это ноль.

нечем закрыть холод, и даже счет

его закрыт свежим сном.

даль всегда стоит по порядку первой

или третьей или...

он прислонился, тень не сама последо

вала его примеру. стена дважды в год

становилась осенней. из окна вид.

ветер берет вид и несет к другим.

навстречу другой а с ним другое. это

называется столкновением.

она спросила: кто вы?

он: почти что граф, но только нет.

и ветер долго удивлялся, неся столь

северный ответ.

с годами форма облаков изменяется,

изменяется и форма ветра, лишь годы

не...

вдруг холод изменился и стал гораздо

неизменнее, я подумал: что это — Боль

шая Ошибка или Ордынка?

в ответ прогрохотал ответ — то с крыш,

то нет,

то с самых кровель,

и ветер, изменяя цвет,

казался вздувшеюся

кровью

* * *

и в самом деле, ничто так не дробится, как

ничто. на этом его свойстве основана не

только плавучесть судов, но и тонучесть

многих из них.

например, самый затонувший в мире корабль —

это корвет «Ханская ночь», который

приходился дальним фрегатом острову

Поползновения.

впрочем, история эта не имеет начала,

следовательно она из тех историй, которые

рано или поздно начнутся, если я не прав,

то галера, именем которой назван один из

берегов Бургундского океана, была прикована

той же самой цепью к тому же самому началу,

что и вышеназванная правота.

— но кто владелец этого океана? —

спросите вы.

отвечу: по сей день — Посейдон.

1983—1988

* * *

дорогой маме

приснись, старинный плен — хотя бы в виде ночи,

хотя бы в виде сна с единственной звездой,

которой каждый луч таинственно отточен

и явью обагрен заоблачно-густой.

приснись, старинный плен, приди из ниоткуда:

ведь ниоткуда — здесь, а никогда — сейчас.

у воздуха уже соленый привкус чуда,

прозрачный привкус слез из падающих глаз.

о, снов голубизна — основ чугунной яви!

не твой ли быстрый цвет грохочет по мостам,

как будто поцелуй за грохотом объявят

словно старинный плен, безмолвные уста?

* * *

о, дождь Венеции, о, дож венецианский,

скажи, каким числом должны все числа стать,

чтоб выразить твое безгневное пространство,

чтоб выразить твою бушующую стать?

скажи, какую даль должно избрать молчанье,

чтобы оттуда вновь нахлынуть как слова?

скажи, о, дож седой, скажи, о, дождь безглавый...

молчи, как этот гром, суровая глава!

* * *

чтоб каждой ночи дать единственное имя —

неповторимое и светлое притом —

я звонко окружен мгновеньями моими,

мерцающими вспять, как звездный небосклон.

и в самой гуще их — имен, а не мгновений —

и в самой толще их — мгновений, а не звезд —

одно и то же вспять безмолвное движенье,

один и тот же вглубь непостижимый рост.

как будто никогда не встретится то имя,

которому не быть отныне так легко,

которое тебя с мгновеньями твоими

могло бы возвратить столь звонко-далеко

* * *

когда рассвет неосторожно

коснулся темного окна,

графиня вздрогнула, и сразу

просторней стала тишина.

при свете звонкого бокала,

при тьме искрящихся минут

она с улыбкой различала

просторы, стиснутые тут.

их было несколько — просторов,

один особенно был бел,

и даже воздух (был он фландрский)

над ним по-фландрски голубел.

ему, то есть конечно графу,

седлают верного коня:

стучат воинственно подковы,

сверкает черная броня.

графиня молча пригубила

вино — почти что тишину,

как будто звуки возвратились

к недавно виденному сну.

а всадник медленно-суровый

глядел задумчиво туда,

где осажденные просторы

не будут взяты никогда

НОЧНОЙ ДОЗОР

пока толпа стрелков дозором обходила

тот сумрак боевой, который был вокруг,

неведомых минут неведомая сила

суровый облик стен преобразила вдруг.

когда так много шпор — серебряных звенящих,

когда так мало дней — случайных золотых,

тогда осенний дождь сбивается все чаще

с прозрачной прямизны на полуночный стих.

и древние гербы становятся древнее

еще на древний миг, который с высоты

упал или сошел, или опал беззвучно,

как опадают те осенние листы.

как благородна тень вояки-дворянина!

она свой древний род ведет от тени той,

которая судьбу настенную вершила

всей прежней тишины — небесной и земной.

пока толпа дождей дозором обходила

окрестные века с их белой прямизной,

графиня-озорник, прелестная на диво,

улыбкой отреклась от паузы одной,

которая одна среди старинных пауз

мерцала об одном, подобно слову «сталь».

подобно слову «миг», который опадает

беззвучней и желтей осеннего листа.

когда настал рассвет, то их ночные латы

не сразу обрели свой утренний наклон,

и всадники вошли, овеянные тьмою

и звездной синевой отхлынувших сторон.

но если прав девиз — начертанный надменный,

то значит для вина нет краткости иной,

как та, что, захлебнув мерцающее время,

становится сама сплошной голубизной

* * *

где дремлют сонмы звезд в необозримом небе

и видят русский сон такой же или нет,

мерцает тишина как некий звук полночный,

меняя каждый миг свой век или свой цвет.

особенно одна — которая всех тише,

к которой нет пути ни слуху ни очам,

которая собой весь миг исколыхала,

сгорая и звеня, как певчая свеча.

когда родится дождь или родится ангел,

она объемлет их почти что не собой,

сквозь шелест светлых струй, сквозь

шелест светлых крыльев

заканчивая век и цвет и шелест свой

* * *

из всех старинных снов, пожалуй, самый странный

не тот, который есть, а тот, который был.

и вспомнятся дожди, как медленные страны,

влекомые на край синеющей судьбы.

в их темной глубине — такой же одинокой,

как быстрая печаль осенних облаков,

находят свою сталь мерцающие строки

и огненный наклон для вычеркнутых слов.

но вот проходит век, свеча уж догорает,

от древней темноты осталась только тень,

и воздух сам себя от края и до края

просматривает вдаль и видит новый день

* * *

луна светила полковая,

сидел наш лекарь полковой

и сочинял стихи вздыхая

качая лунной головой.

к нему придя из авангарда,

стояла муза на ветру,

костры дымились арьергарда,

был горек запах тонких струй.

и ночь, к своим стихам склоняясь,

шептала поздние слова,

и кони молча удивлялись,

и вслух тревожилась трава

СТАРИННАЯ БАШНЯ

кто замурован здесь? ответ один, осенний:

здесь замурован ты, осенний птицелов.

в прозрачной тишине похрустывают тени

то медленных секунд, то медленных веков.

беззвучен только свет и только боль беззвучна,

но цвет ее так мал в сравнении с ничем,

что даже черный край багрово-белой тучи

зазубривает сталь полуденных лучей.

не ангел и не дождь, а как бы некто третий

касается крылом невидимых времен,

к которым птицелов, столь праздный и осенний,

всей башенной судьбой безмолвно устремлен

МАТРЕШЕЧКЕ

однажды или никогда

или когда-нибудь сегодня

бегут вечерние года —

как облака, легко свободно.

и пламя тонкое свечей

почти невидимо колышут

и исчезают все светлей

и все заоблачней и выше.

и только детский профиль твой,

едва колышемый, вечерний,

так неразлучен с тишиной,

как бой часов — старинный, мерный.

и только детский лепет твой

так неразлучен и волшебен,

как след заоблачно-простой

в невозвращающемся небе

ВРЕМЯ

простившись с кем-нибудь — с какою-нибудь крышей —

уходит ветер вдаль — туда, где дали нет,

где самому себе не виден и не слышен

грохочет в облаках обмолвившийся свет.

но еще ближе крыш и еще дальше света —

какой-то странный миг, всегда стоящий здесь:

одно его крыло задумчиво воздето,

другое — (тоже за) опущено к воде.

и полночь и мосты, когда они настанут,

с тем мигом совпадут, но поздняя гроза

постигнет ли она мерцанье этой стали

или сама впадет в задумчивое за?

* * *

снова ночь — на дворе и повсюду,

но особенно ночь на дворе.

ветер звезд леденящую груду

сдвинул всю — от себя и к себе.

этот звук, этот грохот тишайший —

словно свет в водосточные дни,

когда ливень все дальше и дальше

приближается с часом одним.

этот час — незаконченный гулкий —

все захватит и все возвратит:

окна, крыши, листву, переулки

и омытый чугун и гранит

ПЕЙЗАЖ С МЕЛЬНИЦЕЙ

я видел мельницу, она стояла прямо,

и путь ее лежал в Голландию иль нет?

и ветер шелестел стальными жерновами,

прозрачно заслонив размолотый рассвет.

чтоб каждое зерно и каждое мгновенье

рассыпать по полям как моросящий дождь,

он вторит сам себе, за ветхими крылами

ни будущих ночей ни прошлых не найдешь

пока обратный путь не совершило время,

все кажется таким, каким бывает все:

и остов ветряной и облачные крылья

и даже поля край, засеянный овсом

* * *

стояли всадники на воздухе вечернем,

и лошади, в такт сумраку звеня,

то думали о том, как этот миг очерчен,

то вспоминали цвет промчавшегося дня.

сей цвет стремительный, почти соприкасаясь

с голубизной полей и синевой небес,

легко опережал, как бесперечь босая,

и черный цвет тропы и неподвижный лес.

но ночь быстрее всех: коней вечерних мысли

уже передались и всадникам и ей,

и вот вдогонку дню не цвет, а призрак выслан,

отторгнутый на миг от праздности своей.

чтобы настигнув даль, ее схватить за гриву

иль за ее схватить драгунско-гуннский хвост

иль вовсе не хватать, а только озорливо

набросить на нее аркан из темных звезд

* * *

у осени нет сил: с деревьев опадая

то под ноги коню, то под ноги дождям,

ее могучий цвет, как пронизь золотая,

пространством завладел и рвется к временам.

но не у всех времен есть все века и годы, —

но лишь у одного, которому сейчас

я столько воли дам и столько дам свободы,

что хлынет век златой у осени из глаз

МАТРЕШЕЧКЕ

ветер дождь наклоняет прозрачно

в свою сторону, чтобы потом

некий миг или день водосточно

прожурчал, вспоминая о том.

чтобы ночь, наклоняясь над светом

тихой лампы, не знала, как быть —

то ли вспомнить беззвучно об этом,

то ли звонко и грустно забыть?

дар бессонницы — сны голубые, —

чтоб постичь их мерцанье, тебе

стоит лишь запоздалые были

оглядеть как простое «теперь».

пусть к плечам твоим детским струится

этот свет, эта темная высь —

чтоб дождя золотые руины

от неслыханной близи зажглись

* * *

мчится всадник безымянный.

где же имя? где оно?

отворилось небо звонко,

как стеклянное окно.

вышел месяц, вышли звезды,

вышел сумрак голубой.

мчится всадник безымянный

безымянною тропой.

слышен лес, густеют ветви

и густеет тишина,

и блестят при лунном свете

боевые стремена.

герб таинственно и древне

отчеканен на щите.

утопает полночь в злате

как в осенней нищете.

меч холодный, меч отважный

дремлет в ножнах. или нет?

ветер в сторону относит

звезд колеблющийся свет.

но среди созвездий стройных —

ни Меча и ни Щита,

только сумрака ночного

голубая нищета.

небо звонко и прозрачно,

как стеклянное окно.

мчится всадник безымянный.

где же имя? где оно?

* * *

то ветер падает с железных крыш вечерних,

то вечер падает с железных крыш простых,

и грезятся мосты чугунные во-первых

и то же во-вторых безмолвные мосты.

и ночь колеблется: настать или не надо

иль просто выслать звезд мерцающий разъезд?

и медленно стоит вечерняя прохлада —

наперсница времен, разбросанных окрест.

осенний это миг иль это миг осенний

так странно задержал и ветер и листву

и даже бег оград и их чугунных теней

и бронзовых веков, застывших на мосту?

ответа еще нет, его уже не будет —

ведь ни осенний миг и ни осенний век

не сдвинут тишину холодную немую —

как им не сдвинуть сталь протяжно-гулких рек

СТАРИННЫЙ ПЕЙЗАЖ

все деревянное: и ночь и тротуары

и даже прошлый день, оставленный не здесь,

и даже тополя, чье шествие ночное

остановилось вдруг — надолго ли, Бог весть.

и даже времена, которым нет названья,

плененные века, которым нет пути:

подобно череде стволов неторопливых

колеблются они: прийти или уйти?

о, деревянный миг, наставший на мгновенье,

коснется ли тебя такое же число?

и осень — это что: желтеющее слово

или сплошной ковер опавших желтых слов?

* * *

дорогой маме

уединенный день, уединенный век ли

уединился так, что виден весь насквозь?

иль это просто ветр раскачивает ветви

осенних тополей над сумрачной Москвой?

об этом лишь чугун оград старинных знает,

он всем своим литьем безмолвствует о том,

что этих копий ряд и эта рань сквозная

пригрезились сейчас, а вспомнятся потом.

но могут и сейчас так вспомниться мгновенно,

так вспыхнуть на ветру осенне-золотом,

что даже этот век столь кратко-неизменный

с последним опадет трепещущим листом

* * *

луна стояла на окне,

старинным светом освещая

и миг, пригрезившийся мне,

и стол с воздушными вещами.

вещь первая: то был стакан,

а вещь последняя — сам воздух:

он, словно некий истукан,

стоял по пояс в темных звездах.

он, словно некоторый князь,

стоял с приподнятым забралом,

и время, кратким становясь,

стакан на треть не заполняло

* * *

вот первая строка: «сначала была осень»,

потом, подняв бокал за самое вино,

он в сторону дождя тот взгляд маркграфский бросил,

который претворить в марк-ямб не суждено.

меж тем как за окном и день и дождь стояли,

наклонный их союз так холодно сверкал,

что даже средний век, касаясь локтем стали,

сам на себя глядел из сумрачных зеркал.

а между тем маркграф, как дождь средневековый,

был краток и суров: его последний тост

в словесную броню был призрачно закован,

и путь его лежал от головы до звезд.

но странно он молчал: казалось, что в бокале

не темное вино, а темный день сверкал,

казалось, что его нетронутые дали

объятны, как клинка нетронутый металл.

на все маркграфство лег какой-то сумрак странный,

какая-то печаль, простите, марк-легла,

как будто времена закончились все сразу

за гранью дождевой оконного стекла

ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ОСЕНИ

во всех прошедших днях есть нечто голубое:

ну например их цвет прозрачно-голубой —

пробитый цвет знамен в разгар звенящий боя,

когда пасует смерть перед самой собой.

но есть другие дни, их цвет еще не назван

и не пробит еще ни пулей, ни клинком —

он хрупок, словно дождь, но прочен, как ненастье,

когда оно шумит в раздумьи ни о ком.

чтоб осень удержать, деревья и ограды

удерживают все: и даже некий цвет —

который никогда, а может быть однажды

названье обретет — хрустящее, как свет

* * *

где колебался почерк ливня,

как строки строгого письма,

стоял сентябрь неторопливый,

пронзенный шпагою весьма.

и кровь, забрызганная светом

послеполуденных лучей,

бесшумно смешивалась с ветром

все горячей и горячей.

и ветер тыкался незряче

в кроваво-желтую листву,

и почерк взломанный прозрачный

чугунно прыгал на мосту, —

срываясь вниз — туда, где небо

сверкало облачней воды,

и где сентябрь пронзенней не был,

чем отраженные гряды

ПРОГУЛКА ЛЕТОМ

начало вечера так странно отличалось

от окончанья дня и от всего вокруг,

что даже первых звезд мерцающая малость

свои же имена воспомнила не вдруг.

и самым странным был маршрут прогулки нашей:

он, начинаясь здесь, заканчивался там.

то вдоль журчащих дней, то вдоль воздушных башен

мы шли, и вся листва сопутствовала нам.

и ветер неночной сопутствовал безмолвно,

и норд его и вест и цвет его сплошной,

встревоженной реки темнеющие волны —

вязались каждый миг с прибрежной тишиной.

в его гербе был дождь крест-на-крест освещенный

прадедовским мечом, девизом боевым,

в его дожде был герб, и, с светом свет скрещенный,

андреевским дождем казался голубым.

теперь мы шли втроем, девизы забывались

и забывались звезд лихие имена,

и светлого креста полуночную благость

заоблачно несла прохладная волна

ОСЕННЕЕ ВОСПОМИНАНИЕ

любимой Матрешечке

где ветер думает стремительную думу —

одну, осеннюю, и дождь прозрачен так,

как будто думы той сиреневому дыму

он цвет свой никакой отплясывает в такт,

где темная листва, себе не зная равных

ни в цвете, ни в веках, ни в сумраке дневном,

колышется одна, и дождь, как резвый правнук,

весь прадедовский мир поставил кверху дном, —

там воздух так силен и так бессилен, словно

протяжно изнемог под тяжестью моста,

и даль так далека, что даже это слово

не могут произнесть чугунные уста

ВОСПОМИНАНИЕ О ПРОГУЛКАХ

любимой Матрешечке

настанет ли сентябрь? иль августом закончит

чугунный свой узор ограда в октябре?

ржавеющий норд-ост легко схватить за кончик,

еще трудней забыть, Ордынка, о тебе.

бывало, никогда — в осенний день полночный,

когда на башне бьют века, а не часы,

глядел в твои мои сентябрьские очи:

о, Боже, сколь они ответны и чисты!

а то наоборот: когда в прозрачный ливень,

как в призрачный дворец, ты вся заключена,

и странно он стоит, идя неторопливо,

а вместе с ним и вся его величина, —

тогда мой грозный конь гарцует подо мною,

прозрачное копье блестит в стальной руке,

и вся иная явь становится иною,

и весь далекий к(рай) звенит невдалеке

* * *

ну вот — опять мой конь оседлан и задумчив,

и ночь моя опять готова в дальний путь,

граненая луна скрывается за тучи,

и северная грань топорщится чуть-чуть.

ох, эта мне луна! ох, эти мне чуть-чути!

но впрочем мой доспех начищен и надет,

а прадедовский меч по правнуковой сути —

опора всех моих мечтаний и надежд.

мечтаний впрочем нет, и лишь одна надежда —

праправнучка лихой надежды родовой:

что ветхий мой доспех, кольчужная одежда

не разлетится в прах, когда вступлю я в бой.

и мой граненый щит, хоть скрылся он за тучи,

с собою в путь возьму, на нем горит девиз,

которой всей луной восторженно заучен:

«раскрой свои глаза, читатель, и дивись!»

* * *

где ласковый нажим чугунного графита

ограду начертил и стройный ряд дерев,

стоят два всадника — маркграф и маркграфиня,

пространство трех веков воздушно одолев.

Матрешечка она — легка и грациозна —

поводьями шуршит над мыслями коня,

и чудится, что все настанет слишком поздно —

особенно ничто, созвездьями звеня.

их цокающий звон, подкованный безумно,

напомнит двух коней упорно-гулкий бег

и встречных трех веков прохладное бесшумье

и призрачную сталь осенне-зимних нег

ОСЕННИЙ ПРАЗДНИК

в четверг был ливень четвергтован

на перекрестке двух аллей,

и время долго становилось

то все короче, то все длинней.

в стеклянное окошко

был виден циферблат нагой,

фонарь прихрамывал немножко

своей отчетливой ногой.

все было конным — даже ливень,

все было пешим — даже конь,

каким-то сумраком счастливым

сиял в глазах его огонь.

тут улыбнулся всадник

и раза два сказал:

на этот на прапраздник

ты звонко опоздал.

когда он спешился неспешно,

вонзились шпоры в тишину,

и осень вдруг распространилась

и в ширину и в вышину.

сентябрь наш рожден был хватом,

в полку его все полюбили,

а впрочем пешие дуэли

указом конным запретили.

ведь император, запрещая,

сказал графине: так и быть,

я всех за прошлое прощаю,

но будущего мне не забыть.

графиня была на диво хороша,

стройна, насмешлива и юна,

ее невинная душа

была чуть смуглой от июня.

а дождь, то изменяя имя,

то просто в облике ночном

стоял, держа неторопливо

фонарь, бегущий за окном

СТАРИННАЯ ДУЭЛЬ

измерив истину шагами,

сказал гвардеец-секундант:

ну-с, господа, теперь дело за вами,

я вам секунд 15 дам —

на примиренье, на прощенье

и на прощанье наконец.

и разбредемся кавалькадно —

кто пешком, кто на коне-с.

но если все же за 15

вас не удастся примирить,

то может кровью запятнаться

секунд воинственная прыть...

молчали оба...

на поляне

полулежала тишина,

и ветви шумом наполняли

времен сплошные паруса...

последовал сигнал,

сходиться стали.

два вороных ствола

тамбовской стали...

тут выстрел круто изменил

судьбу прохладной тихой пули.

и секунданты и другой

на эхо бледное взглянули...

и не узнали тишины

и не узнали черт ветвистых —

как будто пуль благие сны

не пронеслись с тамбовским свистом.

как будто кровь не дозвалась

своим немым прощальным цветом —

кого?

как будто не из глаз

взошло простреленное лето

ОСЕННИЕ ВЕСТИ

есть паузы между веками,

и между паузами есть.

но под ногами древний камень

звенит, как рыцарская честь.

шаги то замедляются, то снова

опережают смыслы шпор,

и вместо тишины объяты Словом

пространства с тех неуловимых пор.

потомку рыцарей, мне странен этот день:

потомок ли он дней отважных и суровых?

меж тем как носит меч моя лихая тень,

он то несет ее, то безоружен снова.

и с ним его сентябрьский щит —

счастливый, золотой и ржавый,

и вдалеке уже звучит

дождя стреноженного ржанье

ВИД С МОСТА

когда ночные отраженья

бесшумно входят в зеркала,

чтоб выйти звонко и вечерне,

и неподвижные года

сгибают дождь в одну погибель,

тогда нисходит смысл речной

на все: на даже изваянье —

чугунно-конное весной,

на даже ветер, побелевший

от мысли каменной одной,

на даже якорные цепи,

его влекущие на дно

* * *

где ветер, стершийся о каменные стены,

невнятного герба девиз произносил,

там древнее число, соперничая с тенью,

сгущалось по краям испытанных могил.

и ветер налегал на смысл его вечерний,

как будущая ночь наляжет на мосты,

но там и там не смысл был огненно очерчен,

но лишь один порыв бессмысленной листвы.

ведь осень началась — давно и безоглядно,

как начались давно чугунные века,

которые сейчас бесшумно и прохладно

выносит на простор безбрежная река

* * *

последних королей осталось только двое:

один из них никто, другой из них нигде.

как странно эту мысль ночной чугун усвоил,

чтоб отразиться с ней в мерцающей воде.

для кованных гербов с их клекотом орлиным

был создан и весь миг и вся речная гладь —

чтоб белизна небес и королевских лилий

могла один лишь цвет собою означать.

от пристани ночной до следующей ночи

всех утренних шагов не вспомнить и не счесть,

а холод не на слух, но лишь на ощупь прочен,

гудками подчеркнув свою благую весть.

но вот оседлан конь, но вот походный сумрак,

но вот походный стяг развернут наконец, —

и белые края потусторонних суток

сверкают над челом, как царственный венец

* * *

Христос на ослике въезжает в славный город,

и встретившийся дождь пост свои псалмы,

а воздух не то нет, не то полуразрушен

дождем и немотой ликующей толпы.

так хочется Его святых одежд коснуться!

ведь слишком краток миг: он кратче, чем ничто,

и остается день с его бездонной ночью

и остается ночь с ее дневной мечтой.

а ветер как стоял, так и стоит поодаль,

не зная, как же быть — откуда и куда?

и ослик не спешит, чтоб царственный Наездник

светло опережал вечерние года

ПУБЛИКАЦИЙ В. КАЗАКОВА И О НЕМ

I. Произведения В. Казакова на русском языке

1. Прижизненные публикации

В СССР

1. Ночь в лесу; Лесной пир; Дорога; Красная шляпа / С вступ. заметкой без загл. и подписи // РТ. 1966. № 7‹июнь›. С. 15.

2. Дети-дети, спать пора: Стрекоз‹к›а; Карлик и птицы; Рыбаки; Леший // Сельская молодежь. 1966. № 7. С. 21.

3. Фразы // Литературная газета. 1967. № 31, 2 августа.

4. Фразы //Литературная газета. 1967. № 40, 4 октября.

5. Фразы // Москва. 1967. № 9. С. 220.

За рубежом

1. Мои встречи с Владимиром Казаковым: Проза. Сцены. Исторические сцены (1967—1969) / Послесл. П. Урбана. Мюнхен: К. Ханзер, 1972.

2. Ошибка живых: Роман. Мюнхен: О. Загнер, 1976.

3. Случайный воин: Стихотворения 1961—1976. Поэмы. Драмы. Очерк «Зудесник» / Предисл. Б. Мюллера. Мюнхен: О. Загнер, 1978.

4. Жизнь прозы / Предисл. Е. Мнацакановой. Мюнхен: В. Финк, 1982.

5. От головы до звезд: Роман / Предисл. Е. Мнацакановой. Мюнхен: В. Финк, 1982.

6. Поездка на Кавказ; Арест / Предисл. ред. // Русская мысль. Париж, 1971. № 2842, 13 мая.

7. Три стихотворения: Репетиции; Выставка мод; Вечерняя служба / Предисл. ред. // Современник. Торонто, 1977. № 33-34.

8. Рисование; Наступление весны; Окно; Полдень // Современник. 1977. № 35-36.

9. Зудесник // Современник. 1977. № 35-36.

10. Зудесник // Ковчег. Париж, 1978. № 1.

11. Начало весны; Магадан. Порт; Набережная; Корабль; Этап; Предсказатель // Современник. 1978. № 37-38.

12. Таблица // Современник. 1978. № 39-40.

13. Формула прозы // Современник. 1979. № 41.

14. ‹Москворецкий мост›: «когда удар весны совпал с раскатом кровель...»; «вчера я видел вечер близко...» // Современник. 1979. № 42.

15. «что может быть прозрачнее...» // Современник. 1979. № 43-44.

16. Прогулка (Поэма); Другая прогулка; Москворецкий мост // Neue Russische Literatur. Зальцбург, 1979—1980. № 2-3.

17. Одно стихотворение // Континент. Париж, 1980. № 23.

18. Клейменая ночь: Поэма в 4-х сценах // Wiener Slawistischer Almanach. 1980. № 6.

19. Зигзаги истории // Время и мы. Тель-Авив; Нью-Йорк, 1981. № 62.

20. Импровизация (отрывок); Одно стихотворение / Предисл. и послесл. Е. Мнацакановой // Мулета — В. Париж, 1985.

2. Публикации 1989—1994 гг.

1. «ночь была, кудрявый воздух...»; Рисование; «селедка как золото блещет...» / Вступ. заметка А. Иваницкого; публ. Т. Авальян // День поэзии. 1989. М.: Сов. писатель, 1989. С. 164.

2. Исторические сцены, увиденные Владимиром Казаковым: Наводнение; Реформа; С. Петербургская зима // Конверсия: Информационный, аналитический и рекламный вестник. М.: Информэлектро, ИЗАНА-Центр, 1990. Вып. 5. С. 26-27.

3. Автобиография; Прекрасное зачеркнутое четверостишие; Кавказский корпус ‹отр.›; Эпилог ‹отр.›; На бал // Владимир Казаков. Дон Жуан: ‹Буклет› / Всерос. объединение «Творческие мастерские» СТД РСФСР; Театр-группа «Чет-нечет». ‹М.›: Студия Контраст, ‹1990›. Стр. не нумер.

4. Сцены: Конец визита; Толкование сна; Восточный вопрос; Вечерний визит; Великий Устюг; Акробат // Театральный гудок. М.: СТД РСФСР. 1991. № 2, февраль. С. 5.

5. Дон Жуан (Драма) ‹Отр.›: Обед в Эскуриале; Эпилог // Wiener Slawistischer Almanach. 1991. № 27. С. 249-264.

6. Автобиография; Репетиции; Провинциальный дождь; «ярый враг овечьей шерсти...»; Мгновение; Зимняя ночь; Алеше Казакову; «импровизация...»; У окна; ‹Исторические сцены:› 1812 год; Парики; Наводнение; Реформа // Литературное обозрение. 1992. № 2. С. 51, 53-56.

7. «весна...»; Репетиции; Тюрьма; «сказал себе, но не ответил, держа за...»; Окно; Полдень; Этап; «вы помните ли вы...»; Барбадосско-русский словарь; Алеше Казакову; «что может быть прозрачнее...»; «огонь кивает...»; Проза; Поездка на Кавказ; Мои встречи с Владимиром Казаковым; Благочестие Петра / Вступ. ст. А. Великоречина «Незаживающий рай Владимира Казакова» // Татьянин день: Альманах Российского Открытого Ун-та. М., 1992. № 3(9), март. С. 18-19.

8. «весна...»; Тюрьма; Этап; Мадлон; Отторжение; «сон делится на 19...»; «огонь кивает...» / Предисл. Б. Мюллера // Воум. Калуга, 1993. № 1-2. С. 129-133.

9. Смерть князя Потемкина; Прекрасное зачеркнутое четверостишие // Новое литературное обозрение. 1993. № 3. С. 227, 239. (В ст. С. Бирюкова «Нетрадиционная традиция»).

10. Дон Жуан: Драмы. М.: Гилея, 1993.

11. Драмы: Врата; Окна; Отражения; Изваяния; Случайный воин. Сцены: Утопленник; Царскосельская ночь; Морока; Арест; Конец визита; Вечерний визит; Великий Устюг / Публ. Т. Авальян // Современная драматургия. 1994. № 1. С. 222-231.

12. Провинциальный дождь; Вечерние сумерки; Корабль; Зимняя ночь; «ярый враг овечьей шерсти...»; «ночь была. кудрявый воздух...»; Рисование; Дитя; Торг; Набережная 4; «дочь фонаря...» / Вступ. заметка И. Левшина // ГФ: Новая литературная газета. 1994. № 6‹июнь›. С. 4-5.

13. Старинная дуэль / Предисл. С. Бирюкова // Пигмалион (Лит. прилож. к газ. «Народный учитель»). Тамбов, 1994. № 4, октябрь. С. 4.

14. Прекрасное зачеркнутое четверостишие; «иззавсево кагада-то...»; Таблица умножения; Барбадосско-русский словарь // Бирюков С. Зевгма: Русская поэзия от маньеризма до постмодернизма. М.: Наука, 1994. С. 177, 270-271.

15. «ночь была. кудрявый воздух...» // Русская поэтическая миниатюра: Антология Сост. В. Кудрявцев. Рудня, 1994. С. 270.

II. Переводы

на шведский язык

1. Tre dikter av Vladimir Kazakov: Vårens ankomst; Barbadisk-svenskt lexikon; «Du kommer ihåg kommer du ihåg...» // Rysk kulturrevy. 1971. № 1. S. 2-3.

на немецкий язык

2. Meine Begegnungen mit Vladimir Kazakov. München: C. Hanser, 1972.

3. Der Fehler der Lebenden. München: C. Hanser, 1973.

4. Das Tor // Zet 2: Das Zeitschrift für Literatur und Graphik. Heidelberg, 1973. Juni. S. 9-13.

5. Gedichte // Akzente; Zeichenheft für Literatur. 1981. Heft 4, August. S. 348-350.

6. Einübung // Minidramen / Hrsg. von K. Braun. Frankfurt am Main: Verlag der Autoren, 1987. S. 46-47.

7. Der Ertrunkene; Fabriksgelände; Auferweckung // Fehler des Todes / Hrsg. von P. Urban. Frankfurt am Main: Verlag der Autoren, 1990. S. 409-422.

8. Unterbrechen Sie mich nicht, ich schweige!: Sämtliche Dramen. München: C. Hanser, 1990.

на английский язык

9. Metamorphosis // Syzygy: The Reading based Arts magazine. Reading, 1980. № 2. P. unnum.

10. Moi vstrechi s Vladimirom Kazakovym: Extract // Bananas: The Literary Magazine. London, 1980. № 20, April. P. 20-21.

на латышский язык

11. Urdburis; Dzejoļi; Tosts // Grāmata. Riga, 1991. № 4. 48-52, 54-56 Lpp.

III. О Владимире Казакове

1. ‹Б. п. Рец.:› В. Казаков. Ошибка живых. Мюнхен, 1976 // Континент. 1976. № 10. С. 409-410.

2. Костин А. Преодоление разрыва: О романе Владимира Казакова «Ошибка живых» // Русская мысль. Париж, 1976. 22 июля.

3. Гидони А. ‹Рец.› (...) Владимир Казаков. Случайный воин (...) Мюнхен, 1978 // Современник. 1978. № 39-40. С. 258-260.

4. Мюллер Б. Загадочный мир Владимира Казакова // Владимир Казаков. Случайный воин. Мюнхен: О. Загнер, 1978. С. 5-13.

5. Мнацаканова Е. Поэзии и прозы невозвратная река: Предисловие / Владимир Казаков. Жизнь прозы. Мюнхен: В. Финк. 1982. С. V-XLIII.

6. Мнацаканова Е. Предисловие к роману Вл. Казакова «От головы до звезд» // Владимир Казаков. От головы до звезд. Мюнхен: В. Финк. 1982. С. V-XXXV.

7. Пономарев А. «Дон Жуан». Драма Владимира Казакова // Владимир Казаков. Дон Жуан: ‹Листовка к программе театр постановки› / СТД РСФСР; Всерос. объединение «Творческие мастерские»; Театр-группа «Чет-нечет». ‹М., 1990›.

8. Шайтанов И. «Толпятся странные виденья...»: Творчество Владимира Казакова // Литературное обозрение. 1992. № 2. С. 51-53.

9. Аристов В. Прощание в мертвом городе // Литературная газета. 1992. № 51, 16 декабря. С. 5.

10. Бирюков С. Сигма авангарда // Литературная газета. 1993. № 7, 17 февраля. С. 4.

11. Бирюков С. Нетрадиционная традиция // Новое литературное обозрение 1993. № 3. С. 227, 233-234.

12. Гервер Л. Вариации на известную тему: «Дон Жуан» Владимира Казакова // Кредо. Тамбов, 1993. № 3-4. С. 46-50.

13. Енукидзе Н. Еще раз о Дон Жуане или Обыкновенное казаковство // Современная драматургия. 1993. № 3-4. С. 255-256.

14.‹Авальян Т. Биогр. справка о Вл. Казакове› // Казаков В. Дон Жуан: Драмы. М.: Гилея, 1993. С. ‹59›.

15. Левшин И. Фортепьяно (входя): Первая книга Владимира Казакова на родине // Вечерний клуб. 1994. № 3-4, 11 января. С. 4

16. Левшин И. Дон Жуан в «Гилее» // Книжное обозрение. 1994. № 4, 28 января. С. 7.

17. Левшин И. Долгожданный Годо // Современная драматургия. 1994. № 1. С. 216-221.

18. Иваницкий А. «Тишина занесла смычок...» // Там же. С. 232-235.

19. О Владимире Казакове: Фрагменты из рецензий, исследований, научных докладов зарубежных славистов, переводчиков, писателей, критиков (Германия, Швейцария, США) // Там же. С. 236-237.

Сост. А. Т. Никитаев

СОДЕРЖАНИЕ

1961—1976

«весна — ...» (7)

Репетиции (8)

Выставка мод (9)

Вечерняя служба (10)

Птица (11)

«сказал себе, но не ответил, держа за...» (12)

Лесовик (13)

Окно (16)

Часы (17)

Провинциальный дождь (18)

Осеннее утро (19)

Начало весны (20)

«вода встречает звук безглавый и рез...» (21)

Набережная (22)

«ждет утро, серея над кровлей,...» (23)

Прогулка (24)

Беглецы (25)

«Мария...» (27)

Поединок (28)

Мгновение (29)

Зимняя ночь (30)

Импровизация на тему: отцы и дети (31)

«ночь была, кудрявый воздух...» (33)

Провинциальный бал (34)

Паровоз (37)

Дитя (39)

На бал (40)

Мадлон (41)

«был бал графини и маркизы...» (42)

Предсказатель (43)

Рисование (44)

Алеше Казакову (45)

«что может быть прозрачнее...» (46)

«сумрак...» (47)

«огонь кивает...» (48)

«импровизация...» (49)

Монастырь (51)

1977—1978

«даль с ними и со мной, с собой — дожд...» (61)

Весеннее (62)

«портрет художника....» (63)

«когда удар весны совпал с раскатом кровель,...» (65)

«вот поцелуй на мосту...» (66)

Москворецкий мост (68)

«в прогулке поздней шаг печаля,...» (69)

Дворцовый переворот (70)

«прочти, увидишь глаз повторный, синее...» (71)

«пусть ветер трогает века...» (72)

«ой эта ночь впервые снится,...» (73)

«ресницы, полночь удлинняя,...» (74)

Кавказский корпус (75)

1979—1980

Москворецкий мост (93)

«деревья приближались к ночи,...» (94)

«отчетливо вокруг...» (95)

«ее коснулся свет полночный, был край,...» (96)

Ночное вязание (97)

«открыто небо для объятий, для голубых...» (98)

«из года...» (99)

Осеннее (100)

Одно стихотворение (101)

«о, век ненынешний, ты в будущем иль в прошлом?...» (103)

«что это за число, забытое священно? — ...» (104)

«всегда в сентябрьском дне,...» (105)

«все западнее даль,...» (106)

«но вместо „здравствуйте“ и вместо „темный вечер“...» (107)

«в первом же сумраке, когда споткнулся луч...» (108)

«у берега воды бескрайней и суровой ...» (111)

«привыкли сумерки к началу,...» (112)

«казалось, всадники задумчиво бродили,...» (113)

«все небо в облаках,...» (114)

«так конь и всадник думают одно, и ветер...» (115)

«над голубым столом,...» (116)

«чем остальнее даль,...» (117)

«окажется ли сном...» (118)

«древнее осени,...» (119)

«светлее стольких вод — ...» (120)

«слова то звонко, то никак...» (121)

«о, туча, ты уже уходишь,...» (122)

«вдруг ни один из дней...» (123)

«здесь воздух в глубь себя...» (124)

«еще не ночь, но уже день,...» (125)

«звучит, как множество безмолвий,...» (126)

«еще была не ночь,...» (127)

«любимое слово — однажды....» (128)

«ночь скрылась за углом,...» (129)

«закончившийся миг...» (130)

«где век колеблется все тот же,...» (131)

Интермеццо (132)

Матрешечка (133)

«стояли звезды где-то там, где небо густо...» (134)

«шаги вспоминали о пройденной ночи,...» (135)

«когда, надев парик балтийский,...» (136)

«о, левая слеза,...» (137)

«в старинных днях так мало прока,...» (138)

«где время коротко и странно,...» (139)

«был сумрак, кажется....» (140)

«окно отворилось с безоблачным стуком,...» (141)

1981—1982

«дождь присылает секундантов — ...» (145)

«селедка как золото блещет...» (147)

«ты знаешь дождь, прошедший дважды?...» (148)

Три послания дорогой маме (149)

«среди старинных слов,...» (150)

«серебряней дождя,...» (151)

Памяти Петра Лещенко (152)

«о, дождик — мой прозрачный дом,...» (153)

«ночь прекрасна — особенно в полночь:...» (154)

Матрешечка (155)

«едва закончатся и день, и то, что после,...» (156)

«пока я лорнировал...» (157)

«вечер — это не время, а слово:...» (158)

«весна не на дворе, она гораздо дальше....» (159)

«весь день настал — вдруг он весь сразу вспыхнул,...» (160)

«там, где стоял сентябрь, на том же самом месте...» (161)

«ни голому дождю с его наклонным ростом...» (162)

«чем треугольней шляпа,...» (163)

Баллада (164)

«среди ночного разговора...» (165)

«из недостроенного ливня...» (166)

Набросок (167)

«и в самом деле, ничто так не дробится, как...» (170)

1983—1988

«приснись, старинный плен — хотя бы в виде ночи,...» (173)

«о, дождь Венеции, о, дож венецианский,...» (174)

«чтоб каждой ночи дать единственное имя — ...» (175)

«когда рассвет неосторожно...» (176)

Ночной дозор (177)

«где дремлют сонмы звезд в необозримом небе...» (179)

«из всех старинных снов, пожалуй, самый странный...» (180)

«луна светила полковая,...» (181)

Старинная башня (182)

Матрешечке (183)

Время (184)

«снова ночь — на дворе и повсюду,...» (185)

Пейзаж с мельницей (186)

«стояли всадники на воздухе вечернем,...» (187)

«у осени нет сил: с деревьев опадая...» (188)

Матрешечке (189)

«мчится всадник безымянный....» (190)

«то ветер падает с железных крыш вечерних,...» (191)

Старинный пейзаж (192)

«уединенный день, уединенный век ли...» (193)

«луна стояла на окне,...» (194)

«вот первая строка: „сначала была осень“,...» (195)

Воспоминание об осени (196)

«где колебался почерк ливня,...» (197)

Прогулка летом (198)

Осеннее воспоминание (199)

Воспоминание о прогулках (200)

«ну вот — опять мой конь оседлан и задумчив,...» (201)

«где ласковый нажим чугунного графита...» (202)

Осенний праздник (203)

Старинная дуэль (205)

Осенние вести (206)

Вид с моста (207)

«где ветер, стершийся о каменные стены,...» (208)

«последних королей осталось только двое:...» (209)

«Христос на ослике въезжает в славный город,...» (210)

Библиография публикаций В. Казакова и о нем (211)

Content

Избранные сочинения. 3. Стихотворения

1961—1976

1977—1978

1979—1980

1981—1982

1983—1988

ПУБЛИКАЦИЙ В. КАЗАКОВА И О НЕМ

I. Произведения В. Казакова на русском языке

1. Прижизненные публикации

2. Публикации 1989—1994 гг.

II. Переводы

III. О Владимире Казакове

СОДЕРЖАНИЕ