Новый Мир Новый Мир Журнал

Новый Мир ( № 9 2005)

Призрачен век и дом

Лиснянская Инна Львовна родилась в Баку. Поэт, эссеист, лауреат Государственной премии России и Литературной премии Александра Солженицына (1999). Постоянный автор нашего журнала.

*      *

*

Книги. — Время теснится на крашеных полках.

Никакой мировой паутине его не избыть.

А моя одиссея смешна и полна кривотолков

И находится вовсе не там, где ей следует быть.

Дорогие мои книгочеи, бомжи и монахи,

Проститутки и клерки, оратаи и торгаши,

Вы меня еще вспомните: в грубой, как парус, рубахе

Продиралась я к вам сквозь толпящиеся камыши,

Комариные тучи и скользко-тягучую тину,

И сквозь ветер песчаный, смешавшийся с солью ресниц.

Я до вас доберусь и уже никогда не покину,

Даже если в дорожную пыль превращусь меж страниц.

Вы — Итака моя, дорогие мои, дорогие,

Проберусь к вам сквозь кожу, папирус, картон, коленкор.

…Эту русскую речь исцарапали звуки нагие,

Камыши Апшерона и камни израильских гор.

25 ноября 2004.

*      *

*

На старости лет я из жизни сидячей —

Опальной, сургучной и невыездной

Все ж вырвалась в землю Святую, где зрячий

У Мертвого моря и камень весной.

Пространство прозрачно — ни тучки, ни ветра,

И тянется глаз к иорданской земле, –

Мерещится храм под названием “Пбетра”,

Что выбит при римлянах в Красной скале.

И много чего еще вижу сквозь синий

Безветренный воздух. Но я промолчу.

Горит купина в Иудейской пустыне,

И юный пастух зажигает свечу.

И щиплют траву белошерстные козы,

И медленно щиплет орел синеву.

…А там, где двуглавый, а там, где березы,

Безвылазно всею душою живу.

9 января 2005.

Кумран

Кумран отрыт: меж стен известняка

Базальтовые мельницы и чаны.

И кажется, меж пальцев не века

Сейчас текут, а соль и хлопья манны,

Арахис и ячменная мука.

А на скамье, меж пальмовых кореньев

Сидят трудолюбивые писцы,

Они пергамент держат на коленях

И перышками водят, чьи концы

Оставили морщинки на каменьях.

Наверно, только камни не горят.

И все ж находим уцелевший свиток,

Где весть живую письмена хранят,

Как панцири хранят своих улиток.

И я пишу в семихолмовый град

Тебе, мой друг, как я сижу в Кумране,

И на моих коленях — ноутбук, —

И ты увидишь на своем экране,

Что мелется, что тестом всходит в чане,

Как льется солнце на гончарный круг

И как в пустыне мой увяз каблук…

19 декабря 2004.

*      *

*

Горы покрыты ливанским дубом, —

Кроны, как волны, друг к другу впритык —

Листья прижаты к облачным клубам.

К виду такому глаз не привык,

Ну а тем паче отчий язык.

Дуем в пузатом “рено” по бетонке.

Думается мимоездно мне:

Если Кавказ — в подобной зеленке,

Значит, приходится круче втройне

Мальчикам нашим в горной Чечне.

Мысли печальны, да врать не надо —

Мысли рассеял дорожный комфорт.

Издали видится мне громада —

Средневековая крепость Монфорт,

Будто слоистый каменный торт,

К зелени лепится. А в ущелье

С ленью гортанной грустит ручей,

Люди виднеются еле-еле —

В свете прямых полдневных лучей

Кажутся отблесками мечей.

От крестоносцев остались руины.

Что же останется в мире от нас?

Гнусно кричат красавцы павлины,

Хвост распустив и вращая глаз.

Ближний Восток… Израиль. Кавказ…

30 января 2005.

*      *

*

Я с собой в разговоре три тысячи с лишним лет.

Галилейское море — озеро Генисарет.

Облака на Фаворе — как белый Его хитон.

И со дна поднимается желтый, как солнце, звон,

Как Давида звезда, которой износа нет.

Око — телу светильник, а солнце — светильник дню.

Некто будто в мобильник кричит мне, что я звоню

Не туда, что давно изменились все номера

И что лодка давно на приколе. И что к рыбарю

Лишь коряга идет, и что Блаженства гора,

Пропитавшись Заветом Его — огнем и крестом, —

Никаким не позволит поэтам тыкать перстом

В Иисусовы ссылки на Ветхий Завет и на

Колокольный звон, подымающийся со дна

Подсознанья. Но я-то помню, помню о том,

Что и прежде невежды, хамы и парвеню

Мне доказывали, что я в кастрюлю звоню,

А не в колокол. Так отчего же моя судьба,

Чей светильник — око, видит сейчас хлеба

И червонную рыбу, что к солнечному огню

В лунной лодке плывет, как и я, Христова раба.

23 января 2005.

dir/

*      *

*

Вино и хлеб — итог броженья

Лозы и теста давних дней,

И памяти воображенье

Снов ясновидческих сильней.

Не снись, не снись, мой ненаглядный,

Дай помнить мне твои глаза, —

В них сок мерцает виноградный,

А не горючая слеза.

Дай помнить мне осенний Нальчик,

Чегем и розовый кизил,

Где ты, мой поседелый мальчик,

Меня без памяти любил.

Все это снова будет с нами

В течение ближайших дней…

Не изводи дурными снами,

Дай волю памяти моей!

5 декабря 2004.

Кинор

На маленькой арфе — на десятиструнном киноре

Давид мне играет. Когда это было, когда...

В ступенчатой Хайфе блестит Средиземное море

И волнами-струнами перебирает года.

В России морозно, и недолговечный ваятель

Из снега фигуры слепил и поднял паруса.

Еще мне не поздно домой возвратиться, приятель,

И память свою рассказать, начиная с аза.

Но память, что горе, пожалуй, не знает начала.

По-сестрински нежно к тебе прислонюсь я плечом.

На древнем киноре сейчас у морского причала

Играет мне ветер, да только не помнит, о чем.

19 января 2005.

Зарисовка

Побережье из разных точек видится всяко.

Жаден глаз до всего, да разум мой робок.

Возле к морю прижатых кафе и жилых коробок,

Возле римских развалин когда-то портового Акко,

Удят рыбу араб и еврей, стоя бок о бок.

Запах острого йода приправлен запахом снеди.

Старец едет в коляске, мальчик на велосипеде.

В жирных водорослях — солнечная дорожка.

Между конусом церкви и круглым телом мечети

Лишь маяк почему-то выглядит днем сторожко.

В щелях дамбы смола блестит, что белужий паюс,

От чернеющих гротов глазам становится волгло.

Реют белые чайки, скользит однокрылый парус.

От такой красоты и с ума тут сойти недолго,

А мне кажется, что я глазами ума набираюсь.

28 января 2005.

В Яффе

Две руки я скрестила на каменном парапете.

Ослепительна синяя зыбь. Справа сушатся сети,

Слева — парусники, за спиною строенье мечети,

Что по форме своей адекватна подводной ракете.

Я спускалась на берег по древней тропе крестоносцев.

Вот и время заката, — и розовой раною солнца

Розовеют и чайки, и яффской гостиницы зданье.

Ищет счастья глупец, а мудрец избегает страданья.

Что же я здесь ищу, если я — ни дурак и ни умник,

Что ищу я в пейзаже, в бродячем, как море, сюжете?

Ветер трогает парус, как будто бы он семиструнник,

Тот и вправду поет обо всем, что творится на свете.

Я — ловец информаций, и пальцами на парапете

Отбиваю я отзвуки нескольких тысячелетий,

А рыбак выбирает из моря блескучие сети

С судаком серебристым. Но рыба искала, где глубже,

Да попалась, бедняжка, ее приготовят на ужин.

Ограничусь я кофе — как мир он и горек, и сладок, —

И, задумавшись, я выпадаю в словесный осадок.

15 января 2005.

Собрату

В милое Подмосковье

Я к тебе, брат, с письмом:

Движется воздух в слове

И не скудеет в нем.

Из данных судьбой условий

Помни лишь об одном —

Мы встречаемся в слове

И расстаемся в нем.

Нам ничего не внове —

Призрачен век и дом, —

Мы рождаемся в слове

И умираем в нем.

Сколько огня и крови!

Меченные крестом,

Мы умираем в слове

И воскресаем в нем.

5 декабря 2004.

*      *

*

Окутал туман Галилею —

Смешались здесь море с горами, а горы с небом.

Я здесь ни о чем не жалею,

Хоть путала тело с душою, а камень с хлебом.

Хватило умишка мне тапки

Надеть, а иначе навряд ли смогла дойти бы

До этого храма в Тапхе

С настенной мозаикой, где верховодят рыбы.

Здесь раннее христианство

Прощает мне больше того, в чем сама я каюсь.

Туманом покрыто пространство

И время, о корни которого спотыкаюсь.

31 января 2005.

*      *

*

На моем дворе не кричит петух,

У меня в дверях не стоит эпоха.

На моем дворе всех сильней лопух,

Да и я сама не слабее лоха.

Я в безвременье провожу досуг,

Холодильник есть, телевизор продан.

Приходи поесть, непутевый друг,

Приходи попить, деревенский пройда.

На моем столе — свежий винегрет,

А в моем столе — свиток застарелый,

Вслух прочту тебе я про белый свет

И спасу тебя от горячки белой,

Расскажу тебе и о той стране,

Где справляется Новый год деревьев.

Не ходи ко мне! — я кричу во сне,

Снится ангел мне в петушиных перьях.

2 февраля 2005.

Крупа и Фантик

Кто видел хоть раз в жизни эту среду сплетничающих интеллигентских кумушек, тот наверное (если он сам не кумушка) сохранит на всю жизнь отвращение к этим мерзостным существам.

Каждому свое. У каждого общественного слоя свои “манеры жизни”, свои привычки, свои склонности. У каждого насекомого свое оружие борьбы: есть насекомые, борющиеся выделением вонючей жидкости.

В. И. Ленин. Цитируется по сб.

“В мире мудрых мыслей”. 1962, стр. 162.

Потомки

Mr. Nad Krupsky

Coventry

P.O. Box — 3076RG

London, UK

Сэр,

Следуя нашей взаимной договоренности, я попытался соединить в нужном порядке письма, написанные почти сто лет тому назад нашими двоюродными прабабками.

Как Вам известно, в целях конспирации они никогда не ставили даты на своих посланиях. Единственным ориентиром в этом смысле является последнее письмо, написанное моей прабабкой в 1918 году. Больше они, по причинам, ясным Вам абсолютно, обмениваться корреспонденцией не имели возможности. Моя задача, таким образом, состояла в выявлении логики развития известных исторических личностей и некоторых событий, связанных с ними.

Надеюсь, что эта задача была мною благополучно решена.

Тем не менее я решил воспользоваться вашим великодушным предложением помощи и буду присылать отдельные уже скомпонованные части переписки на Ваш пристрастный суд.

Да и кому, как не Вам, принимать окончательное решение — ведь в этой переписке приоткрывается “завеса тайны” (так в письмах) над личной жизнью именно вашей прабабки.

С нетерпением жду Вашего ответа.

С уважением,

Frank Kaplan,

43526 ML

Washington D.C.

USA.

Прабабки

Здравствуйте, уважаемая Надежда!

Уверена, что Вы меня не запомнили. Но нас познакомили на маевке работников Путиловского завода. Там было много наших товарищей.

Я восхищаюсь Вами и Вашей ролью в борьбе за наше общее дело. Тем более, что человек, с которым вы связали свою судьбу, будучи бесспорным лидером в борьбе, конечно, далек от совершенства как мужчина. К тому же не сочтите за попытку оклеветать его, но все наши девочки считают В. И. страшно легкомысленным.

Надеюсь, что мое письмо заинтересует Вас и у нас завяжется переписка.

С нетерпением жду нашей встречи на пленэре 14 июля по случаю международного дня взятия Бастилии нашими французскими братьями.

Давно питающая к вам самые искренние чувства Фанни.

Ах, Фанни, как порадовало меня Ваше безыскусное послание. Такое теплое и по-настоящему человечное. Переписка, в которой я состояла до сих пор, всегда имела целью отстоять революционные идеи гегемонов и как следует покритиковать социал-демократов. Поверьте, Фанни, мне это до невозможности наскучило. Сколько же можно полоскать перед всем миром грязное белье эмпириокритицизма! А Володя так прямо помешан на этом.

Так хочется простого дружеского участия и тихих семейных радостей. Но Вам же известна подоплека моего брака!

Фанни, конечно, я не помню, как Вы выглядели на маевке, — столько волнений, выступлений, к тому же тираж “Искры” запаздывал, пришлось решать вопросы на таможне, да и вся “культурная” программа была на мне…

Но я все продумала на 14 июля, где обязательно буду присутствовать. Чтобы мы узнали друг друга, не прибегая к “помощи” товарищей, я заказала на Елисейских Полях (у знакомой модистки, кстати, она из наших) две одинаковые шляпки (для нас двоих) из золотистой соломки с букетиком пармских фиалок над правым (это намек на наше правое дело) ухом. Тебе доставят шляпку в коробке с двойным дном. В тайнике будет лежать письмо от потомков тех, кто брал Бастилию. Если не забудешь его захватить, то мы почитаем это послание на мероприятии.

Только что заметила, что перешла на ТЫ. Ведь ТЫ не обиделась, правда, Фанни? Пойми меня правильно, я очень одинока, и дружба с тобой — соратницей по…

Ах, сюда идут, я слышу его шаги. Он наверняка не одобрит переписки с членом партии СР. Поэтому, дорогая Фанни, до 14 июля никаких писем, а там мы что-нибудь придумаем, чтобы наша переписка осталась в тайне. Навык конспирации все-таки есть, гы.

С надеждой на встречу. Надежда.

Надюша, дорогая!

Уже середина августа, а я все вспоминаю нашу встречу в день взятия Бастилии. Тогда, в праздничной суете, я не успела поблагодарить тебя за чудную шляпку. Кстати, тебе, к твоим удивительным голубым глазам, она идет необычайно. Да и мне “наша” шляпка пошла на пользу — прикрыла толстенные мои очки. Зрение, как говорят врачи, никуда не годится — прогрессирующая близорукость. Да что я все о себе.

Сейчас перечитала твое последнее письмо, и у меня возник ряд вопросов. Но задам только один из них, может быть, самый главный. Мне совершенно ничего не известно о (как ты пишешь) подоплеке твоего брака. Меня тревожит завеса тайны, которая скрывает, может быть, ужасное событие в твоей жизни. Что привело тебя в Шушенское, где, как известно всем товарищам, все и свершилось? Что за детская игра в жену декабриста?

Извини, что мое письмо такое короткое, очень устали глаза.

Напиши все подробно, но постарайся писать более крупным почерком.

Твоя Фанни.

P.S. Кстати, ты обратила внимание, что Володя не пропустил тогда, 14 июля, ни одной юбки, не стесняясь ни тебя, ни товарищей по партии? Ф.

Фанни, родная моя, ты очень расстроила меня сообщением о твоей болезни. Может быть, стоит обратиться к швейцарским эскулапам? В этом месяце взносы поступили в полном объеме, причем на счет в одном женевском банке. Да и врачи там у меня есть знакомые. Столько лет в ссылке даром не прошли, гы. А если хочешь, давай устроим твою поездку в Баден-Баден, на воды. Там всегда хорошо, спокойно и приличное общество. Вопрос с оплатой жилья на курорте не должен тебя волновать — уже два месяца пустует конспиративная квартира.

NB! Если ты решишь воспользоваться партийной квартирой, умоляю, ни при каких обстоятельствах не ставь горшок с кактусом на кухонный подоконник. Кактусу легче не станет — это муляж, а квартира сразу же будет обстреляна нашими боевыми товарищами с чердака противоположного дома.

Теперь по поводу твоего вопроса.

Ни для кого не секрет, что за всеми событиями, причины которых не лежат на поверхности, стоят решения ЦК. Мой случай — не исключение. В один (теперь я уже это точно знаю) грустный день меня вызвали на заседание Центрального Комитета. Обсуждался вопрос Володиного реноме, которое очень страдало от его неуемного женолюбия. Ведь даже в Шушенском, где совершенно не было барышень нашего круга, он прослыл первостатейным бабником, как принято говорить в среде гегемонов. Володя уже тогда олицетворял Дело партии. И его лицо надо было по возможности не потерять. К тому же Володе нужен был кто-то в качестве секретаря. И тогда ЦК единогласно приняло решение о моей отправке в Шушенское. Для того чтобы отвлечь внимание охранного отделения от моего путешествия, мне пришлось взять с собой мамашу, кое-какие продукты, кухонную утварь и подписку “Нивы” за предыдущие шесть лет. Таким образом, наш с Володей брак был заключен отнюдь не на небесах, что естественно для атеистов, а в ЦК, что характерно для членов нашей партии. Любила ли я его в тот момент? Да кого же это интересовало! Я была очень дисциплинированной и подчинилась решению товарищей под угрозой моей ликвидации.

Теперь ты знаешь все об этом. Все главное. Правда, было кое-что еще. Ты знаешь, что мы, коммунисты, по большей части — идеалисты. Вот и у меня была мечта. Мне хотелось не только “сохранить его лицо”, но и шевелюру, весьма поредевшую к тому времени. Я надеялась на нетрадиционную медицину, которая чрезвычайно популярна в тех краях. Увы, все тлен и все иллюзии. Процесс облысения принял какой-то злокачественный характер. И это уничтожило последнюю теплоту, которую, как к товарищу по партии, некоторое время назад испытывал ко мне Володя. Видимо, он тоже рассчитывал на восстановление волосяного покрова, но тщетно. Ни вновь отросших волос, ни теплых отношений. Более того, меня давно преследует мысль, что он ищет предлог, чтобы от меня как-нибудь избавиться. Ты знаешь их методы. Этого позора я не переживу. С другой стороны, партия, конечно, не допустит столь постыдного поступка. Пока их очень заботит репутация. Пока. Но это не помешало моему “благо верному ” (обрати внимание на лукавство, из которого соткано это слово) приставить ко мне свою сестрицу, которая неотступно следует за мной и тут же стучит (ты, конечно, знакома с тюремной азбукой?) в стенку, за которой находится рабочий кабинет вождя мирового пролетариата.

Очень длинное письмо получилось. Простите меня, усталые глазки. Пиши мне, Фанечка.

Твоя очень одинокая Надежда.

Моя одинокая и оскорбленная Надежда!

Извини, что пишу не сразу — читала твое письмо несколько дней. Прогнозы врачей, как оказалось, не шутка. Один глаз почти ничего не видит, поэтому я записалась на стрелковые курсы, организованные нашими товарищами. Все сказали, что у меня должно получиться. Ведь самое сложное в стрельбе — прицелиться, зажмурив один глаз, а мне и жмуриться не надо. Повезло. Ха-ха.

Возвращаясь к твоему письму: Володя — чудовище. Особенно после того, что я узнала вчера. Вечером я участвовала в собрании актива партии СР — обсуждался список сатрапов, которые подлежат уничтожению, а потом и список исполнителей. Ты же знаешь основной постулат нашей партии: “Нет человека — нет проблемы”.

Обратно я возвращалась с Мэри Спиридоновой1*. Она рассказала мне кое-что об адюльтере, который случился у Володи с этой дрянью Инессой2 в Женеве. Я уж не говорю о сумме, в которую обошелся коммунистам этот роман. Ведь мерзавка одевается только у самых известных парижских модельеров. И твой Ульянов, говорят, расстарался. Горе-то какое! Я бы не стала расстраивать тебя этими слухами, если бы не была уверена в твоей полной информированности. Очень надеюсь, что ничего нового из моего письма ты не узнала, ха.

Да, кстати, может быть, столь раннее облысение, которое осенило своим сиянием гениальную голову твоего супруга, — это семейное? Или он съел что-нибудь?

Пиши мне.

Преданная тебе и делу борьбы с классом угнетателей Фанни.

Потомки

Mr. Frank Kaplan

Сэр,

С удовольствием прочитал те несколько писем, которые Вы мне прислали. Только сейчас, когда я смог прочесть обе половины этой удивительной переписки, у меня открылись глаза на обстоятельства тех уже далеких лет и на роль партии эсеров в истории моей семьи и громадной страны на долгие годы.

С нетерпением жду Вашего ответа и продолжения.

С уважением

Nad Krupsky.

Mr. Nad Krupsky

Сэр,

Безмерно благодарен Вам за Вашу благожелательную оценку моего труда. Поверьте, что мной на этой нелегкой стезе двигает не только исторический интерес мирового сообщества к роли партии эсеров, но и чисто личные мотивы. Мне бы хотелось, чтобы после того, как будет опубликована переписка этих несчастных в личной жизни женщин, прояснилась бы истинная роль Фанни Каплан в истории. Это заветная мечта всех членов нашей семьи.

К сожалению, следующие письма, видимо, написаны симпатическими чернилами или молоком, во всяком случае, они представляют собой чистые листы, кроме фразы, написанной рукой Вашей родственницы в верхней части одного из листов: “Внимание, Фанни, переходим на план „Т” …” Связано это, по всей вероятности, с событиями 1906 г., когда после теракта М. Спиридоновой усилились репрессии со стороны полицейского управления и многим активным участникам тех событий пришлось перейти на нелегальное положение.

Поэтому следующие несколько страниц мне придется подвергнуть специальной химической и/или термической обработке, что несколько замедлит мою работу. Но я верю в успех.

С уважением,

Frank Kaplan.

Прабабки

Внимание, Фанни, переходим на план “Т”.

Поэтому пишу молоком, а все из-за сплетницы Мэри Спиридоновой. Не потому, конечно, что сплетница, а потому, что палит как оголтелая в кого ни попадя. И вот теперь ее укатали в Акатуй, а нам мучиться с молочными продуктами. Кстати о молочных продуктах. Они непосредственно относятся к твоему вопросу “Или он съел что-нибудь?” в связи с Володиной лысостью.

Скорее причина в том, чего он не съел. А не съел он то, чего вообще не ели в их семействе. Мария Александровна Ульянова3 — ленивая барынька — давала детям только молоко, что самое простое, и лишила их в детстве всех кисломолочных продуктов. Я уж не говорю о рыбе. Представь, Фанни, ведь они жили на Волге, но ей было лень почистить рыбешку к обеду! И до сих пор все ульяновские “дети” относятся к рыбинам любого рода с такой же ненавистью, с какой они относятся к классу эксплуататоров, — называют “гадами”. Другой раз и не поймешь, о чем они разговаривают: то ли против царя бунтуются, то ли от ухи отказываются. Следует отметить, что наш “старший брат”, ныне покойный идол всей семьи, имел приятную на вид шевелюру. Наверное, потому, что был отдан на воспитание бабке по отцовской линии. Впрочем, никто не знает, как бы он выглядел, доживи до хоть какого-нибудь возраста. Скорее всего, что “диетическое” питание, характерное для этой семейки, непременно и самым прискорбным образом сказалось бы. В общем, это я к тому, что молоко в доме не переводится. Так что наша переписка по плану “Т” не потребует моих дополнительных походов к молочнику.

Верю, что ты окажешься замечательным стрелком. Удачи тебе.

Что касается гадины Инески, я тебе тоже кое-что могу рассказать. Эта дрянь на последний день рождения Володи (22 апреля) прислала ему подарок — совершенно идиотский галстук “в горошек”. Тоже мне “мерило вкуса”. Но ведь и он хорош! Ходит в этом галстуке даже на охоту! И что ты думаешь, этот убогий рисунок (“горошек”) вошел в моду среди не просвещенных еще пролетариев. Некоторые даже наживаются на полном отсутствии вкуса у толпы.

На днях приезжали товарищи из Питера и рассказали о той нездоровой суете, которая возникла вокруг “любимого галстука Ильича” (его уже так называют). Так вот, скупают черные галстуки в лавке похоронных принадлежностей, что в Апраксином дворе, с помощью трафарета масляной краской наносят “горох” и быстро загоняют на Сенном по гривеннику за пару. Образуется сумасшедшая добавочная стоимость. С этим надо бы бороться, да все недосуг.

На днях заходил Макс Горький4 со своим другом Марией Андреевой5. Я всегда напрягаюсь в присутствии этого пролетарского писателя. Никогда не знаю, как к нему обращаться. Скажу “Алексей” — обижается, что не ценю его литературные заслуги, а назову “Максимом” — морщится, думает, забыла, как его зовут на самом деле. Дурацкая ситуация. Мучилась во все время визита несказанно. Пришлось напомнить, что пора бы раскошелиться нашему толстосуму Саввушке Морозову6, тогда они сразу ушли, сославшись на какую-то незначительную причину. А Володя весьма интимно ущипнул меня, как бы от чувств. Видно, деньги потребовались. На баб. Думаешь, у него только Инеска на сердце? Есть же еще и толстуха Землячка7! И всем подарочки рассылает, которые сестрица его, Маняшка, на конспиративные квартиры развозит с приложенными к ним зашифрованными любовными посланиями. Одних расходов на извозчиков от этого тринадцать рублей только в последний месяц вышло.

А меня недавно познакомили с красавцем поляком Феликсом8. Он тоже из наших. Выглядит как мушкетер. И эта бородка клинышком! Восторг! Жаль, что ЦК не рассматривает вопрос о назначении ему супруги. Я бы, пожалуй, согласилась. Гы.

Вот видишь, Фанечка, опять “архидлинное” письмо получилось. Но только ты у меня для душевного общения и есть. Поверь, не с кем словом по дружбе перемолвиться.

Любящая тебя Надежда.

P.S. Не забудь о плане “Т”, когда будешь писать ответ. Н. К.

P.P.S. Напиши что-нибудь о себе, о своем детстве. С кем ты теперь общаешься, что нового? Твоя Н.

Подружка моя дорогая, Наденька! Какое чудное письмо ты мне прислала! Я вообще восхищаюсь твоим литературным стилем и богатством лексики. Куда там Лешке Пешкову! Он ведь, в отличие от нас с тобой, “академий” не кончал. Только в люди все захаживал. Ха!

Про Феликса (если это, конечно, Дзержинский) у нас тоже разное болтают. Не так все просто. Ты же понимаешь, что он со своими внешними данными, очевидно, пользуется определенным успехом у дам-с. Если даже твой Володя (мелкий и довольно лысый) — в этом деле мастак. Вообще, как говорила моя (еще по гимназии) подружка Лилечка Сухомлинская9, “все мальчишки дураки и дерутся”. Как она была права! И сами дерутся, и нас, девушек, к этому делу пытаются (и не без успеха) приспосабливать.

Мы же — пылкие, увлекающиеся, романтичные. И чем лучшее образование получаем, тем проще нас увлечь, потому как воображение развито непомерно. Именно поэтому так велик процентный состав лиц женского пола в боевых партийных рядах. А ведь нам могли найти более приятное для нас применение, чем разгребание политических завалов. (Да хоть журфиксы устраивать для женщин-работниц в Иваново-Вознесенске!!!) Обидно это, правда, Наденька? Ведь на сегодняшний день сложилась просто пиковая ситуация! Как только намечается дело поопасней, так кого-нибудь из девушек посылают, дескать, полицейский увидит этакое эфирное создание, сомлеет и ничего худого не заподозрит. И что же? Скоро дойдет до того, что как увидят существо в юбке, сразу упекут в каталажку!

Как я уважаю суфражисток! Вот настоящие борцы за права женщин. Жаль, что в России почти нет последовательниц этого мощного международного движения. Я бы к ним записалась. А так — только на курсы стрелков хожу. Но в группу снайперов, которая окружена завесами политического тумана и где прошла обучение известная тебе Мэри, не берут из-за дефектов зрения.

По поводу моих ближайших планов. Их питают надежды. И вот какие. К тому времени, когда будет исчерпан последний утвержденный список “сатрапов”, мало кто из опытных стрелков — членов моей партии останется на свободе, а наше молодое пополнение не в курсе моих глазных проблем. (И, как ты понимаешь, я не собираюсь о них оповещать.) Вот тогда я и попаду в группу снайперов. В смысле, пройду углубленный курс изучения стрельбы по движущимся мишеням.

Пока же, в связи с последними событиями, я почти ни с кем напрямую не общаюсь. Сижу дома, а читаю только корректуры листовок (это я могу делать и с закрытыми глазами), которые мне привозят два раза в неделю вместе с продуктами питания. Все оставляют под дверью на коврике.

Вот видишь, вроде удалось замедлить “глазные неприятности”, и я смогла написать довольно длинное письмо, на которое жду твоего ответа, дорогая моя подружка.

Твоя Фанни.

Фанюшка, радость моя! Как я счастлива, что стало получше с нашими глазками. Но ты все-таки должна съездить в Баден-Баден для закрепления успеха. Условия пребывания прежние.

Фанюшка, ты не ответила на мой вопрос о детских историях. Что это, тайна? От меня? Напиши мне, пожалуйста, хоть о чем-нибудь из того времени. Ну, к примеру, какое у тебя прозвище было в гимназии? Меня-то по-простому звали — Крупа.

Да, чуть не забыла. Ты упомянула Лилечку Сухомлинскую. Не она ли пару лет назад с успехом дебютировала в подтанцовке у Э. Карузо10 на его концертах неаполитанской народной песни? Я была на одном из них, и меня поразило ее лицо простой русской интеллигентки.

Хочу поведать тебе еще об одном ужасе своей теперешней жизни. Будучи проездом в Вене, мы с Володей посетили лекцию этого модного сейчас в Европе Зиги Фрейда11. Ты, конечно, наслышана о направлении его работ и легко можешь понять патологический интерес к этой теме со стороны Володи. Но мало того, что мы просидели три часа в душном от набившегося народа зале! Мало того, что Володя весь извертелся и меня защипал (это он привлекал мое внимание к интересным с его точки зрения моментам)! Так он еще решил остаться на практикум “Как добиться популярности”. И что ты думаешь! Из всего этого семинара Володя воспринял только самую поверхностную часть — как ходить, говорить и одеваться, чтобы быть замеченным публикой! И тут началось.

Придя домой, он сразу связался с производителями зеркал. Через два дня зеркало (поверь мне, гигантских размеров) было доставлено и установлено в гостиной, которую заняло почти всю. Пришлось даже хозяйскую мебель частично вынести на лестницу. Ну да самое неприятное было еще впереди! Целую неделю Володя вертелся перед этим зерцалом в разных туалетах, принимая, на мой взгляд, совершенно развратные позы, как одалиска. Больше всего он себе понравился в жилетке, с засунутыми в проймы большими пальцами. Видок, доложу я тебе, действительно запоминающийся. Но и это еще не все. Уже отработав мелкую какую-то походочку и оставив наконец-то в покое зеркало, он принялся мучить мой слух. Теперь он на людях КАРТАВИТ!!!

Тут уж, воленс-ноленс, его никто не забудет. И никогда. В общем, “все мальчишки — дураки”.

Срочно заканчиваю письмо. Маняшка12 не дремлет.

Целую Крепко (ЦК). Твоя Крупа.

Ты моя Крупиночка! Ничего, что я тебя так называю? Конечно, у меня нет от тебя тайн. Тем более из моего счастливого детства. Просто я, наверное, старею, да и молоко сыграло свою роковую роль. Ты же понимаешь сложности “молочной” технологии. Написала несколько строчек, и уже начала не видно. А сделаешь небольшой творческий перерыв для приема пищи — все и забыто.

Ну что сказать тебе о моем детстве. Мне приятно вспоминать то время, нашу виллу на берегу Вислы, моих подруг по гимназии. А прозвище у меня было, по-моему, очень милое — Фантик.

Лилечка Сухомлинская — та самая. Только теперь она не работает с Карузо. Цели творческие для нее важнее успеха у мужчин. Как только Энрико стал проявлять к ней интерес самого интимного свойства, она переехала в Париж и там теперь имеет успех на сцене Мулен-Руж.

Описание метаморфоз, которые случились с Володей, достойны пера великого литератора. Все эти его экзерсисы с переодеваниями перед зеркалом! Жилетка! Он бы еще в нижнем белье покрасовался.

Кстати, пока молоко не обсохло (ха-ха!) и виден влажный контур предыдущих строк, хочу рассказать тебе об одном эпизоде, имевшем место давным-давно в нашей Первой Варшавской Женской Гимназии. Я тогда училась в 5-м классе. Родители мои отъехали в длительный круиз, а меня определили к нашим пансионеркам. Как-то вечером, когда девочки готовились ко сну, в дортуар вошла наша Мадам. Обнаружив некрасиво сморщившиеся и сползшие чуть не до колен чулки у нескольких девочек, она сказала: “Медам, запомните на всю жизнь — лучше уж совсем голой, чем в таком, с позволения сказать, „неглиже””. После этого весь наш дортуар соревновался на скорость раздевания. Победительницей всегда бывала известная тебе Лилечка. Ее потому и в подтанцовку вне конкурса взяли.

Может быть, В. И. действительно сводить к психиатру? Да хоть к тому же Фрейду? Правда, думаю, он не согласится.

Сейчас читала кое-какую революционную литературу и подумала, что, возможно, “наша лысина” связана с чересчур бурной деятельностью на политическом фронте. На всякий случай выписала из Германии портрет экономиста Карлуши Маркса13. На предмет изучения волосяного покрова у типичного коммуниста. Ведь Володя, как я поняла, хочет завоевать положение лидера.

Придется на этом закончить письмо — пора идти на занятия по стрельбе. Нелегальное положение никто не отменял, но пропуск занятий на курсах карается немедленным отчислением. Так что побежала.

ЦК, твой Фантик.

Дорогой мой Фантик! Целый месяц не было оказии с твоим долгожданным письмом. Но все благополучно завершилось. Очень рада за тебя, за твой неунывающий характер и за твою подругу Лилечку. Ведь Мулен-Руж известен всей просвещенной Европе!

А Володя отчебучил еще кое-что! Заказал по собственному эскизу меховую шапку (из заячьего меха!) в лондонской фирме “Leather & Fur”. Они такого фасончика еще не видели — треух — неделю требовали уточнений. Он мне ничего не говорит, но, видно, мы скоро в Россию заедем. Может, удастся встретиться! Очень на это рассчитываю.

Расскажи мне в подробностях о твоих успехах на стрелковом фронте. Меня они чрезвычайно интересуют как показатель возвращающегося к тебе здоровья!

Пишу урывками, так как совершенно отсутствуют элементарные условия. После того как в гостиной воцарилось известное тебе зеркало, на лестницу, конечно, в первую очередь было выставлено мое любимое бюро красного дерева работы мастера Гоши-Альфонса Жакоба14.

Фантик, дорогой мой, после всех этих поистине циклопических трат, которые легко себе позволил Володя, мы сидим в режиме жесткой экономии. Во всяком случае, я. Поверишь ли, за последний год ни одной тряпочки не позволил мне приобрести. Скряга! Это он на Инеску денег не считает. Только бы для дальнейшей революционной деятельности он не придумал мне внешний облик “бедная овечка”. А все к тому идет. Чулки мне уже и сейчас Маняшка покупает самые дешевые. А я так люблю хорошее белье! Пожалуй, пойду немного поплачу. Хоть в ванной комнате можно побыть одной довольно долго, не вызывая подозрений у членов семьи.

До свидания, мой Фантик. Надеюсь на встречу.

ЦК. Крупа.

Крупиночка моя, постарайся не “рассыпаться” от всех этих печальных обстоятельств! Я всегда думаю о тебе и очень сочувствую. Чем жить при таком человеке, уж лучше в железы и в каторгу! От Мэри письмо пришло — очень оптимистичное. Она вообще удивительный человек — совершенно не подвержена капитулянтским настроениям.

А вот я сейчас постараюсь тебя рассмешить. Кто бы, ты думала, притащился на последнее заседание нашего актива? Ни за что не угадаешь! Известный всем — и “нашим”, и “вашим” — Коба15!!! Теперь он хочет стать членом партии СР. А еще в прошлом месяце вроде как с кадетами дружбу водил. Не пытался ли он проникнуть и в ваши стройные ряды? Вот уж ни принципов, ни ума! Но готовит свое внедрение самым тщательным образом. Пришел к нам с хорошим рекомендательным письмом, подписанным Спиридоновой (там, в Акатуе), знал пароль. Откуда бы? Сказал, что полностью разделяет наше мировоззрение, и основной постулат, сказал, необычайно ему близок. Никто, конечно, ему ни на грош не поверил, но и выгнать не решились. Попросил называть его Фикусом и предложил план ограбления банка в Тифлисе. Прямо уголовник какой-то. И при чем тут Тифлис? Как говорится, “где Кура, где твой дом”. Я понимаю, если бы о Центральном черноземном районе шла речь или, к примеру, о питерском “Обществе взаимнаго кредита” (такое название глубокомысленное!), так нет же, в Тифлис его потянуло, на родину. Мы его всерьез не приняли, но решили оставить — уж больно занятный.

Ну что, развеселилась, Надюша?

А если по делу, то бойся этого человека (Кобу-Фикуса), он предаст всех при первой возможности.

Опять пора бежать на тренировку, а об успехах в стрельбе расскажу в следующем письме. Сегодня у меня очередной экзамен — “обездвижение объекта”.

Будь здорова и счастлива.

Твой боевой Фантик.

Дорогие мои, спешу сообщить долгожданное известие: погода наконец-то установилась. Поэтому приезжайте обязательно и в полном составе. Все правое крыло дома будет в вашем распоряжении.

Наши ходят в лес по грибы и ягоды. А рыбалка в этом году просто сказочная. Ко дню вашего приезда обязуемся отловить: двух налимов, 1 щуку, 12 фунтов карасей, обязательно 1 голавля и все, что пошлет рыбацкая фортуна.

С собой, если не трудно, пожалуйста, привезите “Биографию Спинозы” издательства Павленкова16 и побольше мягких французских булок, а то мы здесь совсем “вдали от шума городского” и связанных с ним радостей.

Ждем-ждем-ждем. Катя17.

Катя? Чем обязана? Какая рыбалка и что еще за булки? Как понимать?

Если бы не знакомый почерк и “упаковка” письма, то и отвечать бы не стала.

А так достаю из пакета очередной футлярчик с очередным пенсне (у меня их уже столько, что впору лавку открывать), под бархаткой на дне лежит послание, но от вас, Катя!

Объяснитесь. Ф. К.

Прости меня, озадаченный Фантик, прости меня, старую дуру. Пе-ре-пу-та-ла!!!! Послала тебе заказ на оборудование для подпольной типографии. Представляю, что подумают товарищи, получив письмо, подписанное “ЦК. Крупа”. Ужас. Лишь бы В. И. ничего не узнал. Ну да вряд ли это произойдет — ведь вся (!!!) переписка — на мне. Работы прорва. А тут еще съезды разного калибра один за другим проходили, чуть не каждый месяц. Большевики от этого в такой эйфории пребывали, что другой раз в перерывах между заседаниями, охваченные революционным энтузиазмом, учились стрелять. Как ты, мой Фантик.

Давно не сообщала тебе наши партийные новости и связанные с ними очередные тяготы моей “семейной жизни”.

Сейчас ясно уже окончательно, что В. И. определенно разорвал все отношения с мэтром. Я имею в виду Георгия Валентиновича18. Ты поняла, о ком я? Из-за их ссоры я уже второй месяц подряд читаю Володе вслух по-немецки Марксов “Капитал”. А он держит перед собой перевод, выполненный Георгием Валентиновичем, и пытается подловить на неточностях. Ну нет их. И сил моих тоже нет. Совсем осипла от этой декламации.

В. Засулич19 просто мечется между ними (В. И. и Г. В.). Она ведь Плеханова мало сказать что обожает, она его иначе как титаном и Прометеем20 не называет. А В. И., завидуя славе Георгия Валентиновича как записного остроумца, тоже острить пытается. Говорит, если он Прометей, то я — брандмайор.

Верка Засулич повадилась, как она выражается, на огонек забегать. Каждый день. Скоро, пожалуй, уж и свет не будем по вечерам зажигать. Двойная польза — и Верка не появится, и “Капитал”, будь он неладен, недочитанным останется. Впрочем, Верка еще туда-сюда, В. И. к ней не проявляет особого интереса, но “без дела” не сидит — модистки, танцовщицы, гувернантки и другие представительницы эксплуатируемого класса. Вроде бы классовый подход. Но смысл один — лишь бы поразвлечься!

А я до того заработалась, что пришла вот в Мюнхенскую пинакотеку, обозреваю дюреровский шедевр — “Оплакивание Христа” (по-моему, они только из-за Дюрера21 и музей-то свой затеяли), а думаю о катастрофическом положении угнетенных в 16-м веке.

Но не было счастья, так несчастье помогло. На той неделе вдруг приехали все (все-все-все!!!) Ульяновы. Что в доме творится, не рассказать! Стульев уж и тех не хватает. А гомон, суета! Работать невозможно совершенно. Тут Володя в первый раз совершил поступок, который я абсолютно одобрила. Пошел в магазин и купил два хороших кожаных рюкзака и две пары альпийских ботинок (все-таки обновка!). И завтра отправляемся с ним, примерно на месяц, путешествовать в Альпы, как “калики перехожие”. Шоколада там, говорят, пропасть. Постараюсь прислать тебе несколько фунтов этого чудного продукта. Обожаю его. Эх, вот бы у меня была шоколадная мануфактура, а так одни прокламации…

Надеюсь, что “святое” семейство во главе с Марией Александровной к нашему приезду насытится европейской кухней и вернется восвояси.

В связи с вновь утвержденными планами придется на некоторое время прервать выпуск газет, отложить пару съездов и, увы, чтение ответа от моего любимого Фантика.

ЦККК. Крупа.

Потомки

Mr. Nad Krupsky

London, UK

Сэр,

На днях буду в Лондоне. Необходимо посетить библиотеку Британского музея в связи с “нашей перепиской”. Хорошо бы уточнить кое-что. Привезу Вам очередную “порцию” писем и очень рассчитываю на встречу.

С нетерпением жду ответа.

С уважением,

Frank Kaplan,

Washington D.C.

USA.

Mr. F. Kaplan

Washington D.C.

USA.

Дорогой друг, безмерно счастлив возможности нашей скорой встречи, и жутко хочется почитать дальше.

Кстати, почему бы нам не перейти на “мыло” (это я про e-mail, у нас ЭТО так называют)?

Вы, конечно, в библиотеке займете место где-нибудь рядом с “ленинским столиком”? Я буду поблизости. Уверен, что узнаю вас.

На всякий случай мой e-mail: krupa@bedolaga.com

В нетерпеливом ожидании,

ваш Нэд.

krupa@bedolaga.com Нэд, прилетаю завтра, буду в библиотеке сразу после ленча.

Ура, “мыло”!!!!!

Фрэнк.

P.S. Насмешил меня твой адрес, и вот почему —

мой адрес: fantic@bedolaga.com

Фр.

krupa@bedolaga.com Дружище, замечательно, что наша встреча состоялась. Я теперь думаю, что дружба (а она, бесспорно, у нас с тобой сложится) — понятие генетическое. У нас так много общего, даже в пристрастиях гастрономических и алкогольных (!!!).

Рад, что восстановленная часть переписки доставила тебе удовольствие во время ее прочтения. Поверь, что я наслаждался приятностью стиля этих писем во время работы над ними. Прощай, 20-й век! Кто же теперь так пишет! Разве что ты да я. Гы, как писала твоя прабабка.

Твой Фрэнк.

fantic@bedolaga.com Какие дни мы провели! Незабываемые впечатления и от тебя, и от этих пронизанных здоровым чувством юмора писем. Умоляю, только не прерывай начатое. Я знаю, что это тяжело. Но обещаю, что при первой же возможности возьму полнометражный отпуск, приеду к тебе и подключусь к Великому Деланию. А пока жжжду продолжения (переписки и общения).

Нэд.

Прабабки

Крупочка, моя дорогая! Буду писать это письмо постепенно, а отправлю так, чтобы ты получила его к возвращению из Альпийского твоего анабазиса. Надеюсь, с гор вы будете спускаться не по-суворовски. Шучу. Ха-ха.

Наконец-то пришел давно заказанный портрет Карла Маркса. Удивительно устроена природа — и умище, и бородища. Я уж не говорю о шевелюре. Это прямо перебор какой-то. Или парик?

Два дня назад приезжали бакинские товарищи. Много о тебе говорили, а не сплетничали, как можно было бы ожидать от партийцев в период раскола. Привезли мне в подарок маленькую черепашку. Я назвала ее в честь тебя — Дюша (от НаДюша). Теперь она скрашивает мое вынужденное затворничество. Замечательное создание природы — свободолюбивое и неприхотливое. Когда давеча кончилась любимая ею капуста, Дюшка стала есть черновики листовок! Интуитивный конспиратор! А через несколько часов после уничтожения черновиков — представь себе мое удивление — Дюшка снесла яичко. Вот что значит животворящая сила революционной мысли!

Подружка моя далекая (но близкая), грустно, что я не жду ежеминутно твоего послания, но зато впервые за время нашей переписки у меня есть возможность писать тебе не наспех. Я нахожу некоторое мазохистское удовольствие в ежедневном добавлении всего нескольких строк. Только нескольких…

Давно не писала тебе о наших “стрелецких” тренировках (не нравится мне эта ассоциация). Так вот тот давешний экзамен по “обездвижению” объекта я не сдала. Все-таки зрение хоть и стабилизировалось, но на плохом уровне. У меня получается только стрельба “на поражение”. Беда просто. Но появилась возможность дополнительно тренироваться. Наше “Общество любителей меткой стрельбы” — так официально зарегистрирована партия СР — арендовало под тир двор завода Михельсона22. Не весь двор, конечно, а участок рядом с кузнечным цехом. Оттуда все время раздается такой грохот, что наши “пострелы” чувствуют себя в полной безопасности. Да и тайный лаз на территорию завода находится рядом с кузницей, очень удобно. Другой раз прогуливаешься по вечерней Москве, и вдруг потянет пострелять. А тут все под боком.

Как-то, возвращаясь под вечер домой, заметила в подворотне странную фигуру. Не шпик — этих я всех в лицо знаю, милейшие люди, иногда даже помогут по лестнице подняться, если очень темно или поклажа тяжелая — ну, ты понимаешь — прокламации, запасные обоймы… В общем, совершенный незнакомец. Иду спокойно, расслабилась, только палец на курок положила… и вдруг слышу, что он напевает тихонечко так (что бы ты думала?) — “Вихри враждебные…”!!! Каково? Не буду тебя мучить, это был Феликс. Ну, поднялись вместе, впускаю его в квартиру, а он только переступил порог, быстро по-польски забормотал: “Фанни, дорогая, мы, поляки, должны быть вместе в эти тяжелые для нашей родины дни…” Я на чистой русской мове объяснила ему, что я не полячка, а варшавянка. И не просто варшавянка, а Варшавянка. “Так это были вы?” — Феликс пал к моим ногам (со страшным грохотом). Может быть, ты этого не знаешь, Крупиночка, но ведь именно мне посвятил последнюю редакцию гимна русских и польских коммунистов один человек. С ним у меня был длинный и безнадежный роман. После чего в мужчинах я навсегда разочаровалась. О чем недвусмысленно и заявила Феликсу. Он сник и покинул меня, затаив что-то жуткое. Во всяком случае, уходя, он прошипел: “Это ужж слишшшшком”. Ничем хорошим это, конечно, не кончится, ну да сказано.

Как быстро летит время! Вчера получила “шоколадную” посылку. Значит, уже можно отправлять тебе мою депешу. Шоколад волшебно вкусный. Спасибо. Дюшке тоже понравился. Она шлет привет, а я тебя ЦК.

Одинокий Фантик.

Всего два дня, дорогой Фантик, прошло после нашего возвращения, а я уже получила твое письмо. Замечательно точный расчет!

Путешествие наше, конечно, было неоправданно длинным, все-таки физические нагрузки нам с В. И. совершенно непривычны. Но было много радостей от чистейшего горного воздуха, дивных пейзажей и общения со швейцарскими трудящимися. Здесь в каждой деревушке (и почти на каждой горной тропе) большое внимание уделяется “ублажению” туристов. Все это тепло и ярко. По вечерам к нашему костру часто подходили поговорить местные пастухи со своими стадами, жарили “лишних” барашков. Полезно и вкусно! В. И. произвел на трудящихся альпийских лугов сильное впечатление, потому что все время (и в пути, и на биваке) был в “том самом” галстуке. Видимо, это как раз и послужило причиной неожиданного и милого подарка. Нам был вручен местный лубок с самым популярным здесь сюжетом “Встреча с кретином в Альпах”. Здесь в Альпах все хорошо, кроме минерального состава воды (йода не хватает), что приводит к большому количеству врожденных и благоприобретенных заболеваний щитовидной железы. Но и здоровые тоже попадаются. А все-таки мы там провели почти месяц. Как бы не заболеть.

Володя очень торопился вернуться к своему дню рождения. Но из-за сильного тумана в горах завершающая стадия нашего путешествия несколько замедлилась. Мы прибыли на место только 26-го. Володя расстроился, но дома его ждали два приятных события.

1. Семейство в полном составе успело съехать, оставив гневное моралите мамаши на тему “Патологическое неуважение к матери как проявление детской болезни левизны в постпубертатном возрасте”.

2. Новый “гороховый” галстук.

Второй пункт даже не хочу комментировать.

Нет, не могу молчать. Опять, опять эта Инеска! К галстуку она пришпилила листочек, на котором, не утруждая себя принятыми в нашей среде методами шифровки, открытым текстом написала: “Продолжение следует”. Похоже, она теперь на каждый день рождения будет присылать по (так полюбившемуся В. И.) предмету туалета. С другой стороны, предыдущий — совершенно износился, до дыр, и держался последнее время на ниточке. А Володя мне не то что заштопать, а дотронуться до него не давал. Получив новый экземпляр, В. И., конечно, сразу же его нацепил и пошел спать. Ах, как грустно, Фантик, как грустно. Ну что, скажи, он в ней нашел, в этой кокетке? Подумаешь, имя! Так ведь всем известно, что она обычная Лизавета. Мое имя ему категорически не нравится, говорит, простецкое, без полета. А я как-то встречалась с коммунистами из Чикаго, представилась как Надя. Знаешь, что они мне сказали? “Ах, — говорят, — Надья, какое красивое африканское имя”. Так-то.

Фантик мой родной, как все интересно про Феликса! Почти повесть Белкина23.

Очень хочется узнать подробности твоего романа с автором слов к “Варшавянке”. Если, конечно, все поросло быльем и не доставит тебе страданий.

За сим кончаю. ЦКККККККК. Крупа.

P.S. Дюшке передай привет и поцелуй в носик (если получится). Кр.

P.P.S. Фантик, может, тебе тоже пора отдохнуть?

Баден-Баден не отменяется. Н.

Потомки

krupa@bedolaga.com Нэд, друг мой, посылаю тебе очередную порцию чудеснейших писем. Славные тетки были наши прабабки. Я восхищен. Открываются совершенно новые горизонты.

Твой Фрэнк.

fantic@bedolaga.com Милый мой Фрэнк, для моих восторгов нет достойных слов. Как ты думаешь, так все и было или это, скорее, результат творческого осмысления? Кстати по поводу имен. В нашей семье с этим большие проблемы. Всех мальчиков называют так же, как и меня, — Нэд, а девочек — “африканским” именем “Надья”. А как с этим у вас? Нэд.

krupa@bedolaga.com У нас тоже проблемы. Пожалуй, и посложнее. Все имена, присваиваемые народившимся “капланчикам” (независимо от пола), должны начинаться на “Ф”. Поэтому — Фрэнки, Фрэдди, Фитцджеральды, Фридрихи и, конечно, Фанни. Есть даже один Ференц. Твой навсегда очередной Фрэнк.

Прабабки

Ах, Надья-Надьюша, какую замечательную историю ты мне рассказала про ваше альпийское путешествие!

Чем я могу ответить? Разве что посвятить тебя в подробности моего романа с автором слов “Варшавянки”?

Так ведь это был Глебушка Кржижановский24, всем известный прожектер. Ты его, конечно, знаешь. И потому, что он агент твоей “Искры”, и потому, что мужик… как все. Сначала всё, а потом — ни то ни сё. В первой главе романа — текст известного гимна, а в последующих — “ты меня устраиваешь как женщина, но не устраиваешь как коммунист”. Я этого словесного пассажа до сих пор не понимаю. Но, услышав его, ощутила себя совершенно раздавленной и долго потом зализывала раны душевные. Неужели, думала я, мое политическое кредо так далеко от совершенства? Так я и оказалась в партии СР. Вот, собственно, и вся история.

Третьего дня получила письмо от своей приятельницы с приглашением пожить у нее на даче. Ты не поверишь, Надьюша, но когда я прочла его в первый раз, решила, что это ты опять прислала мне заказ на типографское оборудование. Тем более, что ее тоже Катей25 (не псевдоним!!!) зовут. Подумаю, но, скорее всего, приглашение приму. К тому же Дюше нужен свежий воздух и “подножный корм”. По-моему, ей нравятся листья одуванчиков, которые уже появились.

В Баден-Баден из-за той же Дюши все равно поехать не смогу — на кого животину оставлю?

А, чем черт не шутит! Поеду отдохну, махну рукой на революционную деятельность. Надо и о здоровье подумать.

Инеска — змея бесспорная.

ЦК тебя. Твой решительный Фантик.

Усталый мой Фантик, обязательно поезжай к Кате (вот удивительное совпадение!) — вам с Дюшкой свежий воздух только на пользу. А то от бесконечной “нелегалки” можно и до анемии дойти.

А Глебушка-то Кржижановский! Не ожидала! Пожалуй, не будет он у меня больше “Искру” развозить. Пусть что хочет делает, хоть электричеством своим дурацким занимается.

Только сейчас заметила, что чернилами пишу. Ну его, это молоко. Надоело. Я его вообще видеть не могу. К тому же мы срочно уезжаем в Лондон — пакуем нелегальную литературу, фальшивые паспорта и все такое. В доме полнейший кавардак. Маняша все время чуть ли не через плечо заглядывает. Допишу позже.

...............................................................................................................

Вот мы и в Лондоне. Очень плохо с языком. Ведь мы с В. И. изучали английский только по самоучителю — нас никто не понимает. Поместили объявление о супружеской паре, желающей научиться говорить в обмен на уроки русского языка. Откликнулись три человека — из издательства, рабочий и еще кто-то без четкого социального положения. Я уж думала, В. И. из классовых соображений клюнет на рабочего. Но ума хватило нанять издательского клерка. Все шло хорошо целый месяц, как вдруг заявилась баба. Сказала — по объявлению. Мы ей объяснили, что поздно и занятия идут полным ходом. А она, представь себе, дорогой Фантик, сказала, что ей просто интересно пообщаться с русскими и у нее друзья в Сестрорецке (ты знаешь, это под Питером, недалеко от финской границы). После чего Володя пригласил ее на прогулку (без меня, конечно). Вернувшись после довольно долгого отсутствия, он сказал, что:

1. Мисс Матильда Харрингтон26 совершенно обворожительна (это живой-то мне сказать, совершенно обезумел!).

2. Они дошли до Гайд-парка, где выступили на каком-то митинге и имели успех (вряд ли В. И. был понят слушателями, но там, в Гайд-парке, это никого не волнует).

3. Мата Хари (она просила себя так называть) передала ему некое секретное послание для ее сестрорецких друзей (интересно, кто она такая, — хватка уж больно специфическая).

4. Все-таки скоро мы поедем в Россию (ох, не зря он треух заячий заказывал!).

Только каких-то таинственных посланий мне и не хватает. Про нас в среде верных плехановцев и так ходят слухи, что мы немецкие шпионы. Недостает нам только славы агентов разведки английской!!! Гы.

Но есть и приятная сторона во всем этом: раз в Россию, значит, мы с тобой сможем встретиться.

Жду этого момента, очень жду.

Надеюсь, что ты уже отдыхаешь. Я права?

Я тебя очень ЦК. Твоя Крупа.

Ура-ура-ура — долой молоко!!! Да, да, да!!! Уехала, уехала, уехала!!!

Домик у Катерины маленький, но удивительной формы. Это традиционное альпийское шале. В “волоколамских” широтах такие не встречаются. Я даже вспомнила картинку из детской книжки. Там был нарисован горный перевал. На вершине или рядом с ней — шале. А в центре — сенбернар с привязанным к ошейнику коньячным бочоночком. Из сугроба около собаки торчала человеческая голова с жадно открытым ртом. Под картинкой — подпись: “В альпийских горах собаки породы сенбернар спасают погребенных под снегом путников”.

Короче говоря, домик — сказка. Весь из некрашеного дерева, с громадной застекленной верандой (Катюша — художница, и это не просто остекление, а настоящие витражи), где мы пьем чай с тульскими пряниками и удовольствием. Собралась дивная компания, очень далекая от политики. Это до чрезвычайности приятно.

Погода ублаготворяющая. Весь день стараюсь проводить на улице. Ходим на прогулки в лес, на речку, а иногда просто сидим в саду под яблонями. Тут все так мирно, что партийные хлопоты отошли куда-то за горизонт.

Правда, перед отъездом сдавала экстерном экзамены по стрельбе — на скорострельность и “кучность” попадания. Ты можешь гордиться мной, Крупиночка, твой Фантик не подвел и получил высший балл по обеим дисциплинам. Так что, можно сказать, отъехала на вполне заслуженный отдых. Ха-ха.

В самые жаркие дни, когда лень отправляться на дальние прогулки, валяюсь в гамаке и наблюдаю за Дюшкой, которая вызывает живой интерес у немногочисленных обитателей дачи и всех соседских детей.

Такое благорастворение в воздухе, что, как-то сидя в шезлонге около громадного куста хрена и сплетая венок из Дюшкиных одуванчиков, даже начала сочинять стихи. Давно со мной этого не было, пожалуй, с гимназических времен. А тут сложилась настоящая поэтическая строка. Ни с кем не могу ею поделиться, только с тобой:

…Под сенью хрена молодого…

Чем больше я об этой строке думаю, тем больше смыслов в ней открывается. Наверное, это и называется высокой поэзией. Но не в названии суть.

Будь очень осторожна с Матой Хари — у нас здесь про нее говорят, что она таки шпионка. Не знаю, можно ли доверять этой информации, но поберечься стоит, хотя бы тебе — В. И., конечно, озабочен совсем другими проблемами. Ему бы только юбка, а там хоть трава не расти.

Как я радуюсь твоему будущему приезду, ты даже не представляешь. Ан нет, как раз ты-то и представляешь, родная моя Крупиночка.

Это грядущее прекрасное событие и общая размягченность организма прискорбным образом, я это остро чувствую, отражаются на длине моего письма. Катя уговаривает меня побыть здесь до конца лета. Все зависит от погоды. Может быть.

ЦЦКК. Твой размякший от отдыха Фантик.

Фантик мой, наконец-то ты отдыхаешь — ни стрельбы, ни прокламаций. Только заботы о Дюшке, но я знаю, что тебе это в радость.

Пишу тебе очень короткое письмо. Нет, пожалуй, это будет письмецо.

В Лондоне провели сейчас несколько съездов, и после каждого пришлось писать стенограммы. А память-то девичья (гы!), могу и подзабыть кое-что. Ну да товарищи мне спуску не дают. Каждый потом приходит, читает мои записи и делает заявление: “Я, конечно, это говорил, но хотел на самом деле сказать совсем другое”. Впрочем, что с мужиков взять, интриганы! А я совсем умаялась от этой бесконечной писанины.

Из соображений конспирации мы едем в Россию отдельно (это по версии В. И., но я не очень-то в это верю, наверняка очередное увлечение). В. И. выезжает в октябре, а я в ноябре. Мы будем в Питере или около него. Так что придумай какую-нибудь архиважную причину для визита в столицу, мой изобретательный Фантик! Не хочу утомлять тебя длинным посланием. Отдыхай, родная.

ЦК и еще раз ЦК. Верная Крупа.

Потомки

krupa@bedolaga.com Нэд, друг мой заокеанский (гы-гы), вот и еще “кусок” готов. Судя по всему, они хорошо отдохнули и теперь собираются встречаться. Это радует. А как твои творческие планы по поводу возможного отдыха у нас, в округе Колумбия?

Твой Фрэнк.

fantic@bedolaga.com Фрэнки, милый, в очередной раз потрясен твоим трудом и божественным материалом. Приеду в середине августа на помощь и отдохнуть. Дождешься ли меня?

Нэд.

krupa@bedolaga.com Ask!!!!

Твой Фрэнк.

krupa@bedolaga.com Нэд, ты не поверишь, но я сделал открытие. В полном смысле.

Не помню, говорил ли я тебе, что Фанни хранила все письма от Н. К. в картонной коробке из-под шоколада. Возможно, она осталась от “шоколадной посылки”, спущенной с гор. Так вот, вчера мне пришла здравая мысль слегка подремонтировать коробчонку — поистрепалась от времени. Я дотронулся до крышки (она расслоилась и внушала определенные опасения в смысле целостности), и вдруг из нее выпал листок папиросной бумаги. Вверху почерком Фанни написано: “Судя по способу передачи, это сверхсекретная информация — перед прочтением съесть. Ха!”

Ниже этой фразы к листу приклеено несколько пронумерованных узких бумажных полосок со следами растаявшего почти сто лет тому назад шоколада и неясными разводами, напоминающими “молочные” листы, которых, как ты помнишь, было уже множество. В конце еще несколько строк, приписанных моей прабабкой. То, что смог прочесть после термообработки, я отсканировал и отсылаю сейчас тебе в “пришпиленном” файле. Думаю, что письмо это было послано во время похода в горную страну, а события, описанные в нем, произошли накануне похода. Напиши, что ты обо всем этом думаешь. Главное — имеем ли мы право включать это письмо в публикацию, или это будет знаком неуважения к памяти наших предков.

Твой Фрэнк.

“Пришпиленный” файл

Судя по способу передачи, это сверхсекретная информация — перед прочтением съесть. Ха!

1. Фаннюшка, раз ты читаешь это письмо, значит, поняла способ упаковки. Ты у меня умница. А я так уже однажды поступала, когда мне надо было передать сообщение нашему арестованному товарищу.

2. Фантик, умоляю, никому ни слова. Письмо это ты, конечно, не выкинешь, но храни его особо. Я хочу тебе исповедаться. Грешна.

3. Недавно у нас был гость из Питера — это известный тебе Гапон27. Мне он показался человеком нервным и не умеющим педантично исполнять задуманное. Но не в нем дело.

4. Когда он ушел, появился другой визитер — один из руководителей восстания на броненосце “Потемкин”, матрос Матьюшенко28. После того как броненосец прибыл в Констанцу, экипаж был отпущен на берег и многие члены его предприняли небольшой вояж по европейским странам.

5. В конце концов матрос М. добрался и до нас. Приехать в центр Европы и не посетить В. И. считается моветоном. М. привез с собой чудом сохранившуюся у него бутылку настоящей украинской горилки “З перчиком”, и пришлось срочно соображать дополнительный ужин.

6. По этому поводу я заказала нашей кухарке (это, как ты знаешь, моя матушка) быстрое (видно было, что мужикам не терпится) и простое в изготовлении блюдо — вермишель с сыром пармезан.

7. Наконец-то все сели за стол. И тут разразился скандал. Матьюшенко треснул крепким кулаком по столу, так что тарелки севрского фарфора подпрыгнули два раза, и сказал, окинув угрюмым взглядом нас с В. И.: “Я сейчас не на „Потемкине”, но восстание поднять мне ничего не стоит — ребята из орудийного расчета за углом в борделе залегли”.

8. После чего влил в себя рюмочку горилки. Наше недоумение длилось недолго. Володя сумел разговорить любимца Черноморского флота, и выяснилось, что невиданную ранее вермишель М. (да и все матросы революционного броненосца) посчитал червями.

9. Наши объяснения М. выслушал, но не очень-то, кажется, поверил, потому что есть не стал. Да и про пармезан высказался весьма определенно. Поверь, душа моя Фанни, я долгое время варюсь в “пролетарском котле”, но таких выражений не слыхивала.

10. Но на этом наш вечер не кончился. Неожиданно зашла Верка Засулич и принесла Володе записочку. Судя по французским ароматам, которые поплыли по комнате, когда записочка была развернута, к ней приложила руку Инеска. Тут же Володя засобирался, пожелал нам провести “теплый вечер”, подмигнул мне самым отвратительным образом и, ущипнув пребольно, ушел. Понятно, куда.

11. Верка посидела, выпила с нами и рассказала (по просьбе М.) о том, как стреляла в Трепова29. После ее ухода выяснилось, что М. собирается ночевать у нас. Я съела всю приготовленную вермишель, мы еще выпили. Потом я приготовила ему комнату для гостей и пошла спать.

12. Проснувшись же утром рядом с мужественным торсом, чуть не хлопнулась в обморок, обнаружив, что это не тело Ленина. Да и откуда у него такой торс. Но татуировка в виде ундины, обвившей своим хвостом якорь, с надписью “Прощай, братишка Севастополь”, была выполнена в высоком художественном стиле, с большим количеством мелких прелестных деталей, и это меня слегка успокоило. Произведения искусства всегда оказывают на меня благотворное действие.

13. Тем не менее я не стала медлить и, быстро соскочив с одра любви (?), привела себя в порядок. Тут и Володя прибыл. Несколько усталый, но довольный жизнью.

14. Он похвалил меня за то, что предоставила кров революционному моряку. (Понял ли он, что случилось в его отсутствие?) Я не стала обсуждать с ним происшедшее. Тем более, что сразу по его приходе проснулся М. и поинтересовался, осталась ли еще горилка. Откуда бы?

15. Но недолго мучился бедняга: распахнул окно, высунулся в него чуть ли не до верхней трети бедра (право, чуть не вывалился!) и свистнул в боцманскую дудку. Тут же прибежал орудийный расчет в полном составе с грузом шнапса, пива и кюммеля.

16. Володя тоже выпил. Вместе со всеми. А матросы, прихватив своего боевого товарища, вернулись в бордель, где уже за все было заплачено. Из партийных взносов, конечно.

17. Ты ведь поняла, Фанечка, что так взволновало меня? Все-таки жена Цезаря30 должна быть вне подозрений, даже если она — результат политических инсинуаций ЦК.

18. Написала об этом, и вроде от души отлегло. Последняя просьба: дорогой мой Фантик, ни в коем случае не отвечай мне на это письмо. Ни словом, ни намеком.

19. А все-таки в моряках что-то есть — какая-то цельность и незамутненность сознания. И мышечный рельеф выше всяких похвал. Жаль, что Микеланджелы31 повывелись. Интересно, каковы моряки Балтийского флота? Думаю, наши питерские, наверное, уж получше будут!

Нэд, дальнейший текст написан Фантиком.

Вот он:

Не могу не отреагировать на такое письмо, дорогая моя подруженька! Но не волнуйся — я свой ответ ни при каких обстоятельствах не отправлю. И спрячу очень тщательно (в “долгий ящик”), как умудренная опытом подпольщица.

Ну что ты, Крупиночка моя, обездоленная любовью, терзаешься! Твой брак — “политическая инсинуация”, но ты ведь не минерал, а нормальная баба — из мяса, костей и нервов. Сколько же лет можно в воздержании проводить. Даже монашки, говорят, умудряются грешить.

А уж то, что З. Фрейд одобрил бы твой поступок, я и не сомневаюсь. В данном случае здоровье дороже, чем политическая репутация. Я так думаю. Важнее всего результат.

Знаешь, что в Варшаве творилось, когда Глебушка Кржижановский меня обхаживал? В бой роковой мы вступили с врагами! Вот до чего дошло. И ничего, обошлось. Зато — масса приятных воспоминаний.

Не кручинься. Твой шоколадный Фантик тебя ЦК.

P.S. Никогда одним разом не съедала такого количества шоколадных конфет. Как бы чего не вышло! Ф.

Каково, дружище? Публикуем? Фрэнк.

fantic@bedolaga.com Какие проблемы, Фрэнки, друган? Подумаешь, тайна мадридского двора! В наши дни эти “записки в несколько строчек” могут только очеловечить образ “несгибаемой революционерки”.

Публикуем. Однозначно.

Надеюсь, что скоро увидимся.

Нэд.

Прабабки

Крупочка моя долгожданная! Неожиданно образовалась оказия, и я спешу отправить тебе еще одну весточку “на посошок”. Точно знаю, что тебе ее доставят накануне твоего отъезда в Россию (примерно в первых числах ноября). Значит, В. И. уже отбудет и ты сможешь хоть раз читать твою личную корреспонденцию, не прячась по углам от глазастой Маняшки.

Лето простояло теплое и спокойное — без всяких жутких катаклизмов, которые “нострадамусы” наших дней предрекают на каждом углу. Ни африканской жары, ни арктических холодов, ни всеобъемлющего потопа, ни великой суши. Обычное подмосковное лето. И лучше многих: дожди шли только ночами, а часам к десяти утра все высыхало и было готово к встрече с нами.

Не смогла противостоять Катюшиным уговорам, славным погодам и собственной лени, а потому покинула дачу только в середине сентября. Не знаю, как там в Баден-Бадене, а здесь мне было замечательно… Во всяком случае, лучше, чем во время тренировок на заводе Михельсона. Ха-ха.

Знаю, дорогая моя, что ты искренне рада моему аполитичному безделью, поэтому так пространно о нем пишу.

Вернувшись в Москву, с головой окунулась в активную нелегальную деятельность. Ведь мне к ноябрю надо было тщательно, в мелких деталях, разработать основание для длительной поездки в Питер. И не просто разработать, а сделать так, чтобы руководство партии СР считало, что эта идея исходит от него.

Вот что я придумала (и ОНИ утвердили единогласно!). В порядке подготовки стрелков нашей партии и обмена опытом с петербургской фракцией СР меня направят в Питер для поиска возможных площадок, пригодных для стрельбищ, на территориях местных оружейных заводов. При этом особое внимание мне поручено уделить площадке на Сестрорецком оружейном заводе, имеющем крепкие революционные традиции и территорию, удаленную, в какой-то мере, от столичной охранки. Заодно мне предложено изучить возможности Путиловского завода. Место проживания мне уже назначено — на Лиговке, в доме инженера Сан Галли32. Этот господин — давний друг нашей семьи. Вторая “квартира” (на случай слежки или других непредвиденных обстоятельств) для меня подготовлена в доме у моей знакомой (еще по Варшаве) балерины Маты Кшесинской33.

Кстати о твоей Мате (М. Хари): по нашим агентурным данным, она сейчас стажируется сразу в Британской и Германской разведках, так что с письмом, которое ты (или В. И.?) должна передать в Сестрорецке, не все так просто. Будь архибдительна и попытайся отвязаться от этого сестрорецкого поручения.

Крупочка, как ты поняла, наша встреча подготовлена абсолютно. Я собой довольна. Правда, я умница?

А вот тебе анекдот, который со мной случился накануне. Иду я по Лубянской площади и вижу, что в центре ее стоит человек, который издали и сослепу мне показался похожим на Феликса — и развевающиеся полы длиннющего пальто, и осанка. Просто статуя командора. Все внутри меня встало дыбом, даже курок на револьвере сам собой взвелся, я задрожала и решительно свернула в Охотный ряд. Забежала в ближайший подъезд и затаилась. А “Феликс”, я это увидела краем глаза (почти ослепшего), двинулся в мою сторону. Перепугалась!!! А это оказался всего-навсего Мишель Калинин34. Сущие двойники, только ростом не удался. Я из подъезда вышла, поздоровалась с ним, и мы мило посидели в кондитерской Жоржа Бормана35. Мишель, когда никто из партийных товарищей на него не влияет, вполне пристойный собеседник. По его внешнему виду и из состоявшегося разговора я поняла, что члены вашей партии что-то затевают. А может быть, это — пустые хлопоты. Мальчишки такие загадочные, им так нравится играть в шпионов! Ха-ха!

Все, заканчиваю, в дверь уже стучится “оказия”. До скорой встречи.

Ждущий тебя Фантик. ЦК.

Потомки

fantic@bedolaga.com Фрэнки, дорогой, прилетаю 16-го. Весь аж “трясуся” от нетерпения.

Нэд.

krupa@bedolaga.com Безумно счастлив скорым твоим появлением, Нэдди. Я так и знал, что на днях тебя увижу. Ведь в переписке наших прабабок мы как раз дошли до их второй встречи. Обожаю мистические совпадения.

Фрэнк.

fantic@bedolaga.com Фрэнки, спасибо тебе, друг мой, за хорошо-прекрасно-потрясающе организованный отдых. Незабываемые воспоминания. Когда закончишь “переписку”, стоит подумать об организации туристической фирмы (гы). Мы хорошо отдохнули, а работа, которую мы проделали, — просто титаническая. Это я из скромности так говорю. На самом деле, как сказал бы В. И. (и наши прабабки), — АРХИтитаническая!!! Но мой организм, размягченный отдыхом, забыл забрать у тебя копии “реанимированных” совместно писем. Не затруднись присылкой. Ладно???

Нэд.

krupa@bedolaga.com Рад, что тебе понравилось. Я давно не получал такого удовольствия от ежедневного многочасового общения с человеческой особью. Давай разведемся? И будем заниматься совместным ведением хозяйства. Ха-ха?

Про туристический бизнес я уже давно думал. Правда, с другой стороны, но… в связи с нашей “перепиской”. Потом когда-нибудь объясню. “Корреспонденцию” высылаю.

Фрэнк.

Прабабки

Фантик дорогой, радость моя и счастье! Ужасно, что мы так редко общаемся! Ты чудесно выглядела — посвежела, помолодела. Видно, занятия ваши по стрельбе, проходящие на пленэре, приносят двойную пользу — и тренировка, и променад. Во время этих нескольких коротких свиданий с тобой я, чтобы запомнить все наилучшим образом, мало говорила. К тому же за долгие годы и привычка к изложению мыслей на бумаге сформировалась. Ведь до чего доходило: прогуливаемся мы с тобой по берегу озера Разлив (помнишь, в Сестрорецке), наслаждаемся свежим воздухом, а я мысленно составляю тебе письмецо. Потом одергиваю себя и произношу что-нибудь вслух. Но как славно было!

Если бы не письмо от Маты Хари, которое, конечно, надо было не просто вручить директору Сестрорецкого оружейного завода. Как ты и предполагала, мой прозорливый Фантик, речь в письме шла о получении данных по видам и количеству боевой техники, выпускаемой означенным предприятием. И, естественно, все это было играючи свалено на меня. В. И. отговорился необходимостью подготовки каких-то подпольных сходок.

Когда ты уехала из Питера (кстати, напиши, пожалуйста, справилась ли ты со своим партийным поручением), началась у нас с Володей беспокойная жизнь. Поменяли несколько квартир, так как были проблемы с заготовленными в большом количестве фальшивыми паспортами. Все время слежка, переодевания, и все без толку. Однажды В. И. притащил за собой к явочной квартире аж трех шпиков. А потому, что был в синих (!) очках и в рыжем парике, который безумно шел ему, но вызывал множество подозрений. Как оттуда уходили, и вспомнить страшно.

Ну да было и похуже. Как-то вечером В. И. не явился на ночевку. Я вся извелась, чего только не передумала (Инесска, конечно, сейчас в Париже, но ведь и в Питере баб довольно), а утром товарищи сообщили, что он, напугавшись преследователей, отъехал в Финляндию. Только через неделю доставили от него весточку, смысл которой сводился к одному: “Крупа, сыпь оттудова”. Я и “просыпалась”… в Мюнхен. Устала опять смертельно, правда, Володя, изнервничавшийся и замерзший в Питере, обещает скорую поездку в теплые края. Куда-нибудь на Капри, быть может. Вот бы! А то дома (в Питере) хорошо, но на Капри теплее. Там, правда, в это же время должен быть М. Горький с семейством и другом своим Марией Андреевой. Такие запутанные отношения. Впрочем, пусть сами в них разбираются. Мне и своих сложностей хватает.

Как всегда, в ожидании твоего письма. ЦК.

Твоя рассыпанная по “Европам” Крупа.

Не рассыпайся, Крупиночка, ладно? Все будет хорошо. Когда-нибудь и на Капри вместе отправимся.

А пока столько проблем, и каждый день новые появляются.

С питерским своим заданием я справилась. Нашла хорошие стрельбища на Путиловском, на Обуховском и на Ижорских заводах. Территория этих промышленных монстров так велика, что позволяет легко маневрировать при появлении опасности. И очень много интересующихся делом нашей партии. Согласись, что наши идеи проще донести до сознания революционных масс, чем идеи Карла и твоего Вовки. К тому же и результат сразу появляется. Не всегда, конечно, хороший. Плохо еще на местах поставлено обучение искусству стрельбы по движущимся мишеням. Бывает, что и промахиваются.

Еще до вашего приезда провела в Питере несколько теоретических занятий в группах начинающих.

После незабываемых наших питерских встреч возвращение в московскую квартиру и к московским партийным делам показалось особенно тяжелым. Опять тренировки, собрания актива, утверждение новых списков сатрапов. И откуда берутся, ведь почти каждый день наши кого-нибудь “снимают”. Видно, в России слишком много чиновников. С этим надо что-то делать. Может быть, у большевиков есть какие-нибудь идеи на этот счет? Поделилась бы, Крупочка!

Каждый день начинаю с того, что, еще не открыв как следует свой любимый (ха-ха) глаз (тот, который что-то видит), перебираю по крупиночкам (!) наши прогулки по Сестрорецку. Дивные, дивные часы. Написала эти слова, и так грустно стало. Когда-то еще свидимся.

Как там на Капри?

Твой любопытный Фантик. ЦК. ЦК.

Кру-Кру, плохи мои дела, совсем плохи. То ли с глазами, то ли с мозгами, но определенно — беда.

Третьего дня, как сейчас помню, явилась “оказия”, мы обменялись условными фразами, я отдала ему письмо для тебя, и вдруг сегодня… Сидим мы с Дюшкой около печки, раздается стук в дверь, открываю, а там — та же “оказия” (или безумно похожая). Затевается все тот же идиотский разговор (в смысле, пароль — ответ ): “Вам нужен самец черепахи?” — “О, благодарю, это очень кстати”. Как в дурном сне. Впускаю (здоровенный мужик, еле в дверь втиснулся), и он мне говорит, что пришел за письмом для тебя. Представляешь?! Я быстро прикинулась больной и попросила съездить к зеленщику, конечно, на другой конец города, чтобы было время составить внеочередную депешу.

Честно говоря, я в полном недоумении. Если ЭТО оказия, то кто был тот, предыдущий? А если тот был “правильный”, что мне с этим делать? И к кому попадают мои письма? А если оба “правильные”, то что за игры в двойников? Сначала Феликс и Мишель Калинин, теперь “двойная” оказия! Может быть, действительно по весне съездить в Баден-Баден? С другой стороны, возможно, мне не следует суетиться. Вдруг ты получишь оба моих письма? Или, к примеру, на фоне прогрессирующей близорукости полным ходом идет регрессия мозговой деятельности, и тогда никакой курорт не поможет. Чего денежки зря тратить.

Кстати о деньгах. После приезда из Питера я выступила с отчетным докладом о проделанной работе, который был единогласно одобрен нашим активом. Они решили поощрить меня и назначили казначеем партии. Так что теперь я куда угодно могу съездить отдохнуть. Хоть в Ниццу. И конспиративные квартиры можно не занимать. Денег на организацию терактов всегда хватит! Святое дело, ха!

Минут через пять должен появиться “двойник” оказии с грузом капусты для Дюшки. Надо успеть принять позу, соответствующую версии “больная Фанни”.

ЦК. ЦК. ЦК. Фан-Фан.

P.S. Как там с двойниками в среде эмигрантов? В. И. еще не завел себе?

Ха-ха, Фа-Фа.

Успокойся, мой милый Фан-Фантик! Оба письма дошли и без задержек, и прямо на Капри. “Двойников” пока не встречала, а В. И., сама знаешь, кого себе заводит. Вот разве что Парвус36? Так еще неизвестно, кто чей двойник.

А на каприйскую виллу, где мы решили обосноваться, столько народу понаехало, что скоро действительно в глазах будет двоиться. Сама посуди, с кем мы по четыре раза на дню встречаемся за табльдотом. Большую часть мест занимает семейство (или свита?) М. Горького. С ним приехали его неизменный друг Мария Андреева; ее секретарь — довольно смазливый юнец; секретарь Горького — милая барышня, но какая-то затурканная; сынок Максима Горького — тоже Максим, но Пешков37; мамаша Максима Пешкова, совершенная “не комильфо”; кроме них, трудно прослеживаемые в своем родстве людишки, приживалы и просто знакомые. Мы с В. И. вдвоем, Маняшу я не считаю, так как она что ни день обижается и грозится покинуть нас. Если бы! Кроме них, есть еще Теодор Шаляпин38, который ждет “тайного” друга. Все теряются в догадках на этот предмет, а я думаю, что прибудет Э. Карузо. В газетах пишут, что у них “спевка” назначена. Гы.

Итого человек семнадцать. Все происходит очень шумно, иногда скандально, прибавь к этому темперамент прислуги, хозяйки… Разве это отдых, Фантик! Однако я раскапризничалась. А ведь здесь так тепло, и море, и горы фруктов, и кормят изобильно. Много ходим пешком — исползали прибрежные скалы. Скоро уж и купаться можно будет, тогда, клянусь тебе, Фантик, научусь плавать (набивается тут один в учителя — не В. И.) и буду уплывать в лазоревую даль, чтобы хоть чуть-чуть побыть одной.

..........................................................................

Пару дней не писала, и многое изменилось в нашем житье. Во-первых, резко потеплело, и наши “волжане” (В. И., Макс и Теодор) тут же полезли соревноваться в плавании (на время и на расстояние). Выглядят они, когда рядом, смехотворно — купили тут в ближайшей лавке одинаковые купальные костюмы, вырядились в них и в таком виде спустились к завтраку. Дамы завизжали, потому что впервые Володю увидели без традиционного (Инескиного) галстука. А Теодор, между прочим, изрядно сложен.

Теперь во-вторых. Я все-таки была права — приехал Энрико. Что тут началось! Со всего острова потянулись почитательницы таланта за автографами. Энрико днем спрятался в винном погребе и, говорят, планирует вместе с Теодором рыть подземный ход к пляжу (не знает он нашего сибарита). Пока же попросил Володю за него надписи на открытках делать. А тот и рад стараться — хоть и чужая, а слава. Вечером даже сказал, что надо бы поскорее отыскать “слабое звено”, устроить революцию и уже от себя автографы раздавать. Не нравится мне это.

Думаю, что в ближайшее время нам это тем не менее не грозит — крепки еще цепи империализма (гы-гы)!

Ближе к ночи вдруг вспомнили, что давно не видно Энрико, и наша троица пустилась на поиски. Как ты понимаешь, они нашли его все в том же винном погребе, рядом с бочонком амонтильядо (уже наполовину пустым!). Через полчаса из погреба понеслись вокализы. Теодор и Энрико репетировали дуэт Дон Кихота39 и Санчо Пансы39, а Володя и М. Горький завели про замерзшего ямщика. От этих воплей весь дом так и не смог заснуть, да и на соседних виллах начали что-то петь и пить.

В-третьих. В результате этой “спевки”, а также под влиянием амонтильядо Энрико прослезился, сказал, что любит всех без меры и приглашает “благородных идальго” в Масонскую Ложу. В. И. обрадовался несказанно — давно мечтал туда попасть. Прием в М. Л. назначен через неделю. Володя забросил отдых, читает что-то про крестоносцев и возмущается их колониальными замашками. Если так дело пойдет и дальше, то его не примут. А Теодор и Макс решили не готовиться, сказали, что их туда под белы ручки пригласят: “Уж больно хороши”. Володя же сказал по этому поводу нечто странное. И один, говорит, глыбища, и другой — матерый человечище. Никогда не смогу его понять…

Больше пока писать не могу. Володя требует, чтобы я срочно законспектировала Конституцию Великой Ложи Шотландии. За неделю могу и не успеть — книжища высотой в локоть.

ЦКК. Крупа.

P.S. По поводу плавания — Маняшка как-то проболталась, что их мамаша называет меня Рыбой40. Обидно. Н. К.

Стало хорошей традицией у нас с тобой, дорогой Фан-Фантик, писать по два (а теперь, может, и больше?) письма подряд. У меня тоже “оказия” с “оказией”. У тебя они появлялись через день, а меня обходят своим вниманием уже третью неделю. Главное, знаю его как облупленного, это местный рыбак Пепе41 — Макс даже про него что-то написал. Проверенный товарищ, тоннами переписку таскал. И не один год. А тут отъехал с очередной “почтой” в Неаполь и глаз не кажет. Наши его там видели неоднократно. Просили-умоляли заехать на остров, а он что-то нечленораздельное мычит про шторм. Ну какой шторм, когда Неаполь как на ладошке виден! Говорят, у Пепе там амуры завелись. Единственно, что его оправдывает, — пассией стала известная вязальщица сетей и одновременно самая удачливая рыбачка Софи41, пролетарская косточка.

Впрочем, последние события отодвинули проблемы “оказии” на задний план. И это естественно. Наших в масоны не приняли. Никого. Не знаю, что сказали Теодору и Максу, а В. И. объяснили, что ему по поводу вступления в Организацию стоит обратиться в Ложу Швейцарии, по месту прохождения эмиграции.

Теперь, когда наши оперные звезды нас покинули — у них начались гастроли в Тосканской волости (гы), — Володя все время проводит с Максом. То плавают, то поют, а большей частью пьют. Причем как выпьют очередную бутыль, так начинают петь, наоравшись вдоволь, лезут купаться, а после купания — святое дело — опять следует выпить, на этот раз для здоровья. Мы с другом Горького Марией Андреевой очень переживаем эту патологическую ситуацию, но молча. Мне с этой артисточкой разговаривать не о чем. По-моему, она слегка свихнулась. Я, как стойкий интернационалист, с большим уважением отношусь к изучению иностранных языков тех стран, где развито пролетарское движение. Но поставить себе задачу выучить все диалекты Италии… Лучше бы занялась языками скандинавских стран, хоть той же Финляндии, все ближе к России. Но М. Андреева слишком далека от интересов рабочего класса.

Кстати, плавать меня научили. Это — счастье. Заплываю за скалу, где не слышно песнопений, инспирированных очередной бутылкой, выползаю на берег и размышляю о светлом будущем всех народов на Земле. Я думаю, что мы, члены РСДРП, сможем изменить климат в мировом масштабе, чтобы везде было бы как на Капри.

Размышляя о судьбах местных рыбаков, виноградарей и карбонариев, пришла к выводу, что они совершенно не читают — ни Карла, ни В. И., ни Макса. Как вернемся на материк, начну комплектовать рабочие библиотеки. Да кто же знает, когда мы окажемся теперь хотя бы в Швейцарии? Думаю, это зависит от размеров стратегических запасов кьянти в подвалах нашей виллы.

А между тем здесь появились новые гости. Прибыли Лафарги — Павлик42 и Лаура43. Павлик хоть и в возрасте, а хорош — благородные черты, оптимальный лицевой угол. А Лаура… Скажи мне, Фантик, как ты думаешь, Павлик женился на Лауре, заинтересовавшись ею как женщиной, или это брак по идеологическому расчету? Ты ведь знаешь, что Лаура — дочь самого Карла.

Кстати, у Лафарга какое-то нездоровое отношение к проблемам погребения. Все время рассказывает о своих (многократных!!!) посещениях кладбища Пер-Лашез. Когда он повествует о Стене Коммунаров, у Володи появляется влага в области слезных каналов. Он такой впечатлительный!

Извини, Фантик, за эпистолярные длинноты, просто сегодня не так жарко и хорошо думается и пишется.

ЦК тебя, ЦК. Крупа.

Наконец-то, Крупочка, получила твои письма.

До чего же я ненавижу проклятый царский режим, семейство Ульяновых и разногласия между нашими партиями! Ведь если бы не это, жить бы нам в одном городе, хаживать бы друг к другу с визитами… А так два месяца назад ты мне рассказала, что “ихая мамаша” прозвала тебя Рыбой, а я только сегодня могу написать тебе слова утешения. Не понимает она твою трепетную душу. А то, что в сети, сплетенные вашим ЦК, ты попалась, как Золотая Рыбка, — это святая правда. С другой стороны, если бы не идиосинкратическое отношение семейства Ульяновых к рыбам вообще, не было бы в этом прозвище ничего отвратительного.

Я рада, что ты научилась плавать; наверное, это приятно.

Очень кстати ты написала, что имеешь намерение устроить рабочие библиотеки. Кстати потому, что на днях получила посылку из Северных Американских Штатов от моего пылкого поклонника Женечки Дебса44. Мы давно с ним переписываемся. Он человек хороший, но слишком неуемный. Я как-то с ним поделилась, что мало читала американской литературы, а он, плохо понимая свой родной немецкий (семейство их из Эльзаса), прислал громадную посылку с книгой Гарриет Бичер-Стоу45 “Хижина дяди Тома”46. Громадную, так как в ней было 200 экземпляров этой книги. Спрашивается: ЗАЧЕМ??? Тем не менее ты теперь можешь учредить 200 рабочих библиотек. Ха!

У нас, эсеров, большое облегчение вышло — наконец-то разоблачен предатель наших стойких рядов — Азеф47. Стало как-то спокойней, и при нашем стрелковом кружке был открыт практикум “Сделай сам”. Я, конечно, записалась. Как интересно! К последнему занятию надо было изготовить две действующие модели бомб, придав им вид каких-нибудь невинных предметов. Одну бомбу я сделала в виде крупной сосновой шишки, использовав “воспоминания” о чудном лете. Это был разрывной осколочный снаряд. Вторую же… Ах, Кру-Крушечка, это изделие было имени вас с Дюшкой (вы же тезки). Я накупила черепаховых гребней и соорудила “панцирь”, который нафаршировала взрывчатой смесью. Не сразу я добилась желаемого результата и даже расстроилась, что изделие приходится монтировать не из ткани. Ведь с мягкими материалами легче справиться неумехам вроде меня. К тому же моя бабушка, обучая меня шитью в очень глубоком детстве, всегда приговаривала: “Что руки сгадят, утюг сгладит”. Утешала. В моем случае любимый утюг, который служит мне обычно прессом для гранок листовок, конечно, помочь не мог. Но в конце концов я вышла победительницей из схватки с жесткими конструкциями. Обе модели были так хороши, что я с трудом заставила себя пустить их в дело на практических занятиях. Но пришлось.

На учебном бомбометании присутствовали “отцы основатели” нашей партии, которые вынесли единогласное решение о награждении меня “за достигнутый эстетизм”(!!!) корзиночкой для рукоделия. Что я же, как казначей партии, на следующий день и исполнила: выписала себе “приз” из Парижа. Не очень ловко, но устоять не смогла. Любила вышивать гладью еще в гимназические времена. Прямо тебе скажу, что образ жизни профессиональных революционеров (на доброхотных подаяниях) развращает. Но, как говорили философски настроенные миссионеры, кто “человеческого мяса попробовал, на говядину не перейдет”. Ха-ха!!!

Меня очень взволновало твое сообщение о намерении Володи поступить в масоны. Какой тяжелый человек, как я тебе сочувствую. Мало того, что бабник и вождь, так еще и членом тайного общества ни с того ни с сего может стать. Вряд ли, конечно, его примут даже и в Швейцарии, но слухи пойдут. И ведь не помогут никакие декларации, к которым так склонен твой политический супруг. Увы.

Помнишь, я как-то тебе писала, что хотела бы примкнуть к феминисткам? Так вот, последние сплетни про Инеску: она собирается в Лондон обучаться этому делу у местных суфражисток. Говорят, что обучение (включая практические занятия — кастрюльные демонстрации и др.) займет около года. Будь внимательна к Вовкиным перемещениям по Европам. Швейцария, Германия и Франция в ближайшее время безопасны. А вот Лондон… Делай выводы.

Кстати о Лондоне. Я в этом месяце виделась с тремя нашими товарищами, которые в разное время общались с В. И. во время вашего пребывания в столице Британии. Все они рассказывали одну и ту же историю. (Это касается некрофильства твоего Ульянова.) Он водил их на могилу Карла и каждый раз произносил речь о непозволительном способе захоронения человека, столько сделавшего для мирового пролетариата. После чего бормотал нечто загадочное о бальзамировании и последующей мумификации. Вы в Египет не собираетесь?

Ох, Крупочка, придется мне закончить это письмо сейчас. У Дюшки закончилась капуста, и она в гневе колотится молодым телом о ножку рояля. Звук угнетающий. Глаза мои никуда не годятся, а вот уши весьма чувствительны.

Побежала на рынок.

ЦКЦКЦК. Твой заботливый Фантик.

Надпись на конверте: Быстро прочитай это письмо и постарайся ответить сразу, не отпуская посыльного. Он на другой же день отправится в обратный путь.

Фашечка-Каплашечка, неисповедимы наши пути, а ближайшие цели изменчивы.

Через несколько дней покидаем Капри. И сразу в Швейцарию (?).

Как много интересного я узнала из твоего письма. И полезного. Но о пользе чуть ниже.

Знаешь ли ты, милая моя Фанечка, что В. И. очень хорошо знаком с Женечкой Дебсом? Иначе как “американским Бебелем”48 Володя его и не называет. Нет, вру. Иногда он говорит “неистовый странник”. Про странника мне не очень понятно, но неистовость налицо. А все равно спасибо за “Хижину” и тебе, и ему. Рабочим библиотекам быть! И теперь уж во множестве, гы!!!

Бесконечна моя благодарность за твою информацию и про Инеску, и про Вовкино некрофильство.

Про Инеску я тоже кое-что узнала. Через день после получения твоего письма, когда я пыталась найти уединенный уголок для обдумывания ответа, наткнулась на обиженную чем-то (или кем-то) в очередной раз Маняшу. Эта мстительная негодяйка, чтобы только досадить мне, рассказала о новых творческих планах упомянутой уже особы (так и хочется написать “особи”!). Якобы “мадам”, озабоченная угнетенным положением женщин в России, не просто собирается в Лондон в обучение к суфражисткам, но намерена в дальнейшем заняться экспортом этой славной идейки в Россию. Маняшка намекнула, что В. И. в курсе и гордится “дамой сердца”. И все трое не понимают, что Россия еще не “дозрела” до восприятия феминизма вообще. Согласись со мной, Фантик, что сначала нужно изменить фольклор. Ведь известное выражение “курица не птица, баба не человек” — основной двигатель нашего российского антифеминизма. И что они имеют против куриного мяса? Гы.

Теперь по поводу некрофильства и других особенностей нашего “коммунистического лидера”. Прямо тебе скажу, Володя меня последнее время пугает. Нет, не так, конечно, как в первые годы нашего совместного проживания. Тогда он любил прятаться в темной комнате, дожидался, когда я туда по какой-нибудь надобности зайду, и рычал самым ужасным образом, у меня просто коленки подгибались.

Помнишь, я писала, что он работал над собственным образом — картавил в галстуке, запустив большие пальцы рук в проймы жилета? Так вот, теперь он еще добавил толику меломанства. Сделал заявление (я сама занималась рассылкой писем в различные организации и политические объединения), что его любимое музыкальное произведение — “Лунная соната” (ван Бетховена49). Теперь, если кто-нибудь при нем подходит к фортепьяно, В. И. сразу бросается в кресло и, меланхолично склонив свою уже совсем лысую головку, стонет: “„Лунную”, битте”. После чего, по-моему, впадает в транс.

Вот как раз это я и хочу обсудить с тобой в срочном порядке. Твое упоминание о “ножке рояля” в связи с Дюшкой безумно меня обрадовало. Я ведь не знала, что ты обучался музыке, мой талантливый Фантик. Напиши мне обязательно, какая музыка тебе ближе и что может означать неожиданная и страстная любовь именно к этому произведению Людвига ван. Жду твоего ответа в ближайшее время.

Твоя нетерпеливая Крупа. ЦК.

P.S. Фантик, только не обижайся, но я очень расстроилась от твоих “бомбометательных” упражнений. Бомбы — это не слишком гуманно, по-моему. Ты бы подумала, прежде чем ввязываться в такое дело. НК.

Крупиночка моя напуганная, постараюсь быть краткой. Посыльный сказал, что у него очень мало времени, но все-таки согласился испить чаю с настоящим пиратским ромом.

С музыкой меня многое связывает с глубокого детства. Но с детства же предпочитаю музыку громкую и быструю. Лучше, чтобы одновременно. Поэтому упомянутый тобой вполне капитулянтский опус Людвига ван не вызывает у меня никаких положительных эмоций, хотя в известной мелодичности ему не откажешь. А человек, который оказывает предпочтение именно этому произведению… Что ж, ты лучше других знаешь, что ничего не делается Володей без предварительного расчета. Хотя без кокетства тут, разумеется, не обошлось.

Может быть, попробовать “противоядие”? В газетах пишут, что в Париже с успехом проходят так называемые “русские сезоны”, организованные Сержем Дягилевым50. Своди В. И. в балет, в оперу или на выставку живописи, намекни, что нужно поддерживать с отечеством не только политические отношения, что это слава русской культуры, наконец. Кроме того, вы там обязательно встретите множество знакомых лиц, включая Теодора Шаляпина.

Ром выпит. Напиши о результатах твоей “культурной” акции.

Твой озабоченный Фантик тебя ЦК.

Крупочка, любимая, ушел посыльный, и я еще раз перечитала твое письмо. Теперь, не будучи подгоняема обстоятельствами, я обратила внимание на постскриптум. Как ты могла подумать, Крупиночка, что мы мечем свои изделия в живых людей! Наши цели — только минералы или технические сооружения. Да и то если они стоят на пути партии СР. Такая печаль меня охватила от твоего сомнения в гуманности наших методов, что я пошла к Дюшке, выдала ей “наградной” листок капусты и, укутавшись в теплый пуховый платок (подарок Мэри Спиридоновой из мест столь отдаленных!), быстро отошла в мир лучший. Ха.

А “отойдя”, увидела сон.

Снилось мне, что субботним ясным утром проходит антинародная правительственная демонстрация. Участники ее — сатрапы из наших “не отработанных” еще списков — построились “свиньей”. Как полагается на таких мероприятиях, они увешаны лозунгами: “Всех не перестреляете”, “Сомкнем наши ряды” и так далее — все в таком роде. Позади процессии — суфражистки с кастрюлями наперевес, возглавляемые Инеской. В арьергарде — гуськом — “знакомые все лица”: Парвус, Феликс, Глебушка Кржижановский, Мишель Калинин, Коба-Фикус и твой Вовка, конечно. Почему-то они тащат длиннющее бревно и надрывно мычат “Варшавянку”. Замыкает процессию гигантская колышущаяся тень Карла.

А потом подули ветры инфлюэнцы, все расчихались и побежали лечиться. Демонстрация рассыпалась, а я проснулась с легким насморком и ощущением, еще не очень ясным, что, может быть, мне удалось найти новый способ устранения врагов народа и нашей партии.

Как ты думаешь, стоит ли мне обратиться к специалисту по толкованию снов, к какой-нибудь нашей доморощенной девице Ленорман51, или вынести сюжет сна на обсуждение партийного актива СР? Я подразумеваю использование инфлюэнцы или еще какой-нибудь такой напасти как основного средства борьбы с сатрапами. Или стоит переходить на булыжник — оружие пролетариата? Ведь где пролетариат, там и булыжники, а любая городская улица для гегемонов — настоящий арсенал, ха. Сообщи мне твое мнение по этому вопросу.

Конечно же, то, как Вовка пугал тебя на заре вашей совместной жизни, сейчас отошло в прошлое, но и про этот семейный “ульяновский” обычай здесь много рассказывали. И знаешь кто? Коба-Фикус. Удивлена? Такое впечатление, что этот человек за всеми подсматривает.

Тем не менее как-то на традиционном чаепитии после собрания нашего актива он поведал о способе воспитания мужественных борцов, который был принят в семействе В. И. У них же детей было превеликое множество. И старшие пользовались описанным тобой способом для “дрессировки” младших. Только Митеньке Ульянову52, самому мелкому братцу, некого было “воспитывать”, а уж ему досталось по первое число, от всех натерпелся. Но он вышел каким-то трусоватым, говорят. Возможно, для приобретения мужества нужно пугать, а не быть напуганным?

Что там наш “масон”? Был ли принят?

А Стена Коммунаров — еще не покрылась плесенью от слез В. И.?

Твой информированный Фантик очень тебя ЦК.

P.S. Неужели в этом году Инеска не одарила В. И. очередным “галстухом”? Ха?

Любопытствующий Фантик.

Потомки

fantic@bedolaga.com Фрэнки, все получил, спасибо.

Great, как говорят англоязычные народы! А как вспомню, в каком виде все эти письма нам достались! Видно, омыты были если не слезами моей прабабки, то водами Тирренского моря.

А то давай махнем на Капри? По местам, так сказать, славы?

Жду продолжения (писем и общения).

Только твой Нэд.

krupa@bedolaga.com Нэд, дорогой, работаю и жажду продолжения наших отношений. Два дня назад собрался разводиться. Напиши, что ты сделал в этом плане.

На Капри — легко.

Фрэнк.

Всегда твой.

fantic@bedolaga.com Фрэнк, родной ты мой!

Провел тур переговоров с уже почти бывшей супругой. Объяснил ей, что планы моей “следующей” жизни отнюдь не связаны с ней. На все ее инсинуации ответил всего одной фразой: “А если это любовь?” В полном недоумении она отъехала в Южный Уэлс, к мамаше. Может, не вернется?! Гы?

Только твой Нэд тебя ЦК.

krupa@bedolaga.com Нэд, милый, да здравствует СИНХРОН! Моя отправилась на техасское ранчо, в недра семейного клана. Взяла “time out”. Надеюсь, не очень длинный.

ЦК тебя, Фрэнк.

P.S. Работу продолжаю. Ф.

Прабабки

Фантик, милый мой, ты ведь не обиделась на мои поучения? Хотя, спорить не буду, сидит во мне эдакий резонерствующий педагогический человечек и пытается руководить процессами. Прости его, Фантик! Гы?

У нас тут все как всегда, то есть непредсказуемо.

Постараюсь написать хоть сколько-нибудь последовательный ответ на твои письма, если получится, конечно.

Лунная соната. С “Лунной” я смирилась. Это как судьба — можно бесноваться по поводу хода событий, можно безвольно плыть по течению — от этого ничего не изменится. Поэтому я научилась “не слышать”, и если при мне доходит до исполнения упомянутого опуса, ухожу в другую комнату и занимаюсь делом. Ведь съезды, совещания, заседания, конференции никто не отменял, газету выпускать надо, на письма с мест тоже следует отвечать своевременно, так что занятие всегда найдется.

Русские сезоны. Не в коня корм, увы! В какой-то день я сказалась усталой и под угрозой наделать ошибок, искажающих политический смысл очередной передовой статьи, настояла на посещении “Гранд опера”, где давали “Юдифь”53 в декорациях Сандро Головина54 с Теодором в роли Олоферна55. Ах, догадливый мой Фантик, ты ведь поняла, чем дело кончилось? Это мне только невдомек было. В антракте В. И. сходил в гримерную Теодора, а после спектакля… Даже и не после спектакля — голова Олоферна еще не окончательно была отделена от туловища, — а они, отослав меня домой, прихватили нескольких хористочек и отправились кутить. Теодор даже на поклоны не вышел. Вот и вся “культурная” акция. А сколько надежд было! Абсолютная невосприимчивость к произведениям искусства — ни к музыке, ни к живописи. Утром я посетовала на это печальное обстоятельство, Володя же посмотрел на меня весьма неодобрительно и пробормотал что-то вроде: “Искусство должно принадлежать народу…” Так и не поняла, что он имел в виду.

Толкование снов. Какой интересный сон, Фантик. Можно сказать, многофигурный, как греческая ваза. А про борьбу с врагами партии при помощи инфлюэнцы — архиизящный пассаж! Мне вообще нравится следить за ходом твоих мыслей. А за этой, по-моему, большое будущее. Действительно, к чему стрельба и бомбометание, если можно просто всех отправить лечиться от какой-нибудь хвори, пусть не смертельной, но обременительной. Гы.

Что касается толкователей снов, современных Мерлинов56, могу тебе рассказать короткий анекдотец из собственной жизни. Когда последний раз была в Питере, попался мне на Гороховой офеня-книжник, да какой-то навязчивый. Я его товар посмотрела (интересно было, что читает гегемон), а там одни бульварные брошюрки (“Как я увеличила свой бюст на три с половиной дюйма”, “Излечение французской болезни и ее последствий в домашних условиях. Самоучитель” и т. д.). И вот среди этого “мусора” заметила маленькую книжечку с неброским заголовком “Сонник”. Я заинтересовалась и издание приобрела, чтобы понять, можно ли трактовать сны с классовой точки зрения. Открыла книжку наугад, и мне бросилась в глаза фраза: “„Кувыканье слышать” — днем на улице встретить гимназистку средних классов”. Хорош “классовый” подход! Да никто и не смог мне объяснить, что такое “кувыканье”. Может, и слышала его когда-нибудь, да не осознала.

Дрессировка мужества. Ты прав, мой “правый” Фантик, кто пугает, тот и становится мужественным. В организме же воспитуемого вместо мужества вырабатывается нечувствительность к внешним раздражителям такого плана. Впрочем, вся теория данного вопроса изложена в работе Жанно Павлова57 об условных рефлексах, которую ты, конечно, читала.

Масонство и Стена Коммунаров. Ну конечно, его не приняли. Его амбиции всезнайки привели к полному афронту. Даже я, пока конспектировала “Шотландскую Конституцию”, поняла, что этим кончится. А он ведь считал, что сможет использовать структуру масонских лож в интересах РСДРП. Согласись, Фантик, что эта организация с тысячелетней историей широко распространена в мире в отличие от фракции большевиков, гы. Кроме того, он полагал (и до сих пор пребывает в этом заблуждении), что общество Вольных Каменщиков — почти “природное пролетарское” образование. Как бы то ни было, теперь, оказавшись в Париже, он выворачивает из мостовой каменюгу и везет ее к Стене Коммунаров, где поливает камешек слезами, слегка шлифует (“точит камень” — это по-масонски) и прикладывает к Стене, увеличивая ее протяженность. Гы!

“Подарочек” от Инески. Эта своего не упустит. Прислала. И сразу два. Где она их берет? Моя модистка Жюли58 прояснила ситуацию: сказала, будто бы Инеска заключила пожизненный контракт с анонимной парижской фирмой на изготовление одного-двух “гороховых галстухов” в год. Представляю, во сколько это обошлось партийной кассе!

Заметила сейчас, что письмо получилось изрядно длинным, прости меня, Фантик, за болтливость, но ведь ты понимаешь причину!

ЦК и КЦ. Твоя Крупа.

Родная моя Крупочка, какое содержательное письмо! И какое тревожное. Меня очень тревожат новые для меня черты в облике В. И. Ведь человек, душа которого закрыта для искусства, — опасен для общества. Тем более — для близких людей.

А это странное высказывание — “искусство должно принадлежать народу”?! Вообще существа “мужеска” пола склонны к хлестким и бессмысленным высказываниям. Сказанет этакое словцо, а потом думай, что сие означает. Но самое неприятное в этих высказываниях — их превращение в цитаты, потому что, становясь фольклором, они оказывают влияние на окружающих. Последствия воздействия упомянутой уже фразочки могут быть просто катастрофическими. Как минимум разграбят картинные галереи. И хорошо, если этим и ограничится.

Очень знаменательно, по-моему, посещение именно “Юдифи”. Решительность и способность к самопожертвованию этой удивительной женщины всегда производили на меня сильное впечатление. Мне кажется, что если бы Юдифь жила в наше время, то записалась бы в партию СР. Я искренно считаю, что только физическое уничтожение некоторых личностей может пойти на пользу народу.

Пожалуй, на ближайшем заседании внесу предложение об учреждении новой награды для архиактивных стрелков СР — “Орден святой Юдифи с мечами и бантами”. На мечах (орудие труда Юдифи) и бантах (дамское украшение) буду настаивать особо. Или лучше “Юдифь на шее”, ха?

Опять снился сон. И опять ничего не поняла. Мне “показывали” многолюдное мероприятие под названием “Субботнее бревно” (?). Весь присутствующий народ группами по три-пять человек перетаскивал что-то длинное (бревна?). В голове колонны шли Вовка и Инеска с бревном, конечно. Оба манкировали.

Интересно, как бы этот сон объяснил З. Фрейд? Уж наверное, что-нибудь неприличное открылось бы. Ха-ха.

У нас опять зима, дома холодно, так как меня забыли включить в список на получение дров. Это казначея-то! Слушай, а не про дрова ли мой сон?

Рученьки, однако, замерзли, да и чернила вроде густеют. В другой раз напишу длиннее.

ЦК тебя, твой замерзший Фантик.

P.S. Дюшка от холода впала в спячку. Мне стало жаль ее, беднягу, рожденную в жарких среднеазиатских широтах. Завернула ее в старый оренбургский платок и ношу за пазухой, как камень, ха!

ЦКЦКЦКЦКЦК.

Хочу верить, что к моменту получения моего письма ты уже согрелся, продрогший и заиндевевший Фантик!

Про так называемые цитаты — ты абсолютно права. В. И. в каждую статью, которую пишет, старается вставить какой-нибудь афоризм с далеко идущими последствиями. Я, как могу, с этим борюсь — при перепечатывании и переписывании “нечаянно” пропускаю сомнительные, с моей точки зрения, выражения. Но, с одной стороны, Володя страшно бдителен, а с другой стороны, никогда не знаешь, что западет в души читателей, гы.

Перечитала твои последние письма и поняла, что ты — мыслитель и логик, а я — всего-навсего летописец. И с этим, видимо, ничего не поделаешь. А потому спешу рассказать о последних событиях нашей “европейской” жизни.

Недавно к нам приехал погостить Павлик Ланжевен59 — сочувствующий коммунистам ученый-физик. Мы прогуливались с ним по Цюриху, и он захотел посетить местный университет. Нас провели в аудиторию, где несколько лет назад читал свои блистательные лекции Рикки Авенариус60. Не могу описать тебе Володину реакцию — во всяком случае, это было похоже на истерический припадок: он взгромоздился на кафедру и стал наизусть произносить (нет, выкрикивать!) куски своей статьи “Критика эмпириокритицизма”. Бедный Авенариус, наверное, в гробу переворачивался. Все замерли, Павлик так вообще стоял разинув рот во все время почти получасового выступления. Проявления патологические всегда вызывают ступор у здоровых людей. Когда В. И. иссяк, Павлик подошел к нему, погладил по плечу и пригласил съездить в Лондон! В. И. мечтательно улыбнулся, а я чуть не умерла от ужаса, и ты понимаешь почему. Павлик же, не замечая впечатления, которое оказали его слова на нас обоих, продолжал красочно описывать радости жизни в Кавендишской лаборатории, куда он едет работать. При этом как-то так получилось, что приглашение посетить “мир науки” относилось только к Володе. Тут же, не покидая еще стен университета, В. И. написал для меня “заветы Ильича” — задание (как для Золушки61) на время его отсутствия.

Если бы ты знал, мой замечательный Фантик, как я боюсь последствий этого путешествия.

Состояние мое столь прискорбное, что придется закончить грустное письмо. Увы.

Твоя до чрезвычайности испуганная Крупа. ЦК.

Родная моя Крупиночка, какие лестные слова ты обо мне написала — “мыслитель и логик”. Если бы! Ведь мыслитель находит пищу для ума в явлениях глобального характера. А я просто бурно (и по-бабьи) реагирую на твои во всех отношениях примечательные письма. Твои послания — не только летопись событий, в эпицентре которых ты по воле провидения и ЦК (ха!) находишься, но и попытка вытащить твоего верного Фантика из уединенного кокона, сотканного жизненными обстоятельствами.

Однако и у нас тут кое-что происходит. Попытаюсь рассказать во всех подробностях, и уж тут не до обобщений и логических выводов.

На заседании нашего ЦК я выступила с очередным отчетом о финансовой деятельности. Когда отгремели бурные аплодисменты, поднялся Коба-Фикус, сделал приглашающий жест, и из плохо освещенного угла вышли двое, утомительно похожие друг на друга и на самого Фикуса. У всех троих приземистые фигуры, очень основательные усы и мелодичный кавказский акцент. Имена новоприбывших он назвал разные (вроде это были Орджоникидзе62 и Шаумян63?), но я, то ли от почти отсутствующего зрения, то ли от недостаточного освещения, тут же их перепутала и в течение продолжавшегося вечера обращалась сразу к парочке: “Серж и Стефанио, не могли бы вы ознакомить присутствующих с новыми источниками финансирования терактов в Тифлисе?” — или так: “Стефанио и Серж, пардон муа, не передадите ли блюдо с осетриной на наш конец стола”.

Вечер наш затянулся сверх меры — “горцы” привезли с собой несколько бочонков кахетинского (это, конечно, не амонтильядо, но тоже кое-что) и настаивали на окончательном и бесповоротном распитии божественного напитка. Прости меня, Крупиночка, но в тот вечер по непонятной для меня причине я слегка перебрала и, конечно, заговорила о самом дорогом — о феминизме как форме борьбы части пролетариата за часть своих прав. Как мне показалось тогда, никто не обратил внимания на мои слова. Потом кавказские экспроприаторы проводили меня до дома, а на следующий день…

На следующий день в дверь моей квартиры позвонили, я открыла. На пороге стояли две женщины. Я их хорошо знаю (да и ты тоже), но удивлена была донельзя — взору моему явились мадам Клара64 и юная Розочка65, активистки фронта суфражисток, которых я, невзирая на этот факт их биографий, не очень-то уважаю — есть ведь и другие факты. Не замечая моей настороженности, они бросились меня целовать-обнимать и преуспели в этом. Не дав мне опомниться и отряхнуться, они вывалили целый короб информации, суть которой сводилась к следующему:

1. Они счастливы приветствовать в моем лице нарождающиеся силы феминизма в России.

2. Для того чтобы это движение не было задавлено в зародыше, следует позаботиться о массовости.

3. Массовость должна быть обеспечена за счет трудящихся женщин, лучше, чтобы это были горожанки, хотя бы в какой-то мере понимающие, что такое права женщин вообще.

4. Поэтому движение “прирастать будет” работницами публичных домов.

5. По этой причине желательно, чтобы все новые “участницы” работали бы на одном предприятии.

6. “Единый бордель” они решили открыть на первом этаже моего дома.

7. Теперь, чтобы попасть к себе домой (это касается и всех владельцев квартир в нашем подъезде), я вынуждена буду проходить через апартаменты мадам (или бандерши?) Клары.

8. В качестве компенсации за неудобства, которые причинят мне последствия реализации пунктов 6 и 7, они предложили мне крупный пакет акций в предприятии.

Оргвыводы можешь сделать сама, дорогая моя. А я, когда мадам и Розочка наконец-то оставили меня в покое, размышляла о трудностях, с которыми столкнутся приставленные ко мне шпики.

Из затруднительного положения жизни твой Фантик тебя все-таки ЦК.

Озабоченный мой Фантик! Я просто шокирована твоим сообщением. Как они могли дойти до мысли, способной перечеркнуть любое самое благородное дело! Впрочем, вкуса у этих особ никогда не было в достатке, а тяга к пороку, по-моему, врожденная. Клара, говорят, всегда (у себя в Германии) хотела пристроиться на должность инспектрисы “веселых” домов. Но этот номер ей не удался — традиционно эту работу исполняют представители мужского племени. После получения окончательного отказа в должности мадам Клара и начала свою сверхактивную деятельность в феминистских рядах. Кстати, в ожидании отказа она талантливейшим образом подрабатывала тамбурмажором в дамских оркестрах, а обучение по этой специальности проходила в Чикаго — видно, успешно!

Завершая эту совершенно отвратительную тему, хочу дать тебе всего один совет — не отказывайся от предложенного тебе пакета акций в предприятии “Единый бордель” (я обожаю твои остроты, гы!). Как говорили древние римляне — ассигнации не пахнут. Но даже обладая сомнительным амбре, они, бесспорно, могут принести финансовую независимость их владельцу. Спору нет, акции шоколадной мануфактуры были бы, наверное, “слаще”, но независимость от партийной казны дорогого стоит, гы.

Извини, Фантик, что я так беспардонно дарю тебя своими советами — просто здесь со мной никто не считается, используют как “бессловесную” рабочую силу (составить письма всяким ревизионистам с оппортунистами, подготовить решения съезда, который когда-нибудь состоится, написать пару-тройку статеек разными почерками и подписать их разными фамилиями, проследить за реакцией на них различных общественных слоев etc., etc.).

Пока писала эту длинноту, привиделась мне страшная картинка под названием “Страна Советов” — никто ничего не делает и только советуют друг другу, как это ничего не делать наиболее рациональным образом. Я попыталась разобраться, в чем причина такого рода галлюцинаций (?), и поняла, что все от “ума” или от его отсутствия, гы. Ты себе не представляешь, родной мой Фантик, какие черные времена для меня настали.

В. И. отъехал в Лондон!!!! Удержать я его не смогла никакими резонами: ни здравомыслие, ни кокетство не помогли. Да и какая из меня кокетка — курам на смех! Прошло уже две недели, как он там. Прислал письмо, в котором, кроме “здравствуй” и нескольких политических реминисценций, все только описания устройства лаборатории Анри Кавендиша66, где какие-то совершенно мне непонятные аппараты что-то абсолютно неописуемое меряют (?). Зачем это ему, и мне, и рабочему классу?

Пойми меня правильно, дружелюбный и умненький Фантик, я не против научного прогресса, но я категорически за разделение труда. Пусть ищет пресловутое “слабое звено” в цепи империализма хоть в Швейцарии (тут достаточно комфортные условия для поисков, и цепи империализма имеются в достаточном количестве — гы!). Но он ведь со всей очевидностью ничего не понимает в физике и других естественных науках. А всем этим ученым, кроме Пашеньки Ланжевена, совершенно неинтересны политические баталии.

И при такой диспозиции он излил на меня (на пяти (!) страницах) некие умствования на тему строения вещества. Закончил письмо очередной загадочной фразой — “Атом неисчерпаем”. А в постскриптуме, написанном почерком, непохожим на его (может быть, “их” рукой водила Инеска?), провел странные аналогии между рабочим человеком и атомом. Раз, говорит, атом такой маленький и может принести столько пользы, то уж здоровенный мужик, конечно, не должен нас разочаровать.

Представляешь, как он будет “тиранизировать” (или “деспотировать”, гы?) людей, если когда-нибудь дорвется до власти?

С ужасом изучающая работы Эрнестино Резерфорда67 про атомы и другую мелочь твоя Крупа.

ЦК, мой Фантик, ЦК.

P.S. Может быть, и я, К-Р-У-П-А, тоже из атомов, гы?! Н. К. ЦК.

Замученная моя Крупиночка! Ты себе даже не представляешь, до чего мы похожи с тобой — ведь я, не дожидаясь последнего твоего письма, согласилась принять в качестве подарка не контрольный, но очень хорошенький пакетик акций. Тех самых. Надеюсь, что это не отразится на моем моральном облике, ха!

Как ни странно, соседи мои по подъезду довольно быстро привыкли к некоторым неудобствам и перестали их таковыми считать. И тому есть простое объяснение — дамам всегда было интересно хоть одним глазком взглянуть на “пристанище разврата”, а дети все равно когда-нибудь должны привыкать к жизни. Мужские же особи, обитающие в соседних квартирах (да, наверное, и все остальные, ха-ха-ха!), всю эту ситуацию неудобством и не считали. Ну а я, твой “деловой” Фантик, совладелица заведения, воспринимаю все это как должное.

До шпиков мне и дела нет, а между тем — им хуже всех приходится. И им, и их департаменту.

Мое (ты поняла, как я уже про него думаю!) заведение — просто гениально расположено с точки зрения конспирации. Теперь любой посетитель подъезда — “оказия”, разносчик прокламаций или красавчик Феликс — берется ими на заметку, но… как клиент “моих” девиц.

Спасибо, мадам Клара! Спасибо, юная Розочка! Что бы я без вас делала?!! Крупочка, прости меня, что я так подробно живописала мелкие радости конспиративной жизни. Но теперь, когда я внимательно прочитала вторую часть твоего письма (про Лондон, атом и др.), у меня от гнева просто перехватило дыхание.

Какой все-таки опасный демагог твой Вовка! Я и до знакомства с тобой была склонна именно так его оценивать, но ты — самый близкий для меня человек (и в жизни, и в политике), а совместное проживание с этим монстром может быть просто опасным для моей дорогой Крупиночки. Очень за тебя волнуюсь!!!

Пожалуй, сделаю паузу. Все равно ничего дельного сейчас написать не смогу.

Продолжаю через два дня:

Возвращалась с очередных занятий (стрелецких, о-хо-хо): настроение было устало-раздраженное. Сама посуди — назначили занятия на совершенно сумеречное время, чтобы, говорят, от “хвостов” за квартал от завода Михельсона наверняка отвязаться. Мысль интересная, кто же спорит, но ведь мишеней же не видно… Народу собралось человек десять. Попалили в воздух — треск, дым — и разошлись, совершенно довольные обстоятельствами и друг другом.

Вот в таком настроении прохожу я через апартаменты Клары и вижу, что на диване, обитом бархатом цвета красного безумия, вальяжно так расположился Мишель Калинин. Я сразу подошла к нему и спросила, не меня ли он дожидается. Ах, говорит, нет, говорит, я сюда для приятного провождения времени наведался. Я, конечно, не стала его осуждать, тем более что и процентик от его визита в конце концов в моем портмоне окажется. Уже было пошла дальше, но Мишель окликнул меня и сообщил такое…

Оказывается, московская фракция большевиков получила письмецо из Лондона, сама понимаешь, от кого. Сначала там на многих листах изложена какая-то научная теория (про атомы!!!), потом что-то про цепную реакцию (о чем это? о политической реакции? о цепях каторжных?). А дальше (только не пугайся, Крупочка) черным по белому написано, что В. И. собирается искать теперь то самое “слабое звено” на российских просторах!..

Потом приводится список приглашенных на обучение этому предмету в спецшколе, занятия в которой будут вести Вовка и Инеска. Все это состоится в этом же году где-то во Франции.

Если узнаешь интересные подробности, обязательно мне сообщи.

Вот в надежде на это я тебя и ЦК.

Потомки

fantic@bedolaga.com Фрэнки, давно тебе не писал — все работа и семейные обстоятельства (сам понимаешь какие). Моя пока еще жена засела в своем Южном Уэлсе и заняла круговую оборону. На письма не отвечает, к телефону не подходит, на чате “Одинокая женщина желает познакомиться” не зарегистрировалась. Даже с адвокатом не общается. Видно, что-то задумала.

Но все это ерунда по сравнению с последней порцией переписки. Перечитал все несколько раз подряд, как будто собирался наизусть разучивать. У меня просто глаза открылись на многие давние события. Что-то дальше будет?!

Нетерпеливо ожидающий продолжения твой Нэд тебя ЦК.

P.S. По-моему, я овладел “семейным” стилем, гы? НК.

krupa@bedolaga.com Нэд, милый, мой “time out” тоже затянулся. Но это не помешало мне заказать комплект проспектов “Виллы, которые вы еще можете арендовать на… Капри, Сардинии, Корсике, Св. Елене и на Сицилии (NB! Последнее только для экстремалов)”.

Работа продолжается, хотя “золотую середину” мы уже прошли и прочли. Чувствуется приближение драматической развязки, события концентрируются, и, несмотря на совершенно очаровательный способ изложения, понятно, в каком напряжении всех жизненных сил все это было написано.

Я привык к своим почти ежедневным экзерсисам по расшифровке почерков наших родственниц и к радости прочтения цельных текстов. Не представляю, что я буду делать, когда письма закончатся.

Стилем ты, бесспорно, овладел, и еще как, ха!

ЦКК тебя, Фрэнк.

P.S. Лови следующую порцию. ФК.

Прабабки

Ох, Фантик мой, Фантик! Какая мука узнавать о столь далеко идущих планах собственного мужа! Тем более когда это правда.

Мишель, несмотря на свою врожденную склонность к преувеличению собственной информированности и значимости, на этот раз изрек истину. Увы.

Уже и место проведения занятий известно — небольшой городок Лонжюмо около Парижа. Сейчас торгуются о цене за аренду помещения. Как водится, хотят всего сразу — и центр, и развлечения, и хорошая кормежка, и чтобы ажаны местные не очень надоедали, и по дешевке. Это напомнило мне старинную задачу про волка, козу и капусту. Впрочем, говорят, что означенная задача все-таки имеет решение.

Существует несколько вариантов списков — не хочу напрягать моего и без того озабоченного Фантика, т. к. все это много раз еще поменяется, да и не в том суть. Главное, что списки “учителей” утверждены окончательно и бесповоротно. А значит, Инеска вскоре прибудет в Париж и от В. И. долго теперь не отлипнет. Посылка с “очередными” гороховыми галстухами (на этот раз 3 шт.) уже прибыла. При ней была и записочка, опять нешифрованная. Маняшки дома не было, когда доставили груз, я и прочитала. Вот что там было написано: “Посылаю с любовью, носи на здоровье. 1-й, 2-й, 3-й — три предмета для углубленного ежедневного изучения”. Долго не могла понять, что сие означает (да и вирши мещанские меня обескуражили), решила, что неприличность очередная. Но тут на столе обнаружила Володин блокнотик с изложением программы обучения — как раз три урока в день.

Не знаю, как переживу ближайшее грядущее.

В надежде на утешение, мой далекий Фантик.

Просто твоя очень простая Крупа. Но очень ЦК.

Держись, Крупиночка, такие времена, видно, настали! Их надо пережить, но как шутили у нас в гимназии — “ещте польска не згинела, агонизируйте достойно”, ха!

К слову сказать, у нас, эсеров, тоже есть подходящий для использования лозунг (кроме “нет человека…” и т. д.) — “В борьбе обретешь ты счастье свое!”.

Постарайся занять активную позицию, скажи, что если развестись не можешь, дабы не уронить престиж вашей партии, то перестанешь за всех ваших готовить съезды и писать статьи. Я думаю, что это возымеет действие, так как узы политические, связывающие вас, прочнее всех прочих.

Уж извини за резкость, но я — сторонница радикальных методов и полумер не приемлю. Продолжая цитирование, приведу слова известного полководца: “Лучшая оборона — это нападение”.

С другой стороны, моя категоричность обернулась каким-то герметическим одиночеством. Только ты меня и терпишь, Крупочка, радость моя и Надежда!

Прощаешь мои поучения, брюзжание, ворчание и всяческие разглагольствования, без которых я и не живу.

Дюшка, правда, тоже по отношению ко мне — верх лояльности, но за “своевременную” капусту. Такая вот у меня жизнь.

Письмо получается коротким — хочу побыстрее отправить, а внеочередной гонец в ваш Парижик отправляется через час. Надо еще до вокзала успеть добежать.

Не печалься и сообщай мне все новости. Как знать, может быть, вместе мы что-нибудь и придумаем.

Твой атакующий Фантик тебя нежно ЦК.

Родной мой утешительный Фантик, спасибо тебе за твои “поучения и разглагольствования”. Даже если и не воспользуюсь твоими удивительными советами, бесконечно тебе за них благодарна. А впрочем, почему бы и не воспользоваться, гы? Вот напишу, к примеру, все заказанные статьи, а подпишусь собственным именем. И не славы ради, а так, из мелочной бабьей вредности. В конце концов, ничто человеческое мне не чуждо.

Тем временем подготовка к занятиям в школе в Лонжюмо идет полным ходом. Помещение сняли совершенно убогое, какие-то старинные конюшни, затянутые паутиной и достаточно замшелые, но в самом центре городка, недалеко от мэрии. На мой вопрос о столь странном выборе получила ответ, поражающий своей циничностью. Привожу его почти дословно, но в своей редакции — без риторических фигур, истерических вскриков и обрызгивания ядом политических мишеней — плехановцев, Рикки Авенариуса, ренегата Каутского68 и др.

В школе будут обучаться в основном профессиональные революционеры, в силу специфики своей деятельности весьма далекие от насущных проблем рабочего класса. Они привыкли к чистому комфортабельному жилью, хорошей кухне и другим радостям обеспеченной жизни, которых, конечно, даже на время обучения никто их не лишит, но…

Но сближение теории марксизма и большевистской практики когда-нибудь должно начаться. Вот в Лонжюмо все и начнется. Кроме того, предусмотрено присутствие нескольких настоящих гегемонов, которых другое помещение (мрамор, бронза, зеркала, венецианские окна и другие обычные атрибуты европейских конференц-залов) будет смущать, что может самым прискорбным образом отразиться на процессе обучения.

Ну как? Ты был прав, мой мудрый Фантик, политическая демагогия и ничего другого. Между тем ни программы обучения, ни списков участников пока нет. В. И. со мной даже не находит нужным посоветоваться, забыл, что я все-таки учитель и про обучение знаю лучше многих.

В настоящее время его в большей степени занимают вопросы собственного престижа и, конечно, внешнего вида. На этом фронте самозабвенно трудится Инеска. На этот раз, в преддверии их “общего дела”, она доставила головной убор для вождя своей жизни и всего мирового пролетариата. Попробуй догадаться, что это? Не хочу тебя мучить. Это — кепка. Настоящая пролетарская кепка с пуговкой, венчающей сооружение.

А теперь представь себе все вместе: галстук в горохах, жилетка, с засунутыми в проймы пальцами, благоприобретенная картавость, новенькая, только что от модистки, кепка и внутри всех этих аксессуаров — Вовка собственной персоной. Интересно, какой туалет соорудит себе сама мадам?

Оскорбленная в своих (на этот раз) эстетических чувствах

почти вареная Крупа тебя ЦК и еще раз ЦК.

Крупочка, солнышко мое, понимаю, что все это отвратительно выглядит, но постарайся не расстраиваться и найти положительные моменты в происходящем. Например, кепка более прочно сидит на голове, чем котелок, не может слететь от порыва ветра, и “наша” лысина не простудится. Или галстук — пусть в горохах, а тоже польза. Как говорила моя бабушка: “Тряпочка на шее — ножкам теплее”. Ха. А жилетка? Есть замечательно полезное свойство у этого предмета: в дополнении к пиджаку — утепляет организм вождя. Что же касается картавости, так во Франции это делают все. Никогда не могла понять, откуда берется такое количество людей с дефектом речи. Загадка бытия…

За то время, что прошло со дня получения твоего письма, так случилось, что я вроде придумала им программу обучения.

Лекции в Лонжюмо можно читать на следующие темы:

1. Объективные и субъективные признаки слабого звена в цепи международного империализма. Как отличить слабое звено от соседних с ним сильных?

2. Характерные признаки слабого звена в России. Перспективные направления поисков.

3. Организация процесса поиска слабого звена. Подбор исполнителей.

И углубленный курс для самых одаренных учеников:

“Что делать в случае отсутствия слабого звена? Политические, экономические и социальные способы ослабления цепей империализма”.

Ну, похвали меня, Крупочка, по-моему, у меня получилось, ха?

Здесь все по-старому: стрельба, заседания актива, финансовые отчеты, Дюшка, случайные встречи с известными тебе “товарищами”. Последние, правда, теперь очень волнуются — всем хочется попасть в тайные списки школы в Лонжюмо. Ты себе даже представить не можешь, сколь популярной стала идея перехода в ряды большевиков и дальнейшей политической САМОэмиграции. Такие интриги плетутся! Все знают, что количество “мест” ограничено, а потому заняты в основном составлением доносов друг на друга. Мучения их не передать словами, так как неизвестно, куда эти доносы посылать. Впрочем, я думаю, с этой местной проблемой они справятся. Ха!

А пока для нашей партии наступили тяжелые времена в связи с массовым исходом, который возглавил Коба-Фикус. Он оправдал самые худшие мои предположения. Еще раз предупреждаю — он опасен. И в этом смысле так же неисчерпаем, как атом. Увы.

Твой неожиданно для самой себя погрустневший Фантик тебя многажды ЦК.

Как я тебе благодарна за твою программу, мой самый умненький Фантик! Но даже ты не представляешь реакцию Вовки. Вот как все происходило: я переписала твою программу на листочек и “невзначай” оставила его у себя на письменном столе (знала, что Маняшка мимо не пройдет), а сама отправилась прогуляться в Люксембургский сад.

Уже через час на моей любимой аллее появился В. И. с кепкой в руке и набросился на меня с поздравлениями и порцией дружеских пощипываний, чего давно уже не было меж нами. Пощипывания, должна я тебе сказать, были довольно болезненными, на следующий день я вся покрылась синяками. В. И. сказал, что не ожидал от меня логических построений, но есть некоторые недочеты — не предусмотрена культурная программа. Дескать, необходимо провезти учеников школы из конца в конец великой Франции — от Бреста до Эльзаса с Лотарингией, кому бы они в этот момент ни принадлежали. Кроме того (он это прошептал как самую большую тайну), необходимо запланировать еженедельное посещение Стены Коммунаров — вроде Павлик Лафарг совсем плох — не пропустить бы торжественной церемонии. И не только не пропустить, но и превратить ее в символическую и регулярную процедуру — великий коммунист умер, а дело его вроде бы живет.

Такая предусмотрительность, дорогой мой Фантик, по-моему, чревата далеко идущими последствиями.

А с доносами, как ты и предполагал, Фантик-прорицатель, они действительно справились. Всё и в чудовищном количестве присылают сюда, причем в двух вариантах. Один — непосредственно в Администрацию школы Лонжюмо (так указано на конвертах), а второй — копия для таможни, в которой содержится намек на некие запрещенные для провоза предметы (ничего конкретного, но действовать должно безотказно). Даже В. И. не ожидал такой активности на ниве доносительства от проверенных партийцев. Но его это не обескуражило. Наоборот, Володя нашел в этом некоторое радостное удовлетворение. С одной стороны, такой нездоровый ажиотаж, по его мнению, свидетельствует о бесспорном успехе его очередного начинания, с другой стороны, накапливаются досье на участников событий, которые могут произойти в будущем.

Письмо получилось не очень пространное, но утомительное для прочтения.

А потому прощаюсь и с благодарностью тебя ЦК. Крупа.

Спасибо тебе, милая моя Крупиночка, за высокую оценку моей умственной деятельности. И тебе, и (но это страшная тайна) твоему Вовке. Если у В. И. еще какие-нибудь затруднения появятся, я готова оказать посильную помощь, ха.

С доносами получилось еще интереснее, чем вам это видится из вашего “далека”, если, конечно, может быть хоть какой-то интерес в этих грязных анонимках.

Так вот, кроме тех двух вариантов доноса, о которых ты мне сообщила, существует еще несколько, которые рассылаются в ЦК (это не то, что ты подумала, а Центральные Комитеты, ха) различных политических партий. Дело в том, что у нас здесь, в Москве (и, наверное, в Санкт-Петербурге), наметилось явление плавного перетекания кадров из одной партии в другую. (Родоначальником этого “движения” с девизом “Кадры решают все” стал Коба-Фикус, о чем я тебе уже, кажется, писала.) Следовательно, совершенно нельзя с определенностью сказать, в какой партии и когда окажется тот или иной партиец. Именно поэтому создается сразу множество вариантов доносов на каждого кандидата в Лонжюмо. Все ЦК пребывают от этого в эйфорическом возбуждении — досье-то всем в радость. Представляешь, некто N, например, обращается в “очередную” партию с просьбой о возможности вступления в ряды (при этом имеется в виду перевод без прерывания партийного стажа), а тут уже в специальном долгом ящичке на него информация объективная подготовлена, ха!

Уф, устала от этих “логических” построений.

Крупочка, извини, что я сейчас попытаюсь дать тебе очередной совет, но, по-моему, ты должна записаться на гимнастические курсы для укрепления мышечного рельефа. Ведь В. И. тебя, мою мягкую и такую нежную подругу, может вконец защипать. Этому надо что-то противопоставить. Например, столь модные теперь гимнастики.

Да, чуть не забыла — у меня к тебе большущая просьба. Тут во всех большевистских кружках, организованных для рабочих, имеются портреты В. И. в английском котелке. Головной убор этот — далеко не верх аристократизма, но приметный символ стабильности. Пришли мне, пожалуйста, портрет Володи в кепке с пуговкой. Я этого просто не могу себе представить, кроме того, мне хочется сделать приятное Мишелю Калинину как постоянному посетителю заведения мадам Клары и моему самому ценному информатору из ваших.

Жду новостей о “школе”. Может быть, надо придумать какие-нибудь дополнительные практические занятия, ха?

Заранее благодарный Фантик, который тебя никогда не щиплет,

а только очень нежно ЦК.

Мой любимый Фантик, дагерротип В. И. в кепке с пуговкой и в гороховом галстуке выслала и “присыпала” его тремя фунтами замечательного шоколада. Думаю, что вскоре ты все получишь и всем (конечно, в разной мере, гы) насладишься.

Твой рассказ о партийных кадрах меня потряс. Здесь явление перетекания тоже существует, но оно не носит массового характера. Нас в “заграницах”, конечно, меньше!

Твоя программа обучения претерпела некоторые изменения в части углубленного курса для самых одаренных учеников. В. И. сказал, что он пойдет другим путем (не сказал, правда, куда, гы). Произошло это потому, что Володя очень впечатлительный, а тут неделю примерно назад у нас с визитом побывал гость из России — Джанни Мичурин69, натуралист. Весь вечер рассказывал о каких-то посадках, пересадках и подсадках (по-моему, он имел в виду совсем не то, что В. И.), а в конце, как это принято у “мальчишек”, изрек афоризм: “Мы не можем ждать милостей от природы”. Вот эта фразочка и повлияла на изменение твоей весьма удачной формулировки: “Что делать в случае отсутствия слабого звена? Политические, экономические и социальные способы ослабления цепей империализма”.

Зачем, говорит, нам ослаблять сильное звено, если можно просто объявить о его слабости. Вот так, мой Фантик, — цинизм и демагогия, а также просто нечеловеческая находчивость.

Занятия в школе начинаются через две недели. В Париж прибыла Инеска в красной шляпке!!! Теперь они везде появляются вместе — кепка и шляпка. Французский народ и плехановцы веселятся, а фракция большевиков, с льстиво-почтительным выражением на лице, бежит делать заказы к модисткам. Моя Жюли сказала, что в их мастерской девушки работают уже круглосуточно. Что-то еще будет?!

Замершая в ожидании неотвратимого всегда твоя Крупа всегда тебя ЦК.

Крупочка, моя бесценная подружка! Нет слов, чтобы выразить тебе мои чувства и благодарность. Все — и шоколад, и дагерротип Вовки в кепке с пуговкой, и не обозначенная в письме, но тем более приятная (как сюрприз) крохотная, с ноготок, бутылочка ликера — все это привело меня в состояние полной разнеженности и печали. Но ликер в соединении с шоколадом оказал свое радостное и бурное действие. Я взбодрилась, натерла Дюшку ароматическими мастиками, а также выдала ей сверхнормативный листик капусты и кусочек сухого бисквита. Дюшка была счастлива, а я с обновленными силами помчалась на завод Михельсона. Пострелять.

Ликер подействовал в полной мере, поэтому отстрелялась я не очень удачно, но это меня совершенно не расстроило, ха.

И тут наступил час Дагерротипа. Я внимательно все рассмотрела, прежде чем вручить подарочек Мишелю. Тебе не кажется, Крупочка, что кепка нашему вождю чуть-чуть великовата, что придает ему искусственную простоватость? И эта почти детская пуговка на темечке… трогательно, конечно, но все-таки диковато выглядит.

Но ты, конечно, права — пусть и совершенно неприемлемыми средствами, а он создал себе запоминающийся образ.

На следующий день я оставила у мадам Клары записочку для Мишеля Калинина с просьбой подняться ко мне. Не прошло и часа, как он прискакал с бутылкой “Вдовы Клико”. Не знаю уж, что пришло ему в голову, когда он получил мое приглашение, но все оказалось очень кстати. Я прямо на пороге вручила ему портрет В. И., Мишель прослезился, пристроил карточку во внутренний карман и бросился целовать мне руки, восклицая: “Фанни, душа моя, сколько нежности в твоем имени и, пожалуйста, стань моей женой!”

Женой, ха! Но шампанское мы тут же выпили, и с удовольствием. А после второго бокала он про свое предложение руки и сердца забыл и весь вечер обсуждал со мной список людей, которых в срочном порядке необходимо ознакомить с полученным изображением вождя мирового пролетариата. Не только В. И. — все мальчишки очень легкомысленные. Хорошо, что я всерьез не отнеслась к его матримониальной идейке, а то бы, верно, расстроилась.

Теперь уж, скорее всего, начались занятия в ставшей здесь уже знаменитой школе. Пиши и радуй меня своими рассказами.

Их с нетерпением ждет твой верный Фантик. ЦКК.

Фантик, мой Фантик! Всякое случалось в моей жизни, но так категорически плохо еще не бывало. Конечно, я знала, что любви меж нами никогда не было, что ни одну юбку он не оставлял без внимания, но в знак уважения к давнему уже теперь решению ЦК партии он действовал достаточно завуалированно. А теперь… теперь ЦК ему — не указ.

Представляешь, Фантик, иду как-то по Елисейским Полям, а навстречу — вереница учащихся нашей школы в Лонжюмо. В голове колонны (совсем как в твоем сне, Фанечка) идут, обнявшись, Вовка с Инеской. Он в кепке с пуговкой, она в элегантной красной шляпке. Увидев меня, Вовка, свободной от Инески рукой, помахал мне и, обернувшись к ученикам, сказал: “Иду к „Максиму” я, а у вас, господа хорошие, два часа свободного времени”. И захихикал. Надеюсь, ты понимаешь, Фантик, что ни к “Максиму”, ни в какие другие рестораны меня никогда не водили.

Да не в ресторанах дело, а в моем здоровье. При виде этой совершенно беспардонно обнимающейся парочки у меня случилось нервное потрясение, и на этой почве развилась базедова болезнь. Глаза у меня теперь все время выпученные, как от ужаса. В. И., глядя на меня, только брезгливо морщится и советует заказать очки с темными стеклами. Лучше бы заказал повязки на глаза всем ученикам школы Лонжюмо, чтобы они не видели морального падения своего вождя. Но это ему в голову не приходит.

Разумеется, ничего хорошего в моей болезни нет, но я смирилась — никогда ведь особенной красавицей не была. Стерплю и буду “агонизировать достойно”, как ты учил меня, мудрый Фантик.

Между тем ситуация вокруг пресловутых занятий складывается почти фарсовая.

Все французские газеты на днях облетело сообщение о том, что на границе Эльзаса и Лотарингии в семье русских не политических эмигрантов со смешной фамилией Карацюпа70 родился мальчик Никита (французы, как водится, произносят это имя с ударением на последнем слоге — Никитба). Мальчик удивляет все семейство, соседей и понаехавших туда журналистов тем, что никогда не закрывает глаза. Все статьи называются одинаково: “Малыш Карацюпа не дремлет”. Казалось бы, ну что особенного, мало ли что в газетах иногда пишут?! Так нет же, Фантик, из этого устроено целое действо. Все ученики и все преподаватели (числом два, и ты знаешь, кто это) отправились в поездку для личного ознакомления с чудо-ребенком. Приехав туда (об этом сообщили почти все газеты), “наши” устроили митинг в честь удивительного младенца. Было много выступлений, превозносящих чрезвычайно полезного в недалеком будущем члена общества. Сулили ему карьеру бдительного стража интересов революционного пролетариата etc., etc. А после митинга вручили полугодовалому мальчонке подарок — именную овчарку! Именную, потому что имя ей уж было определено Володей. И вот тут мне открылась еще одна “тайна”. Собачку назвали Жюль-Барс71, а это значит, что моя Жюли (Жюли Барсэ, подлая модистка) пополнила донжуанский список В. И.

Что же мне делать, Фантик? Единственное, что абсолютно понятно, — надо срочно найти другую модистку.

В ужасе тебя ЦК. Крупа.

Крупочка, ты не знаешь, что делать, а я не знаю, что посоветовать и как тебя утешить. Но кроме твоего пошатнувшегося здоровья, все остальное — в большой степени ерунда. Ведь ничего совсем уж нового ты не узнала, правда?

Любитель всех подряд барышень? Да.

Ничуть не уважает мнение общества и моей дорогой Крупиночки? Давно.

Циничен и жесток по отношению к самой безропотной из женщин? Без меры.

Пожалуй, это его полный портрет и более точный, чем на том дагерротипе.

Что же касается новой модистки, то в Париже, я думаю, с этим проблем не будет. Впрочем, я могу, если есть в том нужда, порекомендовать тебе мою дальнюю родственницу, которая где-то на Монмартре имеет шляпное ателье.

Теперь о твоем здоровье — обращалась ли ты к хорошим врачам? Какие прогнозы они делают? Чем тебя лечат? Напиши все в подробностях. А главное, не расстраивайся — твои, как ты пишешь, “выпученные” глаза все равно самые голубые и самые прекрасные, я в этом уверена.

От истории с Никитбой Карацюпой у меня сделался спазм — то ли от смеха, то ли от возмущения. С одной стороны, действительно анекдот, а с другой — все “ученики” вроде должны быть материалистами и, значит, не должны верить во всякую чепуху. Но вот странное дело (время такое, что ли?) — и они, и многие другие сейчас бросились гадать на чем попало — на картах разнообразных, на кофейной гуще. А в деревнях и вовсе пытаются использовать исторический опыт древних греков и предсказывают будущее по полету куриц, ха!

Мир сошел с ума. Предрекают всякие ужасы: кометы, войны, революции и другие катаклизмы.

К сожалению, и в войны, и в революции почему-то верится очень легко, можно и к гадалке не ходить. Хотела написать, что на кометы не стоит особо рассчитывать, но вспомнилось сообщение о падении Тунгусского метеорита…

К тому же однажды у нас на теоретических занятиях по бомбометанию обсуждался проект одного чересчур изобретательного члена партии СР, имя которого даже для меня осталось неизвестным. Запасшись рекомендательными письмами от Кона Циолковского72 и Алехандро Попова-Маркони73, он объяснил свою идею. Она звучала примерно так:

Каждое приближающееся к Земле небесное тело следует отлавливать и устанавливать на нем аппарат, придуманный гениальным Алехандро. Под действием этого волшебного приспособления небесное тело может быть направлено на скопление сатрапов и их приспешников.

Сразу стало понятно, что мы имеем дело с опасным сумасшедшим. Мы не знали, как безболезненно от него отвязаться, но твой Фантик все-таки изловчился, ха! Я предложила уважаемому господину Инкогнито приложить к проекту бумаги еще от одного специалиста, Герочки Уэллса74. (Порекомендовала бы и Юлика Верна75, да не дождался он нашего просителя, помер еще в 1905-м.) Средство это оказалось удивительно действенным — он долго кланялся, благодарил за революционную (!!!) идею, а потом побежал на вокзал заказывать билет в Европы. Больше мы его не видели.

Вот видишь, Крупочка, анекдоты не только про В. И. и его окружение хороши.

Ведь и мы не лыком шиты, ха-ха-ха?

Твой изобретательный Фантик ждет от тебя писем и ЦК.

P.S. Только не болей, ладно?! ФК — ЦК.

Мой родной, утешительный, исцеляющий Фантик! Спасибо-спасибо за твое милое письмо, за чудную историю, за то, что ты вообще есть в моей жизни!

Я знаю, что ты переживаешь по поводу моей болезни, но успокойся, все не так страшно. Хуже уже не будет (так сказали все доктора), если буду регулярно принимать успокоительную настойку брома и реже бывать в Швейцарских Альпах (тамошняя вода мне противопоказана). Все предписания эскулапов я, конечно, выполняю. В Альпы — ни ногой, да и некогда сейчас. А настойка брома оказалась замечательным средством — глаза, правда, остались выпученными, как у глубоководной рыбы (сбылось пророчество мамаши Ульяновой!), но… поскольку со зрением стало чуть хуже — мне этого почти не видно. Следовательно, я спокойна. А когда я спокойна, то и общее самочувствие улучшается. Вот как все удачно складывается в моем организме.

Занятия первой группы учащихся в школе Лонжюмо завершились. По случаю срочного отъезда Инески в Лондон на съезд феминисток В. И. пригласил меня на грандиозный выпускной бал. Чувствовала я там себя крайне неловко по разным причинам. Во-первых, Вовка меня никому не представил, а во-вторых, заставил пойти в старом платье (и то и другое объяснил конспиративными соображениями, каково?!). Кроме того, все выпускники, разговаривая друг с другом, пользовались псевдонимами (или кличками?). А потому за весь вечер не услышала ни одного российского имени, все только: Джоны, Жаны, Базили, Джекобы, Грегори и другие Николя, гы. Тем не менее был устроен фуршет исключительно с русской водкой и черной икрой. Когда с этим напитком было покончено, затеяли танцы под гармонику (и где только взяли? во всяком случае, не привезли с собой — ведь через границу переходили нелегально).

Тут, к стыду моему, В. И. произнес речь, которую впервые в нашей жизни я ему не подготовила. “Речь” — громко сказано. На самом деле он сказал только одно слово, но, будучи знаком с правилами риторики, повторил его несколько раз: учиться, говорит, учиться и еще раз учиться. Выпускники даже на некоторое время смолкли, они-то думали, что самое страшное уже позади, а тут… Но постепенно осадок от этого незатейливого выступления рассеялся, и стало довольно весело, много пели, и не только революционные гимны, но и простые романсы. Володе больше всего понравилась простенькая песенка про школу бальных танцев, с которой выступил октет выпускников. Их трижды вызывали на бис. Последний раз, уже почти охрипнув, они исполнили только один куплет:

Дамы, дамы, помогите Боре,

Помогите Боре, вам говорят,

Он наделал лужу, лужу в коридоре,

Шаг вперед и два назад.

В. И. от этих слов (и под действием выпитого) хохотал как безумный, а потом сделал прилюдное заявление. Я, говорит, не я буду, если не напишу статью с названием “Шаг вперед, два шага назад”, а потом пусть гадают, что бы это значило. Ни за что ведь, говорит, не догадаются, о чем это я.

Тут и бал закончился. А я (за проявленную скромность) удостоилась очередной порции щипков. Было бы очень больно, если бы я не слушалась тебя, мой многоумный Фантик. Но гимнастикой-то я все-таки начала заниматься! И за это тебе тоже большое “крупское” спасибо.

ЦК тебя, моя родная. Твоя Крупа.

Крупочка, милая, не хочу начинать письмо с критики, но лучше уж сразу.

Я восхищаюсь твоим мужеством и чувством юмора, но, по-моему, то, как ты относишься к своему здоровью, называется преступной халатностью. Понимаю, что это выражение скорее характерно для В. И., но точнее не сказать. Почему тебе не назначили йодные капли, ведь это всем известное средство при заболеваниях щитовидной железы!

Понятно, что В. И. твое состояние совершенно не заботит, но ты, ради себя самой, ради твоего одинокого Фантика, в интересах революционного пролетариата, наконец, должна делать все от тебя зависящее.

Кстати о революционном пролетариате. У нас пошла очередная волна перекрестных доносов, схлынувшая было, когда начались занятия в вашей школе. Не ожидается ли следующий набор в Лонжюмо, ха?

Впрочем, кажется, занятие сие всем партийцам так понравилось, что они скоро дойдут до массовых САМОоговоров.

На последних заседаниях нашего актива мы столкнулись с этим небывалым ранее явлением. Почти каждый раз кто-нибудь из присутствующих, попросив слова, начинает покаянно бить себя в грудь и рассказывать о нарушениях Устава партии СР, допущенных им при разных обстоятельствах (складывается ощущение, что они пытаются предвосхитить появление доноса).

В какой-то мере все это напоминает процедуру католической исповеди, но на миру. А потому все действо имеет истерическую окраску. Но я выделила в специальную статью бюджета расходы на успокоительные капли брома (спасибо тебе, Крупочка, за информацию), и каждый кающийся после выступления получает стакан спасительного средства. Ха.

Ходят слухи по Москве, что у В. И. сейчас легкое головокружение от успехов учебной эпопеи в Лонжюмо. Слухи, конечно, разносит Коба-Фикус. Поэтому не знаю, верить ли всему. Но, зная о некоторых наклонностях В. И., сомневаться сложно. Значит, моей дорогой Крупиночке может понадобиться помощь. Коба-Фикус, видишь ли, рассказывает (по всем питейным заведениям), что В. И. уже пару недель как не написал ни одной статьи и практически не шлет писем в местную фракцию большевиков (раньше ведь ни на один день не оставлял их без ценных указаний). А самое ужасное заключается в том, что переехал от моей дорогой Крупиночки к соседу. Что это? Кто он? Срочно сообщи. В конце концов, если все так серьезно, плюну на нелегальное положение, казну партии СР и ежегодное собрание акционеров заведения мадам Клары и примчусь к тебе, как карета “скорой помощи”.

ЦК тебя твой Фантик-помощник.

Спасительный мой Фантик, конечно, ты абсолютно права про мое здоровье: йодные капли уже принимаю, пенсне заказала (днями получу и буду хоть капельку на тебя похожа, гы).

Что касается слухов, распространяемых Кобой-Фикусом… И да , и нет. Да — почти ничего не посылает. Нет — не переехал. Не переехал, но почти сутками напролет теперь общается с нашим соседом Парвусом. И пишет, пишет под его диктовку сумасшедшее количество каких-то тайных бумаг. Я совершенно им заброшена и предоставлена самой себе. Если не считать Маняшки, которая истово исполняет свои сыщицкие обязанности — чуть ли не каждый час бегает с доносами. И ты знаешь, мне кажется, она бы предпочла свои сообщения отправлять с курьерами — боится что-нибудь пропустить во время своего отсутствия.

Как я устала от этого присмотра! В круиз бы, в дальние дали… но вынуждена в очередной раз спасать “слово и дело” нашей партии. Поэтому твоя помощь мне, конечно, понадобится.

Вскоре должна состояться очередная партийная конференция в Праге, там будет очень много участников. Всем и, конечно, Володе надо составить речи, написать программу, решения. Кроме того, следует подготовить все организационно — гостиница, кормление, зал с кулуарами для проведения мероприятия и, разумеется, культурная программа. Я мечтаю с тобой встретиться, но не могу настаивать на твоем приезде. А потому очень рассчитываю на твою помощь в решении “письменных” вопросов — речи, решения, программы, манифесты и другие воззвания. Все на твой выбор. В случае твоего согласия сразу же вышлю основную тему.

Твоя беспомощная Крупа. ЦК тебя и ЦК.

ТЕЛЕГРАММА (Крупе от Фантика)

Да тчк Речи тчк ЦКФК тчк

ТЕЛЕГРАММА (Фантику от Крупы)

Речи и программа тчк Подробности письмом тчк ЦКНК тчк

Мой милый Фантик-выручалочка, спасибо тебе за быстрый ответ. Извини, что к речам добавила и Программу. К моему стыду, это не программа собрания, а Программа партии на неопределенное (гы!) будущее.

Но зато тебе не придется писать речь для В. И. С этим попытаюсь справиться сама. Давно бы, конечно, ее закончила, но он капризничает и заставил уже несколько раз вносить добавления и изменения. Конец сему “творчеству” наступит, видимо, только на конференции.

Вместо этой каторги тебе останется сочинить речи (примерно дюжину) о партийной жизни в эмиграции — я позже определю, кому какую произносить, так что о “декламаторах” не думай. С твоей умной и логичной головкой, а также при знании фактической стороны нашего эмигрантского житья-бытья (спасибо мне, гы) ты легко справишься с этой частью задачи. Речей много, так как конференция будет проистекать (к моему ужасу!) целых две недели. Денег на это уйдет, по моим прикидкам, столько, что придется обратиться к нашим тайным финансовым мешкам. Очень уж не хочется трогать счет в Швейцарском банке. Пусть растет.

Теперь о Программе. Зная, что ты не располагаешь бесконечным количеством свободного времени, прошу тебя, конечно, только о Программе-минимум, о которой долго уже бубнят большевики. Там все ясно и понятно тебе, мой начитанный и политически грамотный Фантик.

Кроме того, я приму от тебя любое предложение на предмет дальнейшей деятельности коммунистической партии. У меня сложилось мнение, что партия наша уже довольно долго топчется на одном месте, как тяжело груженная лошадь в высоком сугробе. (Уж извини за такую неуклюжую метафору — наверное, я по настоящему снегу соскучилась.) Так вот, надо что-то такое, что вытянет все сообщество на торный путь.

Все, что приготовишь для меня, срочно вышли. Ты знаешь как.

У меня все по-старому: принимаю всяческие капли, привыкаю к пенсне, уклоняюсь (по возможности) от встреч с Маняшкой, к ее большому сожалению, изредка вижусь с Вовкой, когда он забегает для прочтения очередного варианта собственного выступления. Большую часть времени он по-прежнему проводит у Парвуса. Что они там делают, не имею ни малейшего представления. Как бы не учудили какой-нибудь каверзы, гы!

Твоя Крупа ЦК своего Фантика-благодетеля.

Взволнованная моя Крупочка, успокойся! Все будет хорошо. Завтра вышлю эмигрантские речи и Программу-минимум на тридцати страницах. Все лишнее на твой взгляд можно безболезненно для моего самолюбия (ха!) выкинуть. Я так увлеклась писаниной, что остановиться не могла, прости уж твоего азартного Фантика.

По поводу возможного направления деятельности я думала все время, пока выполняла твое письменное задание. И вот что надумала. По-моему, вы давно не выпускали газет. Как тебе такая идея? Я даже название придумала — “Правда”. Только не отвергай его сразу, памятуя о той, другой “Правде”, которая существовала в прошлом веке. Кто старое помянет и т. д. Ведь ложь, которой пестрили страницы той газетенки, ни в коей мере не может отвратить нас от простого и звучного русского слова — “правда”. Я сначала хотела предложить тебе название “Истина”, но подумала, что в нем есть некоторая помпезность, это уж какой-то абсолют получиться может, ха.

К тому же газета — это такая стихия, где совсем без искажения действительности не обойтись, просто читать не будут.

Газета может объединить партийцев в период разброда и шатаний, который характерен сейчас для всего мира. И не только объединить, но и повести к общей цели, а уж там как получится. В зависимости от цели.

Вот написала это и вспомнила, что уже целый месяц не посещала стрелковый тир имени господина Михельсона (ха!). Как бы не отчислили. Ладно, что-нибудь придумаю. Что-то я отвлеклась! Да. Так вот, газета хороша еще и тем, что ты, моя Крупиночка, это дело знаешь, а главное, любишь. А твоя любимая “Искра” уже давно угасла. “Пора, мой друг, пора”.

Пока все это излагала, окончательно убедилась: газета — то, что надо. Гегемонам полезно, а тебе приятно. На этом — ура!

По-моему, я угадала твое заветное желание, правда, Крупочка?

Жду твоих замечаний по поводу “речей на Пражской конференции”. Вообще, название сего сборища звучит несколько странно — Всероссийская Пражская конференция, да еще и шестая!!!

Нумерация ваших разнообразных съездов, конференций, конгрессов, Интернационалов и др., как я понимаю, — твоя обязанность. Бедная моя подружка, не запутайся!!!

В нетерпении тебя ЦК твой нетерпеливый Фантик.

ТЕЛЕГРАММА (Фантику от Крупы)

Прекрасно все тчк ЦКНК тчк

ТЕЛЕГРАММА (Крупе от Фантика)

Чем смогла зпт ха тчк ЦКФК тчк

Наконец-то. Наконец-то, родной мой Фантик, закончилась вся эта кутерьма в Праге. Все прошло как по маслу, спасибо тебе. Ты написала блестящие “роли”, а я умудрилась очень удачно подобрать исполнителей, которые совершенно “случайно” (гы), но на удивление вовремя (еще раз гы) появлялись на сцене.

Предложение издавать очередную “Правду” встречено было громом долго не смолкавших аплодисментов, поставлено на голосование и, как это повелось среди большевиков, принято единогласно. Меня это единодушие насторожило: ладно я — мне вообще дела издательские по душе, но остальные-то, им что за радость?

Впрочем, появилась среди господ коммунистов новая и, по-моему, довольно опасная тенденция — сплочение вокруг любого слова, заявленного с высокой трибуны.

Именно этим, видимо, объясняется неожиданное для всех окончательное отторжение меньшевиков от нашего большевистского дела и тела, гы. Времени от зарождения этой ценной идеи и до ее воплощения прошло ровно пять минут. К трибуне, рядом с которой пристроились стенографистки (В. И., конечно, определил меня к ним), подошел некто и попросил перенести на другой день выступление представителя меньшевиков-ликвидаторов. Последнее слово было не услышано, вернее, недослышано, а потому тут же переврано. Секретарь переспросила (но достаточно громко): “Что-что? Меньшевиков? Ликвидировать?” Ответ заявителя никого не интересовал. Все уже дружно тянули руки и скандировали: “Лик-ви-ди-ро-вать, лик-ви-ди-ро-вать!” И что же? Ликвидировали…

К счастью, царь Соломон76 был прав — всё действительно кончается.

Но жизнь продолжается. И престранным образом. Ты себе даже не представляешь, где мы теперь собираемся обосноваться (в связи с изданием твоей “Правды”, гы) — в Кракове!!! Фанечка, мы же будем почти рядом! Какое счастье! Может, и встретимся, гы???

Рада я этому не рассказать как. Я устала от Франции, Германии, Швейцарии и Инески. А она в Кракове, по моим сведениям, в ближайшее время не появится.

К тому же меня стал раздражать французский прононс. Это нечеловеческое ударение на последнем слоге особенно действует на нервы. А когда прибавилось популярности у В. И. в среде парижских коммунистов, они взяли себе в привычку называть его по-свойски — Вовбан. Звучит это для моего русского уха чудовищно, похоже на кличку, да и рифмуется как-то подозрительно — Вовбан — атамбан — бон вивбан (гы???).

В подготовке к переезду собирающаяся в кучку твоя Крупа тебя ЦК.

P.S. Совсем забыла написать тебе про Парвусовы делишки, но оставлю эту тему до следующего раза. НК.

За скорое наше соседство, моя Крупиночка, поднимаю я бокал густо-красного бордо нового урожая и пью его пока в одиночестве, но… держа левую руку на стопке твоих писем.

И пью это самое бордо я уже не первый день, а третий (как бы не спиться вчистую, ха) — с тех пор, как получила благую весть. У нас тут так замечательно поставлено дело информирования заинтересованных лиц, что, пожалуй, я раньше тебя узнабю о некоторых планах В. И.

Так вот, говорят, что В. И. с Парвусом сейчас заняты оформлением патента на некое изобретение. В чем суть, никто не знает, но каким-то таинственным образом это связано с поисками “слабого звена” и организацией перманентной революции. И еще говорят, что авторы патента получат гигантское вознаграждение от высоких особ при благоприятном стечении обстоятельств.

Не знаю, что так замечательно повлияло на мои умственные способности, может быть, непривычно крупные для меня дозы бордо, но неожиданно я поняла первопричину некоторых действий и высказываний В. И.

Дело в том, что он, по слухам, опять “будирует” тему торжественных захоронений. Видимо, Володя в самом деле очень подвержен влияниям, и, с одной стороны, Стена Коммунаров произвела на него сильное впечатление, а с другой (и это сторона самая главная) — высказывание всем известного Карлуши Маркса о том, что “пролетариат должен стать могильщиком”.

Так или иначе, но все тут заворожены полученным от него письмом, где он излагает свои мысли на тему уподобления Кремлевской Стены Стене Коммунаров. А Кремлевская-то подлиннее будет, однако. Тогда, как ты понимаешь, надо Красную площадь превратить в кладбище Пер-Лашез!!!

Напиши мне, пожалуйста, можно ли верить этим слухам, не наговаривают ли на нашего вождя, ха? Ведь если это правда, то как бы в Москве народные волнения не сделались. Очень бы этого не хотелось, потому что вслед за активно выраженным недовольством масс всегда поднимается волна полицейской реакции, а у нас и без того забот хватает. Вот на той неделе неожиданно отремонтировали забор на заводе Михельсона, и теперь приходится составлять заявки на посещение нашего тира. Это нам-то, нелегалам!!!! А уж сколько приходится платить сторожам, чтобы они эти заявки сразу по получении уничтожали, даже и вспоминать не хочу. Все-таки я — казначей, ха.

Что-то я все о политике, надоело. Крупочка, ты ничего не пишешь о твоем лечении. Не забросила ли ты его? Помогают ли тебе назначения докторов?

Тебя ЦК твой очень деловой Фантик.

Ах, мой родной информированный Фантик! Все тебе правильно рассказали, ничего не преувеличили, увы. Но для меня так даже лучше, я теперь могу сразу приступить к обсуждению проблемы, а не тратить массу слов и времени на ее изложение. Привычка писать безумно длинные статьи не позволяет мне так же талантливо и кратко описать все происходящее, как это умеешь делать ты, мой Фантик.

Но все-таки начну со своего здоровья — я ведь знаю, что оно тебя очень заботит. Поэтому сразу скажу, что мне стало лучше здесь, но лекарства я продолжаю принимать, как назначили еще французские доктора. Пенсне тоже ношу, и мне это нравится — прибавляет солидности, гы.

После довольно поспешного и безумно тяжелого переезда на берега твоей родной Вислы (в Краков) я уже немного пришла в себя. А тогда…

Переезд был похож на очередное бегство, отягощенное требованиями конспирации — опять куча фальшивых паспортов, париков В. И., заготовок для издательской деятельности и, конечно, “коллекция” уже изношенных “гороховых” галстуков от Инески. По требованию В. И. их упаковали в специально заказанный ящик весьма сложной конструкции.

Вместе с нами уезжали и будущие сотрудники типографии “Правды”, и Маняшка, и Парвус, без которого Володя теперь “не мыслит дня прожить”.

Они, видишь ли (нынче это уже ни от кого не скрывается), действительно готовят бумаги для оформления патента. И суть этого изобретения состоит в том, что они найдут (в этом не сомневайся) возможность объявить Россию “слабым звеном” в цепи империализма. Далее будет составлен подробный план кампании “Как взять власть у тех, кто не собирается с ней расставаться”.

Финансирование этой научной деятельности и последующего осуществления сего архиспорного проекта берет на себя европейское сообщество. Так что в деньгах, во всяком случае, недостатка мы испытывать не будем.

Но с точки зрения морали вся эта затея вызывает мои большие опасения. Уж лучше бы это оказалось очередной “панамой” — собрали деньги, ничего не сделали и убежали на край света… Мечты. Мечты, которым не суждено сбыться. Все, что задумали, сделают. К сожалению и стыду моему. Если бы ты знал, добрый мой Фантик, какую усталость и безнадежную грусть я испытала.

Но кроме груза нравственного (я чувствую свою ответственность за события, которые могут в недалеком будущем случиться на моей родине), был и еще один — в виде двух товарных вагонов с заготовками мемориальных досок. В России (когда мы в ней окажемся?!) В. И. собирается заказать надписи. Мраморные эти доски В. И. намерен впоследствии (сказал, что составит специальное политическое завещание, гы) укрепить на всех домах, домишках и строениях, где ему удалось побывать. Еще один вагон с аналогичной “начинкой” опломбирован и оставлен на станции Париж-сортировочный. На этих досках, правда, надписи уже сделаны на французском, английском и немецком языках. Список адресов “развески” находится в вагоне.

Эти его планы болезненно сказываются на моей психике. На пасху даже собираюсь съездить в Вену к Зиги Фрейду. Уже и на прием записалась. Хорошо бы уговорить В. И. сопроводить меня туда, ведь на самом деле ему эта консультация нужнее. Он последние месяцы совершенно не в своем (а в Парвусовом, гы) уме.

Заканчиваю и без того длинное письмо, потому что Маняшка рвется в ванную комнату, где я для спокойствия забаррикадировалась.

ЦК-ЦК. Твоя Крупа.

P.S. Пока Маняшка осматривает ванную комнату. На днях к нам с визитом заявилась некая Шурочка Коллонтай77 — мордашка смазливая (к моему ужасу, В. И. сразу нехорошо взбодрился), что-то странное говорила и о феминизме тоже. Она местная, может быть, ты что-нибудь знаешь хотя бы про ее семейство. ЦКНК.

Чудовищные сообщения, Крупиночка моя!

Но начну, пожалуй, с конца.

Шурочка Коллонтай и у нас тут появлялась неоднократно. Все пыталась выйти на правильный политический путь. Поводырей (в связи с ее смазливостью) хватало — и Коба-Фикус, и Феликс, и первый женолюб Белокаменной Мишель Калинин, ха, — словом, все ваши вцепились в нее просто мертвой хваткой. И не отпустили бы, но она выкинула удивительный фортель — спелась с мадам Кларой и юной Розочкой. Те познакомили ее со мной. Я, конечно, следуя положениям Устава партии СР, привела ее к нам на заседание. Все на нее посмотрели, и довольно благожелательно, сделали ей соответствующие случаю предложения, но она взяла время для обдумывания. Посетила со мной вместе тир на заводе Михельсона (занятий там не было, а мне хотелось ее заинтересовать каким-то реальным делом). После чего без всякой помпы отъехала в Варшаву. А оттуда, видно, и до Кракова добралась.

Что касается ее семейства. Право, не знаю, что и сказать. Все в Польше знают Гоги Коллонтая78. Но это дела давно минувших дней. Гоги жил лет сто назад. А знаменит был очень, и до сих пор существуют его последователи, которые называют себя польскими якобинцами. Гоги — существо многогранное, увлекающееся, но без четкой политической ориентации. Известность ему принесли две кампании, которые он с блеском провел. Первая касалась установления в Польше наследственной монархии (шляхта ликовала), а вторая связана была со свободами трудящемуся классу (шляхта негодовала).

Внучка ли ему Шурочка или однофамилица — как знать? Но в отличие от разбросанности, которая характерна была для Гоги, Шурочка, бесспорно, весьма устремлена к цели. Скорее всего. она со временем окажется в числе ваших, большевиков.

Нет слов, я с интересом отношусь к людям, имеющим конкретную цель в жизни. Но интерес этот зависит от цели. Например, цель (постепенно проясняющаяся), которую преследует В. И., меня приводит в содрогание. И это даже не “поиски слабого звена” на необъятных просторах нашей родины (пока еще найдет, ха), а истовость, с которой он пытается обессмертить свое имя. Судя по твоим последним сообщениям, Крупочка (товарные вагоны с мраморными досками и др.), он совсем плох. Кажется, теперь это называется фикс-идеей?

Обязательно постарайся показать Володю врачу. И не только Зиги Фрейду — ведь все это может быть следствием самых разнообразных органических поражений его существа или, к примеру, сосудов.

От обсуждения дел патентных я пока воздержусь — слишком много слухов. Надо их как-то рассортировать, но я не задержу тебя с результатами этого анализа. С другой стороны, опоздать он (анализ) не может — дело они с Парвусом затеяли предлинное, к тому же всякие бюрократические препоны на пути оформителей патентов стоят нерушимо, ха.

А вот меня сейчас мысль посетила: не отправить ли на станцию Париж-сортировочный небольшой десант из наших бомбометателей, пусть подорвут этот политически опасный вагон. Чем не цель, ха? К тому же давно тренировок по бомбометанию не было. Может, и меня возьмут как сопровождающего. А на обратном пути я ведь могу и через Краков проехать. Мы с тобой (со мной будет только наша казна, ха) встретимся… посидим в кофейне (или загуляем в шикарной какой-нибудь ресторации… с шампанским и последствиями)… поговорим всласть… в концерт сходим (говорят, скоро в Польшу Санечка Зилоти79 направляется с гастролью)…

Пока мысль ложилась на бумагу, окончательно убедилась в правильности этой идеи. Решено. Завтра же на активе “будирую” столь архиважный вопрос, ха-ха! (Правда, Крупочка, я уж почти вжилась в образ вашего вождя — весь набор слов его!) Не думаю, что эта свежая идея встретит возражения у моих товарищей. Для того чтобы завуалировать (в глазах В. И.) наши “взрывные” намерения, можем прихватить и кого-нибудь из большевиков (по твоему выбору, Крупочка!).

Отвечай быстро, не раздумывая, но с нежностью.

А я тебя ЦК-ЦК в надежде на очень скорую встречу.

Твой энергичный Фантик.

Фантик, ты действительно сможешь приехать? Почти не верю, но это было бы замечательно. Я ведь даже сосчитать не могу, сколько лет мы с тобой не виделись. Так и жизнь пройдет, гы.

Но мне кажется, что для твоего приезда совсем нет нужды в разнообразных бомбометательных изысках. Ну его, этот вагон. Я и так буду безмерно рада нашей встрече. Тем более, что сейчас во Франции появились безработные (“слабое звено”, гы?), и они сразу же после взрыва все восстановят. Вагон с “бесценным” грузом В. И. застраховал у Ллойда80 на кругленькую сумму. И ты понимаешь, мой самый умненький Фантик, что все экзерсисы задуманного тобой десанта останутся втуне. Восстановление же текстов для мемориальных досок отнимет у меня последние силы, а их на эти тексты и в первый раз потрачено было предостаточно.

Приезжай по-простому, можешь даже Феликса с собой не брать для отвода глаз большевистских фракций Москвы и Кракова.

Я тут пока придумала себе дело — езжу по Польше, знакомлюсь с образовательными учреждениями, много разговариваю с местными детишками. Они чистенькие и смышленые, а вот особы женского пола, которые к ним приставлены преподавать… Все сплошь феминистки и какие-то уж слишком боевые. Они активно занимаются агитацией среди учеников начальных школ. А по моему мнению, осознание разницы полов в столь юном возрасте может привести к непредсказуемым последствиям. Впрочем, нас с тобой в детстве с такими идеями не знакомили, а что из этого вышло, нам известно. Пожалуй, обращусь к Зиги Фрейду — пусть составит программу по своим излюбленным темам для начальных школ. Например, “Занимательное либидо для малышей”, гы. Как бы о нем ни судачили кумушки из буржуазных кругов, он действительно талантлив.

Пока я была в этой поездке, все дамы, лично заинтересованные особой В. И., весьма оживились. Инеска прислала очередной галстук, Маняшка свела дружбу с Шурочкой Коллонтай, да столь близкую, что уж и разговаривают в унисон. В. И. галстуку, как всегда, обрадовался, но удаленность Инески (она по-прежнему в Лондоне) сказывается. Поэтому он обратил свой более чем благосклонный взгляд на Шурочку. И не безответно. Такая моя судьба, Фантик.

Обязательно телеграфируй о своем прибытии.

Ждущая Крупа тебя ЦК.

ТЕЛЕГРАММА (Крупе от Фантика)

Двадцатого Варшаве зпт ха тчк ЦКФК тчк

ТЕЛЕГРАММА (Фантику от Крупы)

Все готово встрече тчк ЦКНК тчк

Потомки

fantic@bedolaga.com Ау, Фрэнки, куда ты пропал, мой давно молчащий друг? На письма не отвечаешь. По собственному почину тоже ничего не сообщаешь. Что случилось?

Поздравь меня — я развелся. Заочно. Деление совместно нажитого “добра” не доставило мне никаких сложностей, ура брачному договору.

После того как закончилась эта все-таки довольно утомительная процедура, еще раз прочитал последний кусок переписки. Потрясающий материал.

Но я не могу относиться к нему просто как к литературе. А потому чуть не плачу от сочувствия к нашим прабабкам. Ведь обе они отчетливо понимали, к чему все идет. Но силы были не равны. Это как сейсмологи, которые предупреждают о землетрясении, но не могут отменить или даже уменьшить его силу.

В ближайшее время смогу заняться нашими с тобой общими проблемами. Они еще общие? Ох, извини меня, Фрэнки, я не должен был так ставить вопрос. Это просто истерическое состояние после всего произошедшего.

Пора отдыхать.

Командовать парадом будешь ты, гы?

Твой Нэд тебя ЦК.

krupa@bedolaga.com Нэд, милый мой, не обижайся, но ты ведь понимаешь — у меня те же проблемы и те же реакции на них. И развод, и переживания по поводу сути переписки…

А “планы наши ясны, задачи определены”, как говорил В. И. Вот только сейчас не очень понятно, когда же, когда.

Я радуюсь “предстоящей” встрече Крупы и Фантика. Честно говоря, это для меня большая неожиданность — я ведь достаточно долго изучал всяческие архивные материалы, но нигде не упоминается ничего подобного.

Кроме того, произошла странная вещь — я не могу найти стопку “военных писем”. Они были сложены весьма необычными “треугольниками” и лежали в отдельной коробке. И вот все вместе с коробкой исчезло, уже несколько дней как. Не понимаю, что случилось. Но надежду еще не потерял. Пару недель назад приходили убирать дом — может быть, они случайно куда-то задвинули. Осталось поискать только на чердаке.

В полном недоумении ЦКК тебя. Фрэнк.

fantic@bedolaga.com Фрэнки, только не волнуйся. Конечно, ты все найдешь. А про эти “треугольники” я могу тебе кое-что рассказать. Фанни, как тебе известно, была очень изобретательна. Она-то и придумала этот удивительный способ сложения писем. Это не те всем известные солдатские треугольники, которые горькими птицами перелетали через линии фронтов. “Треугольники Фантика” отличались от них весьма существенно и способом сложения, и “прочностью” результата. Мой дед рассказывал, что Крупа даже уговаривала Фанни оформить патент на это, но та отказалась, сославшись на занятость и природную лень. Дед тогда же показал мне, как они складывались, но это было много лет тому назад, и я почти ничего не помню из его объяснений. Передавая тебе военную часть переписки, забыл рассмотреть ее внимательно. Так что тебе остается только искать. Тогда мы и переписку опубликуем, и патент оформим: “„Треугольник Фантика” — Патент на способ сложения листа формата А4, отличающийся тем, что...” Гы?

ЦК тебя. Нэд.

krupa@bedolaga.com Нэд, утешительно все про “Треугольник Фантика”, но я безутешен. Пропажа обнаружилась, увы…

Оказывается, ее прихватила с собой моя “бывшая”. Возвращать не собирается. Что делать, не знаю. С издателем я ведь уже говорил и обозначил объем публикации. Как с ним объясняться теперь? Не знаю, что и придумать, разве затеять иллюстрации?

Интересуюсь твоим мнением и ЦК, Фрэнк.

fantic@bedolaga.com Фрэнки, нет проблем, как говорят у вас в Америке. Я когда-то баловался рисованием и с удовольствием возьмусь за художественное оформление “нашей” переписки.

Как тебе мое предложение?

Горящий от нетерпения твой Нэд тебя ЦК.

krupa@bedolaga.com Нэд, грандиозная идея. Жду первых набросков.

ЦК, Фрэнк.

Прабабки

Милый мой Фантик, только сейчас получила телеграмму о твоем благополучном возвращении в Москву. Рада, что ты успешно миновала все кордоны и препоны, но как жаль, что все так быстротечно. Оставшись без тебя, я, как белые камешки Капри, перебираю воспоминания о наших разговорах в течение этих незабываемых десяти дней, которые меня потрясли.

Однако мы замечательно провели время. И как удачно, что идея тотального “инспектирования” школ левобережья Вислы не встретила никакого сопротивления у В. И. Наверное, с удовольствием и девицами провел он все это время.

Очень обидно, что не удалось посетить выступления Санечки Зилоти, но ты сама понимаешь, Фантик, что слишком была велика опасность встретиться в концертах с В. И. — ведь в репертуаре была заявлена “Лунная соната”, наше святое, гы!

Ах, Фантик, беседы с тобой подействовали на меня так благотворно, что и в круиз больше не хочется. Я полна впечатлений и сил. Даже решилась сделать Володе предложение (приличное, гы!) о реорганизации наших большевистских рядов. Слишком много суеты, слишком мало настоящих дел. Да и чего еще ожидать от “противных мальчишек”, гы.

Конечно, мне очень понравилась организация партийной деятельности в партии СР, о которой ты со свойственным тебе тактом рассказала мне в той милой кондитерской. Фантик, не я, а ты настоящий педагог! Да что там педагог. Подымай выше — стратег! То, как ты с помощью нескольких пирожных и горстки печенья объяснила мне расположение и взаимодействие отдельных групп, составляющих вашу партию, — просто гениально. Гениально с точки зрения и дидактики, и стратегии. Кусочек торта “Наполеон” (в данном случае олицетворение лидера партии СР), водруженный на крышечку высокого кофейника, — что может нагляднее показать место и действия главнокомандующего! И безопасность ему обеспечена, и полная информация.

Вчера я устроила небольшое суаре “на троих” (В. И., Маняшка и я) с пирожными, ликерами и кофе и как бы случайно повторила твои объяснения… В. И. долго смотрел в стенку, а потом задумчиво ущипнул меня. Аналогии, легко прослеживаемые, между Наполеоном81-“Наполеоном” и В. И. со всей очевидностью очень польстили его самолюбию. После чего, представляешь, Фантик, Вовка встал из-за стола, дошел до буфета, достал громадную кружку, из которой обычно пьет он свое любимое молоко, доверху наполнил ее моей любимой “бехтеревкой” и выпил.

Весь остаток вечера он говорил о будущем мировом господстве коммунистического строя. Как всегда: ему про Фому, а он про Ерему. А может быть, это я ему плохо объяснила? Слишком давно прекратила я педагогическую деятельность. Методическую помощь оказать могу, а практику мне уж теперь не осилить, наверное.

ЦК сорок раз по разу своего Фантика-стратега Крупа.

P.S. Фанечка, забыла написать тебе главное — ты такая хорошенькая!!! ЦКНК.

Вот я уже и получила твое письмо, дорогая моя Крупочка. Видно, Краков все же ближе какой-нибудь богом забытой Швейцарии, ха. А может быть, поезда быстрее двигаться стали? Все-таки двадцатый век на дворе, что-нибудь да придумали.

Спасибо тебе, Крупочка, за дивную поездку по моей любимой Польше, за нежность твою и комплименты, которыми ты так щедро меня осыпала.

В свою очередь должна тебе сказать, что даже проклятая базедова болезнь не смогла лишить тебя очарования. И я это написала не потому, что читывала в детстве известную басню Джона Крылова82 про птичек (домашнюю и дикую), а только истины ради.

А Вовка серьезно болен, по-моему. Я кое-что читала по психиатрии, это называется мания величия. Описано множество случаев, когда имярек называет себя именно Бонапартом. Но это лечится, если своевременно принять необходимые, но оправданные меры.

Впрочем, сумасшедших сейчас развелось столько, что всех не перелечишь. Знаешь, до чего дошли мои эсеры, например? Занялись спиритизмом! Результаты каждого спиритического сеанса анализируются специалистами, которые и выдают рекомендации по планированию терактов. Ты спросишь, кто же у нас медиум? Никто — и все. Все по очереди исполняют эту туманную роль — закатив глаза, меланхолическим голосом сообщают что-нибудь совершенно иррациональное: “Грядет царство Шамбалы. Привет с Тибета”. Решили сначала, что Шамбала — новый правитель из разряда сатрапов. Но оказалось, что это долина в Тибетских горах, в которой происходят загадочные явления. Какое-то отношение ко всему, связанному с этой долиной, имеет семейство Николя Рериха83. Но подробности нам неизвестны, а посылать “на всякий случай” боевую группу в такую даль мы не стали.

Как это ни покажется тебе странным, Крупиночка, но самым удачным “медиумом” оказался твой Фантик. Да-да, настала и моя очередь. В транс я, конечно, не впадаю, но спать хочу почти всегда (говорят, это от низкого артериального давления). И вот в напряженном сумраке душного и переполненного людьми помещения я не то чтобы засыпаю, а, слегка прикрыв глаза, дремлю несколько минут, после чего рассказываю что придется. Если бы я то же самое излагала за дружеским застольем, все бы сочли это анекдотом. Но сеансы спиритические — совсем другое дело. О! Тут все озабоченно хмурят лбы, многозначительно переглядываются и делают выводы, ха! Чего только я не поведала господам эсерам: про убийство какого-то эрцгерцога и разразившуюся по такому смехотворному в масштабах планеты поводу войну, про то, что вошло будто бы у женщин в моду носить крошечные юбочки, что в атмосфере сделалась гигантская дыра, через которую можно связываться с космосом, etc. А мое “видение” громадного, теряющегося в облаках гриба из ядовитых и крайне опасных веществ, возникшего от взрыва сравнительно небольшой бомбы, вызвало творческий подъем у наших товарищей из группы по изготовлению и проектированию метательного оружия.

Я так много написала о спиритах, а на самом деле меня это не очень волнует, так, к слову пришлось. Сейчас поймала себя на том, что чуть не передала тебе привет от Мишеля. Нет-нет, не волнуйся, он, конечно же, не в курсе наших отношений. Просто при последней встрече он сказал, что из Варшавы вернулся Глебушка, который видел В. И., и я очень аккуратно поинтересовалась, что там (у В. И. и тебя) вообще происходит, с кем вы общаетесь. Судя по его ответу, мой визит прошел не замеченным царскими сатрапами и большевистскими соглядатаями, ха! Крупочка, мы с тобой самые лучшие в мире конспираторы. Ура нам!

На том прощаюсь с тобой и ЦК. Твой ФАНтик-ФАНтазер, ха.

P.S. Память-то девичья. Совсем забыла. Наши “мальчишки” от “виденных” мною крошечных юбочек пришли в такой восторг, что на каждое заседание приносят эскизы этих экзотических костюмов, выполненных в манере Лени-Левочки Бакста84, а потом долго обсуждают, у кого лучше получилось. Мне же по такому случаю выпадает роль третейского судьи, ха и еще раз ЦК.

Гы-гы, мой ФАНтастический ФАНтик, как мне понравилось про ваши спиритические сборища, а ты в роли медиума… Я все это себе очень живо представила и сто раз, наверное, перечитала твое письмо. Какие все-таки в России изобретательные умы! Спиритические сеансы с точки зрения повода для проведения нелегальных сходок — золотое дно, не подкопаешься. Ну, что у нас — каждое собрание пытаемся выдать за день рождения или именины. В группе десять постоянных членов, а каждую неделю дни рождения отмечаем. Очень подозрительно. Шпики вокруг нас так и снуют. А так — дескать, проводим спиритический сеанс, столь модный во всей Европе и Северо-Американских Соединенных Штатах. Я уже поделилась замечательной идеей с В. И., он сначала поморщился, но потом несказанно оживился и ущипнул меня, на этот раз почти не больно (или я утратила чувствительность?). Он сразу придумал, как под вуалью этих сеансов организовать обмен опытом партийной работы. Теперь можно даже афиши на улицах расклеивать: “Сегодня в помещении таком-то, во столько-то состоится спиритический сеанс. Медиум — заезжий японец из самураев. Качество предсказаний гарантировано. После сеанса фуршет (блюда восточной кухни) в честь присутствующих. Посещение по предварительной договоренности”.

К тому же оказалось, что печатание афиш по заказу — крайне прибыльное занятие и типография “Правды”, таким образом, получает возможность что-то заработать, а то издание партийной газеты дело полезное, но не прибыльное. (Ведь раздаем бесплатно, да еще сколько тратим на доставку. Вот куда идут партийные денежки, гы!) Так что теперь кроме обычных и ставших уже привычными моих занятий я еще обхожу разные театры, варьете и другие кафешантаны с целью получения заказов. Это утомительно, но зато я много хожу пешком и дышу свежим воздухом, что самым отрадным образом сказывается на состоянии моего здоровья. Пыталась и В. И. приспособить к этим “оздоровительным” процедурам, но он сразу напялил на себя любимый рыжий парик, засунул за щеку райское яблочко (получилось как флюс) и уже стал доставать синие очки. Тут я процесс перевоплощения остановила, потому что человек, так нарочито одетый, не может вызвать доверия. Кто с ним дело-то будет иметь? Маняшка же так ненавидит класс эксплуататоров (так называет она наших заказчиков), что не может этого скрыть совершенно. Так что приходится самой крутиться.

Давно не видно было у нас Парвуса. В. И. по этому поводу сильно нервничал. Две недели назад, говорит, должен был приехать, как бы идейку-то нашу не конфисковал в свою пользу.

Только мне Володя эти слова сказал, как в дверь и постучали. Открыла, а там Парвус собственной персоной. Нагло мне ухмыльнулся (так и на прислугу-то не каждый себе позволит посмотреть) и прошел прямо к столу. Достал из саквояжа коробку венского шоколаду, бутылку замечательного французского коньяка, рассказал, что имел приватные (и успешные) разговоры с несколькими политическими меценатами и как-то очень сложно объяснил причину своей задержки. Сказал, что в Вене его вынудили (!!!) принять участие в торжествах по случаю тезоименитства местного эрцгерцога Фердинанда85.

Фантик мой прорицающий, не этого ли эрцгерцога “лишили жизни” в то время, как ты исполняла роль медиума? Не знаю, можно ли его убийство использовать как повод к началу войны, но о нем сейчас так много сплетен, что уж какая-нибудь заваруха может и произойти.

Крупа, которая изо всех сил старается, тебя ЦК.

Как знать, дорогая моя Крупочка, может быть, и этот эрцгерцог — Фердинанд. Я же тебе писала, что просто так языком болтаю, когда до места медиумического допускают. А в многочисленной семье Габсбургской я не очень-то хорошо ориентируюсь. Будущее покажет, кого из них я имела в виду. Если, конечно, что-то случится.

Сама знаешь, сколько народу в мире убивают, а к войне это не всегда ведет. Иногда и наоборот, замирение случается. Вот у нас, в России, императоров, бывало, жизни лишали злоумышленники. И ничего. То есть одних посадят в острог, других повыпускают, и жизнь как-то налаживается. А тут эрцгерцогишка… Может быть, действительно в России народ без меры терпелив, а может быть, что и политики непревзойденны в лени своей.

Но не думаю, что нам с тобой так уж интересно про политику рассуждать. Есть темы более близкие. Например, влияние спиритических сеансов на активизацию деятельности московской фракции большевиков. Пока вы там в Кракове афиши клеите (кстати, замечательный способ легализации партийной работы), ваши здесь организовали почти что дельфийский оракул.

Взяли в аренду какие-то купеческого размаха (и вкуса!) хоромы, заказали сделать из гипса гирлянды фруктовые и все это (в большом количестве) использовали для украшения помещения, которое сплошь почти позолотили. Понаставили колонн по всему залу, так что и пройти невозможно, пол мраморный в технике флорентийской мозаики устроили. В общем, фантазиям несть числа. Получилась совершенно аляповатая византийская пышность. Зал этот во всей Москве теперь знаменит, народ стекается посмотреть на безвкусицу и называет ее “ампир Кобы-Фикуса”. Автором-то этой затеи он очень гордо себя называет. Впрочем, наверное, так и есть. Кому же еще такой кошмар в голову придет?!

Так вот именно в этом зале и проводят они нынче свои спиритические сеансы. Как узнаю подробности, сразу отпишу своей дорогой Крупочке.

Знаю только, что мадам Клара и юная Розочка предлагали для сеансов свое заведение — и атмосфера располагающая, и на обстановку тратиться не надо, — но тщетно. Пару месяцев назад ваши “мальчишки” очень удачно экспроприировали два провинциальных банка и просто как с цепи сорвались. Тратят не считая.

Ох, извини, Крупочка, пора бежать на очередной сеанс. Опоздать никак не могу — я сегодня опять в транс должна “впадать”, ха.

Твой многогранный Фантик. ЦК ЦК ЦК.

Милый мой Фантик, как-то тревожно стало вокруг. Просто все обстоятельства жизни как будто ополчились на твою уставшую Крупу. Это так огорчительно. Вот, к примеру, твое сообщение об экспроприации двух банков, которая была исполнена нашими товарищами, гы. Нам и не сообщили о грандиозном “финансовом успехе” и ни копеечки, конечно, не прислали. Ни совести, ни чести, ни, извини, достоинства у наших “последователей” не наблюдается.

По случаю наметившегося безденежья В. И. с Парвусом предприняли поездку в Вену для встречи с известными патентоведами (хотели денег авансом получить). Но им было отказано впредь до предъявления полностью оформленных заявок и других соответствующих случаю документов. Наши умники приуныли, но ненадолго. Вернувшись в Краков, составили универсальный ультиматум своим политическим благодетелям. В нем они недвусмысленно отписали, что если имярек не соизволит сделать оговоренный взнос, то “слабое звено” будет найдено непосредственно по месту его проживания. В Post Scriptum же привели список возможных последствий, включая экспроприацию банков, национализацию заводов-пароходов и другой частной собственности, а также небольшую гражданскую войну года на два, на три, в крайнем случае на четыре.

И что ты думаешь? На другой же день по их приезде стали поступать первые взносы. Да какие! “Изобретатели” взбодрились и решили патент не оформлять. Действительно, зачем? Ведь им только денежки от этого дела были нужны, гы. А тут сыплется — само и много. Расходы же только на бумагу (правда, покупают самую дорогую) и почтовые марки.

А сегодня мне приснилось, что я летаю. И не одна, а с тобой, мой воздушный Фантик. Мы будто бы взялись за руки, побежали по какому-то сочному лугу, а потом взлетели… и было так хорошо. И вольно, и воздух теплый и ароматный поднимался от цветущих трав. Внизу были еще какие-то люди, они махали нам руками, а мы как-то возвеселились от полета и сделали указание тем людям тоже полететь. Представляешь, Фантик, они тоже смогли! И только это произошло, как впереди внизу появился Вовка. Он сложил руки рупором и прокричал: “Правильной дорогой летите, товарищи!” Я испугалась, что он увидел тебя, тайная моя подруженька, и от этого проснулась. Остался во мне восторг полета и дружбы, недоумение от очередной “фразочки” и большое желание поработать учительницей.

Твоя сонная Крупа тебя медленно, но с чувством ЦК.

Крупочка, нежная моя подруга, извини, что так непозволительно долго не отвечала тебе, но времени да и сил физических просто категорически не хватало.

Это еще хорошо, что я должна заботиться только о Дюшке. А если бы семейством была обременена (дети-муж, ха)! Страшно и подумать.

Со стрельбища не выходила неделями — накопилось много долгов по учебной программе. К тому надо прибавить регулярные и довольно частые заседания актива партии СР. Смешно, конечно, но три-четыре раза в неделю я впадаю в транс. И не только у нас. Мои прогнозы так заинтересовали московских любителей спиритизма, что меня теперь приглашают медиумом в различные общества. Я не отказываюсь — ведь сбор информации для партии СР с недавнего времени тоже моя обязанность. Кстати, как талантливого медиума меня хотят послать на обучение в Шотландское Общество Спиритов. Может, соглашусь. Проедусь в Альбион, сведу знакомство с Инеской (вдруг удастся устроить ей мелкую пакость в стиле СР, ха), схожу на могилку к Карлуше, проникнусь. Возможно, после этого я лучше буду понимать учение твоего В. И. и перестану испытывать по отношению к нему раздражительное отвращение.

Ты понимаешь, Крупочка, чем вызваны столь сильные эмоции. Ведь это он превратил твою жизнь в муку, это он угрожает всем европейским странам своим ультиматумом. Даже во сне тебя, мою гордую, не оставляет этот шантажист. Только бы Россия от него откупилась, а то ведь не постоит ни перед чем и устроит здесь свой жуткий Post Scriptum.

Надеюсь, что все-таки не оскудела казна российская, реформы покойного Пьера Столыпина86, кажется, возымели действие, да и несколько лет урожайных было. Только бы они, правительство и монаршая семья, с должной серьезностью отнеслись к угрозам В. И. Но это, пожалуй, действительно “слабое звено” в моем горячем желании. Не привыкли эти высокие особы к большевистским инсинуациям, даже очень нашумевшим, прислушиваться. Они только боевой организации партии СР опасаются. А зря! Мы — мирные люди, но, конечно, наш запасной эшелон с грузом снарядов готов к борьбе и обороне.

К сожалению, об этом железнодорожном составе донесли в охранное отделение, и гонения на партию СР, и без того имевшиеся, до чрезвычайности усилились. Хватают всех подряд и волокут в острог. Почти все наши дипломированные курьеры уже там, кроме одного, последнего. Он завтра с этим письмом отправляется в Варшаву, и ему рекомендовано задержаться там, сколько будет возможно. Так что, когда я смогу отправить тебе следующее послание, даже и не представляю.

Но ты, Крупочка, не печалься, может быть, все образуется когда-нибудь. Вот только мне тоже что-то очень грустно.

Тем не менее я тебя ЦК на очень продолжительное время.

Твой печальный Фантик.

Потомки

krupa@bedolaga.com Нэдди, дорогой мой друг, вот я, нет, все мы дошли до длинного перерыва в переписке, которая по “естественным” (политическим) причинам обрывается примерно в середине 1914 г.

“Треугольники” мне вернуть не удалось. Все мои попытки (и даже приезд в ее семейное гнездо с ползанием на брюхе на глазах любопытствующих соседей) ни к чему не привели.

Следующая и последняя порция “переписки” начинается с письма Крупы, из небезызвестного пломбированного вагона, в котором Ульянов, Крупа и Маняшка прибыли в апреле 1917 г. в Петроград.

Как только все расшифрую, сразу вышлю. Почерки у наших родственниц хоть и крупные, но малопонятные. Впрочем, я привык.

Жду твоих набросков. Пришли сначала “типажи”. Мне интересно.

А все равно думаю только о пропавших военных “треугольниках”.

ЦК. Увы, грустный Фрэнки.

fantic@bedolaga.com Фрэнки, не отчаивайся. Как говорится, никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Я узнал потрясающую вещь про “треугольники” — не про содержание (к нашему сожалению), а про форму.

Вот как было дело. Некоторое время назад умер один мой престарелый родственник. По завещанию (кроме изрядной суммы в акциях компании “British Petroleum”) я получил права на некий патент. При этом в завещании были оговорены условия наследования — чистой воды майорат, это в 21-м веке! Представляешь, Фрэнки, там оговаривается тайная (!) передача прав одному из представителей семейства, непременно мужчине, который не должен сообщать своим родственникам о характере предмета патентования. Поковырявшись (с помощью моего lawyer’а) в различных архивных документах, я понял, что это патент на те самые “Треугольники Фантика”. Его еще в 1915 г., находясь в Кракове, оформила Крупа, получив права патентовладельца. Автором же патента указана Фанни Каплан!!!

Давай не откладывая что-нибудь измыслим на эту тему.

Теперь об иллюстрациях. К этому письму я пришпилил файл с набросками портретов и туловищ в целом наших прабабок.

Честно тебе скажу, хоть давно и не баловался рисованием, но я доволен результатом — по-прежнему “рука крепка и танцы наши быстры”, гы. А все-таки волнуюсь, отдавая на суд.

ЦК тебя робкий Нэд.

krupa@bedolaga.com Нэдди, не робей. Рисунки замечательные. Почему ты скрывал свою гениальность? Я показал твои “штучки” издателю. Он совершенно счастлив и даже сделал встречное предложение. Если все, говорит, пойдет хорошо (это он намекает на “продажность” нашей книги), то, говорит, издадим комикс “политическая история в картинках”. Это, говорит, будет переворотом в педагогических науках “имени Н. Крупской”, ха, это я уж от себя добавил.

Так что не задерживай присылку и остальных действующих лиц.

ЦК в нетерпеливом ожидании, Фрэнк.

P.S. Про патент. Ты владелец, тебе и думать.

Прабабки

А мы все едем, мой Фантик. Все едем. И сколько это еще продлится, знают только служащие железной дороги, гы.

Передвигаемся мы в одном из тех самых пломбированных вагонов с заготовками мраморных памятных досок. Все эти военные годы вагоны как-то фланировали по Европе, нигде надолго не задерживаясь. К нашему счастью (?), они очень своевременно оказались в Швейцарии, как раз к моменту наметившегося нашего отъезда. Доски слегка потеснили, и высвободилось пространство для нас троих (Маняшка всегда с нами!). Загрузили съестные и канцелярские припасы, какие-то сувениры, нас… А потом пришли швейцарские коммунисты (где только нет наших единомышленников, гы), и двери вагона были тщательнейшим образом закрыты, можно сказать, замурованы. Не уверена даже, что они знали, чем “нафарширован” вагон.

Существование на колесах не самое комфортное — разговаривать можно только во время передвижения, а большую часть времени вагоны наши стоят на каких-то полустанках. Так что мы, чтобы не быть услышанными случайными прохожими и путевыми обходчиками, переписываемся друг с другом.

А между тем писанины и так хватает. В. И. планирует по случаю своего торжественного въезда в Петроград произнести речь прямо на улице. Говорит, что она должна быть очень короткая, лучше даже в виде тезисов, но судьбоносная. Я, по случаю вынужденного безделья, сразу приступила к выполнению партийного задания. Назвала этот опус, с одобрения В. И., по-простому — “Февральские тезисы”. Но когда закончился февраль, они были переименованы в “Мартовские тезисы”. Как бы наше путешествие не затянулось до апреля — снова придется менять название. Надоело.

Итак, Фантик, мы направляемся в Россию, которая единственная из европейских стран (кроме Албании, куда они с Парвусом и ультиматум-то свой не посылали вроде за отсутствием там пролетариата) не отреагировала на угрозы “изобретателей”. Война эта спутала все карты, и теперь не много ума надо, чтобы найти “слабое звено” по месту нашего рождения.

Эта горькая уже почти реальность открывается мне во всем своем безобразии, когда я через крошечное оконце в конце вагона вижу разоренную войной Европу. Неужели и мой любимый Питер будет похож на эти руины?

Между тем В. И. являет собой пример бодрости и, как он говорит, деловитости. Ненавижу это слово, но оно как нельзя лучше подходит к его теперешним “занятиям” — целыми днями он, заложив пальцы за проймы жилета, мелкими шажками меряет свой “кабинет” (так он называет вагонный коридор). И больше ничего. Может, думает? Интересно, о чем. Даже Маняшка проявляет явные признаки раздражения от его бесконечных мельканий, но вслух говорит только, чтобы Володя поберег “гороховый” галстук, истреплется, говорит, по дороге, не в чем будет речь держать перед питерским пролетариатом, гы.

Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо, которое я сейчас просто просуну в щель под дверью вагона (может, подберет его добрый человек и перешлет), а вот то, что я не смогу на него ответа получить, к сожалению, знаю совершенно точно. То есть написать-то ты можешь, но на “деревню дедушке”, как в известном рассказе Антуана Чехова87.

ЦК тебя, родная, твоя “заезженная” Крупа.

Крупочка, милая, кто же знал, что твой приезд (это ведь для нас обеих счастье) придет рука об руку с такими из ряда вон выходящими политическими обстоятельствами. Пока, конечно, все в порядке, но такое ощущение, что что-то готовится.

А наши вполне легкомысленные и доверчивые эсеры между тем ликовали, когда до них дошел слух, что на пост главы Временного Правительства прочат нашего Шурика Керенского88. Разумеется, никто не знает, как долго это Правительство пробудет у власти, оно же ВРЕМЕННОЕ. Тут и спиритические сеансы (помнишь наши развлечения?) не помогут. Да что уж тут гадать? Хоть бы что-нибудь наверняка знать.

Говорят, что, невзирая на отвратительную питерскую погоду, которая обычна для этих широт в начале апреля, какие-то люди все-таки пришли вас встретить. Еще говорят, что В. И. был очень возбужден и для произнесения своей речи (это ведь те самые Тезисы?) взобрался на подвернувшийся броневичок. Кто-то из наших эсеров там был и все это потом в Москве рассказал. Давно мы так не смеялись. Наверное, это такая истерическая реакция на все тяготы жизненные.

У меня все как всегда, только хуже. Дюшка по-прежнему со мной. Вроде даже подросла (увеличилась в диаметре). Я ее время от времени меряю портновской лентой, но сразу забываю результаты.

Деньги в царских ассигнациях быстро обесцениваются. Но я из простого держателя эсеровской кассы (казначея) почти в одночасье стала финансовым гением местного масштаба, ха. Мне еще в самом начале февраля удалось на большую часть наличности прикупить акции швейцарской компании “Nestle”. Фирма, проверенная временем, пятьдесят лет успешной финансовой деятельности. Кроме того, я изучила биржевые данные по этой фирме и поняла, что, кроме бесценного исторического опыта, у нее есть и перспектива. Да и шоколад я очень люблю, как и ты, моя Крупочка.

Наши швейцарские банкиры помогли успешно осуществить задуманную операцию. Так что эсеры всем скопом примкнули к сословию рантье, вооружились ножницами и бодро стригут купоны. Надеются на крупные барыши, а я вот думаю: может быть, иногда дивиденды шоколадом получать? Мало ли, голод или еще какой-нибудь катаклизм случится?

Но это все суета. Лучше напиши мне, как вы устроились, какие планы. Может быть, ближе к лету совершим совместный вояж? С царизмом покончено, можно и отдохнуть, ха?

В надежде на встречу с моей Надеждой.

ЦК тебя. Твой Фантик.

Какой же ты у меня умненький, Фантик! Все у тебя продумано. А вокруг меня, как всегда, завихрение обстоятельств. В. И. все не может успокоиться. Он оскорблен, что февральская революция произошла без всякого его участия. Утешительные мои слова о невозможности в чем-либо участвовать, находясь в пломбированном вагоне, не производят должного действия. Уперся и собирается делать еще один переворот. Какой же я вождь коммунистический, говорит, если не произведу пролетарского переворота. Даже целую теорию разработал, когда на практике это можно осуществить. Сейчас, в апреле, еще, говорит, рановато — впереди время летнее, отпускное, жаркое и расслабляющее. В декабре, говорит, поздно — рождество, новогодние торжества и вообще погода плохая. А значит — в октябре, когда все в город после курортов вернутся, — самая пора.

Что ж, во всем плохом можно найти что-нибудь успокаивающее. До октября я, по всей вероятности, свободна, и мы с тобой можем предпринять небольшую, но упоительную поездку. Только не хочется очень далеко от столицы отъезжать. Мало ли что нашему “вождю” еще в голову придет.

Как ты относишься к поездке в Сестрорецк? Помнишь, несколько лет тому назад мы с тобой там были? Дивные ведь места — Маркизова лужа, озеро Разлив, река Сестра да и граница финская — и все на расстоянии выстрела из хорошего винчестера, гы.

Жду твоего ответа, чтобы в полной мере подготовиться: подыскать дачу, договориться с хозяйкой, поинтересоваться у местных старожилов, какие погоды ожидаются, etc.

Ц тебя нежно и К. Крупа.

Извини меня, Крупочка, что это письмо начнется не с приятных воспоминаний о наших прогулках по песчаным дюнам и романтичных переходах финской границы, а с очередной порции московских сплетен о ваших питерских делах.

К тому моменту, когда так неожиданно прервалась связь с В. И. и мы вынуждены были вернуться — ты в Питер, а я в Москву, я уже кое-что заподозрила, хотя, не желая расстраивать тебя, моя измученная революционными мытарствами Крупиночка, ничего тебе не сказала. Все-таки это были только предположения. К сожалению, они подтвердились, и самым огорчительным образом.

Все то время, что ты мучилась без писем и сообщений из Питера, В. И. находился в двух километрах от нас, на берегу озера Разлив.

Помнишь, как-то мы бродили по лесу и на некоторое время потеряли друг друга из виду? При моем зрении да в сосновом лесу, пронизанном солнечными лучами, которые покрыли яркими брызгами стекла пенсне, я почти ничего не видела. А ты увлеклась черничным изобилием и не реагировала на мои тихие “ау”. Кричать же громко не хотелось — невероятная благость наполняла прозрачный лес, мягко ступала нога по бледному мху, парочка дятлов каторжным трудом добывала себе пропитание. Некоторое время я шла вперед в солнечных шорах и вдруг оказалась на берегу озера. Я услышала, как мужской голос неумело выводит “Варшавянку”, и пошла в ту сторону. Солнце скрылось за крошечным облачком, и на какое-то время остатки зрения вернулись ко мне. На берегу под деревом около наполовину сложенного шалаша трудился мужик. Это я так сказала “мужик”, но это был не очень убедительный крестьянин — скорее переодетый питерский рабочий. На нем была идиотская в красных гвоздичках косоворотка, поверх которой он пристроил хорошего покроя пиджак. Вместо приветствия я исполнила первую строчку “Интернационала”, ха, и завязался разговор, из которого я выяснила, что он возводит (именно это слово прозвучало) шалаш для какой-то важной особы. Сказал, что особа не только миног здесь будет отлавливать, но и работать. А потому еще накануне был оборудован “зеленый кабинет” — срубили громадную березу, подровняли “столешницу”, а для удобного истечения мысли рядом с пеньком поставили детский деревянный стульчик. Я даже смогла прочесть полустертую надпись на маленькой металлической пластинке: “Детский приют имени святой Магдалины89”. Мужик сказал, что упомянутая особа (та, для которой шалаш, а не Магдалина, ха-ха) не очень из себя крупная и невероятно любит детей.

Вот тут и появились мои далеко не беспочвенные подозрения. Ты хоть и не писала о непомерной любви В. И. к детям, но эта деталь легко подходит к образу, который он лепил все последние годы. А через два дня после этого ты перестала получать сообщения от твоего вождя.

Казалось бы, ничего нового о принципах “семейной жизни” В. И. я не узнала, но еще одно подтверждение элементарной непорядочности этого человека по отношению к моей Крупочке привело меня в состояние осатанелости. (Неужели трудно было написать пару строк о небольшом запланированном перерыве в переписке!) Честно говоря, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не внести В. И. в наш список сатрапов. Члены партии СР долго разбираться не будут, если цели ясны и задачи определены, ха.

За время моего отсутствия в Москве наши устроили что-то вроде мятежа. Вернувшаяся из Акатуя Мэри Спиридонова имела столкновения с кем-то из ваших — вроде с Феликсом, кто-то из них кого-то арестовал??? — в результате опять гонения и муки нелегалки. Кроме того, в Москве упорно будируется вопрос о готовящемся в Питере октябрьском перевороте.

Хотелось бы тебя утешить, Крупочка, но пока только ЦК тебя.

Твой верный Фантик.

Ох, Фантик, ты опять прав. Не знаю даже, с чего и начать…

Пожалуй, с того, что я обнаружила у себя на квартире. На комоде с перчатками, прямо в прихожей, лежал пакет. В нем оказался деревянный грибочек для штопки, несколько клубков штопальных ниток, дюжина иголок и невероятно драный женский чулок грубой вязки. Я с недоумением разглядывала этот странный набор, потом повертела в руках обертку, и из нее выпал прямоугольник веленевой бумаги, на котором достаточно знакомым почерком было написано несколько строк:

“Партийное задание товарищу Н. Крупской.

Поручается упомянутомутой товарищу Н. К. освоить искусство художественной штопки к октябрю 1917 года.

Н. К. должна исполнить задание самым тщательным образом и учесть, что как обучение, так и результат будут взяты под контроль РабКрИном. Ильич.

P.S. настоятельно рекомендую в кратчайшие сроки стать ближе к народу.

уж, сделай милость, снизойди и постарайся стать простой как хлеб и прямой как рельс. в. и.”.

Чуяло сердце, что мне уготована роль “бедняжки”! Горе горькое, Фантик, обида обидная. Небось Инеске он таких подарочков не делает. Сразу, конечно, бросилась штопать. Неизвестно ведь, кто и когда меня будет контролировать.

Заштопав кое-как самую маленькую дырочку, побежала на ближайшую ко мне явочную квартиру. Хозяин — румяный приказчик с горящим взглядом и угодливо согнутой сколиозом спиной — сообщил, что В. И. отъехал отдохнуть куда-то в Разлив! И не один, а с мужчиной. С мужчиной, Фантик!!! Ладно Парвус, к тому я уж привыкла, но еще один “друг”! Может быть, вступить в переписку с Инеской? Во-первых, она может что-нибудь об этой наклонности В. И. знать, во-вторых, пусть тоже поволнуется, гы, — ее-то это касается больше, чем меня.

Про переворот в Питере много и многие судачат. Да что мне глупые пересуды — тем же вечером в гостиной я наткнулась на лист картона с загадочной схемой: квадратики, стрелочки. Над схемой имелся заголовок: “План переворота в Питере. Октябрь 1917 г.”. Чуть ниже был пририсован маленький трехтрубный кораблик без названия (наверное, военная тайна, гы). Квадратики же все были проименованы — “Арсенал”, “Николаевский вокзал”, “Зимний”, “Телеграф”. Спрашивается, зачем ему (или им) телеграф? Чтобы донести радостную новость до всех городов и весей??? Так ведь, с одной стороны, не во всех весях имеются нужные приборы, а с другой — все одно: в России только сплетням верят, гы!

Чуть не забыла! К картонке со схемой был подколот лист писчей бумаги без текста, но с названием: “Декрет о материнстве”. Интересно, кто же это из его пассий ожидает прибавления в семействе? Уж не Инеска ли (не помню, в четвертый или в пятый раз) решила испытать радости материнства??!!. Тоже мне радость — еще один лысый родится. Мало одного, гы?

В ожидании В. И. и октябрьских событий ЦК и революционно тебя твоя Крупа.

P.S. Про детей ты абсолютно права. С тех пор как мы вернулись в Питер, я несколько раз замечала, как он подолгу рассматривал какого-нибудь грязного мальчонку. Выражение лица его при этом бывало наибрезгливейшее. Впрочем, если ему удастся когда-нибудь преодолеть внутреннее отвращение, то дети к нему, конечно, потянутся. Потому что (я тебе этого, кажется, не писала) у В. И. всегда карманы набиты слипшимися леденцами!!! Такая гадость, гы!

Н. К.

Крупочка, дорогая, я только коротенькую записочку сейчас напишу — мне удалось узнать кое-что о “сожителе” твоего В. И. Представь себе, это — Зиночка Радомысльский90! Чуть не прибавила — “с Лео Каменевым91”, но на этот раз известные всем “неразлучники” разделились.

В Москве поговаривают, что причина приезда Зиночки в одноместный шалаш только одна. Но она вполне оправдывает столь эпатажный, с точки зрения светских приличий, поступок Зиночки. Дело в том, что они с Лео все лето (да и сейчас, в сентябре) пытались отговорить В. И. от октябрьского демарша. Будем надеяться на лучшее, но, зная упрямство В. И., которое Феликс и Мишель в один голос называют почему-то целеустремленностью, думаю, что ничего изменить в его намерениях не удастся. Хотя, конечно, время пока есть.

Меня давно уже поражало, как быстро распространяется молва. Совсем недавно мы с тобой в письмах затронули тему неожиданно возникшей любви В. И. к детям, а в Москве кое-кто уже уловил это последнее веяние. Кое-кто — это мадам Клара и юная Розочка. Они реорганизовали наше заведение в соответствии с задачами текущего момента. Уплотнили работниц (Серж и Стефанио очень смешно называют их “дэушки”), а в освободившиеся номера поселили народившихся за время “работы” детей. Во всех “детских” комнатах повесили портреты В. И. в кепке с пуговкой и учат детей (даже самых крошечных) хором говорить: “Дедушка Ленин очень доообрый”. Если ни один не сбивается, все получают горсть отвратительных леденцов, а если стройности в хоровой декламации не хватает, то им не дают ужинать. Жестокость, конечно, по отношению к несчастным малюткам, но очень стройнит, ха. А вчера бедных крошек заставили еще и маршировать, приговаривая дурацкий стишок. Выглядело это примерно так. Одна из “дэушек” (временная мадам) выкрикивает: “Кто шагает дружно в ряд?” А мелкота должна отвечать: “Ленинских внучат отряд!” Представляешь, Крупочка, ведь если В. И. всем им дедушка, то ты им — бабушка, ха.

Все. Пиши почаще, теперь каждый день какие-нибудь энергичные новости появляются. Я помню, что ты ненавидишь слово “деловитость”. Точно так же я отношусь к слову “боевитость”. И это правильно — или боевой, или никакой. Не понимаю я полумер. Тем не менее многие нынче говорят о “боевитом настрое” революционного пролетариата. Чудовищно звучит для тех, кто понимает толк в музыке и русском языке.

ЦКЦКЦКЦК ФК.

Ах, мой хорошо осведомленный Фантик! Что бы я без тебя делала? Наверняка бы ничего не поняла… А произошло вот что. Брела я как-то по Невскому, а навстречу, вижу, идет безумно одинокий Лео Каменев. Я, разумеется, спросила его, где Зиночка — они ведь всегда парой ходят. А он махнул рукой как-то неопределенно, вроде в направлении дома компании Зингера92, а может быть, в сторону недалекой от того места Невы. Охо-хо, говорит он, Надин, дорогая, и тебе тоже одиноко, но (тут он погладил меня по мизинчику, гы) когда-нибудь все выяснится.

Если бы не твое письмо, полученное накануне, то эта встреча только бы добавила тумана к тому мраку, в котором я пребываю со времени исчезновения В. И.

А вчера он наконец-то вернулся — румяный, довольный и с грузом маринованных миног. Ничего, правда, не объяснил — ни откуда рыбешка, ни с кем ловил, ни тем более, кто деликатес изготовил. Впрочем, я не очень-то и настаивала. Спасибо и на том, что мне не пришлось этих отвратительных змеюк чистить. Велико влияние семьи Ульяновых — рыбу еще ем, но чистить уже противно.

В первый же после приезда вечер В. И. назвал гостей (как бы на миног), среди которых выделялся своим аристократичным видом Айзек Бродский93, подающий надежды художник.

Сначала он пристроился в сторонке и рисовал голову В. И. со всех сторон, чуть ли не вид сверху изобразил. А что там сверху видно — одна лысина, гы.

Часа через два в дверь постучали условным стуком, и ввалилась группа балтийских моряков во главе с бравым боцманом. Мне их не представили (воспитание нынче не в чести), но я все равно накрыла еще один столик на 12 кувертов. Присутствие балтийцев меня несколько сковывало — вдруг кто-нибудь раньше служил на Черном море…

Пока морячки пили и ели, В. И. о чем-то переговорил с Айзеком, и тот приволок из прихожей уже подготовленный грунтованный холст. Тут боцман дунул в дудку, матросы вскочили со своих мест, и началось настоящее светопреставление. Послушные заунывному ритмичному посвисту моряки стали принимать разные позы. В конце каждого перестроения В. И., хлопая в ладоши, выкрикивал:

Ни-ка-кого дове-рия

Вре-мен-ному прави-тельству.

(Все-таки, Фантик, от имени многое зависит. Вот назвали бы они свое правительство Постоянным, никто бы о перевороте и не думал, гы и еще раз гы.)

Меня совершенно заинтриговала “сценка”, в которой часть моряков взгромоздилась на наш буфет, а трое заняли позицию на крышке концертного рояля, предварительно установив там же станковый пулемет. Я с ужасом следила за их перемещениями, совершенно, на мой взгляд, бессмысленными и чреватыми повреждением нежного инструмента. Через несколько минут, правда, до меня дошло, что Айзек масляными красками каких-то сумеречных тонов заполняет пространство холста. Только вместо нашего буфета изображена была им решетка ворот Зимнего дворца, а вместо лакированной крышки рояля — брусчатка Дворцовой площади.

Я очень тихо спросила В. И., к чему эти “живые картины”. На что получила резкий ответ (скорее отповедь): “Октябрьский переворот, о котором так долго говорили большевики, должен найти отражение и в живописи. Потому что живопись — искусство”. Важнейшим из всех искусств, конечно, говорит, является кино, но и живопись, говорит, тоже должна принадлежать народу. Чуть позже уже помягчевшим голосом добавил, что это монументальное полотно будет называться “Штурм Зимнего”.

Так я узнала, что усилия Зиночки ни к чему не привели и есть события неотвратимые.

Замершая в ожидании будущих кошмаров твоя Крупа ЦК тебя.

P.S. Жаль, что Зиги Фрейд так далеко от Питера, уж он бы порекомендовал какой-нибудь подходящий случаю курс лечения, а так…

Кстати, сегодня стало известно, что “Штурм Зимнего” по эскизам Айзека будет рисовать другой художник когда-нибудь потом, чтобы жизнь успела внести свои коррективы: ведь не только матросы будут бегать по Дворцовой, но и солдаты тоже побегут, возможно, стреляя на ходу, гы.

Пока же художественного полотна нет, а рояль своим пулеметом исцарапали. НК.

ТЕЛЕГРАММА (Фантику от Крупы)

Уже тчк ЦКНК тчк

ТЕЛЕГРАММА (Крупе от Фантика)

Увы зпт слыхали тчк ЦКФК тчк

Ты прав, мой милый Фантик, УВЫ. К тому же пришлось съехать с конспиративной квартиры, где все уже стало привычным за последние месяцы. Теперь мы живем при революционном штабе, который расположился в Смольном институте благородных девиц. Ничего, кроме жеманства, в этом выборе я не вижу. Почему не в Таврическом, например? И помещения приличные, и дух государственности витает. А в Смольном… — одни дортуары и классные комнаты. Около кабинета В. И. теперь постоянно стоит какой-то мужик с огнестрельным оружием. Я, когда мимо прохожу, вся вздрагиваю, а Володя говорит, что не надо бояться человека с ружьем. А зачем он тогда там стоит?

Но именно в последние дни я поняла, что одна черта характера В. И. мне все-таки по душе — его брезгливость. Он приказал в наших жилых комнатах и в кабинете всю мебель укрыть чехлами из сурового полотна. Это безумно гигиенично, но выглядят помещения весьма уныло. Прибавь к этому промозглую осень, питерские дожди, бесконечные заседания различных советов, и ты поймешь, что у меня на душе просто кошки скребут. Есть только одна хорошая для нас с тобой новость. Поговаривают (хотя В. И. со мной эту тему не обсуждает), что большевистское правительство собирается перебраться в Москву. Там под защитой Кремлевской стены они будут чувствовать себя в большей безопасности. Я молчу, но втайне надеюсь, что в Кремле, где мы будем жить, квартира окажется просторней и мне удастся хоть чуть-чуть удалиться от Маняшки, которая теперь просто ходит за мной по пятам.

Два дня не могла закончить письмо — сдавала экзамен по штопке чулок крестиком. Еле выкрутилась. Пришлось нанять нашу старую консьержку — она и заштопала контрольный экземпляр, который я получила, если ты помнишь, по приезде из Сестрорецка. В награду выдали три пары фильдеперсовых изделий более или менее целых. Меня похвалили за хорошо организованную связь с народом и долго по-товарищески жали руку. Церемония проходила в актовом зале Смольного. Там еще красиво, но уже очень грязно. Никому, оказывается, не хочется быть “дворником”, когда идет раздача теплых мест и высоких должностей.

Ты знаешь, Фантик, в связи с этим я подумала, что чехлы на мебели из сурового полотна, может быть, не признак брезгливости В. И., а просто игра в любимца простого народа. Ведь все элементы мебельного декора под чехлами скрыты, и видны только аскетичные прямые углы и такие же линии. А без милых завитушек так скучно, гы.

Сразу же, как окажусь в Кремле, дам тебе знать.

А пока только ЦК тебя твоя верная Крупа.

Крупочка, милая, на этот раз ты — самая информированная: действительно ожидается переезд вашего правительства. Коба-Фикус ходит гоголем и всем сообщает, что полностью подготовил переделку Кремлевской стены в Стену Коммунаров. Говорит, в Питере правительству никак нельзя, потому что Пер-Лашез там можно устроить только на Марсовом поле, а жертв террора (правда, не сказал какого) будет, несомненно, много, всех надо будет похоронить и попытаться сделать это достойно. После чего добавляет: “Попбитка — не пбитка, правда?” Страшный человек, и шутки у него жутковатые.

Но не только Коба-Фикус, вся Москва готова к событию. Пресню переименовали в Красную Пресню и жутко радовались, что Красная площадь от века так называется. “Это знак”, — говорят здесь и многозначительно направляют вверх перст указательный.

Тем не менее до скорой встречи нашей ЦКЦК тебя. Фантик.

Фанечка, мы переехали, а встретиться нет никакой возможности. Придется пользоваться “дуплом” в Спасской башне, гы. Ну, нам не привыкать.

Постараюсь написать покороче, так как времени свободного почти нет — сплошные мероприятия. День у В. И. расписан по минутам — сплошной чередой идут посетители — “из бывших”, из нынешних и просто так называемые ходоки. “Бывшие” и нынешние радеют за себя и своих близких, а ходоки несут подарки, в основном съестное. Это, конечно, приятно, но после каждого такого визита приходится менять чехлы на мебели. А стирать-то приходится мне. Штопальщица чулок и придворная прачка в одном лице, гы! Когда последние ходоки из ежедневного списка покидают наши комнаты, я стираю чехлы, а В. И., который теперь очень длинно себя велит называть — Председатель Совета Народных Комиссаров — отправляется на заседание Совнаркома, которое затягивается до глубокой ночи. Все это В. И. называет управлением государством. А по-моему, любая кухарка лучше бы справилась с такой задачей, гы. В стране разруха, а они тешат себя новыми должностями.

Но не это самое неприятное. В редкие минуты, когда со стиркой и штопкой покончено, ко мне является Коба-Фикус. Его не приглашают на заседания, а он говорит, что ему хочется быть поближе к телу и делу пролетарской революции. Хотела по привычке добавить свое “гы”, но совсем не смешно. Ведь Коба ведет себя совершенно непристойно и все время щиплется. Не знаю, что и делать. Вот возьму и пожалуюсь Володе. Даже интересно, как он поступит…

...................................................................................................

Пожаловалась, черт побери, на свою голову… Я-то думала, что он просто откажет Кобе-Фикусу от дома, а В. И. назначил его секретарем, и тот ведет протоколы заседаний! Правда, ему теперь не до пощипываний, но, встретив меня как-то во время прогулки по Кремлевской стене, Коба высказался в том смысле, что от секретаря до генерального секретаря не больше двух шагов. Ах, Фантик, вот тут мне и стало по-настоящему страшно. Ведь это слово (генеральный) может привести к гибельным последствиям всю неохватную нашу Россию.

ЦК тебя, мой Фантик, но не знаю, что делать. Крупа.

Не волнуйся, Крупочка дорогая. Твой верный друг и товарищ, член боевой организации СР, стрелок-отличник Фантик знает, что делать. И не только знает, но и сделает. Ты будешь отомщена, а заодно и в России станет полегче. Я вынесла В. И. свой личный приговор. И я его лично исполню. Об этом дне сообщу заранее.

Не отговаривай меня, Крупочка, все решено. ЦК. ФК.

Фантик, заклинаю, ничего не надо делать. Ты не представляешь, что это за люди. Они уничтожат тебя. Твоя записка заставила меня трепетать от ужаса.

Лучше поедь в Баден-Баден, пока есть такая возможность. Ведь “им” ничего не стоит и границу закрыть. А Москва — не Сестрорецк, до границы не допрыгнуть, гы. Ну что, я уговорила тебя? Все как-нибудь наладится.

ЦК. НК.

Наладилось, Крупочка, как ты и говорила. Через неделю В. И. выступает на митинге, который будет иметь место на заводе Михельсона! Это для меня счастливый случай. Как только В. И. появится во дворе, я все, что задумано, выполню. Там у меня пространство “пристреляно”. Хоть я и слепая курица, а не промахнусь. Будь спокойна.

ЦК. Твой целеустремленный Фантик.

Фантик, еще есть время. Умоляю, откажись от этой цели. Просто даже не ходи на завод, чтобы не было соблазна.

ЦК. Твоя Крупочка.

ТЕЛЕГРАММА (Крупе от Фантика)

Поздно тчк ЦКФК тчк

Ах, мой бедный Фантик, зачем????

Одинокая (и теперь уж навсегда) Крупа.

Потомки

fantic@bedolaga.com Эх, Фрэнки, как грустно все закончилось, хотя конец был известен нам обоим. А все равно, прочитав последние коротенькие записочки, которыми на краю гибельного мероприятия обменивались наши прабабки, надрался как свинья. Что оказалось весьма полезным — мне пригрезился весь, извини за выражение, видеоряд. Все-таки не зря почти все великие художники были либо алкоголиками, либо сумасшедшими. Как только бодун окончательно пройдет, быстро все нарисую и тебе отправлю.

Не волнуйся. ЦК. Нэд Твердая Рука.

krupa@bedolaga.com Сам обрыдался и выпил лишнего. С рисунками у тебя есть время еще недели две.

Нэдди, на самом деле есть еще одно письмо. Очень не хотел его публиковать. Это последнее послание Фанни уже из кремлевских подвалов, куда ее доставили сразу после инцидента на заводе Михельсона. Слишком много слез за этим иссохшим листком. Текст, написанный в том же бодром стиле, что и вся остальная переписка, все-таки окрашен трагедией. Не уверен, что его надо публиковать, но ты, конечно, имеешь право его прочесть. Прости, что сразу не прислал его.

Раскаивающийся за свою якобы неискренность Фрэнк.

Последнее письмо Фантика

Вот и все, Крупочка моя дорогая. Отсюда мне уж не выбраться. Не монте-кристо какая-нибудь… И времени мне отпущено, судя по всему, мало, да и аббата Фариа94 рядом нет, хотя в соседней каморке кто-то из священнослужителей пребывает.

Сижу, значит, за решеткой в темнице. Но не одна, как ты могла бы подумать. Меня навестил святой человек Мишель Калинин и по моей просьбе тайком от охраны доставил в камеру… Дюшку. Эта бедолага, правда, не совершила ничего противозаконного, но из дружеского участия разделяет мое сырое и весьма прохладное, несмотря на летнее время, заточение. Друзья познаются в беде — и Мишель-заботник, и Дюшка проявили себя с самой лучшей стороны.

Правда, Коба-Фикус, который руководит процессом моего здесь содержания, теперь никого более в камеру ко мне не допускает, но развлечений нам с Дюшкой хватает. Ведь не поверишь, Крупочка, но в коридоре очередь из любопытствующих гегемонов стоит. Вроде с них и деньги берут, как за билеты в синематограф. Народ, видишь ли, интересуется моей политической эскападой, ха. Я думала, будут спрашивать, за что покусилась на их вождя в кепке с пуговкой, а они (вот парадокс!) не понимают, как я могла промахнуться. Не объяснять же им, что волновалась, как бы вообще не попасть в другого. Народу-то на митинг сама знаешь сколько понабежало. Всем хотелось на живого (ха-ха) вождя посмотреть — не у каждого же его дагерротип под подушкой хранится.

Как бы там ни было, паноптикум работает вовсю, а для нас с Дюшкой бесплатно. Впрочем, есть и здесь привилегированный класс посетителей — революционные вожди. Эти ничего не платят!

Кто только не появлялся за дверной решеточкой! Сначала притащился Феликс. Я его по характерному варшавскому пришепетыванию узнала, к тому же он на польском тихонечко спел “Варшавянку”. Потом, ясное дело, появились Серж и Стефанио, некоторое время молча меня разглядывали, а потом стали просовывать сквозь решетку узкие пергаментные пакетики с черной икрой. Очень мило.

А вот Глебушка Кржижановский на визит не осмелился. Только его записочку кто-то из посетителей подкинул, не сообразить и когда. Нашла утром, пока за Дюшкой с листиком капусты гонялась. В эти первые дни мои в подвале только драгоценный Глебушка счел возможным ни слова в поддержку мне не высказать. Вся записочка про электричество. Видно, приворожил его очередной афоризм В. И. про электрификацию всей страны. С другой стороны, Глебушка всегда был безмерно впечатлительным и лозунг славных членов партии СР на тему исчезновения проблемы вместе с человеком, ее породившим, запал нашему электрику в душу. Вот он и боится, что если В. И. отправится в мир лучший, то вместе с “лампочкой Ильича”. Не понимает зазноба моя юношеская, что вся когорта “верных ленинцев” скорее сдохнет, чем откажется от этого светлого от электричества будущего.

А вот кто наведался, так это мои коллеги по бизнесу — мадам Клара с юной Розочкой. Чуть-чуть посплетничали, предложили в знак протеста против моего ареста организовать забастовку наших работниц на Красной площади и вручили гостинец — фунтов пять мелкого шоколадного драже. Очень вкусно, но не знаю, успею ли все это съесть, ха…

Комплиментов наслушалась за эти первые дни — даже вспомнить приятно. Все утешали, говорили, что любой на моем месте мог промахнуться, когда цель так “высока”… но все это — только поначалу. Пока было неясно, как на мой поступок реагировать. Потом ваше ЦК, очевидно, опомнилось и объяснило “товарищам”, что мой выстрел следует осудить по всей строгости законов раннего революционного времени. Видно, подумали, что если сейчас не дать резкий отпор “врагам”, то и на членов ЦК у кого-нибудь револьвер поднимется.

После этого все те же лица мелькают за решеточкой нашей с Дюшкой кунсткамеры, но в лучшем случае молча. Подарочков нам больше не носят. А чаще всего теперь ваши руководители приходят в сопровождении Кобы. Он первый заглядывает в камеру (виден только его мерзкий желтый глаз), а уж потом очередной член ЦК взгляд внутрь закидывает и говорит какой-нибудь ужас. Архинеприятное явление, должна тебе заметить. Коба всегда был склонен к театральной деятельности, но суфлер из него никудышный. К тому же ваши наивные (или трусливые?) партийцы повторяют все его гадости с грузинским акцентом.

Крупочка, я должна повиниться перед тобой — я ведь хотела одним нажатием курка избавить тебя (и Россию, конечно) от этого жуткого идола, а получилось вон как. Тебе только хлопот прибавилось! Представляю, какая мука ухаживать за “тяжело раненным” В. И. под присмотром стоглазого вашего ЦК и Маняшки. Держись, моя родная, старайся больше думать о своем здоровье, а о В. И. не беспокойся: мне обрисовали характер его ранения, — он выздоровеет и, к сожалению, останется все тем же… Только бы не стал еще жестче и не ополчился бы на всех членов СР и других представителей интеллигенции. Почему-то мне кажется, что больше всего его раздражают (уместно ли здесь это слово?) люди, которые могут понять его поступки. Понять, а не принять. Понять и осудить. Но если он займется планомерным уничтожением всех понимающих, то оставшиеся в одиночестве гегемоны и иже с ними, в демагогической болтовне нашего страдальца, всего израненного моей вражеской пулей… уж точно не разберутся.

Ну вот, Крупочка, на пороге … я стала брюзжать и вещать, значит, пора поставить точку в этом письме.

Знаю, что ты меня не забудешь.

Твой Фантик тебя ЦКЦК, как в былые годы.

P.S. Представляешь, меня никто больше не называет Фантиком. Так страшно странно! Все время только: “Каплан, к двери; Каплан, к стенке” и всякое такое. ФК.

Персоналии

1 Мэри Спиридонова — Спиридонова Мария Александровна (1884 — 1941), член боевой организации партии СР, убила Лужиновского в Тамбовской губернии, сослана в Акатуй.

2 Инесса — Арманд Инесса (Елизавета Федоровна; 1874 — 1920) — друг В. И. и феминистка.

3 Мария Александровна Ульянова (Бланк; 1835 — 1916) — мать В. И.

4 Макс Горький — Горький (Пешков) Алексей Максимович (1868 — 1936), пролетарский писатель, любитель Италии, друг Марии Андреевой (см.), отец Максима Пешкова (см.).

5 Мария Андреева (Юрковская; 1868 — 1953) — актриса МХАТа, ее гримерной пользовались нелегалы для конспиративных встреч, друг Горького (см.).

6 Саввушка Морозов — Морозов Савва Тимофеевич (1862 — 1905), очень обеспеченный человек, поклонник муз и спонсор большевистской партии.

7 Землячка — Самойлова (Залкинд) Розалия Самойловна (1876 — 1947), профессиональная революционерка.

8 Феликс — Дзержинский Феликс Эдмундович (1877 — 1926), с ним все ясно.

9 Лилечка Сухомлинская — фигура, вымышленная автором.

10 Энрико Карузо (1873 — 1921) — мастер бельканто, имел богатый репертуар.

11 Зиги Фрейд — Фрейд Зигмунд (1856 — 1939), очень известная личность, и чем дальше, тем более известная.

12 Маняшка — Ульянова Мария Ильинична (1878 — 1937), сестра В. И., злой гений Крупы.

13 Карлуша Маркс — Маркс Карл (1818 — 1883), профессиональный основоположник, в связи с чем ему и всей его многочисленной семье оказывал всестороннюю помощь Ф. Энгельс. В. И. уважал и умище, и бородищу Карлуши.

14 Гоша-Альфонс Жакоб — Жакоб Жорж Альфонс (1799 — 1870), мебельный мастер в третьем поколении; работал только с революционным красным деревом.

15 Коба, Коба-Фикус — Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович (1879 — 1953), ну что тут скажешь.

16 Павленков Флорентий Федорович (1839 — 1900) — книгоиздатель. В серии “Жизнь замечательных людей” издал биографию Ф. Энгельса, поэтому большевики пользовались книгой “Биография Спинозы” для составления шифрованных писем.

17 Катя — один из псевдонимов Крупы.

18 Плеханов Георгий Валентинович (1856 — 1918) — переводчик “Капитала” Карла Маркса, сначала — мэтр, а позже — политическая мишень для В. И.

19 Верка Засулич — Засулич Вера Ивановна (1849 — 1919), покушалась на жизнь петербургского градоначальника Федора Федоровича Трепова (см.), обожала Георгия Валентиновича (см.).

20 Прометей — сын титана Иапета и океаниды Климены (по другим вариантам — богини правосудия Фемиды или океаниды Асии), кузен Зевса. “Прометей” означает “мыслящий прежде”, “предвидящий” в отличие от его брата, носившего имя Эпиметей, что означает “мыслящий после”, “крепкий задним умом”. Для облегчения жизни роду человеческому подарил ему огонь, за что был сослан на Кавказ. “В образе П. несомненны черты древнего… божества, коренящегося в балканском субстрате”. О!

21 Дюрер Альбрехт (1471 — 1528) — художник, современник Микеланджело (см.), которого не знал.

22Михельсон— владелец завода в Москве с 1847 года. После известных событий Московский электромеханический завод стал называться заводом им. Владимира Ильича.

23Белкин — вымышленный Пушкиным автор.

24Глебушка Кржижановский— Кржижановский Глеб Максимилианович (1872 — 1959), автор русского текста “Варшавянки” и плана ГОЭЛРО (план электрификации России с помощью лампочек В. И.).

25Катя, Катюша-художница — вымышленная автором приятельница Фантика.

26Матильда Харрингтон — Мата Хари, загадочная женщина, двойной (или тройной?) агент.

27Гапон Георгий Аполлонович (1870 — 1906) — поп, пытался проникнуть в “боевую” организацию эсеров, имеет отношение к известным событиям, произошедшим на Дворцовой площади в воскресенье, 9 января 1905 года.

28 Матьюшенко — специально искаженная автором фамилия унтер-офицера, которого тот же автор разжаловал в матросы, Матюшенко Афанасия Николаевича (1879 — 1907), унтер-офицера с броненосца “Потемкин”.

29 Трепов Федор Федорович (1812 — 1889) — петербургский градоначальник с 1873 по 1878 год, в которого стреляла В. Засулич (см.) и ранила.

30Цезарь Гай Юлий (102 — 44 до н. э.) — этого знают абсолютно все.

31Микеланджело Буонарроти (1475 — 1564) — художник, современник Дюрера (см.), с которым не был знаком.

32Сан Галли— главный инженер Путиловского завода, владелец завода по производству художественного литья и особняка в мавританском стиле на Лиговском проспекте в Санкт-Петербурге.

33Мата Кшесинская — Кшесинская Матильда (Мария) Федоровна (Феликсовна; 1872 — 1971), балерина и фаворитка Николая II (так запутала всех в своих именах, что и в возраст не очень верится).

34 Мишель Калинин — Калинин Михаил Иванович (1875 — 1946), последняя должность — всесоюзный староста.

35 Жорж Борман — владелец кондитерских заведений в Санкт-Петербурге, Москве и других крупных европейских городах.

36 Парвус — Александр Львович Гельфанд (1869 — 1924), меньшевик, адепт перманентной революции, оказал заметное влияние на В. И., сосед по эмиграции.

37 Максим Пешков — Пешков Максим Алексеевич, сын Алексея (Максима) Горького (Пешкова), называл В. И. “дядей Володей”.

38 Теодор Шаляпин — Шаляпин Федор Иванович (1873 — 1938), профессиональный любитель жизни и пения басом.

39 Дон Кихот, Санчо Панса — литературные герои, но живее всех живых.

40 Рыба — один из псевдонимов Крупы.

41 Пепе, Софи — вымышленные (исключительно для колорита) автором персонажи.

42 Павлик Лафарг — Лафарг Поль (1842 — 1911), был женат на дочери Карла Маркса (см.) Лауре (см.), похоронен на кладбище Пер-Лашез у Стены Коммунаров.

43 Лаура Лафарг — Лафарг (Маркс) Лаура (1845 — 1911), дочь Карла Маркса (см.), жена Поля Лафарга (см.).

44 Женечка Дебс— Дебс Юджин (1855 — 1926), организатор социалистической партии США, В. И. его уважал и ласково называл американским Бебелем (см.).

45 Гарриет Бичер-Стоу (1811 — 1896) — автор книги “Хижина дяди Тома” (см.) о победе расовой дискриминации в одном отдельно взятом штате в целом свободной от расовых предрассудков страны.

46 Дядюшка Том — афроамериканец, порождение расовой дискриминации и мозговой деятельности Бичер-Стоу Гарриет (см.).

47 Азеф Евно Фишелевич (1869 — 1918) — организатор партии СР, профессиональный провокатор. К партии СР относился как Тарас Бульба к своему сыну, а Павлик Морозов — к своему папаше. С 1905 по 1908 год выдавал полиции “боевую организацию”.

48 Бебель Август (1840 — 1913) — поборник эмансипации, не стал политической мишенью для В. И.

49 Ван Бетховен — Бетховен Людвиг ван (1770 — 1827), композитор, написал “Лунную сонату” — любимый опус В. И.

50 Серж Дягилев— Дягилев Сергей Павлович (1872 — 1929), любитель искусства и его служителей, организатор “Русских сезонов” в Париже, Лондоне и др. европейских городах.

51 Ленорман— девица, гадалка, прорицательница, весьма загадочная, но историческая личность.

52 Митенька Ульянов — Ульянов Дмитрий Ильич (1874 — 1943), младший брат В. И.

53 Юдифь— прекрасная героиня древнееврейского народа, соблазнившая Олоферна (см.) — после пира мечом отрубила ему голову (Ветхий Завет).

54 Сандро Головин— Головин Александр (1863 — 1930), театральный художник.

55 Олоферн (Ветхий Завет) — жертва собственных страстей и Юдифи (см.).

56 Мерлин — “весьма вероятно, что конкретным прообразом Мерлина был исторический валлийский бард Мирддин Дикий, живший в VI веке. В XII веке образ Мерлина получил популярность через сочинения Гальфрида Монмутского, давшего жизнеописания и обширные пророчества Мерлина”.

57 Жанно Павлов — Павлов Иван Петрович (1849 — 1936), физиолог и нобелевский лауреат.

58 Модистка Жюли — существо вымышленное, но скорей всего очаровательное.

59 Павлик Ланжевен — Ланжевен Поль (1872 — 1946), физик, сочувствовавший коммунистам.

60 Рикки Авенариус — Авенариус Рихард (1843 — 1896), певец эмпириокритицизма, после смерти стал политической мишенью для В. И.

61 Золушка — сказочный представитель угнетаемого средневекового пролетариата, позже — жена принца.

62 Орджоникидзе Серж — Орджоникидзе Григорий (Серго) Константинович (1886 — 1937), запутавшийся в собственных именах и кличках деятель коммунистической партии.

63 Шаумян Стефанио — Шаумян Степан Георгиевич (1878 — 1918), профессиональный революционер.

64 Мадам Клара — Цеткин Клара (1857 — 1933), организатор “Союза Спартака”, возглавляла международный женский секретариат.

65 Юная Розочка — Люксембург Роза (1871 — 1919), организатор коммунистической партии Германии и “Союза Спартака”, о котором пели песню все в СССР. Это “Песня о юном барабанщике” (“…вперед продвигались отряды спартаковцев, юных борцов…”).

66 Анри Кавендиш — Кавендиш Генри (1731 — 1810), основал лабораторию в Кембридже.

67 Эрнестино Резерфорд — Резерфорд Эрнест (1871 — 1937), физик, лорд Нельсон.

68 Каутский Карл (1854 — 1938) — ренегат.

69 Джанни Мичурин — Мичурин Иван Владимирович (1855 — 1935), натуралист, зафиксированная научная деятельность начинается после 1917 года.

70 Малыш Карацюпа — Карацюпа Никита Федорович (1911 — 19??), держал нашу границу на замке с 1932 по 1961 год, задержал 467 нарушителей (замок оказался не очень качественным).

71 Жюль-Барс — овчарка малыша Карацюпы (см.), всех остальных овчарок, принадлежавших Карацюпе, звали Джульбарсами.

72 Кон Циолковский — Циолковский Константин Эдуардович (1857 — 1935), учитель физики и математики, мечтал о межпланетных перемещениях.

73 Алехандро Попов-Маркони — Попов Александр Степанович (1859 — 1905) — ученый-радиотехник; Маркони Гульельмо (1874 — 1937) — радиотехник, предприниматель, нобелевский лауреат. Споры о том, кто из них раньше изобрел радио (беспроводную связь), продолжаются по сю пору, а потому автор позволил себе создать некий “литературный” гибрид.

74 Герочка Уэллс — Уэллс Герберт Джордж (1866 — 1946), писал фантастические романы, беседовал с В. И.

75 Юлик Верн — Верн Жюль (1828 — 1905), “его книги связаны с идеалами утопического социализма и Парижской Коммуны 1871”.

76 Царь Соломон (Шеломо), сын Давидов (965 — 928 до н. э.), 3-й царь Израильско-Иудейского царства и мудрец; “изрек 3000 притчей и 1005 песней”.

77 Шурочка Коллонтай — Коллонтай Александра Михайловна (1872 — 1952), посол, женщина.

78 Гоги Коллонтай — Коллонтай Гуго (1750 — 1812), весьма разнообразный человек: труды по истории, политэкономии, педагогике etc.

79 Санечка Зилоти — Зилоти Александр Илларионович (1863 — 1945), пианист и дирижер, очень умный человек: почти сразу, как только В. И. окончательно переехал в Россию, А. Зилоти отправился на ПМЖ за рубеж.

80 Ллойд — не человек, а страховая монополия “Corporation of Lloid’s”, которая, как это следует из названия, принадлежала и принадлежит многочисленному семейству Ллойдов с конца XVII века.

81 Наполеон I, Наполеон Бонапарт (1769 — 1821) — карьерный рост: математик, артиллерист, император. Кумир многих и многих, и не только на Корсике.

82 Джон Крылов — Крылов Иван Андреевич (1769 — 1844), переводчик басен Лафонтена, переводчик басен Эзопа; в свободное от переводов время подрабатывал библиотекарем.

83 Николя Рерих — Рерих Николай Константинович (1874 — 1947), философ, художник, турист.

84 Леня-Левочка Бакст — Розенберг Лев Самуилович (Бакст Леон; 1866 — 1924), любил рисовать миленькие костюмчики для игры на театральных подмостках.

85 Эрцгерцог Фердинанд — Эсс Франц Фердинанд фон (1863 — 1914), племянник австро-венгерского императора Франца Иосифа I; тихий и безобидный человек, любимец чешского народа (“Убили Фердинанда-то нашего ”, — сказал другой любимец чешского народа — бравый солдат Швейк), зачем-то убит Гаврилой Принципом, студентом.

86 Пьер Столыпин — Столыпин Петр Аркадьевич (1862 — 1911); “председатель Совета министров, руководитель аграрной реформы. Убит агентом охранки… реформа провалилась”. Столыпина не всегда понимали современники. Например, будучи как-то в Альпах, П. С. спас молодого человека (то ли юноша куда-то падал, то ли на него что-то падало), а через много лет, когда спасенный юноша стал чуть ли не серийным убийцей, его несчастная мать сказала: “Странный этот человек — Пьер Столыпин! Зачем было спасать?”

87 Антуан Чехов — Чехов Антон Павлович (1860 — 1904), любил МХАТ, а собственного раба не любил.

88 Шурик Керенский — Керенский Александр Федорович (1881 — 1970), адвокат, любимец дам, а с марта 1917 года еще и эсер к тому же. Душка.

89 Мария Магдалина (Мария из Магдалы; Мария из Мигдал эль) — “была излечена Христом от одержимости семью бесами”. Впоследствии во всем раскаялась (см. картину Тициана “Кающаяся Мария Магдалина”). Проникновенные строки ей посвятил Александр Архангельский:

............................

Не женщина — малина,

Шедевр на полотне —

Маруся Магдалина,

Раздетая вполне.

............................

Умчимся, дорогая

Любовница моя,

Туда, где жизнь другая, —

В советские края.

И там, в стране мятежной,

Сгибая дивный стан,

Научишь страсти нежной

Рабочих и крестьян.

90 Зиночка Радомысльский — Радомысльский (Зиновьев) Григорий Евсеевич (1883 — 1936), верный друг и соратник Лео Каменева (см.). В. И. его не жаловал.

91 Лео Каменев — Розенфельд (Каменев) Лев Борисович (1883 — 1936), верный друг и соратник Зиночки Радомысльского (см.). В. И. и его не жаловал.

92 Компания Зингер — вообще-то Зингер — человек, умело оформивший патентные документы на швейные машинки, но здесь он выступает не как человек, а как “пароход”, то есть юридическое лицо, которое с 1863 года очень ловко торгует запатентованным оборудованием.

93 Айзек Бродский — Бродский Исаак Израилевич (1883/4 — 1939), ученик И. Е. Репина, в знак зависти к деяниям которого (“Торжественное заседание Государственного Совета”) написал картину “Торжественное открытие II конгресса Коминтерна”. Противоречивая личность — писал картины в духе советского реализма, а дружил с хорошими людьми (например, с Кустодиевым).

94 Аббат Фариа — литературный вымысел Дюма, соучастник организации побега одного заключенного из острога, хранитель тайн многих исповедей и одного клада.

Дно колодца

Берязев Владимир Алексеевич родился в Прокопьевске (Кемеровская обл.) в 1959 году. Автор нескольких лирических сборников. Заместитель главного редактора журнала “Сибирские огни”. Живет в Новосибирске.

*      *

*

Если песок и вода —

Значит, вернулся туда,

Где от воды до воды

Тянутся ветра следы...

Пасмурна серая гладь,

Серая пасмурна высь...

И вне возможности лгать,

Выше и больше, чем жизнь, —

Каждая горстка трухи,

Каждый прибрежный откос.

...Не отпускают грехи.

И остается вопрос:

В чем благодать пустоты

И одиночества лик?

И от воды до воды —

Только любви материк.

*      *

*

Дно колодца и неба рядно,

И полет в золотом промежутке:

Словно тает в соломенной грудке

Соловьиного смеха зерно.

Любо-дорого, лепо-красно

В новобрачных прозрачных покоях.

Никнет ветер на чистых покосах,

Льется в озеро света вино...

Тихо пей все, что Богом дано,

Причащайся последнему счастью,

Благодати земной причащайся,

Завтра — поздно,

Потом — все равно.

Там — потом, даже днями темно,

Лихо там без любви и поруки...

Вон и листья от счастья и муки

Золотые — ложатся на дно.

*      *

*

По Телецкому озеру

рябь, рябь.

А по гребням и скалам —

туман, туман.

Проступает из воздуха

дождь-хлябь

Да курится за мысом

гора Шаман.

Где стеклом вулканическим

гладь вод,

Черным-черного зеркала

глубина,

Словно лоб запечатал мне

хлад-лед,

А душа и не знает

о дне дна...

Переплыть, переплавиться

след в след

За алтайской наядою —

ждать, жить! —

В ту страну, где неведома

власть лет,

И в двойном одиночестве

знать-быть...

*      *

*

Спелой россыпью рдеет ранетка.

Тронул иней до ржавчины лист

у малины.А в глянцевых ветках —

сквозняков нескончаемый свист.

Лишь сирень зелена до морозов.

Лишь под вечер с чернеющих туч

обрывается остро и косо

одинокий блуждающий луч.

Он скользнет по сараям и крышам.

Груду дров обольет желтизной.

И дрова, словно кожа, задышат

и пахнут смолянистой весной.

И выхватывает без разбора

в тишине, где сыреют дворы, —

как тревожно

над ветхим забором

все цветут

золотые шары...

Романс

А на левом берегу —

Все в снегу,

Все упрятано, укрыто, укромно.

Черным-черную возьми кочергу,

Белым-бело все вокруг,

Ровным-ровно.

Черным-черным ты коснись

До снегов.

Растревожь мою пустыню пустую.

Если нету ни друзей, ни врагов,

Значит, мимо все летит —

Вхолостую.

Значит, кончилось большое жнивье,

Значит, заново тужить

И томиться...

Не проси любви во имя Свое,

Умолить бы душу к дому

Прибиться.

Снег засыплет нас до самой трубы...

Запоют огонь и лед

На перине.

Мы едины, ангел мой, без борьбы,

Ни грозы, ни страха нет

И в помине.

*      *

*

Грошика, медного грошика

Недоставало душе.

Прожито, все уже прожито,

В опорожненном ковше —

Только слезинка заветная,

Долгой любови исток.

Где ж моя денежка медная?

Что ли опять на восток

Катит сиротской дорогою

В сторону щедрой зимы —

Меж алтарем и треногою,

Мимо сумы и тюрьмы.

*      *

*

В пимах, в полушубке раскрытом

И простоволос

Я выйду к ветлам и ракитам

На зимний откос.

Столпы вертикального снега,

Как души сквозя,

Восстанут от неба до неба,

А глуше — нельзя...

Ни тише, ни выше, ни ближе.

Но можно — светлей.

Скрываются белые крыши

В распахе полей.

Восходит как ббы по ступеням

В белесый зенит

Безмолвия снежного пенье.

И сердце — звенит.

Пуховые две рукавицы —

Подобье ковша.

И родина, словно синица,

Лежит не дыша...

Химия

Солоух Сергей родился в 1959 году. Окончил Кузбасский политехнический институт. Автор книг “Шизгара” (1993), “Клуб одиноких сердец унтера Пришибеева” (1996), “Самая мерзкая часть тела” (2003) и др. Печатался в журналах “Октябрь”, “Знамя”, “Волга”. В “Новом мире” публикуется впервые. Живет в Кемерове.

ОКИСЛЕНИЕ

Мама и Тата.

Две девочки. Шести и тридцати шести лет. Стоят у чугунной ограды и смотрят на реку. Миша видит жену и дочь. Словно сквозь офицерскую линейку осени. Многоугольники кленовых листьев и эллипсы акаций. На каждой ветке цоколь и лампочка. Синица или воробей. Гирлянда.

Птицы над головой — это хорошая примета. Безусловно.

А цель сегодня — дойти до воды. До перекатов Искитимки. Спуститься к тому месту, где маленькая речка впадает в большую. Журчит, переливается, живет.

В дорогу Петров покупает мороженое. У него за спиной, за серыми стволами тополей, на круглой площади играет духовой оркестр. Середина октября. А городской сад все еще работает. Двадцать два градуса. Удивительная, необыкновенно теплая осень. Прикуп из другой климатической зоны. Дама, король и туз. Всех акварельных, масляных — березовых, рябиновых — мастей.

И это тоже счастливый знак. Примета. Еще одна.

— У вас рубля не будет? — спрашивает буфетчица. Рыжая, в красной футболке “Кока-кола”. Целые числа. Тяжелый металл в обмен на легкую бумагу.

— Будет, — отвечает Миша. Наугад. Не глядя. И точно. В кармашке для серебра — пара монеток. Пятерочка и рубль.

Все сходится. Все правильно. Так и должно быть.

И ни одной мысли о завтрашнем дне. Только обрывки фраз. Деревья без корней.

— Михаил Маратович, я вас лично прошу связаться с Геннадием Алексеевичем и решить этот вопрос...

Каждый понедельник начинается с планерки. В девять тридцать. Ровно. У Рогова в кабинете.

— Проблема, по моему мнению, не стоит выеденного яйца...

Когда она чужая. Кто-то придет и снимет ее с шеи. Сам на свою собственную повесит колокольчик. Удобно? Чрезвычайно. К сороковнику от этой сбруи звон в ушах. Коровья головная боль. От вечного перемалывания сухостоя в молоко. Однообразная и неизбывная, как белизна конторы. Офиса, пардон. Там, на Кутузова. Где все гипсокартон. Европа. Невидимые стыки крашеных обоев и идеальное рассеяние ламп дневного света. Везде достанут.

— Михаил Маратович, вы не на выезде?

— Нет.

— Зайдите, пожалуйста, к Рогову. Прямо сейчас. Виктор Андреевич ждет.

Мальчишкой Миша дороги не выбирал. Ходил прямо по траве. Ножничками. Шуршал. Брил, на пробор расчесывал. Под этими самыми деревьями, между этих самых кустов. Не оглядываясь. Напрямик. А сейчас только по асфальтовой дорожке. Зато с парой пакетиков в руке. И в каждом маленький секрет. Внутри. Сто граммов сливочного рожка.

Цена несвободы — шесть рублей пятьдесят копеек. Счастливая, воскресная. Будничный горб дороже. Много дороже. Зато это первый год за последние пять, когда он не тянет. Не давит. По крайней мере в праздник. И по выходным. На этой стороне жизни. Он стал осознанной необходимостью. Так, кажется, учили. Осознанной — значит, расписанной и подытоженной. Только такую можно свернуть конвертиком, придавить ежедневником и забыть. Хотя бы до утра.

Тень сменяется светом. Миша выходит на набережную. К крутому обрыву. К чугунной ограде. Отец семейства.

— Привет.

Первой оборачивается Татка. Она маленькая и легкая — минимальное сопротивление среды.

— Мама, папа купил твои любимые.

А Ленка плавна и нетороплива. Сыр в масле.

— Себе не захотел?

— Нет. Мне лучше потом. Где-нибудь. “Невского”.

— И покурить. — Улыбка на Ленкином лице большая и хорошая.

— Ага, — кивает Петров. И оба смеются. Потому, что ей нельзя. Ни того, ни другого. И уже давно. С марта месяца. Когда они перестали ждать каждый своего. Чего-то. Разного. Миша и Лена. Муж и жена. Снова стали частью общего. Целого. Самым простым и естественным образом.

— Доктор сказала, что мне надо гулять по часу ежедневно.

— И здорово. Будем ходить, взявшись за руки, как дети. И Татка впереди.

— Представляю себе.

А в феврале избавление казалось неминуемым. Больше пяти лет на одном месте никогда не работал. Жизнь мерил словно в детстве, кусками от съезда к съезду. Метался от одной целины к другой. Словно прыгун от попытки к попытке. Красивый новый чистый лист. Вместо роговской непредсказуемости и прожектерства — двухлетний контракт. Объединенные энергетические сети России. Система “Корус”. Двести километров одного только оптического волокна. В броне грозоотводного троса. Альтернатива.

— Это шанс! — повторял Коротков. Словно тупица. Зубрила.

Шанс. Не слушать Рогова.

— Я думаю, мы будем этим заниматься, несмотря на возражения руководства технической службы. Это вопрос нашего будущего, выживания, если хотите, а Михаил Маратович изыщет вариант решения, несмотря ни на что, с честью выйдет из положения, как он это нам не раз демонстрировал, я в этом просто убежден...

От пафоса воротит. Мутит даже больше, чем от необходимости выживать вместе с Роговым. Тянуть эту лямку. Бессмыслица. Непонятно только, почему. Почему всегда кажется... казалось, что он где-то есть. Смысл. Вообще. Вне тебя самого. В чьей-то правой руке или в левой. Думаешь, веришь и ждешь. Просишь всякий раз эту перемену. Детские мурашки, паровозный холодок утренника. Легкий озноб, словно в предчувствии запоя. Свободы и неизбежности. Не стыдно?

— Полторы тысячи баксов, — сказал Миша Лене, — это без премиальных, за каждый этап внедрения.

Потому, что так проще всего. Доступно и ясно. Решение не мальчика, но мужа. Смешно. Объявил.

— Нет, ты определенно что-то напутал, — ответила Ленка. — Эти телефоны и электроны — совсем не твоя опера. Ты же цыган. Гойко Митич. Тебе надо было стать машинистом. Больше ничего. Главное — раз в неделю уходить в рейс. В туман и дым.

— Ну это зря. Ведь я не один. Вы же приедете. Обязательно. Такие деньги. Если продать нашу квартиру, конечно, можно купить что-то там. Запросто. В том же Подмосковье. Рядом. В Лыткарино. Где лес и озера в старых карьерах. Помнишь?

— Когда?

— Через годик, может быть. Через два.

Они никогда не ругались. Просто замолкали и не разговаривали. И это странно. Знать, что рядом с тобой в темноте ночи лежит человек. Не спит и молчит. Параллельные прямые. Геометрия семейной жизни. Лед Лобачевского.

Какое счастье, что есть еще химия. Жизнь. Все виды слияния и растворения. Независимые от сознания и воли атомы. Молекулы. Веса и валентности. Теплообмен Менделеева.

Сначала кончики пальцев. Под одеялом. Водораздел запястья. Переход линии жизни в вену, артерию. Прямой в ломаную. Потом губы. Еще медленнее. Соединение А и Б через обратную эволюцию Я, Ю, Э. От окружности к точке. И взрыв. Обвальное превращение прохладного и шершавого в горячее и гладкое. Берега в океан. Движения в звук. Звука в свет. Молнию. Радугу!

— Туда! Туда! Я хочу туда!

И ты не сопротивляешься. Остаешься в кольце рук. Словно демонстрирующих. Показывающих. Вот что может выйти. Получится. Новый объем в одну твою талию. Удвоение, Михаил. Михаил Маратович Петров.

Почему? Кто ведет тебя от единства желаний к противоположности действий? Бездействия. Это точнее. От предвкушения воли к ожиданию счастья. Сам. Только сам. Идиот.

— Какая высокая вода в этом году, — сказала Ленка, глядя вниз. На широкую реку. Со своим огромным пузом она стояла у перил, как настоящий профессор за кафедрой. Вот тебе и иллюстрация. Старший преподаватель Петрова Елена Анатольевна, что тебя делает таковой? Подтверждает место и время? Действие, равное противодействию. И хорошо.

— Папа, а правда, остров похож на кораблик, — говорит Татка. — Эти острые камешки... да, коса... это же нос, а эти деревья как домик... да, рубка. Скажи?

Первый и главный человек, у которого нужно, следует попросить прощения. Обязательно. Взять на руки и нести вдоль всей торжественной чугунной дуги набережной. От “Русской избы” до “Труженицы реки”. И что-то на ухо шептать.

“Конечно, остров похож на пароход. Все правильно. Дредноут. Без пушек. Которые перековали в трубы. Честно. Вон там, слева. Заметила? На этом и на том берегу. Огромные. Две катапульты для полетов на Луну. Правда. Разгона и отрыва. Сто пятьдесят и двести метров пустоты в футляре”.

Это был второй заход в Москву. Полтора года. Пропустил все. Последние месяцы большого пуза, Таткино рождение, пеленки, бутылочки, купанье. Сдал Ленкиной сестре и матери. А сам пластался там. Пахал. На углу Профсоюзной и Кржижановского. Легкие деньги девяносто седьмого. Большие.

Но теперь фиг. Ни пяди, ни грамма. Все будет Мишкино. И свет, и тепло. По полной программе. Никого не подпустит. И не надейтесь, и не просите.

— Если мальчик, то Рома, а если девочка — Света.

— Светлана Михайловна. Гуд. Я согласен. Договорились.

Зато разговор с Коротковым — бодание воздуха. Словно завуч и второгодник. Набор рычагов без точки приложения.

— Неужели ты сделаешь эту глупость? В самом деле откажешься?

— Да и вообще, почему глупость? Наоборот. Андреич мне пообещал и повышение, и две штуки деревянных к окладу.

Лучше так. Проще и легче. Шутка делает неуязвимым. Обручем и прутиком. Чернильницей-непроливайкой.

— Петров, ты рехнулся. Съехал с колес. Так поступают только женщины.

“Чисто женский поступок? Интересный взгляд на природу вещей. Почему бы и нет? Если это — значит, повесить на себя хомут. Вернее, решить, что эта ноша навсегда. Твоя. И нечего просить другую. Легче не будет и лучше. Важен не воз и даже не возница, а смысл самих усилий. Работы. Который находишь, открываешь только в себе. Только в своих. Надо же. На четвертом десятке. В Татке и в Ленке. Буквально”.

— Ты спалил свой шанс! Сгорел.

Может быть. Естественный процесс. Окисление. Как осеннее переодевание березы — там, между скал на другой стороне реки. Смена зеленого желтым. Но вкус на губах совсем иной. Сладкий, такой же, как у Ленки. Наверное.

По вечерам она любила покурить, закрывшись в кухне. Одна. Мишке, чтоб захотелось дыма, нужно сначала выпить. Хоть чуть-чуть. Немного. Восьмого марта, например. Или это было седьмое? Накануне. Конечно. Точно. Вечеринка на работе. Тогда казалось, последняя. Прощальная. Быстрая и необременительная. Три раза чокнуться.

— Дорогие наши дамы! Я бы сказал — девушки-красавицы, прекрасная половина коллектива, позвольте от лица всех мужчин компании и от себя лично, как любящего руководителя...

По дороге домой купил четыре “Невского”, блок “R 1” и пять тюльпанов. Заехал в “Променад” и сразу же по Кирова на Николая Островского. Один светофор. Всего лишь.

Свой первый стакан выпил жадно и даже не заметил, что Ленка лишь только пригубила. Блок в целлофане лежал на подоконнике.

— Откроем подарочек? Поделишься?

— Забирай все.

— Что, надо было “Слим” или “Сатин”?

— Нет, Миша. “Беби-микс”. Впрок. Про запас.

От изумления стал пиво лить прямо на стол. Не понял. Дурачок.

— Господи, ты немец у меня какой-то. Честное слово. Просто Дин Рид. Разрешаешь себе только правильный, единственно верный ход мыслей.

За окном, на той стороне сквера, желтые и красные буквы подсвечивали слово “поздравляем”. Над входом в магазин “Для вас”.

С тех пор он и собирает приметы. Михаил Петров. Словно сам себе не верит. Все время оглядывается.

За спиной духовой оркестр наяривал “Амурские волны”. Татка испачкала мороженым и нос, и даже мочку уха. Тень от недостроенной башенки летнего кинотеатра упала на воду. Легла, как счастливая кость этого вечера. Шесть окошек ровно. Квадратура круга. Получилось.

Мишка взял жену под руку, а дочку за руку. И они медленно пошли. Вдоль реки. Каждую субботу одна и та же задача. Дойти до воды. По лестничным маршам парадных спусков Ленке ходить тяжело. Вверх и вниз по ступенькам. Зато очень приятно по пологой ленте извоза. Колобком. К радуге перекатов.

— Он тоже слушает плеск.

— Почему ты так решила?

— Потому, что не шевелится.

— Здорово.

Он. Рома или Света. Сегодня обязательно снова послушает воду. Музыку жизни. Непременно. Потому, что мир полон хороших примет.

На скамеечке под липами сидит пенсионерка в синей бейсболке “Пепси-кола”. Еще одна рыжая. Прекрасно. Пара. Хна-канифоль. Симметрия. У ног бабуси — домашние напольные весы.

“Узнай свой вес за один рупь”.

Рупь — четыре буквы. Круглое число. Замечательно.

Сорока на чугунном столбике ограды смотрит на восток. Огромная, как морской компас. Там, далеко за новым мостом, слева и впереди по азимуту зари, березовый склон светился золотом в лучах заката. Идеальный шар.

— Через пару недель, — сказал Мишка, — все листья опадут. И журавлинская гора станет седой. Белые стволы и серые ветки. Осень произведет холм из лейтенантов сразу в генералы. К параду, к фейерверку. Правда?

— Какая мерзость, — пробормотала Ленка и остановилась.

— Нет, почему, красиво.

— Я не о том. У меня воды пошли. Я мокрая. Схватки.

Сто метров не дошли. Недотянули. Двести. Чуть-чуть.

Красный лобешник луны неожиданно показался над верхушками бора. Прямо за Ленкиной спиной. На той стороне реки. В небо лезла, поднималась огромная красная дура. Ни раньше и ни позже. Мурло.

“Опоздала, — с неожиданным спокойствием подумал Петров. — Опоздала, голубушка. На сто метров просчиталась. Все просчитались. А мы успели. В эту самую сотню вложились. Вот так”.

— Ты очень красивая, — сказал Миша жене, чтобы не оборачивалась. Да. Смотрела на него. Только на него. Исключительно. Сказал — и вытащил сотовый телефон.

“Скорая” приехала очень быстро. Через восемь минут. И больше всех машине обрадовалась Татка. Два конца, два кольца, а посередине гвоздик.

Девочка с косичками.

КРИСТАЛЛИЗАЦИЯ

— Михаил Маратович? Петров!

Отвратительным тоном “алло, гараж”. Эй, там, на шхуне!

— Михаил Маратович, такое ощущение, что вопросы работы технической службы меньше всего волнуют как раз ее руководителя. Вы почему отмалчиваетесь?

Потому, что не здесь. Время вдруг остановилось. Около часа тому назад. Стекло и лед. Тело словно вморожено в черно-белое поле, квадрат фотографического снимка. Вертикальный срез ужаса.

Декабрь. Метель. Восемь тридцать. И уже очевидно, что ты опоздал.

Как долго прогревается окоченевшая за ночь “девятина”. Успеваешь все. Три раза проиграть сегодняшний разговор и два раза вчерашний.

— Если так, то можешь не возвращаться!

Крик измученной женщины. Второй ребенок. Девочка Света.

Как Мишка радовался. Дурачок. Даже смешно. Отпускают на неделю раньше обещанного срока. Маму и дочь.

— Ленка сказала, что всех выписывают, все отделение, чохом, — весело сообщил теще. — Завтра будут дома.

— Это еще почему — всех и чохом?

— Не знаю, к празднику, наверное.

— Какому еще такому празднику?

— Дню медицинского работника, Татьяна Сергеевна! Забыли?

Баран. Из чистой самоварной меди. Ничего она не забыла. Теща. Бывший участковый терапевт из шахтерского городка. Гвоздик. Малыш молчал только один день. Октябрьский, прозрачный, последний. Когда много-много неба в больничном парке, лишившемся листьев. И замерзшей серебряной пыли на увядшей траве. Удивительная ясность и чистота. Словно в машине нет стекол. И только Ленка в зеркальце заднего вида. С маленьким человечком на коленях. Одеяльце. Розовая ленточка.

— Молока много?

— Некуда девать.

Полдня абсолютного счастья. Светлая часть суток. Незабываемая.

— Михаил Маратович, мы услышим ответ или нет?

“Надо брать себя в руки. Выходить из ступора. Комы. Искать какие-то слова. Что-то делать. В этом кабинете не любят слабаков. Ликвидируют, как ненужных щенков. Коротким кистевым движением. Вращательным”.

— Виктор Андреевич, о чем же говорить, простите, пожалуйста? У меня третий вызов на комиссию за полгода. Как раз сегодня. Сразу после совещания еду.

— И что же? Ваши штрафы, которые мы, кстати, компенсируем, отражаются большим плюсом в общем балансе. Три новых крупных клиента только в этом месяце. Значит, мы будем строиться и запускаться вне зависимости от наличия частотных разрешений. В конце концов, дело даже не в прибыли, а в том, что мы даем услугу людям. Думаем по-государственному за государство, которое нас просто по-бандитски душит.

“Опять демагогия. И вечная стахановская вахта. Бери больше, кидай дальше. На том свете разберемся. А впрочем, кто как. Мишке, похоже, судьба все точки расставить уже на этом. Допить до дна”.

Это называется взялся за гуж. Во всех смыслах.

Сколько часов сна за эти два месяца? Всего? В сумме? На круг? Долгожданное прибавление. Счастливое. Малыш начал плакать в первую же ночь. Света. Светик — круглое пузцо, коротенькие ножки. Ни одной секунды покоя.

— Палочка, — объявила теща, осмотрев подгузник, — вас не выписали, а выпнули. Всех.

Объявила и уехала к себе в Междуреченск. Нянчить племянника. Двухлетнего Кирилла. Надо было или раньше рожать, или позже. Да.

— Выпнули всех, чтобы не испортить статистику. Не попасться.

“Не попасться, это мы понимаем. Ага. Сами делаем большое государственное дело. Только в отличие от других отвечаем. Несем административную ответственность за свои поступки”.

— Я не могу. Я больше не могу, Миша. Я просто умру, если не посплю хоть часок. Ну позвони Рогову. Ну скажи, что ты берешь отгул, отпуск за свой счет. Хотя бы на день. Или задержишься. Просто задержишься на пару часов. Неужели ты не можешь? Не заслужил там?

— Лен, я возьму. Завтра. Честное слово. Но не сегодня. Не сегодня. Дело даже не в Рогове. У меня комиссия. Связьнадзор. Суд, можно сказать.

— Ой, да лучше бы тюрьма. Честное слово. Вообще на тебя не рассчитывать и не надеяться! Вообще никак. Никогда!

Этот ребенок, этот поздний, второй, предполагал испытание. Само собой разумеется. На исходе четвертого десятка в этом нет и не могло уже быть сомнений. Но не на излом же, не на разрушение. Краш-тест. Голова — в стекло и рулевое — в брюхо. Насмерть.

Но ужас в том, что смерть выпадала чужая. Неумолимо надвигалась. Как много лет тому назад. Давно, когда только-только начинал водить. Задние фонари той неизвестно почему тормознувшей “Волги”. Желтая. Такси. На перекрестке Красноармейская — Кузнецкий. А здесь две черные тени. Две головы. В кишках собственного квартала. Ниже Таткиного детского сада. Живые люди в снежной трубе между домами 10а и 10б по улице Весенняя. И только одна мысль. Единственная. Нелепая, как два последних месяца.

“Почему они на дороге? Почему на дороге? Ведь есть же тротуар!”

— Хорошо, Виктор Андреевич, хорошо. Я думаю, в любом случае назад уже пути закрыты, и обсуждать тут особенно нечего. Остановка невозможна. Деньги истрачены. Оборудование куплено. Надо доделывать. Добивать.

— А по-другому вопрос и не ставится, Михаил Маратович. Цель неизменна. Меня интересуют сроки. Со стратегией и тактикой полная ясность. Открыты только даты, да и то условно. Корректировку планов не запросите?

— Скажу через час.

Рогов удовлетворен. Он любит так. Навылет. Четко и ясно. Ножом по горлу. Кол в живот.

— Отлично, как вернетесь, сразу ко мне.

Вернуться, да. Это еще надо сделать. Вообще, непонятно, как в такой день снова садиться за руль и куда-то ехать. Но свою служебную Петров отдал второй бригаде монтажников. Как раз чтобы уехали на Дзержинец, перезаделали фидер и снова подняли магистраль. Можно было, конечно, попросить директорскую. Синий “авенсис”. Можно было бы. Только у Рогова Михаил никогда и ничего не просит. Брезгливость. Непреодолимое чувство.

А метель не утихает. Как угодило все это беззаботное небесное стадо в земное колесо? Закрутилось. Генератор тоски и беспросветности. То кисельная лиса кинет белый хвост на лобовик. То молочные белки своими пушистыми следы заметают. Бессмысленное, бесконечное движение. Справа, слева, впереди. Везде! Без передышки. И только одно утешение. И надежда. В этот час все бестелесные на дороге. Все до единого. Воображаемые.

Комиссия в кабинете Левашова. Заседает. У входа на стульях пара незнакомых мужиков. А из двери выходит краснорожий Варивода. Перекладывает папочку из правой руки в левую. Протягивает пять.

— Привет, Маратыч. И ты попался?

— Да, черти. Позавчера приехали на Дзержинец, все оторвали, а разъемы залепили пластилином. Три штуки испортили. Родных эриксоновских. Теперь китайские придется ставить. Ширпотреб.

— Ну да, тебе, татарину, лучше собственную башку подставить, чем парочку разъемов загубить.

Это точно. Генетика. Природная, неисправимая сознательность. Любовь к народному добру. Общественное выше частного. Не зря же дед с бабкой хотели назвать отца Марксом. Маркс Алексеевич Петров. А впрочем, Марат получился не многим лучше. Марик.

Тоже герой. Пример для подражания.

А Мишка, если вдуматься, всю жизнь хотел сбежать. Уйти, избавиться от этих труб и барабанов. Жизнь как подвиг. Нет уж. Прочь из отцовской колеи. По целине. По травке, по снежку. Красиво нарезал, да только на те же рельсы и вернулся. Наш паровоз вперед летит. Жаль, Марат Алексеевич не дожил. Порадовался бы за сына. Мишку Петрова.

— Петров, “Связь-Сервис”, здесь?

Секретаря комиссии зовут Оксаной. Не так уж и давно она болталась в Мишкиной конторе. Работала. Юрисконсультом. Теперь совсем не узнает. Понятно. Смена освещения.

— Здесь.

— Заходите.

— Удачи. — Варивода хлопает Петрова по плечу. Счастливый. Румяный и в радости, и в печали. Может работать флагом. Президентским штандартом.

— К черту, — отвечает Мишка. И это буквально. Курс норд-вест.

А Левашов и впрямь худ и носат. Столб телеграфный в огромном кабинете. Все черное, лишь белый президент в квадратной рамке. Над головой. Удобное прикрытие.

— Что-то вы к нам зачастили, Михаил Маратович.

— Да? А у меня такое ощущение, что это вы к нам зачастили, Дмитрий Валентинович. Ваши люди на наши объекты.

— Как всегда дерзите?

— Да нет, конечно. Факт констатирую. Не более того.

— А факты не на вашей стороне, Михаил Маратович. Вы почему законы не хотите соблюдать? Упорно, я бы сказал, нарушаете.

— Наверное, потому, что государство свои законы само не соблюдает. Я восемь месяцев назад подал заявку на эти пролеты. И номиналы оплатил три месяца тому назад. Все сделал. Фактически ведь просто не получил бумагу. Формальность.

— Ну, это, извините, демагогия — все виноваты, кроме вас. Пустое сотрясение воздуха, и делу оно не поможет. В то время как выбор все же есть. Есть, Михаил Маратович. Пять минимальных или двадцать пять?

— Да не могу я сделать демонтаж. Хоть режьте.

— А Интернет нам в офис подать можете? По льготному тарифу?

— По льготному? Могу, конечно.

— Ну, тогда пять минимальных — и будем считать, что на три месяца вы отключили незаконный источник излучения.

Выходя, в дверях Михаил снова сталкивается с Оксаной. Движение на противоходе. Случайность или предусмотрительность Дмитрия Валентиновича Левашова? Человека с очень длинной шеей. Иногда кажется, что они все в сговоре. Красные и белые. Рогов и Левашов. Ленка и Оксана. Игра такая. Настольный хоккей. Не хочешь поработать шайбой? Головой? За других? Мишка Петров.

Был у него такой в детстве. Сокровище. Весь двор завидовал. “Спартак” — “Динамо”. Хоккеисты на железных штырьках. Верти как хочешь. Отец привез. Из Москвы. Мировой подарок. А сам ни разу с Мишкой не сыграл. В другом месте горел. Сжигал себя дотла.

Еще до снега, в октябре, Петров возвращался из новокузнецкой командировки. Заезжал в Грамотеино посмотреть на вышку. Свою собственную. Шестидесятиметровую. И совсем рядом, на площадке шахты им. Вахрушева, увидел отцовскую башенку. Заброшенную и забытую.

Одна из множества. Подставка для вентиляторов, вращающихся на раме. Модель восемьдесят третьего года. Последний вариант. Революционная конструкция М. А. Петрова. Петрова и Фраймана. Мгновенное переключение потоков. Установка ПИФ. Когда-то казалась неотъемлемой частью пейзажа. Истории. Как “ЗИМ” и “ЗИС”. Только теперь ни шахт, ни вентиляторов в округе. Последние кирпичи разбирают. Зато из-под бетона, из щелей фундамента уже вовсю лезет лоза. Прутики кленов. А впрочем, какие прутики? Стволы! Как на кладбище. Сибирское дерево забвения. Очень жизнестойкое.

А метель лютует. Злее, чем даже утром. Тогда хоть иллюзия была просвета. Белое на черном. Теперь же белое на белом. Полная слепота. Откуда столько колючего? И хищного? Из мягких, нежных облаков, конечно.

Две черные тени возникают внезапно. Прорезываются впереди. Мгновенное отвердение воздуха. Прямо перед носом Мишкиной “девятины”. Наваждение. В зыбком конусе света от своих собственных фар. И кажется, в эту секунду он сам, желтый, рыскающий из-за неровностей мерзлой декабрьской дороги, и должен смыть эту пару. Немедленно. Махом. Словно дворники со стекла. Откинуть. Обязан. Вправо или влево. Сейчас!

Но ничего подобного не происходит. Тени не исчезают с дороги. Эти люди. Не освобождают проезжую часть. Не пропадают. Не спешат разобраться на штрихпунктиры пурги. Белые звездочки. Они приближаются. Расплываются, как кляксы. Два живых человека. Наезжают. Стремительно и неумолимо.

“Почему они на дороге? Почему на дороге? Ведь есть же тротуар. Тротуар!”

В последнюю секунду, с той же необъяснимой и неумолимой логикой бреда, Мишка резко берет влево. Без колебаний. Одним движением. Как робот или зомби. Радиоуправляемая кукла. Машину выносит на утоптанный снег неширокой обочины. Небольшой бордюр гасит скорость. Но все равно метров тридцать “девятина” катится и только потом замирает. Останавливается, едва не ткнувшись в железо мусорного бака.

Миша не смотрит в зеркала. Миша не оборачивается. Он просто сидит. Головой уткнувшись в руль. Наконец доносятся голоса. Две тени наплывают справа. Живые. Пацаны. Два мальчика.

— Потому, что он послушал ведьму, — говорит один.

— Нет, потому, что он ее не послушал, — отвечает другой.

А потом тьма и метель съедают слова. Проглатывают, растворяют. Становится тихо-тихо. Только шелест снежинок. Шорох небесной материи.

Надо ехать. Но последние остатки энергии, куража истрачены на Левашова. Полный упадок сил. Интересно, о чем думает Ленка? И думает ли она?

Мишка включает первую передачу и медленно, очень медленно выезжает из двора Связьнадзора. Снег скрипит. Шуршит, не хочет умирать под колесами. Превращаться в наст, в лед, в тишину.

Рогов сидит в своем кабинете и читает “Вестник связи”. Это святое. Быть в курсе событий. На мостике. На стреме.

— Ну как дела?

— Штраф пять минимальных окладов плюс бесплатный Интернет им в офис.

— А могло быть?

— Двадцать пять каждого десятого. Обрезанные провода и пластилин в разъемах. А так — отсрочка на три месяца.

— И молодцом тогда, Михаил Маратович. От графика, значит, не отклоняемся. Четко идем. Прекрасно.

— Да. Очень хорошо. Только у меня радиокомплекта для них нет.

— А вы снимите у Грачева. У себя возьмите.

— Как же так, Виктор Андреевич, год ведь ждали. Договаривались. Причем для дела, сами знаете.

— Я сам знаю, что для дела надо поставить Связьнадзору. А Грачев приедет лишний раз в офис. Какие у него заботы у молодого, неженатого? Я в его возрасте ни суббот, ни воскресений не признавал.

“Да, подворовывал на Междугородке. „Релком-Центр”. Это всегда умел. Ни разу не поймали. Мастер”.

Мишка выходит от Рогова. Пустой. Разрезанный на семь кусков. Без рук, без ног и головы. После третьей подряд мобилизации внутренних резервов даже Смерш уже бессилен. Смертью смерть поправ, так, кажется, писали сто лет назад. Патетика высоких чувств. А тут просто усталостью усталость. Бессонницей бессонницу. Не могу — квадратом от этой самой невозможности. Кубом.

Метель. За окном кабинета метель. Все та же. Несваренная каша. Сахар, соль, пшено. Мышиными лапами, носами всех оттенков белого стучит в оконное стекло. Просится. Лезет. В душу и в сердце. И кажется, достанет. Все равно достанет. Так решено сегодня. Венерой, Марсом и мамой их Луной.

“Пойти, что ли. Завести тележку. Развернуться и со всей дури врезаться в бесконечную кирпичную стену мертвого цеха завода „Электромаш”? Тут метров сто. Разогнаться можно хорошо. Очень хорошо. Отлично. Еще лучше, чем там, на спуске, во дворе...”

Из полного оцепенения Петрова выводит телефонный звонок. Оказывается, они еще есть. Телефоны и звонки. В тумане, пелене и ступоре.

— Миша, ты жив?

“Невозможно поверить. Ленка. Сама”.

— Кажется, да.

— Ты простил меня? Ты все сделал?

Удивительно ровный и спокойный голос. Такого тембра, такой интонации Петров не слышал, наверное, с октября. С того самого дня, как привез из роддома. Ее и малыша.

— Я... да... конечно... конечно...

— А я сплю. Я все это время спала. Спала как убитая.

— Ты спала? Все это время? А Светка?

— И Светка тоже.

— Правда?

— Правда. Она и сейчас спит, солнышко. Спит. Я не знаю, что это... не знаю... но она cпит уже четвертый час. Спит и улыбается. Можешь себе это представить?

— Нет, пока нет...

— А меня просто мать разбудила. Позвонила. Машкин Кирка подхватил ветрянку. И она не приедет в четверг. И вообще, карантин на три недели.

— А Светка спит?

— Спит, Миша, спит.

— Может быть, тогда уже и не надо... Приезжать?

— Может быть... я еще сама себе не верю. Подождем ночи.

— Подождем, конечно, посмотрим....

“Вот ведь как. Все улыбаются и не выходят из дома. А значит, никто не знает и никогда не узнает, что на улице пурга, безумие и ужас. Чертово колесо. Снежная карусель. Слоны катаются на белках, а лисы на верблюдах. Добычу ищут. Безглазые и белые”.

А еще никто не знает и никогда не узнает, что настоящий кошмар начался потом. Когда Мишка вылез из “девятины” и стал смотреть. Туда, вперед, в ту сторону, куда ушли эти мальчишки. Два заговорившихся мечтателя. Киномана. А потом назад, во тьму, где они могли лежать. Брошенные на обочину. Сломанные, как спички. И там и там никого. Только свистел ветер. Заметал непрерывную ленту следов на дороге. Кривой, но двойной шов дня. Жизни. Судьбы. Выдержал. Выстоял. Разве не чудо?

Но это сейчас. В обратной перспективе все так представляется. А тогда, пять часов тому назад, хотел увидеть, убедиться, всем телом, всеми шестью чувствами, что пронесло. Никаких следов на морде “девятины”, и только стежки. Сходятся и расходятся на дороге. Черно-белая фотография на вечную память. На глазах исчезающий под снегом документ. Свидетельство. Запоминать. Запоминать. Смотреть, смотреть и самому себе не верить.

Опять звонит телефон. На дисплее номер секретариата.

— Михаил Маратович, Люба. Зайдите, пожалуйста, к Виктору Андреевичу.

Нужно подняться по лестнице и пройти полкоридора.

— Михаил Маратович, мне только что ГАИ звонили, гибэдэдэшники. Полковник Радзиевский. Не ожидали? Я тоже. Но решение принято. Они подписывают с нами договор на девятнадцать точек доступа, все главные губернские посты. Да. В общем, заказывайте под это дело двадцать комплектов. А ваш рабочий, ладно уж, проехали, оставляйте себе. Будет оперативным резервом.

“Ишь ты, бес-везунок, как у него словно по писаному всегда и неизменно. День медицинского работника точно по графику и в срок — третье воскресенье июня. Конечно. Плановое хозяйство. Сидит теперь. Лучится. Пятьсот ватт в каждом глазу. Большое государственное дело делаем. Системно мыслим”.

И все-таки изменения есть. Есть. На переходе от Марата Алексеевича к Михаилу Маратовичу. Ты больше этим не живешь. Во имя этого не умираешь. Не тащишь лямку ради лямки. Победы демагогии в одном отдельно взятом пылесосе. Швейной машинке. Кармане и портмоне. Свет и тепло важнее. И снег, и ночь, которые пройдут. Пойдут авансом. Взносом. Платой за лето и реку с островами. Именно так.

В приемной Петрова окликает Люба. Офис-менеджер.

— Михаил Маратович, задержитесь на минуточку. Один вопросик к вам. Я тут списочек составляю на новогодние подарки. У вас же прибавление в семье?

— Да, девочка.

— Имя скажите, пожалуйста. Мне надо полное.

Вета.

Вета Петрова.

Светлана Михайловна.

РАСТВОРЕНИЕ

Девочка с ленточкой.

Спит на подушке. Два брюшка, четыре ушка.

— Татка, вставай. — Петров рисует. Маленьким яблочком Светкиной пяточки. Выводит сердечко на щеке своей старшей. Ромашку и розу.

— Вставай, малыш, пойдем маму встречать.

— Бесштанная команда, — сообщает Татка, не открывая глаз.

— Ты на себя посмотри. — Петров бубукает в нос. Большой чебурашка. Михаил Маратович. У мамы Лены научился так разговаривать. За Светку-Ветку. Семимесячный батон с большими и зелеными глазами.

— Неправда, — обижается Татка, семилетняя и синеокая, фыркает и с головой накрывается одеялом.

— Я в трусиках и ночнушке, — доносится из тьмы, из глубины.

“Ну так и есть, — думает Мишка, — значит, технически бесштанная. Все верно”.

Только за себя Петров не говорит. Молчит. Свободной рукой он берет стерегущего изголовье дочки барсучка. Красного и мягкого. Змейкой заползает в Таткин льняной домик и плюшевой мордочкой начинает тыкаться. Задабривать детскую ручку.

— Папа! — Ребенок сбрасывает одеяло и садится на кровати. — А ты мне разрешишь везти Веткину колясочку?

— Конечно! Бегом чистить зубы и лопать хлопья с молоком.

— Оом... — чмокает губами Ветка. — Аам...

Но хлопьев с молоком ей точно не надо. Мишка знает. Только что нарубалась овощной смеси. И кисельком запила. Маленький слоник.

Утренний горсад словно умыт газировкой. Блестит и благоухает.

— Завтра семнадцатое. Семнадцатое мая, — сказала Ленка вчера вечером.

— Да, — кивнул Петров, перещелкивая программы пультом. — Суббота. Ни футбола, ни тенниса. “Россия-Спорт” называется.

— Дурачок. — Ленкины пальцы ныряют в Мишкин чуб. Крепок. Не оторвать. Да Ленка и не старается.

— Дурачок, — повторяет она, целует Мишку в щеку и идет спать. Завтра у нее две пары. С восьми утра. Две лекции подряд. Одна за другой.

И ведь действительно идиот.

Когда же это было? Двенадцать лет тому назад. Тысяча девятьсот девяносто первый. Золотая цифра столетия с центром тяжести точно посередине. На оси симметрии. Год — двухмоторный самолет. Не на крыльях ли его, единичках, явилась эта идиотская потребность считать приметы и опасаться знаков? Такая нелепая отцовская привычка, страсть, вдруг оказавшаяся, неожиданно ставшая частью тебя самого?

Конечно. Конечно. Семнадцатое мая — это день рождения Вовки. Вовки Жукова. И Миша едет к нему. Едет к Вовчику, к Володьке на Ленинградский. Впервые в жизни не потому, что друг, а потому, что так. Так надо, чтобы встретить девушку Елену. Коллегу Владимира Петровича Жукова. Такую же, как Вова, ассистентку кафедры истории Средних веков Южносибирского государственного университета. Познакомиться с загадочным существом по имени Чех. Ленка Чех.

— Жанна д’Арк, — скажет ей Мишка, — ну как же, девушка с характером, из негорючего материала.

— Потрясающе, — ответит ему специалист по Средним векам, — как шланг, что ли, от пылесоса?

Такая вот. Склонная к грубым мужским шуткам. Все правильно. Пятый пункт автора “Швейка”. Еще одно счастливое совпадение.

Ушли они от Жукова вдвоем. В половине второго. Когда уже все остановилось. Даже поливалки. И полтора часа топали в центр. В гору, с горы и снова в гору. Вместе. Соприкасаясь. Ладонями, руками. Сплетаясь прядями волос. Чубами. И ни разу в ту ночь не поцеловались.

Мишка подумал, что надо бы купить Ленке цветов. Букетик. Но Татка затянула в горсад.

— Папа, давай посмотрим, включили уже горки или еще нет?

А какие в городском саду букеты? Только сахарная вата на длинных, глупых палочках. Все встречные несли в руках этот съедобный пух. В клок чепухи, туман и дым превращенные леденцы. Расходились, словно стая шалунов, разорвавших на школьном дворе старый бабушкин диван. Ленивые и довольные.

— На тебе денежку. Подойди к тете и купи сама.

— Как большая?

Торжественный момент. Событие.

Это случилось ровно через месяц. В Журавлях. Можно сказать, напротив жуковского дома. Только через поле и за рекой. За частоколом сосен не увидишь. Не разглядишь дачу. Казенный полутораэтажный домик на четырех хозяев. Угол Петровых самый дальний от гравийки — ветки виноградной кисточки. От нее, серенькой, вихляющей, хотели бы разбежаться, да не могут ягоды-дома под красными и зелеными крышами. Такой мичуринский гибрид партийно-хозяйственной эпохи. На скальной подложке, под вечными кронами, в центре юрских, силурийских морей пружинящей хвои.

Желтое вино этого мезозоя и замахивали. Ныряли в бочку с головой. Вливали ковшиками, стаканы опрокидывали, ловили струйку из горла и капли слизывали с рук. Приехали полуденным автобусом, а в полночь услышали хруст галечки и старых веток возле дома.

— Кто это?

Скрип плах крыльца, щелчки ключа в замке веранды.

— Родители. Вырвались, счастливчики...

Считалось, что Петров на даче у приятеля. В деревне, на лысом склоне у реки. А Ленка сестре сказала, что уехала в Новосибирск. Командировка. Одевались на балконе. Мишка сполз вниз по кривому стволу старого кедра. А Ленку поймал за ноги. Свесила. И нес, как гномик факел. До дороги. На плече.

В город возвращались три часа. И целовались, целовались, целовались. И падали. Закатывались в лопухи. Но просто полежать. Пообниматься.

И это все Петров забыл. Запамятовал. А Ленка вспомнила. Может быть, потому, что из университетских окон, с высоты пятого этажа первого корпуса, ей видна синяя излучина Томи? Все время. Лес и небо.

Как вот ему. Сейчас. Мишке Петрову. На майской, пустой и чистой, набережной.

— Папа, а мы всегда теперь будем ходить маму встречать?

Хитрый глаз над коконом рафинадного шелка. Сейчас все будет липкое. И физия, и лапы.

— Ну да... Конечно... У мамы же заочники до самой середины июня... В смысле, занятия каждую субботу.

— А июнь — это ведь лето? — И снова вопрос из-за сладкого невесомого облака. Сливочного, невинного тумана.

— Конечно, — отвечает Мишка. — Самое что ни на есть лето.

— А летом, — тут палочка взмывает вверх и два огромных глаза соединяет счастливая улыбка, — а летом будут продавать мороженое и ты его всем будешь покупать!

— Лиса? — смеется Мишка.

— Нет, котик, — отвечает Татка. И действительно, удовлетворение имеет форму круга. Муркиной головы. Подбородок сглаживается, и ушки не видны.

— А Ветку кто собирался везти?

— Я... только все вместе не получается... Есть и колясочку толкать.

Ну и ладно. Петров поднимает малыша и сажает себе на шею. Маленькие ручки сами собой обхватывают голову. Как лента от детской бескозырки. Мишка ничего не спрашивает. Он просто знает. Его младшая дочь Света сейчас видит скалы и сосны. Ту сторону реки. Прямо перед собой.

И может быть, однажды она ее вспомнит. Эту сегодняшнюю необъяснимую линию на горизонте. Зеленый свет и голубые тени. Вспомнит, как Мишка давние огоньки. Спящий город, превратившийся в созвездие. Космическую птицу, без мяса и костей. Прилегла, раскинулась. Звездочки и бусинки. То появляются, то исчезают за холмами. Дорога. Извилистая и длинная.

— Большая, большущая Медведица.

— Нет, — язык показала Ленка, — Альдебаран!

А потом был разговор с отцом.

— Каким-то образом на даче веранда оказалась незакрытой.

Мишка пожал плечами.

— И наверху у тебя ночник не погашен.

— В самом деле?

Этот синий жучок словно навеки, навсегда поселился в отцовской голове. Насекомое с электрическим хоботком. И Ленку Петров-старший отказывался принимать. Не видел девушку из Киселевска рядом со своим сыном. Удачливым московским аспирантом. Не хотел.

— У нее все здесь, а у тебя все там. Впереди...

Тогда Мишка думал, он был абсолютно уверен, что у них с отцом разные, совсем несовпадающие представления о сторонах света. Потребовалось двенадцать лет, из них семь без отца, чтобы почувствовать себя копией. Вписанной окружностью. Вложенным треугольником.

Больше всего на свете Марат Михайлович Петров боялся сибирской луны. Кровавого летнего полнолунья. Мальчишкой в абагурском пионерском лагере он увидел этот багровый шар накануне родительского дня. Над черными деревьями. Ножовочным полотном спящего леса. А наутро к нему никто не приехал. И на следующий день. Только через неделю домработница тетя Паша, и лишь затем, чтобы отвезти, сдать в новокузнецкий детский дом. Образцовый, номер первый города Сталинска. А младшего брата Феликса она к тому моменту уже устроила. Навечно. В дом младенца.

— Папа, Ветка плохая!

— Почему?

— Она не хочет быть другом.

— А ты что сделала... как с ней хотела подружиться?

— Я ей давала вату, но она не стала есть.

Ветка сопит. Кроха снова пристегнута к коляске. Ремни мешают, но, как сердитая цирковая черепашка, она закидывает все четыре лапки за спину и отрывает Таткины ладошки. Буквально соскребает с ручек, с металлической рамы коляски. Не дает себя толкать вперед.

— А ты не силой, ты лаской, — говорит Мишка.

Татка задумывается.

— Сказку рассказать?

— Да. Славная идея. Мысль. Начни со сказки...

Жили-были. Снова симметрия. Баланс слогов в словах. Смешно. Опять это отцовское, наследственное желание в бессмысленное вложить смысл. Смотреть на небо, а не в зеркало.

— Твоя Лена — это просто якорь...

“А что должно было стать крыльями? И для чего? Взять обмануть, обставить эту дурацкую отцовскую луну? Прорваться. В одиночку. А если все наоборот? Остаться и всем вместе?”

— Папа, папа, берегись! Мы едем!

Действительно! Нет ничего чудесней простоты. Песни чижа. Не в сказке дело. Не в заговаривании зубов. Маленькой Свете всего лишь надо было видеть. Перед собой большую Таню. Свою сестру. Ехать и глазеть. Глупая палочка. Тонкий прутик от клока сахарной ваты оказался мостиком. Дорожкой между Бобкой и Кнопкой. Паровозик. Татка тянет. Ветка пыхтит. И обе улыбаются. И славно.

— Умницы. Как ты это придумала?

— Это не я, — на бегу, вприпрыжку, мимо, к красной скамейке под липой... — возвращаясь, дыша, нарезая, дуя к чугунной ограде набережной. — Это она, папа... Ветка как цап-царапнет эту палочку.

И вдруг останавливаясь:

— Папа, а ты как думаешь. Она волшебная?

— Кто?

— Сахарная палочка!

— Нет. Это просто дерево. Нос от Буратино и больше ничего.

Большие синие глаза. И две косички.

— Ты пошутил?

— Конечно.

Нет никакого смысла свою жизнь отдавать другому. Эту булочку с несвежим изюмом. Орешками. Зернами утраченной растительности. Отец вот приуспел, а Мишка не будет. Пусть все начнется с чистого листа. Никаких клеток и линеек. Полоски. Петухи и зебры. Они пусть в нем останутся. И потому не дети, а он, Мишка Петров, будет у них учиться. У Татки и у Ветки. Только так.

— А вот я вас сейчас обгоню.

Мишка понимает, что по-настоящему, на самом деле и нельзя. Татка же кинется. Перевернутся. Упадут. Нет. Микки-Маусом и Дафи Даком. Откидывая ноги в сторону, подпрыгивая вверх, а не вперед, по-дурацки ухая, ровно на метр опережая своих детей, Петров не бежит, брассом плывет в утреннем воздухе. Толкает воздух перед собой. Словно дорогу малышам освобождает.

Напротив арки старого дома, не доскакав до “Труженицы реки”, Петров, живой герой “Ну, погоди”, оборачивается, присаживается и расставляет руки во всю ширь притомской набережной. Станция! Ветка и Татка подлетают к семафору, который тут же превращается в подъемный кран. При первом же касании. Оп. Мишка поднимает малышей. Ветку прямо в коляске, а Тату нежно придерживая за животик.

Теперь они обе одновременно видят тот берег. И облачка, словно отраженья белых скал в зеркале неба. День спящих корабликов на зеленых волнах бора.

— Папа, ты очень быстро бегаешь... И ты очень... очень сильный, — говорит Татка.

Мишка снова присаживается и опускает детей на землю.

— Когда я вырасту, я стану такой же сильной.

— Нет, давай лучше умной, — говорит Петров. — Умной и красивой.

— Ом... — что-то хочет добавить Ветка... — Амм...

Петров гладит шелковую головку. Словно специально кончиком пальца залезает под край белой шапочки. Поправляет несуществующий чубчик.

“Прости, отец, — думает он, — все вышло по-твоему, но в точности наоборот. Спасибо, в общем, за твою десяточку. Тысяча девятьсот девяносто первый. Билетное, трамвайно-троллейбусное счастье. Ты научил бессмысленным вещам, а я не буду. И пусть у детей на небе зреют только яблоки. Ночами зимними — зеленые, китайские. А летними — щекастый джонатан”.

— Ом... Амм... — упорно не сдается младшая и словно снова рвется из своих ремней. Но теперь не от Татки, а сама, вперед куда-то. К “Орбите”. К скверу.

— Что, малыш? — нагибается к ней Мишка.

— Да там же мама! — кричит старшая. — Мама!

Петров поднимает голову, и тысячи солнечных зайцев, бешеных гонцов, от двух десятков окон дальнего углового дома бросаются. На мгновенье ослепляют. Лишают Мишку зрения. Мир исчезает. Растворяется. В желтом вине девона и кайнозоя. Вечном.

Но лишь на мгновение. Конечно. В руке у Мишки сахарная палочка. Волшебная. И потому он несгораемый, как Жанна д’Арк. Труба от пылесоса.

Майские кроны шелестят над головой, и рядом с ним свои.

Мама и дети.

2004 — 2005.

Робкая тайна

Миллер Лариса Емельяновна родилась и живет в Москве. Поэт, прозаик, критик и эссеист. Постоянный автор нашего журнала.

В настоящую подборку вошли стихи июня — июля прошлого года.

*      *

*

Прошлых ливней влажный след,

Птичьим хором день воспет.

Очень звонок птичий хор,

А на смертных нынче мор.

Жить на свете — тяжкий труд,

Оттого они и мрут.

Даже песенка щегла

Никому не помогла.

*      *

*

Мак в бутылке. Красный мак

В узенькой бутылке…

Что я делаю? Да так,

Пальцы на затылке

Я сцепила и гляжу

В потолок беленый,

За большим шмелем слежу,

Рядом сад зеленый.

Выйду, сяду на ступень,

Ветка над ступенькой…

Тенькай, птичка, целый день,

Не ленись и тенькай.

Ничего я не хочу,

Ничего не надо,

Подставляю лоб лучу

В самой гуще сада.

*      *

*

Я живу в зеленой зоне,

Разноцветье на газоне,

Ветер ветку шевелит…

А душа моя болит.

Оттого ли, оттого ли,

Что душе нельзя без боли?

Ветру веять, птице петь,

А душе моей болеть.

*      *

*

Земля — это гиблое место.

Не надо ни оста, ни веста.

Спасайся, кто может, беги,

Покинув земные круги.

Но как с них сойти добровольно?

А жить и опасно, и больно,

И новый вращается круг

Для новых терзаний и мук.

*      *

*

И сказать не могу, как устала,

Смена утр, и дней, и ночей.

Ночь в углу мне бесшумно постлала

Рядом с лампой в пятнадцать свечей.

Лампу выключу, сны обступают,

Слов обрывки приходят на ум,

Дождик землю большую купает,

Надо спать под ночной этот шум.

На стекле моем капли повисли.

Летний дождик и долог, и тих.

Надо спать, отдыхая от мыслей,

От навязчивых мыслей своих.

*      *

*

Господи Боже, спаси от тоски.

Тихо по ветру летят лепестки.

Тем хорошо, кто крылат и летуч.

Господи Боже, спаси и не мучь.

Мне бы вот так же по ветру лететь…

Ну а бескрылым куда себя деть?

Землю топтать до скончания дней,

Землю топтать и томиться на ней?

*      *

*

К этой жизни нет отмычки…

В небесах летают птички.

Сотворил однажды плоть

Пестрокрылую Господь.

Сотворил такое тело,

Чтоб оно легко летело,

Чтобы пело на лету,

Украшая маету

Нашу бедную земную,

Обещая жизнь иную

Где-то после, где-то там

В мире, что неведом нам.

*      *

*

Грусть моя никуда не девается,

А дорога бежит, извивается,

И над лютиком кружит пчела.

Нам с рожденья назначено маяться,

Значит, я уж давно начала.

Так и маюсь с утра и до вечера.

Потерпите меня — делать нечего.

Я сама себя еле терплю,

И вопросом — зачем все заверчено

Святый Боже, Тебя тереблю.

*      *

*

Мир зеленым занавешен

Так, как будто он безгрешен,

Светоносный, голубой.

День прозрачен и неспешен.

Ты тоскуешь? Бог с тобой.

Погляди, как день лучится,

И дурного не случится

В этом мире. Только верь.

Тайна робкая стучится

В тихо скрипнувшую дверь.

*      *

*

Ждешь новенького? Жди. Авось оно случится.

А в общем-то тебе не вредно полечиться

От всяческой тоски и прочих всех напастей…

Лазоревы мазки на небе в день ненастья.

Как воздух мне нужны зигзаги и извивы.

Давно приелось все, чем мы доселе живы.

Так хочется вестей счастливых в миг порожний,

Но нет мечты пустей. Пустей и безнадежней.

*      *

*

Желтая бабочка вьется и вьется…

Жить на земле иногда удается…

Желтая бабочка, алый цветок —

Старых подробностей новый виток.

Снова тропинка, и снова лужайка,

Снова на дереве певчая стайка,

Снова неслыханных жду виражей

В призрачном мире сплошных миражей.

*      *

*

Целые сутки дождя шелестение.

Вымокли птицы, намокли растения,

Шелест, и шорох, и шум.

Дождик озвучил и сон мой, и бдение,

Уйму безрадостных дум.

Кто я? Откуда я? Вряд ли поведаю,

Вряд ли отвечу, поскольку не ведаю…

Дождик шуршит и шуршит.

День, за которым покорная следую,

Влажною нитью прошит.

Незаметные праздники

Смирнов Алексей Евгеньевич родился в 1946 году. Закончил Московский химико-технологический институт им. Д. И. Менделеева. Живет в Москве. Постоянный автор журнала.

Вот праздник, который виден издалека: на майском ветру тяжко “пашут” полотнища пурпурных знамен; раскачиваются свисающие донизу, туго свитые, вызолоченные кисти; а вечером в черном небе, восхищая взор, то тут, то там гигантскими хризантемами вспыхивают рассыпающиеся букеты салюта.

Или: новогодний толкучий елочный торг. Серебряный дождь, мерцающие бликами шары; толстые деды-морозы с клубничным румянцем на жарких щеках — веселые деды в пухлых, подбитых ватой кафтанах. Сами елки — колючие, свежо и холодно пахнущие зимним лесом, плоско примятые от недавнего (пока везли) пеленания, не успевшие распрямиться, распушиться.

Есть у этих праздников свое место, свой срок. Ими правит если и не “сюжет”, то по крайней мере “расписание”: в 10 — парад, в 11 — демонстрация, в 22 — салют.

А какой “сюжет” может быть у ранней весны, когда в сумерках выбегаешь из подъезда в редкие уличные огни — и волна беспричинного счастья обдает тебя просто оттого, что — вечер; оттого, что — весна; оттого, что каждый час не прожитой еще жизни завораживает и манит, полон предчувствий, предзнаменований? Этот праздник свершается в тебе. Он никому не заметен. Он ничем не предупреждает о своем приходе и заканчивается так же неожиданно, как начался. Развернутое зрелище — не его стихия. Он не монументален, он — моментален, и потому его можно лишь попробовать уловить, набросать с натуры, с той волнующей реальности былого, что постоянно возвращает к себе, всплывая в памяти.

“ГАГИ”

Цветочная клумба посреди сквера напротив нашего дома — клумба, ступить на которую летом нечего было и думать — ее охранял грозный сторож (“Дед”), — с началом зимы превращалась в снежную горку с ледяной дорожкой, и мы, ребятня, облепляли ее от подножья до вершины.

С горки катались на санках, съезжали на вертящихся тощих картонках и просто так, устраивая внизу кучу-малу. Но все это были лишь цветочки. И только когда подмораживало как следует, когда со склонов сдувало лишний снег, наст делался твердым, катучим — почти как лед, — только тогда из окрестных подъездов на негнущихся, точно ходульки, заметно вытянувшихся ножках медленно и важно выступали наши чемпионы, наши конькобежцы: толстая, румяная, как бутон, первоклашка Ирэн из девятой квартиры; краса подвалов, бледнолицый Пантелей; поджаристый, как сухарь, чернявый цыганенок Бочарик… Каждый их шаг по направлению к горе внятно говорил о том, что они саночникам не чета. Что санки по сравнению с их увлечением — стремительным и опасным? И если мы падаем со своих приземистых салазок, то каково им, конькобежцам, удерживаться в вертикальном положении? Мы прочно пластаемся над широкими полозьями, а они, бегуны, там, на юру, открытые всем ветрам, качаются на узких, шатучих лезвиях, так и норовящих выскользнуть из-под ног… В общем, примотанные к валенкам, туго-натуго закрученные палочками “снегурки” с носками, завернутыми наподобие древних ладей, ставили их владельцев на голову выше нас. А у Бочарика были даже не “снегурочки”, а вообще не выговорить: “английский спорт”!

К числу моих любимых радиопередач прибавилась в ту пору еще одна — “Внимание, на старт!”. Она начиналась в полпятого вечера, в зимних, неприметно сгущавшихся сумерках, когда зажигаются первые огни и в них искрятся, проблескивая, легко снующие за окном снежинки, словно убыстряющие свой полет в волнах упруго звенящего марша:

Внимание, на старт! Нас дорожка зовет беговая.

Внимание, на старт! Пусть вдогонку нам ветер летит…

И я устремлялся мыслью на вечерние катки, в их вдохновенную сумятицу, музыку, лоск шумно и резко расчирканного лезвиями льда.

Дома, корпя над уроками, я принялся усердно рисовать шершавым школьным перышком по рыхлой промокашке закругленные, как качалочки, “канады”, высокие “гаги”, длинные “норвеги”, похожие на отточенные кинжалы, а поперек промокашки выписывал через букву а волшебно расплывавшееся слово:

каньки

— Что ж ты коньки через а пишешь, грамотей? — спрашивал папа, машинально заглянув ко мне в тетрадку. — Или не знаешь, как проверить?

— Знаю.

— Какое проверочное слово?

— Каток.

— Сам ты “каток” … Не каток, а конь. Кони. Два конька. Значит, как надо написать?

— Значит, надо коньки.

— Исправь.

И здесь же, на промокашке, я делал “работу над ошибками”, прилежно вытягивая освещенную папиным авторитетом и вниманием ко мне строчку:

коньки — коньки — коньки — коньки…

У меня была такая примета: если мне чего-то ужасно хотелось, я убеждал себя, что это никогда не произойдет.

— Нет, нет, нет! — твердил я про себя как заклятье, и тогда желание сбывалось.

— Никогда мне не подарят коньки, ни за что! Не будет тебе никаких коньков! — повторял я то шепотом, то безмолвно, чтобы никто не услыхал, ведь свою мечту я хранил в тайне, и мне казалось, что никто о ней не догадывается.

Между тем настал праздник заметный — мой день рождения. Обычно подарки имениннику клали на стул возле кушетки поздно вечером, когда я засыпал. В то утро, проснувшись и еще не раскрывая глаз, я последний раз произнес магическое заклятье, призывая родителей внять моим мольбам и ни за что на свете не дарить мне… все, что угодно, любой подарок, только не…

На стуле рядом с вязаными варежками лежали новенькие “гаги”.

Выходить с “гагами” в сквер было, по папиным словам, “не серьезно”. Учиться кататься следовало на катке. У папы коньки были, у мамы тоже, правда, держаться на них мама не умела.

— Вот вместе и поучитесь, — сказал папа. — А то можем и Филипповну с собой прихватить…

— У мене коньков ничуть нетути, — ответила няня, улыбаясь. — Куды ж без коньков?

— Ничего. Там напрокат дадут.

— Как ето — “напрокат”?

— Прокатиться.

— Ишь чего придумали: напрокат! Да я по протувару-то хожу качаюсь, как бы не осклизнуться, а тут — “напрокат”…

— А на какой каток мы поедем? — спросил я.

— Давайте в Парк культуры? — предложил папа.

— Имени Горького?!

— На каток для начинающих.

Однако в Парк культуры мы не поехали. Мы туда пошли.

Вечером в ближайшую субботу втроем, с тремя парами “гаг” мы завернули направо на набережную и, шагая вдоль реки, миновали игрушечный аккуратно-низенький особнячок монгольского посольства; французскую военную миссию; длинный цементный завод, зимой и летом припорошенный белесой пылью; остроугольный “American House” ...Поднялись на Крымский, украшенный висячими опорами мост, откуда виден был весь парк — иллюминированный, веселый, клубящийся в прожекторах морозным воздухом, заставляющий волноваться отдаленными наплывами музыки, — тот самый парк, не попасть в который я “мечтал” так же страстно, как и не получить в подарок коньки!

У входа работала точильная мастерская. Лохматый точильщик в прожженном фартуке зажал кургузыми пальцами мои драгоценные конечки и, пританцовывая перед бешено вертящимся камнем, как шаман, осбыпал их искрами радужно расцветшей крошащейся стали!

— Бр-ритвы, а не “гаги”, — одобрил папа, осторожно коснувшись кромок большим пальцем.

Мы шли по заснеженным дорожкам парка, пересекали ледяные аллеи, лавируя между катающейся публикой.

Из-за спины вышныривали мальчишки.

Крест-накрест взявшись за руки, в горделивом молчании, в пятнистых фуфайках, как два жирафа, мимо нас проплывала какая-то высокая пара.

Черными торпедами мощно пронзали воздух спецы на “ножах”.

Мама вздрагивала:

— Ой… Как я их боюсь!.. Они тут так вжикают.

На отдельном катке за крупной сеткой тренировались подтянутые, четкие фигуристы, выделывали свои пируэты (прыжки, “ласточки”, “пистолетики”) с такой раскованностью, что робость: “Как я стану на лед?” — совершенно улетучилась. “Так и встану. Легко и просто”.

Каток для начинающих, тоже огороженный, приветствовал нас “Вальсом цветов” Чайковского и принял в объятия жарко натопленной раздевалки с деревянными дощатыми полами. Мы “приземлились” на пустую скамью. Зашнуровав три пары “гаг” — мою, мамину и свою, — папа заметно утомился и поскучнел, но не расхотел кататься.

С некоторым усилием я поднялся на ноги и почувствовал себя довольно неустойчиво. Меня покачивало, точно Филипповну на протуваре. Я неловко переступал по мягкому полу, держась за спинку скамейки.

Не без труда папа вывел нас с мамой на лед, который начинался сразу от порога раздевалки. Ощутив под ногами ускользающую бездну, мы вцепились в папины рукава с двух сторон: неизвестно, кто сильней. Дергаясь и спотыкаясь, то нелепо выворачиваясь на сторону, то схлопываясь, как клоуны, мы доковыляли до первого попавшегося сугроба на краю катка, куда и были поставлены нашим ведомым, точней, водружены им наподобие памятника спортивной славы. В снегу я вновь приобрел относительную устойчивость и огляделся.

Каток был великолепен. Идеально залитый лед переливался, отсверкивал цветными огоньками, синел, как затвердевший кусок южного неба, был лишь слегка расцарапан стрелками коньков. Оживленный хоровод нарядно скользил по кругу теперь уже под мелодию “Венского вальса”. Кто умел держаться на коньках, держался, качаемый крыльями Штрауса; кто не умел, сидел в креслице на высоких полозьях, и его катали: приятно, протяжно, с легким ветерком.

— Я хочу в креслице, — сказала мама.

— И я тоже…

Папа пригнал два незанятых кресла, чтобы — ну совсем другое дело! — мы начали наконец кататься.

Маму такой способ обучения устраивал вполне. А мне удовольствие все-таки подпорчивала мысль о том, что пересесть с лежачих санок в санки-кресло еще не фокус, а вот как бы на ноги встать?.. Впрочем, такая возможность представилась очень скоро.

Немножко нас побаловав, папа отказался от роли добровольного рикши, предложил нам самим катать креслица и умчался по кругу.

Катать “пустое”, может быть, и лучше, чем вообще остаться без опоры, но хуже, чем восседать на гладких реечках подвижного трона. Мы с мамой поторкались-поторкались взад-вперед, ненароком переча общему движению, попробовали повозить друг дружку и даже рискнули проехаться, взявшись за руки, отчего, описав выразительную загогулину, благополучно зарулили в сугроб.

Папа подкатил, шикарно тормознул, взбив из-под конька фонтанчик ледяной пыли, и сказал мне:

— Ну давай руку, поучу.

И я стал учиться.

Ноги мои то расползались, как чужие, то заплетались так, словно я перепутал ботинки: обул левую “гагу” на правую ногу. Я шлепнулся раз… другой… пятый… Репертуар известных фигурных пируэтов пополнили мои авторские па типа: “рыбкой по льду”, “на карачках”, “остановка в человека”. Мама в креслице волновалась за меня. Коленки мои стали дрожать, ступни подворачиваться, и я застонал:

— Не могу больше. Ноги устали.

— А ты через “не могу”, — настаивал отец.

— Не хочу через “не могу”.

— А ты через “не хочу через не могу”.

— Не буду!

И папа сжалился:

— Ну, тогда хватит. Пошли в буфет. Кофе пить.

Он подвез нас к раздевалке, и по неожиданно вязким, совсем не скользким доскам мы, стуча коньками, добрались до буфета.

Боже! Каким восхитительным нектаром показался мне горячий, коричнево-серый брандахлыст, подслащенный и забеленный сгущенным молоком! Как впечатлил толстый граненый стакан с паучьей трещинкой на донышке — благородный сосуд, хранивший в себе эдемский дар под именем “кофе слабое”! Как изумил промасленный, густо нашпигованный изюмом клеклый кекс, впечатавшийся в сырую вощеную бумажку! С каким наслаждением вытянулся я в тепле на неподвижно жесткой скамейке и прикрыл глаза, прислушиваясь к возбужденному гулу голосов!

Подкрепившись, отдохнув, отогревшись, мы снова вышли на лед.

Народу на катке прибавилось. Креслице нашлось только одно — для мамы. А я возобновил уроки катания. Это выглядело как первое чтение: с задержками, с шевелением губами, запинками, ошибками, повторами.

Ноги мои заплетались, точно язык, впервые произносящий слова по складам:

— Ка-ток был пе-пы-по-лон. Лед зво-нбок…

Папа: Не звонбок, а звбонок.

Я: Лед звонок. Ме-бе… (упал, лежу).

Папа: Ни бе ни ме. Вставай. Чего улегся?

Я (вставая): Бе-да ка-кой скольз-кий. Па-па держал ме-ня… Меня. Правильно? Обе-бе-и-ми ру…ру…ру…

Конечно же, обеими руками, но это же надо было “прочесть”, то есть проехать!

Между тем для посторонних черновик, который я выписывал коньками по льду, вообще не поддавался расшифровке. Я оставлял за собой мешанину рисок, штрихов, загогулин, выбоинок и клякс от спотыканий. Однако письмо “гагами” упорно продолжалось, подобно начальному чтению, и “конькобежец”…

па…по-сте-пан… (опять запутался в ногах), нет, по-сте-пен-но, сперва роб-ко, а по-том все уве-рен-ней и уве-рен-ней… о-тор-вав-шись…

…от отцовских рук, стал скользить по кренящимся, морозным, наполненным твердой голубизной зеркалам; по зеркалам, подернутым колючей сахарной пылью, окаймленным темной рамой живых деревьев; по граням, отразившим тени новичков и высоких асов, со свистом рассекавших ледяное пространство; и вот — вырвался на набережную, на вольный простор, сразу обдавший холодным ветром, защипавшим щеки, — на варварскую ширь затертой льдами февральской реки, а папа промчался навстречу, как бы не замечая меня, исчез за поворотом, снова возник, поймал взглядом, устремился за мной; —

…другая зима; —

я, смеясь, юркнул в запутанные аллейки, вечную толчею и неразбериху дорожек, закоулков, переходов, тупичков, развилок — на одной из них мы снова разминулись, — он мелькнул в толпе среди деревьев, скрылся из глаз: где он, где? —

…другая зима; —

а я вынырнул у каруселей, качусь вперед спиной, торможу; перевернулся на ходу, крутанул креслице, и мама закружилась в нем с преувеличенным испугом, смятеньем, восторгом; и все, что когда-то казалось мне таким протяжным и беспомощным, таким медленным и неуклюжим, разрозненно ползущим вкривь и вкось, теперь убыстрилось, выровнялось, схватилось в памяти преображенно, нерасторжимо и прочно, как будто одно неиссякаемое мгновение.

БЕЛАЯ УТОЧКА

Каждое воскресенье мы с Филипповной провожали в Москву маму, папу, гостей, если гости приезжали к нам на выходной.

Переполненная электричка, оглушая округу резким, терзающим слух свистом, налетала со стороны Загорска, не более минуты задерживалась у платформы и, злобно лязгая, укатывала по иссеченной стальной колее, а мы оставались одни, как сироты, на потемневших досках настила, пружинивших под ногами и приподнимавшихся на швах вместе с гранеными гвоздями, словно узкие пасти.

Каждый воскресный вечер я жил ожиданием неотвратимой, неминуемо точной, как дорожное расписание, разлуки; видел хвост уходящего поезда; вмиг обезлюдевшую, выщербленную платформу с прилепившимся на краю ошметком синеватого “Беломора”, размыканным по доскам билетным мусором; брел обратным путем к даче — сумеречным, немилым, безнадежно повторяя про себя одно и то же:

— Уехали… Уехали… Уехали…

Дача пуста, черна, безмолвна, разве что в нашей всегда прибранной комнате четко и чисто стучат настенные ходики да мерно — зубец за зубцом — сползает по шестеренке длинная цепочка с повисшей на конце медной гирькой.

Где-то в стороне отчужденно и мрачно тянется клич электровоза; ритмично качаясь, невидимой чередой шумят и шумят груженные ветром вагоны…

— Ну слава Богу, наши скоро дома будуть, — говорит Филипповна, сладко позевывая и расстилая мою кроватку.

— И я в Москву хочу… — позволяю я наконец излиться своему горюшку.

— О-хо-хо, усе хотять у Москву, разгонять тоску, — отзывается няня. — А по мне, и тут хорошо. Чичас ночь, тёмно, а завтрева, глянь, солнушко устанить, погода наладится, гулять пойдем, — утешает она меня.

Но от ее утешений только хуже. Почти всхлипывая, ложусь под одеяло.

— Давай я тебе сказку расскажу, — предлагает Филипповна, подтягивая на ночь гирьку ходиков.

— А какую сказку?

— Антиресную. Про вуточку.

— Про какую уточку?

— Да про белую.

— Расскажи.

Няня укладывается на свой диванчик и в тишине, под тиканье ходиков начинает рассказывать:

— Значить, князь один жанилси, да так, что жану ямбу Бог послал лучче некуды.

— Красивую? — спрашиваю, вздыхая.

— Красавицу! И вумная, и обходительная, и смастоятельная.

Но правду говорять: век обнямшись не просидишь. Приспичило ямбу, князю-то, ехать…

— Куда? В Москву?

— А я почем знаю? Может быть, и у Москву… Однем словом — ехать. Увобче.

Ну, жана у слезы, дескать, на кого ты мине бросаишь; на кого ты мине покидаишь? Как я без тебе жить буду?

— А ты говорила, что она самостоятельная?

— Правильно. Да она ж яво любить…

Вот он ее стал уговаривать: погоди, мол, я скоро назад обратаюсь. Потерьпи маленько. Да из терему не выходи, к чужим людям не прилипляйси, худых речей не слушай — что оне там тебе наговорять.

Жана обешшалась.

Ну вот. Он и уехал, куды ямбу надоть, а та у себе притулилась, смирно сидить, не выглядываить.

— Где сидит? В светлице?

— У светлице али у горнице — усё рамно.

Глядь, женьшина идеть.

— Хорошая?

— Один вид, что хорошая, а на смом деле обманьшица…

“Что, — говорить, — ты, жана, скучаишь? Ай Божий свет не мил? Как ни что, а усё погуляла б — другое дело былбо б… Устрбела бы кого, развеселилась…”

А та и думаить: “И то правда. Похожу-ка по саду — невелик грех”.

А у саду ключ бьеть.

— Какой ключ?

— Ну, навроди родника. С-под земли вода тикёть у возеро.

Ей женьшина-то ета и говорить: “День нонча жа-аркай, ишь как печёть! А водица у ключе холодна, студена… Давай купаться?”

“Нет, не хочу!” — жана-то. А сама думаить: “Ить искупаться большой бяды не будить”.

Скинула сарахван на пясок и у воду — прых!

А обманьшица спапашилась да и шлеп ее по спине: “Плыви, плыви белой вуточкой; гони, гони студену волну!”

Та и обратись у вуточку и поплыви…

В комнате темно. Филипповну я не вижу, только слышу ее голос, и встает перед глазами прохладный ключ, озерцо, а по нему, перебирая лапками, быстро-быстро плывет несчастная белая уточка.

Живых уточек я еще не видел, но однажды на Усачевском рынке мне купили игрушечную — желтую, как свечка. Дома я пустил ее в ванну. Она не тонула. Я подплескивал сзади ладошкой, волна подталкивала уточку, и она потихоньку плыла, но таяла, таяла…

— …а он и не распознал, — слышу я нянин голос и понимаю, что отвлекся, потерял нить сказки.

— Кто не распознал?

— Князь. Еттой ведьмы-обманьшицы не раскусил.

— А он вернулся?

— А то как же? А она яво жаной обратилась, я уж тебе сказывала. Ай прослушал? И сарахван ейный на себе надела. К князю присуседилась: цалуить яво, мялуить — рбоди как радывается.

А он и не распознал.

— А дальше что?

— Что ж дальша?..

Вывела вуточка деток, да не вутят, а ребят. Двух справных, а третьего хворого. Вырастила их, выходила, а оне уж не хотять кылы матери находиться. И узабрались рикошетники на княжий двор.

Ведьма учуяла вуточкиных ребят — сперва накормила их, напоила, спать уклала, а сама огонь развела калиновый, ножи точить каленыи…

Не бойся, усе ладно будить.

— А я и не боюсь, — отвечаю я не вполне уверенно. На самом деле мне страшновато, но подавать виду не хочется.

— Вот заснули два брата, а хворый не спить. Озяб дюже. Лежить у старшого за пазухой — греется.

Ведьма стала под дверью да и спрашиваить: “Спите вы, детки, спите, малыи, аль нет?”

Хворый отвечаить за усех: “Куды ж тут спать? Не спим — думу думаим, как хотять нас порешить, огни кладуть, ножи точють…”

Она ушла.

Походила-походила, опять под дверь: “Спити вы, детки, спити, малыи, аль нет?”

Хворый ей то же поуторил.

“Что ж ето, — думаить, — усе один голос отвечаить? А остальныи-то иде ж? Ну-ка спытаю, узайду…”

Узашла. Братья спять. Обвела их мертвой рукой — оне и преставились.

Я лежу не шевелясь. Жду — что дальше?

— Ты слушаишь? — спрашивает няня.

Еще как слушаю!

— Да-а…

А вутром белая вуточка (мать, значить) кличить детушек, а те молчать.

Полетела она на княжий двор, а там лежать оне белыя, ромно платочки; холодныя, ромно пластбочки.

Закричала она у крик: “Детыньки мои рбодныи!..”

Запричитала.

Князь услыхал.

“Слышь, — говорить, — жана, чтой-то вутка расшумелась?”

А ведьма отвечаить, мол, етто тебе придеелось, быдто у во снях.

“У каких ишшо у во снях? Как придеелось, кады так кричить-убивается? Спыймайте мне, слуги, белую вуточку! Хочу дознаться, об чем она плачить-горюить, зарю не зарюить”.

Ладно.

Ловють ее, ловють. Обловились. А спыймать не могуть. Оне — за ей, а она — порх да порх, порх да порх! Не дается.

Выбежал князь сам. Тут она ямбу на руки и упади.

А как упала, он приказываить: дескать, становься, белая береза, позади, а ты, красная девица, упереди!

Тут и признал князь жану настояшшую, а не обманную.

Чичас узяли сороку, прицапили к ей два наперстка и пустили воды принесть: живой и мертвой. Принесла. Брызнули на деток живящею водицей — оне стрепенулись. Брызнули говорящею — оне заговорили.

И стала у князя семья, как положено быть. Стали жить-поживать, а худое забывать.

Лес уснул. Няня рассказывает. Я засыпаю, и мне чудится, что где-то за лесом едет поезд — добрый-добрый. В окнах за желтыми абажурами горят фонарики, и движется он тихо-тихо, совсем бесшумно, чтобы никого не разбудить, — так неслышно, как будто колеса его обернуты рыхлым мхом; как будто рельсы под ним укрыты сухой соломой…

ЛИМОННАЯ ЦЕРЕМОНИЯ

Акулина Филипповна собирается пить чай. Вначале она обваривает крутым кипятком фаянсовый чайничек в красный горошек. Сливает кипяток. Потом засыпает жменю сухой индейской заварки, обдает плещущей, пузырящейся, добела раскаленной струей. Оставляет — настояться.

Пока настаивается, достает разбегающуюся кверху — кверху! — как луговой колокольчик, звоном отзывающуюся чашку на блюдце, помеченном горсткой ломких трещинок — паучьих морщинок.

Берет литой, как колокол, свекольный рафинад родных приднепровских полей и что-нибудь сладенькое, мягкое, не каляное: по зубам. Пастилу, зефиринку, мармелад. Никогда сухари и сушки.

— У меня зубов нетути, чем хрысть.

— А где они?

— А и хто ж их знаить? Съелись...

На самом деле зубы у Филипповны есть, но мало, а те, что остались, не зубы — зубчики: меленькие-меленькие, стесанные временем, расшатанные частой бескормицей, всем пустодомством войн, выпавших на ее долю. Так что теперь няня и пряник-то не укусит. Ей нужно то, что можно хубами исть.

Чай наливается аккуратно, без брызг.

И вот настает очередь главному действу, превращающему обычное “чайку попить” в целую Лимонную церемонию.

— Чтой-то кисленького страсть как хотца! — говорит няня, вынимая из шкафчика маленький иззелена-желтый лимон-недоспелок, или в ее произношении — чуть в нос — по-хранцуски: лямон.

Этот фрукт у нее в большой чести. Принадлежа к высокому рангу вещей пользительных, он поражает нянино воображение резкой отчетливостью вкуса. Лимон для нее не просто фрукт, а знаменье кислого, как сахар — олицетворенная сласть. Однако помимо уважения, по причине все той же принципиальной едкости его нрава, няня заметно побаивается лимона.

Всегда с опаской ошпарит его, словно смиряя, затем долго примеривается липким жалом ножа к желтой пупырчатой шкурке и не отрезает — нет! — отхватывает плоскую горбушку, веруя в то, что лишь мгновенно отхватив кусок можно укротить строптивый фрукт.

Теперь он лежит перед Филипповной во всей красе, поблескивая отпугивающе-желанными каплями сока, матово отливая рассеченной пополам горько-серебряной косточкой, прельщая шелковистыми прожилками недоспевшей изумрудно-влажной мякоти, напоминая в разрезе колесико с изогнутыми спицами, смещенной осью и тонким ободком солнечной цедры. Лимон лучится на кремовой скатерти, а вокруг него, как планеты, неподвижно кружатся чайничек в красный горошек, сахарница, чашка, рафинадные щипчики, малиновый брус пастилы или половинка зефира, сахарно мерцающая в лимонных лучах.

Няня вдыхает аромат свежего среза и крепко произносит: “А!” — что означает: “Бьет; пробирает; то, что надо!”

Среди русских крестьян встречаются иногда большие эстеты, но их восхищенье красотами Божьих даров обычно уравновешено мыслью о пользительности дара и оттого защищено от преизбыточного наслаждения, от любования как такового. Ни разу в жизни Филипповне не пришло на ум пустить вдоль ниспадающих складок скатерти длинно завивающееся кружево фруктовой пряжи — лимонную кудель, как это любили делать старые фламандские живописцы, или подождать, пока лимон усохнет, скукожится, утратит свою звериную, первобытную сочность, приобретет черты, любезные натюрморту, но чуждые живой природе чаепития.

А потому без всяких смакований толстый ломтик отправляется прямо в чай.

Филипповна отпивает первый глоток.

Хорошо! Но кисло. Надо подсластить.

Гнутыми железными щипчиками с не попадающими друг на друга зубцами няня в кулаке — дабы не разлетелось ни крошечки! — разламывает кусок сахара такой твердый, что его хоть топором руби.

Теперь — сладко.

Начинается питие с прихлебываньем и прихлюпываньем, со словами “Укусно!” или “Чтой-то у меня зехвир зачерствивел? Как же ето я об нем забыла? Уж память не та стала”.

В школу я еще не хожу, времени не считаю. Мне интересно все. Но особенно все веселое, и особенно то веселое, что и не думает меня смешить, а смешно само по себе...

Я сижу за столом напротив няни и, копируя ее чинность, неторопливо дую в блюдце, поставленное на растопыренные пальчики, — гоню чайные волны к другому берегу.

— Прихлебывай, птушенька, прихлебывай, — поощряет Филипповна.

И я кружу губами над блюдцем и дую сильней, как западный ветер Зефир. В панике мчатся от меня по бурым волнам черные чаинки-кораблики, а волны уже перехлестывают через бортик...

— Ну хватить рикошетничать. Вишь — скатерть облил.

— Я — Зефир! — объясняю я причину морского волнения.

— Не путляй, зехвир едять.

Тем временем нянин чай допит. Ложечкой она поддевает ломтик лимона. И тут затевается великая борьба с искушением: макнуть лимон в сахарную крошку или нет? Макнуть или нет? Не макнешь — пользительно, но ужасть как кисло (“Вырви хлаз!..”). Макнешь — слаще, зато не так полезно.

Этот момент самый важный для меня во всей церемонии. Ее финал зависит от того решения, которое примет сейчас Филипповна. Если макнет, то ничего интересного не случится. Лишь бы не макнула! И тогда...

Проглотить ломтик сразу невозможно. Хоть сколько-нибудь, а надо его пожевать. Некоторое время няня жует лимон.

Богатство ее мимики становится несравненным.

Она жмурится, морщится, щурится; строит мины одну кислей другой; отмахивается, точно от нечистой силы; передергиваясь, крутит шеей; выбрасывает кверху руки, как будто зигзагообразный разряд молнии простреливает ее насквозь, кислым током прошивает язык, отнимает дар речи!

Спустя зияющую открытым ртом паузу речь возвращается к несчастной куштевательнице лимонов, начиная с покряхтыванья: “А!”, с междометия: “Ох!”, с проклятия: “Штыб тебе завалило!..”

На глазах у Филипповны слезы.

А я хохочу, и губы ее растягиваются в улыбке:

— И смех и грех! Ешь ты теперь...

Срываю зубами мякоть с цедры и тоже перекашиваюсь от несусветной кислятины.

Скорей заесть!

А няня не спеша убирает со стола остатки нашего пиршества. Не стряхивает в ладонь (это не клеенка), а сощипывает крошки, цепляющиеся за шершавинки скатерти. Ставит лимон дозревать в шкаф.

— Ну вот и усе чисто. Бох напитал — нихто не увидал, — завершает Лимонную церемонию Акулина Филипповна.

Нестойкий дождь

Рецептер Владимир Эммануилович родился в 1935 году. Поэт, прозаик, актер. С   1992 года художественный руководитель Пушкинского театрального центра в Санкт-Петербурге. Автор многих книг стихов и прозы.

Летчик

Он исполнил приказ и присягу

и нажал на гашетки — огонь! —

и воздушную сбил колымагу,

угодив ей под хвост, а не в бронь.

Да какая броня в толстобрюхом,

залетевшем за нашу черту?

Может, штурман чесался за ухом

и в маршрутку уперся не ту?

Ну а может, “правдисты” и правы,

был на “боинге” хитрый шпион,

делал фотки счастливой державы,

посягнув на чужой небосклон?..

Офицер породнился с приказом,

офицера присяга вела,

ну а Рейган нас грязью обмазал,

мол, Россия — “империя зла”.

...Он связался с полком. Командиры,

так и так, позвонили в штабарм,

а штабисты, обдернув мундиры,

сняли трубку кремлевских казарм.

Вон откуда приказ, понимаешь!

Лишь потом до пилота дошло,

что живешь и полжизни не знаешь,

до чего доведет ремесло.

Вот и все.

Не участвуем в споре

с затонувшей советской страной.

Он отправил в Охотское море

двести семьдесят душ без одной.

Ну и что, если куклы и дети?

Он не знал!..

А приказ есть приказ.

Но с тех пор все искал на буфете,

Чем залить стекленеющий глаз.

...Не клянем. Не зовем срамотищей.

Не летим на всемирный разбор.

Ну а летчик на пенсии нищей

крестит лоб на Всехсвятский собор.

*      *

*

Все — в лес и грибы собирают,

и сушат, и жарят, и — в суп,

а те нашу жадность прощают:

“Кормись, человек-душегуб;

живи нашей ласковой плотью,

лови этот запах, как зверь!”

И вдруг оглянись на болоте:

“Число-то какое теперь?

Да это же — Преображенье!..”

Нетвердая память жива.

И в лес проникает свеченье —

нетварная суть торжества.

И жизни волшебная форма

музбыку подскажет уму.

И вновь от подножного корма

вернешься к себе самому.

Цапля на озере Маленец

Дожди нестойкие, грибные.

Деньки двусмысленно сквозные.

Пойдешь за строчкой — гриб мелькнет,

а по грибы — поднимешь строчку...

Раскрутишь эту заморочку,

и отпуск потишку пройдет,

жара забудется... И только

одна по лету неустойка,

что цапли нет и негде быть

той, хворой, что ни влет, ни пехом

от Маленца... Последним вздохом

тебя хотела приструнить,

а ты не понял... То лягушку,

то гусеничку, то, как кружку,

ладонь с водицей подносил.

А та косила красным оком,

блуждая в дальнем и высоком,

а есть и пить — уже без сил...

О чем скучала на исходе?..

И нашей матери-природе

зачем никак ее не жаль?..

Над Маленцом летают братья,

а этой — приговор изъятья,

вон из гнезда, и вся печаль!

За что зверье жалеем круче,

чем человека?.. Низко тучи

над местом гибели и дождь.

Но не скорбит по ней округа.

...И ты, московская подруга,

печали не ждала...

Плывешь

балетной лебедью...

А силы

сложить крыла на край могилы

нашла, проведав приговор.

Ты мне велела здесь остаться,

своим горбом не поступаться,

но помнить дождевой простор...

Уйду на озеро Кучане;

на мокрое его молчанье,

на свежую его тоску.

А там и радуга повиснет,

и вновь меня любовь притиснет

к той цапле, к красному глазку.

Моя утопия

Ознобкина Елена Вячеславовна — философ, публицист. Окончила философский факультет МГУ, кандидат философских наук. Автор статей по современной западной философии и философии наказаний; заместитель главного редактора журнала «Неволя». Неоднократный автор «Нового мира».

Вот как убивали в Советском Союзе. Рассказывает бывший начальникучреждения УА-38/1 УИТУ МВД АзССР Халид Махмудович Юнусов1 :

«Делалось это так и до меня, и мне тоже, как говорится, по наследству передали. Происходило все ночью, после двенадцати часов. Обязательно должны были присутствовать начальник тюрьмы, прокурор по надзору <…> врач — начальник медицинской экспертизы, который констатировал факт смерти, и представитель информационного центра, занимавшегося учетом. <…> У меня за три года работы было человек тридцать пять. И ни одного квартала, чтобы никого... <…> Забирая осужденного на исполнение приговора, мы не объявляли ему, куда ведем. Говорили лишь, что его прошение о помиловании указом Президиума Верховного Совета отклонено. <…> Какой бы внутренней силы человек ни был, в тот момент ему не говорили, куда ведут. Обычно: „Иди в кабинет”. Но они понимали, зачем. Начинали кричать… <…> „Кабинет” небольшой, примерно три метра. Весь закрыт наглухо, только маленькая форточка. <…> Люди реагировали в тот момент по-разному. Бесхарактерные, безвольные сразу же падали. Нередко умирали до исполнения приговора от разрыва сердца. Были и такие, которые сопротивлялись — приходилось сбивать с ног, скручивать руки, наручники одевать. Выстрел осуществлялся револьвером системы „Наган” почти в упор в левую затылочную часть головы в области левого уха, так как там расположены жизненно важные органы. Человек сразу же отключается. <…> Надо стрелять, чтобы он сразу умер…»2

Принципиальные противники смертной казни часто обращаются к эмоциональному аргументу — действительно, эта «процедура» вблизи выглядит «несколько иначе», чем в абстрактном размышлении и даже в пылу гнева отмщения. Недаром и Фуко начинает свою книгу «Надзирать и наказывать» с описания сцены кровавой и варварской казни Дамьена, и Камю свои «Размышления о гильотине» начинает с рассказа о присутствии своего отца (сторонника такого возмездия) на смертной казни гнусного преступника и о его физиологическом шоке от увиденного. Вот и я попыталась, следуя не худшему примеру, начать с возможного эмоционального воздействия…

Узаконенные казни в «цивилизованных» странах сегодня не носят публичного характера. Согласно вышеприведенному свидетельству палача советского времени, на казнях присутствовало лишь несколько официальных лиц. А зрелище казни, на которое, например, в Соединенных Штатах допускаются «посторонние», лишено, как полагают, собственно «зрелищности»: умерщвляют в стерильных условиях, инъекцией… (Впрочем, кое-где еще осталось и сожжение, и побивание камнями; на нашем телеэкране иногда мелькают быстрые кадры приведения в исполнение смертной казни в Китае: длинные ряды стоящих на коленях людей, которых убивает шеренга солдат выстрелом в затылок.)

И все же человеческая впечатлительность (Камю надеялся на человеческое воображение, способное дорисовать внутренние муки казнимого), возможно, — некая «естественная» гарантия, что со смертной казнью общество рано или поздно расстанется. Что, если именно она в конечном итоге лежит в основе некоего труднодоказуемого индивидуального нравственного чувства, противящегося согласию человека со смертной казнью… Но наряду с аргументом эмоциональным (который сродни вере Ханны Арендт в изначальное природное человеческое сочувствие, животную жалость в отношении к себе подобным) в современных спорах о смертной казни присутствует целый набор аргументов, претендующих на рациональность. Однако в публичных спорах практически никогда не идет речь о самих логиках наших представлений об обществе, которые порождают различие позиций по фундаментальному для любого сообщества вопросу относительно применения смертной казни к своим согражданам.

Чезаре Беккариа 3   и Иммануил Кант

Спор о смертной казни

Этот небольшой исторический экскурс предпринимается мною с одной целью — выявить те традиционные логики, которые продолжают действовать и сегодня, когда противники или, наоборот, сторонники смертной казни пытаются аргументировать свою позицию. Так, «противники», иногда и сами того не замечая, буквально цитируют Беккариа:

Что это за право убивать себе подобных, присвоенное людьми? Смертная казнь не может быть правом и не является поэтому таковым.

Высшее наказание никогда не останавливало людей, решившихся посягнуть на общество.

Не суровость, а продолжительность наказания производит наибольшее влияние на душу человека.

Смертная казнь не может быть полезна, потому что она подает людям пример жестокости4.

Попробуем в общих чертах восстановить сам каркас воззрений Беккариа на общество и наказание, чтобы эти высказывания, кажущиеся на первый взгляд и вне своего контекста скорее доводами здравого смысла (или же, наоборот, плодами «идеализма юности» двадцатишестилетнего Чезаре Беккариа) или же моральными утверждениями, обрели свою строгую рациональность.

Главной предпосылкой размышлений Беккариа была особая умозрительная конструкция — представление об обществе как возникающем в результате заключения «общественного договора» и поддерживаемом разумными установлениями. При этом, согласно его идеальному представлению, заключая общественный договор, индивиды делегируют власти «самые малые частицы свободы», но не право распоряжаться своей жизнью, высшим из благ. Уже это основоположение дает Беккариа первый из главных его аргументов против смертной казни. Последующие аргументы связаны с его представлением о сущности и функционировании человеческого сообщества.

В идеале, по Беккариа, общественный организм должен стать «политическим телом», условия жизни которого поняты и приняты каждым. Причем это должно быть как можно более «легкое» тело, не отягощенное эксцессами страстей и насилия. Эгоистичные человеческие страсти, в модели Беккариа, подобны силе тяжести, вредное влияние которой должен устранить мудрый законодатель-зодчий: «…законодатель поступает подобно искусному зодчему, обязанность которого устранять вредное влияние силы тяжести и использовать ее там, где это способствует прочности здания»5 .

Эта метафора замечательна тем, что здесь просвечивает сама конструкция Беккариа: «политическое тело» есть здание, которому угрожают некоторые силы хаоса, которые сообщество должно научиться нейтрализовать.

Итак, «политическое тело» — то есть общественное состояние — противопоставляется Беккариа «животному» состоянию, власти страстей и нерациональных, избыточных форм насилия. Конечно, чувства составляют естественную, животную основу жизни человека, и Беккариа признает их подчас господствующее влияние — ведь исходным «общественным материалом» являются люди, увлекаемые страстями, порой слишком живо реагирующие на окружающий мир. Эта живость чувственных впечатлений, неизменно присущая человеку, не должна быть уничтожена какими-либо санкционированными общественными воздействиями, с другой стороны — людей надо как-то приспосабливать к участию в общем благе и отвращать от неумеренности и преступлений.

Из этого противоречия произрастает мысль Беккариа о необходимости создания так называемых «политических препятствий» в жизни общества, способных погасить действие всеобщего «начала разложения». Речь идет о формировании в индивиде уравновешивающих страсти «социальных чувств». Итак, «политическое тело» все время стремится устранить преступление через постепенное складывание социальных или нравственных чувств, а для этого нужны труд общества и законодателя и время…

Сам исторический процесс формирования этих искусственных, поддерживающих существование политического тела чувств видится Беккариа наподобие общественной дрессуры. Наказание должно производить настолько сильное впечатление, чтобы чувства индивида сохраняли возможно длительную память о нем и стали своего рода «плотиной» на пути возможного нового потока страстей. Однако подобная «дрессура» имеет свой естественный предел: «верхняя граница» насилия, порог интенсивности (жестокости) наказания не должен быть перейден уже в силу следующего обстоятельства: «Если будет достигнут этот предел, то для преступлений, еще более вредных и более ужасных, не нашлось бы соответствующего наказания, которое было бы необходимым для их предупреждения»6 .

У Беккариа существует настоящая «метафизическая фобия» к насилию как к началу, разрушающему общественную жизнь. Поэтому смертная казнь для него — опасная точка сползания к животному состоянию, фактическое признание неудачи общества в формировании социальных чувств. Иными словами, призыв Беккариа можно сформулировать так: «Экономьте насилие, иначе погибнете». Пожалуй, это в суммарном виде — второй основной аргумент Беккариа.

Для Канта Беккариа — просто мальчишка («участливо сентиментальный маркиз»), который не понимает самого существенного…

Однако прежде чем коротко описать логику кантовского размышления, заметим, что подкладкой кантовских рациональных построений тоже является некая фобия. Возможно, Кант даже гораздо сильнее Беккариа боялся человеческих страстей и неуправляемых субъектных состояний. Об этом прямо свидетельствует весь его аскетический образ жизни, который он кропотливо создавал и которого неукоснительно придерживался. Очень показательны детали, вот лишь некоторые из них. Кант с большим подозрением относился к человеческому обонянию, считал его самым коварным чувством, потому что это — нечто неуправляемое, оно тебя захватывает. Скажем, отвратительный запах проникает в тебя, и соответствующая реакция на него неконтролируема. Потеря контроля над собственным телом для Канта фактически равнозначна потере человеческого достоинства и автономии.

Но самый большой страх Кант испытывал перед сном — ведь можно проснуться «себе другим». И вообще, сон — абсолютно неподконтрольное субъекту состояние, а потому сродни самой смерти. Кант был человеком, который хотел сам распоряжаться собою во всех мельчайших, в том числе и чувственных, своих проявлениях. Иное, полагал он, недостойно человека. Это «самоопределение» Канта на самом деле теснейшим образом связано с его теоретическими построениями.

Однако подойдем ближе к нашей теме. В «Метафизике нравов» Кант подробно аргументирует свою позицию — за смертную казнь. Первое: он вводит жесткий запрет на анализ генеалогии власти («Происхождение верховной власти в практическом отношении непостижимо для народа, подчиненного этой власти…»7 ). «Умствование» о том, предшествовал ли власти первоначально некий общественный договор, или же сначала явилась власть как таковая, установившая закон, было бы бесцельным и даже опасным для народа, который уже подчинен гражданскому закону. Закон — священен и неприкосновенен, «как если бы он исходил не от людей, а от какого-то высшего непогрешимого законодателя».

Последнее заявление Канта — ни в коем случае не тождественно утверждению о неком «историческом основании», «историческом приоритете», — он говорит об идее закона как о необходимом принципе практического разума. Иными словами, с его точки зрения, закон и не может быть помыслен иначе как изначальное и неотменяемое условие гражданского общества (человек-гражданин и закон суть одновременны в своем существовании).

В кантовской конструкции практического разума условие рождения человеческого субъекта предполагает изначальное подчинение правовому принципу. Кант вообще не признает «невменяемости» (презумпция абсолютной разумности субъекта). Совершая преступление, выбирая зло, тот, кому имя «человек», фактически сознательно отрекается от себя... Преступление ставит его вне рамок гражданского общества.

Кроме того, абсолютным условием существования гражданского общества для Канта является общественная справедливость, единственный принцип которой, в свою очередь, — это принцип равенства и симметрии. «Оскорбляешь ты другого — значит, ты оскорбляешь себя; крадешь у другого — значит, обкрадываешь самого себя; бьешь его — значит, сам себя бьешь; убиваешь его — значит, убиваешь самого себя»8.  В этом высказывании отражается математически выверенное представление Канта о необходимой соразмерности наказания — преступлению. И именно поэтому единственной мерой наказания за убийство является смертная казнь преступника («Жизнь, как бы тягостна она ни была, неоднородна со смертью; стало быть, нет и иного равенства между преступлением и возмездием, как равенство, достигаемое смертной казнью преступника…»9 ).

Великолепным примером этого «строго логического» кантовского понимания является приведенное им самим рассуждение о случае убийства матерью своего незаконнорожденного ребенка. Поскольку это существо принадлежит не общественному, но естественному состоянию, его убийство не должно караться законом…

И еще одна фигура выведена у Канта из-под всякой возможной смертной санкции — это глава государства. Казнь его, как полагает Кант, означала бы ниспровержение всех правовых (и моральных) понятий, символическое ниспровержение права карать как такового, — в этой бездонной пропасти должно было бы исчезнуть само государство.

В двух вышеприведенных конструкциях (Канта и Беккариа), как мы видим, противоположным образом решается вопрос о смертной казни. И ключевое разногласие обусловлено взглядом на происхождение и сущность человеческого сообщества. Несколько упрощенно говоря, сегодняшние сторонники и противники смертной казни также тяготеют соответственно к «государственнической» или «договорной» модели (модели «сообщества»).

Современная аргументация. Артур Кёстлер и Альбер Камю 10

Голоса Кёстлера и Камю мне также хотелось бы, подкрепив тем самым свой слабый голос, включить сегодня в дискуссии о смертной казни. Тем более, что эти два человека несомненно способствовали отказу от смертной казни — прежде всего в Европе.

Свои «Размышления о виселице» Кёстлер написал в 1955 году. В 1937-м, во времена франкистского режима, он сам находился в тюрьме под угрозой смертного приговора; в 1955-м ему удалось инициировать в Англии национальную компанию за отмену смертной казни; в 1957-м, когда книга Кёстлера (под одной обложкой с «Размышлениями о гильотине» Альбера Камю) вышла отдельным изданием во Франции, он уже мог написать издателю: «В Англии битва выиграна». (В 1964 году здесь последний раз был приведен в исполнение смертный приговор; в 1973-м смертная казнь была отменена за преступления, подлежащие общей юрисдикции; наконец, в 1998 году произошла полная законодательная отмена смертной казни.)

Для Артура Кёстлера смертная казнь — личный враг. Вот его собственное признание: «Пока смертная казнь не будет отменена, внутренний покой останется для меня навеки недостижимым»11 . Поэтому вся его аргументация, естественно, «предвзята». Кёстлер, созвучно Беккариа, убежден, что «эшафот — не просто инструмент гибели; это самый древний и отвратительный символ одной из склонностей рода человеческого, ведущей его к моральному краху»12 . Он не щадит нас, описывая в своей книге отвратительные «технические» подробности публичных казней, полагая, что «необходимо точно знать, о чем идет речь»13 .

Но самое для меня главное, что, с моей точки зрения, Кёстлеру действительно удалось «вытащить» наиболее глубинный и значимый момент любой серьезной современной дискуссии о смертной казни. Фактически он приходит к простому и одновременно чреватому огромными сложностями выводу, что в основе концепции «уголовной ответственности» лежит нереалистичное представление об «идеальном человеке» (вспомним Канта). Вменение ответственности строится на постулате тотальной разумности и презумпции абсолютного самоконтроля индивида. Но ведь в случаях, как мы говорим сегодня, девиантного поведения мы вряд ли имеем дело с «субъектом как таковым» — мы имеем дело с конкретными людьми, существами телесными и не лишенными страстей (вспомним Беккариа)… Между тем именно смертник испытывает на себе всю тяжесть последствий красивой утопии безусловной ответственности индивида…

Однако Кёстлер понимает, что отмена смертной казни на основании отказа признать человека существом тотально ответственным — для любой системы права — может оказаться настоящим троянским конем… (Кстати, на два десятилетия позже Мишель Фуко, размышляя об отмене смертной казни, говорит о том же: если продумывать эту логику отказа до конца, то под вопросом окажется само право наказывать.) Но Кёстлер находит мягкий выход из этой ситуации: закон, стоящий на страже правовой утопии, должен всякий раз быть человечно скорректирован теми, кто принимает конкретное решение. Унификация — смерти подобна…

Когда Альбер Камю писал свое знаменитое эссе «Размышления о гильотине», он уже прочитал книгу Кёстлера. Кроме этого к тому времени он прошел нелегкий путь обретения личной позиции — против смертной казни. Он понял, что смертная казнь — то, что вынести человеку невозможно. И «виной» тому — человеческое воображение. Камю не раз говорил, что способен слишком хорошо представить себе муки приговоренного… А если этого воображения кому-то недостает — он был готов «посодействовать».

Камю щедро приводит описания, связанные с казнью, — еще более беспощадные и подробные, чем Кёстлер. Ему кажется, что сначала, до всякого «разговора», надо пробудить в читателе естественное чувство отвращения к убийству себе подобного… Вот, например, он цитирует наблюдение медиков за телами казненных гильотиной:

«…подобные зрелища тягостны и отвратительны. Кровь пульсирующими толчками изливается из перерезанных сонных артерий, а потом свертывается. Мышцы судорожно сокращаются, и эти перебои вызывают своеобразные проявления: кишечник урчит, сердце производит последние хаотичные, отчаянные сокращения. Иногда рот кривится в ужасной гримасе. Действительно, глаза у отрубленной головы неподвижны, слепы и безмятежны, зрачки их расширены; к счастью, они не смотрят, и если не наступает трупное помутнение, они не движутся; они прозрачны, как у живого, но неподвижны, как у мертвого. Эти явления могут продолжаться минутами, а у физически крепких субъектов — даже часами: смерть не наступает мгновенно <…> Таким образом, каждое отдельное проявление жизни продолжается и после обезглавливания. <…> остается лишь одно впечатление: эксперимент этот ужасен, это убийственная вивисекция с последующим преждевременным захоронением»14 .

Безжалостные детали, все рассматривается с близкой, «животной» дистанции… Разве сама эта картина не противоестественна человеку?

А еще Камю приводит, один за другим, аргументы: двойной стандарт, лицемерие государства, оставляющего за собой право убивать. (Ведь основной риторической фигурой, оправдывающей обычай наказывать смертью, является аргумент о «внушении страха будущим преступникам». В несостоятельности этого аргумента нас, кажется, убеждал еще Беккариа.) Государственные чиновники стыдливо прячут казни, газеты говорят о них вполголоса. («Каким образом может быть показательным тайное убийство, совершаемое во дворе тюрьмы?»15 ) Да и может ли само зрелище казни, не говоря уже о простом «знании о ней», остановить преступника? Того, которого сама судьба ведет по путям зла, да и того, кто совершает зловещее преступление в бреду страстей и безумия (разве страх смерти может победить человеческие страсти?)… «Смертная казнь за убийство применялась веками, но племя Каина все же не исчезло»16 .

И еще вполне беккариевский аргумент: «Окрестности эшафота чужды благородства…» Разве можно по сей день, без специального напряжения зрения, в кровавом и варварском обычае видеть проявление «высшей справедливости», а в палаче — «божественную силу»? Разве зрелище казни не вызывает к жизни самые низменные эмоции и страсти (способствуя тем самым росту, а не укрощению преступности)?

И еще, кажется, неопровержимый аргумент: кто из смертных способен вынести окончательный вердикт о «неисправимости» преступника в этой жизни? Ведь религиозные представления, согласно которым умерщвление греховного тела может даже пойти на пользу бессмертной душе, уже принадлежат истории… Да и живем мы в то время, когда преступления самих государств многократно превышают пределы способностей и возможностей индивидуальных преступников…

И снова о страданиях жертвы. Нам, смертным людям, нельзя забыть и о безмерном страдании приговоренного к смерти преступника: «Когда официальные юристы говорят о предании смерти без страданий, они не знают того, о чем говорят, и, что особенно важно, они лишены воображения. Опустошающий и унизительный страх, которому месяцами и годами подвергается осужденный и которому не подвергалась жертва, является более страшным наказанием, чем смерть»17 . Камю устрашает сама «машинность» жизни после приговора, превращение человека в покорную вещь… Греки с их цикутой были гуманнее.

Все представленное в книге «Размышления о гильотине» если и не поколебало сторонников смертной казни, то заставило самого «впечатлительного» Камю согласиться на временные компромиссы: для благопристойности можно хотя бы давать приговоренному шприц со смертельной жидкостью, оставляя за ним право самому сделать себе безболезненный укол и перейти от сна к смерти… Это пессимистический компромисс. Камю не надеялся при своей жизни увидеть плоды собственной борьбы за отмену смертной казни.

Еще в июне 1959 года (за несколько месяцев до смерти) Камю уверен, что его «тяжба об одном из фактов цивилизации» может продлиться необозримо долгие годы. Однако последняя смертная казнь состоялась во Франции в 1977 году. А ее отмена произошла невзирая на широкую общественную поддержку этого института. В 1981 году известнейший адвокат Робер Бадинтер, став министром юстиции после победы на выборах Франсуа Миттерана, добивается законодательной отмены смертной казни. Сегодня во Франции 50 процентов населения выступают за возвращение и соответственно 50 процентов — против смертной казни.

От виселицы и гильотины к электрическому стулу, выстрелу в затылок или в сердце, наконец, к безболезненной инъекции… Учитывая реалии сегодняшнего дня, трудно предположить, что тексты Кёстлера и Камю могут оказать заметное влияние на умонастроение общества и законодателей (что уж говорить об исполнителях) в нынешней России, склоняющихся к возвращению смертной казни в арсенал российского уголовного права18 . Для перемен в этом отношении нам предстоит, похоже, многолетняя прежде всего исследовательская и просветительская работа.

От философии и морали — к социологии наказания

Написав этот исторический экскурс (Кант — Беккариа, Кёстлер — Камю), я стала размышлять о том, чем все это, собственно, может нам в России сегодня помочь, как сказаться в сегодняшнем споре.

Если иметь в виду нынешнюю вялотекущую отечественную «дискуссию», то можно заметить, что никакой «теоретический опыт» прошлого спорящих в общем-то не волнует. У нас в сегодняшних дискуссиях о смертной казни слишком часто доминируют откровенные эмоции возмездия («А вот посмотрим, что скажете вы, когда потеряете близкого человека…»), в лучшем случае выдвигаются моральные аргументы, впрочем, случаются апелляции к какой-нибудь (обычно анонимной) «статистике» (о практической бесполезности смертной казни для общества, поскольку она не уменьшает число преступлений), наконец, иногда приводится аргумент, указывающий на возможность непоправимой юридической ошибки… (Последний аргумент способен, похоже, еще как-то воздействовать на общество, мыслящее в категориях права, например, на американское общество. В последние годы в США именно этот аргумент заставил некоторые штаты ввести мораторий на применение смертной казни — впредь до точного выяснения, сколь в действительности часты подобные ошибки и как можно их избежать19 .)

Итак, для начала просто некоторые сведения.

За последние годы число стран-аболиционистов (установивших законодательный запрет на применение смертной казни в качестве наказания) весьма значительно выросло. При этом наиболее полно эту «общественную утопию» удалось реализовать Западной Европе. Именно здесь сегодня заметнее всего эволюция международного гуманитарного права: с 1 июля 2003 года Совет Европы утвердил вступление в силу полного запрета на смертную казнь. (Страны — члены Совета Европы подписали Протокол № 13 к Европейской Конвенции прав человека. Этим Протоколом вводится запрет на применение смертной казни даже во время войны. Ранее, согласно статье 15 Конвенции прав человека, государства, в случае войны или иной чрезвычайной ситуации, ставящей под угрозу существование нации, могли отступать от соблюдения положений Конвенции и применять в качестве наказания смертную казнь.)

Небольшое отступление в историю. В начале XX века более десяти европейских стран отказались от практики смертной казни в мирное время. К 1962 году в Западной Европе только в Соединенном Королевстве, Франции, Греции, Ирландии, Испании еще применяли (редко) эту меру наказания. Но вот уже более двадцати лет назад эти страны стали аболиционистскими.

За последние четыре десятилетия общее число стран, отказавшихся от смертной казни, утроилось. К сегодняшнему времени более половины стран мира либо отказались от смертной казни законодательно, либо не применяют ее на практике. При этом 84 страны сегодня — аболиционисты (не применяют смертную казнь ни за какие виды преступлений), 12 стран применяют смертную казнь только в период военных действий, 24 страны не применяют эту меру наказания на практике (в течение последних десяти и более лет). (76 стран оставили за собой право на смертную казнь и применяют ее.) В последние пятнадцать лет отмечено распространение аболиционистского движения на страны Африки, в меньшей степени оно затрагивает азиатские страны. Однако к концу тысячелетия лишь в 55 странах (после 1994 года) применялась смертная казнь. Помимо США, Кубы, Гайяны и некоторых островных государств Карибского бассейна это государства Ближнего Востока, а также многие другие страны Азии и Африки (лидеры — Китай, Иран, Демократическая Республика Конго, Саудовская Аравия, Туркменистан, США).

Согласно данным Международной Амнистии, в 2004 году в 25 странах мира было приведено в исполнение 3797 смертных приговоров; 7395 человек были приговорены к смерти в 64 странах20 . Из исполненных казней 97 процентов приходятся на долю Китая, Ирана, Соединенных Штатов Америки и Вьетнама. В Китае (по очень приблизительным данным) казнено 3400 человек, 159 человек — в Иране, 64 — во Вьетнаме, 59 — в США… Четверо казненных — несовершеннолетние (1 — в Китае, 3 — в Иране). Все это цифры официальные, возможно, несколько более «утешительные», чем реальная картина (так, некоторые специалисты полагают, что в Китае в прошедшем году могло быть казнено до 10 тысяч человек)…

По данным той же Международной Амнистии, в 2004 году на пространстве бывшего Советского Союза казнили в Беларуси, Киргизстане, Таджикистане, Узбекистане…

Многие западные эксперты говорят сегодня о том, что исторический процесс распространения отказа от смертной казни на все новые страны приостановился и в ближайшее время не предвидится его «размораживание». Не предвидится и изменение законодательных позиций «сверхдержав» США, Китая, России.

В России запрет на смертную казнь не носит законодательного характера. Действующий с 1999 года мораторий, который Россия объявила в связи с принятием ее в Совет Европы, подвергается постоянной атаке наших политиков (один из последних прецедентов — кампания за смертную казнь, развернутая деканом социологического факультета МГУ В. Добреньковым, сумевшим привлечь в свои сторонники многие известные имена21 ). Да и более 60 процентов населения (об этом свидетельствуют социологические опросы) приветствовало бы возвращение к смертным казням. Так что пессимизм российских противников наказания смертью, пожалуй, не менее оправдан, чем пессимизм Камю. Впрочем, в этом деле никогда нельзя сдаваться…

Как мне представляется, в сегодняшних условиях в России общественное обсуждение вопроса о смертной казни (в структурах законодательной власти, в среде правоведов, правозащитников22 , в СМИ, даже на телевидении в маловразумительном «формате» «ток-шоу») зашло как-то в тупик. В этих дискуссиях мы слышим одни и те же аргументы (и «за», и «против»), — повторяясь, они фактически уже теряют всякую свою «убедительность». Да и сами (не столь многочисленные) дискуссии ведутся на весьма абстрактном уровне отрывочного знания с привлечением моральных сентенций. Это имеет свое объяснение, в числе причин — пещерное состояние отечественной науки о наказании. Наша «криминология» (а о пенологии у нас вообще еще не говорят) весьма (за редким исключением23 ) консервативна и «проспала» приблизительно век. Почти все это время (исключая теоретически плодотворные конец XIX — начало XX века, когда в России начало развиваться «тюрьмоведение») наука о наказании была в нашей стране по букве и по духу — ведомственной, обслуживающей карательную систему. Между тем накопленное число (и многообразие) западных исследований наказания сегодня таково, что просто не представляется возможным освоение этого массива опыта. И все же нам надо спешно включаться в цивилизованный, в том числе теоретический процесс, непременно предполагающий сегодня акцент не столько на философии и морали, сколько на социологии наказания24 .

Кроме привычной советской «статистики» (которую еще как-то можно получить у соответствующих властных структур) сегодня нужны масштабные, в том числе междисциплинарные, независимые эмпирические социологические исследования; насущно необходим перевод и публикация лучших западных исследований последних пятидесяти лет; необходимо готовить на стадии вузовского образования специалистов по социологии наказания. Наконец, надо, чтобы начало выходить много книг отечественных исследователей и публицистов, размышляющих, в современном интернациональном контексте, о проблемах наказания в обществе.

Но даже если пофантазировать, что подобная «программа-минимум» будет в ближайшие десятилетия реализована и появятся хотя бы те группы современно мыслящих экспертов, которые поднимут планку общественного обсуждения (в том числе темы смертной казни), нашему обществу, видимо, еще далеко до осмысленного принятия решений в этой сфере…

Сегодня же, с моей точки зрения, было бы правильным заморозить на неопределенное время решение о возвращении в нашей стране к смертным казням. И наращивать социальное знание об институте смертной казни. Не только теоретическое. В частности (я уверена в этом), надо сделать максимально открытой для общества информацию о смертниках (сегодня это пожизненно осужденные). Хотя бы по примеру тех же Соединенных Штатов. (Несмотря на то что это, похоже, не очень помогает им в деле отказа от смертной казни.) Общество должно смотреть на проблему прямо, учитывая все ее сложности, но все же — через призму судеб конкретных людей. Ведь решать судьбу конкретного человека всегда сложнее, чем абстрактного «преступника». Так вот, пусть для начала будет хотя бы эта «сложность», а не абстрактные рассуждения и нравственные догмы… Чтобы (по выражению Даниила Гранина) «не расчеловечиться». И дело здесь не только в пресловутой «человечности», но и в использовании потенциальной способности человека мыслить, если угодно, усложнять ситуацию прежде, чем принимать простые необратимые решения.

В упомянутых мною Соединенных Штатах активно действует множество неправительственных организаций, берущих на себя защиту того или иного человека, попавшего в «смертный коридор». При этом обнародуются как мнения защитников, знавших ожидающего смерти заключенного совсем другим и в другом качестве (мнения родных, друзей), так и мнения родных жертвы (кстати, случаи отказа от государственной мести со стороны близких родственников жертвы не столь редки) и тех, кто жаждет этого наказания… Эти постоянные дискуссии поддерживают внимание общества к проблеме смертной казни, заставляя многих вновь и вновь искать личные аргументы «за» или «против».

В конечном итоге решение «за» или «против» смертной казни, касающееся жизни и смерти человека, должно быть максимально личным, персональным и ответственным…

Пространный эпилог

Моя, если угодно, личная утопия неприменения смертной казни строится на нескольких очевидных для меня аргументах. Я попытаюсь коротко сформулировать главные из них.

Такое преступление, как лишение человека жизни (а я рассматриваю только этот, претендующий на наибольшую обоснованность, «повод» назначить смертную казнь — но никак, скажем, не случаи «государственной измены» или, например, масштабного экономического преступления), с моей точки зрения, несоизмеримо вообще ни с какой мерой наказания. Несомненно, убийство (или варварское насилие) — это действие, которым субъект ставит себя вне человеческого сообщества. Однако это не означает, что сообщество должно отплатить ему «той же монетой». А если это происходит, то серия убийств себе подобных продолжается бесконечно. Для остановки этого каннибальского механизма человеку (обществу) дана надежда, что и существо, нарушившее главный закон человеческого сообщества, всегда имеет шанс покаяния и возврата. А если нет — тогда тюремная изоляция (коль скоро не осталось необитаемых островов).

Однажды в одной из своих работ замечательный норвежский криминолог Нильс Кристи позволил себе размышление, не понравившееся многим:

«После Второй мировой войны, недалеко от лагеря смерти в Биркенау, была воздвигнута виселица. Здесь вздернули коменданта лагеря. Вот этого я никогда не мог понять. Одна жизнь — и полтора миллиона жизней! Одна сломанная шея — и горы задушенных, умерших от голода или просто убитых в том лагере. Для меня эта казнь на виселице стала знаком унижения полутора миллионов жертв. Ценность жизней каждого из них оказалась лишь полуторамиллионной долей ценности жизни коменданта.

Ну а что еще можно было сделать? У меня нет иного ответа, кроме того, что, может быть, надо было устроить над ним процесс. День за днем выжившие заключенные рассказывали бы о том, что там происходило. Все жертвы смогли бы выразить свое отчаяние, гнев и жажду мщения. И комендант также высказал бы свое видение событий, свои соображения перед лицом жертв и судей.

Ну а судья, если бы он был свободным судьей, а не просто палачом, нанятым победителями, какое бы решение он принял в итоге?

Один из возможных вариантов — и я бы предпочел именно его: судья говорит этому коменданту лагеря: вы несомненно все это совершили. Вы руководили умерщвлением более миллиона людей. Вы виновны. Ваши деяния настолько аморальны, что превосходят все мыслимые преступления. Мы все это слышали. И пусть весь цивилизованный мир узнает о тех ужасных делах, которые вы совершили в этом ужасном месте. Больше сказать и сделать нечего. Идите с позором...»25

Если всерьез, то какая разница — циничное убийство многих или, скажем, одного человека? Логика здесь может быть той же (для сторонников возмездия), разве ценность жизни убитого равна ценности жизни убийцы? Разве это «равноценный размен»? Да и могут ли вообще быть «равноценными» две разные жизни? Все же Кант подошел к этой проблеме слишком арифметически…

Следующий мой аргумент. Мне действительно представляется, что убийство человека человеком (ставшее сегодня столь обыденным) представляет собой настоящую загадку для исследователя, а не предмет автоматической «симметричной» реакции власти. Давая государству молчаливую санкцию на убийство убийцы, позволяя себе самое простое из возможных решений, мы откладываем возможное понимание. А ведь недавнюю историю сознательного, планомерного, технически продуманного уничтожения миллионов в концентрационных лагерях — эту многократно усиленную проблему убийства себе подобного мы лишь начали продумывать (Адорно, Арендт, Примо Леви, Шаламов, Хайдеггер последних лет, Тодоров, Мильграм, Имре Кертес… — первые пришедшие на ум имена)…

Есть еще по крайней мере два обстоятельства, которые я не могу сбросить со счетов, думая о смертной казни. Первое. Огромное большинство тяжких преступлений, связанных с нанесением телесного вреда и убийством человека, совершаются у нас людьми из «низших» социальных слоев. И если на личностном уровне это само по себе не повод для снисхождения, то общество в лице представительной власти не может над этим социологическим фактом не задуматься. Первопричины многих, в том числе и жестоких, убийств можно и нужно искать в том, что я бы назвала «недостатком социальных ресурсов» (когда те или иные значительные социальные группы не имеют необходимого доступа к экономическим (понятно), правовым (не знают законов, не имеют собственного адвоката, а назначенный «спит» на процессе), социальным (в том числе затруднено движение по социальной лестнице), культурным ресурсам общества, в котором живут). Недавно, работая в качестве редактора над книгой Людмилы Альперн «Сон и явь женской тюрьмы»26 , в которой половину объема занимают анкеты — точнее, рассказы от первого лица — осужденных женщин и девочек-подростков, я обратила внимание на описания «факта и места события» (убийства). Парадокс в том, что состояние убийц нельзя (судя по этим достаточно бесхитростным свидетельствам) назвать осознанным, как нельзя счесть и полностью аффективным, бессознательным. Здесь скорее какая-то «культурная невменяемость» — неспособность контролировать очень простые ситуации и действия, как будто участников этих кровавых сцен никто не научил необходимым для жизни в социуме образцам, шаблонам поведения… Обделил культурным инвентарем…

И второе обстоятельство — это, по моим меркам, в целом несправедливо устроенное современное российское государство и остающаяся карательной российская судебная система, которым трудно доверить человеческую жизнь. Нельзя списывать «в расход» своих сограждан, тем более когда у общества в целом нет доверия к государственной системе разрешения гражданских и уголовных конфликтов.

Этот последний мой «аргумент», пожалуй, сродни тому пессимистическому компромиссу Камю. Если наша социальная жизнь столь часто нарушает каноны простой справедливости и человечности, давайте хотя бы повременим со смертными казнями.

1В Азербайджане смертные казни продолжались до 1993 года. О знаменитом «пятом блоке» написана документально-публицистическая книга Эльдара Зейналова «Отсюда не выходят». Ее фрагменты опубликованы на сайте <http://www.tyurem.net>. Сама книга еще ждет своего издателя.

2 <http://www.index.org.ru/ostrova/rafail.html>.

3Чезаре Беккариа (1738 — 1794) — выдающийся итальянский просветитель, юрист, автор знаменитого трактата «О преступлениях и наказаниях» (1764), произведшего огромное влияние на правовую мысль Европы и России.

4 Беккариа Чезаре. О преступлениях и наказаниях. § XXVIII. М., 1939.

5Беккариа Чезаре. Указ. соч., стр. 218.

6Там же, стр. 312.

7Кант И. Собр. соч. в 8-ми томах, т. 6. М., 1994, стр. 351.

8Там же, стр. 367.

9Там же, стр. 368.

10Кёстлер Артур, Камю Альбер. Размышления о смертной казни. Введение и очерк «Смертная казнь во Франции» Жана Блок-Мишеля. Перевод с французского. М., 2003.

11Там же, стр. 31.

12Там же, стр. 32 — 33.

13Там же, стр. 43.

14Кёстлер Артур, Камю Альбер. Размышления о смертной казни. Введение и очерк «Смертная казнь во Франции» Жана Блок-Мишеля. Перевод с французского, стр. 146.

15Там же, стр. 144.

16Там же, стр. 156.

17Кёстлер Артур, Камю Альбер. Размышления о смертной казни. Введение и очерк «Смертная казнь во Франции» Жана Блок-Мишеля. Перевод с французского, стр. 163.

18Сейчас в России еще существует высшая мера наказания, и суды могут выносить смертные приговоры. Однако они в исполнение не приводятся — на них действует мораторий, — а заменяются на пожизненное заключение. После недавней отмены смертной казни в Армении Россия осталась единственным членом Совета Европы, не ратифицировавшим Протокол № 6.

19Об этом, в частности: «За последние 20 лет более чем 100 человек в 24 штатах США были освобождены благодаря новым доказательствам, подтверждающим их невиновность. Это примерно один из семи казненных. <…> „Наша судебная система разрушена. До тех пор, пока я не буду уверен, что ни один невиновный, будь то мужчина или женщина, не пострадает от несправедливого суда, никто не подвергнется этому наказанию”, — заявил губернатор штата Иллинойс после всех этих случаев и в январе 2000 года ввел мораторий на исполнение смертной казни в штате» (Сергеева В. Мир на пути к отмене смертной казни. — «Неволя», 2004, № 2, стр. 142).

20Это рекордные цифры за последние четверть века.

21См. подробнее: Бикбов А. Личное дело декана? — «Неволя», 2004, № 2, стр. 151 — 158.

22Наиболее значительный Интернет-ресурс : <http://www.hro.org/editions/death>.

23См., например, работы Я. Гилинского, в том числе его недавно изданный учебник «Криминология. Теория, история, эмпирическая база, социальный контроль» (СПб., 2002).

24Недавно вышедшие работы отечественных исследователей, предлагающие новое осмысление института наказания: А. Олейник, «Тюремная субкультура»; Л. Альперн, «Сон и явь женской тюрьмы»; Е. Ефимова, «Современная тюрьма».

25См.: <http://www.index.org.ru/journal/18/18-kristie.html>. Здесь и во всех работах Нильса Кристи последний аргумент — надежда на новый тип общественного правосудия, «восстановительное правосудие». В последние годы у нас вышли по крайней мере две фундаментальные книги, описывающие эту надежду (но и уже реальную социальную технологию, ростки которой есть и в России в лице общественного Центра судебно-правовой реформы): Зер Ховард. Восстановительное правосудие: новый взгляд на преступление и наказание. 2-е изд. М., 2002; Брейтуэйт Дж. Преступление, стыд и воссоединение. М., 2002.

26Эта книга — первое в нашей стране независимое и глубокое исследование женской тюрьмы с феминистических позиций.

Разная смертная казнь

Касаткина Татьяна Александровна (род. в 1963) — филолог, философ, исследователь творчества Достоевского; доктор филологических наук. Автор книг «Характерология Достоевского» (1996), «О творящей природе слова. Онтологичность слова в творчестве Достоевского как основа „реализма в высшем смысле”» (2004). Составитель, редактор и комментатор Собрания сочинений Ф. М. Достоевского в 9-ти томах (М., «Астрель», 2003 — 2004). Постоянный автор и лауреат премии «Нового мира».

Первое, что поражает, когда начинаешь размышлять о проблеме смертной казни в нашем обществе, — это отсутствие непререкаемых аргументов за или против ее сохранения. То, что все причины, по которым смертную казнь предлагается сохранить или отменить, были неоднократно и сокрушительно оспорены противниками, наглядно демонстрирует, насколько у нас мало для нее реальных оснований по сравнению с обществами, нам предшествовавшими, где вопрос этот вообще не мог быть поставлен таким образом. Наглядно демонстрирует сложившаяся ситуация и наше роковое одичание, впрочем, описанное как неизбежное для стадии цивилизации еще Освальдом Шпенглером. Мы утратили видение истинного места человека в народе и человечестве, мы не осознаем связей, соединяющих человека со всем в мироздании, и потому мы пытаемся использовать смертную казнь в борьбе друг против друга, индивида против индивида, стараясь принудить государство сохранить смертную казнь для защиты «законопослушных граждан», для охраны их комфорта и безопасности, для радикального удаления из общества «преступных элементов», для отмщения, для запугивания потенциальных преступников. В сущности, именно к этому сводятся сейчас все аргументы сторонников смертной казни, и это предельно ясно было выражено в открытом письме В. В. Путину декана социологического факультета МГУ В. Добренькова (24.01.2002. Pravda.ru). В мире, воспринимаемом нами как некая совокупность случайностей, преступление рассматривается как столь же случайное, необратимое и непоправимое столкновение одного индивида с другим. Нам ничего не остается, кроме мести — столь же непоправимой и необратимой. Именно поэтому самый фантастический и нелепый из аргументов сторонников смертной казни — это апелляция к наличию смертной казни в традиционных обществах.

Учения естественных религий известны нам как магические учения. Магия — наука естественных религий, по всем основным положениям совпадающая с известной нам позитивной, секулярной, атеистической наукой, но только распространяющая принцип причинности на гораздо большую сферу. Если для человека внутри позитивной науки слова «случай» и «совпадение» играют довольно значительную роль в объяснении мироздания, то внутри магического мировидения разговоры о случае и совпадении бессмысленны. В мире не просто гораздо больше связей между «отдельными» вещами, чем мы обычно предполагаем, — в мире все связано со всем. Все, что происходит, — не случайно, все имеет свою причину в предшествующих явлениях, и одновременно все явления всегда оказываются результатом намеренного (иногда неосторожного, совершенного по недостаточному знанию и т. д., но все равно намеренного) волеизъявления . То есть происходящее в мире есть результат совокупности действий (в том числе — мысленных действий) волящих существ. Следовательно, за происходящее всегда кто-то ответственен.

Причем ответственность эта — вовсе не «морального» свойства. Ответственность за нанесение ущерба мирозданию, за нарушение космического порядка ложится на преступника как «нечистота», «скверна», как болезнь, причем болезнь эта — заразная. Словно из трещины поврежденного космоса на повредившего его наползает нечто, и это нечто имеет свойство распространяться на окружающее нарушителя человеческое сообщество и на все, этому сообществу принадлежащее. Миазма — так называли это нечто древние греки, представлявшие его в виде живого существа, — поражает прежде всего родичей преступника, а затем — город1 . Внешним образом миазма — кровоточащая и гноящаяся рана мироздания — проявляется в болезнях, поветриях, моровых язвах, в недородах, в бесплодии земли, женщин и скота или в рождении ими уродов или инородных существ, в засухах, землетрясениях, извержениях вулканов, бурях, губящих корабли на море, и водах, наступающих на прибрежные поселения, в раздорах и войнах. Нарушенный порядок мироздания необходимо восстановить, закрыть трещину, выпускающую миазму. Но эта трещина теснейшим образом связана с преступником. Соответственно, для того чтобы не подвергать опасности семью и город, преступника прежде всего следовало удалить. Он отправлялся в место, где его могли очистить . Места, где производились очищения (храмы, рощи, источники, посвященные богам, где очищение производили сами боги, или некоторые города, где очищение мог производить глава города; в любом случае это по преимуществу должно было быть не место совершения преступления, так как оно — «больное», наиболее пострадавшее от преступления, «слабое место» мироздания, но — кроме того — и «возмущенное» место, где пораженные миазмой граждане могли неадекватно отреагировать на преступника), — так вот, места, где производились очищения, и лица, очищение совершающие, обладали разной мощью. Поэтому порой преступнику отказывали в очищении, отсылая его дальше, — чтобы не пострадали те, кто взялся одолеть миазму и не справился с задачей. (Так, Ореста2 , например, после совершенного матереубийства не смог очистить даже Аполлон в Дельфах; герой нашел очищение только в Афинах.) В случае, если не находилось способного очистить от преступления, преступник, очевидно, должен был умереть — только так закрывалась щель, пропускающая миазму. Поэтому смертная казнь в культурах, возникших на основе естественных религий, была не возмездием, не местью общества, не способом избавиться от новых возможных преступлений, но последним средством прекратить в мироздании продолжающееся разрушительное действие уже совершенного преступления 3  .

Самым страшным преступлением было убийство: человека, родственника, бога (животного, являющегося одним из воплощений божества4 ). Соответственно понятно, что вообще разумели под преступлением — ущерб жизни, ущерб ткани мироздания, превращение живого в мертвое без восходящей пользы, то есть — не для поддержания и укрепления жизни более совершенного существа (более совершенным существом, чем человек, были и род, и народ, поэтому человеческое жертвоприношение было в порядке вещей). Очистительный обряд для убийцы у греков состоял в следующем: руки убийцы обливали кровью животного (поросенка) и затем обтирали, освобождая от кровяного греха; потом совершали жертвы и молитвы оскорбленному божеству5 . Поросенок связан с рождением, размножением, воспроизводящей силой, с даже, так сказать, неумеренным разрастанием жизни, жизненной ткани, плоти6 . Очевидно, именно поэтому его кровь использовалась для того, чтобы смыть ею последствия разрушения, ущерба жизни.

Мы видим, что преступник здесь — не монада, противостоящая другой монаде, но часть универсума, своими неправыми действиями породившая болезнь универсума. Эту часть единого организма вселенной пытаются излечить — очищением и только в случае ее неизлечимости прибегают к крайнему средству, к хирургической операции, к удалению пораженной части организма с тем, чтобы организм продолжал свое существование — хотя и уже в нецелостном состоянии. Так, человек может решиться вырезать больную почку, но уж наверняка прежде предпримет все средства к ее излечению. Убийством преступника, с такой точки зрения, можно очистить организм только тогда, когда этот член уже превратился в сплошной гнойник. Если же он еще частично здоров, то мы рискуем причинить организму больший ущерб: мы не просто лишим его члена, который еще мог бы функционировать, но в результате неоправданной операции начнет гноиться новая рана, новая миазма поползет на нас из разверзшейся щели.

Но и еще иное понимает человек магической культуры: событие преступления не существует отдельно от всех остальных событий в мироздании, и оно зачастую имеет среди своих причин гораздо более существенные, чем намерение или, наоборот, неосторожность преступника. Человеческая жизнь в этой культуре читается как единый текст, и преступление есть существенная часть жизненного текста не только преступника, но и жертвы. Пострадавший от преступления часто сам навлекает его на себя, или кто-либо из родоначальников навлекает его на род, который не рассматривается в магических культурах как совокупность индивидов, но осознается как единый организм, единое древо . У нас это представление сохранилось в понятии «родословное древо», но воспринимается нами как метафора, в то время как оно вовсе не метафорично. Просто это видение человека не в трех, а в четырех измерениях, включающих и время. То есть — видение человека «во временной развертке», представляющей собой «змею», складывающуюся из непрерывной последовательности наших трехмерных образов7 . В какой-то момент эта «змея» выходит из утробы другой, материнской «змеи», или, лучше, — ветвь выходит из древесного состава иной, старшей ветви. Никакой отдельности, к которой мы привыкли при восприятии человека трехмерным, здесь не обнаруживается. Кровеносная система рода едина, и порча, повреждение одной из ветвей задевает их все. Вот причина «наказания» детей за грехи отцов. Дети оказываются поврежденными совершенными злодеяниями так же, как они порой оказываются поврежденными уже при рождении наследственными болезнями. Поэтому для человека магической культуры совершенно дико звучало бы распространенное ныне выражение наших дикторов и журналистов: «пострадали абсолютно невинные люди», тогда как на самом деле имеется в виду только — непричастные к данному конкретному конфликту, оказавшиеся вовлеченными в него — на наш слепой взгляд — лишь случайно8. Однако можно в таких случаях рассудить и иначе: лишь случайно все остальные пока еще не оказались в него вовлечены9. Если народ, страна, государство представляют собой единый организм, то все, происходящее в ней: ее войны, ее несправедливость и жестокость к своим собственным членам — ложится виной на каждую клеточку этого организма10; если взбесившиеся руки начинают ломать и рвать одна другую, боль растекается по всему телу. Миазма наползает на всех, и лишь приняв на себя ответственность, можно надеяться ее одолеть. Заявлять в такой ситуации, что мы тут ни при чем, так же странно, как если бы один из сиамских близнецов утверждал, что он не имеет никакого отношения к наркотикам, которые употребляет его брат. Гораздо последовательнее в такой ситуации казнить членов своего организма (именно и только своего, как это и делается в данном случае в исламе, — чужому можно эти наркотики продавать). Это по крайней мере логично, хотя и не безопасно, особенно в случае сиамских близнецов.

С трансформацией ситуации, существующей в магических культурах, мы сталкиваемся на страницах Ветхого Завета. Здесь мы видим, как Бог, среди народов, пытающихся сохранять равновесное и целостное состояние мироздания самостоятельно, в союзе с духами стихий и падшими духами11, почти забывших о существовании Творца вселенной, — так вот, Бог среди этих народов избирает себе «свой народ», посредством которого должно совершиться воссоединение человека с Творцом, посредством которого Создатель вновь должен войти в свое истощенное создание, исцелив его от всех прежних язв, преизобильно напитав его и избавив от участи одновременно тришкина кафтана и шагреневой кожи. Господь заключает брак с народом израильским. Израиль постоянно на страницах Библии уподобляется неверной жене, забывшей первую любовь свою, забывшей, из какого позора и грязи и мерзости извлек ее Жених, и блудящей со старыми любовниками всего человечества — языческими богами. Заметим, что субъектом договора здесь является не отдельный человек, а именно народ, в недрах которого должен родиться Господь. И чрезвычайно суровое законодательство Исхода, Левита и Второзакония направлено на очищение и воспитание народа уже не только как единого организма, но как единой личности, единого дерева, которое удобряют, но и подрезают и все сухие и неплодоносные и поврежденные ветви бросают в огонь. Если мы не будем иметь этого в виду, мы не поймем, почему, кроме убийства, смертная казнь полагается и за удар или оскорбление отца или матери, за ворожбу, за скотоложство, за прелюбодеяние, за блуд, за вкушение от мирной жертвы в состоянии нечистоты, за сотворение идолов. Все здесь перечисленные преступления — это преступления против рода (народа) или против Бога — то есть против Супруга или супруги в этом союзе, это посягновение на источники, долженствующие произвести достойный плод, которым единственным сможет спастись вся земля. Человек здесь имеет ценность (огромную!) лишь как достойный член рода. Если он рассчитывает жить сам по себе, по своим понятиям, по привычным установлениям, не согласуясь с новым законом, данным избранному народу, не выполняя своих функций, он уподобляется раковой клетке (то есть — как раз клетке, переставшей выполнять свои функции и настроенной лишь на то, чтобы питаться за счет организма и размножаться) и исторгается без сожаления. С другой стороны, человек может быть обременен грехом и преступлением, но если Бог знает о здоровой его сердцевине, то, наказывая, исцеляет, направляя даже уже совершённое зло ко благу. Такова, например, история Давида и Вирсавии; Давид должен был умереть и как прелюбодей, и как убийца, но Бог, попустив умереть первому чаду от этого — тогда еще прелюбодейного — союза, сына их Соломона включает в родословие Сына Своего Иисуса Христа. В то же время за создание золотого тельца казнено в один день около трех тысяч человек, причем Моисей говорит: «убивайте каждый брата своего, каждый друга своего, каждый ближнего своего» (Исх. 32: 27) — то есть, в сущности: отсекайте ближайшую к себе пораженную ветвь, чтобы очистить дерево.

Но и прочее человечество Бог бережет как единое тело, единый организм и выжигает только гнойники, в которых не осталось ничего, могущего быть исцеленным: города, в которых не осталось даже 10 праведников, выведя из Содома лишь Лотову семью.

«Мне отмщение и Аз воздам», — говорит Господь, видящий намерения человеческие, знающий еще не совершённые дела, постигающий вселенную во всех ее бесчисленных связях в один миг. Можем ли мы, с нашим несовершенным знанием и видением, узурпировать божественные функции без немедленного вреда — в том числе, и прежде всего, для самих себя?

Совсем иная ситуация наступает после пришествия Христова, ибо теперь крещением каждая ветвь отсекается от древа рода и прививается к единому древу Господню — к Церкви, коей ствол — Христос. Именно так очищается человек от всякого предшествующего греха, именно этой процедурой отменяется наказание детей за грехи отцов до третьего и четвертого колена. Личностью становится человек, а не род и не народ. Но одновременно личностью, единым организмом, в принципе могущим включить в себя все человечество, в котором отныне нет ни эллина, ни иудея, становится Церковь. Человек впервые обретает абсолютную личную ценность, поскольку не прорастает ветвью в роде — во времени, но оказывается причастным вечности, становится не «заменяемой» ветвью, но незаменимым членом вечного тела. В мире принесена и постоянно приносится (так во временном плане является нам вечность) Жертва, делающая ненужными все остальные жертвы, устраняющая всякий недостаток. И тут оказывается, что среди привитых ветвей есть отпадающие, стремящиеся к индивидуальному существованию и индивидуальному могуществу, посягающие на место Божие — на место Главы, — но не с тем, чтобы питать весь мир (что, кроме Бога, никому не возможно), а с тем, чтобы властвовать им, чтобы высасывать из него соки. Магия возвращается в мир, избавленный Христом от тотальной причинности. Магов и ведьм воспринимает средневековая Европа как главную угрозу своему существованию, как «пятую колонну», как царство сатаны, воздвигнувшееся среди Царства Христова. (Я не говорю здесь о применении смертной казни в европейских государствах, остававшихся, по сути, языческими, то есть — «народными»; но то, как ее применяла католическая Церковь, стремившаяся стать единым и единственным Государством12, — чрезвычайно показательно.) По сути — перед нами война, война двух миров, совпадающих в физическом плане, но полностью разделенных в плане метафизическом. В обряде посвящения в ведьмы посвящаемая отрицается крещения, в сущности — меняет подданство. Она буквально переходит на сторону противника («сатана» и значит «противник»). Она начинает принадлежать другому «организму». С ней соответственно и поступали «по законам военного времени», а вовсе не по гражданским законам13.

Аналогичная ситуация возникла в России (где смертная казнь была отменена), когда казнили декабристов. Симфония государства и Церкви14, в которой Царь являлся главой (в смысле — гарантом) Церкви, делала посягнувших на священную особу одновременно предателями и Церкви, и государства. Они объявили государству войну (как и все «политические»), и с ними тоже обошлись «по законам военного времени».

И в том и в другом случае основания для совершения казни пытались найти в Евангелии. Если западная Церковь могла опираться (и опиралась) на буквально понятое евангельское слово о соблазняющем тебя глазе, который лучше вырвать и кривым наследовать Царствие Божие, чем вовсе его лишиться (надо только не терять из виду, что речь здесь идет о зенице ока, которую берегут пуще всего в мире; размах казней явно указывал не на «отсечение членов», а на военные действия), то русский Царь мог опираться на так же буквально понятое евангельское слово о том, что соблазнившему единого из малых сих лучше было бы, если бы надели ему на шею мельничный жернов и ввергли бы его в море. Как известно (всем — из школьных учебников истории, написанных еще в советскую эпоху, — в этом поступке декабристов люди, воспитанные на убеждении, что нравственно все, что выгодно рабочему классу, и что несознательными массами нужно «управлять» — здесь точнее было бы: манипулировать, — не видели ничего плохого, а потому его и не скрывали), — так вот, как известно, декабристы выводили солдат против законного правительства под лозунгом: «Ура, Константин!», представляя им дело так, что они идут отстаивать права законного Царя против узурпатора. На площади умирали обманутые и соблазненные солдаты. Но я все же не уверена, что эти евангельские слова следует воспринимать как призыв облегчить участь виновного, утопив его в море с мельничным жерновом на шее.

Осмелюсь предположить, что именно отношение к подсудимым, и в том и в другом случае, как к внешним15 и было роковой ошибкой указанных государственных и церковных организмов, ошибкой, низводившей их до состояния организмов языческих. Ведь до конца времен никому не дано судить, кто есть «внешний», а кто «внутренний», кто «пшеница», а кто «плевелы» из известной евангельской притчи: «Царство Небесное подобно человеку, посеявшему доброе семя на поле своем; когда же люди спали, пришел враг его и посеял между пшеницею плевелы и ушел; когда взошла зелень и показался плод, тогда явились и плевелы. Придя же, рабы домовладыки сказали ему: господин! не доброе ли семя сеял ты на поле твоем? откуда же на нем плевелы? Он же сказал им: враг человек сделал это. А рабы сказали ему: хочешь ли, мы пойдем, выберем их? Но он сказал: нет, — чтобы, выбирая плевелы, вы не выдергали вместе с ними пшеницы, оставьте расти вместе то и другое до жатвы; и во время жатвы я скажу жнецам: соберите прежде плевелы и свяжите их в снопы, чтобы сжечь их, а пшеницу уберите в житницу мою» (Мф. 13: 24 — 30). Христианскому обществу нужно и можно лишь пестовать и взращивать все посеянное, потому что, любовью окружающих, Господь силен и плевел превратить в пшеницу. И уж во всяком случае, христианскому обществу непозволительно переставать верить в исправление и излечение человека раньше, чем в него перестанет верить Господь. Нельзя христианам превращать войну метафизическую в войну физическую. Нельзя разделять единое тело человечества на враждующие тела.

Кроме всего прочего, это оказалось и крайне неэффективным. Снизошедши с высот милости в паутину закона языческого, в паутину причинности, они вызвали своими действиями неизбежные следствия. Сработал «закон крови на земле», так сформулированный Достоевским: «„Только то и крепко, где (подо что) кровь протечет”. Только забыли негодяи, что крепко-то оказывается не у тех, которые кровь прольют, а у тех, чью кровь прольют. Вот он — закон крови на земле»16. «Негодяями» Достоевский называет здесь террористов XIX века, народовольцев, развернувших с 1878 года подлинную охоту на Царя-освободителя и на высших чинов государственного управления. Если бы Российскому государству хватило мужества и — главное — веры не отвечать на кровопролитие кровопролитием, возможно, «крепко» оказалось бы у него. Но случилось то, что случилось. Результат костров инквизиции — секулярная Европа, результат казни декабристов и народовольцев — революция 1917 года. Целое, разделившееся в себе, отвечающее на вызов своей части так, словно оно ведет войну с внешним врагом, не устаивает17. Это не мораль (хоть и евангельская истина18), а просто свидетельство истории. Можно, конечно, сказать (и говорят), что царизм погиб не потому, что казнил, а потому, что мало казнил. На это можно ответить, что большевики казнили гораздо больше, а продержались гораздо меньше.

Смертная казнь может быть целительным орудием только в руках целого, ощущающего себя единым организмом и решающегося расстаться со своим членом лишь в том случае, в каком со своим членом решает расстаться организм: то есть после того, как использованы все средства для его исцеления. Но и тогда — со слезами, болью и жалостью, с острым сознанием своей отныне нецельности, ущербности, инвалидности. Для общества, которому можно позволить казнить, дни казни были бы днями всеобщего траура19. Если же части организма начинают «отрицать» друг друга — перед нами разлагающийся труп.

В «правовом» обществе, чей идеал состоит в том, чтобы «всем вновь так соединиться, чтобы каждому, не переставая любить себя больше всех, в то же время не мешать никому другому»20, в обществе, воображающем себя не единым организмом, а конгломератом автономных частиц, а тем более в нашем нынешнем обществе, где идет война всех против всех, смертная казнь может быть лишь средством борьбы всех со всеми. «Законопослушные», голосующие за смертную казнь, хотят истребить «незаконопослушных» руками государства. При этом присутствует иллюзия, что «незаконопослушные» — это другие. Их и называют сейчас не людьми, а «отморозками». Но вот, например, в замечательной невыдуманной повести Марины Кулаковой «Живая»21, где автор рассказывает о том, как ее убивали, и где ужас живет в каждой строке, абсолютный, леденящий ужас охватывает и повествовательницу, и читателя в тот момент, когда выясняется, что человек, напавший на нее в темноте и изрезавший ножом все ее тело, сопротивлявшееся и уклонявшееся от смертельных ударов, тот, кто показался ей не человеком, а «бездонной, запредельной пустотой», уродливым чудовищем, он — на самом деле — сын интеллигентных родителей, музыкантов, каких так много было среди ее знакомых, что с ним были знакомы ее друзья, находившие его милым и обаятельным. «„Он музыкант…” — „Музыкант?” Больше я ничего не говорила. Не повторяла сказанных слов. Не задавала вопросов. Я не могла ни расхохотаться, ни удивиться, ни разрыдаться. Аут». Тот, кто воспринимался как пришелец из бездонной пустоты, из запредельной бездны, словом — из другого мира, из-за стены, чужой, отморозок, оказывается своим . И от «другого» мира нас не отделяет никакая стена.

Мы готовы голосовать за смертную казнь, потому что наши дети становятся жертвами нападений. Но убийцами тоже становятся наши дети . Кстати, Православие говорит, что на мытарстве убийства «истязуются (то есть, по сути, приравниваются к убийству. — Т. К. ) не только разбойничество и убийство, но и всякое ударение, заушение и толкание»22, всякое пожелание смерти ближнему. Мы все причастны этому греху: вспомните, какие чувства вы испытываете к соседу в момент, когда он утром громко хлопает входной железной дверью. Бездна не за стеной — она внутри нас. Поэтому «хорошей» половине человечества никак не удается перестрелять «плохую», хотя за последний век был сделан ряд серьезных попыток.

И последнее. С того, кто убьет Каина, взыщется всемеро… Так что отвечать придется не только за кровь казненного праведника. Готовы ли требующие отменить мораторий на смертную казнь повторить слова требовавших распять Христа: «Кровь Его на нас и на детях наших»?

Я не готова.

1См.: Лурье С. Я. История Древней Греции. Ч. 1. Л., 1940, стр. 89.

2См. трилогию «отца трагедии» Эсхила (ок. 525 — 456 гг. до н. э.; Афины) «Орестея» (458 г. до н. э.): «Агамемнон», «Хоэфоры» («Жертвы у гроба»), «Эвмениды».

3Кровная месть, которую так часто называют прообразом и началом института смертной казни, есть результат сильной деградации подобного мировидения, когда в качестве единого организма начинает восприниматься уже не мироздание, но семья или род. И соответственно между семьями-индивидами начинает действовать закон «око за око», члена рода за члена рода (это жертва для умиротворения убитого, который не даст роду покоя, пока ее не получит; в таком атомарном, разбитом на семьи мире убитый сам становится для своей семьи миазмой, иные средства исцеления которой утрачены). Но это закон справедливости между двумя разными индивидами, то есть — закон отношения к внешним, закон войны. Он не имеет никакого отношения к институту смертной казни, которая применяется к собственным гражданам, к членам одного рода — то есть к частям единого организма.

4Таких преступников в Египте казнили непременно, никакое очищение не представлялось возможным.

5См.: Латышев В. В. Очерк греческих древностей. Ч. 2. СПб., 1899, стр. 78.

6См. об этом: Геродот. История в девяти книгах. М., 1993, стр. 95 — 96.

7 Истинной реальности четырехмерных образов действительности, человека, рода и иллюзорности образов трехмерных посвящена глава четвертая работы о. Павла Флоренского «Анализ пространственности <и времени> в художественно-изобразительных произведениях». Например, он пишет: «Так именно дробится на ломтики, нарезанные перпендикулярно ко времени, всякий конкретный образ действительности в сознании большинства, причем не дают себе труда даже собрать в сознании все такие ломтики или хотя бы многие, а выхватывают наудачу или по произволу тот или другой разрез. И представление о действительности оказывается соответствующим подлинному образу ее ничуть не более, чем если бы подменили образ дуба видом его распила, или человеческое тело — распилом замороженного трупа. Тут было бы совершенно неуместным слово „неточный”, ибо воззрительно — просто нет никакого прямого перехода от вида сечения предмета к виду целого предмета. То же самое следует повторить и о сечении во времени» (Флоренский Павел, свящ. Собрание сочинений. Статьи и исследования по истории и философии искусства и археологии. М., 2000, стр. 196. Серия «Философское наследие», т. 131).

8 Буддисты утверждают, что любая встреча неслучайнаво всей перспективе двух пересекшихся существований: если двое попили из одного ручья, то значит, они связаны в предыдущих и последующих жизнях. Вообразим, насколько в такой системе мышления связаны убийца с жертвой и насколько все, что произойдет в результате совершённого убийства с убийцей, небезразлично для участи убитого. Если мы не знаем характера этих взаимодействий и не можем проследить их последствий — для жертвы, за которую мы собираемся мстить, может, лучше воздержаться?

9 Именно так реагирует Христос на рассказ об убитых Пилатом галилеянах (кстати, принятое в синодальном переводе Евангелия написание Галилеян, как и прочих народов, племен, колен, с прописной буквы также указывает на то, что перед нами именование единой личности народной): «В это время пришли некоторые и рассказали Ему о Галилеянах, которых кровь Пилат смешал с жертвами их. Иисус сказал им на это: думаете ли вы, что эти Галилеяне были грешнее всех Галилеян, что так пострадали (здесь, кстати, Христос говорит об обычности того представления, что причиной преступления является греховность жертвы. — Т. К. )? Нет, говорю вам, но, если не покаетесь, все так же погибнете. Или думаете ли, что те восемнадцать человек, на которых упала башня Силоамская и побила их, виновнее были всех, живущих в Иерусалиме? Нет, говорю вам, но, если не покаетесь, все так же погибнете» (Лк. 13: 1 — 5).

10 И Христос удостоверяет действие этого закона вне крещения, говоря о крови пророков, что она «взыщется от рода сего» (Лк. 11: 51).

11 Способом такого сохранения была жертва, в том числе — человеческая жертва, поскольку в автономной вселенной действует закон сохранения энергии и вещества: чтобы где-то прибыло, надо, чтобы где-то убыло. Человеческая жертва — «энергетически» самая мощная, потому что это жертва тем, кто по замыслу должен быть хозяином и работником, хранителем мироздания, главой его. Если «солнце и светила» не «движет Любовь», то их должна двигать какая-то внутренняя, внутрисистемная энергия. Брамины уверены, что только ежедневная жертва дает силу Солнцу восходить. Весь опыт предшествующих обществ свидетельствует — мир автономный, отвернувшийся от Бога не может существовать без человеческих жертвоприношений. Обществу, называющему себя «постхристианским», следовало бы иметь это в виду.

12 Или, исторически точнее: как ее применяло Государство в союзе с Церковью.

13 Зная о множестве оговорок, которые тут надо было бы сделать, я намеренно их опускаю и генерализирую ситуацию — за невозможностью говорить об этом подробно в небольшой статье.

14 Идеально мыслимая и во время существования Священного Синода.

15 А к внутренним, к своим, в христианстве смертная казнь по определению неприменима, как к членам вечного организма. Она и не нужна, поскольку реальное отпадение от вечного организма приводит к смерти отпавшего без всякой казни: такова история Анании и жены его Сапфиры (Деян. 5: 1—11), утаивших цену имения от «множества уверовавших», у которых «было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не назвал своим, но все у них было общее» (Деян. 4: 32). Попытка утаить что-либо только для себя в этом случае и означает создание перегородки между едиными сердцем и душою и отпадающей частью. Но если член отделяется от сердца и дыхания, то он и умирает.

16 Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30-ти томах, т. 27. Л., 1984, стр. 46.

17И еще: из истории Каина и Ламеха (Быт. 4) следует, что за убийство убийцы отмщается всемеро и в семьдесят раз всемеро. Сторонникам смертной казни не мешало бы это осмыслить.

18 «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит» (Мф. 12: 25).

19 И, конечно, смертная казнь должна быть непременно публичной. Мы должны видеть, что мы совершаем. И преступник должен иметь последнюю возможность посмотреть

нам в глаза. Мы должны проститься. Тело не может отсутствовать, когда на нем производится операция.

Смертная казнь ночью, в кабинете — это простая «зачистка», военное действие против внешнего, а не акт, совершаемый по отношению к своему гражданину.

20 Достоевский Ф. М. Указ. изд. Т. 25. 1983, стр. 117.

21 «Знамя», 2004, № 11.

22 См.: Епископ Игнатий (Брянчанинов). Слово о смерти. М., 1991, стр. 152 — 157.

PS

“Вы не демократ!” — “Я республиканец…”

ак редактор (да и как читатель тоже) я рад, что мы имеем возможность

напечатать/прочитать статьи Елены Ознобкиной и Татьяны Касаткиной, отличающиеся от многих публикаций на эту тему интеллектуальной честностью, умением слышать разные точки зрения и интеллектуальным мужеством додумывать свои мысли до конца. (К слову сказать, Татьяна Касаткина, может быть, вопреки своим первоначальным намерениям, написала статью не против смертной казни, а против современного общества, не ощущающего себя единым организмом и в котором смертная казнь не может быть “целительна”.)

Да, все уже сказано — и за, и против, — и новых слов не предвидится. Остается только сшибка ценностей и интересов (в том числе интересов корпоративных — например, “корпорации” уголовной).

Констатируя невозможность в этом вопросе последних и непререкаемых доводов, наши авторы делают личный выбор (против) в рамках своих “картин мира”; именно своих “картин” — последние, окончательные аргументы потому и невозможны, что отсутствует общая картина мира.

Тем не менее выбор возможен, и граждане Российской Федерации его делают (предположу, что не под воздействием тех или иных статей):

“Москва, 6 июля — РИА „Новости”. Большинство россиян выступает за смертную казнь, однако ее сторонников становится меньше. Об этом свидетельствуют результаты опроса, проведенного аналитическим центром Юрия Левады. По его данным, за последние три года число людей, которые считают необходимым существование смертной казни, снизилось с 79 до 65 %. Одновременно с этим с 17 до 25 % увеличилось число противников смертной казни. <…> Опрос проводился 17 — 20 июня 2005 года, в нем приняли участие 1600 россиян в 128 населенных пунктах 46 регионов России, статистическая погрешность не превышает 3 %” (сайт информационного агентства РИА “Новости”).

Что стоит за этими цифрами? Две ли только точки зрения? Нет.

Приведу цитаты — за смертную казнь (уже использованные некогда в моей “Периодике”).

“<…> смертная казнь — это результат добровольного и абсолютно сознательного выбора человека, решившегося на совершение тяжкого преступления <…>” (Николай Пономарев, “Независимая газета”, 2002, № 11, 25 января).

“Покаяние [убийцы] заключается не в том, чтобы признать убийство ни с чем не сравнимым грехом. А в том, чтобы человек осознал свою вину, понял, что он должен понести за него наказание и нет ему никакого оправдания” (Юрий Антонян, “ИНDEKC/Досье на цензуру”, 2001, № 14).

“Людям вроде наркоторговцев и серийных убийц-маньяков надо дать возможность, чтобы они быстрее прекратили свой греховный путь на земле, чтобы они убили как можно меньше людей, чтобы они своим зельем поставили в наркотическую зависимость как можно меньше людей. Это помощь им, их душе. Ведь если этих преступников убить сегодня — это значит, что они завтра не совершат то, что они совершили бы, если их оставить в живых. Поэтому я считаю смертную казнь актом высокого гуманизма” (иеромонах Евстафий (Жаков), “Спецназ России”, 2003, № 4, апрель).

“А тот, кто против смертной казни, пусть поставит себе в паспорт специальную отметку: своего убийцу заранее прощаю, помилуйте его, не казните! А я не хочу, чтобы моего убийцу миловали…” (Михаил Веллер, “Литературная газета”, 2005, № 28).

И любое из этих высказываний — внутри своей собственной парадигмы — в каком-то смысле неопровержимо. Как, впрочем, и прямо противоположные — внутри своих парадигм.

Абсолютная ценность человеческой жизни? И тут все не очевидно. “1. <…> Декларируя: „Право человека на жизнь священно” применительно к убийце, он [закон] имеет в виду в конкретном случае не жизнь жертвы или любого человека, но именно убийцы. Имеется в виду, что государство — а через него народ, общество — не имеет права посягать на жизнь убийцы. Тогда следует сформулировать прямо: „Право убийцы на жизнь священно”. 2. Тем самым юридически право на жизнь невинной жертвы и ее убийцы приравниваются. Разница в том, что жертва своим правом воспользоваться не сумела, но защитить право убийцы заботится закон. Государство не сумело сохранить жизнь жертве, но уж жизнь убийце сохранит всеми средствами, имеющимися в его распоряжении. 3. Тем самым фактически закон отказывается приравнивать жизнь жертвы к жизни убийцы. Одна отнята — вторая охраняется. Из пары „жертва — убийца” в конкретном случае государство охраняет жизнь убийцы. <…> 4. Жертва не гарантирована от убийства. Убийца гарантирован. <…> 6. То есть каждый человек имеет право на убийство без риска быть за это убитым самому. <…>” (Михаил Веллер, “Огонек”, 2002, № 6, февраль).

А из признания абсолютной ценности человеческой жизни могут быть выведены прямо противоположные тезисы: и невозможность смертной казни, и ее неизбежность/необходимость.

“Я признаю смертную казнь как необходимость защиты права человека на жизнь” (Александр Бабенышев, “Новая газета”, 2002, № 45, 27 июня).

“И получается, что, когда жизнь уничтожают, нам нечем более подтвердить ее ценность, кроме как лишив жизни убийцу. Дело здесь вовсе не в устрашении и не в силе наказания. Дело в утверждении ценности жизни. Ничего хорошего в казнях нет, особенно тайных. <…> Смертная казнь в этом смысле сродни демократии — тоже ничего хорошего, но все остальное просто ужасно” (Михаил Райнов, “Московские новости”, 2002, № 36).

Судебные ошибки? “При соблюдении определенных условий сам факт судебной ошибки уже не имеет большого значения. Так, если, допустим, на смерть осуждают только людей, вторично совершивших убийство с отягчающими обстоятельствами, то эффект судебной ошибки почти нивелируется. И это довольно справедливо: человек выбрал загодя, до момента инкриминируемого преступления, путь, несущий в себе риск стать жертвой роковой судебной ошибки, — это его выбор, а значит, его ответственность. Этот момент, кстати, довольно хорошо прочувствован в нашем житейском сознании — все мы знаем, что определенная жизненная стезя почти неминуемо приводит к печальному концу. Так или иначе, но приводит” (Лев Усыскин, “ПОЛИТ.РУ”, 2005, 14 мая). Он же: “<…> Однако имеется еще один довод противников смертной казни, — довод, лежащий совсем в иной плоскости, вовсе не касающейся личности преступника как такового. Формулируется он так: государство не может заставлять (или даже просто поощрять) человека убивать другого человека. То есть с преступником все понятно, его не жаль — а вот тот, кто станет этого преступника убивать, совершит аморальный поступок, и государство не должно этому способствовать. Понятно, что подобные моральные установки далеко не общеприняты — но даже не это главное. Просто, если принять их обязательными для государства, станет проблематичным, например, выполнение такой его функции, как защита от внешнего врага. В сущности, здесь происходит то же самое: убийство человека ради защиты общества. Разницы никакой, если не считать эфемерный факт того, что на войне убиваемый иногда имеет возможность защитить себя: очень даже часто отнюдь не имеет!”

Может показаться, что автор цитируемых строк, Лев Усыскин, — убежденный сторонник исключительной меры наказания — так нет.

Религиозная составляющая? “<…> Господь Иисус Христос не протестовал против казни для Себя и окружающих даже тогда, когда был осужден на смерть и претерпевал крестные страдания. Попытки некоторых религиозных, а особенно общественных деятелей обосновать отмену смертной казни богословскими аргументами не находят под собой твердой почвы” (митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл, “Время MN”, 2002, 15 февраля).

Не каждый человек убивает, но люди убивали, убивают и будут убивать всегда — до скончания времен, потому что они люди (выражение “нелюдь” приемлемо для меня только в фантастических фильмах об инопланетянах). Нет предела злу, которое люди могут сотворить с другими людьми. Для того чтобы было иначе, нужны какие-то “другие люди”, то есть, если додумать эту мысль до конца, иные существа, уже не homo sapiens ’ы, да и мир — иной.

“<…> нужно признать, что казнь есть нечто большее, чем наказание. Это нечто неизбежное в этом мире, который, как выяснилось, даже Бога встречает гвоздями. Невозможно в полной мере отменить смертную казнь, не отменив сам этот мир” (Андрей Новиков, “Новое время”, 2002, 26 мая).

Отменим? (Пуркуа бы и па? — технические средства для отмены мiра уже существуют.) Но пока не отменили, приходится жить — здесь и сейчас, — и почему-то хочется жить если уж в этом земном мире, которого каждый из нас, признаемся, не выбирал, то хотя бы — не в земном аду.

Эффективная полиция.

Смертная казнь.

Гражданское оружие.

Ну, допустим, допустим, государство говорит гражданам: у нас эффективно работает полиция (это доказывается тем-то и тем-то…), поэтому нет необходимости в смертной казни и гражданском оружии...

Или говорит: да, наша полиция неэффективна, гражданское оружие по внутриполитическим причинам мы позволить не можем, но для отъявленных злодеев у нас будет смертная казнь…

Или: полиция, да, неэффективна, смертную казнь (по внешнеполитическим причинам) мы отменим, но вот вам, граждане, гражданское оружие, защищайтесь…

Три варианта.

Но ведь у нас-то сейчас — четвертый.

Ничего нет.

Ни первого. Ни второго. Ни третьего.

(“Ну хоть одно из трех…” — “Фигушки. Переживете”. — “Ох, не переживем…”)

А лучше бы все сразу. Хорошего много не бывает.

В русском жанре-29

Боровиков Сергей Григорьевич — критик, эссеист. Родился в 1947 году. Окончил филологический факультет Саратовского университета. С 1985 по 2000 год — главный редактор журнала “Волга”. Автор книг “Алексей Толстой” (1986), “Замерзшие слова” (1991), “В русском жанре” (1999, 2003). Настоящая публикация — продолжение долговременного цикла.

Родившиеся в иные десятилетия объединены этим десятилетием. Но не мы, кто родился в 40-е годы ХХ века.

Нас три поколения в одном десятилетии.

До войны.

В войну.

После войны.

Больше всего, конечно, нас, послевоенных.

Внутри “сорокадесятников” незримое соперничество не просто возрастное, но по тому, до, во время или после войны ты родился.

Следующие за нами так остро не воспринимают невозможно огромный, долгий предлог “до” в приложении к войне. Сейчас просто не понимают, мы же росли под это бесконечное “до”. Любое воспоминание, история, случай непременно прежде всего апробировалось им — до или после войны.

“Стол был по-русски щедро завален едой, и все так вкусно, что я давно не едал ни такого поросенка, ни огурчиков, ни рыбца, ни холодца. Пили „Курвуазье” и „Мартель”, и после первой чарки…” (дневник писателя В. Чивилихина, побывавшего в гостях у М. Шолохова, — “Наш современник”, 2002, № 6).

Розги “назначали только младенцам до пятнадцати лет, „дабы заранее от всего отучить”” (Н. Евреинов, “История телесных наказаний в России”).

“О воззваниях на стенах”. “„Граждане! Все к спорту!” Совершенно невероятно, а истинная правда. Почему к спорту? Откуда залетел в эти анафемские черепа еще и спорт?” (Бунин, “Окаянные дни”, 20 апреля 1918 года).

В письме к сестре Чехов описывает поездку в Севастополь, в Георгиевский монастырь: “И около келий глухо рыдала какая-то женщина, пришедшая на свидание, и говорила монаху умоляющим голосом: „Если ты меня любишь, то уйди””. Бунин, вероятно, написал бы вокруг этого рассказ.

Слушая 1 ноября 2004 по радио “Архиерея” в исполнении Олега Табакова (хорошо, но излишне педалировал старомодность интонации), впервые так остро почувствовал: все, написанное Чеховым, пропитано, перенасыщено, а то и порождено непреходящим чувством одиночества .

У Толстого везде друзья, жены, мужья, родственники, у Достоевского словно все персонажи слиплись, настолько вдруг и опять вдруг, вдруг-вдруг и мгновенно становятся зависимы друг от друга, нуждаются друг в друге, в страсти, любви или ненависти, у Гончарова хотя бы воспоминание о Доме, у Островского на сцене всегда целое общество купеческое или дворянское, повязанное укладом жизни…

Чехов же одинок абсолютно.

Странно, логически следует признать одиноким и Гоголя, но нет. Может быть, потому, что все он видит с фантастической высоты, и нет места тоскующей личности. Ведь авторские отступления “Мертвых душ” или “Выбранные места” отданы “ученому соседу”, но не Николаю Васильевичу Яновскому.

Чехов тбот еще экзистенциалист и безбожник. Он хорошо и по-разному писал церковь и церковников. Сильных, как архиерей, или слабых, как попик-пьяница, однако сам Бог не посещал чеховские страницы.

Чехов столько написал не только о гнусности брака, но даже и свадьбы, в которой самое юмористическое лицо — жених, что запугал сам себя, превращаясь в Подколесина.

“Чехов за столом, когда заговорили о винах, посоветовал только не пить русских вин, потому что от них стареют” (“Литературное наследство”, т. 87).

Чехов был тусовочным человеком. Если бы не болезнь…

Едва ли не более женитьбы он страшился отравления рыбой.

“Тошнит меня нестерпимо, точно я рыбой отравился” (“Без места”);

“Неприятно было вспоминать про рыбу, которую ел за обедом” (“Архиерей”);

“За сорок копеек ему дали какой-то холодной рыбы с морковью. Он съел и тотчас же почувствовал, как эта рыба тяжелым комом заходила в его животе; начались отрыжка, изжога, боль…” (“Беда”);

“Дедушке дают покушать рыбы, и если он не отравляется и остается жив, то ее ест вся семья” (записная книжка).

“Нигде время так не бежит, как в России; в тюрьме, говорят, оно бежит еще скорей” (Тургенев, “Отцы и дети”).

“А что же касается времени — отчего я от него зависеть буду? Пускай же лучше оно зависит от меня” (Тургенев, “Отцы и дети”).

Пржевальский: “…здешний китаец — это жид плюс московский мазурик, и оба в квадрате” (“Родина”, 2002, № 6).

С саратовским поэтом Т. связано немало историй. Дополню — с пьяным Т.

Расскажу одну из них, которой был участником.

Мы возвращались с ним с партийного собрания. Самый что ни на есть промозглый ноябрь, сумерки. Бодрый, подпрыгивающий Т. предложил: давай в “Москву” зайдем. На мои сомнения, что там надо раздеваться, делать заказ, долго ждать… он заявил: “Не бойся, ты со взрослым дядей”. Лет ему тогда было около шестидесяти, а мне чуть за тридцать.

Мы поднялись в высокий, с хорами зал ресторана “Москва”. Поэт в новой необмятой фетровой шляпе, по-американски на затылке, в ратиновом пальто решительно присел у столика и велел официанту соорудить закусочку к поллитре. Вскоре мы принялись за дело. После добавки уж не помню скольких граммов я обнаружил, что мой собутыльник напился вдребезги. Бросить я его не мог. Расплатившись, кое-как стал спускать его по старинной чугунной лестнице. На улице он чуть взбодрился, и я перевел его через улицу и прислонил к забору, огородившему стройку здания облисполкома.

Стемнело. Он начал сползать. Ловить машину издали было немыслимо, к тому же могла появиться милиция. Тогда я завел старшего друга за забор и прислонил с обратной стороны. Направившись к проезжей части, я услышал звук падения тела. Поэт лег навзничь в лужу, около лысой головы его в луже покачивалась новенькая шляпа, в которую падали крупные мокрые снежинки.

Итак, я начал ловить машину. Одна за другой они останавливались, согласные на маршрут, но едва лишь я добавлял о “товарище”, указывая на забор, из-под которого в свете зажегшихся фонарей отчетливо рисовались Исаины ноги в начищенных ботинках, как, мотая отрицательно головою, водители уносились прочь.

Что делать?

После какого-то времени и многих безуспешных попыток, от отчаяния я придумал ход, оказавшийся спасительным. Когда за рулем 21-й “Волги” обнаружилось “лицо явно еврейской национальности”, я спросил: “Извините, вы еврей?” Что мог подумать при таком вопросе тот водитель? Слава Богу, я не дал ему времени на раздумья, а быстро изложил проблему, показывая при этом на ноги из-под забора: гордость саратовской культуры, знаменитый поэт, ветеран не рассчитал силы, надо доставить домой. И — водитель согласился! За пятерку.

Вдвоем мы поместили Т., с которого текло, на заднее сиденье.

Ехать было недалеко. И вот уже я подымаю поэта на невысокий второй этаж. Дверь открыла жена его Евгения Генриховна, или Геня, замечательная женщина, про которую он отзывался: “Геня — мой крест!” Под этим имелось в виду ее равнодушие к поэзии.

Ну, охи-ахи, раздевание тела, и вот, когда операция была завершена, тело ожило и сравнительно трезвым голосом потребовало от меня немедленно удалиться. Называя меня на “вы” и по отчеству, спасенный мною от трезвяка Т. произнес какую-то высокопарную, чуть ли не светскую фразу вроде того, что в пределах своего дома он обойдется без посторонней помощи.

“Теперь о тов. Микояне. Он, видите ли, возражает против повышения сельхозналога на крестьян. Кто он, наш Анастас Микоян? Что ему тут не ясно?

Мужик — наш должник. С крестьянами у нас крепкий союз. Мы закрепили за колхозами навечно землю. Они должны отдавать положенный долг государству”.

“А чего стоит предложение товарища Молотова передать Крым евреям? Это — грубая ошибка товарища Молотова. <…> На каком основании товарищ Молотов высказал такое предложение? У нас есть Еврейская автономная республика. Разве этого не достаточно? Пусть развивается эта республика. А товарищу Молотову не следует быть адвокатом незаконных еврейских притязаний на наш Советский Крым. Это — вторая политическая ошибка тов. Молотова <…>.

Тов. Молотов так сильно уважает свою супругу, что не успеем мы принять решение Политбюро по тому или иному важному политическому вопросу, как это быстро становится известным товарищу Жемчужиной. Получается, будто какая-то невидимая нить соединяет Политбюро с супругой Молотова Жемчужиной и ее друзьями, а ее окружают друзья, которым нельзя доверять” (И. Сталин. Речь на Пленуме ЦК КПСС 16 октября 1952 года).

“…тов. Сталин, держа в руках книжку с золоченым профилем головы Сталина, сказал: „Нельзя ли без отрезанных голов?””

В альбом “Шедевры искусства ХХ века” (АСТ, 1997) из 500 работ вошли следующие русские художники: Архипенко, Бакст, Гончарова, Кабаков, Кандинский, Комар и Меламид, Ларионов, Лисицкий, Мухина, Серж Поляков, Любовь Попова, Родченко, Сутин, Татлин, Павел Челинцев, Шагал, Алексей Явленский.

Почему нет Серова, Репина, Врубеля, Кустодиева, Григорьева, Яковлева, Коровина, Фалька, Тышлера, Кончаловского, Сомова, Сорина и многих других? Логика отбора непонятна. Ни по методу, ни по биографии…

Не знаю, почему меня возмутил именно этот альбом. Скорее всего потому, что в истории русского изобразительного искусства ХХ века наблюдается особый произвол.

Среди множества бойких композиторов начала ХХ века если не мелодиями (насколько я понимаю, посредственными), то названьями выделяется “действительный член Общества европейских композиторов” В. Х. Давингоф (сам нотный издатель не из последних). Прошу:

“Мечты и шалости гимназистки”, вальс;

“Бегство слона”, марш;

“Одесские ласки”, вальс;

“Вальс юристов”;

“Последний вздох на поле брани”, пьеса для фисгармонии и фортепиано со скрипкой;

“7000 бомб и гранат”, галоп;

“Не щекочи”, романс-шансонетка;

“Пощекочи”, романс;

“Письмо А. С. Суворину” и не превзойденный, вероятно, никем вальс “Рентгеновские лучи”.

Хорош и репертуар времен нэпа, окрашенный под требуемую идеологию.

Итак.

Соавторы знаменитых “Кирпичиков” композитор Павел Герман и автор слов Валентин Кручинин написали пропасть совширпотреба. Впрочем, у “Кирпичиков” прелестная мелодия, из которой известны два-три куплета, тогда как слушателям предлагался целый производственный роман о героине и ее любимом Сеньке, которые пронесли свое высокое чувство и через империалистическую войну, и пролетарскую разруху, и восстановление народного хозяйства: “На ремонт поистративши год, / По советскому, по кирпичику / Возродили мы с Сенькой завод”, за что Сенька “стал директором, управляющим / На заводе” — “товарищ Семен”…

Итак, названьица.

“Антон-наборщик”,

“Паровоз 515-Щ”,

“Шестереночка” — здесь слова не Германа, а автора знаменитой “Дорогой длинною” К. Подревского.

А как вам репертуар Е. Белогорской, слова все того же В. Кручинина: “Два аршина ситца”, “Шахта № 3”. А между прочим, в 30-е эта самая Белогорская написала с Вадимом Козиным бессмертную “Осень”.

А вот два Бориса — Прозоровский (музыка) и Тимофеев (слова), гонят актуальные “Станочек” и “Алименты”, одновременно сочиняя “Мы только знакомы”, а тот же Герман пишет марш сталинской авиации (“Все выше…”) и “Только раз бывает в жизни встреча”.

Действительность заставляла двоедушничать талантливых, сформировавшихся до “Совдепии” людей. Легче, вероятно, было тем, кто подобно Алексею Толстому, по убеждению Бунина, “помирал со смеху”, сочиняя революционные тексты. А еще им помогало знание кафешантанной культуры предвоенных лет. В результате рождались чудовищные сочетания кабацких мелодий с “идейными” текстами.

Тот же Подревский написал слова на мотив популярного фокстрота “Джон Грей”, автором которого официально был Матвей Блантер, но поговаривали, что он спер мелодию на Западе. Текст “Джона Грея” вовсе не тот, что звучал у Андрея Миронова, исполнявшего его в 70-е годы. За огромностью приведу для наглядности несколько строк:

Джон Грей — рабочий с дока,

Работы в доке много…

И тут в док приезжает буржуазный премьер-министр, агитировать, и рабочий Грей в споре побеждает:

Персон всех вон:

Пусть бросят свой фасон.

Народ возьмет всю власть на свой манер,

Как это, например,

У нас в СССР.

Ноты выходили, по старой традиции, чаще в серийном издании репертуара известного певца, в частных издательствах.

Но существовал еще и музсектор ГИЗа. Прошу внимания:

“Пролетарская колыбельная песня”. Для среднего голоса.

“Баллада об убитом красноармейце”.

“Ленин — РККА”. Для низкого голоса.

“Песня швейных машинок”. Для высокого голоса.

“Комсомольская чехарда”. Для высокого голоса.

А вот и среднему дело нашлось:

“Рубанок”.

“Песня деда Софрона”.

“Сын красноармейца”.

И уж вовсе загадочное “Христос воскрес” для двух теноров и баса. Видимо, Бог Отец — бас, а Сын и Дух Святой — тенора. Заметьте, задолго до “Superstar”.

Грузинский мятежник Акакий Элиава — бывший драматический артист. Гамсахурдиа — поэт и переводчик, Яндарбиев — стихотворец, Сталин тоже, Менжинский и Чичерин — литераторы, плюс Рейснер с Раскольниковым… список долгий. А как путались с палачами-чекистами поэты и актеры… Неужто России предстоит повторить в том числе и союз пера и нагана?

“…которых один хмель только, как механик своего безжизненного автомата, заставляет делать что-то подобное человеческому…” (“Сорочинская ярмарка”).

“Нормальная деятельность областной организации с многосотенным литературным активом и молодежной студией, где на постоянной основе в двух возрастных группах занимается более 50 человек” (Юрий Орлов, ответственный секретарь Ивановской писательской организации, “Литературная газета”, 2003, № 42).

“В жизни все причинно, последовательно и условно. Сюрпризами только гадость делается” (Лесков).

Князь Лев Голицын — “Новый свет”! — хвастал тем, что “не посрамлен никакими чинами и орденами” (Гиляровский).

В роковой день, буйствуя в обществе Л. Д., “Рубцов ударил об пол свою любимую пластинку Вертинского” (Н. Коняев, “Николай Рубцов”, “ЖЗЛ”, 2001).

Флора Литвинова. “Вспоминая Шостаковича” (“Знамя”, 1996, № 12).

Она была поражена и чуть ли не оскорблена, когда, попав на вечеринку к Шостаковичу, увидела и услышала, как кумир вместе с Львом Обориным пил водку, играл и пел “Пупсика”, “Отцвели уж давно”, “Пара гнедых”.

Его же (мне очень понятное) о Чайковском. “Конечно, его бесспорный шедевр — „Пиковая дама”, равной ей нет во всей мировой оперной музыке. Но теперь слушать Шестую симфонию или фортепьянный концерт — для меня убийственно”.

Смешно, что я, музыкальный невежда без слуха, туда же, но с некоторых пор Первый концерт мне слушать невыносимо, почти стыдно, и та же участь постигла и самый любимый мой Второй концерт Рахманинова.

Условие Клеопатры

Непомнящий Валентин Семенович — филолог, пушкинист. Родился в 1934 году. Окончил классическое отделение филфака МГУ. Доктор филологических наук; автор книг “Поэзия и судьба” (три издания), “Пушкин. Русская картина мира” (1999), “Да ведают потомки православных. Пушкин. Россия. Мы” (2001), “Пушкин” (в 2-х томах; 2001) и др., многочисленных статей по проблемам пушкинистики и русской культуры. Лауреат Государственной премии (2000). Постоянный автор “Нового мира”.

Памяти Анны Андреевны Ахматовой и Семена Семеновича Ланды.

От автора

Работа эта писалась очень давно. И очень трудно: переписывалась трижды, на протяжении нескольких лет. Все в ней:  и замысел — на основе хорошо известного с историко-литературной стороны материала реконструировать, в предположительном виде, некоторый творческий процесс как человеческую драму; и сюжет, во многих отношениях деликатный, включающий тему исторически болезненную; и метод, морально рискованный, как всякое заглядывание в чужие души, — все это требовало идти словно по лезвию ножа (что не везде удавалось еще и потому, что статье легко было тогда вменить политическую бестактность, наносящую ущерб дружбе с братской социалистической страной). В аудиториях, где работа излагалась, реакция была двойственная; в журнале “Вопросы литературы” — моей писательской alma mater — статья, не дойдя до набора, была снята из номера по настоянию специалистов из Института мировой литературы (где я работаю теперь), что было больно и обидно. После этого написанное было убрано в стол и забыто там на двадцать пять лет. Не так давно я нашел статью, перечитал — удивляясь ее несовершенствам и испытывая благодарность за раздраженные, чаще всего несправедливые, но все равно полезные замечания на полях,— и меня взяла тоска (предосудительная, конечно) по тем временам, когда слово ценилось столь высоко, что могло принести написавшему неприятности. И подумалось: тогдашняя попытка исследовать с творческой стороны мрачный период в отношениях двух великих поэтов, совершающийся в пушкинском слове, свободном и ответственном, — не может ли быть любопытна сегодня, когда слово, на Руси изначально облеченное высокой властью, ничего уже не значит, а отношения, называемые человеческими, переводятся в какую-то другую плоскость? И, возблагодарив судьбу за то, что не выпустила в свет — не первый уже раз — неготовую работу, я уселся за давний текст и попытался внести в него посильные улучшения, заодно кое-что додумав и дописав.

Посвящаю эту статью памяти поэта, чьи размышления и догадки дали начало замыслу, и незабвенного друга — историка, полониста, пушкиниста, чьи знания, советы и упреки много помогли мне.

...Страсть часто воздымает грозные непогоды,

но только примешься за лютню, страсть... убегает,

погружается в бездны забвения

и роняет за собою бессмертные песни.

Мицкевич, “Аюдаг”, сонет. Перевод П. А. Вяземского.

Перед улыбкою небесной

Земная ненависть молчит!

Пушкин, “Графу Олизару” .

Вопрос о незавершенности “Египетских ночей” издавна был предметом споров. Попытку Брюсова “развить” сюжет Цветаева назвала жестом варвара, не чтящего и не чувствующего тайны в неоконченности творения, ибо в иных случаях, говорит она, довершать не меньшее, если не большее зло, чем разрушать. “Египетские ночи” — тот случай, когда внешняя незаконченность — не незавершенность произведения, а важная черта его поэтики, притом наглядно демонстрирующая, что художник и его творческая воля — не одно и то же. Художник, быть может, и хотел бы, и намерен был продолжать, но его творческий гений не захотел: раз можно не завершать — значит, завершено; можно не договаривать — значит, сказано. Позже появилось понятие “открытой формы” — выражающей огромность не сказанного, его неисчерпаемость, невыразимость, непостижимость, тайну, — символизирующей последний шаг искусства к тому пределу, за которым молчание, и представляемой как художественный прием (несравненным мастером которого был Пушкин). Однако в “Египетских ночах”, где тайна (творческий дар) — тема важнейшая, — это вовсе не прием: просто так уж получилось в этой повести, неумышленно и неизбежно, — благодаря тем самым обстоятельствам, которые повесть породили.

При исследовании этих обстоятельств поневоле заново прочитываешь слова Гоголя о Пушкине:

“Даже и в те поры, когда метался он сам в чаду страстей, поэзия была для него святыня, — точно какой-то храм. Не входил он туда неопрятный и неприбранный; ничего не вносил он туда необдуманного, опрометчивого из собственной жизни своей; не вошла туда нагишом растрепанная действительность. А между тем всё там до единого есть история его самого. Но это ни для кого незримо. Читатель услышал одно только благоуханье; но какие вещества перегорели в груди поэта затем, чтобы издать это благоуханье, того никто не может услышать”1.

Эта характеристика пушкинского текста как совершенства не только эстетического выглядит, в выражении Гоголя, самоочевидной истиной; в предметной же своей ощутимости и доказуемости она подтверждает себя там, где случается возможность все-таки “услышать”, как и отчего рождается “благоуханье”, воочию узреть в тексте Пушкина то, что “ни для кого незримо”, — “историю его самого”: внутреннюю, “личную” судьбу текста как факта не только словесности, но и жизни автора. В особенной остроте такую картину дают вещи как раз “незавершенные”, “недоработанные”, “оставленные” — вещи, где породившую замысел действительность удается порой застать почти что “нагишом”; где подвиг ее творческого преображения явлен нам врасплох процесса, совершающегося с очевидной целеустремленностью, но вне перспективы итога — для нас неясной: так сказать, без всяких гарантий; и где, наконец, автор и его текст предстоят не перед читающей публикой, а друг перед другом, в тишине и втайне.

К такой категории относятся многие пушкинские произведения, известные уже хрестоматийно: не опубликованные при жизни, а также различные наброски, фрагменты, черновики и проч. Их автографы — тексты, сильнейшим образом правленные; “беловым”, “каноническим”, то есть печатным, их видом мы обязаны творческой работе пушкинистов-текстологов, извлекших из многослойного массива каждого текста тот его вариант, который представляется отвечающим последней авторской воле — последней на момент, когда работа Пушкиным по тем или иным причинам оставлена. Причины могли быть и бывали разные; и вот это-то составляет одну из самых малоизученных, самых труднодоступных, самых значительных и влекущих материй среди тех, с какими имеет дело наука о Пушкине.

“Египетские ночи” (а также связанные с повестью произведения, о которых пойдет речь) — как раз из этого ряда. Повесть не имеет “чистого”, авторского беловика: то, что считается каноническим текстом, выявлено в черновой, с обильной правкой, рукописи. Особый вопрос — две стихотворных импровизации. Первая из них (“Поэт идет — открыты вежды...”), с ее образами ветра, летящего орла и “младой Дездемоны”, есть предназначенная для “Египетских ночей”, но незавершенная переработка строф из поэмы “Езерский” (оставленной на подступах к “Медному всаднику”). “Заглавная” же импровизация, о Клеопатре, в автографе повести вовсе отсутствует. На ее месте по традиции печатается незаконченное стихотворение 1828 года “Клеопатра” (“Чертог сиял...”). Традиция эта идет от первой — посмертной — публикации “Египетских ночей”: в таком виде повесть была напечатана в VIII томе “Современника” за 1837 год2.

С тех пор текст “Египетских ночей” мыслится состоящим из двух сюжетов: 1) Чарский и Импровизатор и 2) импровизация о Клеопатре. Внимание исследователей привлекал чаще всего второй, хотя в повести он не развит, а только обозначен. Это потому, что сюжет о Клеопатре имеет у Пушкина давнюю историю: стихотворение “Клеопатра” (1824); переработка его в 1828 году (упомянутое стихотворение “Чертог сиял...”); наконец, набросок в прозе “Мы проводили вечер на даче...” (1835), где, судя по всему, ситуация “жизнь за ночь любви” должна была быть “разыграна” в условиях современного общества. За этим наброском и последовали “Египетские ночи”, где реальный сюжет — совсем другой и потому воспринимается как в известном смысле “служебный”, “неглавный”; главным видится сюжет о Клеопатре — лишь обозначенный, зато знакомый.

Поскольку уяснить связь двух сюжетов из поэтики незаконченной вещи невозможно, остается обратить внимание на “личную” ее историю — породившие вещь обстоятельства.

Первое из них: в этой повести мы имеем дело с единственным случаем в пушкинской прозе — общепризнанной автобиографичностью образа Чарского, поэта, в характеристике которого текстуально использован явно автобиографический фрагмент 1830 года “Несмотря на великие преимущества...”, традиционно именуемый “Отрывком”. Отсюда может, предположительно, следовать второе обстоятельство, а именно — то, что и второй герой не совсем выдуман.

1

Вопрос об “источниках” образа Импровизатора был предметом активного исследовательского интереса. Прямые авторские указания, как и иные данные на этот счет, отсутствовали; прототипов предполагаемых, реальных и литературных, набралось довольно много. Так, в 1934 году Е. Казанович (сб. “Звенья”, вып. III-IV) назвала следующие: “жалкий импровизатор-римлянин” из романа мадам де Сталь “Коринна”; персонаж повести В. Ф. Одоевского “Импровизатор” (который “бросился к собиравшему деньги при входе и с жадностью Гарпагона принялся считать их”); французский актер и чревовещатель Александр Ваттемар, который, гастролируя в 1834 году в Петербурге, явился однажды к Пушкину в утренние, рабочие часы и, насмешив поэта “до слез”, как тот признавался в письме жене, сумел получить от него рекомендательное письмо (ср. утреннее, неурочное посещение Чарского незваным гостем и последующее устройство Чарским вечера Импровизатора); наконец, немец Макс Лангеншварц, импровизатор, о гастролях которого в 1832 году писали “Санкт-Петербургские ведомости” и “Северная пчела” (сообщавшая, в частности, об одной из тем, вынутых гастролером: “Извержение Везувия”,— ср. тему “Последний день Помпеи” в третьей главе “Египетских ночей”).

У этих людей и этих персонажей и впрямь есть черты, которые могли быть использованы в повести. Но вот существенное обстоятельство: ни у одного из них нет того, что является неотъемлемым и определяющим качеством пушкинского Импровизатора. У них нет поэтического гения. Тем самым прототипы, рассмотренные Е. Казанович, лишь частично сходные с пушкинским персонажем, словно бы составляют окружение некой центральной, то есть несравненно более близкой к этому персонажу, фигуры. Такой фигурой может быть единственный известный Пушкину импровизатор-поэт, и притом великий поэт, — Адам Мицкевич. Впервые такое утверждение было обосновано Анной Ахматовой3.

“Помнишь, — писал А.-Э. Одынец Ю. Корсаку 9/21 мая 1829 года, — это изумительное преображение лица, этот блеск глаз, этот проникающий голос, от которого тебя даже страх охватывает, как будто через него говорит дух (ср. в повести: „Но уже импровизатор чувствовал приближение бога... Лицо его страшно побледнело, он затрепетал как в лихорадке; глаза его засверкали чудным огнем...”. — В. Н. ). ...Во время одной из таких импровизаций в Москве Пушкин, в честь которого был дан этот вечер, вдруг вскочил с места и, ероша волосы, почти бегая по зале, восклицал: „Quel gйnie! Quel feu sacrй! que suis-je aupres lui!” („Какой гений! Какой священный огонь! что я рядом с ним!” — В. Н. ), — и, бросившись Адаму на шею <...> стал целовать его, как брата. Я знаю это от очевидца. Тот вечер стал началом взаимной дружбы между ними”4.

Трудно не согласиться с Ахматовой: “Немыслимо себе представить, чтобы Пушкин, беря темой импровизацию, не вспомнил столь поразившую его импровизацию Мицкевича”. Портрет Импровизатора, пишет она, “соответствует описанию внешности Мицкевича, оставленному нам Полевым”; так подробно “Пушкин никогда никого не изображал <...> Известно, как эскизны пушкинские портреты <...> Исключение <...> — лица действительно существовавшие <...> С такой же подробностью изображен импровизатор. Это, несомненно, портрет”5.

В самом деле, физический портрет у Пушкина крайне скуп. Онегин не описан, у Ленского названы лишь “кудри черные”, героев “Выстрела”, “Станционного смотрителя”, других повестей трудно представить зримо, опираясь на внешнее описание. Несравненно реже встречается такое: “Ей казалось лет сорок. Лицо ее, полное и румяное, выражало важность и спокойствие, а голубые глаза и легкая улыбка имели прелесть неизъяснимую”, — это уже действительно портрет: Екатерина II (кисти Боровиковского), увиденная глазами Маши Мироновой.

Как известно, Пушкину не очень интересен сам по себе жанр, скажем, пейзажа или натюрморта — как и “психологизм” в духе Толстого или Чехова; примерно то же и с портретом. Он не любил вымышлять подробности предметного и природного мира, как и тонкости душевной жизни вымышленного героя. В его отношении к портрету — глубокое ощущение единичности и символичности индивидуального человеческого облика, своего рода целомудрие, не позволяющее “состязаться с природой”, сочиняя внешность. Иное дело, когда он обращался к реальному лицу, к невыдуманному внешнему символу личности. Тут он мог и “списывать”, и отбирать. В этих случаях и появлялся подробный портрет:

“Незнакомец вошел.

Он был высокого росту — худощав и казался лет тридцати. Черты смуглого его лица были выразительны: бледный, высокий лоб, орлиный нос и густая борода, окружающая впалые желто-смуглые щеки, обличали в нем иностранца”.

Действительно, этот портрет если и не “во всех подробностях”, как считает Ахматова, то в значительной мере соответствует описанию Мицкевича Ксенофонтом Полевым в его книге “Записки о жизни и сочинениях Николая Алексеевича Полевого”6: “Черные, выразительные глаза”, “роскошные черные волосы”, “довольно длинный нос”. Правда, у Мицкевича, в этом описании, “лицо с ярким румянцем”, он небольшого роста и не носит бороды; но образ и прототип все-таки не одно и то же, пушкинский герой — не Мицкевич, а бедный странствующий южанин; что же до польского поэта, то уже в 1828 году Пушкин видел его в бакенбардах, со временем появится и борода.

“...То, что импровизатор — портрет Мицкевича, окончательно доказывает, что в повести „Египетские ночи” есть „arriбere-pensбee””, — утверждает Ахматова7. То есть — “задняя мысль”, подтекст, тайная цель.

Если так, хотелось бы понять, что это за pensбe.

Здесь возникает вопрос, не затронув который трудно двигаться дальше: время действия повести.

Обычно само собой предполагается, что оно тождественно — или близко — времени написания “Египетских ночей” (1835). Ориентиром служат темы, предложенные итальянцу для импровизации на его вечере. В тексте повести они выглядят так:

“Семейство Ченчи.

(La famiglia dei Cenci)

L’ultimo giorno di Pompeia.

Cleopatra e i suoi amanti.

La primavera veduta da una prigione.

Il trionfo di Tasso”.

(“Последний день Помпеи”; “Клеопатра и ее любовники”; “Весна из окна — буквально: весна, видимая из — темницы” или “тюрьмы”; “Триумф Тассо”.)

Приурочивая действие повести к 1830-м годам, Б. Томашевский связывает первую тему с известиями о парижской постановке (1833) трагедии А. де Кюстина “Беатриса Ченчи”, четвертую — с выходом книги С. Пеллико “Мои темницы” (1832), пятую — с постановкой пьесы Н. Кукольника “Торквато Тассо” (1833).

Однако вопрос о времени не так прост. “Чарский, — писала Ахматова, — Пушкин, но не Пушкин того времени, когда писалась эта повесть, — женатый, отец семейства, муж красавицы, писатель, который долгие годы не прочел о себе ни одного доброго слова, разорившийся камер-юнкер... Нет! — это Пушкин знаменитый, всеми любимый, прославленный, независимый, холостой <...> Это — Пушкин примерно 1827 — 1828 годов. Это Пушкин, слушавший вдохновенные импровизации Мицкевича...”8 Выше она замечает: “Автобиографический отрывок 1830 года и 1-я глава „Египетских ночей”. Работа над ним („Отрывком”. — В. Н. ): тщательно изгнаны бедность (для этого Чарскому придан богатый дядя), неудача, зависимое положение писателей <...> Чарский — не Пушкин 1835 года”9.

Действительно, Чарский мало напоминает порядком уже измученного Пушкина 1830-х годов (которому гораздо больше соответствовал бы безымянный автобиографический герой “Отрывка” “Несмотря на великие преимущества...”) и гораздо ближе к Пушкину первых лет после триумфального возвращения из ссылки, когда все общество было увлечено и оЧАРовано им и его стихами, с их ЧАРующими звуками... А “богатый дядя” — если уж идти за Ахматовой дальше — не может ли быть истолкован в качестве иронической травестии тогдашних “свойских” отношений с царем — как они виделись Пушкину после беседы с Николаем I, назвавшим поэта “моим Пушкиным”?

Во-вторых, в самом начале повести о Чарском говорится: “Ему не было еще тридцати лет” (“тридцать лет” — сакраментальная для Пушкина цифра, конец молодости: “Ужель мне скоро тридцать лет?”); Импровизатор же “казался лет тридцати”: Мицкевич был старше Пушкина на год (то есть роковой рубеж уже перешагнул).

В-третьих, слова Чарского: “Здешнее общество никогда еще не слыхало импровизатора” — к 1830-м годам отнести нельзя.

В-четвертых, темы, предложенные Импровизатору на его вечере, с не меньшими основаниями, чем к 1830-м, можно отнести к 1820-м годам. История Ченчи — сюжет трагедии П.-Б. Шелли (1819), после нее история эта и стала знаменита. Тема извержения Везувия есть в “Коринне”, том самом романе Ж. де Сталь, где описан импровизатор-римлянин (1807). “Торжество Тассо” отсылает к прославленной элегии Батюшкова “Умирающий Тасс” (1817). Тема “Весна из окна тюрьмы”, тема неволи и свободы, может быть связана с байроновским “Шильонским узником”, получившим, в переводе Жуковского, широчайшую известность (1822), с пушкинскими “Андреем Шенье” (изд. в 1826) и “Братьями разбойниками” (изд. в 1825, 1827).

Стало быть, действие повести можно отнести к 1820-м годам, времени общения Пушкина с Мицкевичем.

Однако это никак не отменяет приурочивания действия и к 1830-м годам; все соответствующие сближения, названные и не упомянутые, остаются в силе. Сюжет “Египетских ночей” находится с временем в особых отношениях: время действия и время написания сплетены между собой не менее тесно, чем, к примеру, в “Евгении Онегине”, где “сюжет автора” едва ли не важнее, чем “сюжет героев”; и это напрямую связано c arriбere-pensбee повести — если верна интуиция Ахматовой.

Посмотрим же, есть ли еще какие-либо основания — кроме отмеченных внешних — сближать Импровизатора с великим польским поэтом.

2

“— Что это за человек? — О, это большой талант; из своего голоса он делает все, что захочет. — Ему бы следовало, сударыня, сделать из него себе штаны” (faоre une culotte), — гласит французский эпиграф к первой главе “Египетских ночей”.

Тема дается резко диссонансным аккордом. В первой главе поэт предстает проходимцем и выпрашивает рекомендацию у поэта же.

“...Итальянец, — пишет Ахматова, — не только импровизатор, но и поэт... Говорит языком образованного человека о сущности импровизации. Надо сознаться, что это существо все время как бы двоится перед нашими глазами (то червь, то бог...)”10.

“Я царь, я раб, я червь, я бог”, державинский стих, — эпиграф ко второй главе. В ней происходят странные вещи.

Поэт, воспользовавшийся снисхождением другого поэта, “оплатил” его великодушную услугу даже не “рукописью”, но самим вдохновеньем, которое, как известно, “не продается”. Он сочинил стихи о том, что “толпа не имеет права управлять <...> вдохновением” поэта, что поэт не творит по заказу, — но сочинил все это по заказу хозяина. Далее, в этих стихах, где говорится, что поэт творит “не спросясь ни у кого”, сам избирает “кумир для сердца своего”, — в этих стихах он присвоил себе чужую мысль, мысль “заказчика”, сделав ее “своею собственностью”. Наконец, автор стихов о том, что поэт неподвластен низкой толпе, неподкупен и летает “орлу подобно”, через несколько минут “опротивел” Чарскому своею “дикой жадностью”: “Неприятно было Чарскому с высоты поэзии вдруг упасть под лавку конторщика”.

Эпиграф к третьей главе лаконичен: “Цена за билет 10 рублей; начало в 7 часов. Афишка”. В этой главе Импровизатор поднимается на вершины подлинного вдохновения, но “управляет” им не кто иной, как “толпа” — публика, дающая темы. Известно, что Мицкевич, выступая с импровизациями, заявлял, что в таком амплуа он “предпочитает быть поэтом по назначению, поющим по заказу”, и “просит подсказать ему тему песни” (Н. Малиновский — И. Лелевелю 19/31 марта 1828 года).

Согласимся — в результате гипотезы Ахматовой возникает странная и двусмысленная ситуация: величайший польский поэт, человек высокого благородства, бескорыстия, цельности, — прототип “двоящегося” на каждом шагу персонажа... Есть от чего усомниться в гипотезе прямо с порога.

Пойдем все же дальше. В первой главе, увидев незваного гостя, Чарский сразу решает, что это личность сомнительная: “Встретясь с этим человеком в лесу, вы приняли бы его за разбойника; в обществе — за политического заговорщика; в передней — за шарлатана, торгующего эликсирами и мышьяком”. Поскольку, однако, гость оказывается “неаполитанским художником”, Чарский выводит — видно, из привычного представления об Италии, — что это музыкант; но, услышав, что тот называет его, поэта, “собратом”, взрывается: “Вы ошибаетесь, Signor <...> У нас нет оборванных аббатов, которых музыкант брал бы с улицы для сочинения libretto. У нас поэты не ходят из дому в дом, выпрашивая себе вспоможения...”

Появление слова “либретто” объяснимо, итальянец не музыкант, рекомендуется “собратом”, — значит, это сочинитель текстов для музыки, то есть, по понятиям хозяина, ремесленник, паразитирующий на чужом творчестве. Но кто такой, откуда и зачем появился “оборванный аббат”?

Чарский наверняка имеет в виду конкретное лицо. Существовал ведь на самом деле итальянец, оставивший родину и нашедший убежище в Австрии, бывший гранильщик алмазов (вспомним “фальшивый алмаз” в манишке итальянского гостя), бывший аббат, — одним словом, Лоренцо да Понте, либреттист Моцарта, автор текстов самых прославленных моцартовских опер — “Дон Жуана” и “Свадьбы Фигаро”. Автор повести не мог не знать, что именно на мелодии моцартовских арий, и именно из “Свадьбы Фигаро” и “Дон Жуана”, любил импровизировать (в частности, в Петербурге) Мицкевич, как бы подменяя “libretto” да Понте своим11.

Конечно, это позволительно принять и за случайное совпадение — как и то, что в сравнении гостя с “разбойником” можно усмотреть отзвук тональности, в какой Пушкин высказывался о польском восстании; в словах о “политическом заговорщике” — эхо не только того же восстания, но и ужина в честь Мицкевича (1828), где С. Шевырев, тогда один из московских любомудров, декламировал стихи: “Самодержавья скиптр железный перекуем в кинжал свободы”12; что же касается “шарлатана, торгующего эликсирами и мышьяком”, темы торговли и отравы, — то тут нас ждет нечто такое, что вряд ли можно, при всем желании, причислить к случайным совпадениям. За год с лишним до “Египетских ночей” Пушкиным были набросаны такие строки:

Свои стихи в угоду черни буйной

Он отравляет — [Божии дары]13 чистый огнь небес

[Меняя как торгаш] [Нося в заклад] и песни лиры

В собачий лай безумно обращая

Печально слышим издали его...

Издали до нас

Доходит голос падшего поэта...

Здесь есть, в сущности, все, что год спустя, в ином виде и применении, будет связано с Импровизатором: “чернь” в стихах — тема “публики”, толпы в повести; “чернь буйная” — “разбойник”, “заговорщик”, человек “без штанов” (“санкюлот” — см. в эпиграфе первой главы “faоre une culotte”); “падший поэт”, “торгаш” — “с высоты поэзии упасть под лавку конторщика”; “он отравляет” — “мышьяк”; “печально слышим...” — “неприятно было Чарскому...”; о “собачьем лае” речь впереди.

Этот сгусток, словно бы растворенный через год во впечатлениях Чарского, в его взгляде на Импровизатора, образовался в черновых строках стихотворения “...Он между нами жил...” (1834), где речь идет об Адаме Мицкевиче. Вот только “фигляра”, что мелькнет в одной из характеристик итальянца, в стихах нет — хотя такое определение вполне в духе того, что в них говорится, и к тому же в слове этом в ту пору еще осознавалось его польское (figlarz — шут, скоморох) происхождение (отсюда, кстати, и кличка “Фиглярин”, придуманная Пушкиным с намеком на польские корни Булгарина).

Приходится допустить: из обозначенных зыбких параллелей формируется-таки некая колеблющаяся, но все же различимая тень, присутствие которой почувствовала Ахматова.

3

“Адам Мицкевич, профессор университета в Ковно, принадлежал, в возрасте 17 лет, к литературному обществу, которое существовало только в течение нескольких месяцев, был арестован следственной комиссией г. Вильно (1823). Мицкевич сознался, что ему было известно существование другого литературного общества, причем он не знал о его цели, которая состояла в пропаганде польского национализма... В конце семи месяцев Мицкевич был освобожден и отправлен в русские области, до тех пор, пока Его Величеству не будет угодно разрешить ему вернуться. Он служил под командой генерала Витта и генерал-губернатора Москвы. Он надеется, что если их отзывы будут благоприятны, власти разрешат ему вернуться в Польшу, куда его призывают домашние обстоятельства”.

Так писал Пушкин 7 января 1828 года во французской записке, адресованной управляющему III Отделением Собственной Е. И. В. канцелярии М. фон Фоку. Это “рекомендательное письмо” было, пожалуй, единственной услугой официального рода, какую мог оказать польскому изгнаннику он, русский подданный, никого и ничего не представляющий перед официальными инстанциями, кроме самого себя, поэта Пушкина, и к тому же прошедшего недавно следствие по делу о стихотворении “Андрей Шенье” (отрывок из которого распространялся помимо его ведома и под чужим заглавием “На 14 Декабря”), не подозревающего о том, что его самого ждет тайный надзор и что впереди новая гроза — следствие по делу об авторстве “Гавриилиады”, написанной семь лет назад.

Арестованный в 1823 году по делу обществ “филоматов” и “филаретов”, отсидевший в заключении полгода, а потом высланный в центральную Россию под надзор, Мицкевич ко времени возвращения Пушкина из ссылки находился на чужбине уже почти два года. Образованное общество обеих столиц встретило его восторженно. Россия видела в польском поэте гения европейского масштаба. Вяземский ставил его рядом с Байроном, властителем дум читающей Европы, да и не только он. Эпитет “вдохновенный” стал в применении к Мицкевичу почти постоянным. Импровизации его всех ошеломляли.

Вернувшийся осенью 1826 года из многолетнего изгнания, Пушкин тоже был встречен как триумфатор. Они познакомились в мае, вскоре после приезда Пушкина в Москву. Слава обоих поэтов и мода на них шли рядом, это порой походило на соревнование, в котором, впрочем, ни тот, ни другой личного участия не принимали. Напротив, Пушкин всячески старался выдвинуть Мицкевича вперед: “обыкновенно господствовавший в кругу литераторов”, он, как писал Кс. Полевой, “был чрезвычайно скромен в присутствии Мицкевича, больше заставлял его говорить, нежели говорил сам, и обращался со своими мнениями к нему, как бы желая его одобрения”, а Жуковскому, высказавшему однажды опасение, как бы польский поэт не “заткнул за пояс” русского, с готовностью ответил: “Ты не так говоришь, он уже заткнул меня”14. Сходным образом, хотя и с большей сдержанностью, вел себя Мицкевич в отношении к Пушкину. Вообще, он производил впечатление человека, сверх всего, безукоризненно воспитанного и более взрослого, что ли, чем Пушкин, а тот, при всей самолюбивости, кажется, и чувствовал-то себя рядом с Мицкевичем немного мальчишкой — отсюда, возможно, и эта подчеркнутая почтительность: не только к гению, но и к старшему (на год!).

Одним словом, “Они сошлись...”15.

Возможно, восторженность Пушкина объяснялась не только гением Мицкевича, его личными качествами и проч. В ситуации была особая тонкость.

“Спор славян между собою” начался не вчера, он шел века и не терял актуальности16. “Державная” позиция Пушкина в польском вопросе не была ни внушена “сверху”, ни вообще сколько-нибудь конъюнктурна, это была позиция личная и продуманная: в стране славянской, но внутренне принадлежащей к миру западному и представляющей своего рода клин, на основание которого напирает вся Европа, а острие упирается в Россию, он видел источник угрозы, который Россия исторически обречена держать под контролем — в своих руках. Еще в 1824 году, в незаконченном послании к графу Г. Олизару, польскому поэту и “националисту” (где дословно предвосхищены некоторые формулировки будущего “Клеветникам России”), очень жестко говорится о роковой предопределенности взаимной неприязни — и только “...глас поэзии чудесной / Сердца враждебные дружит...”.

На таком фоне увлеченность Пушкина польским поэтом получает освещение и трогающее, и тревожащее. Нам тем радостнее полюбить в своем антагонисте то, что заслуживает любви, чем глубже противостояние идей, убеждений, принципов. К Пушкину, который, при всей “раздражительности” характера, вообще любил любить людей, это имеет отношение особенное: различение между убеждениями и принципами, с одной стороны, и живым человеком, человеческими отношениями — с другой, было для него почти что святыней. К тому же взаимная приязнь поэтов двух народов являла, по крайней мере в глазах Пушкина, тот идеал дружества “враждебных сердец”, о котором он писал, обращаясь к Олизару.

В 1828 году два поэта перевели друг друга, проявив при этом тонкую избирательность. Мицкевич выбрал самое покаянное из пушкинских стихотворений, “Воспоминание”, Пушкин — вступление к “Конраду Валленроду” (“Сто лет минуло, как тевтон...”), где нашел близкий себе образ: при непримиримой вражде литовцев и тевтонов, “...соловьи дубрав и гор / По старине вражды не знали / И в остров, общий с давних пор, / Друг к другу в гости прилетали”.

В 1829 году Мицкевич получил наконец разрешение выехать из России. Пушкин помнит его, упоминает с любовью и огромным уважением.

В 1830-м разразилось польское восстание; “клин” пришел в движение.

Пушкин опубликовал “Клеветникам России” и “Бородинскую годовщину”, где грозившую России опасность приравнял к наполеоновскому нашествию. А спустя два года (1833) прочел то, что было воспринято им как ответ.

4

Это был IV том парижского издания “Стихотворений Адама Мицкевича”, включающий цикл стихов, присоединенный (под названием “Отрывок”, или “Добавление”) к III части поэмы “Дзяды”. Все стихотворения — их семь — были посвящены России, и она выглядела в них традиционным для европейских представлений образом: как устрашающе дикое пространство (“Чужая, глухая, нагая страна... Огромно, безжизненно, пусто, бело”), где лишь свист ветра и рабство, где и лица людей “подобны пустынной и дикой равнине” (“Дорога в Россию”):

Глядишь на них издали — ярки и чудны,

А в глубь их заглянешь — пусты и безлюдны...

Везде этот неприязненный, едва ли не брезгливый взгляд:

А вот — что-то странное: кучи стволов,

Свезли их сюда, топором обтесали,

Сложили как стены, приладили кров,

И стали в них жить, и домами назвали...17

Можно только догадываться, с каким чувством читал эти исполненные цивилизованного высокомерия строки автор “Путешествия Онегина”, стихотворений “Домовому”, “Румяный критик мой...” и других, предвосхитивших блоковское “Мне избы серые твои...”; как отозвалась в нем эта интонация оскорбительного пожатия плечами. Впрочем, было, как известно, в цикле и другое. В стихотворении “Памятник Петра Великого” описываются два поэта, польский и русский, стоявшие у этого памятника “вечером, в ненастье... под одним плащом, взявшись за руки... Их души, возвышаясь над земными препонами, были подобны двум породнившимся альпийским скалам, хоть и навеки разделенным водной стремниной”, однако сближающимся “поднебесными вершинами”. Стихотворение стало одним из трех, которые Пушкин решил переписать (на польском). Но ограничился лишь тремя десятками строк, включающих изображение памятника — точнее, реминисценцию известного тогда стихотворения В. Рубана (“одного русского поэта, имени которого я не помню”, говорится в примечании Мицкевича) об истории гранитного постамента, “нерукотворной Росской горы”, павшей “под стопы Великого Петра”. Переписав строки польского поэта о “глыбе гранита”, падающей “навзничь перед царицей”, о том, как “конь вскакивает на стену гранита, / Останавливается на самом краю и поднимается на дыбы”, Пушкин тоже останавливается, хотя впереди еще четыре десятка строк — они заканчиваются вопросом: “Но если солнце вольности блеснет / И с запада весна придет к России — / Что станет с водопадом тирании?” Все это, как и весь монолог о памятнике, вложено в уста “русского поэта”; но, видно, русский поэт не мог признать смысл монолога своим и даже переписывать бросил.

Зато он целиком переписал стихотворение “Русским друзьям”, идущее следом и являющееся финалом всего “Отрывка”, полное боли, ярости и слез,— плач Мицкевича по Польше, по своим друзьям, польским и русским борцам за “вольность” и “весну”; поминанию русских друзей — Рылеева, Бестужева — и посвящены первые строфы.

А дальше Пушкин прочел:

Иных, быть может, постигла еще более тяжкая Божья кара:

Быть может, кто-нибудь из вас, обесчещенный чином, орденом,

Вольную душу продал за ласку царя

И теперь у его порога бьет поклоны.

Быть может, продажным языком славит его торжество

И радуется страданиям своих друзей...

Так с ним еще никто не разговаривал. А что разговаривают именно с ним, у него не было сомнения18. Как и у многих других — например, у друга его Соболевского, который на обложке привезенного им поэту тома Мицкевича сделал надпись: “А. С. Пушкину за прилежание, успехи и благонравие”19, или у Н. Мельгунова, писавшего С. Шевыреву: “Мне досадно, что ты хвалишь Пушкина за последние его вирши („Клеветникам России” и „Бородинская годовщина”. — В. Н. )... Упал, упал Пушкин, и признаюся, мне весьма жаль этого. О честолюбие и златолюбие!”20

По выражению В. Ледницкого, Пушкин в нападках Мицкевича увидел измену “принципу братства поэтов”21, общему, как он думал, для них обоих. Это — то, да не совсем. “Принципы” — слово не очень здесь подходящее. Пушкин был человек сильных страстей, и одною из них была его честь. В начале 1820-х годов распространившийся клеветнический слух о позорных его отношениях с III Отделением довел поэта чуть ли не до мании преследования и самоубийства; в конце 1820-х последовала целая клеветническая кампания, вызванная “Стансами” (“В надежде славы и добра...”) и тоже стоившая ему много крови; и вот теперь — третий раз... Не случайно в черновике стихотворного ответа будет варьироваться мотив “крикливой”, “хвастливой”, “злобной” “клеветы”.

Самое неожиданное было то, что инвектива Мицкевича оказалась не политического характера. Если бы польский поэт обрушился как угодно резко на политическую позицию русского собрата, реакция Пушкина была бы иной. Но главное обвинение было — в продажности. “Злобная клевета” прозвучала не в шепоте “светской злости”, не со страниц желтой прессы, а с высоты одной из поднебесных, выражаясь в стиле Мицкевича, вершин. К тому же немыслимое это обвинение было предъявлено не реальному Пушкину, чья государственническая позиция конца 1820-х годов, позиция автора “Стансов”, не могла не быть известна польскому поэту,— оно было брошено в лицо Пушкину-либералу (сочиненному Мицкевичем в “Памятнике Петра Великого”), мечтавшему якобы о “весне с запада”, а вот теперь, мол, “продавшему” свою “вольную душу”. Но, может быть, еще важнее было другое.

Политика была для Пушкина делом хоть и насущно необходимым, но по самой природе временным: делом преходящих интересов и страстей; а любовь, дружба, вообще человеческие отношения и чувства — вместе с выражающим их поэтическим словом, даром небес, — ценностями незыблемо первичными, данными свыше. Стихи свои на польское восстание он считал вмешательством поэзии в политику, и только в политику, обвинения же Мицкевича, порочащие его, Пушкина, личную честь, воспринял как вмешательство политики и в дружбу, и в поэзию, нарушающее экстерриториальность высших ценностей, посягающее на саму иерархию бытия. “Теперь я выливаю в мир кубок яда”, — писал Мицкевич, и, думается, ощущения Пушкина соответствовали смыслу этой метафоры. Тем более, что, завершая свое послание и словно предвидя негодование адресатов (среди которых — Пушкин), Мицкевич наперед заявляет:

А кто из вас посетует на меня, для меня его жалоба

Будет как лай собаки, которая так привыкла

К ошейнику и так терпеливо и долго его носила,

Что готова кусать руку, срывающую его.

Пушкин ничего не написал тогда. Это было, видимо, и невозможно: “Для вдохновения нужно сердечное спокойствие”, — говорил он, а было совсем другое.

Но он не мог и не писать.

5

Переписанные Пушкиным три стихотворения Мицкевича — “Олешкевич”, “Памятник Петра Великого” и “Русским друзьям” — находятся в той группе рукописей, которая связана с работой над “Медным всадником”22. В первую очередь такое соседство проясняет смысл и значение авторских “Примечаний” к поэме, на первый взгляд совершенно невинных (если не считать самого факта ссылки на стихи, в России запрещенные к публикации), и, подобно резкому боковому свету или фотоэффекту blow up, выявляет в них скрытую системность: почти все они (четыре из пяти) адресатом своим, а точнее, мишенью имеют Мицкевича. Тут главное — тональность. Особенно выразительно последнее, пятое примечание — к строкам “О мощный властелин судьбы! / Не так ли ты над самой бездной, / На высоте, уздой железной, / Россию поднял на дыбы?” — которые кажутся откровенно соотнесенными с “Памятником Петра Великого” Мицкевича, где есть и “узда”, и “над бездной”, и, главное, “на дыбы”. Но именно здесь Пушкин и бросает переписывать стихотворение (в котором изображение памятника вложено автором в пушкинские уста). В примечании он, словно афишируя свое “заимствование” у польского поэта, указывает: “Смотри описание памятника в Мицкевиче”, — но тут же сухо добавляет: “Оно заимствовано из Рубана — как замечает сам Мицкевич”. Возникает нарочитая двусмысленность, в потемках которой можно блуждать сколько угодно, в конечном же счете убедиться в сдерживаемом раздражении, с каким небрежно брошены, сквозь зубы процежены две короткие фразы; это тем более очевидно, что, рядом с таинственной многосмысленностью описания памятника в “Медном всаднике”, описание Мицкевича, вложенное в уста Пушкина же, выглядит не более чем блестящей политической публицистикой.

Гораздо благодушнее примечание 3 (к строкам “Редеет мгла ненастной ночи / И бледный день уж настает”): “Мицкевич прекрасными стихами описал день, предшествовавший Петербургскому наводнению, в одном из лучших своих стихотворений Oleszkiewicz. Жаль только, что описание его не точно. Снегу не было — Нева не была покрыта льдом. Наше описание вернее, хотя в нем и нет ярких красок польского поэта”. Первая фраза — очевидный комплимент, последние слова, о “ярких красках”, — тоже. В середине же — и в сухом смысловом остатке — учтивая констатация того, что “прекрасные стихи” и “яркие краски” могут прекрасно совмещаться с неправдой. Это неизбежно бросает тень на все стихотворение в целом, где в центре — “яркими красками” выполненный портрет Александра I как “тирана” и “добычи дьявола”. И здесь замечательно, что следующее, четвертое примечание привешено Пушкиным как раз к тому месту поэмы, где “властитель слабый и лукавый”, недавний гонитель поэта, описан едва ли не с нежностью, как мудрый и сердобольный монарх, посылающий своих “генералов” спасать “тонущий народ”; само же примечание гласит: “Граф Милорадович и генерал-адъютант Бенкендорф”. Люди ненавидимой Мицкевичем категории (по более поздней терминологии, “царские сатрапы”: первый — убитый на Сенатской площади одним из тех, кого Мицкевич оплакивает в послании “Русским друзьям”, а второй — шеф жандармов, глава тайной полиции), — эти люди предстают у Пушкина как отважные вершители благой воли человеколюбивого и набожного царя.

Чрезвычайно любопытно и примечание 2 — из невинных невиннейшее. Комментируя начальный пассаж описания Петербурга (“Люблю тебя, Петра творенье...” и проч.), а именно картину белой ночи, автор поэмы пишет: “Смотри стихи кн. Вяземского к графине З***”. Имеется в виду стихотворение под названием “Разговор 7 апреля 1832 года” с посвящением “Графине Е. М. Завадовской”. Картина белой ночи здесь лишь формальный повод (ей у Вяземского посвящена одна строка), подлинный смысл отсылки совсем другой. В пространном и восторженном мадригале Вяземский кается в том, что, споря с графиней 7 апреля, “Петербург порочил и бесславил”, тогда как на самом деле — “Я Петербург люблю, с его красою стройной... Я Петербург люблю... как не любить поэту / Прекрасной родины, где царствуете вы?”: Петербург любим автором не сам по себе, а в угоду и во славу красавицы; нечего и говорить, что это очень напоминает пушкинское “Город пышный, город бедный...”, где Петербург украшен и оправдан лишь тем, что “здесь порой / Ходит маленькая ножка, / Вьется локон золотой”, то есть любим тоже, так сказать, поневоле. Главный же повод отсылки к стихам Вяземского — это их двоекратная анафора: “Я Петербург люблю... Я Петербург люблю...” — которая в “Медном всаднике” превращается в грандиозный пушечный салют: “Люблю тебя... Люблю... Люблю... Люблю...” — где каждый из четырех “залпов” является (это отмечалось комментаторами, начиная с Юзефа Третьяка) “ответом на негодующие или сатирические стихи Мицкевича и их опровержением”23. В итоге скромная ссылка на стихи друга-поэта означает: если ты, Вяземский, воспеваешь северную столицу ради блестящей светской женщины (польского, между прочим, происхождения — урожденной Влодек), то я — назло надменному польскому соседу, презирающему Россию; а ты, Мицкевич, заставил меня полюбить в поэме и “тирана” Александра, и его клевретов, и его столицу, и ненавистный тебе памятник, и самого Петра, каков бы он ни был в истории и в судьбе моего героя. Ибо “я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство” (Вяземскому, май 1826).

Ирония, гнев, раздражение клокочут в недрах примечаний, с их холодной учтивостью; но ведь примечания — сопровождение повести, где образ несчастного героя, исполненный глубочайшего сострадания автора, признающего в нем часть своего “я”, вольно или невольно перекликается с образом поляка, который в стихотворении Мицкевича “Петербург” “грозит” взором “сатанинскому” городу (предвосхищение “фантастического” Петербурга Достоевского), сжимает кулак и хохочет; и где “бунт” (“Ужо тебе!”) героя, напоминающий пламенные обличения Петра Мицкевичем, — момент подлинно трагический. Словно Пушкин в примечаниях отвел уголок лично себе, “бунту” личных страстей — всю поэму отдав в распоряжение своего беспристрастно объективного гения.

Так или иначе, роль отношений с автором послания “Русским друзьям”, не будучи в “Медном всаднике” “несущей”, тем не менее очень значительна; для автора же работа над поэмой оказалась в некотором смысле буфером, средством пригасить личные эмоции во внеличном плане.

На этом, однако, дело не кончилось. В том же 1833 году Пушкин перевел две баллады Мицкевича — “Дозор” (“Воевода”) и “Три Будрыса” (“Будрыс и его сыновья”). Тут, правда, тоже не обошлось без спора, особенно в “Воеводе”, где переводчик беспощадно устранил все “яркие краски” эротики, переместив конфликт в высокий, нравственный и религиозный, план24; но сама работа велась, как Пушкин иногда говорил, con amore, с любовью и тщанием.

Только после всего этого, обретя подобие душевного равновесия, он счел возможным поднять перчатку, брошенную ему, подумать о прямом ответе.

Насколько непроста история стихотворения “...Он между нами жил...” (“ответом” оно здесь называется условно: Мицкевич не адресат, а персонаж стихотворения), говорит уже то, что текст, именуемый беловым автографом, помеченный августом 1834 года, отделен от первых приступов к стихотворению не менее чем четырьмя месяцами (апрель того же года)25; в этом промежутке и появился так называемый черновой автограф (фрагмент которого цитировался выше), где рядом с интонациями скорби, сожаления, любви (“мирный, благосклонный”, “его любимый голос”, “вдохновенный”, “пророк”, “прекрасная” душа, “измученная” душа и проч.) бушуют — спустя чуть ли не год после прочтения послания “Русским друзьям” — негодование и ярость. Тут почти на каждое обвинительное слово Мицкевича есть ответ: и на “продажность” (“торгаш”, “заклад”), и на слова о “кубке яда” (“он отравляет”), и на призыв Мицкевича “узнать его по голосу” (“Издали до нас / Доходит голос падшего поэта, / Знакомый голос!..”). Есть и прямо на крик срывающееся: “и песни лиры / В собачий лай безумно обращая”, — в ответ на последнюю строфу послания, о лае собаки. Этот прием, который — говорил Пушкин — “в энергическом наречии нашего народа” называется сам съешь и “вообще показывает <...> мало остроумия” (“Опровержение на критики”, 1830), остался, однако, как и другие подобные выпады, в черновых вариантах, где светлые воспоминания и скорбные вздохи соседствуют с ответными обвинениями (“В своих стихах, угодник черни буйной, / Поет он ненависть...”)26. В “беловом” автографе, о котором речь впереди, все выглядит существенно иначе; но он смонтирован текстологами на основе чернового текста, испещренного множеством поправок, а затем — более поздних переделок, вносимых или назревавших в период с апреля до августа 1834 года. Настоящего, авторского беловика так и не получится.

Через год с небольшим появится повесть “Египетские ночи”.

6

Утверждение Ахматовой “импровизатор — портрет Мицкевича”, конечно, нельзя понимать буквально. Художественный образ и прототип — это, если позволить себе терминологическую вольность, отдаленные метафоры друг друга. Черты прототипа из своего контекста и материала переносятся в другие обстоятельства, другой материал и контекст, где могут измениться как в облике, так и в функции. Этот перенос в “далековатый” (Ломоносов) план нужен не для того, чтобы скрыть или затушевать что-то, а для того, чтобы понять и уяснить; чтобы поверить эмпирическое — универсальным и наоборот и таким образом постигнуть явление как в нем самом, так и в большом контексте бытия. Когда Гомер говорит, что богиня полетела с быстротою мысли, он уподобляет не богиню — мысли, а быстроту — быстроте. Чарский не есть Пушкин, и Импровизатор не есть Мицкевич; воспроизводятся не “персонажи” действительности (иначе перед нами было бы нечто вроде памфлета); воспроизводится, в значимых для автора чертах, ситуация, в какой персонажи пребывают; но и она метафоризована, перенесена в “далековатый” жизненный материал и преобразилась в нем почти до неузнаваемости, Пушкин — мастер создавать инварианты одной коллизии, помещая ее в разные обстоятельства, это несколько напоминает работу ученого, стремящегося изучить предмет. В данном случае, можно предположить, таким предметом для Пушкина является он сам — в истории отношений к Мицкевичу до послания “Русским друзьям” и после него (отражающейся в трудной творческой истории стихотворного “ответа”). “Исследовательский” подход к себе вообще характерен для Пушкина — его творческого дара и аналитического разума.

Таким образом, действие повести может быть приурочено как к 1820-м, так и к 1830-м годам; в повести рефлектируется душевный процесс, разворачивающийся как бы в двух временах сразу, а точнее — в некоем временнбом континууме, который охватывает указанные годы в качестве единства (каковым у Пушкина всегда является система: прошлое — настоящее — будущее). Рефлексия имеет диалогическую природу; соответственно можно сказать, что в “Египетских ночах” мы имеем “диалогическое” время.

В названном континууме есть несколько значимых опорных моментов:

— общение Пушкина и Мицкевича в 1820-х годах;

— чтение Пушкиным послания “Русским друзьям” и реакция на него (июль 1833 года; работа над “Медным всадником”);

— отражение и развитие этой реакции в работе над стихотворением “...Он между нами жил...” (апрель — август 1834 года);

— создание “Египетских ночей” (1835, предположительно осень).

Попытаемся представить себе эти моменты не сменяющими друг друга, а соседствующими в едином пространстве — как анфиладу, — где каждый из моментов находится в “диалоге” с предыдущими, вбирая их, отражая — и отвечая им: подобие “кристалла” времени, сквозь который Пушкин смотрит на свой “диалог” с Мицкевичем. Попробуем вглядеться в этот кристалл.

7

Тот шок, что испытал Пушкин, читая стихотворение “Русским друзьям”, с их обвинением в “продажности”, по-видимому, вызвал, как это бывает в подобных случаях, массированную, нерасчлененную эмоциональную реакцию оскорбленного достоинства; в такие минуты человек, особенно столь огненной натуры, как Пушкин, способен сказать или сделать все, что угодно. Но минуты эти были летом 1833-го, а первые попытки ответить в стихах — в апреле следующего года; дальше, в черновом тексте, рядом с характеристиками “прежнего” Мицкевича появляются черты жестокого шаржа. Все говорит о том, что от первой яростной реакции на обвинения польского поэта Пушкин не мог отделаться очень долго — и это при всей своей отходчивости (оборотной стороне вспыльчивости), что должно было быть мучительно. Судя по черновому тексту “ответа”, доминирующим было некое ошеломление — подобное, скажем, тому, с каким в “Пире во время чумы” Священник спрашивает: “Ты ль это, Вальсингам? ты ль самый тот...”; как мог Мицкевич, “мирный, благосклонный”, как сказано тут же, — и, главное, знающий его, Пушкина, — сделать то, что он сделал? Как могла произойти такая метаморфоза?

И здесь, бесспорно, вступила в дело его “дьявольская”, по выражению Дениса Давыдова, память. Память о том времени, когда “они сошлись” и стали близкими друзьями; о своих впечатлениях от Мицкевича, о том, как его воспринимали другие. И тут к месту вспомнить, что процесс анализа и оценки собственных дурных эмоций часто начинается с попыток их, эмоций, оправдательного объяснения; что в состоянии обиды и гнева у нас нередко начинают “открываться глаза”, и мы видим “в истинном свете” то, чего в человеке “раньше не видели” или “не понимали”, а вот теперь “все ясно”, — и в обидчике, включая и совсем невинные его черты, все начинает заново истолковываться, пишется в строку, идет на потребу “пленной мысли раздраженью” (Лермонтов), обнаруживая не замеченные, казалось, раньше смыслы.

Следы этого процесса 1833 — 1834 годов, осмысляемого, рефлектируемого Пушкиным 1835 года, проступающие в “Египетских ночах”, можно, кажется, уловить, соотнося текст повести с тем образом Мицкевича, который сложился в литературной среде к поре общения двух поэтов.

Вот, например, несколько высказываний об импровизациях (а отчасти — и о стихах) Мицкевича.

В цитированном выше письме Одынца Корсаку: “...Тебя даже страх охватывает, словно через него говорит дух. Стих, рифма, форма — ничто тут не имеет значения”.

“Усматривают плохую школу, крупные ошибки, но они по меньшей мере вознаграждаются тем божественным огнем, который пробивает самые черные тучи”, — писал Грабовский Залескому в октябре 1824 года.

“Мицкевич импровизировал на французской прозе и поразил нас, разумеется, не складом фраз своих, но силою, богатством и поэзиею своих мыслей”, — писал Вяземский жене в мае 1828 года.

Все три высказывания скроены в известном отношении по одной колодке: во всех есть двойственность — разумеется, с решающим перевесом в сторону “божественного огня” (пробивающего “самые черные тучи”), но все же ощутимая. В знаменитом же стихотворении Баратынского “Не бойся едких осуждений, / Но упоительных похвал...” (1827) восторг, перемешанный с досадой, — чувство доминирующее: в своей стихотворной укоризне русский поэт откровенно тревожится за польского и, величая его “гением”, “наставником и пророком”, бросает упрек в несамостоятельности, подражательности и угождении моде:

...Уже готов у моды ты

Взять на венок своей Камене

Ее тафтяные цветы...

Пушкинское “...Он между нами жил...” (как черновой, так и “беловой” тексты) вполне вписывается в этот контекст; разница лишь в том, что отчетливое “двоение” Мицкевича в процитированных выше впечатлениях (“божественный огонь” и “черные тучи”) представлено здесь не как качество, а как превращение. Есть в стихах и “угождение” — пусть не “моде”, а “черни” (“в угоду черни буйной”). Слово “мода” появится позже.

“Я надеюсь, что вы будете иметь успех, — говорит Чарский Импровизатору. — <...> правда, итальянский язык у нас не в употреблении, вас не поймут; но это не беда; главное — чтоб вы были в моде... Поедут — не опасайтесь: иные из любопытства, другие, чтоб провести вечер как-нибудь, третьи, чтоб показать, что понимают итальянский язык; повторяю, надобно только, чтоб вы были в моде, а вы уж будете в моде, вот вам моя рука”. Нарочито назойливо, трижды подряд повторяемое “в моде” окрашивает монолог в тона иронии, неизвестно к кому более относящейся — к Импровизатору или к публике, которой он несомненно понравится, которую Чарский знает как свои пять пальцев (почему в свете и маскируется, и разговор ведет “самый пошлый”): толпа принимает по одежке. Что до “одежки” гостя, то вся она — от побелевшего по швам черного фрака, черного галстука и желтоватой манишки с фальшивым алмазом (ср. “тафтяные цветы” Баратынского) до “тройственного” облика “разбойника” и “заговорщика” (драмы Шиллера?), а также торговца-шарлатана, — вся она для Чарского есть образец “романтической” пошлости, “скитальческой” экзотики, модных до пародийности черт непризнанного, вдохновенно-неряшливого гения в драных штанах и с грязными ногтями — монстра, обреченного на цирковой успех у пресыщенной светской черни; Чарский играет наверняка. Мы видим это в третьей главе повести, на вечере Импровизатора, еще не переступив порога залы: у дверей сидит билетерша, “старая долгоносая женщина в серой шляпе с надломленными перьями и с перстнями на всех пальцах”, — это довольно полная параллель к “орлиному носу” итальянца, его “шершавой шляпе”, видевшей “и вёдро и ненастье”, и фальшивому алмазу, только искусственных цветов не хватает. А Импровизатор, одетый теперь “театрально” и похожий, в глазах Чарского, на “заезжего фигляра”, впрямь оказывается по душе публике. Публика эта, по-своему “прочитав” ультраромантическую внешность концертанта, и темы для импровизаций предложила “модные”: первая из них — “Семейство Ченчи”, жуткая трагедия об инцесте, связанном с любовью-ненавистью и последующим убийством (страсти рвутся в клочья); другая, о Клеопатре, такой публикой понимается, конечно, в сходном ключе.

Все пять тем имеют отношение к Италии (или Риму), что понятно. Но есть устойчивый — “модный” — оттенок. Скажем, “Ченчи” — трагедия, написанная другом Байрона; “Триумф Тассо” напоминает о “Жалобе Тассо” Байрона; “Весна из окна темницы” ассоциируется с “Шильонским узником” Байрона. “Итальянские” темы видятся сквозь английскую призму — что тоже можно понять: “По гордой лире Альбиона / Он мне знаком...” — говорится в I главе “Онегина” о голосе “Италии златой”; если это так для Пушкина, то для публики и подавно так. Что же до самбой “гордой лиры Альбиона” — Байрона, тень которого витает над темами, данными Импровизатору, — то надо взглянуть, каким итальянец предстает перед публикой: “...Кружевной воротник его рубашки был откинут, голая шея своею странной белизною ярко отделялась от густой и черной бороды, волоса опущенными клоками осеняли ему лоб и брови”, — этот портрет, столь (опять же нехарактерно для Пушкина) подробный, очень напоминает, за исключением бороды, известный “лорда Байрона портрет”: свободно откинутый ворот, голая шея, пряди волос, осеняющие лоб, — а с этим изображением гения романтизма внятно перекликается, в свою очередь, известная же картина В. Ваньковича, где Мицкевич изображен с откинутым небрежно воротником, с опускающейся на лоб прядью, безбородым, как и Байрон, но с длинными баками, оттеняющими белизну шеи.

Когда тебя, Мицкевич вдохновенный,

Я застаю у Байроновых ног,

Я думаю: поклонник униженный!

Восстань, восстань и вспомни: сам ты бог!

(Баратынский, “Не подражай: своеобразен гений...”, 1827)

“Я царь, я раб, я червь, я бог” — эпиграф ко второй главе “Египетских ночей”; в контексте главы это, как уже говорилось, образ двоения (по-своему претворившийся в стихотворении “...Он между нами жил...”). Но вот что важно: двусмысленный и сомнительный образ Импровизатора — это восприятие Чарского, но не более; это выстроено в повести с совершенной ясностью. И можно предположить, что в неприязненном взгляде Чарского моделируется, по законам метафоры, раздраженный взгляд Пушкина на Мицкевича 1820-х годов — точнее, на некие черты тогдашнего Мицкевича, которые “увиделись” по-новому, то есть неприязненно, в гневе и обиде 1833 — 1834 годов, — моделируется Пушкиным 1835 года. Автор повести смотрит на свои отношения к Мицкевичу сквозь временной кристалл, где “образ входит в образ” (Пастернак) и ретроспекция — в ретроспекцию; смотрит, проходя заново анфиладу собственного душевного процесса. Пусть это снова не более чем предположение, но попробуем пойти дальше.

8

Мицкевич был в лучшем смысле слова светский человек. “Он с первого приема не очень податлив и развертлив, но раскусишь, так будет сладок”, — писал Вяземский Жуковскому в конце 1827 года. Он же: “Он был везде у места: и в кабинете ученого и писателя, и в салоне умной женщины, и за веселым приятельским обедом”27. “Вот кто был постоянно любезен и приятен! — вспоминала А. П. Керн. — ...Он был так мягок, благодушен, так ласково приноровлялся ко всякому, что все были от него в восторге...”28 А. Ходзько — А. Э. Одынцу в начале февраля 1828 года: “У него исчезла прежняя неровность настроения, которая ранее многих отпугивала от него, он стал приятнейшим человеком в обществе, любезнейшим в обращении и разговорах”; Н. Малиновский — И. Лелевелю в январе того же года: “В обществе он уже не эксцентричен, как раньше, а, наоборот, свободен в обращении и привлекателен. Он любезен даже с теми, кто имеет мало оснований рассчитывать на его предупредительность”. Похоже, это качество не совсем устраивало пишущего, который словно бы тревожится, как бы Мицкевич ради личных отношений не поступился — находясь в чужой среде — принципами поляка.

Но для такой тревоги оснований не было — об этом говорит, к примеру, письмо поэта к Одынцу весной 1828 года, где ясно различимы прохладно-констатирующие интонации: “Русские распространяют свое гостеприимство и на стихи и переводят меня из любезности; плебс идет по стопам главных писателей. Я уже видел русские сонеты в духе моих. Итак, славы, пожалуй, достаточно, чтобы возбудить зависть, хотя слава эта часто выходит из-за стола, за которым мы едим и пьем с русскими литераторами. Имел счастье снискать их расположение. Несмотря на различия в суждениях и литературных взглядах, я со всеми в согласии и дружбе”. Через несколько лет кумир Петербурга и Москвы открыто разграничит свои симпатии и антипатии к русским друзьям в стихотворном послании.

Обвинения, прозвучавшие в послании, принял на свой счет Жуковский, издавший под одной обложкой с Пушкиным стихи по поводу польского восстания. По свидетельству Л. Реттеля — полученному, видимо, от самого Мицкевича, — Жуковский (способствовавший освобождению польского поэта от положения ссыльного) “жаловался, и при этом совершенно неосновательно, что Адам обманул его. Как будто Мицкевич давал какое-либо обещание или мог быть связан в своих обязанностях поляка отношением личной дружбы к Жуковскому”29. Свою позицию — вполне в его положении оправданную — Мицкевич прямо объяснит “русским друзьям”: “Пока я был в оковах, ползая как уж, я хитрил с тираном, но для вас хранил кротость голубя”.

И мягкое доброжелательство, и жесткость борца — все это есть в Мицкевиче, как он предстает в стихотворении “...Он между нами жил...”, но не как единство, а как двоение или трансформация. Так Чарский не может — точнее, не пытается — понять, каким образом один и тот же человек может быть одновременно угодником толпы и поэтическим гением, из “фигляра” превращаться во вдохновенного поэта, обнаруживать, в зависимости от обстановки, разные лица (ср. тройственный облик итальянца “в лесу... в обществе... в передней...” с впечатлением Вяземского: “Он был везде у места: в кабинете... в салоне... за приятельским обедом...”). Сам же автор повести 1835 года в подозрительном взгляде Чарского, повторю, метафорически воспроизводит свой пристрастный взгляд 1833 — 1834 годов, ищущий: что же в том Мицкевиче, какого он знал, могло соответствовать тому, каким он оказался? и нет ли для смятенных чувств, диктующих стихотворение “...Он между нами жил...”, каких-либо объективных оснований — может быть, не только личных?

Образ пушкинского Импровизатора нередко связывают с воззрениями русских шеллингианцев — любомудров, группировавшихся вокруг “Московского вестника”, в работе которого Пушкин некоторое время принимал близкое участие. Одно из положений натурфилософии Шеллинга — полярность (подобная отношениям полюсов магнита) всего сущего как гармоническая основа единства мироздания. В этой системе искусство есть высшая ступень познания, феномен же импровизации — наиболее свободный и божественный.

Мицкевич-импровизатор был для любомудров живым подтверждением таких воззрений, а потому кумиром и в значительной мере идейным вождем. Похоже, что идея полярности примерялась любомудрами и к политике. В работе “„Конрад Валленрод” и „Полтава”” М. Аронсон цитировал М. Погодина: “У Веневитинова теперь такой план, который был у меня некогда. Служить, выслуживаться, быть загадкою, чтоб, наконец, выслужившись, занять значительное место и иметь больший круг действий. Это план Сикста V”. Веневитинов не скрывал, что вдохновляется изречением кардинала Монтальто (будущего папы Сикста V, чью биографию написал другой любомудр, Шевырев): “грехом сотворю плод добрый”. В этом “последекабрьском общественном идеале либеральной московской молодежи” можно усмотреть, по мнению исследователя, “влияние <...> Адама Мицкевича. Именно в эти годы, в 1826 — 1827, вращаясь в кругу любомудров, Мицкевич пишет своего „Конрада Валленрода”, в котором, по сути дела, выражает те же идеи”30.

Герой поэмы “Конрад Валленрод” — литовец, ребенком попавший к тевтонам, — понимает, что его хотят онемечить. Не желая стать братоубийцей, он живет двойной жизнью, добивается высокого поста в ордене, чтобы в решительный момент перейти на сторону “противника” — своих соотечественников. Эпиграф поэмы взят из Макиавелли: “Ибо должны вы знать, что есть два рода борьбы <...> надо поэтому быть лисицей и львом”. Коллизия героя — трагическая: избранный род борьбы осознается им как порочный, но он вынужден прибегнуть к нему, ибо другого пути нет.

Можно уверенно согласиться с М. Аронсоном в том, почему Пушкин, взявшись за перевод поэмы Мицкевича, ограничился только вступлением к ней (“Сто лет минуло, как тевтон...”, 1828). Ксенофонт Полевой поверил объяснениям Пушкина, заявившего, будто он оставил работу потому, что “не умеет переводить”, — на самом деле обстоятельства делали правдивое объяснение невозможным: и так уже сенатор Новосильцев, будущий участник разгрома польского восстания, в своем рапорте доказывал, что политическая цель поэмы Мицкевича “состоит в стремлении согревать угасающий патриотизм, питать вражду и приуготовлять будущие происшествия, учить нынешнее поколение быть ныне лисицею, чтобы со временем обратиться в льва”31. Пушкин оставил перевод потому, что в поэме ему оказался близок лишь мотив братства “соловьев” — поэтов; к “валленродизму” же, при всем трагизме решения темы у Мицкевича, он относился определенно отрицательно, и Мицкевичу это не осталось неизвестно. Исполнено глубокого значения то, что, переведя вступление к поэме Мицкевича в марте 1828 года, Пушкин уже 5 апреля обратился к произведению, центральный образ которого — крайне нехарактерный для пушкинской поэтики: крашенный почти сплошь черным цветом — это образ человека, сознательно ведущего (как “хитрый кардинал” Монтальто) двойную жизнь, воплощающего на практике принцип “лисицы и льва”. “Пушкин, — вспоминал Кс. Полевой, — объяснял Мицкевичу план <...> Полтавы (которая первоначально называлась Мазепою) и с каким жаром, с каким желанием передать ему свои идеи старался показать, что изучил главного героя своей поэмы. Мицкевич делал ему некоторые возражения о нравственном характере этого лица”32. Можно думать, это было одно из тех “продолжительных и упорных прений Пушкина с Мицкевичем, то на русском, то на французском языке”, о которых вспоминал А. Подолинский и во время которых первый, то есть Пушкин, “говорил с жаром, часто остроумно, но с запинками, второй тихо, плавно и всегда очень логично”33.

Все это и могло всплыть в памяти, когда Пушкин читал послание “Русским друзьям” с их, в финале, признанием, что в пору дружбы двух поэтов Мицкевич вел “двойную” жизнь, хитря с тираном и ползая “как уж”, а для друзей храня “кротость голубя”. И последние строки одного из вариантов пушкинского “ответа”: “И молим Бога, да прольет Он кротость / В <...> озлобленную душу” — в соседстве со “змеиным” мотивом (“отравляет Божии дары”), — не реминисценция ли этого финала, притом готовая откликнуться в державинском “...я червь, я бог”, то есть в эпиграфе к второй главе “Египетских ночей”? Вместе с тем мотивы “молим Бога” и “Божии дары” переводят коллизию в духовный — библейско-евангельский — план, разворачивая ее в еще одном, очень важном, аспекте.

Речь идет об экзистенциальном “кощунстве”, которое, на метафизический слух Пушкина, могло содержаться в поэтическом “поступке” Мицкевича, — разрушительном вторжении “низшего” в “высшие” сферы поэзии и глубоких человеческих чувств: “политик” в Мицкевиче возобладал над человеком, а человек вознамерился подчинить себе “дар небес”; “уж” захотел вознестись выше “голубя”, “червь” — управлять “богом”. Воскликнувший в свое время: “Какой гений! какой священный огонь!” — Пушкин теперь набрасывает: “Чистый огнь небес / Не может...”, “Чистый огнь небес меняя...”, “Божий дар / Меняя...”, “чистый Божий дар / Нося в заклад...”, “Божии дары / Меняя...”. Здесь, по-видимому, и выговорилось самое главное и самое тревожное для Пушкина.

В отзывах об импровизациях польского поэта встречается один и тот же образ. “Когда он в ударе, — пишет Малиновский Лелевелю в уже цитированном письме, — <...> кажется, какой-то дух терзает его”; “Тебя даже страх охватывает, — признается Одынец, — словно через него говорит дух... Говорящим по наитию духа дан дар обладания всеми языками...” — продолжает он, явно вспоминая событие сошествия Святого Духа на апостолов.

Ничего, разумеется, подобного не приходит в голову Чарскому, пораженному даром Импровизатора выражать “чужие мысли”, делать их “своею собственностью” — тоже в своем роде даром “обладания всеми языками”, отражающимся и в мерцании разных внешних обликов в нем, в его трансформациях (“высота поэзии” и “лавка конторщика”, гений и “шарлатан”). То, что поэтический дар так непостижимо, с точки зрения Чарского, противоречит собственным качествам этого человека, неизбежно подводит к вопросу: что за “дух” “терзает” его?

Очень похоже, что подобный вопрос “терзал” Пушкина в пору пересмотра им своего отношения к Мицкевичу. Отозвалось ли это в тексте “Египетских ночей”, где рефлектируются автором его переживания той поры?

В беловом тексте — нет. В черновом — да. Пораженный импровизацией “Поэт идет — открыты вежды...”, Чарский говорит итальянцу: “Не вы послушны вдохновению, [но] вдохновение послушно вам. Я [почти] сказал бы, что для вас оно не существует, если бы не слышал этих гармонических стихов...”

“...Признак Бога, вдохновенье” (“Разговор книгопродавца с поэтом”, 1824) — “не существует”. Это прямо противоположно ассоциации Одынца; это, по сути дела, то же, что “инкриминируется” Мицкевичу в черновых строках “...Он между нами жил...”: онтологическая путаница, обращение с даром небес как с личной собственностью. Похоже на то, что здесь под сомнение поставлена духовная сущность импровизационного дара польского поэта.

Оставим ненадолго Пушкина: сходные размышления “терзали”, кажется, не только его.

9

Одно с моей страной дано мне бытие.

Мне имя — Миллион. За миллионы

Несу страдание свое...

Это слова из входящей в III часть “Дзядов” (включающую также и известный нам цикл стихов) сцены, которая называется “Импровизация”. Действие ее происходит в темнице, куда брошен поэт и борец за освобождение Польши от власти русского самодержавия; отмеченный явно автобиографическими чертами, герой сменил свое имя Густав на новое — то, что носил герой поэмы, Валленрод. Сотрясаемый ниспавшим на него вдохновением, Конрад разговаривает с Богом: в исступленно-страстном монологе сплетены темы трагической судьбы Польши, романтические мотивы одиночества поэта, непонимания его окружающими, образ очага пламенных страстей, бушующих в груди, как “ушедший вглубь поток”, незримо сотрясающий почву, словно вулкан, готовый взорваться, и тема страдающего народа, который для поэта все равно что плод для матери, носящей дитя во чреве... Монолог обрушивается на своего автора как катастрофа: взяв трагедию Польши целиком “на себя”, герой впадает в состояние одержимости, агрессивного бреда. Отчизна поругана, ее поэт одинок, его не понимает никто в мире — хотя отчизна достойна самой высокой участи, а он, ее поэт, — ни более ни менее как высшее достижение Творца: “Что лучшего Ты создал, Боже правый?” Но раз так, стало быть, в мире царит несправедливость, и исправить ее надлежит именно поэту, возвышающемуся над всеми и страдающему за всех. Поэтому: “Господь, разделим власть, ее достоин я!.. / Хочу, как Ты, царить над душами людскими, / Хочу, как Ты, Господь, владеть и править ими!” Еще шаг — и герой уже грозит: “я <...> сотрясу Твой мир и сброшу Твой алтарь”, — а дальше готов совершить не меньшее, а с точки зрения поляка и большее кощунство: уподобить Творца вселенной русскому царю.

Но Тот, кому угрожает Конрад, уберегает его от этого последнего шага: произнеся слова “...не Отец вселенной ты, а...”, узник падает без чувств на каменный пол темницы — слово “Царь!” договаривает за него “Голос дьявола”. Появляющиеся затем злые духи признаются, что Конрад говорил не сам, не своим голосом, — это они толкали его к падению, внушая жажду “стать Богом”.

Сюжетный драматизм этой тюремной сцены очевиден; но главное в ней — лирический пафос: это душераздирающая исповедь автора. С кровоточащей искренностью Адам Мицкевич повествует в “Импровизации” о “вулкане” терзающих его искушений и мужественно дает им духовную оценку.

Это очень в духе Пушкина, с его умением критически анализировать и оценивать собственные поступки и переживания: “Воспоминание” (“Когда для смертного умолкнет шумный день...”) — переведенное Мицкевичем еще в 1828 году! — что это, как не исповедь и самооценка?

Прочел ли Пушкин сцену “Импровизация” в IV томе стихотворений Мицкевича? И когда? До чтения цикла “Отрывок”, включающего послание “Русским друзьям”, или сколько-нибудь позже, первым делом обратившись к циклу стихов? Вопрос не праздный — потому что сцена “Импровизация” и та, что за ней следует, должны бы вызывать у читателя сострадание автору, уважение к его искренности и способности судить себя. Так знал ли — или вспоминал ли — эти сцены автор стихотворения “...Он между нами жил...”?..

Что до автора повести “Египетские ночи”, то он тюремные сцены безусловно помнит. Размышляя о наличии в повести arriбere-pensбee, тайного подтекста, Ахматова записала: “Полагаю, что одна из тем, „La primavera veduta da una prigione”, дана Чарским, который знал обстоятельства импровизатора”34.

В приведенном выше ходатайстве Пушкин просил позволить Мицкевичу “возвратиться в Польшу, куда призывают его домашние обстоятельства ”. “Я неаполитанский художник <...> обстоятельства принудили меня оставить отечество” — так рекомендуется Импровизатор в первой главе; в конце этой главы Чарский обещает помочь поэту, который “надеялся в России кое-как поправить свои домашние обстоятельства ”. В контексте повести речь идет, видимо, об австрийском гнете, постигнувшем Италию и, вероятно, всерьез коснувшемся “неаполитанского художника”: перед Чарским не просто романтический бродяга, но изгой, оказавшийся на чужбине не по своей воле. Ни о какой тюрьме речи нет — но нет этого в повествовательном контексте, за ним Ахматова усматривает другой35. Осенью 1823 года Мицкевич был арестован и полгода провел в заключении за свою противоправительственную (“патриотическую”) позицию — этот опыт, сказавшийся в сцене “Импровизация”, и продиктовал многое в тех “жалобных песнях”, о которых в послании “Русским друзьям” говорится: “Пусть они возвестят вам вольность, как журавли предвещают весну” (та же мечта о “весне с запада” вложена в уста Пушкина в “Памятнике Петра Великого”).

С реальной судьбой Мицкевича и связано предположение Ахматовой, что “ключевая фраза”, раскрывающая “заднюю мысль” “Египетских ночей”, — это “Весна из окна темницы”, предложенная, как она думала, Импровизатору Чарским, за которым стоит Пушкин.

(Окончание следует.)

1 Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. Т. 8. Л., 1952, стр. 382 — 383.

2 См.: Пушкин. Полн. собр. соч. (1937 — 1949). Т. 8 (полутом 2).

3 “Пушкинские” материалы А. А. Ахматовой, собранные и прокомментированные Э. Г. Герштейн, мне выпало готовить к печати в “Вопросах литературы” (1970, № 1). В дальнейшем, опираясь на ахматовские догадки, я буду ссылаться на книгу: Ахматова Анна. О Пушкине. Л., 1977 (также подготовленную Э. Герштейн).

4 См.: Мицкевич Адам. Собр. соч. в 5-ти томах, т. 5. М., 1954, стр. 631. Ссылки на переписку Мицкевича и о Мицкевиче даны по этому тому.

5 Ахматова Анна. О Пушкине, стр. 194.

6 Ахматова Анна. О Пушкине, стр. 266.

7 Там же, стр. 194.

8 Там же, стр. 195.

9 Ахматова Анна. О Пушкине, стр. 192.

10 Там же, стр. 193.

11 См.: Цявловский М. А. Статьи о Пушкине. М., 1962, стр. 165.

12 См.: Аронсон М. “Конрад Валленрод” и “Полтава”. — В кн.: “Пушкин. Временник Пушкинской комиссии”. Вып. 2. М. — Л., 1936, стр. 46.

13 В квадратных скобках — вычеркнутое Пушкиным.

14 “Пушкин в воспоминаниях современников”. В 2-х томах, т. 2. М., 1974, стр. 50 — 51.

15 Материалы по теме “Пушкин и Мицкевич” собраны и проанализированы в указанной выше книге М. А. Цявловского. Последнее по времени исследование на эту тему — содержательная монография: Ивинский Д. П. Пушкин и Мицкевич. История литературных отношений. М., 2003.

16 Пример у меня на глазах. Вот уже с десяток лет, как я, сначала с друзьями, потом и с семьей, каждое лето живу в деревне под Угличем, где, скажем, история о гибели царевича Димитрия и Смуте бытует едва ли не в каждой избе на правах почти семейного предания, а Гр б ехов р б учей называется так, говорят, потому, что в нем — по преданию же — утопили “иуду Битяговского”. Однажды мы увлеченно обсуждали данные “Голоса Америки” об успехах польского движения “Солидарность”; Елизавета Ивановна, давняя и любимая наша хозяйка, сидела при этом поджав губы. Мы спросили, что ей не нравится, — последовала пауза; потом она, окая — как и все в этих волжских местах, — лаконично ответила:

— А что радоваться-то? Он и сюда приходил.

— Кто приходил? — спросили мы, вспомнив пережитую в детстве войну.

— Поляк приходил, — сказала Лизавета сурово. Словно XVII век был на ее памяти. (Примеч. 1979 года.)

17 Стихотворные переводы В. Левика.

18 Долго являлось предметом споров — был ли именно Пушкин адресатом Мицкевича, пока польский исследователь Вацлав Ледницкий не обосновал утвердительный ответ. Главное, однако, в том, что сам Пушкин безусловно отнес выпад Мицкевича к себе.

19 Цявловский М. А. Статьи о Пушкине, стр. 185.

20 Там же, стр. 183.

21 Там же, стр. 189.

22 Это стало известно в 1884 году, из описания пушкинских рукописей В. Е. Якушкиным в журнале “Русская старина” (август), и породило немалую литературу как на русском, так и на польском. Сжатый обзор см.: Пушкин А. С. Медный всадник. М., 1973, стр. 252 — 254 (серия “Литературные памятники”); а также 137 — 144. Там же — переводы трех переписанных Пушкиным по-польски стихотворений Мицкевича.

23 Пушкин А. С. Медный всадник, стр. 254 (из статьи Н. В. Измайлова).

24 Об этом впервые подробно писала М. А. Новикова в статье “Испытание”, знакомой мне в рукописи; позже напечатана в “Вопросах литературы” (1983, № 10), а потом — в книге: Новикова М. Пушкинский космос. М., 1995 (серия ИМЛИ РАН “Пушкин в XX веке”, вып. 1).

25 Цявловский М. А. Статьи о Пушкине, стр. 206.

26 Там же, стр. 199. См. свод вариантов: стр. 203 — 206. См. также: Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 3, кн. 2.

27 Цявловский М. А. Статьи о Пушкине, стр. 160.

28 “Пушкин в воспоминаниях современников”. В 2-х томах, т. 1, стр. 396 — 397.

29 “Звенья”, М.—Л., 1934, т. III-IV, стр. 206.

30 “Пушкин. Временник Пушкинской комиссии”. Вып. 2. М. — Л., 1936, стр. 51, 52. Кардинал Монтальто (“хитрый кардинал”, упоминаемый в “Полтаве”) прикидывался хилым старцем, пока его не выбрали папой, — после этого он бросил костыли.

31 См.: Горский И. К. Адам Мицкевич. М., 1955, стр. 119.

32 “Пушкин. Временник Пушкинской комиссии”. Вып. 2, стр. 55.

33 “Пушкин в воспоминаниях современников”. В 2-х томах, т. 2, стр. 133.

34 Ахматова Анна. О Пушкине, стр. 196, 268.

35 Здесь нельзя исключить личное значение темы тюрьмы для Ахматовой, муж которой был расстрелян, а сын репрессирован.

Тертуллиан и грешники

Михаил Шишкин. Венерин волос. Роман. — “Знамя”, 2005, № 4 — 6.

Главное и второстепенное. У Ильфа в “Записных книжках” есть такая запись: “Большинство наших авторов страдают наклонностью к утомительной для читателя наблюдательности. Кастрюля, на дне которой катались яйца. Не нужно и привлекает внимание к тому, что внимание не должно вызывать. Я уже жду чего-то от этой безвинной кастрюли, но ничего, конечно, не происходит. И это мешает мне читать, отвлекает меня от главного”.

Омри Ронен полагает, что имеется в виду Олеша и его рассказ “Лиомпа”. Алексей Герман считает, что Ильф пишет о романе Юрия Германа “Наши знакомые”. А я думаю: Ильф рассуждал и об Олеше, и о Юрии Германе, и о Валентине Катаеве, да и о себе со своим соавтором Евгением Петровым.

Это — безжалостная и точная автохарактеристика барочного писателя. Самое важное в ней — “отвлекает от главного”. Ведь для того, чтобы “отвлечь от главного”, нужно как минимум это главное иметь. А если его нет? В эпоху барокко — распространеннейшее явление — главного нет, его не сыщешь в массе, в груде второстепенных деталей. Вот вам, пожалуйста, пример: “Раздался лязг передернутого затвора. Вы поняли, что это за Вами, и тут началось описание природы. Было тихое летнее утро. Солнце уже довольно высоко стояло на чистом небе, но поля еще блестели росой, из недавно проснувшихся долин веяло душистой свежестью, и в лесу, еще сыром и не шумном, весело распевали ранние птички. В запруде по отражениям облаков бегали недомерки. Осина, убитая грозой, грифельна. Вокруг стрекозы, прилипшей к лучу солнца, стеклянистый нимб. В дубовой кроне водятся клещи. Вяз забронзовел. Ветер зачесал ель на пробор. Лес, по Данту, — это грешники, обращенные в деревья. Засохший луг хрустит под ногами. Уши заложены верещанием кузнечиков. Речка ползет по-пластунски и тащит водоросли за волосы. Никому в голову не приходит давать название небу, хотя и там, как в океанах, есть проливы и моря, впадины и отмели. Лязг затвора оказался звуком брошенной пустой банки из-под пива. Разговор на лестничной клетке возобновился…”

Что здесь “главное”, а что “второстепенное”? Задержка действия, этот, как его… “саспенс”? Нет… Читатель уже понял, что с ним вступили в игру, поскольку какие ж речки и поля на лестничной площадке? Грамотный читатель даже какие-то цитатки выловит… Скажем, набоковскую березу, расчесанную на пробор, которая превратилась в елку, — ну и фиг с ним. Нет-нет, после такой пейзажной зарисовки никто не заволнуется, даже если “громыхнет выстрел и Ваши мозги посыплются на руки убийцы”.

Но что-то главное в этом отрывке есть. В чем-то автор хочет читателя убедить. Что-то ему важнее важного продемонстрировать. Наверное, собственное литературное мастерство. Дескать, глядите, как я говорить умею! Какие метафоры, какой богатый словарный запас, какое владение разными стилями! Что неподвластно мне? Могу под Тургенева, могу под Набокова, могу под первоклассный детектив. Все могу…

Тема и философия. Тема носится в воздухе. За год до “Венерина волоса” в Питере была издана повесть Михаила Гиголашвили “Толмач”. Еще раньше Гиголашвили фантаст Сергей Лукьяненко издал роман “Спектр” про то, как на Земле объявились инопланетяне, понастроили свои перевалочные базы и принялись отправлять через эти базы землян на другие планеты в том случае, если землянин расскажет хорошую, интересную, новую историю.

Основная, сюжетонесущая тема “Венерина волоса” до удивления похожа и на “Спектр” Лукьяненко, и в особенности на “Толмача” Гиголашвили. Главный герой и у Гиголашвили, и у Шишкина — переводчик. Они называют его толмач. Не просто переводчик, но переводчик в отделе, ведающем политическими беженцами. У Гиголашвили — в Германии, у Шишкина — в Швейцарии.

И тот и другой переводят западным чиновникам слезные исповеди людей, чающих получения статуса политических беженцев. И тот и другой наблюдают, как чиновники, выслушав жуткие истории (в которых правда перемешана с ложью), отказывают несчастным, грязным, хитрым, малообразованным, вороватым соотечественникам. И тому и другому жалко соотечественников; и тот и другой не могут не понять пусть и подлую, но правоту чиновников.

На этом сходство заканчивается. Просто сходство биографий породило сходство текстов.

Гиголашвили написал обыкновенную смешную, немного циничную, немного печальную книгу историй. Шишкин целую философию выдул из толмаческого положения. И философия эта, как бы помягче сказать… нехорошая это философия. Толмач у Шишкина переводит все беженские истории, ну и заполняет ими свою душу. Он уже живет этими историями, он — в этих историях. Он заранее предупреждает читателя: “Люди не настоящие, но истории, истории-то настоящие! Просто насиловали в том детдоме не этого губастого, так другого. И рассказ о сгоревшем брате и убитой матери тот парень из Литвы от кого-то слышал. Какая разница, с кем это было?”

Конечно! Главное, что это случается в душе и сердце нашего чувствительного толмача, и вот он принимается рассказывать нам одну бесконечную историю про изнасилования, избиения, поджоги, грязь, несправедливость, ненависть; одна история переходит в другую, один герой превращается в другого — ведь совершенно не важен человек! Важна история. У Ильи Сельвинского есть такое стихотворение, мол, мы говорим: “умер во сне, как ангел”, а почем мы знаем, может, ему снилось, что его терзал тигр?

Это — навязчивая тема Михаила Шишкина. Мол, не важно, что мой толмач живет в сытой, спокойной Швейцарии, душа-то его, несчастная и больная, здесь, в России, и вообще в любом месте, где боль, насилие и несправедливость, будь то древняя Персия или еще какой-нибудь Вавилон. Не душа, а какой-то Лаокоон. Если бы сенсибильный нервный толмач еще бы и оказался телесно, персонально во всех этих ужасных местах, о, какой бы произошел чудовищный резонанс! О, какой бы совершился взрыв, если бы душевная боль совпала бы с болью материальной.

Я это называю по-другому. У каждого есть своя лавочка. Прикиньте, какой получается фокус. Толмач сидит и слушает всякие истории, переводит эти истории чиновнику и следит за тем, как чиновник решает: пустить, не пустить в рай, в землю швейцарскую обетованную? Нет, пожалуй что — не пустить: врет. Так ведь тем же самым занят и сам Шишкин по отношению ко мне! Он со всеми этими историями, как те бедолаги за визами в Швейцарию, лезет ко мне в душу. А я его вроде того швейцарского чиновника слушаю и решаю: пустить, не пустить? Толмач хорошо понял, что истории — это товар. И натурально мне этот товар загоняет. Даже в том случае, если я начну вякать, мол, здесь вы как-то уж очень краски сгустили, я все одно уже клиент, уже потребитель, уже подопытный.

Довлатов и Ента Куролапа. Михаил Веллер в романе “Ножик Сережи Довлатова” обмолвился, мол, прозу, подобную новеллам Довлатова, можно писать погонными километрами. Это неверно даже по отношению к довлатовским эпигонам. Жанр волит краткости. Ничего не попишешь — новелла. Рассказал одну смешную или печальную, достоверную историю — все. Точка. Давай следующую.

И в историю, ту или другую, обязательно всобачь афоризм не афоризм, но что-то крепко влипающее в память вроде: “ехать не советую... Погода на четыре с минусом... А главное — тут абсолютно нету мужиков. Многие девушки уезжают так и не отдохнув”. Нет, Довлатов и довлатовщина многим плохи, но в них не разгонишься. А вот та проза, которую пишет Михаил Шишкин, — вот она рассчитана именно на погонные километры, на многостраничье. Ее природа такая — многостраничная, погонно-километровая. Читатель должен быть подавлен количеством сообщенного, чтобы не обратить внимания на качество. Ель, расчесанная ветром на пробор, — да вы представьте себе, какой силы должен быть ветер, чтобы наклонить ветки ели все в одну сторону… Береза (как у Набокова) — другое дело. Но читатель (интеллигентный читатель, а на других Шишкин и не рассчитывает) поостережется такое замечать. Здесь же сложная работа с разными стилями, а вы тут с елками-березками, ветками-моталками.

Интеллигентный читатель покорно согласится даже на вот такую работу со стилем: “Будучи на жене, он представляет себе дачницу, которая жила у них прошлым летом, снова видит с закрытыми глазами, как спущенные трусики та стягивает одной ногой с другой, как ее крепкие ягодицы от прикосновения втягиваются и сжимаются так, что не проходит и кончик языка, как она писает перед ним — струйка вылетает рывками, песок намокает и сразу твердеет…” М-да… есть что вспомнить, “будучи на жене”. Сразу видна рука мастера. Профан написал бы: “лежучи на жене…”, а тут — “будучи”. Какая старомодная учтивость…

Мне-то подобная работа со стилем, словом и деепричастными оборотами напомнила не Джойса, не Льва Толстого, не Александра Солженицына, не Сашу Соколова, а Енту Куролапу из рассказа Шолом-Алейхема: та тоже обожала в один словесный период уложить разом жену, мужа, дачницу, их непростые отношения, физиологические отправления, религиозные представления, психологические откровения, а также социологические наблюдения…

Булавка и шприц с героином. “И схватился за сердце. Я к нему, а он хрипит: „Пошел вон, сопляк!” Позвонили жене, она приехала, и мы вместе увезли его домой. Пришли, уложили на диван. Она мне говорит: „Подождите, не уходите, я вас чаем напою”. Детей не было, старшая — в институте, информатику изучает, младшие из школы еще не вернулись. У них на подоконнике — помидорная рассада в пакетах из-под молока, а на стенах фотографии. Стала рассказывать про всех родственников. Его отец был священником, потом заболел и ослеп, а сын должен был скрывать свое происхождение и писал во всех анкетах, что отец — инвалид, и все боялись, что откроется… Во время войны, в эвакуации, в голод его спасла мама — устроилась дояркой и воровала молоко, выносила в грелке, спрятанной на животе…” Чуть передохнули, дальше понеслись: на следующей странице вредное производство, общага; официантка выковыривает из-под ногтей грязь и засовывает грязь в мороженое, еще через страницу — бывшего милиционера на зоне насилуют, еще через страницу — самоубийство с помощью остро заточенного черенка ложки (“кишки на ладонь вывалились”); дальше — женщину избивают и насилуют, — и все это излагается великолепно сработанной скороговорочкой.

Стратегия читательского успеха у Шишкина проста. Читатель Шишкина — интеллигент. Он прочел Шаламова и Солженицына. Ему неловко за гадости и нестроения российской жизни. А в руках у Шишкина — булавка. Обыкновенная булавка. Но когда ею колешь в руку — больно, неприятно. Да? А им каково? Получи — почитай про зверства чеченских сепаратистов, а теперь про зверства российских войск в Чечне, а теперь про еврейский погром в Ростове-на-Дону в 1905 году, а теперь про то, как белые красных убивали, а теперь про то, как красные белых убивали; а теперь про то, как знаменитая певица, исполнительница русских романсов, дожившая до ста лет, перед смертью запором мучилась, а потом взяла и обосралась и померла в счастье, поскольку в безумии решила, что это Бог ей ребенка послал. Не нравится? А не стыдно нос воротить от правды жизни?

Да нет, я не против такой стратегии, только зачем это булавка себя шприцем с героином воображает? Зачем нет-нет да и на предшественников кивает, мол, им можно, а мне нельзя? Несправедливо…

Справедливость и несправедливость. “Я должна была топить щенков, и ты мне стал помогать: в ведро мы налили воду, бросили щенков и другим ведром с водой поскорее накрыли, вдавили, так что вода плеснула через край, обмочив нам ноги. Я крепилась, но все равно потекли слезы. И ты сказал, чтобы утешить: „Ну что ты, не плачь! Все это можно будет потом куда-нибудь вставить, в какой-нибудь рассказ”. Ты сказал такую несуразицу, что меня всю внутри пронзила такая острая жалость, такая любовь к тебе, что захотелось твою голову прижать к груди, затискать, как ребенка…” Конечно, конечно! И, всхлипывая, воскликнуть: “Тургенев ты мой будущий! Герасим ты мой заговоривший! „Муму” он напишет, лапонька, а кроме того предсмертный сон Базарова с огненными псами сочинит и мистический рассказ „Собака” придумает!”

Разумеется, после утопления щенков и пронзания жалостью сердца — счастье плотской живой любви: “…не удержалась, обвила тебя, стиснула, зацеловала, повалила. Вот это и была настоящая красота: запах колкого сена, небесный лай, ты в первый раз во мне, и боль, и кровь, и радость”. Да, да, как же, как же: “и жизнь, и слезы, и любовь”… Между прочим, если уж говорить о главном, то вот эта сцена — наиглавнейшая во всем шишкинском тексте. Здесь с наибольшей ясностью изображена главная не мысль даже, а… эмоция, что ли? Дважды Шишкин ее сформулировал и высказал, но, кажется, не до конца понял, что же он такое записал. А самое главное, какие выводы из этого следуют.

“И если вам и вашей маме хорошо, то и надо этому радоваться. И если где-то война, то тем более нужно жить и радоваться, что ты не там. И если кого-то любят, то всегда будет тот, кого никто не любит. И если мир несправедлив, то все равно нужно жить и радоваться, что не сидишь в вонючей камере, а идешь на свадьбу. Радоваться! Наслаждаться!”

Сентенция эта выдана после встречи интеллигентной, умной, тонкой девушки с неумным, злобным и завистливым жлобом, которому только и сидеть в камере, иначе всех перекусает. Девушка сильно расстраивается, что вот она, сытая, счастливая и умытая, идет на свадьбу, а кто-то в это время, голодный, несчастный, немытый и злой, сидит в тюрьме. Мудрый главный герой (толмач, так его называет Шишкин) объясняет девушке не то, что жлоб правильно сидит в тюрьме, там ему и место, нет, девушка не поймет, а читатель и без объяснения это понял; толмач объясняет девушке основы мироустройства — ну просто Господь Бог возроптавшему Иову — так было, так будет: кто-то в тюрьме, кто-то на воле. И покуда вы не в тюрьме — радуйтесь! Наслаждайтесь!

Жизнь по природе своей несправедлива. Кто-то живет, кто-то умирает. Кто-то ест, кто-то голодает. Не пытайтесь только исправить эту всеобщую природную несправедливость. Такое начнется… Революция, мерзость, насилие, несправедливость еще худшая, чем была прежде. Для того, чтобы продемонстрировать, что начнется, если будут пытаться исправлять природную несправедливость, Шишкин помещает в свой текст выдуманный дневник знаменитой исполнительницы русских романсов. Сначала гимназистка, потом советская певица описывает дореволюционную, революционную, пореволюционную российскую жизнь.

Среди всех прочих историй в “Венерином волосе”, слипшихся в один ком, эта выделена специально, как и история семейной драмы самого толмача. Развелся он со своей швейцарской женой, поскольку залез в ее электронный дневник и выяснил, что, живя с ним, с толмачом, женщина постоянно вспоминала своего первого, погибшего мужа. Пошло после этого у нашего толмача с его швейцарской женой все наперекосяк. ХХ век, видите ли, создал удивительную иерархию ценностей. Грехи и пороки назвал просто-запросто милыми особенностями или странностями поведения, в крайнем случае — болезнями. Но читать чужие письма и дневники — это уж как-то совсем не комильфо даже для ХХ и ХХI веков.

Вот тут Шишкин историей жизни знаменитой певицы и объясняет чистоплюю читателю: мол, да! Ruchlosigkeit (отсутствие стыда), как называл это свойство Ницше, — профессиональная особенность художника. А как же художник поймет и почувствует другого, если не отважится заглянуть в его тайное тайных, в дневник, в письма? Как же он вообразит и придумает чужой дневник, если он ни разу не рискнет чей-нибудь чужой дневник прочитать?

В этом-то выдуманном, чужом дневнике Шишкин еще раз повторяет полюбившуюся ему мысль, чтобы, стало быть, закрепить в сознании читателя свое исповедание веры: “И всегда так было: кому-то отрубают голову, а у двоих в толпе на площади перед эшафотом в это время первая любовь. Кто-то любуется живописным заходом солнца, а кто-то смотрит на этот же закат из-за решетки. И так всегда будет! Так и должно быть! И скольким бы десяткам или миллионам ни рубили голову — все равно в это самое время у кого-то должна быть первая любовь. Даже у того подростка. Вижу перед глазами его лицо — возвращались из Крыма на поезде и остановились на каком-то разъезде, а прямо напротив — „столыпин”, в узеньком окошке решетка и чье-то полудетское лицо. А у нас на столике — еда, и цветы, и бутылки… Все в купе замолчали, а когда поехали дальше, уже не было никакого веселья. Или все должно быть наоборот? И жить нужно после такого еще веселее? И вкус еды должен быть острее? Закат красивее?”

Это исполнительница русских романсов спрашивает, а автор, то бишь Шишкин, всем своим текстом отвечает ей, как той девушке толмач, — именно так и должно быть. Никак иначе и быть не может. Знаете, что меня поразило в этом отрывке? Влюбленные на площади, где происходит казнь. Как они туда попали? Ведь одно дело, когда где-то казнят, а ты в это время — любишь; и совсем другое дело, когда на твоих глазах кого-то убивают, а у тебя — первая любовь.

Ну как это: двое влюбленных на площади перед эшафотом? Каким ветром их на этот аттракцион занесло? Дневной сеанс, что ли, в киношке отменили? Колесо обозрения сломалось, а кафе закрыто? “Не пойти ли нам, любимая, на Гревскую площадь? Там, говорят, сегодня мероприятие…” — “И то, любимый, сходим…”

Тертуллиан писал, что в раю праведники будут наслаждаться муками грешников. Вот именно такого тертуллиановского праведника описывает Шишкин. С пониманием и сочувствием описывает. Поначалу в это не “въезжаешь”, поначалу тебе кажется, что это вот все неподъемные, тяжкие беды России описываются, а потом до тебя доходит: да ни хрена подобного! Это праведник радуется тому, что он не с грешниками и может со стороны наблюдать за их корчами. Ничего, потом в рассказ вставит. Кое-что преувеличит для большей убедительности, кое-что смикширует, но главное — кровь себе отполирует всеми этими… кошмарами.

Гарриэт Бичер-Стоу описывала ужасы рабства в “Хижине дяди Тома”, чтобы их никогда не было. Оруэлл описывал ужасы тоталитаризма, чтобы тоталитаризм не случился в Англии. Солженицын описывал ужасы Гулага, чтобы разрушить систему, породившую Гулаг. А для чего описывает всевозможные российские прошлые и настоящие ужасы Шишкин? А для того, чтобы тем, кого эти ужасы миновали, было еще уютнее, еще лучше. Даже если комфорт относительный — все одно. Хорошо же! Не бьют, не насилуют, не голодаем — нормально1.

Никита Елисеев.

С.-Петербург.

1 Автор романа “Венерин волос” — лауреат премии “Национальный бестселлер” за 2005 год. (Примеч. ред.)

Кто говорит? Пожарная контора!

Юрий Смирнов. Слова на бумаге. Стихотворения, записи, наброски.

[Редактор-составитель Герман Лукомников]. М., “Культурный слой”, 2004, 480 стр.

Поразила даже не смерть — ночью на заднем крыльце ЦДЛ, как ни крути, после смерти Александра Полежаева трудно представить исход страшнее, — поразили слова некролога, помещенного, кажется, в “Литературной России”. Эпитет “выдающийся” в 1978 году, в эпоху сплошных регламентов, выглядел странно, даже если некролог подписан и не официальными лицами.

К тому моменту сборники Смирнова “Обруч” (1969), “Времена года” (1974), “День рождения” (1976) были известны. Регулярно, пусть и не часто выходили подборки (одна из самых ранних — в “Новом мире” за 1963 год). Появлялись редкие и доброжелательные рецензии. Стихи отменны:

И каллиграфичность ограды

Слегка суховата, за ней

Осеннего Летнего сада

Разрежены купы аллей.

Мелодия старых курантов,

И неба молочная синь,

И строй полуголых курсантов

Среди обнаженных богинь.

Но уж так ли незауряден автор? С выходом книги “Знаки” (1980), первоначально собранной самим поэтом, а затем перешедшей в ведение комиссии по литературному наследству и значительно расширенной, все будто бы начало становиться на места. Оказалось, что этот тихий, ироничный человек, работавший инженером, писал не просто стихи отличные или превосходные. Стихов было много, и абсолютное большинство — на высоком уровне. Нынешнее собрание показало, что их куда больше.

Дабы понять, почему столь значительный мастер не получил широкого признания при жизни и был забыт на четверть века, стоит сказать о его биографии (в словарях либо энциклопедиях о нем сведений нет).

Смирнов родился в 1933 году в Архангельске, после войны жил в Москве. Учился в ленинградском Высшем инженерно-техническом училище Военно-Морского Флота, но с четвертого курса был отчислен. “За дерзость”, как пишет составитель сборника, основываясь, вероятно, на том, что из училища зря не отчисляют, а Смирнову пришлось после этого отслужить срочную службу на Севере.

Стоит предположить: отчислен из-за болезни. Вадим Черняк, друг Смирнова с давних лет, предполагает, что эпилепсия началась после нокаута, полученного на ринге в училище. Добавим — такую болезнь невозможно скрыть, а на конец пятидесятых пришлось сокращение армии. То, что Смирнов оказался в стройбате (составитель, видимо, смешивает его со штрафбатом), опять-таки вполне объяснимо.

После армии Смирнов поступает в Московский институт инженеров городского строительства и заканчивает его раньше срока. Затем работа на стройках, в Центральном НИИ экспериментального проектирования жилища, в “Союзводпроекте”. По всей вероятности, он хотел оставить ежедневную службу, потому что, будучи членом Союза писателей, поступил на Высшие литературные курсы, которые давали диплом о высшем гуманитарном образовании. Но перед самым окончанием курсов умер.

Смерть эта внезапна, обстоятельства ее темны. По словам Черняка, ресторанный официант вытащил Смирнова освежиться на улицу, где тот и замерз (после очередного припадка он крепко засыпал и ничего не чувствовал). По словам сотрудников Литературного института, к которому и приписаны Высшие литературные курсы, он умер после выпивки. Если это и фантазия, то отнюдь не на вольную тему, пристрастие его к спиртному в последние годы — не секрет.

Эта, за исключением развязки, почти счастливая судьба — приличная работа, социальный статус, публикации — была и вполне типичной. Ее обладатель знал и голод войны, и послевоенную неустроенность, как многие, поступил в военное училище, как многие, оказался вдруг — по собственному желанию или нет — на гражданке, в пятидесятых стал свидетелем перелома в общественной жизни, в шестидесятых ощутил легкость почти свободы.

В стихах этого периода абсолютная точность деталей, причем таких, что ушли безвозвратно и уже не вернутся. Гремит темно-алый трамвай, “нагретый будто докрасна”, “мирно дремлют на гвозде” наряды и квитанции, которые накалывали для отчетности нормировщицы, друзья приходят в субботу (второй выходной был новинкой и воспринимался с огромным воодушевлением). Автор выхватывает приметы донельзя характерные: мокнут под дождем “канадский бобрик” и “бабетта”, то есть юноша, постриженный “под канадку”, и девушка с прической, названной по прическе героини Бриджит Бардо из фильма “Бабетта идет на войну”. Такая же яркая примета времени — выставка в Манеже.

Во многом Смирнов близок современникам. Он радостно констатирует: “Я надеваю полимер”, подразумевая плащ “болонья”, вошедший в моду. Как тут не вспомнить стихотворную оду Б. Ахмадулиной, обращенную к автомату с газированной водой, также новинке технического прогресса.

Но созвучие и даже совпадения с поэтами его поколения у Смирнова лишь тематические. Для того чтобы быть причисленным к “эстрадным поэтам”, у него не хватало темперамента, и явная насмешка слышится в строках:

Дилижанс… Циклотрон… Гойя…

Трехколесный велосипед…

Индустриальный восторг молодого А. Вознесенского представляется ему наигранным. Но стихи Смирнова не относятся и к “тихой лирике”, он — поэт городской, даже окраина, чья судьба полна драматизма: (“И города из нас не получилось, / И навсегда утрачено село”, — напишет А. Передреев), не вызывает у него особых эмоций. А портрет Владимира Соколова, одного из лидеров этого направления, при всем сочувствии, окрашен скепсисом:

Или духа нет как нет,

Перекачан в строчки.

И глядит на божий свет

Дряблость оболочки.

Впрочем, в декорациях окраины разыгрывают драматический спектакль, построенный по законам экспрессионистской драмы, и поэты “лианозовской группы”. Смирнов знаком с их стихами, но не близок и к ним. Стих его мягче, классичней.

Родственны ему поиски других стихотворцев. Вот бытовая зарисовка:

Цветочный ряд. Тишинский рынок.

Аляповатый цвет картинок,

В мешочках белых семена.

Они по виду неказисты —

Черны, бугорчаты, землисты,

Роскошны только имена.

Вот примечательный местный тип — инвалид на тележке:

Он в очередь встает степенно

В ряду, где деньгам знают цену,

Где дух расчета не ослаб.

Старуха, расстегнув шубейку,

Покорно достает копейку

Рукой, коричневой как краб.

Стихи эти 1969 года — отклик на стихотворение Вадима Черняка, написанное годом раньше, где, несмотря на то что и рынок другой, и год не послевоенный, те же типы, не выветренные временем, девицы, инвалиды, торговцы, бабы. Общность подтверждается и строфикой, и прямым совпадением рифмы:

Вот боевик про Авиценну —

здесь даже книгам знают цену;

первач и волжская земля,

цыганский бубен, шарфик куцый,

сухие семена настурций,

жизнь — от копейки до рубля.

(Цитирую по машинописной книге в том виде, в каком эти строки существовали на тот момент.)

Точно так же для истории литературы важно не удостоенное, к сожалению, ни статьи в энциклопедии, ни заметки в словаре литературное объединение “Магистраль”, где занимались в пятидесятые годы кроме таких именитых в будущем литераторов, как Булат Окуджава, и Юрий Смирнов, и Вадим Черняк, и Александр Аронов, у которого, в свою очередь, имеются переклички со смирновскими стихами. Составитель-комментатор сообщает, что их стихи о Сен-Симоне сравнивались и обсуждались в литературных кругах. Добавлю, что тема была как-то созвучна с настроениями эпохи, популярностью пользовалась песенка “Вставайте, граф, рассвет уже полощется…” в исполнении Юрия Визбора.

Перекличек, не только прямых, в стихах Смирнова очень много. Они рождены эпохой, можно сказать, “теснотой событийного ряда”, памятуя о выражении Ю. Н. Тынянова.

В стихотворении, посвященном нидерландскому художнику Хенри де Блесу, интенсивный черный цвет в картине которого стал предлогом суда над художником, говорится, что лишь через четыре века появилось мнение, что виной — зрение живописца.

Браво, доктор! Хвала уму!

Спит де Блес под зеленой травкой…

Как могла бы помочь ему

Запоздалая ваша справка.

Государственный спит совет.

Спят доносы и подозренья.

Жив шедевр — ненормальность зренья.

Все нормальны, а толку нет.

Написанное около 1964 года стихотворение, конечно же, напрямую связано с тем, что происходило вокруг. И справка, разумеется, не есть всего лишь ученый комментарий. Это еще и справка о реабилитации, выдаваемая тем, кто выжил, а чаще — родственникам погибших.

Впрочем, Смирнов не замыкается в кругу современников, и стихотворения его вряд ли верно считать аллегориями. Стихи о Царь-пушке, ради которой вражеские лазутчики в древности пробирались в Кремль, чтобы взглянуть на это чудовище, и которая не стреляет, отсылает к известному чаадаевскому парадоксу о символах России — не стреляющей пушке и не звонящем колоколе. Вывод, что пушка сия

Большая царская игрушка.

А царь-то был дураковат, —

опять-таки как бы аллегоричен. Но важнее исторических аллюзий упоминание об экскурсантах. На дворе 1963 год, как свидетельствует дата под стихами. Доступ в Кремль открыт совсем недавно.

Это одна из реалий времени, каких все меньше будет в стихах Смирнова, что не есть смена поэтики — точных деталей, мельчайших штрихов в избытке, — но само время расплывается, тускнеет, утрачивает приметы.

Лишь несколько постоянных образов проходят сквозь всю поэзию Смирнова, выстраиваясь в две линии, образуя два сюжета.

Цитировавшиеся выше стихи о курсантах, занимающихся физкультурой среди мраморных изваяний Летнего сада, — это аллюзия на пушкинское “В начале жизни школу помню я…”. Сад, мраморные скульптуры, курсантская юность будут появляться в разных стихотворениях, принимая те или иные обличия.

Пушкинское “В надежде славы и добра…” преобразится опять-таки в стихи о курсантских годах:

Глядел я в грядущее смело,

И в холод крещенский и в зной

Учился военному делу

И жизни не мыслил иной.

Через годы возвращение в Ленинград — это и хрестоматийная перекличка “И вновь я посетил…”, и возвращение к “петербургскому тексту”, как задан он был “Медным всадником”, вплоть до словесных формул:

Нева… На низких берегах

Великолепные строенья.

Я в том осеннем настроенье,

Когда от всяких дел в бегах.

По Летнему гуляю саду,

Листву опавшую топчу,

На черную гляжу ограду,

Стихи забытые шепчу.

Тут мрамор, взгляд куда ни кинь,

Богов античных и богинь.

И в этом, условно говоря, “пушкинском сюжете” вполне логичны казавшиеся некогда парадоксом строки, что поразили читателей “Дня поэзии” в 1966 году:

За гробом шел один Сальери

И под дождем стоял потом.

“Вариация на старую тему”, как назвал стихотворение автор, трактует не вопрос о гении и злодействе, а вопрос о смерти и забвении.

И тут следует вспомнить другой сюжет, “московский”. Проходят в стихах городские реалии: Сокольники, Арбат, Нескучный сад:

Сверну в Столовый переулок,

Увижу старый серый дом —

Щиты и копья на фасаде

И морды греческих коней.

И вспомню школьные тетради

И радости голодных дней.

Эти воспоминания, скажем, память о Собачьей площадке, где стоял особняк Музфонда, прибежище безвестных композиторов, кажутся ироничными — но только поначалу.

Шли они сюда за ссудой.

Дым струился над котельной.

На углу — ларек с посудой

Рядом с лавкой москательной.

Нет в помине тех построек.

Нынче здесь горят витрины.

Только дух былого стоек,

Точно запах керосинный.

Вспоминаю: жили-были,

Прочным все вокруг казалось.

Композиторы в могиле,

Музыка одна осталась.

Здесь “московский” сюжет смыкается с “ленинградским”: та же мысль о забвении обо всем, кроме свидетельства музыки.

Но “московский” сюжет трагичен. Автора, блуждающего то по Тверскому бульвару, то в каком-нибудь из арбатских переулков, вела судьба, предсказанная им в давнем стихотворном наброске, которому придала завершенность смерть.

Уйдет он, не воротится

Походкой воровской

По улице Воровского,

По бывшей Поварской…

Туда и выходит заднее крыльцо ЦДЛ.

Постепенно уточняясь, выстраивается поэтический образ мира, перерастая какое бы то ни было однозначное толкование.

Вот стихотворение “Дирижабль”, посвященное советскому символу тридцатых годов.

В синеве над моею страной,

Ждавшей хлеба и керосина,

Он летел, серебристый, большой,

К животу прижимая корзину.

Он парил нереальнее сна,

Каплей двигался по небосводу,

И тогда забывала страна

Про лишенья свои и невзгоды.

Трогательность, с которой дирижабль прижимает к животу корзину, требует сострадания:

Сетью схваченная пустота,

Облако в авоське огромной!

Жест, вызывающий сочувствие к дирижаблю, как вызывают сочувствие и люди, стоящие в очередях, держа в руках пустые авоськи.

Поэт видит и государственную машину, и результат ее работы — безликие кладбища, где на могилах стоят крест-накрест приваренные водопроводные трубы.

Сколько было их в Отчизне

И ушло: кто млад, кто стар.

Отработанные жизни

Растворились, точно пар.

Да и насчет себя он не заблуждается:

Я разделю века на семилетки,

Возьмусь, земную ось согну в дугу.

Я бьюсь в прозрачном пузырьке, как в клетке,

И вылезти хочу и не могу.

И пусть “прозрачный пузырек” (оставим нарочитую перекличку с пастернаковскими стихами “И разве я не мерюсь пятилеткой…”) можно толковать двояко, возможно, это какой-нибудь мыльный пузырь, этакий символ безоблачного детства, но больше образ напоминает о сцене из рассказа Г. Майринка “Человек в бутылке”, кстати, знакомого по русским переводам. Потешно кривляющийся человек, который вызывает у зрителей приступы смеха, кривлялся, потому что ему не хватало воздуха. В конце концов он задохнулся.

И все же Смирнов бежит от трагизма. Он может быть остро ироничен, как в поздних стихотворениях, может отчетливо чувствовать бессмысленность жизни, но резонерство или гамлетизм ему чужды. Эксцентрика, с какой он рисует собственный портрет, — это эксцентрика обстоятельств, а не мироощущения.

А я гляжусь в блестящий чайник,

И на поверхности его

Меня волнует чрезвычайно

Забавнейшее существо.

Как жерла ноздри, щеки гладки,

И плотоядно рот разъят,

И где-то на макушке глазки,

Как две горошины, сидят.

Тут уместно вспомнить и автопортрет Александра Кушнера, обычного городского жителя, по его собственному утверждению:

Под сквозными небесами,

Над пустой Невой-рекой

Я иду с двумя носами

И расплывчатой щекой.

И старательно прозаизированный автопортрет Бориса Слуцкого — “краснорожий, дошлый, ражий”. Но слышится тут и двойная цитата из В. В. Розанова — вызывающий портрет автора “с выпученными глазами и облизывающийся” плюс ответ на извечный вопрос, что делать: “Варить варенье, а зимой пить с ним чай”.

Пожалуй, абсолютная нормальность и опасение ее потерять и мешали Смирнову оставить инженерство и стать профессиональным литератором. Между тем он, судя по всему, серьезно задумывался над своим положением, своеобразно выстраивал последовательность стихов. Так стихотворение “Выси бледные светлы…” заканчивает книгу “Обруч” и открывает книгу “Времена года”, — и это не случайность. Но имеются и сомнения: “Меня не устраивает поэзия того кружевного направления, когда все, что увидено, — описано (иногда с большим вкусом), и описания нескончаемы. К середине забываешь, с чего началось стихотворение. Его можно прервать в любом месте, но ничего существенно не изменится”.

То же неприятие присяжного стихотворства и в стихах

Профессионалы… Запах пота

В раздевалках. Надобно понять:

Это ведь нелегкая работа —

На зеленом поле мяч гонять.

Как указал комментатор, Вадим Черняк некогда был футболистом, отсюда футбольная тема. И Смирнову (в меньшей степени), и Черняку, и Аронову (список можно длить) мешали издаваться, а потому вопрос о профессионализме переходил в область самоуговоров, во враждебных обстоятельствах пробовали отыскать и нечто положительное. Дилетантам интересно их занятие.

Вы играете самозабвенно,

Мил мне ваш младенческий азарт,

Вы вперед стремитесь непременно!

(А потом толпою всей — назад.)

Мечетесь по полю оголтело,

Вам побегать лишь бы, поорать.

Профессионалы знают дело.

Крепко знают. Скучно им играть.

Кстати, уточним еще один комментарий. Стихотворение “Шекспир сюжеты воровал…” с бравурной концовкой:

Когда бы доходили руки,

Закрыл бы Скотланд-Ярд и МУР.

Воруйте, милые, воруйте,

Чета честнейших братьев Тур, —

означает не то, что “лучше уж заниматься плагиатом, нежели создавать собственные, но весьма скучные творения”. В стихах отразилась запечатленная и окололитературным фольклором “титаническая” битва между Иосифом Прутом и братьями Тур, которые оспаривали долевое участие в общей пьесе, следовательно, право на гонорар.

Несмотря на неточности, и Г. Лукомников, выступивший составителем и комментатором, и издатель В. И. Орлов, чьими стараниями увидел свет также сборник Е. Кропивницкого, достойны всяческих похвал. Книга замечательна, и то, что вобрала она около половины стихотворений Смирнова, дает возможность надеяться на второй том, ведь, как отмечалось, произведения его в большинстве случаев равноценны, а потому следующий сборник был бы не хуже (пробовал Смирнов писать и прозу).

В благодарность энтузиастам, вернувшим читателям необыкновенного автора, приведу сведения, им наверняка неизвестные, но могущие пригодиться. Ставшее песенкой стихотворение

По утрам в поликлиники

Спешат шизофреники.

Среди них есть ботвинники

И кавказские пленники, —

пелось не только в узком кругу, его исполнял на концертах Евгений Клячкин, предваряя словами: “Еще одна фишка”. “Вариация на старую тему”, за исключением одной строфы, цитировалась в № 6 журнала “Октябрь” за 1996 год, а стихи “Однажды загорелась пожарная охрана…”, как представляется, имеют другой вариант. Ныне покойный Ян Гольцман, тоже посещавший литературное объединение “Магистраль”, читал их иначе:

— Кто говорит?

— Пожарная контора.

— А кто горит?

— Пожарная контора.

— Так говорит или горит?

— Горит и говорит!

Это вряд ли аберрация памяти Яна Гольцмана; подтверждает мою догадку и то, что некоторые стихотворения Смирнова имели варианты, написанные разными размерами. Вдруг и эти стихи отыщутся в чьей-либо памяти, найдутся, чтобы воссоединиться с другими стихами поэта. Как знать. Стихи — такая материя!..

Марина Краснова.

Как ездит эросипед Жолковского

А. Жолковский. Эросипед и другие виньетки. М., “Водолей Publishers”, 2003, 624 стр.

А. Жолковский. Новые виньетки. — “Звезда”, 2005, № 3.

Александр Жолковский в одном из интервью усомнился в своем писательском профессионализме, заметив, что в филологии чувствует себя увереннее — и по крайней мере понимает, как у него получаются научные тексты, тогда как писательские по-прежнему образуются сами собой, неотрефлексированно. Большинство литераторов, однако, полагает, что как раз прозу Жолковский пишет лучше, и пусть бы он только этим и занимался. Один из лучших российских поэтов категорически заявил, что все структуралисты — и даже Жолковский, претендующий быть “хорошим структуралистом”, — в поэзии ничего не понимают, а вот “виньетки” — чудесный жанр, в котором А. Ж. наконец нашел себя. Понятно нежелание авторов подвергаться исследованию в жолковской манере — обнаруживать свои инварианты, или, говоря обыденно, лейтмотивы; все мы, включая Пастернака, Ахматову и Лермонтова, гораздо комфортнее почувствуем себя, когда автор “Эросипеда” окончательно переключится на виньетизм. Так что личное пристрастие автора этих строк к “виньеткам” — если уж докапываться до истинных причин — мотивируется, вероятно, именно подспудным желанием расстроить ряды структуралистов, чтобы еще один из них перестал отслеживать чужие инварианты и начал выкладывать свои.

Если говорить серьезно, “Виньетки” в самом деле хочется иногда анализировать в манере Жолковского — он и сам весьма склонен к пародии, и такие его мини-рассказы, как “Посвящается С.”, являют собою язвительную пародию на Борхеса, а “Семнадцать мгновений весны” изящно пересмеивают диссидентские мемуары о подпольном героизме семидесятых (хочу подчеркнуть, что нимало не преуменьшаю этого героизма — скорее уж его снижает Жолковский, и то в своем личном случае). На “Эросипед” уже написана вполне виньеточная, точно копирующая авторские интонации и учитывающая любимые словечки рецензия Андрея Зорина. Ему — при большом опыте личного и профессионального общения с автором — сам Бог велел написать нечто подобное, домашне-семантическое. Мне же кажется более продуктивным отойти от методов структурного анализа, которыми я вдобавок и не владею, и поговорить о чисто человеческом обаянии этой прозы; о том, почему ее приятно читать, возить с собой в метро, откладывать на вечер; о том, наконец, почему ее автор умудрился стать — как пишут о нем решительно во всех рецензиях — enfant terrible среди антиистеблишмента, диссидентом в диссидентах, пятой колонной в структуралистах. Проще всего начать с последнего вопроса: тут, мне кажется, минус на минус дал плюс. Жолковский остается более-менее чужим среди представителей господствующего ныне дискурса главным образом потому, что он человек душевно здоровый и вообще, так сказать, хороший — то есть менее всего озабоченный доминированием, непрерывной демонстрацией превосходства, унижением и расчленением литературы. У него вообще нет перед нею комплекса неполноценности, заставляющего деконструкторов непременно обнаруживать в тексте либо инцестуальную, либо анальную подоплеку. Нет у него и патологического интереса к “срамному низу”, — вероятно, потому, что этот интерес вполне удовлетворяется в бытовой сфере и профессиональную уже не затрагивает.

Говоря по-русски, “Эросипед” — книга восхитительно нормального человека. Эта нормальность почти оскорбительна на фоне тотального “подполья” современной отечественной словесности, да и критики. Автор сам не перестает удивляться ей, и то, что иным его собеседникам (да и ему самому) кажется подчас нарциссизмом, — есть не что иное, как удивление перед собственным здоровьем, способностью к новым перемещениям, жадностью к впечатлениям и стойкой доброжелательностью. Ничто в биографии Жолковского к такому результату не располагало; иной читатель вправе подумать, что автору всю жизнь везло, — Игорь П. Смирнов однажды высказал именно такую версию, — но любой, кто ознакомится с виньеткой “А поворотись-ка, сынку!”, усомнится в безоблачности его пути. Больной желудок, язва, глотание гастроскопа, вторжение ректоскопа с другой стороны — вообще важный инвариант у Жолковского, причем только в советском периоде его записок; на Западе, кажется, у него сразу все прошло, и буквальный толкователь несомненно сделает отсюда вывод, что именно советская власть вторгалась то в пищевод, то в анус повествователя. Нам же важно его умение лучше всего (и уж точно смешнее всего) описать наиболее униженное и непрезентабельное свое состояние. С той же мерой легкости и веселья описывает автор свои халтуры, а также сотни бытовых унижений, выпадавших на его долю; расставание с женами, переезды, перипетии американского трудоустройства — все в том же легком, танцующем стиле, так что радость, испытываемая читателем, никак не предопределена биографией пишущего. Это все врожденная способность Жолковского превращать собственную жизнь в непрерывный праздник — в чем филология служит замечательным подспорьем, поскольку рассмотрение жизни как текста есть уже посильное отстранение от буквальных, ежесекундно царапающих ужасов повседневности.

Вообще говоря, “научная” проза в конце двадцатого века заявила свои права на существование очень решительно: оказалось, что некоторые вещи обычной прозой не опишешь. Скажем, Толстой — к которому любит Жолковский возводить виньеточный жанр и “поэтику недоверия” в целом — обходился без своей голой, аналитической поздней манеры, когда речь шла о вещах, в общем, приемлемых, хотя и жестоких временами: война, какова она была при Наполеоне, да и Крымская кампания, не говоря уж о таких вещах, как любовь, разлука, деторождение, реформы, скачки, — вполне могла быть описана традиционным слогом, в рамках новаторского, но романа. Когда же дело дошло до вещей, которых человек выдержать не в состоянии, с которыми он не может мириться по определению, до вещей, существование которых на свете препятствует и аппетиту, и писательству, — Толстому понадобилось перейти на новый стиль: “Воскресение” перестает быть романом на глазах, превращаясь то в документальную хронику, то в проповедь, то в публицистический анализ. Чехов не мог написать о Сахалине ни одного художественного текста, не считая разовых и беглых упоминаний каторги в нескольких рассказах, — так появился научный роман, иначе не назовешь, “Остров Сахалин”. Выяснилось, что опыт первых лет революции — иррациональный и нечеловечески жестокий — передан в сугубо филологическом “Сентиментальном путешествии” Шкловского достоверней и точней, чем во всей непричесанной прозе Пильняка и взвихренном эпосе Артема Веселого. Но тут по крайней мере возможна альтернатива — допустимо писать научную прозу, однако справляется кое-как и художественная. Когда же дело дошло до ленинградской блокады, выяснилось, что художественное пасует. Так возникли блокадные свидетельства Лидии Гинзбург и Ольги Фрейденберг — “Записки блокадного человека” и просто “Записки”, где ужас происходящего остранен научным анализом, где создана спасительная дистанция между реальностью и читателем — и дистанцию эту создает сам автор. Художественный прием обнаружил бы на таком материале невыносимую фальшь — годится только хроника и почти медицинское препарирование авторских ощущений, размышления о смысле еды и связанных с нею ритуалов (у Гинзбург), о снаряде как явлении античного рока (у Фрейденберг)... То, что ученые стали обращаться к прозе, — наиболее ярким явлением стала тут сухая, объективная, невыносимо грустная проза Елены Вентцель под псевдонимом И. Грекова, — было не только следствием взаимного тяготения физиков и лириков, не только признаком появления нового поколения “универсалов”, которых всегда вызывает к жизни оттепель (вспомним, ведь и Ковалевская оставила очень приличный роман “Нигилистка”). Реальность сама потребовала нового подхода — она захотела, чтобы о ней писали ученые, потому что литература перед нею пасовала.

Внимательный читатель легко обнаружит, что главным предметом размышлений Жолковского являются довольно страшные вещи: сталинские репрессии, садизм надзирающих за отечественной культурой (“Надзирать и наказывать”), пытки быта, конформизм художника (виньетки о Шостаковиче, об отце, о собственных попытках удержаться на работе), не говоря уж о такой серьезной вещи, как смерть: она от политики не зависит, но присутствует чуть не в каждой второй виньетке, хотя речь о ней напрямую вроде бы и не заходит. Так, проговорится иногда автор, исследуя очередной свой инвариант — смену квартир, желание жить в отдельном доме: “Пожить удалось, за умереть дело не станет”. То же — в виньетке о том, как боролся со страхом смерти отец и как вполне по-жолковски обтанцовывал эту тему (“Вам хватит”). Может, реальность семидесятых — восьмидесятых сама по себе и не так ужасна, как блокадная (да какое “может” — она точно гораздо лучше). Однако есть другой, внутренний ад — ад агностицизма, кризиса всех религий, компрометации всех мыслимых мировоззрений, и в этом позднесоветском мире смерть очень быстро становится единственной реальностью. На ней маниакально сосредоточены герои Трифонова, Тендрякова, Маканина. Мудрено ли, что об этом весьма мрачном и непростом времени хочется писать именно “научную прозу” — по возможности остраняя действительность?

Проблема еще и в том, что некоторые эмоции по чрезвычайной своей тонкости и трудноуловимости вообще не даются традиционной прозе: есть особый род душевного целомудрия, той стыдливости, которая не разрешает напрямую признаваться в любви или публично скорбеть. У Жолковского много виньеток о людях, которых он любил, — об отце, о Пастернаке, о Синявском, о Розенцвейге и Якобсоне; много “признаний в дружбе” — к Щеглову и Мельчуку; просто так рассказать о чувствах добрых — язык не поворачивается. У Жолковского хватает такта облечь все это в ироническую форму, стилизовать под биографический очерк или сугубо научную статью с перечислением лингвистических заслуг юбиляра, — но его тоска по утраченному и нежность к спутникам вполне очевидны. Иное дело, что научная проза позволяет опять-таки дистанцироваться от объекта и не впасть в дурновкусную комплиментарность или дружескую слащавость.

Так пишется современный роман воспитания — а виньетки, собранные в довольно толстый том и продолжающие появляться в “Звезде” и Интернете, как раз и складываются в такой роман. Генеральное отличие Жолковского от подпольных людей, которые так охотно идут в структуралисты именно потому, что пытаются таким образом компенсировать свою постоянную униженность, заключается в его априорном подходе к миру: он не пытается непременно поймать всех окружающих (и даже саму природу) на лжи, не деконструирует ради деконструкции, а радостно и искренне благодарит за повседневные чудеса, пытаясь понять, “почему так хорошо”. Даже Лидия Гинзбург, критик весьма доброжелательный и попросту не писавший о том, что ее не волновало, подходит к литературе как к некоему великому обману, раскрыть который немедленно — дело ее филологической чести. Жолковский приступает к разбору текста, как ребенок — к разворачиванию подарков, заботливо приготовленных для него под елкой; он, кажется, даже облизывается. Этот восторг сквозит во всех его статьях о Пастернаке — и немудрено, что именно Пастернак сделался его любимым автором, объектом наиболее пристального внимания. Та же радость — во всех виньетках об американской университетской среде, к которой Жолковский относится, конечно, со своей всегдашней долей иронии — но не может и не хочет скрывать, как восхищают его доброжелательность и радушие этой среды, как милы ему тысячи мелких условностей и как высоко он ставит академическую учтивость, взаимное цитирование, ненавязчивые похвалы, дающие собеседнику понять, что ты знаком с его текстом. Напротив, ненависть у него вызывают любые попытки доминирования — иногда он эту ненависть высказывает открытым текстом, чаще прячет; легко понять, почему ему так неприятны самые демонстративные и во многих отношениях “подпольные” персонажи русского серебряного века — Маяковский и Ахматова, которых он объединяет своей неприязнью вслед за Чуковским, почувствовавшим здесь тайное родство, но недоформулировавшим его причины. Даже вполне невинная попытка одного из коллег подчеркнуть свое пустяковое превосходство — другим нельзя иметь чайник, а ему можно, — немедленно различается автором и ущучивается (“Чайная церемония”). Аналогичные потуги А. Наймана — и других героев, названных и не названных, пресекаются на корню. Да и коллег-структуралистов Жолковский не жалует — достается от него даже Лотману, тогда как тишайший Синявский получает от автора нежную виньетку, “Bist Du Ein Zwerg?”, именно за свою кротость и сходство с доброжелательными хтоническими сущностями.

Жолковскому удалось то, к чему всю жизнь стремился другой американский профессор, преподававший одно время в тех же местах: он умудрился представить свою жизнь в виде куска свежего хлеба с альпийским маслом и альпийским же медом. Оказалось, что лучший способ — сделать ее предметом анализа, но не тартуского, а “жолковского”, сугубо тематического. Будущему исследователю здесь существенно облегчили задачу — Жолковский сам обозначил все свои инварианты: пресловутый велосипед, самолет, автомобиль (а также страх его утраты), гастро- и ректоскоп, сватовство, развод... — а если уж пародировать автора и дальше, вспомнив, например, его статью об экстатических мотивах у Пастернака со всякими “привставаниями”, “проползаниями”, “растеканиями по” — то “ужинание с друзьями”, “перемещение по вертикали”, “отказывание от встречи с назойливым и самодовольным собеседником”... Главным же инвариантом этой на редкость удачной жизни будет все-таки изумленное восхищение перед очередным проявлением таланта Верховного Автора: “Его взгляд упал на газетные заголовки — новости были на удивление утешительные”.

Правда, есть еще один важный лейтмотив: ускользание. Жолковский ненавидит принадлежать к некой уже определившейся общности; он вообще за Пастернаком и Фрейденберг мог бы повторить их любимый каламбур “ОпределИть — значит опредЕлить”. Именно поэтому он ускользает из любых групп — будь то даже его любимая группа машинного перевода; резко меняет занятия, жен, места проживания — чтобы никоим образом не закоснеть, не уместиться “в формовщика повязку”. “Эросипед” и его многочисленные продолжения, пока не систематизированные автором и не собранные в новую книгу, — как раз и есть хроника лавирования между сциллами и харибдами, красными и белыми, одинаково тоталитарными дискурсами государственников и либералов (и эту парную тоталитарность Жолковский не устает высмеивать): быть паршивой овцой в любом стаде — единственный способ прожить непаршивую жизнь.

Остается добавить, что чтение этого обаятельного и душеполезного цикла, подобное дуновению кондиционера в знойный день, будет еще и чрезвычайно плодотворно для любого, кому захочется изучить истинного шестидесятника. Жолковский не любит этого слова, но любит явление; и шестидесятники, в общем, действительно были бы куда как милы, не сопутствуй им еще и идеология шестидесятничества, выдуманная уже постфактум. Апология дружества, полуподпольной фронды, полусоветского романтизма — все это не особенно привлекательно. А вот здравый смысл, оптимизм, верность своему клану — все это симпатично, и не зря Жолковский так упорно называет себя Аликом. На вечный вопрос автора этих строк, что стало с Шуриком, “Эросипед” отвечает: ничего, не пропал. Шурик-Алик, программист, или лингвист, или машинный переводчик, чей облик исчерпывающе описывается двустишием “Очки, скелет и студбилет” (как дразнили Жолковского в юности), пленил некоторое количество кавказских пленниц, написал дикое количество работ, объездил весь свет, сделался американским профессором и очень мало переменился. Разве что желудок себе испортил. Но жизнерадостность не означает всеядности.

Дмитрий Быков.

"...Продолжаю верить в белую идею"

П. Б. Струве. Дневник политика (1925 — 1935). М., “Русский путь”;

Париж, “YMCA-Press”, 2004, 872 стр.

Прошу прощения за цитату из своей же прежней заметки “Социальное веховство Петра Струве” (“Новый мир”, 1998, № 4): “Послефевральское фиаско освободительной идеологии, позорное политическое банкротство ее носителей, большевизм, активное сотрудничество с Белым движением, наконец, чужбина — естественно углубили и уточнили мировоззрение Струве. Но, как говаривали в старину романисты, это уже другая история”.

И вот сейчас эта “другая история” перед нами: на первый взгляд неподъемный, многостраничный том эмигрантской публицистики П. Б. Струве. Но тот, кто еще и теперь не смирился, несмотря на всю мишуру, с гибелью русской цивилизации в прошлом веке, кому и посейчас небезразлична альтернативная, “белая”, публицистическая и политическая русская мысль, — прочтет эту объемную книгу не заскучав, с карандашом в руке — и не пожалеет об этом.

Бывший марксист, а потом кадет, а потом “веховец” (замечательно, что он не коснел, как многие, в усвоенном с юности, а все время мировоззренчески развивался), Струве в эмиграции мыслил так:

“Я не легитимист в условиях Зарубежья — хотя в России охотно и радостно приму легитимную монархию, которая, принятая народом, будет осуществлять национальное призвание государственной власти, укреплять мощь государства, блюсти национальную культуру и охранять свободу лица и права человека (то есть делать как раз все то, чего не делает современная власть в России. — Ю. К. ).

Я не республиканец, но если народ примет республику, которая будет твердо и ясно осуществлять национальное призвание государственной власти <...> я приму республику и буду служить ей как национальному государству.

Именно потому я с таким пытливым сочувствием вглядываюсь во все политические направления Зарубежья, на лице которых я читаю национальную мысль о России и патриотическую тревогу за нее”.

Еще в Гражданскую войну Струве, единственный, кажется, из всей “веховской” плеяды, стал человеком “прямого действия” и принял активное участие в Белом движении (потому, попадись он в руки большевиков, его бы не выслали — расстреляли). Вместе с белыми, вместе с Врангелем и Кутеповым, оказался он в тесной, после России, Европе, где и ютились наши беженцы, эмигранты — в амплитуде от монархистов аж до меньшевиков и социал-демократов. Тут же подоспело и новое идейное направление — евразийство, в которое погружались белогвардейцами, а выныривали зомбированными коммунистическими агентами (нечастый случай, когда, казалось бы, весьма специфическая и отвлеченная историософская концепция на глазах буквально превращалась в политику).

В эмиграции Петр Бернгардович отказался от карьеры профессора, видя свой долг и призвание в политической публицистике, формовавшей (пусть и не так эффективно, как, возможно, ему мечталось) миропонимание многочисленной русской эмигрантской диаспоры. Увы, знаю по себе: положение публициста на чужбине — очень уязвимое и кабально зависимое от деньгодателя, у которого свои, отличные, как правило, от твоих, интересы и цели. Но что было делать? Самой влиятельной и респектабельной эмигрантской газетой в середине 20-х были милюковские “Последние новости”, эклектично совмещавшие “февралистские” рудименты с непротивлением большевизму. Милюков и его команда не сделали никаких серьезных выводов, не вынесли никаких достойных уроков из своего “феврализма”, по догматизму и малодушию отдавшего Россию большевикам. А вот теперь имели претензию быть “властителями дум” наших эмигрантов и беженцев, еще пахших горьким порохом Гражданской войны. Чтоб морально и идейно не задохнуться — нужна была мощная заграда милюковскому кадетско-либеральному твердолобию.

И ею стало ежедневное “Возрождение” Струве. Разворачивая эту газету, русский белый знал, что здесь его никто и ничто не обидит, не уязвит, что здесь ему помогут разобраться во все более усложнявшейся в 20-е годы мировой обстановке, поддержат и расскажут, что происходит на родине, глубоко проанализировав ситуацию. Знал это и простой солдат, и бывший офицер, и политик или мыслитель. Так, когда вся интеллектуальная рать набросилась на Ивана Ильина за его яркую книгу “О противлении злу силой” — Струве и его газета твердо защитили философа. Тот же Бердяев писал тогда, что Ильин ломится в открытую дверь, что нелепо доказывает то, что на жизненном уровне и так всем известно. А ведь еще и десяти лет не прошло, как февралисты все лето 1917-го покрывали большевиков, предали Корнилова и дразнили революционную стихию “гуманистическим” политическим дилетантством — вместо того, чтобы, так сказать, адресным точечным попаданием — с корнем уничтожить разом всю головку большевиков. Ведь и особняк Кшесинской — не иголка в стоге сена, и шалаш в Разливе — не чеченская “зеленка”, отнюдь. Это было еще возможно тогда вполне, но хотели видеть (и видели) угрозу лишь справа, угрозу мифическую, а к большевикам как раз относились с тем “непротивлением злу силою”, о котором с таким понятным негодованием и писали в эмиграции И. Ильин и поддержавший его Петр Струве1...

В отличие от многих и многих (и вовсе не только западников, но и от Александра Солженицына, например), Струве в зарубежье высоко оценивает русскую монархию XVIII — XIX веков. Вот кто мог бы, кстати, достойно полемизировать в этом отношении с солженицынским “Русским вопросом к концу XX века”: сошлись бы два титана, и боюсь, каждый остался б хром. А так — машет сегодня Солженицын палицей в пустоте, и совершенно некому его оспорить.

“Нельзя из духовной истории России вычеркнуть, — пишет Струве, — что вольнодумный и радикальный в юности Пушкин стал в зрелом возрасте убежденным охранителем и „царистом” <...> что, социалист в юности, Достоевский именно тогда, когда он окреп духовно, стал страстным и упорным приверженцем исторической русской государственности, т. е. тоже „царистом”. Было бы глупо и пошло отмахиваться от этих реальных и многозначительных перемен в умонастроении величайших русских гениев как от каких-то не то причуд, не то ренегатства”.

Но Струве понимал, разумеется, что после исторической катастрофы такого масштаба никакая механическая “реставрация” невозможна, был “непредрешенцем” и до рези в глазах вглядывался в контуры грядущей России. Понимал он, конечно, при всем политическом идеализме своем, будучи реалистом, что освобождение от коммунизма извне — утопия. А вот внутреннюю “революцию”, антибольшевистский переворот внутри страны, считал вполне возможным, реальным. И в этом была его (и его единомышленников) наивность — с одной стороны, помогавшая ему и им выживать, верить, надеяться, а с другой — ошибка, она и есть ошибка, и мы, сегодняшние читатели его “Дневника политика”, не можем не признать утопичности некоторых его политических прогнозов и упований. Таков, видимо, вообще удел эмигранта: все знать — и все недопонимать, ибо как ни старайся, а ты все-таки наблюдатель, а не участник.

Тот террор, та массированная свинцовая пропаганда, тот запредельный страх, какие царили в советской России, причем террор массовый, хаотичный, не выборочный, а “пьяный”, пропаганда тотальная и страх вездесущий, — не оставляли возможности ни для какого антикоммунистического заговора, ни для какой успешной революционной попытки. Большевистская преступная группировка, состоявшая, говоря современным языком, из отморозков и беспредельщиков и вооруженная мощно облучающей популистской идеологией, могла существовать только на базе тотальной, все щели и лазейки законопатившей власти. Струве всю жизнь — и правильно — боролся с тем западным пониманием, что большевизм просто модификация русской самодержавной косности и тирании. Но цепкость, но всеохватность большевизма он все же, наверное, недопонимал, иначе бы, повторяю, не ждал успешного антибольшевистского переворота. И, увы, в этом плане трезвей на реальность смотрел все-таки Милюков, всегда утверждавший, что никакая революция в СССР невозможна и рассчитывать надо исключительно на внутреннюю трансформацию и разжижение коммунистического режима.

Да ведь и объективно так получается: например, любой пришедший из-за бугра в СССР патриот с каким-нибудь благородно-экстремальным заданием в целях расшата тоталитарной системы никак не мог вызвать тут гражданского сочувствия и автоматически превращался в шпиона и террориста — и не на пропагандистском уровне, а и в глазах населения. Власть, даже самая грязная, становится “легитимной” просто за счет своего реального существования и давления, защищающего население от полной анархии. Пропасть меж теми, кто уехал, бежал, был выслан, эвакуировался из Крыма на кораблях, и теми, кто остался и так или иначе отстраивал свое бытие здесь, ходил на службу, выживал в коммуналках, писал книги и снимал кино (порою даже талантливо) и т. д. и т. п., — пропасть эта углублялась и расширялась ежедневно и ежечасно. Коммунистический намордник прирастал к коже, обзаводился “нервными окончаниями”, идеологической обслугой, все более разветвленными органами безопасности и несметным количеством стукачей. Уже и не отдерешь. Конечно, и Струве понимал это и об этом писал. Но страстная жажда высшей правды, но патриотический огонь и чистое сердце не позволяли ему до конца осознать и признать, что российское государство в его органичных формах рухнуло безвозвратно.

Кажется, и Струве, и Ильин, и многие в русском зарубежье всё надеялись на какого-то харизматика с группой единомышленников внутри страны, для которых жизнь — служение и которые скинут каким-то образом кремлевскую коммунистическую верхушку, и так начнется возрождение великой России. Но где, откуда было взяться такому лидеру в таких обстоятельствах? Ведь и в лучшие времена, после первой революции, Столыпин был одинок, и доныне воспринимается он как удивительный и непонятый “воин”, чье появление едва ли не чудо.

“Революция созрела и может вспыхнуть в любой момент”, недостает “какого-нибудь не то толчка, не то сигнала”, наконец, дело за малым: “недостает кремлевского переворота, чтобы превратить его в массовое выступление уже не против Сталина, а против коммунистического режима как такового”, — цитирует в 1933 году Струве одного из своих “корреспондентов, знающих большевиков не только извне”, и добавляет от себя, что все это “живо и жизненно передает положение дела и состояние умов в Советской России”. Ох, сомневаюсь: в ту пору советская власть скорее матерела, чем разлагалась.

Другое дело — в начале 40-х. Можно гадать, что произошло бы, если б немцы взяли Москву, человеческий и психологический ресурс советской армии исчерпался и сталинистский режим рассыпался. Кто тогда б мог прийти к власти и освободить Россию разом и от коммунизма, и от фашизма? Какой-нибудь генерал? Маршал? (Но вряд ли Жуков.) В эмиграции к этому времени не осталось уже ни одного потенциального пассионарного лидера, погибли и Кутепов, и Врангель...

Так или иначе, но реальная история намного циничнее помыслов и пророчеств политических мыслителей, особенно русских.

В конце концов, спустя много десятилетий коммунизм опрокинула не горстка харизматиков-конспираторов, воодушевленных патриотизмом, а сама технотронная цивилизация образца последних десятилетий прошлого века. Более-менее молодые власть предержащие коммунисты и особенно комсомольцы купились наконец с потрохами на соблазны “общества потребления” и сдали ему — с помощью западных доброхотов — советскую власть без боя, превратив Родину в поле для бесконтрольного бизнеса.

...Что еще особенно любо в Петре Бернгардовиче Струве, так это его общественный органичный нонконформизм. Газету “Возрождение” субсидировал магнат Абрам Гукасов (он стал богатеем еще до революции — и богатеем западным, так что и после революции не лишился своего состояния). Но — как пишет в предисловии к книге Никита Струве — “либеральные (? — Ю. К .) позиции П. Б. Струве” (деда Никиты) не удовлетворили самодура Гукасова. Горек чужбинный хлеб, особенно, повторяю, хлеб публицистическо-политический. Струве пришлось покинуть Париж и перебираться в Югославию, уже тронутую коммунистическим разложением (в Белграде его лекции освистали). Струве — при поддержке Сергея Рахманинова — основывает еженедельник “Россия”, где по-прежнему не устает повторять: “Большевизм должен быть политически сокрушен”.

Петр Струве умер в войну в Париже. Его многолетний друг и единомышленник С. Л. Франк определил личность покойного как “дивное сочетание юношеской чистоты, юношеского горения сердца с великой мудростью”. Каждый, прочитавший “Дневник политика”, не может не солидаризироваться с этой характеристикой.

...Положа руку на сердце согласимся: многие из нас уже не такие антикоммунисты, какими были когда-то. Что-то подзабылось, что-то вспоминается чуть ли не с растроганною улыбкой, что-то используется как постмодернистский кунштюк. Да и горькие разочарования последних лет затянули минувшее плотной ряской. А ведь там — воистину реки крови наших дедов и прадедов, там сокрушенная в своих основах Россия. “Дневник политика” П. Б. Струве еще и одергивает нас в нашей недостойной расслабленности.

Юрий Кублановский.

1 См.: Кублановский Ю. Pro et contra Ивана неистового. — “Новый мир”, 2004, № 8.

КНИЖНАЯ ПОЛКА ДМИТРИЯ ШЕВАРОВА

+10

А. М. Турков. Время и современники. Статьи о современной России и русской литературе. Вступительная статья Лазаря Лазарева. М., “Новый ключ”, 2004, 412 стр.

Турков почти не пишет о модных новинках. Его тихое слово помогает найти в русской литературе созвучия нашей душе, нашим мыслям. И читателю передается эта вдумчивость, это упрямое стояние в том, что чтение в России никогда не будет “развлекухой”. Что книга — высокое отдохновение, сопряженное с трудом понимания и сострадания.

И прежде всего это относится к книгам о Великой Отечественной. Почти полвека Андрей Турков пишет о фронтовой литературе, защищая ее то от советских бюрократов, то от нынешних циников. Старшему поколению помнится, как он вступался за Василия Гроссмана и Александра Твардовского, Александра Яшина и Виктора Некрасова, Григория Бакланова и Вячеслава Кондратьева... При этом мало кто из читателей знает, что Андрей Михайлович Турков — сам рядовой той войны.

В новой книге Турков снова много пишет о военной литературе и снова — почти ничего о своем военном опыте. Лишь скорбный список не вернувшихся одноклассников по 59-й московской школе: “Лева Барам, Володя Богданович, Шура Иноземцев, Володя Лобанов и Федя Пальдяев, слывший отпетым хулиганом…”

Как-то я спросил Андрея Михайловича: что же вы молчите о своей войне? Кто еще из нынешних критиков, кроме вас и Лазарева, может сопоставить военную прозу со своим личным фронтовым опытом?

Андрей Михайлович чуть помолчал, потом сказал с каким-то мальчишеским смущением: “У меня нет интересной военной биографии. К тому же я войну трудно вспоминаю, мне тяжело дался госпиталь, и эту полосу жизни я стараюсь не трогать...”

Такое может понять, наверное, только фронтовик. Астафьев бы понял.

Виктор Астафьев, Александр Макаров. Твердь и посох. Переписка 1962 — 1967 гг. Вступительная статья Л. Аннинского. Иркутск, “Издатель Сапронов”, 2005, 304 стр.

“Смерть всегда застает сердечную дружбу и любовь врасплох, и оттого потрясает она на долгие годы…” Так писал Виктор Петрович Астафьев в самом начале повести “Зрячий посох”, оставшейся в русской литературе единственным повествованием о дружбе писателя и критика. Эта повесть оказалась и самой не прочитанной современниками. В ней не увидели сюжета. Повесть укладывалась в пресную тему наставничества и ученичества; это, очевидно, и отпугнуло даже верных читателей Астафьева. Благородством же отношений тогда трудно было удивить.

И вот сейчас, благодаря публикации переписки Виктора Петровича Астафьева и Александра Николаевича Макарова, “Зрячий посох”, верится, начинает новую жизнь. Письма возвращают к книге, делают ее объемнее и глубже, чем она казалась.

Геннадий Сапронов не первый год собирает астафьевские письма, все ближе подступая к осуществлению своего замысла — издать собрание писем Виктора Петровича как его дневник, в хронологии. Собственно дневника Астафьев не вел, а вот письма писал почти каждый день, и часто не по одному.

В 2002 году Г. К. Сапронов издал переписку Астафьева с Валентином Курбатовым (“Крест бесконечный. Письма из глубины России”, я писал об этой книге в № 6 “Нового мира” за 2003 год). Не такой уж маленький, пятитысячный тираж разошелся стремительно. Сапронов мог бы просто сделать допечатку, но он выпустил “издание второе, дополненное”, ему удалось в Чусовом найти еще 14 астафьевских писем Курбатову (Валентин Яковлевич когда-то передавал их в здешний музей). Если эта переписка относится к 70 — 90-м годам, то переписка с Макаровым отсылает нас в 60-е годы.

Письмо, за ним ответ... О литературе немного, да и о ней ли тут? Вот Астафьев пишет: “Глаз у меня опять разболелся — веко распухло и глядело все в красных жилках, и ровно бы песок в нем… Какая тяжелая, сжигающая, как на огне, нас наша работа! Да мало кто знает об этом — видят лишь, когда шляемся, пьем…”

А вот про бедную Марию Семеновну, которая иногда по пятнадцать раз перепечатывала рукописи мужа: “А Маня… Она у меня злосчастный человек! Поехала в город, что-то занесло ветром в глаз, и вот мукалась, мукалась. Две ночи не спала, и я отправил ее к врачу. Она даже и Блока1 не смогла почитать…”

Так вот о литературе это или о чем? Как их развести аккуратненько — быт, литературу, детей… Все в одном клубке, в одной жизни. Но это, пожалуй, и пробирает. Течение жизни, пусть и минувшей, захватывает, уносит, как щепку, в те годы, когда ты был мал и несведущ даже в букваре. В этой переписке, в разговоре двух взрослых и мудрых людей, слышатся мне и другие голоса, видятся и другие лица. Но об этом можно только с близкими.

Удивительно, как за такой короткий срок общения (всего-то пять лет, с 1962 по 1967 год) они так много успели дать друг другу. Понятно, что дал Астафьеву Макаров. “…Он был мудр, деликатен, чист мыслями, и я в наших с ним отношениях никогда не чувствовал разницы в возрасте и подавляющего его превосходства в интеллектуальном развитии…” — пишет В. П. в “Зрячем посохе”. Но ведь и Астафьев сумел подарить маститому учителю что-то такое, что выше литературы как ремесла. В апреле 1967 года Александр Николаевич пишет своему молодому другу: “…Один только человек, что бы там ни писал, всегда сохранял ровное ко мне отношение — Симонов, и ни на йоту его не изменил… Только ведь ни один из них, и даже Костя — однокашник по институту, не был для меня тем, чем стали Вы… Это ведь не объяснишь, почему к одному человеку всей душой и сказать ему о себе можешь все, чего и жене не скажешь, хотя и не обязательно говорить, но знаешь, что есть человек, которому все можно сказать, и хорошо тебе, что он существует на свете…”

“Великий связной” — так однажды написал об Астафьеве Саша Афанасьев. И рассказал историю о том, как они сидели вместе в кафе в Риме. И вдруг Виктор Петрович “запел страшным, надорванным голосом о бродяге, что, судьбу проклиная, тащился с сумой на плечах. И звуки этой тяжелой песни падали на одну из нежных римских площадей близ Пантеона…”

Александр Афанасьев. Раненое поколение. М., “Евразия +”, 2004, 244 стр.

Это была романтическая, красивая идея Саши Афанасьева — собрать в Риме советских и антисоветских писателей, воссоединить русскую литературу. Осенью 1990 года ему удалось созвать в Вечный город академика Лихачева, В. Астафьева, Василя Быкова, Ч. Айтматова, Г. Бакланова, В. Максимова, В. Солоухина, С. Залыгина, Н. Горбаневскую, И. Виноградова… Все они любили Сашу. Его трудно было не любить. Распахнутый и обаятельный, сильный и решительный, честный и талантливый — он был мотором многих замечательных событий начальной перестроечной поры. От первых в советской истории выборов директора (на заводе “РАФ” в Риге) до возвращения А. И. Солженицына на родину. При всем этом Саша оставался за кадром и славы не искал. Он искал истину, сострадая людям и вовремя приходя на помощь. Вот только к нему помощь не успела. Он умер в 48 лет в январе 2002 года.

Мы познакомились за тринадцать лет до этого, в 1989-м. Я был тогда робким стажером, а Саша — членом редколлегии “Комсомольской правды”, блестящим политическим обозревателем. Но первый же разговор с ним придал мне храбрости и окутал дружеством.

Газета, пусть и всесоюзная, пусть и с тиражом в 25 миллионов, — она была для него тесна, как тесен был ему, высокому и плечистому, узкий кабинет в “Комсомолке”. Он мог бы уйти в литературу, ведь его рассказы ценил и печатал у себя в “Континенте” Владимир Максимов, а повесть “Семь верст до небес” вышла книгой. Но ему в таком выборе виделось дезертирство. Он считал, что надо торопиться говорить правду, пока еще что-то можно остановить, что-то поправить. Говорить, даже если твою правду никто не хочет слушать. Он пытался кричать — не о своей лишь боли, а о том, что стране больно…

В книгу, собранную друзьями, вошли беседы с Сергеем Залыгиным и Владимиром Максимовым, Василем Быковым и Валентином Распутиным, с фронтовиками Семеном Лядяевым и Борисом Киреевым, с генералом Варенниковым и Джорджем Бушем-старшим, с дьяконом Андреем Кураевым и академиком Геннадием Месяцем, очерки об Александре Исаевиче Солженицыне, о Шукшине и Викторе Астафьеве…

Он очень любил Андрея Платонова. И это было больше чем литературное пристрастие. Саша родился на железнодорожной станции Грязи — четвертым ребенком в семье машиниста паровоза Василия Ивановича Афанасьева.

Когда открылся “Котлован” и Платонов вошел в моду, Саша написал: “В Платонове содержится гораздо больше, чем требуется для перестройки. Всего Платонова мы поймем еще через полвека — наконец…”

Как хочется, чтобы и Александра Афанасьева наконец и прочитали, и поняли, и не забыли.

Джанна Тутунджан. Разговоры по правде, по совести. Вологда, галерея “Красный мост”, 2005, 143 стр.

Многие из этих графических листов я впервые увидел четверть века назад на персональной выставке Джанны Тутунджан. Я был вместе с дедушкой, и мы долго ходили по залам картинной галереи, глядели — и не могли наглядеться. Дедушка узнавал родное, деревенское, я открывал еще мне неведомое. С портретных зарисовок, сделанных сильной рукой, смотрели лица незнакомые и родные: дети, старики, юные мамы и крепкие мужики. Вся деревня Сергиевская. А если поласковее — Серговка.

Уже тогда мечталось: а как бы собрать весь этот добрый народ в одну книгу! И что самое удивительное было в этих рисунках — слышались голоса. Рядом с каждым портретом были набросаны столбиком несколько строк прямой речи.

Вот на рисунке 80-х старушка в очках, что держатся на тесемке, раскладывает на столе фотокарточки:

Это все мои отростелки…

Тут свадьба внука.

Эво как прижался

к жоне своей.

А этово не опознать уж.

Глаза ни беды не видят…

А это моя дочка старшая,

Сейчас она в районе.

Эво скольке нас тут…

У бабки много сродников!

А вот старик, в лице его — достоинство и степенность, а в голосе — деликатность:

— Передай, пожалуйста, по рации:

Пусть от их кто-нибудь приидет, на жеребце —

У нас кобыла загуляла…

…А нам к им ехать — недосуг.

Мы с ей молоко возим!

Вот бабушка с внучком, старый и малый, ждут маму у окна, вглядываются в пустой дворик — не дрогнет ли калитка. Ждут да говорят о своем:

— Думаешь, Серговка

долго проживет?

— Так, ежели, робить —

вся лесом заростет…

Все поля…

вспомнили бы,

как в войну-то

пахали…

безо всякого горючево…

На одних горючих слезах…

и не пропили свою землю…

В книге Тутунджан нет ни социологии, ни политологии, никаких рассуждений о судьбе России. Тут никто не говорит за народ, тут он сам, как умеет, рассказывает о себе.

Чего же больше в этой графической летописи деревни — искусства или литературы? Как назвать синтез рисунка и устной речи? Вот что пишет об этом искусствовед Галина Дементьева в предисловии к книге: “Художник на поверхности листа соединяет нарисованное и написанное — „говорящий” поэтический текст. В нем глубокое по смыслу слово одухотворяет созданный автором художественный образ человека… Графический узор ручного письма, ритм слов и расположение их в тексте вторят ритмическому движению линии рисунка, соприкасаясь и взаимодействуя с изображением. В иконах С. Спиридонова-Холмогорца, мастера XVII века, также декоративное растительное узорочье переходит в обильные тексты, и наоборот. У Д. Тутунджан ручное письмо порывистое и в то же время четкое, конструктивное. В его естественности и неподдельности заключено живое, лирическое чувство автора...”

Широкая, просторная для глаза книга открывается фотографией на весь разворот: деревня, ладно разбросанная по берегу реки, а за деревней — необъятные леса и дивное полукружье горизонта. На фоне неба — авторское посвящение: “Всем, кто жил и страдовал на своей прекрасной Земле”.

О том, как родились первые листы-разговоры, народная художница России Джанна Тутунджан рассказывает в предисловии так: “ Самое любимое состояние: зимой жить одной на краю деревни. Днем писать снега и людей. А вечером, когда истоплю свою печку, пойду вдоль верхнего или нижнего посада. И без стука открою любую дверь. И меня обдаст избяным теплом. И я сразу попаду как бы в самое в космос земной жизни этой семьи. Сорок лет назад почти в каждом доме хватало народу…) И я буду рисовать и слушать, как пить, эту жизнь! И она будет проходить сквозь меня вся как есть, без прикрас. Одна ее правда и суть, пересыпанная солью горечи и смеха… А нагостившись, я пойду к себе, хмельная от счастья, общения с чем-то главным, неподдельным, высказанным живыми словами…”

В начале 90-х мне выпало счастье ненадолго приехать в Сергиевскую. Дом, где еще в начале 60-х годов поселилась чета недавних выпускников Суриковского института — Джанна Тутунджан и Николай Баскаков, — оказался на самом берегу Сухоны. Трудно найти место краше, вольнее и надежнее.

Но городскую восторженность мне пришлось быстро унять. Сергиевская и до перестройки жила трудно, а в новые времена ее беды уже не сменялись редкими праздниками. Снова пахали на горючих слезах и все чаще провожали односельчан на погост.

Я об Пашеньке

никогда на людях

не ревлю…

Погляжу,

как на погосте

нет никово, —

и накричусь,

как мне надо…

Мы пришли тогда на погост с ромашками, чтобы положить их на могилы односельчан Джанны Таджатовны, героев ее картин. На обратном пути художница рассказывала мне, как она впервые увидела свою Серговку:

— …В жаркое лето шестьдесят второго мы поплыли на Север. Пересаживались с парохода на пароход, с больших на маленькие. Потом и вовсе на плоту плыли. А с плотом получилось так. Я смотрела на чайку, а Коля заметил это и говорит: “Хочешь так же?” — “Хочу!” На берегу он собрал плот, и мы поплыли сами по себе. Как-то задремала, потом просыпаюсь: вода плещет у глаз и встает на берегу деревня… У меня мечта была такая — побывать во всех странах, перерисовать всех людей. Всю Россию хотела пройти, до моря. Но вот как дошла до Сергиевской, так поняла: дальше идти не надо.

Алексей Решетов. Собрание сочинений в 3-х томах. Екатеринбург, “Банк культурной информации”, 2004. Т. 1. Стихотворения. 1957 — 1987. 470 стр. Т. 2. Стихотворения. 1988 — 2002. Поэмы. Из неопубликованных стихов. 455 стр. Т. 3. Проза. 267 стр.

“Мои стихи для тех, кто одинок…” Когда три года назад из Екатеринбурга пришла горькая весть о кончине Алексея Леонидовича Решетова, то скорбь умножалась от мысли, что тихие решетовские читатели вскоре рассеются в кутерьме будней, а память о поэте ограничится вздохами немногих ценителей. Это почему-то казалось неизбежным. Тем более, что Решетов всегда был в стороне от “магистральных” путей.

Но произошло нечто удивительное, даже исключительное. Читатели, друзья и земляки Решетова оказались людьми решительных поступков, а не намерений. Шахтерская складчина оказалась надежнее слезных ходатайств о государственном увековечении.

За минувшие со дня ухода поэта три года Решетовский фестиваль поэзии в Березниках не только не увял, но и стал событием всероссийского масштаба. (Первый фестиваль “Решетовские встречи” прошел с участием самого Алексея Леонидовича в июне 1999 года.) Там же, в Березниках, установили мемориальную доску на рудоуправлении, где с 1956 по 1982 год поэт работал горным электромехаником. А вскоре в городе появился и замечательный, на мой взгляд, памятник Решетову, его именем названа площадь. В Екатеринбурге на доме, где Алексей Леонидович жил последние годы, открылась мемориальная доска, а местные издатели выпустили в свет первое собрание сочинений Алексея Решетова. И все это — без пафоса, без громких слов…

Как тут не вспомнить со стыдом, что, к примеру, москвичам двадцать (!) с лишком лет не удается поставить мемориальную доску исконному арбатцу и классику русского рассказа Юрию Павловичу Казакову. А какие имена громыхали под письмами к городскому начальству… Сколько газетных статей, заседаний и резолюций! Два года назад разрешение на установку доски было наконец-то получено, но имени Юрия Казакова вы на Арбате не найдете — готовый к отливке барельеф пылится в мастерской скульптора Геннадия Провоторова. Нет денег. Власти отмахиваются, писательские союзы кивают друг на друга…

После этого думаешь: а может, и прав был Юрий Павлович, когда порывался навсегда уехать на свой любимый Север. Там, в Мурманске или Архангельске, продлились бы — кто знает! — его земные дни. И уж точно не было бы этого посмертного хладного безразличия. Архангелогородцы помнят “Северный дневник” Казакова так же хорошо, как уральцы помнят первую тоненькую книжечку Решетова “Нежность”, появившуюся на свет ровно сорок пять лет назад. “Нежность” переписывали в заветные тетрадки, посылали в письмах, шептали в плацкартных вагонах. Там были очень грустные строчки о повседневной жизни поселка горняков с очередями, поминками по погибшим шахтерам, стиркой белья на крыльце барака. Но обо всем этом рассказывал голос столь родной и так целомудренно, что вся эта неказистая жизнь оказывалась вдруг бережно поднятой к звездам, к солнышку, к Богу.

Открытием решетовского трехтомника стал, на мой взгляд, третий том, куда вошла проза поэта. Это прежде всего две повести о детстве — “Зернышки спелых яблок” и “Ждановские поля”. Если первая чудесным образом была издана в 1961 году в Перми и заслужила одобрение Виктора Астафьева, то вторая была опубликована лишь в 2003 году в журнале “Урал”. Ждановские поля не имели никакого отношения к Жданову, это барачный район, где люди ждали лучшей жизни. “Мы ведь не живем, если говорить правду, мы все время ожидаем жизни. Вот она и есть Ждановские поля… Наш барак стоял у самой зоны, у самых ворот лагеря, у самой вспаханной земли, где ни одно семечко не прорастало. На ней должны отпечатываться следы убегающих летом…”

И вот там, где не давали и одуванчику проклюнуться, вырвался к свету лопоухий мальчишка. Его топчут, как незаконное семечко, на нем расползаются трусы, шитые бабушкой из старой маминой юбки, он смешон, неловок, по-стариковски заходится кашлем от холода и раннего курева. Глотая злые слезы, он видит, как идут с работы ненавистные немцы. “Самодовольные, толстомордые, они пели армейские марши. И никто из конвойных на них не покрикивал. И на плечах у них были снопы цветущей черемухи, и ни на одном лице не было раскаяния…”

Его некому защитить, отца он даже не помнит. Вот-вот мальчишку смешают с осенней грязью, забудут в лесу, порежут ножиком, отравят самогонкой… Но ангел, как часовой, уже назначен недреманно смотреть за ним. Печальным мальчишеским глазам открывается робкая краса русской поэзии и все доброе, что уцелело на испоганенной земле. И поздняя проза Решетова полна изумления перед тем, что еще в детстве упало в его худые протянутые руки, — откуда эти дары? за что?..

Читая его книги, борешься с комком в горле и повторяешь: для чистого — все чисто. “…Ночью коридор и тамбур устлан был возвращающимися с японского фронта. Это были милые люди. Я не видел ни одного солдата, который бы к детям относился плохо... Все они были настолько молоды и так не устали от войны с Японией, что на ходу прыгали с поезда, хохоча и задыхаясь, догоняли его...”

Так он с бабушкой и братом ехал с Дальнего Востока на Урал, к маме, отбывшей свой лагерный срок и оставшейся на поселении.

“Самым доступным роскошным благом был кипяток. И крупнее, чем названия станций, были надписи „Кипяток”, и если бы я составлял тогда географическую карту, кроме „Кипяток” ничего бы на ней не было… Редко кто в сердцах огрызнется. Многие люди были тогда такими неправдоподобно хорошими, как их описывают в книжках…”

Мама, ожидая своих маленьких сыновей, приготовила им самодельные книжки — она их рисовала, сшивала и прятала все пять лагерных лет. Переплеты мастерила из черного толя, которым покрывали бараки.

“…Самое лучшее, самое светлое в русском детстве — это Пушкин.

Встает солнце — и школьница читает у доски стихи про Анну Керн; наступает вечер — и мать баюкает малыша пушкинской колыбельной…

Однажды, уже подростком, я долго бежал за незнакомым человеком в серой старомодной накидке, потому что что-то живое пушкинское промелькнуло в его удаляющейся фигуре и в железной палке, на которую он опирался...”

Последней спичкою в зубах не ковыряют:

Промерзнут до костей — костер и разожгут.

Последние слова на ветер не швыряют.

Последние слова для Бога берегут.

Игорь Дедков. Эта земля и это небо. Очерки. Заметки. Интервью. Дневниковые записи о культуре провинции 1957 — 1994 годов. Кострома, “Костромаиздат”, 2005, 430 стр.

“…Догорал костер из прошлогодней листвы, и легкий дымок голубовато слоился в мареве жаркого полдня. Дети играли в круговую лапту, и ловкая девчонка, высоко подпрыгивая, увертывалась от азартно пущенного мяча. Чувство, вдруг охватившее меня, было неожиданным, но знакомым. Когда оно подступает, сердце сжимается, как от любви и жалости к близкому и родному человеку. И еще при этом ощущаешь, как бы угадываешь свою малость в сравнении с тем, что неизмеримо больше тебя, и надежнее, и не знает времени…”

В этих словах — главный мотив этой красивой и во всех деталях продуманной книги (оформляла ее талантливая костромская художница Ирина Соглачаева). Книга впервые представляет того Игоря Дедкова, которого почти никто из нас не читал. Дедкова — журналиста “Северной правды”. На страницах этой областной костромской газеты Игорь Александрович печатался на протяжении восемнадцати лет. Здесь он работал с сентября 1957 года до отъезда в Москву.

И в те времена, а сейчас тем более, мало кто понимал, отчего так трудна доля именно областного газетчика. А тягота была в том, что если в Москве редакторы имели дело лишь со Старой площадью, то в областных центрах они были под двойным, а то и тройным гнетом. На них сыпались указания не только ЦК, но и обкома, обллита, а порой и местного управления КГБ. Как тут остаться честным, талантливым, свободным человеком и не спиться, не бросить свое ремесло, не проклясть навсегда газету... Немногим это удалось.

Игорь Александрович не уходил в интеллектуальное подполье, не скрывал своих взглядов, не отворачивался от ударов. Он и после всего пережитого за эти восемнадцать лет любил и полуночные дежурства в типографии, и запах свежих гранок, и утренний номер в руках прохожих… Уже оказавшись в Москве, Дедков писал: “Ничего не стоит высмеять газеты тех дней, особенно провинциальные… Но лучше подивиться тому, как удавалось иногда донести, пробить правду действительности, заступаться за обиженных, рассказывать о безвестных достойных людях”.

Бережными трудами Тамары Федоровны Дедковой и ее костромских помощников в книге собрано то, что, не будь их усилий, навсегда осталось бы в старых подшивках областной библиотеки — театральные и кинорецензии Игоря Александровича, публиковавшиеся в “Северной правде” и “Молодом ленинце”. Конечно, далеко не все рецензии, а лишь избранные, но и они переносят в тот живой поток духовных исканий, которым были захвачены не только большие города, а вся страна.

В том, как Дедков писал для костромских газет, не было никакой скидки на “провинциальность” — ни себе, ни читателю. Та же мобилизация мысли, то же сдержанное, упругое письмо, тот же строгий свет совести, что и в его лучших статьях для московских журналов.

В предисловии Тамара Федоровна Дедкова пишет:

“Книга добавит что-то новое к живым вашим собственным представлениям и воспоминаниям о том, как жила Кострома в 60 — 90-е годы прошлого века. О людях, которых судьба свела тогда вместе в славном старом городе на Волге. О том, как они мечтали, дружили, ссорились, о чем спорили, какие писали картины, ставили спектакли, какие кинофильмы предпочитали смотреть, на что надеялись... Россыпь актерских имен, теперь уже забытых, затрудняет, быть может, чтение. Но старые газетные и журнальные тексты помогают сохранить и восстановить память о многих и многих костромичах. Увидеть их такими, как о них рассказал современник, умевший радоваться всякому, даже самому малому таланту…

Мягкая интонация человека размышляющего, человека, которого, казалось, никогда не покидало сомнение в окончательности и справедливости собственных выводов, приглашает читателя к диалогу…”

В начале 90-х Вячеслав Всеволодович Иванов предложил создать “Энциклопедию советской цивилизации”, но его идея была встречена даже в гуманитарной среде иронически или с полным равнодушием. Теперь о ней и вовсе не вспоминают. Нас захлестывают инновации. А тем временем стремительно уходят целые пласты памяти и культуры. К счастью, в провинции это ощущают острее, чем в столице. В Вологде, Рязани, Екатеринбурге и Костроме без научной координации, без всяких федеральных программ выходят книги, которые, если собрать их вместе, могли бы составить свод духовной жизни провинции в 60 — 80-е годы ХХ века. Но кто их соберет, кто увидит и оценит общую картину, кто поможет развиться этому проекту в дело мощное и цельное?

Завершают книгу дневниковые записи разных лет — не только о Костроме и о городках костромской земли Мантурове, Чухломе, Нее, Кологриве, Буе, Нерехте, но и о Горьком, Ярославле, Саратове, Волгограде, Астрахани…

Большая часть этих записей сделана во время теплоходного путешествия по Волге вместе с женой и четырнадцатилетним сыном Никитой. “Сколько хороших у нас городов, так бы и пожил бы в каждом, чтбо пожил — жизнь бы прожил… Отчего эта глупость — рваться в Москву и тесниться там?..” (24 августа 1982 года).

Простившись с Волгоградом, Игорь Александрович записал: “И все-таки хорошо, что мы там побывали (на Мамаевом кургане. — Д. Ш. ). И хорошо особенно, что с нами был Никита и не поколебавшись вышел из ряда у Вечного огня и положил красные гвоздики…”

Спустя почти четверть века рядом с книгами отца встала первая книга сына.

Н. И. Дедков. Консервативный либерализм Василия Маклакова. Послесловие А. А. Левандовского. М., “АИРО-ХХ”, 2005, 224 стр.

Никита Игоревич Дедков — историк, политолог, выпускник исторического факультета и аспирантуры МГУ, заместитель главного редактора журнала “Свободная мысль-ХХI”. В основе его монографии о Василии Алексеевиче Маклакове — кандидатская диссертация. Увидев упоминание об этом на обратной стороне книги, я поначалу отложил ее, опасаясь того усредненного стиля, который почему-то до сих пор называется у нас научным.

К счастью, опасения были напрасны. Книга — живая, яркая, полемичная. Автор послесловия не преувеличивает, когда пишет: “Теперь у нас есть книга о Маклакове, вполне адекватная своему герою — умная, оригинальная, изящно написанная…”

Неторопливое исследование архивных источников и анализ взглядов известного политика начала прошлого века увлекают читателя, поскольку все повествование окрашено авторской интонацией, темпераментом человека, принимающего к сердцу все, что происходило в России сто лет назад и происходит сегодня.

Адвокат по образованию, Василий Маклаков свою политическую карьеру в кадетской партии посвятил защите личности и проповеди правового государства. В Маклакове не было ни капли того самовлюбленного, нахрапистого либерализма, который явили стране те, кто стал называть себя либералами в конце ХХ века. Очевидно, поэтому им и неинтересен Маклаков. Никита Дедков пишет в предисловии: “Маклакова „пропустили”, думается, прежде всего потому, что его концепция российской истории начала прошлого века не выгодна ни одной из крупных политических сил, действующих ныне на пространстве нашей страны…” И далее: “Он не был теоретиком, не внес ничего нового в представления о должном общественном устройстве. Но, пожалуй, как никто другой из современных ему общественных деятелей он умел ценить счастье конкретной человеческой жизни и всегда помнить о первостепенной задаче ее сбережения… Верность основополагающему принципу мирного развития заставляла Маклакова постоянно выступать в качестве защитника законности, то есть тех общих правил, повсеместное и общеобязательное соблюдение которых позволило бы стабилизировать ситуацию в обществе. По той же причине в политике он всегда оставался защитником компромисса…”

Вслед за Никитой Дедковым мы начинаем понимать, что Маклаков — это не только уникальная историческая фигура. Это то сочетание здравого ума, большой культуры и сострадания к людям, которое совершенно утрачено в российской политической жизни. И похоже, что место нового Маклакова в нынешней Думе еще долго будет пустовать.

Книга издана научно-исследовательским центром “Ассоциация исследователей российского общества ХХ века” (АИРО-ХХ) в серии “Первая монография”.

С. О. Шмидт. История Москвы и проблемы москвоведения. М., Издательство Главархива Москвы, 2004, 696 стр.

Именитый сын знаменитого отца, старейший профессор Историко-архивного института, просветитель и главный редактор энциклопедии “Москва”, знаток московских древностей и свидетель всего, что происходило в столице на протяжении последних восьмидесяти лет, он сам давно уже стал московской легендой.

Уникальность положения Сигурда Шмидта в московском культурном пространстве, на мой взгляд, не только в его безусловном авторитете и званиях, но прежде всего в открытой, деятельной, прямо-таки миссионерской любви к Москве. Все новейшее москвоведение вышло из шинели Шмидта.

Как это ни странно, но среди москвичей совсем немного тех, кто способен любить этот дивный град, буйно разросшийся за все разумные пределы. Еще меньше тех, кто любит и знает историю Москвы. Оставим в покое тех, кто приехал в столицу недавно, — им простительно не ведать, где они живут. Но и сами москвичи оказались отчуждены от истории Москвы. За последние полвека они были так перемешаны в пределах собственного города, что большинство навсегда потеряло свои исконные, насиженные предками места.

А Сигурд Оттович Шмидт пишет все свои научные работы в том кабинете, где на диване он и родился. Он ступает по тем половицам, по которым делал первые шаги. Окна выходят в тот самый арбатский переулок, по которому он бежал в школу.

Вот где истоки его московской исторической саги, которая собрана теперь в одном большом томе. Именно житейские привязки судьбы, острое ощущение genio loci придают москвоведческим трудам С. О. Шмидта особую достоверность и тепло личного свидетельства и переживания.

В его новой книге о Москве — и фундаментальные научные работы, и мемуарные записки, и заметки по случаю. Интереснейшая палитра имен, в том числе литературных: “Московское детство Пушкина”, “Социотопографические приметы Москвы в „Евгении Онегине””, “Цветаевы в культуре Арбата”, “Арбат Бориса Зайцева”, “Булат Окуджава и „арбатство””, “В. Шукшин и его сценарий о Степане Разине”…

В третьей части книги, названной в духе доброй старины “Ревнители истории и культуры”, отдельные главы посвящены Татищеву и Карамзину, Соловьеву и Забелину, Ключевскому и Платонову, Бахрушину и Тихомирову… Замечательны полные живых штрихов научно-литературные портреты И. Л. Андроникова, Д. С. Лихачева, В. Я. Лакшина, архимандрита Иннокентия (Просвирнина), Е. С. Сизова. Интереснейшая работа “Приемы в Кремле в честь полярников” целиком построена на личных впечатлениях автора, в середине 30-х — наблюдательного мальчишки-подростка.

“Вечером 16 марта (1937 года. — Д. Ш. ) был банкет в здании напротив гостиницы. Тут уже родственников не отделяли от героев дня… Прямо напротив нас, у ближнего края одного из столов сидели А. Н. Толстой, его супруга Людмила Ильинична, тогда необычайно красивая, в серебристо-зеленом, с вишневыми узорами парчовом вечернем платье… Затем Толстые подошли к нам, и подвыпивший писатель стал вдруг говорить о том, какой образцовый порядок и чистота в городе Берлине, и спрашивал, обращал ли на это внимание Отто Юльевич. К беседе прислушивались вокруг, поскольку у Толстого был великолепно поставленный от природы голос, артистизм произношения. Отец не склонен был поддерживать именно эту тему…

Танцевали немногие, и вообще в этом сравнительно небольшом зале с музыкантами на хорах оказалось немного участников банкета. Ближе к центру зала стоял Сталин, члены Президиума полукругом возле него. Отец и мы, сыновья, были позади. Помню, как Наталья Петровна Кренкель тронула за руку отца и сказала: „Боже мой, что он делает?” Взволнованность ее была вызвана тем, что Э. Т. Кренкель, как он пишет в мемуарах, подвыпив, пригласил на вальс певицу А. В. Нежданову и она, в длинном зеленом бархатном платье, стала выпадать из его рук…”

Валентин Курбатов, Борис Царев. Восхождение к истокам. Альбом-путешествие. М., Благотворительный фонд развития образования “Синергия”, 2004, 431 стр.

Десятки тысяч российских туристов отправляются каждый год на турецкие пляжи, не догадываясь о том, что они летят на свою духовную прародину. Подлетая к Анталии, они не знают, что под крылом — Мбиры Ликийские. Им никто не рассказал, что турецкий Сельчук — это тот самый Эфес, где, по преданию, жила Богородица и где апостол Лука писал с нее иконы, столько раз потом спасавшие русскую землю. Что Урфа — это на самом деле Эдесса, где до наших дней сохранилась пещера праведного Иова, а Конья — это византийская Икония, где апостол Павел создал одну из первых христианских общин и отсюда ушли за ним праведницы Фекла и Параскева Пятница…

А Галлиполи? Кто из приплывающих на корабле в Стамбул вспомнит русских солдат и офицеров, навсегда оставшихся в этой земле после исхода Белой армии из Крыма?..

Вот уже почти десять лет учителя и школьники Южного округа Москвы при помощи своего департамента образования и благотворителей совершают паломничества в Малую Азию. Интересно, что основным провожатым в этих поездках стал человек, большую часть жизни проживший во Пскове и до той поры Турции и во сне не видевший, — литературный критик Валентин Курбатов. Его путевые очерки и легли в основу книги “Восхождение к истокам”.

Изящество и некоторая парадность оформления (добрую половину книги занимают фотографии Бориса Царева) радуют лишь до той поры, пока не узнаешь цену альбома. На этом пути в народ спотыкаются сейчас многие богато отпечатанные просветительские книги. С выходом издания в свет спонсоры считают свою миссию выполненной. При этом они ждут не только оваций, но и возвращения хоть малой части вложенных средств. Книжные магазины шарахаются от такого товара — “шибко вумного” и дорогого. И вот книга, нужная людям как хлеб, превращается в пирожное, в подарок, которым начальство отмечает подчиненных. “Представительские экземпляры” замирают где-нибудь в кабинетах и пылятся там до следующего праздника или юбилея.

Такая книга, как “Восхождение к истокам”, может быть прекрасным путеводителем по Турции для русского человека, помнящего свое духовное родство. Но такую книжищу и по такой цене в карман не сунешь. И поэтому улетающим к турецкому берегу всучивают переводные глянцевые брошюрки, где, к примеру, написано, что Акшехир — родина Ходжи Насреддина, но ни слова о том, что эта земля — Антиохия Писидийская, связанная с именами апостолов Павла и Варнавы. А в Каппадокии, на земле, где Василий Великий и Григорий Богослов создавали свое учение о Святой Троице, где остались построенные ими храмы и монастыри, нам советуют посетить сельджукский караван-сарай и текстильную фабрику.

“…Мы вспоминаем имена наших святых по русским храмам в годовом круге служения как наших наставников, не очень задумываясь о землях и истории, их породивших, но в паломничестве они обступят нас в каждом городе, напоминая нам о наших ангелах и молитвенниках. И мы поймем, что и здесь — в Эфесе, Приене, Смирне, Траллах, Олимпосе — мы дома, в святой семье православного небесного Отечества, и в каждом камне услышим оклик любви…”

Алла Беленкова. И сила, и слава… Из истории семейства Крузенштернов. Таллинн, “Alexandra”, 2004, 164 стр.

Книга известного исследователя российско-эстонских культурных связей Аллы Ильиничны Беленковой впервые вводит в научный оборот письма Егора Антоновича Энгельгардта легендарному первооткрывателю Ивану Федоровичу Крузенштерну (из фондов Пушкинского дома и Российского Государственного архива Военно-Морского Флота). Дети знаменитого путешественника Александр и Павел были определены в Царскосельский Лицей через год после того, как из него вышел А. С. Пушкин.

Публикацию писем предваряют несколько увлекательных очерков по истории семьи Крузенштернов, в частности о судьбах сыновей великого мореплавателя. В последней главе сообщаются удивительные подробности о сегодняшней жизни Прищеповых — потомков младшего из Крузенштернов, Платона Ивановича Крузенштерна. Автор встретила Любовь Александровну Прищепову и ее сына Александра в Петербурге. В 1995 — 1996 годах восемнадцатилетний Александр, студент Гидрометеорологического университета, совершил кругосветное плавание на барке “Крузенштерн” — через 190 лет после своего знаменитого предка.

1 Книга Блока — недавний подарок Макарова.

ТЕАТРАЛЬНЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ ПАВЛА РУДНЕВА

1

“Сентябрь.doc”. Театр.doc. Режиссер Михаил Угаров. Премьера 4 мая 2005 года.

Невинное название скрывает взрывоопасный, провокативный, намеренно вызывающий спектакль. Премьеру “Сентября.doc” — еще с колес — играли в рамках “русского сезона” на фестивале в Нанси, и вердикт французского общества был, в сущности, предопределен. Скандальный спектакль о Беслане многие назвали шовинистским, профашистским. Насквозь промусульманенная Франция углядела в творении русских “новодрамовцев” предвзятый взгляд на “чеченских повстанцев”. Парадокс заключается в том, что те, кто видел спектакль в Москве, говорят о нем ровно обратное — происламский, антирусский.

Да, не все так однозначно и прозрачно в этом “Сентябре” — спектакле, который сам старался максимально отгородиться от любых обвинений. Он документален, в нем ни единого выдуманного слова, в нем прототип равен герою, а персонаж — автору. Ремесло драматурга и режиссера свелось только к навыкам компиляции, сочленения документального материала. Драматург в документальном театре сродни диджею — его искусство в том, чтобы соединить “без швов” разношерстные фрагменты, создать неделимое полотно смысла.

Спектакль про Беслан соткан из его последствий — обсуждения трагедии на интернет-ресурсах: чатах, блогах, форумах как российского, так и кавказского происхождения. Здесь не будет подробностей штурма или сенсационных разоблачений и некой “правды”, отличной от официальных версий, здесь ни словом не напомнят о деталях и не восстановят картину происшедшего. Цель “Сентября” иная — дать спектр мнений, полярных по отношению к террористическому акту, потрясшему мир. Заставить говорить “коллективное бессознательное”. Ведь всемирная Сеть, по общему признанию, — ресурс анонимный и предательски иллюзорный, и почти бессмысленно перед спектаклем объяснять, как это делает Михаил Угаров, что “чатящиеся” чеченцы и ингуши — как братья родные, а православные осетины — их враги-кровники, поскольку никто не может удостоверить, что чеченская позиция изложена в Интернете чеченцами, а, скажем, не молодым панком-анархистом из Краснодара.

Эстетика подвального авангардного Театра.doc неизменно строга: без наигрыша, почти без мизансцен, почти “выразительное чтение”. Максимум игры, который можно себе здесь позволить, — это необыкновенная языковая точность арабских молитв, которые произносит актриса Галина Синькина, верится, без русского акцента.

“Сентябрь” начинается сразу с удара: первая фраза — “Ассалям алейкум, братья мусульмане”. Блок чеченских высказываний самый однозначный, самый понятный и самый удручающий, если так можно выразиться в данном случае. На наших глазах нация обрастает собственной современной мифологией, наращивает легендарность и героизм. Образ очистительной жертвы, в которую себя якобы принесли террористы, почти фантастическим образом преображает картину случившегося. Бесланская трагедия излагается здесь буквально как Троянский цикл, а шахидизм — как героика, приравнивающая бойцов Аллаха к сонму небожителей. Гордость и белая зависть, восторг и тяга к подражательству — вот доминирующие интонации чеченских чатов, усугубляющиеся благодаря родственным связям еще и близостью поклонников к объекту поклонения. Насилие и жестокость вписываются в эту героику без зазора, как, к примеру, естественны убийство, обман или нанесение увечий в “Песни о Роланде” или “Старшей Эдде”. Все оправдывается и взывает к своему продолжению — на вполне благородных основаниях. Удивляет? Да. Заставляет устрашиться? Да. Меняет ориентиры? Вне всякого сомнения. Но и заставляет задуматься над парадоксом истории: наделяя антагониста чертами низости и ничтожества, мы возвышаем его до жертвы в глазах ближних, соплеменников, а такой жертве принято подражать. Все сошлось в этой новейшей чеченской мифологии — и законы джихада, и обнаруженные тела воинов, не тронутые тлением, и представление о том, что в раю “раны их будут пахнуть шафраном”: для неверных, русских чеченец, умерший на коленях, раб, а для соплеменников — герой в момент своего триумфа, приблизившийся к Богу, погибший в молитве.

В этом спектакле драматургу и режиссеру Михаилу Угарову свойственен очевидный максимализм. Здесь нет средних характеристик, ровного отношения, тут басы и верхние ноты. Мы даже готовы обвинить спектакль не только в предвзятости отбора материала (что, по сути, противоречит принципам документальности), но и в намеренном желании бить побольнее и шокировать посильней. Но есть в нем и какая-то личная заинтересованность — ни в коей мере не политического характера, а, так сказать, историософского. Угаров дает нам все то, что изумило лично его, он как бы делится со зрителем своим собственным удивлением.

Эта неровность восприятия сказывается прежде всего на русской части “Сентября”, отчего, естественно, возникает серьезный перекос в апологию действий исламских сепаратистов. Русский взгляд на Беслан намеренно груб, истошен и попахивает быдлом. Характерен переход — от высокого кораноподобного языка новой чеченской мифологии к матерку российских юзеров и лузеров. Животный шовинизм и антимосковские настроения, призывы к насилию, свинцовое равнодушие и русское же русофобство, уже сочиненные анекдоты про Беслан, тупые сексуальные шутки и апофеоз цинизма: “Я не могу сочувствовать тем, кого не знаю. А у меня все отлично!!!”

Но есть там один удивительный монолог — как раз посредине спектакля, —который можно было бы назвать его апогеем. Актер Алексей Куличков читает самую впечатляющую интернет-запись на тему терроризма. Это настоящая инструкция по выживанию в экстремальных ситуациях, руководство по аутотренингу для человека, попавшего в переплет, психологические советы, написанные с точки зрения жертвы. “Тебя больше нет” — вот исходный пункт действий, окончательное и безоговорочное признание себя жертвой, уже заранее обреченной. Оставь жену и детей, если они вместе с тобой, — их уже нет. Молчи, если ситуация не располагает, и кричи, кусайся, дерись, если есть возможность к побегу. Беги, не бойся — тебя все равно убьют.

В этом запредельно пессимистичном взгляде, бесконечном отчаянии загнанного, человека есть нерв эпохи, которую мы переживаем. Эпоха многоуровневого терроризма заставляет нас признать и принять состояние жертвы, считать его естественным состоянием организма, даже терапевтическим. Это можно сравнить с тем чувством блаженного покоя, которое испытывает пассажир в замкнутом и стремительно несущемся куда-то пространстве автомобиля, поезда, метро. Кайф зависимости, исповедь мазохиста, абсолютная несвобода, голубая мечта утомившегося человека, “стокгольмский синдром”.

2

Табу на победу. Великая Отечественная война — не событие для российской сцены.

60-летие Великой Победы — повод поразмышлять в любом историософском направлении. Что это за дата и почему для театра всей России юбилей победы не стал событием, хотя это праздник, среди всех прочих дат, — самый что ни на есть искренний, взывающий к гражданской совести, к общественному, публичному переживанию. Для театра 60-летие Победы прошло точно так же, как и 70-летие московского метрополитена, — то есть просто-напросто никак.

Ситуация с военной темой в театре напоминает проблему вокруг священной книги. Так, невозможно ни прибавить ничего к Корану, ни убавить: понимайте, как хотите, помните, что вспомнится, запрещается обновлять и проверять. Символ веры и тот противопоказан, чтобы не сбиться с координат. Совершенно понятно, что в годы советской власти Великая Отечественная война (равно как и Гражданская война), значения которой мы сегодня принижать не станем, были заменой религии: с культом святых, умерших за общее дело, с феноменом массового страдания, массового героизма ради веры, с Вечным огнем как неопалимой купиной, могилами неизвестного солдата как церквями и часовнями. Эта “военная религия” впитана нами с детства, и лично я до сих пор верю в эти ценности. Надо заметить, что война — это вообще единственная бесспорная советская ценность.

Но именно поэтому военная тема в театре сегодня как никогда требует “апгрейда” — этот компьютерный термин означает обновление внутреннего оборудования в тот самый момент, когда старое не может работать хорошо ни по-новому, ни по-старому, когда ресурсы компьютера истощены и стопорят всю систему в целом. Если мы взглянем на репертуар, специально выпущенный к 60-летию, то увидим удручающе однообразную картину: в России ставят все то же самое, что ставили двадцать, сорок и даже шестьдесят лет назад: “Давным-давно”, “А зори здесь тихие”, “Завтра была война”, “Живи и помни” etc. И новые пьесы — их катастрофически мало — увы, пишутся по тем же советским прописям, словно нельзя сегодня предположить иного подхода к теме. Мы пережили великую драму, каким-то чудом выиграв битву народов и идеологий, разрушив чужой и заодно, спустя десятилетия, свой тоталитаризм, а сказать сегодня что-то новое о ней не в состоянии. Молчим испуганно. Есть романы Г. Владимова, В. Некрасова, В. Астафьева, В. Богомолова, С. Алексиевич, но они принципиально не попадают на сцену; мы стали свидетелями неслыханных откровений и журналистских расследований о войне, делающих ее еще более драматичной, но и они остаются уделом узкой прослойки “читателей газет”. Разоблачительные сведения о блокаде — как жировали обкомовские работники в голодном Ленинграде, о принудительной алкоголизации солдат, о штрафбатах и армии Власова, о закономерных неудачах первых лет и жестокости Жукова, о сорванном контрнаступлении Сталина на Германию — бесконечное количество тем, не выходящих за пределы газетных полусенсаций.

Тема войны в российском обществе негласно табуирована, закрыта для корректировки и добавлений. И чем дальше она будет оставаться для нас неприкасаемой, тем все больше подвиг русского солдата будет от нас отдаляться, переставая быть современным и животрепещущим, ранящим и скорбным. Сегодня День Победы — ветеранский праздник. Именно как таковой он подается в СМИ и рекламе — с гвардейской ленточкой и гвоздиками. Взгляните на наружную рекламу, которой украсили Москву в дни 60-летия: лозунги не менялись лет тридцать: “ Никто не забыт, ничто не забыто ”, “ Вспомнить всех поименно ”... Формулы эти явно обветшали, никого не берут за живое, к ним трудно отнестись без иронии, ибо, как известно, забыто куда как много. К годовщине победы, словно к заурядному празднику, принято дарить цветочную открытку, в которую уже, для особо ленивых, вписаны курсивом стандартные слова поздравлений.

Прошло 60 лет, и теперь, готовы мы это признать или не готовы, чтобы сохранить память и веру, нужно о войне напоминать — напоминать молодежи не в жанре мифологии и “презумпции непобедимости русского воина”, а в жанре суровой, нещадной правды. Шокировать войной! Дегероизация и откровенная правда о войне смогут сделать войну актуальной историей, имеющей отношение к современности. Нужно открывать новые грани войны — не только героические, но не бояться и подлых, антигероических, вступающих в конфликт с героикой и заставляющих думать, выбирать, сомневаться.

Именно этого ощущения сегодня и не хватает: актуальности войны, способов ощутить Отечественную войну как твою собственную реальность. С той же ситуацией сталкиваются, к примеру, творцы “новой драмы”: с тем, что названо “страхом перед действительностью”. Очень часто по этому поводу говорят так: “Мои друзья матом не ругаются, в моем кругу нет наркоманов, проституток, СПИДа, геев, я не знаком с проблемами социальной невостребованности, нищеты и отсутствия перспектив”. “Новая драма” для них чужая — то ли из-за их личного благополучия, то ли из-за того, что человеку комфортнее не замечать реальности вовсе.

Нет ничего странного или вопиющего в том, что для поколения, родившегося в перестройку и позже, война — это всего лишь историческое событие. Странно то, что и этому представлению театры не соответствуют. В современном кино война представлена гораздо эффективней, по преимуществу переосмыслением истории: и великолепный фильм Месхиева “Свои”, сериальный “Штрафбат”, и “Звезда”, и “В августе 44-го”, белорусский шедевр Андрея Кудиненко “Оккупация. Мистерии” и даже “Война” Балабанова — фильм про другую войну. Кино успело перестроиться, поставляя новый, непостыдный продукт, приближающий современного человека к национальной трагедии. На фоне кинематографических шагов театральный организм выглядит как косный, застарелый, безынициативный, вглядывающийся в прошлое с помощью старых окуляров, старой, замутненной оптики. Как бы ни менялось время, в провинциальных и столичных театрах будут лепить все одно и то же: “Ты помнишь, Алеша”, “Давным-давно”, “Зори”…

“Голая пионерка” в “Современнике” по роману Михаила Кононова — единственное альтернативное высказывание о войне, наверное, со времен спектакля Анатолия Эфроса “У войны не женское лицо”. Режиссер Кирилл Серебренников предложил одну из возможных ниточек, вытянув которую можно заново соткать панораму “сороковых, роковых”. Сегодня невероятно актуальной стала тема войны и религии, войны и пробуждения веры. Рассказы о массовых явлениях лика Богородицы на полях сражений, религиозные мотивы в военной поэзии, коммунисты, которые в тылу открывают заброшенные церкви для безутешных вдов и надеющихся матерей, даже поразительный факт: основание в 1943 году Свято-Троицкого православного монастыря в Оренбуржье, в поселке Саракташ — единственный случай за всю историю СССР.

Новых тем набросать можно много. Образ Сталина — чем не повод к драматургическому конфликту? Современный театр только пасквили и памфлеты может сочинять на генералиссимуса: у Юрского получается вроде бы хорошо, у Кваши похуже. А чем не конфликт для “новой драмы”, если угодно: Сталин на самом деле был главным вдохновителем и организатором победы. Возможно, иначе бы демократическое непуганое общество, не подчиненное единой государственной воле и не верящее в Сталина как абсолютного монарха, не выиграло бы войну. Где еще искать истоки нашей победы? В русском холоде? В партизанской борьбе? В случайности? Неужели — в мифе о непобедимости русской армии или факторе исторической справедливости? Армия была не подготовлена — вырезан офицерский состав, очевидно техническое отставание от немцев. Только чудо и “воспитанная” Сталиным страна, верящая в пропагандируемые идеалы, подкрепленная заградотрядами, смогли привести к победе. Психологи говорят, что единственная позитивная реакция на террор — это сплочение нации, чем часто пользуются все те, кто способен на насилие во имя идеалов. Вот где чудовищный парадокс эпохи, чудовищное противоречие, страшная историческая перверсия, могущая стать одним из конфликтов для новой пьесы о войне.

КИНООБОЗРЕНИЕ НАТАЛЬИ СИРИВЛИ

“Солнце”

“Солнце” — третий фильм из задуманной А. Н. Сокуровым тетралогии, посвященной тиранам и властителям XX века. Вначале был “Молох” (1999) — картина о Гитлере. Затем “Телец” (2001) — фильм о последних днях В. И. Ленина. “Солнце” (2005) повествует о судьбе божественного японского императора Хирохито, подписавшего капитуляцию Японии во Второй мировой войне. И хотя четвертый фильм — “Фауст” — еще не снят и даже не ясно покуда, кто будет его героем, — три предшествующих картины образуют вполне сложившуюся трилогию. Так что рассматривать “Солнце” стоит именно в общем контексте “Молоха” и “Тельца”.

Все три ленты имеют единую повествовательную структуру. Перед нами день из жизни вождя: обыденные занятия, физиологические и бытовые подробности, завтраки, обеды, прогулки, беседы с соратниками, обслугой и домочадцами… Замкнутое пространство: альпийское шале Гитлера; усадьба в Горках, где томится в изоляции разбитый ударом Ленин, подземный бункер Хирохито и резиденция американского генерала Макартура в последней картине. Глобальные исторические катаклизмы, вызванные деяниями героев, — за кадром. Лишь в “Солнце” нам дано созерцать их последствия во время немногочисленных проездов императора по разрушенному бомбардировками Токио. Сокуров сам признает, что его не слишком интересует политическая история как таковая. Не занимается он и скрупулезной реконструкцией биографических фактов (все, что показано в его фильмах, если и происходило, то явно не в один день). Режиссера волнует самая Власть, ее сакральная аура, окружающая слабое, уязвимое тело боготворимого лидера; природа ее гипнотического воздействия; ее истоки, повседневные проявления, а также последствия, как для мира, так и для самого носителя власти. На эту тему Сокуров не устает медитировать вот уже шестой год, но если поставить рядом “Молох”, “Телец” и “Солнце”, делается очевидным, что перед нами не просто набор частных случаев. С временной точки зрения фильмы трилогии располагаются неприхотливой кривой: 1943, 1922, 1945; но с точки зрения географической — Германия, Россия, Япония — движение отчетливо и прямолинейно: все дальше на восток.

“Молох” — фильм о “божественном” властителе, вскочившем, как прыщ, в центре Европы. Немецкая эстетика и немецкая мифология напоминают о себе в каждом кадре. Мы видим окутанный туманом неприступный замок на вершине горы, где томится Вечная женственность — Ева Браун (Е. Руфанова). Сюда прибывает великий фюрер (Л. Мозговой) в сопровождении группы приспешников, сильно смахивающих на компанию цирковых уродцев: хромая, грудастая утка — Магда Геббельс, лилипут Геббельс, толстозадый Борман, то и дело падающий от хохота вместе с креслом. Все они как привязанные ходят за Гитлером, боясь сказать лишнее слово и демонстрируя почтительный идиотизм. Он же, наслаждаясь своей властью над послушной труппой “марионеток”, с пафосом несет всякую чушь об использовании горных козлов на территории противника, о стратегическом значении крапивы, о неминуемой войне с союзной Италией, которая насаждением лесов на своей территории портит климат в Европе…

Единственный живой персонаж, который выламывается из этого спектакля, —Ева. Она пытается всеми способами соблазнить своего повелителя, невольно разоблачая его человеческую и мужскую несостоятельность. Однако Ева в фильме — женщина вообще: простодушная мещаночка, которая целует по утрам образок Мадонны, спрятанный в футляре со свастикой, и гордая красавица в черных шелках; безмозглая блондинка, которая даже не знает, “кто с кем воюет”, и умная злючка — единственная, кто осмеливается произнести в этой компании слово “Освенцим”; смиренная “прислуга, ошибшаяся дверью”, и Госпожа в садомазохистских играх, которые единственно и “заводят” Гитлера; шлюха из дешевого борделя и верная подруга, страстно любящая своего Ади несмотря на его ничтожество… Из-за такого обилия предъявленных нам ипостасей женственности история отношений Евы и Гитлера лишается в картине какой бы то ни было житейской конкретности. Ева здесь — вообще Жизнь, отвергнутая фюрером ради Власти, а стало быть — Смерти, ибо власть для него — ненавидящего естественный порядок вещей, — в том, чтобы снова и снова заставлять людей убивать.

После беседы с пастором, неведомо как забредшим в этот тщательно охраняемый замок, дабы просить о помиловании какого-то дезертира, фюрер (ответивший, естественно, отказом) прямо формулирует свою цель: “Я знаю: если я выиграю, то все будут молиться на меня. А если я проиграю, то любое ничтожество будет вытирать об меня ноги”. Развязанная им война — способ достижения этой цели, и он будет посылать в пекло миллионы и миллионы, в надежде в конце концов ощутить себя богом. Всемогущий вождь Третьего рейха для Сокурова — всего лишь закомплексованный филистер, дерзнувший вскарабкаться на Олимп. Он не столько страшен, сколько смешон. Его поражение неизбежно. Власть — недолговечна. Конец — позорен.

Следующий фильм — посвященный Ленину, — с точки зрения мифологических аналогий — совершенно иная история. История прикованного титана, терзаемого стервятниками и побеждаемого, поглощаемого в конце концов матерью-Геей. Насколько сокуровский Гитлер ничтожен в своем величии (какает, потеет, мается половым бессилием), настолько же Ленин в “Тельце” (играет его тот же актер — Л. Мозговой) неукротим даже в телесной немощи. Сцена, где он, разгневанный “социальной несправедливостью”, крушит фарфор и мебель, а растерянные охранники, боясь подойти, забрасывают его простынями, и белые полотнища летают по воздуху, античными складками повисают на скрюченной фигуре вождя, а потом спеленывают, скрывают ее целиком, исполнена пафоса почти древнегреческого.

Если же говорить о ближайшей литературной и живописной традиции, использованной в “Тельце”, — это традиция воссоздания русской усадебной жизни. Пруды, туманы, аллеи, луга, роскошная зелень, облака, звезды… Дом с колоннами и мезонином, лестницы, переходы, столовая, спальни… Больной барин, рядом с ним нелепая, полуслепая жена (М. Кузнецова), сестра, доктор, куча обслуги… Баре, как водится, твердят об освобождении и счастье трудового народа, но только чаемое уже свершилось: народ “освобожден”, причем их же собственными руками. Усадьба экспроприирована, жена и сестра сами стирают белье и моют полы, а бывшие крепостные стали красноармейцами, которые стерегут барина день и ночь, хамски пялятся в двери и вынужденно совмещают функции тюремных надзирателей, охранников и санитаров.

Во всех трех картинах образ прислуги — отчетливый и предельно выразительный слепок власти. Но если в “Молохе” вышколенные горничные, мажордом со свастикой на рукаве, сующий нос во все щели, и статные охранники в форме СС — распространяли вокруг себя атмосферу страха, холодной жестокости и неопределенной угрозы, то в “Тельце” от белобрысых красноармейцев с винтовками угроза исходит вполне конкретная. Все они уже служат другому хозяину — тому, кто в светлой шинели и мягких кавказских сапожках приезжает проверить: как там предшественник? еще не окочурился? или, может, не дай бог, выздоровел? За сильным почтительно носят шинель и портфельчик с бумагами, а с больным и слабым вождем никто особо не церемонится, равно как и с его пожилыми слабосильными родственницами.

Сокуров неустанно педалирует эту ситуацию заложничества: горстка культурных, интеллигентных людей во власти торжествующих хамов. Режиссер настаивает, что таким образом герой обречен пожинать плоды своей титанической попытки поломать вековые устои российской жизни и выстроить на голой, невозделанной почве хрустальный дворец всеобщего равенства. Равенства, понятное дело, не получилось. Природа берет свое. На пустом месте воспроизводится все та же модель раболепного преклонения перед властью, но только в лице живого, усатого, крепкого “пахана”, а не выжившего из ума, умирающего калеки. Насилие и унижение продолжают править здесь всем, но уже в предельно дикой, неокультуренной форме. А старый вождь (как известно каждому российскому зрителю, облученному “ленинским мифом”) еще понадобится этим дикарям и будет выставлен напоказ в качестве набальзамированного трупа, служащего единственным сакральным обоснованием всей их на голом месте возведенной социальной конструкции.

Ленин в фильме Сокурова, в отличие от Гитлера, нигде не выказывает своих притязаний “стать богом”. Его тяжба с Всевышним развивается скорее в плоскости научного позитивизма: “Бога нет — есть электричество”. А электричество можно обуздать и поставить себе на службу. Можно насильно взнуздать историю, пришпорить природу… Однако природа — норовистый жеребец — наносит удар копытом прямо по кумполу, превращая титана мысли и воли в жалкого, убогого паралитика. Собственно, центральный конфликт “Тельца” не Ленин — Сталин, не интеллигенция — народ, но человек — природа, органическая стихия, живущая по своим законам, не терпящая насильственных революционных преобразований и к финалу без остатка растворяющая в себе титаническое “я” преобразователя, превращая его в бессловесную мычащую тварь: “Му-у-у-у!..” Финал этот, впрочем, дарит зрителю чувство некоего умиротворения, ибо душа Ленина получает здесь именно то, чего и по сей день лишено его многострадальное тело.

Итак, Гитлер, по Сокурову, — ничтожный человек, возжелавший стать богом. Ленин — титан, героически попытавшийся ускорить посредством насилия и террора неспешную поступь истории. А герой “Солнца” — император Хирохито — уже бог, бог по праву рождения, живое воплощение языческой богини Солнца Аматэрасу.

При этом внешне император (Иссей Агато) неприметен и прост, нет в нем “ни вида, ни величия”. Маленький человечек с помятым лицом и черными усиками а la Чарли Чаплин. И ведет он себя на экране прилично и скромно: не закатывает богоборческих истерик, как Гитлер, не крушит тарелки и фикусы, как полупарализованный Ленин. Больше того, мы ни разу не видим его обнаженным (тиран в неглиже — безотказный гэг, в предыдущих фильмах многократно использованный Сокуровым). Единственная странность, присущая Хирохито, — манера безмолвно шевелить губами, делающая его похожим на рыбку. Единственная причуда — кабинетные занятия гидробиологией в разгар военной катастрофы. А забавная неловкость движений, когда этот божественный моллюск волею судеб выползает из своей раковины, выглядит обаятельно-беззащитной, вызывая чуть ли не умиление.

Фильм — почти монохромный — напоминает серию четких старинных фотографий, окрашенных сепией. Сокуров старательно “работает под документ”, избегая бьющих в глаза эффектов. Ничего экзотического, ничего сугубо японского — европейская одежда, европейская мебель, европейская утварь, европейская военная форма… Японское — то есть исключительный, ни с чем не сравнимый культ императора-божества — спрятано в подтекст. Божественность императора Сокуров передает через дрожащие руки старого слуги, трепетно устанавливающего на подносе тарелку с императорской кашкой, через капли пота на лысине, когда тот же слуга, повторяя ежесекундно “Извините, извините…”, застегивает ряд мелких пуговиц на рубашке бога; через нескончаемую череду почтительных поклонов и невыразимое смятение на лицах сановников, когда император позволяет себе вольности по поводу своего божественного происхождения.

Здесь, как и в предыдущих картинах, режиссер многократно использует планы, где слуги следят за хозяином через дверную щель или сквозь стекло. Но на лицах подсматривающих нет и следа холодной жестокости или хамства — только беспредельная преданность и любовь. “Меня никто не любит, — нудит император, — кроме императрицы и старшего сына…” — “И других членов династии”, — подхватывает слуга. “И других членов династии”, — повторяет бог. “И простого народа”. — “Вот из-за любви простого народа я и ввязался в войну”. Это не игра, не кокетство. Всего лишь — четкое, диктуемое тысячелетней традицией распределение ролей: народ боготворит своего императора; он же старается этот народ не разочаровывать. Хочется народу воевать — пусть воюет. Особенно за правое дело. Ведь война, по версии Хирохито (а никаких других версий в фильме Сокурова нет), началась из-за того, что американцы в 1924 году приняли несправедливый иммиграционный закон, запрещающий японцам въезд в Калифорнию.

И вот теперь, когда война почти что проиграна, Хирохито, несмотря на душевную смуту и боль за народ, мужественно пытается вести привычный императорский образ жизни. В начале фильма секретарь объявляет ему распорядок дня: завтрак, военный совет, занятия в лаборатории, обед, послеобеденный сон, письмо сыну… “А если сюда войдут американцы? Распорядок останется прежним?” — “Пока жив хоть один японец, американцы сюда не войдут”, — ответствует секретарь… Примерно до середины действие “Солнца” следует объявленному распорядку: на совете император призывает военных продолжить сопротивление, в лаборатории любуется божественным совершенством японского краба; во сне его посещает видение: рыбки, напоминающие самолеты и бомбы, плавают на фоне горящих развалин, но затем бог садится за стол и рисует кисточкой иероглифы, сочиняет стихи на тему “все преходяще”, рассматривает фотографии родных и альбом с портретами американских киноактеров. Готовится, что ли?

Тут на полусогнутых в комнату вбегает слуга и произносит: “Американцы!” Странно: ни выстрелов, ни взрывов, ни предсмертных криков вспоровших себе живот сановников и министров. Все тихо и буднично. Торжественно переоблачившись, император в визитке, с цилиндром на голове выходит во двор, где американские солдаты уже вовсю гоняют японского журавля — “райскую птицу”, обликом и походкой сильно схожую с императором.

Хирохито везут на допрос в резиденцию командующего оккупационными войсками генерала Макартура (Роберт Доусон). И там (восточная хитрость? прирожденное простодушие? наитие, снизошедшее прямиком от богини Аматэрасу?) Хирохито демонстрирует прямо-таки удивительную готовность мигом расстаться с видимыми признаками своей божественности. Он говорит по-английски (“Не делайте этого, — восклицает потрясенный переводчик-японец, одетый в американскую форму. — В нашем падшем мире божество может говорить только по-японски!”), вежливо отвечает на все вопросы и даже, выходя, сам себе открывает дверь! “Что это было? — вопрошает Макартур. — Он же как ребенок!” — и распоряжается поместить военного преступника под домашний арест ввиду очевидной его невменяемости.

Находясь под арестом, император меланхолично рассматривает гравюры Дюрера, предусмотрительно прячет в ящик фигурку Наполеона, стоявшую у него на столе, пробует присланный американцами шоколад, беседует со специально приглашенным профессором: могло ли такое быть, что его дед, император Мэйдзи, видел северное сияние на широте Токио?.. Он даже соглашается позировать перед толпой американских фотографов, напоминающих стаю невоспитанных бандерлогов. “Зачем вы это делаете?” — спрашивает сановник. “Солнце приходит к своему народу даже во тьме”, — загадочно отвечает император.

Вечером гостеприимный Макартур приглашает Хирохито на ужин, угощает вином и сигарами. Эпизод, где император прикуривает сигару от сигары Макартура, — это уже почти что голливудский “поцелуй в диафрагму”: полное доверие и единство. А когда Макартур выходит на минутку, дабы подсмотреть, что божество будет делать, оставшись наедине, — и видит, как император пританцовывает вокруг стола и гасит колпачком свечи, — то, окончательно убедившись в безвредности этого человечка, генерал отказывается от мысли предать Хирохито военному суду и предоставляет императору самому выбирать свою участь.

Вернувшись во дворец, император после недолгих размышлений, сопровождаемых спиритическими пассами над круглым столом, принимает правильное решение: он подписывает капитуляцию и отказывается от своего божественного происхождения. Потом к нему входит жена. Император трогательно помогает ей снять шляпку и сообщает, что больше — не бог. “Вам это мешало?” — вежливо осведомляется императрица. Затем они идут приветствовать детей, собравшихся в круглом зале. “А что стало с тем звукооператором, который записывал мое обращение к нации?” — спрашивает в дверях Хирохито. “Он совершил ритуальное самоубийство”. — “И вы не пытались его остановить?” — “Нет”. Пауза. На лице императрицы мгновенное замешательство. Мысль о том, что император должен бы, по идее, совершить нечто подобное, закрадывается и в голову зрителя. Но императрица берет императора за руку и настойчиво увлекает за собой вон из кадра, в частную жизнь, к детям… Титры. Конец.

Что это было? Кино о том, как повелитель, обладающий абсолютной полнотой божественной власти, взял да и отрекся от нее ради спасения жизней несчастных подданных? О том, как бог стал частным лицом, человеком как все? Не похоже. Скорее напоминает детский анекдот про психа, который таскал за собой коробок на веревочке. Доктор спрашивает: “Что это у вас?” — “Веревочка”. — “А что на веревочке?” — “Коробок”. — “Идите, вы свободны”. — “А, Жучка! Как мы их с тобой обманули!” Создается впечатление, что император в фильме просто обвел вокруг пальца наивных американцев: пошел на все их условия, публично объявил, что “больше — не бог”, — но разве родившийся богом может перестать быть им? И Хирохито, пусть и разжалованный официально до уровня “национального символа”, правил Японией еще тридцать лет, оставаясь религиозным оплотом нации. Живой бог потому и не сделал себе сэппоку, что, несмотря на отречение, он в глазах японцев остался богом, а посему обязан был и оставаться в живых. Так была сохранена исконная национальная модель власти, которая, надо сказать, искренне восхищает Сокурова. Правитель, которого все, от мала до велика, искренне признают божеством, избавленный от борьбы за власть и персональной ответственности за государственные решения, достигает, по Сокурову, такого уровня внутренней свободы и смиренного величия, что способен в критический момент спасти свой народ, просто прикинувшись юродивым в глазах оккупантов, просто разыграв этакую чаплиновскую клоунаду.

По контрасту с Гитлером и Лениным, режиссер наделяет своего Хирохито всеми теми добродетелями, отсутствие коих и привело к краху протагонистов предыдущих картин. Хирохито лишен демонической воли к власти (зачем она тому, кто родился богом?). Он почитает мать и нежно привязан к семье, в то время как Гитлер — яростный враг брака и размножения, Ленин жену называет “коровой”, а на могиле матери не был четыре года. Хирохито любит природу. Он — сторонник эволюции, а главное, император — воплощение традиции, культуры, которая веками шлифовала элементарные отношения власти и подчинения, превратив подчинение в возвышенное служение, а преклонение перед обожествляемой властью — в духовный подвиг.

“В двух предыдущих лентах моей тетралогии — „Молох” и „Телец” — героями были люди бесконечно далекие от смирения и каких-либо угрызений совести. Для одного из них, Гитлера, абсолютная власть, добровольно дарованная ему народом, явилась и абсолютным наркотиком. Герой „Тельца” — Ленин — во время уже смертельной болезни почти подошел к осознанию ужаса исторического тупика, в который он завел страну. Но, как говорится, было поздно, слишком поздно…

Герой новой картины „Солнце” император Хирохито — фигура удивительная. Он — единственный из крупных политических фигур прошлого столетия, кто, пройдя через страшные события ХХ века, став свидетелем грандиозного поворота в истории своего народа, выжил… Ленина смертельно ранили, Гитлер покончил жизнь самоубийством, Муссолини был убит… Хирохито даже не судили.

Я показываю характер, отличный от предыдущих персонажей, — образ человека, который более европеец, чем можно предположить. Известно, что правитель увлеченно занимался ихтиологией, вел научные исследования даже в то время, когда американцы уже двигались по территории страны. Только такой глубокий человек, имеющий совершенно отличный от обычного политического резона мотив, способен в момент острейшего кризиса найти гуманный, а потому единственно верный выход из него. Ни один политический деятель, ни до, ни после Хирохито, не смог поступить так же, как он” (из интервью с Сокуровым под названием “Александр Сокуров: Хирохито — яркий пример умной силы” — журнал “Ролан”, 2005, № 1(46), февраль).

Ах, какая замечательная картина! Ах, какой душка император, гуманист и миротворец, почище Махатмы Ганди! Только как быть с тем обстоятельством, что ровно эта же самая языческая, синтоистская модель власти выпестовала отчаянный японский милитаризм, санкционировала ряд чудовищных военных преступлений и поставила Японию на грань национальной катастрофы?

“Солнце” — самый, мягко говоря, неправдивый и даже неправдоподобный из всех фильмов трилогии. Известно, что между высадкой американцев и отречением Хирохито прошло почти полгода, и все это время шли переговоры: как бы так поступить с императором, чтобы и нация не взорвалась, и возрождение сверхагрессивной империи было бы уже невозможным. Сохранение императору жизни, свободы и номинальной власти стало результатом прагматичной, взаимовыгодной для Америки и Японии сделки, но отнюдь не плодом персонального героического выбора Хирохито. Да, он не был маньяком и согласился подписать капитуляцию, хотя Япония могла бы еще воевать. Но после падения двух атомных бомб на Хиросиму и Нагасаки было уже ясно, что сопротивление бесполезно. Так что оставалось лишь спасать то, что еще можно было спасти: жизнь императора и монархическую форму правления.

В “Солнце” реальные исторические события поданы в столь упрощенной, настолько сказочной форме, что сама дистанция между фактом и его экранной интерпретацией обнажает задушевные интенции Сокурова полнее, нежели все, что мы видим собственно на экране. В божественном Хирохито Сокуров прозревает идеальное для себя сочетание утонченного смирения и абсолютной власти над помыслами и душами подданных; и остается только вздыхать, что подобный идеал достижим лишь в культуре, веками недвусмысленно признававшей в правителе — бога.

Все это, конечно же, личное дело Сокурова. “Как он дышит, так и пишет”. Нужно только отдавать себе отчет, что в выведенных им фигурах Гитлера, Ленина и Хирохито объективно есть нечто общее. И Германия, и Россия, и Япония — страны “ускоренной модернизации”, и в каждой из них в какой-то момент задачи внутренней мобилизации способствовали воскрешению абсолютно языческого культа властителя. В Японии, где эта языческая традиция никогда, в сущности, и не прерывалась, культ оказался наиболее изощренным, гибким и способным выдержать самые сокрушительные удары. Но не стоит забывать, что во всех трех случаях обожествление власти привело к столь сокрушительным и страшным последствиям, что поддаваться его идеализации — пусть и в формах медитативного, сугубо авторского кино — по меньшей мере неосмотрительно.

WWW-ОБОЗРЕНИЕ СЕРГЕЯ КОСТЫРКО

Сугубо информативное — энциклопедии и справочники в русском Интернете

Не знаю, как у кого, но у меня каждый третий заход в Интернет — за справкой.

То есть Интернет для меня прежде всего — справочник. Думаю, как и для доброй половины пользователей. Но здесь, похоже, в скором времени нас ожидают некоторые проблемы — справочные сайты начинают ориентироваться на платное предоставление своих услуг. Первая ласточка: крупнейший в нашем Интернете энциклопедический сайт “ Рубрикон” <http://www.rubricon.com> уже практически закрыт для свободного посещения. Набрав в его поисковом окошке слово, вы получаете первые две-три строки словарной статьи и предложение оформить оплату за дальнейшее. Я понимаю, что это нормально, более того, для меня как пользователя — благо. Это очень важно, чтобы в нашей Сети исправно функционировал такой могучий, на авторитетнейших источниках построенный энциклопедический сайт. На “Рубриконе” сейчас выставлены 62 энциклопедии и 19 книг справочного характера. Подобные сайты на энтузиазме и разовых грантах поддерживать и постоянно пополнять невозможно. Да и во всем мире, скажем в англоязычной Сети, доступ к справочникам и энциклопедиям, как правило, платный. Это я понимаю. И все-таки попытки наших отечественных сайтов быть “на уровне мировых стандартов” у меня особого сочувствия не вызывают. От мировых держав, к которым нас охотно причисляют наши политики, мы отличаемся многим. Ну, например, отсутствием развитой интернетовской бытовой инфраструктуры. Это в США или Франции человек, обнаруживший в Интернете необходимый для себя платный сайт, тут же регистрируется на нем, не выключая компьютера, переводит со своего счета деньги на счет держателей сайта, получает по почте код доступа и заходит на сайт. Для нас же все это пока экзотика. Мало у кого из нас есть навык управления своим банковским счетом по Интернету, я уж не говорю о наличии этого самого банковского счета. Пока наши платные сайты — для корпоративного пользования. Но, как это часто бывает, наши недостатки имеют компенсирующие их достоинства — множество сайтов в русском Интернете озабочено пока только количеством посещений и для увеличения числа готово поступиться принципами цивилизованного рынка. Они выставляют все, что может привлечь внимание, в том числе и словари. Плюс неразвитость (если не сказать — отсутствие) юридически проработанных норм поведения в Интернете предоставляет полную свободу интернетовским подвижникам-просветителям. И вот это “национальные особенности русского Интернета”. (Звучит не совсем красиво? Согласен. И готов изменить свое отношение, но только после того, как люди умственного труда займут полагающееся им место на нашем “рынке”, то есть когда, скажем, ученый за статью в популярном еженедельнике будет получать гонорар выше, чем фотограф, опубликовавший в том же журнале две фотографии этого ученого, или когда ежемесячный доход писателя будет выше зарплаты курьера из издательства, выпускающего книги этого писателя, ну и т. д.).

Ну а пока начавшиеся попытки коммерциализировать информационные сайты не слишком усложняют нашу жизнь. Большинство из нас пользуется энциклопедическим ресурсом поисковой системы Яндекс <http://yandex.ru>. Это очень удобно — вбиваешь слово в поисковое окошко, щелкаешь мышкой по слову “Словари” под поисковым запросом, и на экран выводится словарная статья, как правило, из “Большой Советской Энциклопедии”. К поиску на Яндексе подключены также “Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона” (44 194 статьи) , “Литературная энциклопедия” в 11 томах издания 1929 — 1939 годов (4438 статей), “Словарь русских синонимов и сходных по смыслу выражений” Н. Абрамова (19 128 статей), словарь “История Отечества с древнейших времен до наших дней” издательства “Большая российская энциклопедия” (4489 статей), “Политические деятели России 1917” (369 статей) и некоторые другие. Здесь же “Толковый словарь живого великорусского языка” Даля (42 554 статьи) <http://slovari.yandex.ru/>.

То есть необходимый минимум информации в свободном доступе вы получите всегда. Но — минимум. Для специальной консультации нужно идти в “Рубрикон”. Или отправляться в Интернете в свободный поиск нужных энциклопедий. Чем я и занялся для составления этого обозрения. С удовольствием делюсь результатами, которые, скажу сразу, на абсолютную полноту не претендуют.

Начал я с поиска одной из самых авторитетных русских энциклопедий и таковую — “Энциклопедический словарь Брокгауза Ф. А., Ефрона И. А. в 86 томах, с иллюстрациями и дополнительными материалами” — без особого труда обнаружил на странице <http://www.cultinfo.ru/fulltext/1/001/007/121/index.htm> сайта “Культура в Вологодской области. Областной WEB-Портал” <http://www.cultinfo.ru>. На этом же сайте открыт свободный доступ к статьям Большой Советской Энциклопедии

Оказалось, что эти все издания доступны в Интернете не только на специализированных сайтах. Сделав небольшую паузу в своих поисках, я зашел на почтовый сервер mail.ru проверить свой ящик и на титульной странице сайта обнаружил то, на что прежде не обращал внимания: “Словари и энциклопедии”. Я открыл соответствующую страницу <http://enc.mail.ru/> и увидел более чем внушительный список справочных изданий, ну прежде всего БСЭ и “ Словарь Брогкауза и Ефрона”. А также —

“Российский энциклопедический словарь”;

“Всемирный биографический энциклопедический словарь” (свыше 23 000 статей об исторических и современных деятелях различных стран и народов мира);

“Всемирная история” (представляет историю Европы, Азии, Африки, Америки, Австралии и Океании);

Энциклопедия “Мифы народов мира”;

Энциклопедия “Народы и религии мира” (интернет-версия энциклопедии включает 1262 статьи в разделе “Народы мира”, 490 статей в разделе “Религии мира”, 125 статей в словаре этнологических понятий, 757 терминов в этнографическом глоссарии).

“Большой энциклопедический словарь” я тут же обнаружил еще и на сайте “Электронные словари на Много-ру” <http://www.edic.ru> (на всякий случай я сравнил электронную версию с оказавшимся под рукой томом “Советского энциклопедического словаря” (М., 1985), набрав наугад несколько слов, в частности “кимоно” и “кинетическое уравнение”, сверил их с лежащей возле клавиатуры книгой — тексты один в один).

Здесь же, на “Много-ру”, выложены “Исторический словарь” и “Мифы народов мира” .

Еще один специальный информационно-справочный сайт: “Словари и энциклопедии on-line” < http://dic.academic.ru/searchall.php > .

Здесь представлены несколько энциклопедий и энциклопедических справочников, каждый из которых можно открыть отдельно и искать слово, пользуясь алфавитом, или же задействовать единое для всех справочников поисковое окошко, введя туда нужное слово. Среди представленного на этом сайте:

“Толковый словарь Ушакова”

“Толковый словарь Даля”

“Большой энциклопедический словарь”

“Толковый словарь Ожегова”

“Энциклопедия Брокгауза и Ефрона”

“Англо-русский словарь Мюллера”

“Финансовый словарь”

“Экономический словарь”

“Англо-русский словарь финансовых терминов”

“Словарь депозитарных терминов”

“Словарь терминов антикризисного управления”

“Словарь геологических терминов”

“Исторический словарь”

“1000 биографий”.

Представлением в Интернете энциклопедий и справочников занимаются не только коллективы больших сайтов, но и энтузиасты-одиночки — Андрей Великанов на своем персональном сайте выставил электронную версию энциклопедии “История философии” , изданной в Минске в 2002 году, <http://velikanov.ru/philosophy/?A=11&B=1&C=0> (“более семисот статей, посвященных ключевым понятиям, традициям, персоналиям и текстам, определившим собою как философский канон, так и современные направления философской мысли”).

Даже этот краткий и беглый осмотр показывает, что наиболее известные энциклопедии и энциклопедические словари в свободном доступе для нашего Интернета — вещь пока (и слава богу) обычная. А вот ссылка, которая может стать подарком для профессионального филолога, — <http://vasmer.narod.ru/p430.htm >. На этой странице выложен “Этимологический словарь русского языка” немецкого филолога, слависта Макса Фасмера (1886 — 1962), один из самых авторитетных этимологических словарей (первое издание — в 1950 — 1958 годах в Гейдельберге, тогда же, в 1958 году, на IV Международном съезде славистов возникла идея создания русского перевода словаря. Четырехтомный “русский Фасмер” появился в 1964 — 1973 годах. Перевод был выполнен О. Н. Трубачевым, который внес в словарь свои дополнения, выделенные в тексте квадратными скобками и снабженные пометой “Т”, объем словаря благодаря дополнениям Трубачева вырос более чем на одну треть. Со словарем можно работать в Интернете, а можно, как предлагается на сайте “Центральноазиатского исторического сервера” <http://www.kyrgyz.ru/forum/index.php?act=Print&client=wordr&f=30&t=1250>, скачать в свой компьютер его электронную версию в формате Microsoft Word.

Работа с энциклопедиями идет в Интернете в двух направлениях, первая описана выше — это представление в электронном виде наиболее авторитетных печатных изданий. И второе — создание, на базе существующих, собственных интернет-энциклопедий. Схема такой энциклопедии уже отчасти описана выше, она работает и на Яндексе, и на “Dic.academic.ru”, и на “Много-ру”. Вы имеете перед собой одно поисковое окно и туда вводите нужное слово, а поиск ведется сразу по всем подключенным к ресурсу энциклопедиям и словарям. Правда, здесь же вы можете вести, так сказать, индивидуальный поиск, открыв отдельно какую-то из представленных энциклопедий и листая только ее (с помощью алфавитных таблиц).

Вот этот способ работы — листание отдельных энциклопедий и справочников — невозможен в интернет-энциклопедии. Здесь только одно окно и одно имя энциклопедии. Это, с одной стороны, удобно — вводите слово и получаете справку. Но при этом вы очень часто не знаете, из какого источника дана эта справка.

Одна из самых популярных интернет-энциклопедий в Сети — “Кругосвет” <http://www.krugosvet.ru>, продукт компании “Россия-он-лайн”. Заходить в нее можно также с титульной страницы поисковой системы “Апорт” <http://www.aport.ru> — в перечне разделов сайта в верхней строчке помещено слово “Энциклопедия”, которое в данном случае обозначает именно “Кругосвет”.

Вот как представляют интернет-энциклопедию ее составители: “Говорят, что энциклопедия — это свод вчерашних знаний, составленный сегодняшним днем для завтрашнего. Что ж, от „вчерашних знаний” никуда не уйдешь — это опыт, накопленный человечеством. В таком опыте есть и вечные истины, о них надо напоминать, иначе они вечно забываются. Так что „Кругосвет” никак не чурается „вчерашних знаний”. Но составители „Кругосвета” стремятся собирать и самые свежие, наиновейшие знания”.

Откуда собираются “наиновейшие знания” и кто этим занимается, здесь не указано. На сайте я обнаружил только перечисление тематики статей: история, философия, религия, литература, лингвистика, психология и педагогика, социология, экономика и право, изобразительное искусство, скульптура, архитектура, музыка, театр и кино, медицина, наука и техника. Охват большой, но при этом введенные мною слова “мастихин”, “палитра”, “демагог”, “корвет”, “шасси”, “олонхо” остались, так сказать, безответными.

Вторая претендующая на лидерство в нашем Интернете интернет-энциклопедия — “Мегаэнциклопедия” , или “Megabook.ru”, — выставлена на сайте “Кирилл и Мефодий” <http://mega.km.ru/>. Содержит 130 000 статей, 30 000 иллюстраций, базируется на коллекции из 10 “онлайновых энциклопедий Кирилла и Мефодия”, то есть энциклопедий, составленных специально для этого сайта; названия энциклопедий: универсальная, автомобильная, вооружений, домашних животных, здоровья, кино, кулинарии, музыки, этикета и т. д. А также к поисковику “Megabook.ru” подключены ресурсы “Толкового словаря русского языка” Ушакова, “Словаря иностранных терминов”, экономического англо-русского и русско-английского словарей. К сожалению, и здесь трудно бывает определить авторитетность каждой открываемой статьи. Кроме того, судя по обустройству сайта, не весь его словарный ресурс задействован в работе “Megabook.ru”, на сайте есть страница <http://vip.km.ru/Megabook/Search/srch.asp>, на которой сверху крупными буквами написано модное сейчас слово VIP, под ним цифра два в кружочке и слово “Энциклопедии”, и если вы вбиваете в поисковое окошко слово на этой странице, то вам предлагается оплатить услугу.

Вообще же слово “энциклопедия” стало настолько популярным в Интернете, что используется оно уже больше в качестве метафоры, как некий декоративно-рекламный элемент. Ну скажем, те же “энциклопедии” Кирилла и Мефодия (“Энциклопедия домашних животных”, “Энциклопедия здоровья”, “Энциклопедия овощей”, “Энциклопедия Третьего рейха”, “Энциклопедия чудес, загадок и тайн” и т. д.) — я зашел в “Энциклопедию овощей” и обнаружил, что содержит она “около пятидесяти статей”, то есть самый заурядный “Справочник огородника” рядом с этой “энциклопедией” — “Британика”. Понятно, что при беглом осмотре ресурса невозможно составить экспертное заключение, но вот мнение специалистов, характеризующих “Универсальную энциклопедию Кирилла и Мефодия” (базовый ресурс для “Megabook.ru”) на сайте “Мир энциклопедий”: “Содержит информацию по всем отраслям знаний, включая 76 579 статей, 10 тыс. рисунков, портретов и слайдов. <...> Для издания характерно отсутствие качественной редакторской правки: разнообразие авторских стилей и несоразмерность статей (объемная статья „Платон” и „Средние века” в три строчки; статья „Ибн Сина”, где утверждается, что он был иранцем, и т. д.). Присутствие в названии слова „энциклопедия” не является оправданным” < http://encyclopedia.ru/internet/uekm.html>. Я не поленился, сходил на сайт “Megabook.ru” и открыл перечисленные статьи — да, все так.)

В отличие от “мега-интернет-энциклопедий” менее амбициозные справочные сетевые проекты выглядят, как правило, достойно. Вот небольшой, но удобный словарь-справочник “Главы государств мира” <http://presidents.h1.ru/>. Содержит четыре раздела: Президенты, Главы правительств, Монархи, Духовные лидеры. В каждом разделе свой список по странам. В разделе Главы правительств я открыл подраздел Премьер-министры и далее — страничку Великобритания и обнаружил таблицу, содержащую предельно скупой текст: полное имя, годы жизни и годы пребывания в должности премьер-министра, а начинается этот список ажно с Роберта Харли (жил в 1667 — 1724, премьерствовал в 1710 — 1714). Полезный ресурс.

Интернетовская “Музыкальная энциклопедия” <http://www.gromko.ru/dict/people/letter0.html> обнаружилась на сайте “Вся музыка на Gromko.ru” <http://www.gromko.ru/> (создан при поддержке энциклопедического сайта “Много-ру”). Не мудрствуя лукаво, я открыл статью Чайковский — все нормально, фото, справка, и справка достаточно развернутая.

Что касается изобразительных искусств, то есть смысл поместить в свое “Избранное” ссылку на “Словарь терминов искусства” <http://art.has.it/> — здесь более 1300 искусствоведческих терминов, большая часть статей сопровождается иллюстрациями. Словарь составлен на базе нескольких изданий, в частности “Искусство стран и народов мира. Краткая художественная энциклопедия” (Т. 1 — 5, М., 1962 — 1981.), “Малая история искусств” (М., 1972 — 1991), “Мифологический словарь” (М., 1985), “История русского и советского искусства” (М., 1979).

Из философских ресурсов полезным может оказаться “Латино-русский словарь философских терминов” , составленный С. С. Неретиной <http://antology.rchgi.spb.ru/slovar/diction.html>, на сайте “Философская библиотека Средневековья” <http://antology.rchgi.spb.ru/> (библиотека там, кстати, очень солидная): “В предлагаемом весьма неполном словаре средневековых философских терминов сделана попытка передать содержание терминов в том их смысле, в каком, на взгляд составителя, они употреблялись средневековыми мыслителями. Для этого использовались и оригинальные не переведенные на русский язык тексты средневековых философов и теологов, и главным образом те произведения, которые помещены в антологии в переводе на русский язык. Раскрытие терминов связано с определенной авторской концепцией понимания средневековой философии как уникальной, несводимой к рецепциям античной или нововременной философии. При составлении глоссария использовались следующие книги: Eisler R. Worterbuch der Philosophischen Begriffe. Bd.1 — 3. Berlin, 1930; “Selections from medieval philosophers”. Ed. Transl. With introductory notes and glossary by Richard McKean. Bd 1 — 2. N.Y., 1958; Ьberwegs Friedrich. Grundriss der Geschichte der Philosophie. Bd. 2. Base/Stuttgart, 1967; Неретина С. С. Опыт словаря средневековой культуры. Благо и истина: классические и неклассические регулятивы. М., 1998”.

Очень часто функцию энциклопедических словарей в Интернете могут выполнять специализированные по каким-то областям знания сайты. Как правило, сама структура их и принципы отбора материала уже как бы изначально сориентирована на структуру энциклопедического словаря.

В качестве примера сошлюсь на сайт “История Древнего Рима” < http://www.ancientrome.ru>, представляющий внушительное собрание самого разного справочного материала, от энциклопедических справок до развернутых статей (скажем, статья Дональда Дж. Уотса и Кэрол Мартин Уотс “Древнеримский жилой комплекс” <http://www.ancientrome.ru/publik/watts/watt01.htm> — здесь описание технологии строительства, материалы, архитектурные принципы, особенности быта с приложением чертежей, рисунков, фотографий), а также — наиболее авторитетных монографий, таких, например, как “История Рима” Теодора Моммзена <http://www.ancientrome.ru/publik/mommsen/hist/titul.htm>.

Материалы сайта расположены по разделам: Государство, Армия и военное дело, Римское право, Культура и быт, Религия и мифология, Архитектура, Античное искусство, Античные монеты, Античная литература и др. И еще один раздел Справочная литература <http://www.ancientrome.ru/dictio/index.htm>, с подразделами Хронологическая таблица истории и культуры Древнего Рима, Списки консулов с 509 г. до н. э. до 541 г. н. э., Списки диктаторов, цензоров, императоров и т. д.

Я обрадовался, обнаружив на этом сайте два замечательных словаря — “Словарь античности” Й. Ирмшера и Р. Йоне и словарь “Античные писатели” Б. Браво и Е. Випшицкая-Браво, но, увы, пока в обоих словарях доступны только статьи на буквы А, Б. В. Будем надеяться, что со временем откроется доступ к полному содержанию словарей.

Ну а что касается справок по истории, то энциклопедическим сайтом может служить сайт “Библиотека электронных ресурсов исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова” <http://www.hist.msu.ru/ER/index.html>, в частности его страница “Исторические источники на русском языке в Интернете” < http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/index.html>, содержащая разделы Древний Восток, Античность, Средние века, Средневековый Восток, Возрождение, Россия до XVIII в., Россия XVIII — нач. XX вв., Россия XX вв., Новая и новейшая история, Восток XIX — XX вв., Священные тексты, Смежные дисциплины — каждый из этих разделов содержит неимоверное количество ссылок.

Интернет предлагает не только работу со словарями в Сети, но иногда готов помочь обустроить собственную справочную систему в вашем компьютере. Вы, например, можете стать владельцами “Электронного словаря-справочника русского языка системы ASIS(r)”, версия 3.22. (свод общеупотребительной, специальной и заимствованной лексики с синонимическими рядами, 283 тыс. слов, 1032 тыс. толкований — “может быть использован как орфографический словарь <…> Как словарь синонимов и поясняющих слов он может использоваться при поиске близких по смыслу слов и выполнять функции толкового словаря при определении значений незнакомых слов. Словарь может служить инструментом для филологических наблюдений и исследований языка благодаря развитой системе запросов по разным признакам слова (по значению, составу, синонимии и т. д.)”. Составитель словаря В. Н. Тришин, награжденный в 2005 году почетным знаком “Почетный орден Владимира Даля „Честь, Благие дела, Слава””. С этим предложением выступает “Сайт компании ОКП” (аббревиатура расшифровывается как “Оценка Крупных Предприятий”) <http://www.trishin.ru>. Вы можете скачать и установить на своем компьютере этот словарь синонимов со страницы <http://www.trishin.ru/slovar.htm#purpose>.

Ну а тем, кто установил на своем компьютере словарь “Lingvo”, сайт “Ассоциация лексикографов Lingvo. Словари” <http://www.lingvoda.ru/dictionaries/index.asp> предоставляет возможность скачать и подключить к уже установленной у вас программе Lingvo целое собрание различных словарей — aнгло-русских и русско-английских, русско-русских, англо-английских, французско-русских, русско-французских и т. д. Среди предлагаемых словарей есть универсальные — “Библейский словарь к русской канонической Библии”, “Толковый словарь” Даля, “Современный толковый словарь” издательства “Большая Советская Энциклопедия”; есть узкоспециальные: “Словарь бухгалтерских терминов”, “Русско-английский идиоматический словарь по космонавтике”, “Глоссарий сетевых терминов”, а есть и экзотические словари — скажем, “Словарь „страхов” — навязчивых состояний” или “Словарь хакерской терминологии”.

Книги

Дмитрий Быков. Как Путин стал президентом США: новые русские сказки. М., “Ред Фиш Паблишинг”, 2005, 448 стр., 7000 экз.

Хроника русской политической и общественной жизни последнего десятилетия в сатирических сказках; их названия: “Генерал и жиды”, “Гомункулус Гена”, “Хомяк Абрамыч”, “Пламенная Лера, или Девочка со спичками”, “Ирония судьбы, или Повесть о двух городах” и другие (более сорока).

Александр Кабаков. Московские сказки. М., “Вагриус”, 2005, 304 стр., 5000 экз.

Двенадцать фантастических — а для более точной характеристики жанра следует добавить: социально-психологических, бытописательных, исторических, мистических, сатирических, лирических — рассказов про Москву (и Россию) и ее обитателей; в первом из которых повествуется про старый ржавый автомобиль, “пассат вариант”, который внезапно появляется на московских ночных дорогах и из окон которого скалятся длинными кривыми зубами бурые черепа мертвых бандитов, встреча с этим “летучим голландцем” всегда означает беду — таким зловещим иероглифом автор начинает свое художественное исследование новорусского мифа о 90-х годах. Современная мифология, вплетенная в жестко прописанный узнаваемый быт со своими персонажами, проверяется автором с помощью бродячих, вневременных сюжетов и образов: Летучий голландец, Дон Жуан, Царевна-лягушка, Вечный Жид, Вавилонская башня, Красная Шапочка и т. д. Каждая из новелл имеет свой законченный сюжет, но главные герои ее появляются потом на периферии повествования в следующих сказках, их истории переплетаются с последующими сюжетами — собрание сказок становится единым повествованием. Перед выходом книги “сказки” публиковались в журнале “Знамя” (“Рассказы на ночь”, 2004, № 9; 2005, № 1 <http://magazines.russ.ru/znamia/2004/9/kaban2.html>).

Александр Кушнер. Холодный май. Книга стихов. СПб., “Геликон+Амфора”, 2005, 96 стр., 1000 экз.

Новая книга. “Какой холодный май! / Как будто лед в бокале: / Пей — быстро не глотай. / А как его мы ждали! < ...> Небес голубизна / И приступ жалкой дрожи./ Вдруг вечная весна / Холодной будет тоже?”; “С парохода уйти современности/ Хорошо самому до того, / Как по глупости или из ревности/ Тебя мальчики сбросят с него.<...> Торопливые, неблагодарные? / Пустяки это все, дребедень. / В неземные края заполярные / Полуздешняя тянется тень”.

Андрей Левкин. Мозгва. Роман. М., О.Г.И., 2005, 172 стр., 5000 экз.

Новый роман одного из ведущих прозаиков среднего поколения — “новый городской стиль”, как иронично определяют стилистику романа рецензенты “Книжного обозрения” (импрессионизм первоначально тоже был насмешливым определением): сюжет повествования определяется процессом проживания автором-повествователем (неким О.) топографии Москвы — ее улиц, площадей, пустырей, интерьеров магазинов, квартир, офисов, питейных заведений, а также запахов, звуков, пластики, исторических и культурных мифов, неожиданных ассоциаций, то есть всего того, что “вынимается” Москвой из сознания и подсознания повествователя и из чего складывается в романе сложный образ “мозгвы”, той части сознания и подсознания героя, которую персонифицирует сложный образ города.

Харуки Мураками. Джазовые портреты. Перевод с японского Ивана Логачева. М., “Эксмо”, 2005, 240 стр., 10 000 экз.

Лирическая эссеистская проза культового писателя и, как это уже почувствовал читатель по его романам, меломана — о джазовых композиторах и исполнителях; сочиняя свои эссе, Мураками ориентировался на собственное собрание виниловых дисков. Текст сопровождается иллюстрациями Макото Вада.

Амели Нотомб. Антихриста. Роман. Перевод с французского Натальи Мавлевич. М., “Иностранка”, 2005, 107 стр., 5000 экз.

Книга еще молодой, но уже прославленной в франкоязычной литературе бельгийской писательницы, предложившей свой вариант “романа воспитания в одном эпизоде” — в истории дружбы-вражды двух молоденьких девушек; это повествование о созревании личности героини в противостоянии с подругой-однокурсницей Христой, ставшей для нее Антихристой; и в бытовом смысле героиня побеждает, но — не в бытийном: героиня чувствует себя сокрушенной, обнаружив, что созревание для нее неотъемлемо от принятия жизненных установок Христы — вероломной и хищной, как вероломна и хищна может восприниматься сама “плоть жизни” с точки зрения общепринятых норм морали.

Артюр Рембо. Стихотворения. Составление, послесловие и комментарии Михаила Яснова. Предисловие Жерара Мартена. М., “Текст”, 2005, 319 стр., 3500 экз.

Полный Рембо по-русски в современных переводах (Е. Витковского, Г. Кружкова, В. Микушевича, Р. Дубровкина и М. Яснова). Билингва.

Пьер Ронсар. Сонеты. Элегии. Оды. СПб., “Летний сад”, 2004, 80 стр., 1500 экз.

Собрание переводов французского классика, сделанных Романом Дубровкиным. Билингва.

Филипп Рот. Людское клеймо. Роман. Перевод с английского Леонида Мотылева. М., “Иностранка”, 2005, 479 стр., 5000 экз.

Психологическая драма, написанная на материале американской университетской жизни, — один из последних (закончен в 2000 году) романов знаменитого писателя; первая публикация в России осуществлена журналом “Иностранная литература” (2004, № 4, 5).

Давид Самойлов. Поэмы. Составление и статья Андрея Немзера. М., “Время”, 2005, 480 стр., 3000 экз.

Читателю предлагается первое полное собрание поэм Давида Самойлова — книга, способная изменить образ поэта, сложившийся в 60 — 70-е годы и у массового читателя, и у собратьев по цеху, ласково и чуть снисходительно называвших его в своем кругу Дезик, — образ отчасти “фронтового поэта” (“Сороковые, роковые”), отчасти “тихого лирика” (“У зим бывают имена...”). Определения “эпический поэт”, “поэт-философ” по отношению к Самойлову звучит еще непривычно, но множество посмертных публикаций поэта (отдельные стихотворения и поэмы, автобиографическая проза, дневники, эпистолярное наследие) делают неизбежным переосмысление места этого поэта в русской поэзии второй половины ХХ века. В книге четыре раздела. В первом — поэмы “Шаги Командорова”, “Чайная”, “Ближние страны”, “Блудный сын”, “Последние каникулы”, “Цыгановы”, “Струфиан”, “Снегопад”, “Старый Дон Жуан”, “Сон о Ганнибале”, “Канделябры”, “Юлий Кломпус”, “Возвращение”, “Похититель славы”. Второй раздел составила драматическая поэма “Сухое пламя”, главным персонажем которой становится Меншиков; исторический сюжет обращает поэта к темам власти и народа, личности и истории. В третьем разделе помещены юношеская поэма “Конец Дон Жуана”, “Соломончик портной” (публикуется впервые) и незаконченное: “Первая повесть”, “Доброе утро”, “<Госпитательная поэма>”, “Дурное лето” (два последних произведения также публикуются впервые). В четвертом (необозначенном) разделе — статья (а по структуре и уровню литературоведческой проработки — сжатая монография) Андрея Немзера “Поэмы Давида Самойлова”, в которой исследуется соотношение в творчестве Самойлова эпического и лирического, рассматриваются судьба жанра поэмы в русской литературе ХХ века и ее место в творчестве Самойлова, исторический, культурный, философский контекст, в котором они писались, и основные поэтические и философские понятия, которыми оперирует поэт.

Леонид Тишков. Водолазы. М., “Гаятри”, 2005, 96 стр., 3000 экз.

Леонид Тишков. Водолазы-2. М., “Гаятри”, 2005, 96 стр., 3000 экз.

Две книжки известного художника, карикатуриста и мастера книги, где к изображению подключается текст, сочиненный автором, и все вместе представляет авторский миф о странном существе “Водолазе”; где есть и мистика (наполовину бытовая), и лиризм, и социальная психология, и история; “водолазы” здесь — “инструментарий мифолога, осваивающего свое космогоническое пространство”.

Джонатан Франзер. Поправки. Роман. Перевод с английского Любови Сумм. М., “Иностранка”, 2005, 893 стр., 5000 экз.

Монументальный роман современного американского прозаика, попытка возрождения жанра “семейной саги” с помощью стилистик сегодняшней литературы.

Юнни Халберг. Паводок. Роман. Перевод с норвежского Нины Федоровой. М., “Иностранка”, 2005, 300 стр., 5000 экз.

Социально-психологическая проза на материале современной норвежской жизни автора, причисленного критиками к мастерам “грязного реализма”.

Мариэтта Чудакова. Дела и ужасы Жени Осинкиной. Книга первая: тайна гибели Анжелики. М., “Время”, 2005, 320 стр., 7000 экз.

Самая неожиданная книга знаменитого филолога и публициста — авантюрно-приключенческое, написанное на материале современной жизни, повествование для детей (и взрослых) про девочку Женю Осинкину и ее друзей. Первая книга из предполагаемого цикла романов.

.

Ольга Ванштейн. Денди. Мода, литература, стиль жизни. М., “Новое литературное обозрение”, 2005, 640 стр., 3000 экз.

Дендизм как культурная традиция, как социальная психология, как история — монография историка и культуролога, посвященная содержанию канонов мужской элегантности в разные эпохи и в разных странах (наиболее развернуто представлены Англия и Франция XIX века). История русского денди прослеживается от щеголей екатерининских времен до стиляг 60-х и рокеров 70-х.

В. Э. Вацуро. Материалы к биографии. Составление Т. Ф. Селезнева. Вступительная статья В. М. Марковича. М., “Новое литературное обозрение”, 2005, 688 стр., 1000 экз.

Сборник материалов, знакомящий с личностью, биографией, научным наследием и творчеством одного из крупнейших современных филологов Вадима Эразмовича Вацуро (1935 — 2000). Первый раздел содержит подборку воспоминаний близких, друзей и коллег Вацуро (Е. О. Ларионова, И. З. Сермана, Л. М. Лотмана, С. А. Фомичева, Ю. В. Стенника и других), переписку Вацуро с издательствами (это прокомментированное собрание писем названо здесь “Судьбы книг”), отзывы и рецензии Вацуро на работы коллег, подборка материалов “В. Э. Вацуро и „Словарь русских писателей””. Во второй части автобиографическая, дневниковая и эпистолярная проза Вацуро, стихи, писавшиеся им в 60 — 70-е годы, и так называемая “Вацуриана” — собрание стихотворных посланий друзьям, шутливых реплик, сценок, подписей на книгах и т. д., выходившее уже ранее в виде книжки-альбома тиражом 50 экземпляров.

Наталья Иванова. Невеста Букера. Критический уровень 2003/2004. М., “Время”, 2005, 352 стр., 1000 экз.

Стереоскопическое воспроизведение двух интеллектуально и эмоционально прожитых критиком и эссеистом лет в сложной структуре книги, где взаимодействуют друг с другом статьи об общих проблемах современной литературы, о вопросах ее эстетики (разделы “Ситуация”, “Пристальное прочтение”), полемические реплики по конкретным литературным поводам, хроника общественно-политической жизни, постепенно превращающаяся в исследование психологического и идеологического состояния нашего общества (в разделе “Режим”), путевая проза, интервью.

Мирослав Крлежа. Поездка в Россию. 1925. Перевод с хорватского Натальи Вагаповой. М., “Гелиос”, 2005, 416 стр., 3000 экз.

Путевые очерки хорватского писателя Мирослава Крлежи (1893 — 1981), первая публикация полного текста книги Крлежи. Отрывки из книги публиковались в журнале “Иностранная литература”, 2004, № 8 <http://magazines.russ.ru/inostran/2004/8/kr5.html>.

Аманда Лир. Dali глазами Аманды. Перевод с французского Ольги Захаровой. М., “КоЛибри”, 2005, 367 стр., 5000 экз.

Книга воспоминаний поп-звезды 70-х годов о художнике, знаменитом своей удавшейся попыткой стать культовой фигурой для максимально широких масс потребителей искусства. Близкими друзьями Аманда и Сальвадор были около двух десятилетий, и воспоминания получились живыми, очень личными и, по-видимому, адекватными содержанию их взаимоотношений (“Дали скинул халат, намереваясь искупаться вместе со мной <...> я блаженно погрузилась в прозрачную воду. Дали неподвижно лежал на спине. Виднелись только его усы, торчащие из воды и устремленные в небо”); текст сопровождают фотографии, на которых Аманда снята с Дали: “1973 г. Одетая „comme il faut”, я выхожу с Дали из ресторана „У Максима””, “Я примеряю шляпку от Полетт, чтобы идти на ипподром Лонгшан” и т. д.

Олег Мороз. Хроника либеральной революции. (Как удалось отстоять реформы). М., “Радуга”, 2005, 672 стр., 1000 экз.

Взгляд на недавнюю историю — “в этой книге <...> восстановлены все основные этапы противоборства двух главных сил, составлявших основной стержень политической жизни страны с октября 1991-го по октябрь 1993-го”. Книга в четырех частях, с эпилогом, их названия: “Старт Гайдара” (первая глава называется “Наконец-то Ельцин решился...”), “Финиш Гайдара”, “Референдум”, “В преддверии мятежа”, “Мятеж”. От автора: “Хотя от событий 1991 — 1993 годов нас отделяет совсем немного времени, большинство наших сограждан уже мало что о них помнит. Отчасти по этой причине в ходу бессмысленные клише — „шоковая терапия”, „приватизация по Чубайсу”, „ограбление народа”... С удивлением думаешь: как это людям удается „помнить” о том, что было в Древней Греции или Древнем Риме, если пеленой забвения оказалось подернуто случившееся в нашем собственном отечестве каких-то 12 — 13 лет назад?”

Валентин Осипов. Шолохов. М., “Молодая гвардия”, 2005, 640 стр., 5000 экз.

Жизнеописание классика русской и советской литературы, нобелевского лауреата, фигура которого по-прежнему вызывает споры. Эта, по сути, первая развернутая биография далека от академической бесстрастности, у автора своя позиция.

К шолоховскому юбилею оказался приурочен выход еще нескольких книг, в частности — Феликс Кузнецов , “„Тихий Дон”. Судьба и правда великого романа” М., ИМЛИ РАН, 2005. (Одна из главных тем исследования — проблема авторства “Тихого Дона”; Кузнецов пытается оспорить аргументы сомневающихся в авторстве Шолохова); “Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников”. В двух томах. Составление, вступительная статья, комментарии, примечания В. В. Петелина. М., Шолоховский центр МГОПУ им. М. А. Шолохова, 2005, 1000 экз. Том 1 — 813 стр. Том 2 — 972 стр. (“Двухтомник следует признать полезным собранием рассеянных по массе изданий статей, сообщений ТАСС, интервью <...> Комментарии к книгам лаконичны. Но главное здесь — манифестарное вступление. В нем Петелин осмысляет причины „поредения” шолоховского полка литераторов, отсутствия новой крови в „шолоховской традиции” и т. д. Книга эта еще и эпилог советского шолоховедения <...> приближает ее к нашим дням страстный текст Левченко, обращенный к Солженицыну с призывом отказаться от твердой антишолоховской позиции” /“Книжное обозрение”/); “Словарь языка Михаила Шолохова”. Под редакцией Е. И. Дибровой. М., “Азбуковник”, 2005, 964 стр., 1000 экз.

Григорий Померанц. Следствие ведет каторжанка. М., ПИК, 2004, 288 стр., 5000 экз.

Известный литератор и философ Григорий Померанц в своей новой книге обращается к истории расследования убийства Кирова, в котором в оттепельные годы, вместе с членами специально созданной комиссии Шверником, Шелепиным, генеральным прокурором Руденко, активно участвовала Ольга Григорьевна Шатуновская, вызванная для этого Хрущевым из “послеколымской ссылки”. Но закончить работу она не смогла: лишившись поддержки Хрущева, была вынуждена подать в отставку, и впоследствии в огромном деле из 64-х томов важнейшие документы стали исчезать или подменяться другими. Автор, обращаясь к записям рассказов Шатуновской, а также к своим личным воспоминаниям о встречах с ней, воссоздает образ ее личности и размышляет об истории и содержании Большого Террора и соответственно о некоторых общих вопросах философии русской истории.

См. набросок к этой работе: Г. Померанц, “Государственная тайна пенсионерки” — “Новый мир”, 2002, № 5.

И. Ю. Светликова. Истоки русского формализма. Традиция психологизма и формальная школа. М., “Новое литературное обозрение”, 2005, 168 стр., 2000 экз.

Книга петербургского филолога, анализирующего контекст, в котором и под влиянием которого возникла концепция русского формализма, а также, естественно, саму концепцию, для чего автор обращается, в частности, к работам Эйхенбаума, Потебни, Тынянова, Брика, Романа Якобсона. “Эта книга — не монография о формализме. В ее задачу входит лишь анализ влияния психологии на сложившиеся в его рамках концепции”; “описываемая ниже ситуация в научной и философской жизни на рубеже XIX — XX веков, если связать ее с формализмом, превращает наличие мощного психологического слоя в теориях формалистов в историческую закономерность” (от автора).

Юрий Слезкин. Эра Меркурия. Евреи в современном мире. Авторизованный перевод с английского С. Б. Ильина. М., “Новое литературное обозрение”, 2005, 544 стр., 2000 экз.

Книга современного историка, профессора Калифорнийского университета в Беркли. Автор “рассматривает марксизм и фрейдизм как попытки решения еврейского вопроса; анализирует превращение геноцида евреев во всемирный символ абсолютного зла; прослеживает историю еврейской революции в недрах революции русской и описывает три паломничества, повторяющих три пути развития современного общества: в Соединенные Штаты, оплот бескомпромиссного либерализма; в Палестину, Землю Обетованную радикального национализма; в города СССР, свободные и от либерализма, и от племенной исключительности” (издательская аннотация).

Андрей Толочко. “История Российская” Василия Татищева. Источники и известия. М., “Новое литературное обозрение”; Киев, “Критика”, 2005, 544 стр., 2000 экз.

Уникальные отрывки и фрагменты древних летописей из знаменитого собрания исторических текстов Василия Татищева как умелая мистификация — тема монографии одного из ведущих современных медиевистов, заведующего Центром истории Киевской Руси при Институте истории Академии наук Украины.

Траудль Юнге. Воспоминания секретаря Гитлера. До последнего часа. Перевод с немецкого Т. Датченко. М., АСТ; “Астрель”, 2005, 224 стр., 5000 экз.

Из записок личной секретарши Гитлера, наблюдавшей фюрера с декабря 1942 по апрель 1945 года.

Составитель Сергей Костырко.

Периодика

“АПН”, “Апология”, “Время новостей”, “Вышгород”, “GlobalRus.ru”,

“Дальний Восток”, “День литературы”, “Завтра”, “Знание — сила”,

“Иностранная литература”, “Искусство кино”, “Книжное обозрение”, “Кремль.ORG”, “Критическая масса”, “Литературная Россия”, “Москва”,

“Наш современник”, “НГ Ex libris”, “Нева”, “Независимая газета”, “Новая газета”, “Новая политика”, “Новый берег”, “Новый Журнал”, “Политический журнал”, “ПОЛИТ.РУ”, “Посев”, “Русский Журнал”, “Спецназ России”, “Топос”,

“Toronto Slavic Quarterly”, “Художественный журнал”

А вместо граждан — огурцы! Беседу вела Елена Кутловская. — “Независимая газета”, 2005, № 110, 3 июня <http://www.ng.ru>.

Говорит Юрий Арабов: “Даже пирамидон с анальгином решают какие-то проблемы. По крайней мере уменьшают какую-то боль. Искусство — это же анестезия. И оно сильнее, чем анальгетики”.

Ср. с мнением Станислава Лема, что массовая культура — не наркотик, а анальгетик, высказанным им в беседе с Константином Душенко (“Неделя”, 1997, № 44, 1 — 7 декабря).

См. также стихи Юрия Арабова : “Знамя”, 2005, № 6 < http://magazines.russ.ru/znamia>.

Акт о капитуляции как главное произведение Победы. Писатели о Великой Отечественной. Опрашивал Александр Вознесенский. — “НГ Ex libris”, 2005, № 15, 28 апреля <http://exlibris.ng.ru>.

Говорит Александр Проханов: “Я бы молодому человеку, который позабыл об Отечественной войне, посоветовал прочитать Акт о полной и безоговорочной капитуляции Германии, подписанный Жуковым. Это, по-моему, лучшее произведение о Второй мировой войне. <…> Сейчас роман толстовского толка о войне невозможен. Нет такого художника! Это не значит, что сама эпически огромная тема Победы не может быть включена в корпус великой будущей русской литературы. Но мне кажется, что включена она будет несколько иначе. С тех пор, как мы потеряли эту Победу, с тех пор, как оказались разгромлены и распяты, 1945 год приобретает для нас не историческое, а религиозное, метафизическое значение”.

Говорит Владимир Сорокин: “Я не очень верю в то, что такая форма, как, например, роман, способна адекватно отразить эту войну. Она безусловно не поместится в этот роман! Я не прочитал пока ни одного романа, который внутренне совпал бы с тем чувством, которое возникало, когда мне пересказывали какие-то вещи очевидцы. Вещи, совершенно ускользающие от литературного сознания. Боюсь, что это событие, война, как ни странно, не по плечу литературе. Невозможно написать роман про Аушвиц (хотя они написаны). <…> Можно, конечно, после Аушвица стихи писать, но не про Аушвиц”.

Алгеброй — гармонию. Прагматик Александр Долгин — о культуре. Беседу вела Ольга Кабанова. — “ GlobalRus.ru ”. Информационно-аналитический портал Гражданского клуба. 2005, 2 июня <http://www.globalrus.ru>.

Говорит Александр Долгин: “Что лучше — когда много зрителей, а увиденное им не понравилось, или когда людей было мало, но они были в восторге? Действительным мерилом доброкачественности или прогресса в культуре является преумножение качественного личностного времени. А качественность личностного времени определяется очень просто — это время, которое сам человек высоко оценивает. Определение тавтологическое, но зато очень разумное и естественное. Если предположить, что человек способен отличать хорошее время от плохого. <…> Единственная гипотеза, которая лежит в основе моей конструкции, — человек сам себе всегда может сказать, хорошо ему или нет. <…> я могу сказать, что мне скучно в сегодняшней культуре, я лично испытываю острый дефицит произведений, которые сделали бы меня счастливым, которые порождали бы во мне вожделенное качественное время. Это моя частная позиция, я не могу ее доказать и не хочу навязывать. Но что-то мне подсказывает, что я не одинок”.

См. также: Александр Долгин, “Контракт рисовальщика” — “Критическая масса”, 2005, № 1 <http://magazines.russ.ru/km>; об отношениях заказчика и архитектора.

Ирина Антанасиевич. Птицы в творчестве Введенского. — “ Toronto Slavic Quarterly”, № 12 <http://www.utoronto.ca/tsq/12/index12.shtml>.

“Тексты Введенского принадлежат редко встречающейся группе герметических текстов, прочтение которых требует нетривиальных усилий: перегруппировки частей вплоть до микро- (слоги, буквы в случае анаграмм и пр.), перекодирования, заполнения лакун etc . Но прежде всего данные тексты можно считать герметичными, поскольку они и по цели, и по функции полисемантичны — ориентированы на загадку, предназначены для круга посвященных или для нового читателя, владеющего новым языком”.

См. также: Омри Ронен, “Иносказания” — “Звезда”, Санкт-Петербург, 2005, № 5 <http://magazines.russ.ru/zvezda>.

Аркадий Бабченко. “Чечня пока не отпускает”. Беседу вел Роман Сенчин. — “Литературная Россия”, 2005, № 23, 10 июня <http://www.litrossia.ru>.

“Роман [Захара] Прилепина [„Патологии”] я, к сожалению, не читал, но много о нем слышал, даже из Интернета в свой компьютер скачал. Рано или поздно прочту... Я уже говорил о сайте „ArtOfWar”, и, по-моему, на нем собралась вся наиболее интересная литература об этом. Никого не хочу обидеть, но вот проза Дениса Бутова — замечательная. Он сказал так много и так... В общем, как нужно. Но движения „окопной правды” в том объеме, какое появилось после Второй мировой, еще нет. <…> Но, может быть, в той мере, как это было тогда, произведений о Чечне не появится. Эта война вроде как локальная, она коснулась небольшой части общества...”

См. также беседу Аркадия Бабченко с Натальей Савоськиной (“Инопланетянин из параллельной России” — “Новая газета”, 2005, № 30, 25 апреля <http://www.novayagazeta.ru> ).

См. также: Аркадий Бабченк о, “Взлетка” — “Новый мир”, 2005, № 6.

См. также фрагменты романа Захара Прилепина “Патологии” в журнале “Искусство кино”, 2005, № 2 <http://www.kinoart.ru>.

См. также: Валерия Пустовая, “Человек с ружьем: смертник, бунтарь, писатель. О молодой „военной” прозе” — “Новый мир”, 2005, № 5.

Дмитрий Бавильский. Рассказ нетрадиционного содержания. — “Новый берег”, 2005, № 7 <http://magazines.russ.ru/bereg>.

“Дело в том, что Гавильский дома ключи забыл”.

Ольга Балла. Иносказания огня. — “Знание — сила”, 2005, № 5 <http://www.znanie—sila.ru>.

“„Кремлевская” настольная лампа перенасыщена семантикой…”

Павел Басинский. Шолоховский вопрос. — “Политический журнал”, 2005, № 19, 30 мая <http://www.politjournal.ru>.

“Юбилеев, связанных с Шолоховым, в этом году вообще много. 100 лет со дня рождения, 80 лет со времени встречи с А. С. Серафимовичем и начала работы над „Тихим Доном”, 40 лет со времени получения Нобелевской премии, 20 лет проведения Шолоховских дней в станице Вешенская. Но остается, никуда мы от этого не денемся, „шолоховский вопрос”. <…> Лично мне нравится „судебное решение”, вынесенное критиком Аллой Латыниной. „Невероятно, чтобы ‘Тихий Дон‘ написал Шолохов. Но еще более невероятно, чтобы его написал кто-то другой”. <…> Вот здесь-то и начинается настоящая проблема. Шолохов, а не просто таинственный автор „Тихого Дона” — это высшее оправдание советской литературы в ее патриотическом ключе. Если автором „Тихого Дона” был не некий погибший казак (а это, если мы исключаем Шолохова, мог быть только казак и только погибший), а М. А., то советская литература оправдана навеки как эпохальная культура, способная порождать гениальные мировые произведения. Не просто талантливые, крепко сделанные и т. д., но именно гениальные, вечные, да еще и в мировом масштабе. Здесь рядом с автором „Тихого Дона” некого поставить. Очень хотелось бы Платонова. Но Платонов никогда не будет признан мировым автором. Платонов наш „домашний” гений, как, впрочем, и Пушкин... Вот отчего вокруг имени Шолохова идет такая драка, и драка серьезная. Это — вопрос мирового культурного развития. Способна была коммунистическая культура породить такого писателя или нет? (Фашистская оказалась не способна, как, впрочем, и антифашистская в отличие от нашей антикоммунистической, породившей Солженицына.) И как жаль, что этой-то главной проблемы мы никогда не решим”.

Cм. также: Владимир Березин, “Слово и Дело Тихого Дона” — “Книжное обозрение”, 2005, № 21 <http://www.knigoboz.ru>.

Роман Белов. “Фашизм” Путина. — “Новая политика”, 2005, 24 июня <http://www.novopol.ru>.

“Чтобы самим не попасть под гипноз западных определений новой геополитической реальности, где объективная логика полностью отсутствует, будем называть вещи своими именами. По сути, речь идет о перегруппировавшейся и усилившейся идеологии национал-социализма, который уже был использован в качестве тарана против России. Только на этот раз в роли Третьего рейха выступают страны „золотого миллиарда”. За всем этим стоит расистско-нацистская идеология, в рамках которой далеко неочевидно — каждый ли человек на планете достоин того, чтобы быть личностью, иметь достойные условия для жизни и даже просто жить. В контексте этой идеологии, где в качестве оправдания используются „объективные” обстоятельства вроде нехватки ресурсов или недостаточности финансов, происходит фактический приговор значительной части человечества, которая обречена быть объектом утилизации, уничтожения и вычеркивания из истории. Теперь становится понятным, что так раздражает Запад в Путине и России. Все, что свидетельствует о восстановлении России как самобытной страны и самостоятельного фактора в международной политике, способной сформулировать иную перспективу развития человечества, вызывает нервную, противоречащую здравому смыслу реакцию западных геополитических кругов. В этом смысле все соответствующие эпитеты в адрес Владимира Путина следует воспринимать как фактор, свидетельствующий исключительно в его пользу. Например, такой пассаж, опубликованный в одном из крупнейших американских СМИ („The New York Times”): „Главное заключается в том, что Запад обманывался насчет Путина. Он вовсе не трезвая версия Бориса Ельцина. Он скорее русифицированный Пиночет или Франко. И он ведет Россию отнюдь не в направлении демократии и свободного рынка, а в направлении фашизма”. Россия, что бы с ней ни происходило, остается главной преградой на пути новых идеологов „драг нах остен”. В ином качестве Запад уже не склонен нас воспринимать. В самом факте нашего существования на карте мира, надо полагать, и заключается весь наш фашизм. <…>

— Вы фашисты?

— Нет, мы русские…”

См. также: Александр Елисеев , “В ожидании Четвертого рейха. Новый европейский фашизм: основные параметры” — “Русский Журнал”, 2005, 16 марта < http://www.russ.ru/culture >; “Фашизм как Сверх-Модерн” — “АПН”, 2005, 13 апреля <http://ww.apn.ru>.

Владимир Богомолов. Козочка. — “Новая газета”, 2005, № 43, 20 июня <http://www.novayagazeta.ru>.

Неизвестный (очень маленький) рассказ из архива известного писателя.

Владимир Бондаренко. Мой “бест”иарий. — “День литературы”, 2005, № 6, июнь <http://www.zavtra.ru>.

“Конечно, реалии жизни Сергей Шаргунов смело и широко берет из собственного опыта, ничего не придумывая и не приукрашивая. Чувствует, что новая реальность для литературы будет ценнее и звучнее любой виртуальной придумки, любой постмодернистской фантазии. Очевидно, это и есть тот самый „новый реализм”, о котором заговорили задолго до его появления в литературе. „Новый реализм” с новыми реалиями и быта, и бытия. По-настоящему „новый реализм” и появился с поколением нынешних молодых. До них еще господствовала советская и постсоветская разрушающаяся действительность. Разрушающаяся тотально, становящаяся, как признал в конце концов Путин, „крупнейшей геополитической катастрофой ХХ века”. Страшно было не крушение уже изрядно подгнившей идеологии, а крушение самой реальности жизни. И быта, и бытия. От сожженных элеваторов до взрывающихся электрических подстанций. От крушения института семьи до крушения любой системы моральных ценностей. Это крушение жизни всерьез в литературе так и не зафиксировано. Но новыми по-настоящему молодыми писателями уже начинает прощупываться новая реальность России”.

Cм. также: Сергей Шаргунов, “Ре-во-лю-ция!” — “День литературы”, 2005, № 1, январь <http://www.zavtra.ru>.

См. также: Сергей Шаргунов, “Как меня зовут?” — “Новый мир”, 2005, № 5.

Владимир Бондаренко. Славянский подвой к тюркскому дичку. — “Литературная Россия”, 2005, № 21, 27 мая.

“Впрочем, и я сам был в свои юношеские годы таким же, как Равиль Бухараев, яблоком, привязанным к ветке. Еще не обретя почву, но уже погрузившись в изысканную книжность посреди букинистических лавок Петербурга. И когда в 1977 году я написал в „Литературной России”, в которой тогда работал, первую рецензию на первую тоненькую, вышедшую в Казани книжку Равиля, в ней я тоже восхищался этими книжными прикосновениями молодого поэта к незнаемому еще и только открываемому миру великой поэзии ХХ века. С тех пор изменились и он, и я, и вот спустя почти тридцать лет я пишу уже о подлинном возвышенном, но трагичном мире поэзии своего давнего друга, занесенного ныне судьбой в вечно прохладный и холодноватый Лондон”.

Леонид Бородин. Справа — гора Казбек. Рассказ. — “Москва”, 2005, № 5 <http://www.moskvam.ru>.

“Итак, более шести десятков лет назад в одиннадцати километрах от станции Залари, что в Иркутской области, в отдалении от населенных пунктов еще до войны был организован, то есть отстроен и, как положено, забором обнесен, детский дом для сирот по судьбе, для сирот по суду (детки врагов народа) и просто брошенных детишек, а с первых месяцев войны — для „военных сирот”…”

Александр Бродский. “У меня нет идеи построить небоскреб”. Беседу вела Екатерина Мень. — “Критическая масса”, 2005, № 1 <http://magazines.russ.ru/km>.

“В отличие от Петербурга — города-музея, — в Москве большей части старого города уже нет. И ясно, что снесут все. Здесь ничего не останется в ближайшие 10 — 15 лет. Что касается Москвы, то все разговоры о том, что хорошо и что плохо, не имеют никакого смысла. Все, что здесь делается, чудовищно. Пройдет несколько лет, и от этого города не останется ничего. Будет только современная архитектура. Останутся Кремль, Мавзолей и храм Христа Спасителя. <…> В Москве нет критериев помимо денег. <…> Строительство — это своего рода нефтяное поле, огромное, из которого все, кто только могут, качают все, что могут, и больше ничего здесь не происходит. Пока все не будет выкачано без остатка, пока это поле не перестанет приносить доход, до тех пор его будут перекапывать, бурить и т. д. В какой-то момент бурить станет негде. Все будет использовано. Смешно говорить в контексте Москвы о каком-то восстановлении. <…> Мне жалко всего. Мне жалко конкретные сооружения, дома и общий дух Москвы, вид, который я любил всегда, к которому я привык. От Москвы осталась лишь кожура”. Александр Бродский — архитектор, художник, лауреат многих международных и российских конкурсов архитектуры.

Об этом номере “Критической массы” см.: Алина Зазелова , “Кэрри и Ролан теперь вместе. „Критическая масса” держит стиль и ищет смыслы” — “GlobalRus.ru”. Информационно-аналитический портал Гражданского клуба. 2005, 25 июня < http://www.globalrus.ru review >.

Ярослав Бутаков. “Контрреформация” vs консервативная революция. — “АПН”. Проект Института национальной стратегии. 2005, 7 июня <http://ww.apn.ru>.

“Первой русской консервативной революцией следовало бы, наверное, считать крещение Руси — беспрецедентный акт государственной воли и принуждения . Доказывать его благие последствия, очевидно, нет необходимости. То, что по форме это было модернизацией — уподоблением цивилизованному миру (православной Византии), — также очевидно”.

Ярослав Бутаков. Советский консерватизм: шансы на будущее. — “АПН”, 2005, 21 июня <http://ww.apn.ru>.

“<…> реакция и модернистская революция как две крайние формы отрицания существующего соединяются в противостоянии позитивному развитию на почве достигнутого. Но это позитивное эволюционное развитие как раз и есть не что иное, как консерватизм”.

Дмитрий Быков. “Вся наша жизнь — отбор”. Беседовал Андрей Мирошкин. — “Книжное обозрение”, 2005, № 21.

“Вообще, это чистой воды психотерапия. Это был месяц такой конкретной паники. <…> Надо было быстро принимать меры, а таблеток я не пью (из принципа), алкоголя не переношу, и единственное, чем я мог себе помочь, — это быстро-быстро написать роман [„Эвакуатор”]. Что я и сделал”.

См. также: “Подборка статей Дмитрия Быкова (некоторые знакомы по отдельным публикациям в „ранних редакциях”) выпущена издательством „Вагриус” в виде романа „Эвакуатор”…” — иронизирует Андрей Немзер (“Главное — чтоб в номер. Еще один аттракцион Дмитрия Быкова” — “Время новостей”, 2005, № 97, 3 июня <http://www.vremya.ru>).

Ср.: “Книжная полка Михаила Эдельштейна” — “Новый мир”, 2005, № 7.

Batia Valdman. Мессианские надежды в русско-еврейской периодике конца 19 — начала 20 в. — “Toronto Slavic Quarterly”, № 12 <http://www.utoronto.ca/tsq/12/index12.shtml>.

“В конце 19 — начале 20 в. в еврейских периодических изданиях на русском языке (в этот период они были сосредоточены главным образом в Петербурге) появились художественные тексты о Мессии, мессианских надеждах. Таких произведений было немного, но они стали заметным явлением русско-еврейских изданий, в которых публиковались. Это были не только оригинальные произведения русско-еврейских писателей, но и переводы с иврита и идиша, немецкого, английского и др.”.

Анатолий Вишевский (Гриннел, Айова). Значение наряда. — “Критическая масса”, 2005, № 1.

“Обсуждение вопроса об образе денди Фандорина следует начать с роли моды в романах [Акунина]. <…> В чем же основное отличие Фандорина от „лондонского денди”? Настоящий денди создает моду, и как только в подражание ему начинают одеваться другие, денди меняет свой стиль одежды. Денди неповторим, он использует свои поведение и костюм для афронта. Фандорин же буржуазен, он надевает свой костюм и использует свои безупречные манеры, чтобы слиться с лучшим обществом, раствориться в нем. Денди отрицает порядок и правила, Фандорин не может без них жить. В своих книгах Акунин часто пускает читателя по ложному следу. Не является ли представление Фандорина в качестве денди всего лишь отвлекающим маневром? Действительно ли герой попадает в парадигму „лишних людей” — Чацкого, Онегина и Печорина, этих российских Чайльд-Гарольдов? Не старается ли Акунин отвлечь внимание читателя от другой парадигмы и от другого героя? Герой этот боится мира и прячется от него за своим костюмом, как за доспехами. Одеждой и правилами старается он создать себе безопасный кокон, в котором находит и свое место во враждебном ему мире Хаоса, и свой покой. Герой этот, конечно, чеховский „человек в футляре””.

Александр Воронель (Тель-Авив). Незакрытый счет. — “Нева”, Санкт-Петербург, 2005, № 5 <http://magazines.russ.ru/neva>.

“После всего, что произошло в середине XX века, да и под общим влиянием русской культуры хочется и вправду представлять себе Германию мрачной и подавляющей („сумрачный германский гений”), чуждой добра и красоты, похожей на пугающие своей безвкусицей театральные декорации опер Вагнера: „Он жил в Германии туманной…” Но она — солнечная, полная красок и душевного здоровья. И, боюсь, скорее должна нравиться. Может быть даже, так было всегда… Лет двадцать назад я был на приеме в германском посольстве по случаю подписания какого-то соглашения о научном сотрудничестве. Германский министр науки произносил горячую речь о своем глубочайшем уважении к евреям вообще и к израильским ученым в частности. Рядом со мной стоял бежавший из Германии в молодые годы израильтянин-йеки. Я поделился с ним своим впечатлением от речи министра: „Не правда ли, как мило? Не то что в годы, когда вам пришлось оттуда бежать!” Он мрачно ответил: „Вы не понимаете главного в этой трагедии — они и тогда были так же милы!” Ездить в Германию опасно. Вы рискуете стать циником и разувериться в существовании справедливости. Безнаказанные преступления вопиют к небу. Добродетель жертв не вознаграждается. Немцы, в изобилии населяющие эту страну, включая отсидевших в тюрьмах военных преступников, во многом (и хорошем, и плохом) похожи на всех других людей”.

Ольга Глазунова. Стихотворение Бродского “На смерть Жукова”. — “Нева”, Санкт-Петербург, 2005, № 5.

“Стихотворение „На смерть Жукова” не самое трудное для анализа. Чувства и мысли поэта выражены в нем ясно — пожалуй, даже слишком ясно, что, вероятно, и вызывало раздражение у некоторых читателей и критиков. Повлияло ли это на творчество поэта? Ни в коей степени. <…> Находясь в эмиграции, являясь гражданином другого государства, Бродский сохранил свою внутреннюю позицию, оценивая происходящие события с „российской” точки зрения”.

Александр Гогун. Из огня да в полымя. Особенности украинского партизанского движения. — “Вышгород”, Таллинн, 2005, № 1-2.

“Пользуясь доступным исследователю комплексом документов, рассмотрим репрессивно-карательную функцию [советских] партизан на примере ситуации в Украине”. Факты и документы интересные, подбор — односторонний, доктринальный: “Поскольку красные партизаны являлись инструментом тоталитарного режима, находящегося в критической ситуации — состоянии войны, то их деятельность стала продолжением политики сталинской диктатуры, хотя и на территории, где коммунистической власти временно не было”.

См. также: Александр Гогун , “1943: украинско-польская трагедия” — “Посев”, 2003, № 9 <http://posev.ru>.

Владимир Гончаров. Клонирование человека — это неизбежно. — “Независимая газета”, 2005, № 124, 22 июня.

“Эту тенденцию не может нарушить даже негативная резолюция о запрете всех форм клонирования человека, принятая на Генеральной Ассамблее ООН в марте этого года. Ее поддержали более 80 государств, в том числе и Россия, 34 — голосовали против, а 36 — воздержались. Резолюция носит рекомендательный характер и необязательна к исполнению. <…> Человечество в своем развитии подошло к такому рубежу, когда его дальнейшее существование становится все более проблематичным. Чтобы жить дальше, необходимо либо находить условия, аналогичные земным, и переселяться туда, либо коренным образом меняться самому, и чем быстрее, тем лучше. Оба эти пути вполне реальны. Но второй кажется более универсальным и перспективным. <…> Проблема коренного физического, биологического, социального преобразования человека через изменение человеческого генома и искусственное воспроизводство людей приобретает в настоящее время первостепенное значение и носит общечеловеческий характер. Все остальные становятся подчиненными ей. Решим ее положительно — человечество будет жить дальше, не решим — значит, неизбежно погибнем. Другого не дано. В результате ее положительного решения человечество в конечном счете перейдет к иному виду живого, к принципиально иному физически, биологически, социально человеку”. Автор статьи — доктор философских наук, профессор.

Иеромонах Григорий (В. М. Лурье). Осторожно, дети! Перспективы молодежных политических движений в современной России. — “Русский Журнал”, 2005, 6 июня <http://www.russ.ru/culture/education>.

“<…> будущее России в перспективе ближайших 20 лет радикально зависит от того, вырастет ли у нас поколение политиков со столь редким ныне сочетанием качеств: государственно понятый патриотизм, жертвенность и политическая опытность. Эта стратегическая задача нерешаема без тактической: успеть воспитать таких политиков можно лишь в том случае, если прямо сейчас начать заниматься с двадцатилетними. В свете вышесказанного должно быть понятно, почему основное внимание, как мне кажется, нужно уделять молодежным политическим движениям оппозиционного ряда. <…> Поэтому, если мы начинаем воспринимать молодежные движения через их лозунги, мы делаем такую ошибку, которую никогда не должен совершать врач или психолог, выслушивающий пациента. Врач не станет на его точку зрения не только тогда, когда пациент скажет, что его проблема со здоровьем вызвана зелеными крокодильчиками, но и тогда, когда он пожалуется на отношения с женой. Или с правительством. Проблема пациента определяется на основании его слов, но она никогда не бывает тождественна с тем, что он обозначил как проблему сам для себя”. Среди прочего: “<…> Евразийский союз молодежи, недавно созданный А. Дугиным. О политических или религиозно-идеологических компонентах этого движения меня говорить не тянет точно так же, как и относительно молодежного „Яблока” или НБП, но, как ясно из вышесказанного, дело не в этом. Если это движение молодежное, то его реальная идеология будет определяться только в деле: с кем оно будет работать и будет ли вообще. Но что в этом движении такого привлекательного, чтобы говорить о нем уже сейчас, когда оно едва лишь успело объявить о своем создании, поругало власти и заодно НБП, а сделать ничего не сделало? Потому что, мне кажется, это движение такое, что его дело будет состоять как раз в том, чтобы ничего не делать. Это движение прежде всего не политическое, идеологическое или религиозное, а возвышенно-эстетическое. Возможно, это будет среда для формирования той художественной культуры, которая уже послужила воспитанию нашей патриотически и жертвенно настроенной молодежи. Та молодежь, которая совершает различные политические действия, нуждается в другой молодежи — которая формирует ее эстетически. Которая споет ей и про Родину, и про смерть, и про мистику — и вообще про все то, что нужно человеку героического настроя. Про все то, о чем поют „Гражданская оборона”, „Кооператив Ништяк” и душевно родственные им группы, которые нередко называют „сибирским панком” (это название сложилось исторически и уже не отражает географических реалий). И эта художественно мыслящая молодежь тоже нуждается в каких-то своих формах организации. Когда-то вместо таких форм было рок-движение, в 90-е годы безуспешно пытавшееся слиться с какими-то из политических партий. Но любые политические партии будут для такого движения чужими по определению. И поэтому ему нужно находить новые и (на мой взгляд) как можно менее политизированные формы общественной организации”.

Борис Гройс: глобализация и теологизация политики. Беседу вел Виктор Мизиано. Материал подготовил Владимир Шевченко. — “Художественный журнал”, № 56 (2004, № 4) <http://xz.gif.ru>.

Говорит Борис Гройс: “Мне кажется, что если говорить о художнике в контексте XX века, то проблема заключается в том, каким образом индивидуальное творчество соотносится с массовым контекстом. Ведь в этот период мы получили культуру, которая в первую очередь обращается к массам, а обращение индивидуума к массовой аудитории имеет другой характер, нежели обращение индивидуума к индивидууму. Можно уточнить, что отношение к массам следовало у художников двум основным моделям. Первая из них — критическая, когда художник либо сознательно создает культуру, непонятную массе, либо иронически деконструирует массовую культуру. Вторая же модель, восходя к марксизму середины XIX века, предполагала использование интеллектуалами массовой культуры для переустройства мира. Таким образом, эта модель хоть и относилась к массовой культуре не критично, а аффирмативно, но ее аффирмативность состояла не в принятии этой культуры, а в ее аналитическом осознании и использовании в своих целях. Советская культура принадлежала как раз к этой второй модели и представляла собой попытку авангардистского захвата власти над массовой культурой и ее использования в некоммерческих целях. Эксперимент этот безусловно уникален. <…> Искусство всегда базировалось на представлении, что успех художника измеряется публикой. Это мнение было поставлено под вопрос авангардом — мифом о Ван Гоге. Но сейчас время действия этого мифа кончилось, художник снова становится хорош только тогда, когда он популярен у публики. Последними, для кого сделали исключение, были русские, потому что считалось, что в советскую эпоху русская публика не имела доступа к произведениям современных художников. Теперь, когда русская публика уже увидела своих художников, время действия этого исключения закончилось”.

Александр Грудинкин. Память, где сила твоя? — “Знание — сила”, 2005, № 6.

Говорит нидерландский психолог Доуве Драайсма: “Нет, у нас достаточно нейронов, чтобы запомнить все. Я думаю, что мозг оценивает и сортирует информацию потому, что все мы… рассказчики. Мы запоминаем происходящее в виде связных историй. И истории эти меняются в зависимости от того, часто ли мы их рассказываем, кому мы их рассказываем и что после этого происходит. Вот так вновь и вновь меняются сами воспоминания”.

Рядом с этой беседой читаем: “Наша память, пишет [немецкий психолог Рольф] Деген, вовсе не напоминает „видеокассету, на которой в неизбывной точности хранится все, что когда-то с нами произошло”. На самом деле внутри нас “словно замурован невидимый сценарист, который коротает время, выдумывая одну историю за другой. Материалом его фантазий служат случившиеся с нами события, но их канву этот выдумщик и враль расцвечивает такими небывалыми узорами, что под их наплывом тускнеет и меркнет явь”. Хвастовство, стыд, сомнение, домысел, а то и „влияние искусства” — бульварного чтива, модного кино или чужого сказа — превращают факт в фантазию или фантасмагорию, „где найдется место любой самой грубой манипуляции”” (“Фантазия на тему фактов”).

Игорь Джадан. “ Homo њconomicus ” vs . “ Homo sapiens ”. Почему в науке невозможны экономические чудеса. — “Русский Журнал”, 2005, 8 июня <http://www.russ.ru/culture>.

“<…> с точки зрения чистой экономики, гораздо выгоднее продавать суеверия, чем научные теории. Ни одна научная теория не сравнится по „экономической полезности” для своего автора с мифом, всучить который неискушенному потребителю гораздо легче”.

Геннадий Зюганов. Строитель Державы. — “Наш современник”, 2005, № 6 <http://nash-sovremennik.info>.

“В вопросе о Сталине плодотворен только диалектический метод”.

Николай Каверин. Православная мифология конца XX века. — “Москва”, 2005, № 5.

“Одним из главнейших постулатов возникшей у нас за последние 10 — 15 лет ереси царебожия является лжеучение о „царе-искупителе” ” . Также — о “православных” мифах о Великой Отечественной войне.

Контрреформация. Доклад Консервативного совещания. — “Кремль. ORG ”. Политическая экспертная сеть. 2005, 31 мая <http://www.kreml.org>.

“В качестве единственной альтернативы реформистскому кошмару нам навязывается „революция” . О ней сегодня говорят и все, кто хоть сколько-нибудь озабочен будущим России. <…> То обстоятельство, что мы сегодня поставлены перед выбором между сохранением существующего режима (проводящего антинациональные реформы) и революцией (которая неизбежно приведет к власти еще более радикальных реформаторов), свидетельствует о потере Россией последних остатков политической субъектности. У нынешней Российской Федерации теперь не только навязанная извне идентичность („исторический выбор 90-х”) и идеология („встраивание в мировую цивилизацию”), но и ложные, навязанные извне внутриполитические альтернативы. Задача настоящего доклада в том, чтобы указать на некоторые методы и подходы к преодолению ложной дихотомии между реформами и революцией, являющимися, на наш взгляд, двумя формами одного и того же процесса разрушительных перемен, ведущих к утрате Россией собственной цивилизационной идентичности и государственного суверенитета. Мы исходим из того, что:

— Революции как технологии десуверенизации России, запуску нового этапа нынешней русской Смуты, должно быть оказано сопротивление .

— При этом бессмысленно сопротивляться революции в условиях, когда действующая власть декларирует свою готовность „и впредь идти по пути реформ”, которые и подталкивают общество к этой революции. Чтобы остановить революцию, необходим отказ от политики реформ.

— Отказ от „реформ” возможен лишь при наличии принципиально нереформистского подхода к социальным изменениям . Этот подход не должен иметь ничего общего со ставшим недоброй „традицией” российским реформизмом, но при этом обеспечивать социальную динамику общества. Более того, он должен действительно решать те задачи, на мнимом решении которых и паразитирует реформизм.

<…> Никогда еще западнические элиты не впадали в такое интеллектуальное, концептуальное и культурное ничтожество. Западнические проекты теряют всякую творческую силу, и реальная интеллектуальная конкуренция идет исключительно между различными консервативными проектами национального развития ”.

Доклад подписали члены Консервативного Совещания: Виталий Аверьянов, Армен Асриян, Илья Бражников, Михаил Голованов, Владимир Голышев, Павел Данилин, Андрей Кобяков, Константин Крылов, Аркадий Малер, Борис Межуев, Михаил Ремизов, Павел Святенков, Кирилл Фролов, Егор Холмогоров, Виктор Милитарев.

Наум Коржавин (Бостон). Вечность и мировая халтура. — “НГ Ex libris”, 2005, № 20, 9 июня.

“А теперь человек не имеет права называть себя эмигрантом, потому что если он имеет возможность вернуться в Россию, то какая же это эмиграция?! <…> Я иногда пишу. В основном эссе, всякие мысли. Воспоминания хочу издать, у меня написана большая книга воспоминаний (до 1958 года), которая называется „В соблазнах кровавой эпохи”. Там я пишу именно о соблазнах, о заблуждениях, а не о страхах. Теперь я что-то понимаю… Еще мне надо напечатать пьесы — трилогию с общим названием „Драмы о революции”. Пока была издана только одна часть — „Однажды в двадцатом” (по-польски и по-венгерски). Но есть еще „Однажды в двадцатом: жить хочется” и „Голодомор” (про тридцатые годы). <…> Последние несколько лет стихи я почти не писал. <…> Я люблю многих поэтов. Многих… Больше всех люблю Олега Чухонцева… Римму Казакову — тоже”.

Леонид Костюков. Звуки и буквы. Счастье чтения вслух. — “НГ Ex libris”, 2005, № 19, 2 июня.

“Звучание стиха не создает новый объект, а интонирует тот же. При этом есть визуальные стихи, где очень многое зависит от расположения букв на бумаге (где, иначе говоря, белые участки листа — тоже знаки). Озвучить такие стихи почти невозможно, разве что обильно жестикулируя. Пример — Всеволод Некрасов. А есть намеренно звучащие, где надо то шептать, бормотать, то — НАЖИМАТЬ речью. Их, наоборот, трудно записать, приходится играть шрифтами, курсивами, кеглями. Пример — тот же Всеволод Некрасов, но другие его стихи”.

“В каком-то смысле поэт не все знает о собственном стихотворении, пока не прочитает его перед залом”.

Здесь же: Андрей Кротков, “Поэты, агитаторы, горланы и главари. Умение писать стихи редко совпадает с умением их читать”; тут среди прочего — воспоминание о поэтических чтениях в Большом зале ЦДЛ в начале 70-х: “Юрий Кузнецов — высокий, бледный, с зачесанными назад темными волосами — держался особняком и был молчалив. На трибуне стоял, опершись на локоть левой руки и откинувшись назад; правой медленно перебирал машинописные листки со стихами, несколько нарочито поигрывал длинными пальцами. Читал медленно, громко, протяжно, немодулированным низким голосом, не глядя в зал, не реагируя на аплодисменты; закончив чтение, ушел без поклона. В его сдержанном поведении все же чувствовалась напряженная манерность. <…> После сереньких стихотворцев, которые что-то пробубнили и скрылись под жидкие хлопки, на трибуну поднялся Арсений Тарковский. Он прочел всего одно стихотворение — „Первые свидания”. Несмотря на невыразительную манеру — монотонный высокий голос с придыханиями, — в зале стояла тишина. Едва прозвучали финальные строки („Когда судьба по следу шла за нами, / Как сумасшедший с бритвою в руке”), аплодисменты перешли в скандирование. Как раз тогда интеллигентская Москва прорывалась на сеансы опального фильма Андрея Тарковского „Зеркало”, шедшего всего в двух (!) кинотеатрах. Связь фильма и звучавшего в нем именно этого стихотворения была настолько живой, что происходящее попахивало фрондерством”.

См. также: Владимир Губайловский, “Голос поэта” — “Новый мир”, 2004, № 10.

Петр Краснов. Новомир. Повесть. — “Москва”, 2005, № 5.

“Поменьше среднего собачьего размера, с примесью каких-то болоночьих кровей и заросший до носа длинной шерстью, некогда белой, а теперь отвратно грязной, сбившейся в колтуны, в сосульки и лепехи слипшиеся, волочившиеся по земле, Юрок был типичным бичеваном и по характеру тоже. <…> Угрызений совести он никаких, конечно, и никогда не испытывал, точь-в-точь как хозяин его, в стариковский возраст вошедший Еремин, которого и в глаза уж по прозвищу звали, Еремой, хотя каким-то воспитателем детдомовским — „в дурака-мать его!” — наречен был ни много ни мало Новомиром... Лишь при получении паспорта, где-то в начале шестидесятых, переменил имя, Николаем записался от стыда подальше; а наколка на разлапистой, раздавленной прошлыми всякими трудами пятерне так и осталась, вместе с расплывшимся таким же якорьком. На выпивку Ерема всегда готов был тоже если не украсть, так уворовать, не брезговал ничем и на все смотрел, как и Юрок, ясными и понимающими всю эту мировую мутотень глазами”.

Андрей Краснящих. Играем в кино. Персонажи культового кино в детских играх и анекдотах. — “Искусство кино”, 2005, № 2.

“Каковы непременные условия анекдотизации киногероя? Во-первых, киногерой должен как следует надоесть телезрителю, примелькаться. <…> Во-вторых, киногерой должен быть — как бы это сказать? — нечеловеком”.

Константин Крылов. Абсолютное право. — “Спецназ России”, 2005, № 5, май.

“Если отбросить политкорректность, то следует признать: мы воевали не только и не столько с „фашистской Германией”, сколько с традиционной Европой. Которая на протяжении столетий стремилась к уничтожению славян и захвату их земель. И которая, разумеется, ничуть не изменилась и сейчас. Что мы видим сейчас? Европа стала единой. Главной европейской страной стала Германия, состоящая в теснейшем союзе с Францией, так что можно уже говорить о едином франко-германском государстве. Расширение на восток официально провозглашено стратегической целью альянса. Россия находится в том положении, о котором мечтал Гитлер”.

См. также: “Все, что делается интересного в российской философии, имеет чисто мемуарное значение. Так прибираются в доме перед (или даже после) смерти хозяев”, — говорит Константин Крылов (“Философия и власть. Круглый стол” — “Русский Журнал”, 2005, 15 июня <http://www.russ.ru/culture> ).

Борис Крячко. Диверсанты. Неоконченная повесть и черновики. — “Вышгород”, Таллинн, 2005, № 1-2.

1943 год, Средняя Азия, мост через Амударью. “Товарищ капитан! Группа немецко-фашистских диверсантов в количестве трех человек прибыла в ваше распоряжение для сдачи в плен и задержания…” См. также — из архива прозаика: Борис Крячко , “Подайте Шекспиру. Вневременное происшествие” — “Вышгород”, Таллинн, 2004, № 3-4.

Михаил Кураев. Блокадные весы. Документальное повествование. — “Нева”, Санкт-Петербург, 2005, № 5.

“Служащим, иждивенцам и детям с 19 ноября по 24 декабря 1941 года устанавливалась норма выдачи хлеба — 125 грамм. С 25 декабря — 200 грамм. С 24 января 1942 года — 250 грамм. Для сотен тысяч ленинградцев в этих цифрах приговор. Но без этих 125, 200, 250 грамм хлеба в день к февралю город бы попросту вымер. Для меня, старшего брата и мамы это было спасение. Бабушку и младшего брата они спасти не смогли…”

Виталий Куренной. Работа над ошибками. — “Апология”. Ежемесячный гуманитарный журнал. 2005, № 3, май.

“Голливудский боевик — это жанр, задающий социальный образец поведения рядового члена западного (или американского — как западного по преимуществу) общества. Это отнюдь не компенсаторная проекция обывателя, в акте просмотра боевика разряжающего свои агрессивные эмоции через сопереживание действиям героя. Боевик в буквальном смысле есть инструкция, норма социального действия, которая выражена с наибольшей ясностью в моделируемой фильмом экстремальной ситуации. В принципе, она и задает норму поведения для рядового члена общества, но только в определенных условиях. Перечень этих условий совершенно четко указывается в самом боевике”. Далее — более подробный анализ жанра, а также критический разбор российского фильма “Личный номер”.

Ян Левченко. Горький лимон, или Снова о “русском”.— “Критическая масса”, 2005, № 1.

“Как-то раз известный писатель и ученый Игорь П. Смирнов опорожнил бутылку тоника „ Bitter Lemon” и принялся задумчиво разглядывать этикетку. „Обратите внимание, — произнес он наконец, — в этом названии сконцентрировалась история русской литературы XX века”. Соблазнительная трактовка. „От Горького до Лимонова”…”

Здесь же: Александр Скидан, “Лимонов. Противительный союз”.

См. также: Вероника Зусева, “Вроде апологии. О поэзии Эдуарда Лимонова” — “Арион”, 2005, № 2 <http://www. arion.ru>.

См. также: Дмитрий Ромендик , “Довлатов и Лимонов” — “Топос”, 2005, 22 июня <http://www.topos.ru>.

Владимир Личутин. Душа неизъяснимая. — “Завтра”, 2005, № 23 <http://www.zavtra.ru>.

“Порою мы оказывались рядом, но никогда меж нами не вспыхивало приязни (так мне казалось), мы оставались чужими, „остроугольными” людьми из разных миров, и если с какой-то сухой, лаконичной мыслью Кожинов обращался ко мне, то и ответ мой был столь же лаконичен, порою даже холоден, словно мы однажды зальдились сердцем друг к другу и не могли оттаять. Но эта манера отношений меня не задевала и никогда не обижала. И сейчас, по истечении лет, если что-то заметно изменилось во мне к Кожинову, то лишь благодаря последним трудам его о путях России. Его любовность, безусловная преданность „низкому”, земляному народу позволили мне шире взглянуть на этого незаурядного человека, прежде освещавшего своим духом (как мне казалось тогда) только избранных. Но оказалось, что этого света достало для многих. <…> Удивительно, но Кожинов прожил жизнь, ничего не зная, кроме книг, так мне думается, и ни разу не запнулся больно об острые углы жизни; это стены, воздвигнутые из книг, охраняли его от житейских знобящих ветров, что уносили в небытие и более мужественных, талантливых людей. Мало чего умеющий делать практически, он тем не менее обладал удивительным даром проникновения в суть предмета, словно бы сам Бог руководил им, водил его рукою <…>”.

Юрий Лотман. Лучшее лекарство от страха. Фронтовые странички из “Не-мемуаров”. — “Вышгород”, Таллинн, 2005, № 1-2.

“Военный язык отличается прежде всего тем, что сдвигает семантику слов. Употреблять слова в их обычном значении противоречит фронтовому языковому щегольству. <…> Определяющее слово 41-го — лета 42-го года было „пикировать”. Этим словом можно было обозначать почти все. <…> Прямые же значения слов табуировались. Так, например, существовало устойчивое табу на слово „украсть”. Оно казалось отнесенным к другой — гражданской и мирной — и оскорбительной семантике”.

Курцио Малапарте. Шкура. История и рассказ. Вступление Марио Корти. Перевел с итальянского Г. Федоров. — “Иностранная литература”, 2005, № 5 < http://magazines.russ.ru/inostran>.

“Судьба удостоила неаполитанский люд чести быть освобожденным одним из первых среди народов Европы, и, чтобы отпраздновать такую заслуженную награду, мои бедные неаполитанцы, после трех лет голода, эпидемий и жестоких бомбардировок, из любви к родине охотно приняли на себя бремя завидной славы исполнить роль побежденного народа: плясать, петь, хлопать в ладоши и прыгать от радости среди развалин своих домов, размахивать иностранными, еще вчера вражескими, флагами и осыпать из окон цветами победителей. Но, несмотря на всеобщий и искренний энтузиазм, ни один неаполитанец во всем Неаполе не чувствовал себя побежденным. Я даже не могу себе представить, чтобы такое странное чувство могло зародиться в душе этого народа. Вне всяких сомнений, Италия, а посему и Неаполь вместе с ней проиграли войну. Но совершенно очевидно, что войну труднее проиграть, чем выиграть. Выиграть войну все горазды, но не каждый способен ее проиграть. И недостаточно проиграть войну, чтоб иметь право почувствовать себя побежденным народом. И в своей древней мудрости, вскормленной многовековым горьким опытом, в своей непритворной скромности мои бедные неаполитанцы вовсе не посягали на право быть народом побежденным. Это, конечно же, было большой бестактностью с их стороны. Но могли ли союзники претендовать на то, чтобы освобожденные ими народы были еще и обязаны чувствовать себя побежденными? Либо освобожденные, либо побежденные. И было бы несправедливо обвинять неаполитанцев, если они не чувствовали себя ни теми, ни другими”. Первая публикация — во Франции, 1949 год.

Владимир Малявин. Уроки “Матрицы”. Часть первая. — “Русский Журнал”, 2005, 14 июня <http://www.russ.ru/columns/poison>.

“Между тем творимая современной цивилизацией технологическая пустыня не может удостоверять ничего иного, кроме... нереальности показываемого. И чем настойчивее насаждается такое единообразие, тем более иллюзорным оно предстает. В „оцифрованном” мире это противоречие уже вырывается наружу. Нам представлен мир, творимый абсолютной скоростью светового сигнала в бинарном коде компьютерных устройств. Мчась со скоростью света, мы нигде не находимся и ничего не видим. Все созерцаемое нами будет иллюзией, соотносимой лишь с нашим внутренним состоянием. Это означает помимо прочего, что в виртуальном мире электроники сила дана в собственном рассеивании, в самопотере, в своем отсутствии. Здесь политика перестает быть публичным действием и становится манипуляцией и пропагандой. На смену железной поступи модерна приходит развязный постмодерн с его „симулякрами” — развязный потому, что решать уже нечего и некому. Власть либеральничает, но ее свободолюбие маскирует не просто нежелание, но и прямо невозможность реального делания. А поскольку избавиться от внешнего мира все-таки никак невозможно, последний вытесняется в область чего-то постороннего и неподвластного разумению, а потому низменного: животной чувственности или даже физиологических отправлений организма. Зря люди компьютерного века смеются над писателями сорокиными. Над собой они смеются”.

Игорь Манцов. Клоны и мутанты. — “Русский Журнал”, 2005, 14 июня <http://www.russ.ru/columns/street>.

“Несмываемая вина укрепившейся в 90-е элиты даже не в том, что элита стремительно обогатилась, а в том, что не смогла предложить никакого социокультурного обоснования внезапно легализовавшейся идеологии неравенства . Неравенство — обыкновенное дело, было оно и в СССР. На Западе, на Тайване, в Китае неравенство обеспечено реальными смыслами, у нас — нет. <…> У элиты было достаточно времени, чтобы социокультурно обосновать свою особость. В 90-е, даже негодуя, я все-таки помалкивал: а вдруг докажут? А ну как действительно — другие?! Сроки вышли: ничего подобного. Ни единого доказательства. Лексика, аргументы, стиль мышления, культурка — совковые, типовые, позорные. Но хуже всего в результате их недоработок приходится таким, как я. В ситуации неразличения смыслов все мои попытки выскочить за пределы своей родовой ниши обречены на провал. Парадокс: идеология неравенства жизненно необходима мне и вовсе не нужна нашей элите, которая успешно отделяется самым архаичным образом: посредством денег, охранников и заборов”.

См. также: “Пресловутые „90-е” — условность, поле символических битв . Нынешних и грядущих. Реально никаких таких отдельных от истории страны „90-х”, конечно, не было. В 1991—1992-м годах ничего революционного не произошло. Ну не было скачка — была эволюция! <…> 90-е замечательны тем, что подспудные процессы пошли публично, прилюдно. Легализовавшиеся лавочники волюнтаристски поменяли одни цивилизационные ценности на другие, оскорбив тем самым десятки миллионов архаистов, людей старой закваски. Те, в свою очередь, смертельно испугались даже не бедности, а бесцеремонности, мировоззренческого произвола и в отместку принялись мочить родственников и соседей. <…> Если даже все остальное население признает 90-е благом, я своей беды и своего унижения не переименую. Люди живут не идеями — идеями живы книжки. Люди живут не деньгами — деньгами живы банки. Люди живут аффектами. Основная масса населения чувствует себя не столько бедной, сколько оскорбленной . Почувствуйте разницу”, — пишет Игорь Манцов (“Понижающий трансформатор” — “Русский Журнал”, 2005, 17 июня <http://www.russ.ru/columns/street> ).

Андрей Морозов. Прощание с Победой. — “Спецназ России”, 2005, № 5, май.

“Базой для такой изысканной травли и, главное, для ее успеха является одно из фундаментальных свойств русского — то, что русского в общем случае очень просто застыдить”.

“Посмотрим, как подана гибель американцев во время японского налета в известном фильме „Пёрл-Харбор”, снятого в лучших советских традициях, и как подано поведение командования. Итак, внезапный налет японцев. Большие потери, настоящая катастрофа. Командование делает все возможное, чтобы предотвратить, но не успевает. Люди трагически гибнут за правое дело по причине того, что враг коварен и вероломен, ему удался один его коварный замысел, но в его коварстве заложено зерно поражения — от такой наглости весь американский народ поднялся на борьбу, и теперь ничто уже не спасет коварного врага. Словом, ни люди, ни командование не виноваты, виноват враг. Разбор современными пропагандистами любого аналогичного события применительно к русским дает ровно противоположный результат”.

Захар Мухин. Жизнь как есть. Беседа с отцом Иоанном, в прошлом — кинорежиссером и сценаристом Иваном Охлобыстиным. — “Топос”, 2005, 7 июня < http://www.topos.ru>.

Говорит отец Иоанн (Иван Охлобыстин): “Петербург — город умирающий. Тут чего ни делай, вот даже все эти президентские фейерверки, это всего лишь показуха. Потому что, вот, сколько у нас в Москве старых домов? Триста, ну пятьсот максимум. Для того чтобы их сохранить, нужно из фасада вынуть всю начинку, заменить начинку примерно в историческом соответствии, подбелить фасад. Вот эта операция стоит все равно, что построить три новых дома. В Петербурге так построен весь город. Десятки тысяч зданий построены по одному принципу — вот эти вот глинобитные сваи… Я, к сожалению, не могу сейчас эту технологию точно описать, но, в общем, полые внутри стены, деревянные перекрытия, их нужно все доставать. Представляете, какие это деньги? Проще весь город сломать, взорвать и заново построить. Либо весь мировой рынок должен сейчас закрыться, чтобы дать кредит только Петербургу, чтобы тот восстановился.

— Значит, наш город обречен?

— Да. Как и Венеция. Все самое красивое на свете обречено. Сетовать не имеет смысла. Все, что представляет интерес для человечества, обречено на гибель. Нет ничего вечного на земле. Есть даже радость в том, что земная красота временна.

<…>

[Диакон Андрей] Кураев правильно сказал, такое впечатление, что христианство — уже религия избранных. Это уже религия городская, приват-класса. <…> Так не должно быть! Христианство — религия для всех! Не мог Бог спускаться только для буржуинов. Но получается, что сейчас — да. Рабочему классу это не надо, он не понимает, он абсолютно озверен. Состоятельные и воспитанные люди уже имеют религиозные воззрения. Вы посмотрите, редкий состоятельный человек не имеет религиозных воззрений. Они уже решили. И они в большинстве НЕ христиане.

<…>

— Правда ли, что когда вы играете в компьютерную игру „цивилизация”, ваше любимое оружие — атомная бомба?

— Да, это единственный щит, который сдерживает масонов. Ха-ха-ха!”.

Виталий Найшуль. О перспективах России. — “ПОЛИТ.РУ”, 2005, 10 июня <http://www.polit.ru>.

“Мы — страна успешных и безуспешных заимствований. Бесплодными оказались, например, попытки насаждения парламентаризма и многого другого, противоречащего основаниям русской культуры. Но есть у нас и многочисленные примеры успешных заимствований! Православие, заимствованное из Византии, уже в следующем поколении дало Русской Земле любимых народом святых страстотерпцев князей Бориса и Глеба. А позже наша страна стала одним из вселенских центров Православия. Заимствованные западноевропейские литературные идеи были использованы русскими учеными и писателями от Ломоносова до Пушкина для создания великого и могучего русского литературного языка, породившего великую русскую классическую литературу, являющуюся одной из вершин мировой литературы всех времен и народов. Разобрав и собрав немецкую ракету „ФАУ-2”, летавшую на несколько сот километров, наши ученые и конструкторы вслед за тем создали первую в мире межконтинентальную баллистическую ракету, летавшую в любую точку земного шара, и открыли космическую эру в истории человечества. Мы умеем взять совершенное чужое и сделать из него совершенное свое! Тут уместно добавить несколько слов о русском перфекционизме: тяге русской культуры к совершенству. Русская культура стремится как можно дальше развести правду и неправду, чистое и нечистое, совершенное и несовершенное. У нас не осуждают посредственное, как раз наоборот, у нас его очень много, но у нас не любят посредственное, рядящееся в высокое, и нарочно норовят унизить его. Многие заимствования отторгаются даже не потому, что они чужие, а потому, что они не могут пройти через это испытание”.

“Что же может оказать положительное воздействие на нашу демографическую ситуацию? Что может нам помочь? Ответ суров — отмена пенсий! Если вступающие во взрослую жизнь с самого начала будут знать, что пенсий они не получат, то станут заботиться о своем будущем двумя возможными способами: рожать детей и делать сбережения на старость. Оба эти способа чрезвычайно полезны для страны. Первый дает ей приток человеческого капитала, второй — финансового. И действительно, страны, не имеющие всеобщего пенсионного обеспечения, отличаются более высокой рождаемостью и нормой накопления, а также низкими налогами, что чрезвычайно полезно для бизнеса, а значит, для экономического процветания. Заметим также, что в политическом отношении отмена пенсий означает шаг от тоталитаризма к свободе: ликвидируется грубое вмешательство власти во внутрисемейные отношения. Еще более оздоровляющей является отмена пенсий для общественной морали. Дети воспитываются более ответственно — не для потехи родителей, а как будущие кормильцы, укрепляются межпоколенческие отношения, семья из института легальных сексуальных утех превращается в институт продолжения рода человеческого. Не вызывает сомнения активная поддержка таких действий всеми без исключения традиционными религиями. Ведь для всех них твердые семейные устои являются основой правильной религиозной жизни. В случае односторонних действий светских властей реформа воспринималась бы как очередной наезд на имущественные права граждан ради экономии бюджетных средств. С подачи религиозных сообществ она становится возвращением к Божьим заповедям и традициям отцов, за что можно и нужно пострадать и потрудиться. Ну а русская норма рождаемости изложена в пословице: первый сын Богу, второй царю, третий себе на пропитание . Кстати, общенациональные пенсии оказались одним из самых разрушительных изобретений человечества. Впервые их ввел Бисмарк в Германии в 1889 г. До этого люди успешно жили без них. А сейчас все цивилизованные страны испытывают огромные трудности и с рождаемостью, и с избыточной налоговой нагрузкой, падающей на работников”.

Андрей Немзер. ...И судьбы русской интеллигенции. Михаил Шишкин опубликовал новый роман. — “Время новостей”, 2005, № 102, 10 июня <http://www.vremya.ru>.

“Если коллекция наших премий пополнится еще одной — „Литературный шармер”, — ее первым лауреатом должен стать Михаил Шишкин. Он умеет нравиться — причем весьма несхожим и мало в чем другом согласным экспертам. <…> Незаурядный имитаторский дар Шишкина (куда Владимиру Сорокину!) очаровательно приправлен его детской наивностью. Он изобретает велосипеды с таким упоением, что и читатель готов принять их за какие-нибудь межгалактические „тирьямпампаны”. Он преисполнен такой любви к себе — нежному и удивительному — и такой радостью от красиво подобранных (и не менее красиво рассыпанных по разным фрагментам текста) словечек, что и читатель проникается теми же чувствами. Он так верит в свой “интеллектуализм”, что никому в голову не придет в оном усомниться. Приятно ведь осознать себя „умным”, угадав, как складывается из тысячи кусочков в меру замысловатый паззл. На котором, как на глазуновских шедеврах, есть место и Первой мировой, и коррумпированным ментам, и обрюзгшим училкам, и лагерным „петухам”, и прекрасному далеку, и новому Гоголю, временами сильно смахивающему на того любителя изъясняться пятистопными ямбами, что никак не мог оставить в покое бывшую жену и судьбы русской интеллигенции”.

См. также еще более суровую рецензию Никиты Елисеева в настоящем номере “Нового мира”.

См.: Михаил Шишкин , “Венерин волос” — “Знамя”, 2005, № 4, 5, 6 <http://magazines.russ.ru/znamia>.

Юрий Нерсесов. Вторая Крымская война. — “Спецназ России”, 2005, № 5, май.

“Весной 1940 года Великобритании и Франции дважды не хватало нескольких дней, чтобы начать боевые действия против СССР. Точно так же, как и во времена обороны Севастополя, союзники планировали нанести удар одновременно с нескольких сторон, атакуя русского медведя через Босфор, Белое море, Кольский полуостров и Кавказ”.

Юрий Павлов. Блок и его “Возмездие”. — “День литературы”, 2005, № 6, июнь.

“<…> страсть, по Блоку, показатель подлинности чувства, события, явления. Поэтому свои самые духовно ущербные творения, „Кармен” или „Двенадцать”, он оценивает как вершинные”.

Глеб Павловский. Проект Европы без России: новая редакция. — “Русский Журнал”, 2005, 16 июня <http://www.russ.ru/culture>.

Предисловие к книге “Европа без России: договор, учреждающий Конституцию для Европы, от 20 октября 2004 года” (М., “Европа”, 2005).

“Только одна европейская страна исключена наперед из состава Европы — Россия, нации которой отказано в европейской идентичности. Нам следует твердо уяснить для себя обстоятельства и риски, вытекающие из этого факта”.

“В России недооценивают то обстоятельство, что две отечественные войны, 1812-го и 1941-го года, она вела именно с объединителями Европы. Насильники-унификаторы вторгались в Россию именем европейского единства. Еще Наполеон грезил, что его Кодекс станет конституцией для Европы, объединенной под знаменем, расшитым золотыми пчелами. И он не был последним: „Слабость Европы — в чрезмерном количестве таможенных барьеров, тарифов и валют, в чрезмерном национализме и акценте на национальный суверенитет. Эти причины для ненависти и неэффективной экономики должны быть устранены. Европейская империя примет форму конфедерации свободных государств... Они будут иметь единую европейскую валюту и единую администрацию, занимающуюся вопросами внешней политики, полиции и армии, в которой нации будут представлены национальными формированиями. Торговые отношения будут определяться особыми договорами...” Эти слова принадлежат — Адольфу Гитлеру. Когда фюрер „объединил” Европу, кого силой, кого добровольно, двум европейским державам, отказавшимся от унификации и сохранившим суверенитет, Англии и Советской России, довелось освобождать Старый Свет”.

“На границах России складывается сверхгосударство — единственное в современном мире уклоняющееся от вопроса, где пройдет его окончательная граница. Его авангард — бюрократия, представитель которой — чиновник-моралист. Новый стиль европеизма соединяет дидактику с инквизицией, опять же наследуя худшие стороны позднесоветского стиля”.

“Россия определяет себя как европейское государство, одновременно являющееся цивилизацией — носителем своей версии абсолютных ценностей. Центральным событием формирования этой концепции признается сегодня Отечественная война — как акт выбора антифашистской и освободительной, следовательно — европейской идентичности в борьбе насмерть с противоположной концепцией Европы — тоталитарной унификацией”.

Павел Пепперштейн. Посткосмос. — “Художественный журнал”, № 56 (2004, № 4).

“Слово „посткоммунистический” звучит странно, так как коммунизм всегда располагался где-то в будущем, его никогда не было в наличии. Таким образом, „после коммунизма” — это как „после будущего”. Это нередко и имеют в виду, говоря о „посткоммунизме”, и подразумевают, что это была утопия, некая иллюзия, на смену которой пришла пусть и жестокая, но реальность. Но и капитализм обладает собственной утопической программой, он невозможен без сновидения, без галлюцинации, без кинофильма, без рекламы, без каскада иллюзий, с помощью коих капитализм непрестанно продает и покупает сам себя”.

“Итак, капитализму противостоит среда — все животные, все растения, все насекомые, весь воздух, вся вода... И некий гипотетический разум среды, который, возможно, есть и обладает собственным инстинктом самосохранения. В арсенале среды прежде всего болезни, а также цунами, торнадо, землетрясения и прочие подобные вещи. Но в первую очередь вирусы — новые и новые штаммы, новые бактерии, новые вирусы... Давно уже Земля охвачена войной — это война капитализма и среды, и среда в этой войне не бездействует. Разум Среды давно уже „понял”, что люди, грубо говоря, по-хорошему не понимают, их можно только очень сильно напугать, напугать так страшно, чтобы капитализм рухнул, чтобы изменилась глубинная программа человечества, а лучше уничтожить людей всех до единого, чтобы потом спокойно экспериментировать с возможностями развития других видов. И Среда неторопливо подбирает ключи к тому сейфу, к тому кащееву яйцу, где сохраняется жизнь человечества. Коровье бешенство, куриный грипп... Почти каждый сезон приносит новинку. Среда кое-чему научилась от людей, она знает теперь, что значит „ускорение темпов развития”. Среда работает над проблемой. Война миров обретает при капитализме окончательный, отчетливый статус. И сюжет о войне миров является центральным повествованием капиталистического мира”.

“Но кроме капитализма как среды, конкурирующей с природной средой, есть еще и капитализм как персонаж — некая идеальная символическая фигура, „дух” или „демон” капитализма. Что же это за персонаж? Этот персонаж — вампир. Вампир — это труп, который стал машиной — машиной, демонстрирующей свою зависимость от энергоресурсов (кровь, нефть). Важно, что деятельность классического вампира разворачивается не в контексте войны, а в контексте любви. Акт вампиризма совершается в то время и в том месте, что предназначено для акта любви. Вампир-мужчина входит в спальню прекрасной девушки, наклоняется к ней — словно для поцелуя. Поцелуй переходит в укус. Девушка-вампир впивается в шею своего возлюбленного. Они поступают так не из злобы, они не могут иначе, что подчеркивает их механическую природу. Вампир — не убийца, он лишь обессиливает свои жертвы, но, в общем, заинтересован в их сохранении. В противном случае они тоже становятся вампирами: связь вампира с сексом не случайна, он занят размножением — размножением субъектов и объектов вампиризма: таким вот образом вампир удачно олицетворяет экстенсивные экономические процессы”.

См. также: Павел Пепперштейн, “Посткосмос” — “Зеркало”, Тель-Авив, 2004, № 23.

Правда жизни в ее полноте. Беседовал Евгений Лесин. — “НГ Ex libris”, 2005, № 19, 2 июня.

Говорит Мирослав Немиров: “Ну вот, прочитал я книжку [Дмитрия] Бавильского про Кулика — понравилось. Интересно мне стало — подписался я на ЖЖ [Живой Журнал] Бавильского — paslen. Почитал. И вот что скажу. Напрасно он так на всякую „художественность” в своих буквах напирает. „Художественность” сейчас, в условиях современного момента времени, — да еще густая, жирная, — это, в общем, очень сильно является тем, что называется по-заграничному poshlost . Исчерпана „художественность”! „Ты дело говори!” — вот что становится главным лозунгом. Но! Маяковский В. В. к стихам про „Ищем речи точной и нагой...” добавлял: „Но поэзия — пресволочнейшая штуковина! / Существует — и ни в зуб ногой”. И это чистая правда. И отсюда мораль: художественность все-таки нужна. Но не густым слоем, когда 600 страниц одной художественности, а — на ходу, мельком, в процессе этой самой речи точной и нагой — раз, и иногда выдать эту самую художественность. Метафора там или безумная рифма... Для правды жизни! Потому что правда жизни должна быть полностью правдивой!”

Призывая ангелов. Интервью с Юзом Алешковским. — “Новый берег”, 2005, № 7.

Говорит Юз Алешковский — в апреле 2004 года в беседе с Сергеем Юрьененом для радио “Свобода” (передача так и не вышла в эфир): “Я не считаю себя знатоком новой литературы. Скажем, к Пелевину, если он относится к новым писателям, а его книги — к новой литературе, у меня очень хорошее отношение. Не ко всему его творчеству, а к двум-трем романам. Мне чрезвычайно нравятся некоторые поэты. Я даже после многолетнего неприятия Льва Рубинштейна как-то превозмог свое консервативное отношение к такого рода явлениям, прочитал его тексты, они мне чрезвычайно понравились. Я обнаружил в них и поэзию, и юмор, и ум, что чрезвычайно важно для такого рода творчества. <…> Селин — дорогой мне писатель. Я отбрасываю в сторону все размышления о нем как о коллаборационисте, об антисемите — намеренно отбрасываю. Я ценю его прозу, особенно два романа — „Путешествие на край ночи” и „Смерть в кредит”. Там масса интересного, не говоря о том, что сам он в личной жизни был добряк и врач, любитель животных, и это воплощено в тканях романов. Что касается знаков препинания, даже можно сказать, что я его последователь”. А также: “Я, например, автор двух анекдотов о Чапаеве”.

Принцип секс-шопа как основной источник катарсиса. Беседовал Ян Шенкман. — “НГ Ex libris”, 2005, № 21, 16 июня.

Говорит поэт и издатель Михаил Сапего в связи с десятилетием питерского издательства “Красный матрос”: “Я очень люблю радикальное творчество, но оно не должно издаваться массовым тиражом. Радикализм — своеобразный клапан, через который общество выпускает пары. Катарсис — отличная штука, но в состоянии катарсиса нельзя и не нужно жить всему обществу. И еще: маленький тираж увеличивает ценность продукта. И для покупателя, и для продавца. Трудности, с которыми я сталкиваюсь, на самом деле мне дороги”.

“…против Эстляндии не пойду”. Переписка генерала Юденича с Верховным главнокомандующим вооруженными силами Эстонии генералом Лайдонером (1919). Публикация, справочный материал и комментарии Виктора Бойкова. — “Вышгород”, Таллинн, 2005, № 1-2.

Документы из Эстонского государственного архива. Н. Н. Юденич — И. Я. Лайдонеру, 22 мая 1919 года, Гельсингфорс: “<…> продвижение к Петрограду русско-эстонских войск изменило общую обстановку, и я считаю своевременным поделиться с Вами некоторыми соображениями:

1. Силы для занятия Петрограда и поддержания в нем порядка требуются большие, тысяч двадцать, не меньше, чернь все еще многочисленна, разнуздана и развращена, только суровый большевисский (так! — А. В .) режим держит ее в повиновении. С малыми силами, с нахрапу, может быть, и удастся захватить Петроград, но порядка в нем не водворить, город будет разграблен, интеллигенция вырезана остальными красными войсками и чернью. Будет великий соблазн и для войск, ворвавшихся в Петроград, которые, при их малочисленности, в нем распылятся. <…>

2. Петроград хотя и плохо, но кормится, с юга продовольствие подвозят; с занятием Петрограда белыми подвоз продовольствия с юга прекратится, это обстоятельство должно иметь в виду, решаясь на поход на Петроград, а потому, не разрешив вопроса о продовольствии, брать Петроград нельзя.

3. Город совершенно заражен, медикаментов и дезинфекционных средств нет никаких. <…>”

Борис Пушкарев. Три лика войны 1941 — 1945 гг. — “Посев”, 2005, № 5 < http://posev.ru>.

Так называемая вторая гражданская: “Не в немецких штабах возникли идеи Русской освободительной армии и русского независимого правительства — а в русском гражданском управлении на оккупированной территории и среди русских офицеров в лагерях военнопленных”.

Также в этом номере, посвященном 60-летию окончания Второй мировой войны, много перепечаток по теме — из номеров “Посева” за разные годы.

Пушкиниана 2004 года. Составитель Олег Трунов. — “Книжное обозрение”, 2005, № 23-24.

В списке — 202 позиции.

Игорь Пыхалов. Торговля перед битвой. — “Спецназ России”, 2005, № 5, май.

“Июнь 1941 года стал рекордным по объему немецких поставок. За три предвоенные июньские недели из Германии в СССР прибыло больше товаров, чем за весь 1935 год. Если же брать апрель — июнь 1941 года, то немецкие поставки за эти месяцы составили 151,3 млн. марок, в то время как советские — 130,8 млн. марок. И это не случайно. В первых числах февраля 1941 года Гитлер распорядился, что обязательства Германии по хозяйственному соглашению с СССР „безусловно должны быть выполнены”. Было решено, что они будут осуществляться даже за счет снабжения немецких войск”.

Пятый главный герой. Стелла Бруцци и Памела Ч. Гибсон о функциях стиля в сериале “Секс в Большом Городе”. Перевод с английского Алены Бочаровой. — “Критическая масса”, 2005, № 1.

“В „Сексе в Большом Городе” сосуществуют два параллельных, но отсылающих друг к другу подхода. Во-первых, с помощью костюма разграничиваются и развиваются образы четырех главных героинь сериала. Во-вторых, само понятие стиля, или fashion ’a, становится отдельной единицей в рамках сюжетной линии сериала. Эти подходы находятся в довольно сложных взаимоотношениях, ведь традиционно именно через стиль и внешний вид зрители воспринимают героинь и наделяют их личностными особенностями. <…> В „Сексе в Большом Городе” еще чувствуются пережитки веры в неизменную идентичность персонажа. Они с трудом уживаются с противоположной концепцией, наделяющей стиль некой автономностью. Сама Сара Джессика Паркер называет fashion „пятым героем сериала”. Данный текст посвящен этим двум борющимся между собой принципам и их отношениям с женственностью”. Публикуемый текст Стеллы Бруцци и Памелы Ч. Гибсон — это глава из сборника “Reading Sex and the City”, полностью русский перевод сборника будет опубликован в издательстве “Ad Marginem”.

Михаил Рыклин. Речь немцев. — “Топос”, 2005, 3 июня <http://www.topos.ru>.

“Берлин — не просто город, повернутый к востоку Европы, восток составляет его существенную часть. Поэтому именно он имеет все шансы стать со временем центром Большой Европы, которая будет включать в себя Россию <…>”. Здесь же — о Набокове в Берлине и о Беньямине в Москве. А также: “В этом [берлинском] зоопарке в Фридрихсфельде мы с женой видели в декабре 1997 года редкое явление — эрекцию слона. Его розовый двухметровый отросток, волочившийся по земле, был похож на ствол березы — на нем четко прорисовывались черные пятна. Сердобольные немки уговаривали слона убрать член, иначе в такой холод (было около нуля) он может простудиться”.

Владимир Семенко. Ночной позор. — “Москва”, 2005, № 5.

“Поэтому прежде чем приступить к краткому разбору такого новейшего продукта образованщины, как собравший рекордные кассовые сборы „Ночной дозор”, позволим себе очень краткий обзор тех идейных истоков, которые, как нам представляется, сыграли особую, знаковую роль в российской культуре XX в. с точки зрения генезиса массового сознания образованщины. Первое такое знаковое явление — это, конечно, самая культовая книга, так сказать, „Библия” шестидесятнического и последующих поколений образованщины — „Мастер и Маргарита” М. А. Булгакова. В отличие от своих эпигонов и „популяризаторов” последующих лет, Булгаков, конечно — гений, великий художник, сохранявший все еще слишком тесную связь с русской литературной традицией, но все же именно с него явно началась характерная для образованщины перверсия, перетолковывание христианской традиции, христианского понимания добра и зла на либерально-гуманистический лад”.

“Вторым важнейшим источником современных либерально-интеллигентских штампов в мировоззрении является наследие известного литературоведа М. М. Бахтина, менее всего, кстати сказать, повинного в столь замысловато-искаженной интерпретации этого наследия. Образованщина 60 — 70-х годов XX в., уже начисто лишенная, в отличие от своих учителей, какой-либо связи с Традицией и реального, живого ощущения присутствия Божия в жизни и в истории и иерархии ценностей, с восторгом приняла, во-первых, теперь уже более чем хрестоматийное учение Бахтина о карнавале . <…> Другое учение Бахтина, с восторгом принятое образованщиной (и искаженное прямо до противоположного смысла), — это, разумеется, учение о полифонии ”.

“Если Булгаков, при всех гностических влияниях, в своем понимании жизни и истории отталкивался все же в первую очередь от христианской традиции, осмысляя и трансформируя ее в искаженном свете, то для Лукьяненко христианство не существует вовсе ” .

“В конечном счете в третьей части трилогии выясняется, что противопоставление обычных людей и вообще всех „иных” гораздо важнее изначального противостояния „светлых” и „темных”. Что парадоксальным образом оказывается верным, поскольку христианская традиция, как известно, в принципе не признает деление магии на „белую” и „черную”, считая его выдумкой самих оккультистов или, во всяком случае, внутренним различием между ними, принципиально не существенным для истинной, христианской оценки магии как соработничества с бесами”.

“На наш взгляд, важнейшей чертой художественной онтологии трилогии о дозорах, в свете ее христианской оценки, является то, что в ней напрочь отсутствует иной мир, как он понимается в христианстве”.

“Если для Лукьяненко христианская традиция как религиозный и культурно-исторический феномен просто не существует, он не знает и не хочет знать ее, то для создателей фильма христианство есть враг, подлежащий уничтожению , на которого нацелен главный удар. Прежде всего (и это главное) даже Лукьяненко не столь примитивен, чтобы давать прямую апологию антихриста (да ему, с его оккультным гуманизмом, это и не нужно), а в фильме это, по существу, главная идея”.

“В этом смысле „Ночной дозор” является логическим завершением огромного течения в современной и постсовременной культуре, которое наиболее адекватно выражает ее антихристианский и постхристианский характер. Российская либеральная образованщина (и конкретно — те ее представители, которые являются теневыми авторами данного проекта) может по праву гордиться тем, что в войне со Христом и Его Церковью, в войне с делом спасения, ведущейся апостасийными силами всего мира (и прежде всего давно уже отрекшимся от Христа Западом), она является признанным и несомненным лидером”.

Игорь П. Смирнов (Констанц). Общество без ностальгии. — “Критическая масса”, 2005, № 1.

“Кажется, сейчас впервые в истории культуры наступило время, которому чужда тяга в прошлое”.

“Реакция (на недавно случившееся) возобладала над акционизмом — над большим историческим творчеством, неизбежно демиургическим по ориентации, вершащимся со стратегической оглядкой на грандиозные прецеденты”.

“Помимо ностальгии и — шире — самоотчетного мышления post festum, мы незаметны для себя, растворены в объектах, в контексте. Новое, не думающее о воскрешении старого, вошло в историю без манифеста, без программы, очерчивающей будущее. То, что хочет быть эфемерным, не преследуя долгосрочных целей, наверняка и будет таковым, ибо история — это поле исполнения всех намерений человека”.

Тайное время. Людмила Улицкая отвечает на вопросы Дмитрия Бавильского. — “Топос”, 2005, 30 и 31 мая, 1 июня <http://www.topos.ru>.

“Я категорически не хочу быть буржуазной. По истории жизни и душевному складу я из породы левых... <…> Для меня образец свободной, артистической жизни значительно более мил, чем образец жизни буржуазной. Возможно, такой подход — это тоже наследие моей юности...”

“У меня есть идея о том, что каждый человек имеет постоянный возраст. Я придумала ее достаточно рано, когда моя мама, сугубо психологически, сообразно своему настоящему возрасту, была гораздо моложе меня. Это стало очевидно к моим 15 годам, когда сложилась ситуация, в которой это мама у меня (а не я у нее) спрашивала — как ты считаешь... что ты думаешь по этому поводу... Маме было 38, а мне 15, но уже тогда наши отношения оказались как бы перевернутыми. Проходили годы, но я все время казалась себе старшей среди своих подруг. Затем наступил момент, когда очень многие люди вокруг меня стали старше. Так и появилась моя теория о том, что каждый человек доживает до своего тайного, внутреннего возраста и в нем очень хорошо себя чувствует, а потом в нем и остается: уже не может расти дальше. <…> Я свой возраст определяю в 33 — 35. Сейчас мне перевалило за 60, но я ощущаю себя где-то там. Когда моей маме исполнялось 50 лет (ушла она рано, в 53), я спросила ее — вот ответь мне честно на один вопрос — как ты ощущаешь эту круглую цифру? И мама ответила, что юбилей не имеет к ней никакого отношения. А на сколько ты себя ощущаешь? Между 18 и 21 годом”.

“Нынешняя цивилизация (одна из ее характерных черт) заключается в том, что она подростковая”.

Юло Туулик. Выше собственного страдания. Лекция о творчестве Яана Кросса. Авторский (устный) перевод с эстонского. — “Вышгород”, Таллинн, 2005, № 1-2.

“Нынешним молодым трудно понять, что в 50-е годы вопрос о том, как писать, верлибром или классическим стихом, был вопросом политическим, а не творческим”.

Здесь же — Рейн Вейдеманн , “Человек из Генуи. О поэзии Яана Кросса” и подборка стихотворений Яана Кросса.

Андрей Убогий. Путешествие к Пугачеву. — “Наш современник”, 2005, № 6.

Урал. Казаки. Бунт. “Есенинский Пугачев — это третий из Пугачевых, явившихся в русской литературе (два первых принадлежат, как мы помним, Пушкину)”.

Борис Хазанов. Смысл и оправдание литературы. Выступление в мюнхенском Русском литературном кружке. — “Новый Журнал”, Нью-Йорк, 2005, № 239 <http://magazines.russ.ru/nj>.

“Вернемся к морали: что же все-таки стряслось с „идеалами”? А ничего — их попросту больше нет. Они исчезли. Литература отгрызла их, как волк — лапу, защемленную в капкане. Осталось другое — и я не думаю, что оно противоречит нашему представлению о литературе как о высокой игре. После дурно пахнущего натурализма, после гнилостного эстетизма, после проституированного соцреализма, после всяческого хулиганства и раздрызга мы возвращаемся в пустующую башню слоновой кости, на которой висит объявление „Сдается внаем”, и с удивлением замечаем, что с тех пор, как ее покинули последние квартиранты, кое-что переменилось. Тысячу раз осмеянная башня стала не чем иным, как одиноким прибежищем человечности. Подумайте над этим. Читайте хороших стилистов. Что такое стиль? В самом общем смысле — преодоление хаоса. Ничто так не очищает душу, как чтение хороших стилистов. Потому что тот, кто хорошо пишет, отстаивает честь нашего языка, другими словами — отстаивает достоинство человека”.

Егор Холмогоров. Стратегия Победы. — “Спецназ России”, 2005, № 5, май.

“Война — высшая форма существования человеческого общества. Это не означает, что люди трудятся, творят и рожают детей только ради войны и что война „лучше” мира. Просто война была и остается мерой всех человеческих вещей, она всему устанавливает подлинную цену и все проверяет на прочность. Человек и плоды его деятельности существуют для того, чтобы пройти испытание войной, и то, что его не прошло, является в каком-то смысле ненастоящим, а может, и прямо фальшивым. Поэтому заклинание „лишь бы не было войны” — это декларация трусости, демонстративный отказ от проверки себя на подлинность. Государство, принимающее идеологию „мира любой ценой”, обязательно оказывается дешевой подделкой. <…> Сегодняшняя Россия, боюсь, войны не выдержит. Потому, что в ней нечему выдерживать эту войну, нашими же руками был разрушен тот цивилизационный стержень, который давал смысл жизни нашему народу долгие десятилетия. А в отсутствии этого стержня мы обречены на поражение скорое и бесславное и в лучшем случае на долгое партизанское сопротивление. Но пока еще мир, пока идут, быть может, последние годы, месяцы мира, мы должны вернуть своей цивилизации, своему общему существованию смысл и будущее. И тогда любая самая страшная война послужит лишь к нашей славе”.

Александр Храмчихин. Российская армия: что есть, что надо и что будет. — “Апология”, 2005, № 3, май.

“А надо было создавать армию с нуля еще тринадцать лет тому назад”. Главный враг — не НАТО, а Китай.

См. также: Анатолий Цыганок, “Российская армия 2040 года” — “Русский Журнал”, 2005, 3 мая <http://www.russ.ru/culture>.

См. также: Александр Храмчихин , “Вторая мировая: сослагательное наклонение” — “Знамя”, 2005, № 5 <http://magazines.russ.ru/znamia>.

Павел Хюлле. Касторп. Роман. Перевела с польского К. Старосельская. — “Иностранная литература”, 2005, № 6.

“В знаменитой многостраничной „Волшебной горе” Томаса Манна есть одна-единственная фраза, побудившая Павла Хюлле написать целый роман под названием „Касторп”; эта фраза — „Позади остались четыре семестра, проведенные им [Касторпом] в Данцигском политехникуме…” — вынесена в эпиграф. Хюлле живет в Гданьске (до 1918 г. — Данциг), этот красивый старинный город — полноправный персонаж всех его книг, и неудивительно, что с юности, по собственному признанию писателя, он „сочинял” события, произошедшие у него на родине с героем „Волшебной горы”. <…> Авторитетный критик Михал Табачинский увидел в осуществленном Хюлле замысле нечто среднее между „авторской гордыней (могу не хуже Манна) и смиренностью (подражание как форма преклонения — вещь известная, а преклонение требует смирения)” и заключил: „Смиренность выказана по отношению к достойному образцу, а гордыня безусловно оправданна”” (от редакции).

Тамара Церетели. Бесценный урок унижения. — “Иностранная литература”, 2005, № 6.

“Характерно, что русские писатели в Америке осознавали себя эмигрантами — именно так их называли на родине, и так они продолжали себя именовать по прошествии многих лет. Слово „иммигранты”, каковыми они были с точки зрения Америки, в их среде так и не прижилось. Они чувствовали себя именно уехавшими, изгнанными (а многие из них и были изгнаны в прямом смысле слова), но не „въехавшими” в США”.

Вероника Чернышева. Проводы феномена. — “Независимая газета”, 2005, № 124, 22 июня.

В Ростовском государственном университете прошла международная научная конференция “Университеты и интеллигенция в России (конец XIX — начало XXI в.)”. Говорит участник конференции профессор Варшавского университета, глава Восточно-центральноевропейской школы гуманитарных исследований Варшавского университета Ежи Аксер: “В нем [интеллигенте] всегда должен быть элемент антисистемности, анархизма. <…> Интеллигент — это ментальная болезнь. Мы не можем говорить о полуинтеллигентах, четвертьинтеллигентах, хотя в Польше есть такие понятия, мы их употребляем в шутку. Мне понравилась точка зрения одного из докладчиков, что интеллигент — это тот, кто всегда находится между рынком и властью, он всегда занят тем, что невыгодно”. В качестве позитивных примеров настоящих, классических интеллигентов Ежи Акслер называет Дмитрия Лихачева и Юрия Лотмана. “Вряд ли кто-то из близко знавших Юрия Лотмана поспорит, что он по всем параметрам подходил под любое определение интеллигента, в какой бы системе знаний мы ни рассуждали об интеллигенции. Кстати, его притчу про старушку, которая каждый день ходила к морю с факелом и, не обращая внимания на упреки и насмешки, верила, что рано или поздно с божьей помощью море загорится, я бы назвал аллегорией миссии интеллигенции в обществе”.

Да зачем же море-то зажи…?!. Профессор, кажется, сам не понял, что сказал, но попал — в самую точку.

См. также: “Итак, интеллигенции — тем, кто себя причисляет к таковой не по долгу службы, предстоит отрефлексировать собственную неуместность. Что не означает, что она когда бы то ни было вся вообще уместна и востребована. Всегда и везде востребованы хлеб и зрелища. А публичная мысль об Общем Благе... не востребована, но — более или менее . Теперь она оказывается намного более не востребована, чем сравнительно недавно”, — пишет Игорь Немец (“Уходим. Интеллигенты под консенсусом” — “Русский Журнал”, 2005, 10 июня <http://www.russ.ru/culture> ).

Вадим Шефнер. Последний суд. Рассказ. Вступительное слово И. Кузьмичева. Публикация Д. Шефнера. — “Нева”, Санкт-Петербург, 2005, № 5.

“В шефнеровском архиве сохранился план неосуществленного прозаического сборника, где значатся рассказы, так никогда и не увидевшие свет. Открывает тот сборник рассказ „Последний суд” („Сутяга”), принадлежащий к военному циклу” (И. Кузьмичев).

Составитель Андрей Василевский.

“Вопросы истории”, “Гипертекст”, “Город”, “Дети Ра”, “Звезда”, “Знамя”,

“Молодость”, “Футурум Арт”

Михаил Айзенберг. Признаки тихого наводнения. — “Знамя”, 2005, № 6 < http://magazines.russ.ru/znamia>.

И кричит на людей кащей:

почему вода не становится горячей?

и нельзя согреться теплых среди вещей?

Теплые вещи становятся холодней,

дни короче, ночи длинней, длинней.

С этим нельзя смириться.

Ближние клетки сознанья стоят пусты.

Только шакалы воют, поджав хвосты,

в дальних углах умственного зверинца.

Очень цельная у М. А. подборка — сильных, страшных, лирических стихов, которые держат друг друга, как ребра — грудную клетку. Прочитал, и поплыли ассоциации, но автор написал от себя — под отбивкой, — что у него крепкое алиби: они написаны летом и ранней осенью 2004 года. Посмотрите.

Юрий Арабов. Попытка плача. — “Знамя”, 2005, № 6.

Не бывает хороших журналов,

не бывает хорошим кино,

а бывает хорошим журавель,

и бывает хорошим вино.

Не бывает плохой земляники,

даже если кругом темный лес.

А в Москве только Ваня Великий

знает точно, что Плотник воскрес.

Мы свою умертвили свободу

и отправили лес в сухостой,

мы, вино превращавшие в воду,

чтоб веселье кипело рекой.

Что ж ты кашляешь кровью, как Чехов?

Что ты воешь, как зверь, человек?

Не бывает хорошего века,

а бывает коротким лишь век.

Ким Бакши. Одиночество мудреца. — “Дружба народов”, 2005, № 6 <http://magazines.russ.ru/druzhba> .

Специалист по древней и современной культуре Армении — о великом ученом, специалисте по космосу, предсказателе и подвижнике академике Григоре Гурзадяне. Нет пророка в своем отечестве. Григор ушел из Армении, как Толстой из Ясной Поляны. Тем временем по книгам этого астрофизика в Америке (там их издают в престижнейших издательствах) защищают диссертации и проводят семинары. Академик прав: со стороны, увы, виднее…

Ефим Бершин. Маски Духа. (Роман-с из жизни осколоков). — “Дружба народов”, 2005, № 6.

Полифоническое, лоскутное (или, если хотите, постмодернистское) произведение сердито-романтического автора яростных и нежных стихов, журналиста, солдата, издателя, бездомного писателя и немолодого отца пришлось мне всем, кроме одного: некоторой избыточности приема. Очень уж крутой замес: даже по названию видно — две заглавных буквы в двух словах (пусть и мистически нагруженных), подзаголовок с реверансом…

Но все-таки читать очень интересно. В центре повествования — лирический герой Ефим (сиречь сам Фима Бершин) и его самый родной друг Женька (надо полагать, Евг. Блажеевский; Ефим не очень-то позаботился, чтобы мы это поняли сразу). Далее: отношения с четой Синявских и полуреальным Абрашкой Терцем; города Одесса и Париж, Юрий Левитанский, Виталий Дмитриев, Бахыт Кенжеев, Пушкин, Рейн (не река), Приднестровье, выстрелы и смерти, летающая на метле Инна Лиснянская… — Бог знает что! Осколочная, местами более чем сюрреалистическая субстанция пронизана к тому же очень тщательными и пронзительными философскими и лирическими отступлениями. Это и реквием, и заклинание, дорогие тени и признания в любви, трогательные мемуары, запеченные в анекдоте, и анекдот, спровоцированный мемуаром. И — главное — не очень-то глубоко спрятанное печальное одиночество пожившего и повидавшего на своем веку поэта, пусть и свалившего все на Пикассо (осколки), его душевная вымотанность и теплящиеся надежды. “И тут же бесконечная усталость сковала тело. Словно обреченное бегство последних лет, расстрелянные города, гибель друзей, взорванные кладбища и сиротливые церкви спрессовались в единый миг, сковав тяжелым свинцом почти бесполезное тело. Но даже не в этом была трагедия. Трагедия была в том, что маска жизни все еще светилась на лице — смеющаяся маска, украденная когда-то со стены пропитанного лицедейством театра. И ее любили. В этом и заключалась главная трагедия — еще любили. В этом и жила последняя надежда — любили. Хотя меня уже почти не было”.

Отдельное спасибо, Ефим, за точное и живое поминание Бориса Викторова: мы были к нему привязаны, как и вы.

Петр Вайль. Лосев: шестая книга. — “Знамя”, 2005, № 6.

Публикуется как текст краткого доклада по случаю присуждения малой премии Аполлона Григорьева (два других лауреата — прозаики Александр Кабаков и Анатолий Королев).

“<…> Позднее зрелое начало Лосева отмечает каждый пишущий о нем — и правильно отмечает: вряд ли еще найдется поэт такого калибра, публикующий первую подборку в 42 года и первую книгу в 48 лет. Позднейшим исследователям трудно придется без ювеналии. <…> Лосев в жизни остро смыслит и остро чувствует. В одном из лучших стихотворений книги „Как я сказал” — „Стансы” — детское послевоенное воспоминание звучит так просто, доходчиво и трагично, как умеет Лосев, а еще уж не знаю кто:

Седьмой десяток лет на этом свете.

При мне посередине площадей

живых за шею вешали людей,

пускай плохих, но там же были дети!”

Простите, но читательская — опять-таки! — ассоциативная память работает как прилив. Лосевская интонация напомнила мне сорокапятилетней давности стихи Коржавина “Дети в Освенциме”: “Я жив. Дышу. Люблю людей, / Но жизнь бывает мне постыла, / Как только вспомню: это было. / Мужчины мучили детей”.

Генрих Габай. О доблестях, о подвигах, о славе… — “Звезда”, Санкт-Петербург, 2005, № 5 <http://magazines.russ.ru/zvezda>.

Г. Габай (1923 — 2004) последние годы жил в Нью-Йорке, а эта маленькая проза — о войне, о радисте Гоге, которому мама присылала в письмах огрызки карандашей (в самолетах они вечно терялись, выпадали в разные отверстия, нечем было записывать радиограммы), — могла бы войти в любую хрестоматию по теме . Хорошая и свежая.

Татьяна Гоголевич. Красные яблоки в холодных садах. — “Город”, Ставрополь-на-Волге/Тольятти, 2004, № 10.

Из трех милых, уютных рассказов мне более других полюбился последний — “Речные раковины”, посвященный Вовке Пьянкову . Пионерлагерная история о дружбе героини с мальчиком Колей, который научил печь в костре — вкуснейшие! — речные ракушки, действительно растрогала вашего обозревателя. Потом я вспомнил, как читал сто лет назад раннего Крапивина, воскресил в памяти свои п/лагеря “Орленок” и “Юность” — и ностальгически утер нос.

А “городской литературный журнал” (последний по времени выхода) сделан добросовестными, любящими свое дело людьми и структурно прост (четыре рубрики). Однако потолще нашего-то будет. Проза в нем разнообразна, все как в хорошем меню: есть и сиротски-болезненная ( Марина Шляпина — “Записки на обратной стороне холста”), и депрессивно-чернушная ( Юрий Клавдиев — “После кота”).

И с кухни тянет то Сорокиным, то Мамлеевым.

Но подают, как видим, и вегетарианское, нежное (см. Т. Гоголевич).

Стихов с переводами — чуть не двадцать позиций. Позиционеры посвящают свое, незаемное друг другу в отдельности и всем нам вместе, разом: “Все мы люди. И все мы умрем. / Эту дрожь я (цитата) приемлю. / Снова солнце глядит упырем / На вечернюю, тихую землю” — это из стихов главреда Владимира Мисюка. Кстати, следующее его стихотворение посвящено памяти Ю. П. Кузнецова.

…А вот автор по имени Айвенго (в конце номера расшифрован как Андрей Стеценко. — П. К. ), кажется, не успел добежать до футуристических “Детей Ра” (“Сон креэйтора”, “На мотив „Привет с Юго-востока”” и т. д.). Зато в номере имеется и теплая классическая лирика (цикл “The Poetry” Елены Каревой ), и лирико-саркастические вещи такого, например, порядка: “Кормите поэтов, / Имущие власть, / Хотя бы котлетой, / Не надо уж всласть. // Обуйте, оденьте, / Они ж — генофонд, / И при президенте / Откройте их фонд. // Пусть деньги и быстро / Сдают в этот фонд / Бандиты, министры / И прочий бомонд. // Поэты опишут / Их путь непростой. / В истории ниши / Не будет пустой” (Валентин Рябов).

…О, Bella, chao!

Полная библиография журнала тольяттинской писательской организации, поддерживаемого департаментом культуры мэрии означенного града, закрывает юбилейный номер.

Гость номера. Интервью Алексея Цветкова — Анастасии Дорониной. — “Молодость”, 2005, пилотный выпуск.

Новый литературно-художественный журнал — детище программы “Молодые писатели России” (продолжение интернет-журнала “Пролог”), патронируемое поэтом и педагогом Кириллом Ковальджи.

Цветковская беседа уже выходила в “НГ Ex libris”, сюда вошло невошедшее, в частности такое:

“<…> как Вы — не как поэт, а как человек — воспринимаете Бога? Что он для Вас?

— Я ощущаю, что его нет.

— А когда люди говорят, что есть нечто высшее?

— Это плод естественной борьбы для нормального человека. Ничего не стоит атеизм, который человек получил от кого-то, как и не стоит ничего такая же полученная вера. Вот лучшие примеры… Я знаю трех человек по крайней мере, которые шли по этому пути. Это Кьеркегор, это Достоевский и это Камю. Разные люди. Кьеркегор, скорее всего, верующий человек. Камю явный атеист, а Достоевский посередине, его напрасно тянут в православные, он человек, боровшийся за веру, и непонятно, веровавший или нет. Поэтому я думаю, что этот путь неизбежен. Когда пишут стихи с православными реалиями, как это сейчас принято, и бьют поклоны, от этого меня тошнит, потому что это не борьба, это сдача. Я сейчас говорю, кстати, не о мировоззрении, а о стихах, поэтому прошу меня, так сказать, не ловить полностью на слове… Но если брать меня только в стихах, то я боролся-боролся с этим богом, а потом понял, что я боролся с пустотой. Я бы очень хотел, чтобы он был, потому что тогда б я знал, кому въехать в рыло… Въехать в рыло, скажем так, чтоб он заметил. Так мы и завершим эту тему. Он наделал массу неприятностей… Был такой философ Витгенштейн, который, умирая, сказал: „Передайте им, что жизнь была замечательна”. Вот это я могу сказать, да, хотя я и не умираю пока что…”

Прочитал я рассуждения любимого мной поэта Цветкова и подумал вот что: а все-таки стоит объявить мораторий на постановку определенных вопросов в беседах-интервью. И что интересно: А. Доронина ведь читала и последние стихи А. Ц. (после почти двадцатилетнего перерыва Цветков вернулся к стихам), и его давний (уже) “Эдем”. И с ним самим в добрых, что называется, товарищеских отношениях. Очевидно, подмывало. Зря, по-моему, зря. И никого не надо спрашивать. Читайте стихи. Впрочем, если бы А. Ц. не захотел отвечать на такие вопросы, то и не стал бы…

В. Г. Егоров. Кооперативное движение в дореволюционной России (новый взгляд). — “Вопросы истории”, 2005, № 6.

В исследованиях, оказывается, не учитывался тот факт, что неуклонная “пролетаризация внутреннего содержания артелей и товариществ вела к утрате кооперативным строительством его первозданной сути”. К тому же “неверно было бы переносить закономерности обобществления мелкотоварного уклада на такие организации, как союзы потребителей, которые развивались исключительно в русле закономерностей, свойственных общественным движениям”. Иными словами, щи отдельно, мухи отдельно. В результате щи кончились, а мухи расплодились до невозможности.

Анатолий Казаков. На той давнишней войне. — “Звезда”, Санкт-Петербург, 2005, № 5.

Поразительные автобиографические записки питерского доктора геолого-минералогических наук (род. в 1921). Эти вещи “Звезда” делает на ять: уж не знаю, сами ли авторы пишут, или журнал выделяет помощников, но подобного публикуется много. И многое — качественней, сильней и достоверней любой литературы . 60 страниц непридуманного, а уместилась вся война — от абсурда 1941-го, окружения, работы на оккупированной территории, бегства в партизаны до возвращения в действующую армию и европейского финала. Отдельные куски просто-таки платоновской силы. Но это не работа слова, а “работа жизни”. Отличная память, кстати. И кажется: не надо никаких знаменитых писателей и романов, которым, впрочем, автор признателен и благодарен за факт существования (в преамбуле его записок).

Валентин Лебедев. Космос в отражениях Земли. — “Дружба народов”, 2005, № 6.

Публицистика, принадлежащая перу летчика-космонавта. Злая и точная.

Маурицио Массимо. Некоторые соображения о музыкальности и образности в ранних циклах Генриха Сапгира. — “Футурум Арт”, 2005, № 1 (9).

Много цитат и тене-на-плетений (неологизм мой! — П. К. ) вроде того, что “первые два сапгировских цикла — самые репрезентативные по отношению к дискурсу о несостоятельности словесной коммуникации, ее бессмысленности в современном мире, но они же представляют собой и первый этап того процесса, который приводит автора к применению невербальных элементов как носителей смысла для целого произведения”. Это “эсперанто” я все-таки сумел перевести на нормальный русский язык, — попробуйте и вы.

Массимо (род. в 1976) — из Турина, учился филологии в Милане. Говорят, у Маурицио есть интересная работа о поэзии Инны Лиснянской...

Евгений же Степанов здесь пишет о скрытой социальной и несоциальной рекламе, а заодно ругает сегодняшних Еременко с Ждановым (что, мол, исписались, по его мнению).

А. Г. Каминская. О завещании А. А. Ахматовой. Ответ А. Г. Наймана. — “Звезда”, Санкт-Петербург, 2005, № 5.

Долгое — с бумагами, сопоставлениями, почти мистическими полунамеками и комментариями — повествование дочери покойной Ирины Пуниной, посвященное ахматовской отмене своего завещания 1955 года. Отмена была в 1965-м, в пользу сына, и, по мнению Анны Генриховны, была, мягко говоря, странной.

Ответ Наймана — несколько строк. Финал: “Автору статьи не следовало ворошить это дело: в проигранной партии нет хороших ходов”.

Все меньше остается людей, помнящих, о ком и о чем идет речь. Но кое-кто еще жив. Склад этой фразы мне, кстати, памятен по коллективному письму в защиту Анатолия Генриховича Наймана после клеветнической статьи о нем в “Советской России”, в начале перестройки (среди подписавших была и Л. К. Чуковская).

Найман прав: ворошить не стоило, а то можно доворошиться и до обратного бреда: сопоставить, например, тот факт, что у Наймана и Каминской одинаковые отчества, а учитывая фамилию злополучного нотариуса (Крючков), фигурировавшего в 1965 году, обвинить и меня в реакции на эту публикацию.

Читателей, впрочем, искренне жаль.

Николай Панченко. Жизнь, как боль воспоминанья. Стихи. — “Дружба народов”, 2005, № 6.

Имел и врага настоящего,

И “лучшего друга” имел,

В крылатом дюралевом ящике

Младыми костями гремел.

Спасался — увы! — без спасения,

Как нищий, в чужом шалаше.

И собственный смысл воскресения

По собственной знаю душе.

Чего еще жаждать? Да нечего!

Пока превращает судьба

Бездушье раба человечьего

В бесстрашие Божья раба…

Сильный и смелый талант этого пожилого поэта вызывает в памяти имена Чичибабина, Слуцкого и Коржавина. Во всяком случае, какая-то энергетическая преемственность тут есть. И — “детского” поэта Берестова, который написал однажды: “<...> и мудрый, родной и любимый / входил в наши песни и сны… / И пели мы, как херувимы, / на празднестве у сатаны <...>”.

Очень хорошее здесь стихотворение “Она жила с немецким офицером…”.

Писатель — читателю. Интервью с Дмитрием Горчевым. — “Гипертекст”, Уфа, 2005, № 2.

О знаменитом Горчеве см. у Дмитрия Быкова — “Новый мир”, 2003, № 5.

“ — Ваш сетевой дневник livejournal.com/users/dimkin является одним из самых читаемых в Рунете, да и вообще входит в десятку самых популярных ЖЖ, уступая только аналогичной страничке модного сейчас Лукьяненко. Кроме того, вы довольно активный пользователь ЖЖ, часто добавляете новые записи. Что лично вам дает это изобретение Фицпатрика?

— Удобный формат, именно для меня удобный, потому что я не умею писать длинно. Возможность поделиться раздражением или изумлением по тем поводам, про которые завтра уже забудут. Возможность просто написать х…ню. Последней возможности не предоставляет ни одно печатное издание” (ошибаетесь, любезный, еще как предоставляет, и не одно. Только это называется иначе: “стихи”, “проза”, “эссе” и пр. и др. — П. К. ).

<…>

— В „Плане спасения” и некоторых высказываниях вы предлагаете довольно радикальные идеи переустройства мира. Вы не боитесь оказаться ответственным, если однажды найдется некто, кто начнет воплощать это в жизнь?

— Я вовсе не являюсь автором всех этих идей — они неоднократно уже воплощались в жизнь самыми разнообразными людьми, только им не хватало для их воплощения наличия Идеального Мира. Ближе всех к осуществлению этого плана был товарищ Сталин, но если уж у него ничего не получилось, то, видимо, уже ни у кого не получится, так что можно особенно и не переживать”.

И вместе с тем “Гипертекст” — журнал архиполезный. Половина текстов — толковые советы, как писать статьи, выступления для ТВ, оформлять “материалы”, пользоваться Интернетом, авторскими правами. Тут есть рецензии на фильмы и обсуждения книг, и ничего, что на стр. 5 текст об “Уфимском хэппенинге” неожиданно обрывается на знаке переноса (“а почему бы не сопровождать чем-то подобным выход каж-…”) — в конце листа, ничего.

Огорчила меня задняя сторона обложки с четырьмя наложенными друг на друга снимками полуразрушенных домов (внутри и снаружи) и надписью: “Уфа. Трущобы”. Под названием — лаконично: “Идея: Василий Лебедев [с имейлом родителя идеи]. Фото: Дмитрий Мухаметкулов”. Надо бы так: “Гениальная идея…” — и далее по тексту.

Александр Стесин. Стихи. — “Звезда”, Санкт-Петербург, 2005, № 5.

Критики правы: сложилась-таки генерация молодых людей, приехавших на запад детьми и ставших там стихотворцами, причем именно в неожиданно-традиционном, не футуристическом, но лирическом ключе. В дети ра их, пожалуй, не возьмут, да они и сами, думаю, не пойдут. Недавно мы говорили об этом со старшим поэтом — Андреем Грицманом, автором успешного журнала “Интерпоэзия”.

Стихотворение, открывающее подборку — “Дед прошел до Берлина войну…”, — яркий тому пример. Стесину — 27 лет, и он заслуживает внимания.

................................................

Знать, не время встречать, дежа-вю начинать,

а пора, до развилки дожив,

как бутылку письмом, будний день начинять

длинным перечнем станций чужих.

( “Просыпается страх, и глаза велики…” )

Удмуртия на карте генеральной. — “Дети Ра”, 2005, № 2 (6).

Тематический блок , заявленный редактором Евгением Степановым.

…В разделе поэзии Алексей Сомов (род. в 1976) обещает освобожденно припасть к изъеденным экземой рукам какой-то девочки, которая “умрет при тяжких родах” (“Стрижи хвостами режут синеву…”), однако полновесную наготу любимой — “льном и творогом (? — П. К. )” — несет в ладонях (“Старость”). Он же в разделе прозы — “немолодой человек в поисках маленького счастья, в костюме ценой в полторы зарплаты, с привычной ложью на губах и грустью на дне зрачков” — думает о том, что “у каждого из нас на самом деле две души, и одна чуть короче другой, и вот мы припадаем на эту короткую душу при ходьбе”. Незадолго до этих размышлений “пена с губ” местного дурачка летит и летит ему в лицо (рассказ “Саша умный”)…

Автор книги “На то и уши, чтобы улыбаться”, поэт и прозаик Сергей Герман (род. в 1965), в ироничных заметках пишет о том, как один день и девять месяцев он провел в Москве, рассказывает о друзьях писателях, каламбурит, шутит, подбирает эпиграфы и складывает афоризмы. “Давайте жить так, чтобы каждый из вас, дорогие читатели, каким бы именем он ни назывался, мог сказать: „Да, вот это четверостишие — про меня: „Скажи-ка, Сергуха, / Дела твои как? / — Приятности, пруха, / Сплошной удобняк!?””

После удмуртской темы идет обычное, будничное, футур-ристическое. Дмитрий Ру из Питера просыпается в более или менее продолговатых стихах: “<…> Я люблю и верю в светлое, / Я такой же, как и ты, / Из одной и той же слеплены / Высоты” (“Утро”), а москвич Николай Грицанчук, напротив, истово “молится” моностихами: “Господи спаси себя” (“Молитва”).

Похоже, Евгению Реутову не приходилось читать изысканной подробно-нарциссической прозы Дмитрия Савицкого (то-то бы он удивился!), а о романе-пьесе К. Кедрова , “номинанта на Нобелевскую премию”, я скажу лишь, что она называется “Голоса”. Непрошено советую превратить это дело в долговременный проект, ежемесячно собирать с читателей по персонажу с репликами. И — любовно — в общий котел.

Кстати, в младшем брате “Детей”, выходящем уже пять лет журнальчике “Футурум Арт”, помещен листовертень Дмитрия Авалиани (1938 — 2003) “Кедров/Любовь”… Но это надо видеть.

Иногда мне кажется, что нас кто-то разыгрывает.

Иногда, что я погружаюсь в этимологию слова “отстой”.

Только что-то наивно-не/чистое в этом тумане клубится.

Скажите, Степанов, откуда вы деньги берете?!

О. Л. Шахназаров. Роль христианства в политической жизни Западной Европы и России. — “Вопросы истории”, 2005, № 6.

Исследование директора Компании социальных технологий и экспертизы (СОТЭКО) начинается с фразы: “Святая Русь и Советская Россия — мечта и ее воплощение”. Далее идет довольно поразительный “супертеократический” дайджест, посвященный 250 годам “явного и тайного, кровавого и бескровного, идеологического, экономического и политического противоборства двух идеологических течений в русском православии”. Здесь же внакладку анализируется тайный и явный параллелизм старообрядчества и протестантизма. Разнесенность времен не мешает, а лишь прилежно работает на теорию общего пути . Тут, к слову, и Последние времена присутствуют, и рифмовка Ленин — Христос, и Третий рейх (Третье царство), и Романовы, и староверы из Политбюро ЦК КПСС Суслов с Ильичевым, и Кальвин с Бубером. И. конечно, свидетели Иеговы. Временами рот разинешь, как убедительно. Вывод: “переустройщики” всегда жили по Библии, пусть и не веря — ни во что, кроме конечной цели.

А программа “500 дней”?!

…Итак, Дима Быков просто обязан написать новый роман. История рассудит, когда за нами/ними придут.

Составитель Павел Крючков.

.

АЛИБИ: “Редакция, главный редактор, журналист не несут ответственности за распространение сведений, не соответствующих действительности и порочащих честь и достоинство граждан и организаций, либо ущемляющих права и законные интересы граждан, либо представляющих собой злоупотребление свободой массовой информации и (или) правами журналиста: <…> если они являются дословным воспроизведением сообщений и материалов или их фрагментов, распространенных другим средством массовой информации, которое может быть установлено и привлечено к ответственности за данное нарушение законодательства Российской Федерации о средствах массовой информации” (статья 57 “Закона РФ о СМИ”).

.

ДАТЫ: 20 августа (1 сентября) исполняется 150 лет со дня рождения Иннокентия Анненского; 23 сентября (5 октября) исполняется 130 лет со дня рождения Михаила Алексеевича Кузмина (1875 — 1936).

ИЗ ЛЕТОПИСИ “НОВОГО МИРА”

Сентябрь

20 лет назад — в № 9 за 1985 год напечатан рассказ Виктора Астафьева “Жизнь прожить”.

30 лет назад — в № 9 за 1975 год напечатана повесть Чингиза Айтматова “Ранние журавли”.

40 лет назад — в № 9 за 1965 год напечатаны повесть Дж. Д. Сэлинджера “Выше стропила, плотники!” и его рассказ “Хорошо ловится рыбка-бананка...” в переводе Р. Райт-Ковалевой.

50 лет назад в № 9 за 1955 год напечатана повесть В. Пановой “Сережа”.

60 лет назад — в № 9 за 1940 год напечатана поэма Михаила Пришвина “Фацелия”.

70 лет назад — в № 9, 10, 11, 12 за 1935 год напечатан роман Леонида Леонова “Дорога на Океан”.

SUMMARY

This issue publishes a work by Yevgeniya Malchuzhenko “Krupa and Fantick” (Nadezhda Krupskaya and Fanny Kaplan) defined by the author as a piece of “Documentary disinformation”. Also: “Chemistry”, stories by Sergey Soloukh from his collection “Sciences” and Aleksey Smirnov’s stories “Obscure Holidays”. The poetry seсtion of this issue is made up of the new poems by Inna Lisnyanskaya, Vladimir Berzyayev, Larisa Miller, Vladimir Retsepter.

The sectional offerings are as following:

Philosophy. History. Politics: articles by Yelena Oznobkina, Tatyana Kasatkina, Andrey Vasilevsky discussing the issue of capital punishment as it has been regarded throughout history and at present.

Essais: “Russian Style-29” by Sergey Borovikov.

Literary Critique: “Cleopatra’s Condition: Pushkin and Mitskiewicz” — Valentin Nepomnyashchy dwelling on the history of Pushkin’s Tale “The Egyptian Nights”.

Content

Новый Мир Новый Мир Журнал Новый Мир ( № 9 2005)

Призрачен век и дом

Крупа и Фантик

Дно колодца

Химия

Робкая тайна

Незаметные праздники

Нестойкий дождь

Моя утопия

Разная смертная казнь

PS

В русском жанре-29

Условие Клеопатры

Тертуллиан и грешники

Кто говорит? Пожарная контора!

Как ездит эросипед Жолковского

"...Продолжаю верить в белую идею"

КНИЖНАЯ ПОЛКА ДМИТРИЯ ШЕВАРОВА

ТЕАТРАЛЬНЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ ПАВЛА РУДНЕВА

КИНООБОЗРЕНИЕ НАТАЛЬИ СИРИВЛИ

WWW-ОБОЗРЕНИЕ СЕРГЕЯ КОСТЫРКО

Книги

Периодика

SUMMARY